Бернард Корнуэлл

Ружья стрелка Шарпа. Война стрелка Шарпа

(Шестой и седьмой романы цикла «Приключения стрелка Шарпа»)

© М. В. Гутов, перевод, 1996

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2009

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Ружья стрелка Шарпа

Кэролайн Райан посвящается

Пролог

Шла отчаянная схватка за сундук.

Загадочный ящик находился под охраной майора испанской армии. На его захват был брошен полковник французской Императорской гвардии. Француз получил широкие полномочия: он имел право убить любого, вставшего на его пути.

Сам по себе сундук представлял собой затертый до блеска и почерневший от старости деревянный ящик, перехваченный двумя железными скобами. Тронутое древней ржавчиной железо было еще крепким. Старинный кофр имел два фута в длину, восемнадцать дюймов в ширину и столько же в высоту. Он запирался на два засова с висячими медными замками. Красные печати между горбатой крышкой и корпусом с годами превратились в едва заметные наплывы воска, вкрапленные в старое дерево. Сверху сундук был обшит промасленной тканью, защищавшей его от непогоды. Вернее сказать, ткань защищала от непогоды хранящуюся внутри судьбу Испании.

На второй день 1809 года кавалерийский полковник едва не захватил сундук. Находящийся под его командованием полк французских драгун настиг испанцев близ Леона. Испанцы укрылись в горах, для чего им пришлось бросить коней, ибо ни одно животное не могло удержаться на обледеневших камнях, среди которых скрылся от погони майор Блас Вивар.

Стояла зима, самая ужасная зима Испании, и самое неподходящее время для северных испанских гор, но французы не оставляли майору Вивару выбора. В декабре армия Наполеона взяла Мадрид. Майор успел бежать с сундуком из столицы за час до того, как в нее ворвалась конница неприятеля. С ним было сто десять касадорцев — конных охотников с прямыми палашами и короткоствольными карабинами. Охотники, однако, скоро превратились в преследуемых. Вивар петлял и запутывал следы, стараясь любой ценой оторваться от французов. Он надеялся пробиться на север, к армии генерала Романы, но за два дня до того, как драгуны загнали его в горы, Романа был разбит. Вивар остался один. Из отряда уцелело девяносто человек, остальные погибли.

Погибли за сундук, который оставшиеся в живых тащили по обледенелым горам. Тропы замело снегом. Временами теплело, и тут же начинался дождь, превращавший горные тропы в непроходимое болото. За ночь грязь замерзала. Мороз унес жизни каждого десятого касадорца. Иногда им удавалось укрыться в пещерах или на заброшенных фермах.

В один из таких дней, когда налетевший с запада буран принес обильный снегопад, отряд забился в овраг у самого гребня горы. Лежа на краю оврага, Блас Вивар осматривал ущелье в подзорную трубу. Он видел врага. Французы преследовали Вивара на всем протяжении его нелегкого пути. Беда в том, что ему приходилось пробиваться через перевалы, а они шли по долине, где были дороги, мосты и жилье. Временами погода позволяла оторваться от преследователей, и Вивар с надеждой думал, что больше не увидит погони. Но спустя несколько часов после очередного снегопада ненавистные силуэты появлялись вновь. Дрожа от пронизывающего ветра, Вивар смотрел, как французы расседлывают коней в крошечной деревушке в устье ущелья. Их ждали тепло и еда, их кони получат ночлег и сено, в то время как его людям предстояло страдать от секущего снега и холода.

— Они? — К Вивару присоединился лейтенант Давила.

— Они.

— Кавалерия?

— Да.

Вивар разглядывал двух всадников на деревенской улице. Полковник императорской легкой кавалерии щеголял в алом ментике, темно-зеленых лосинах и круглой шапке черного меха. Второй всадник был одет в черную приталенную бурку и белые сапоги. Человека в черной бурке Вивар боялся больше, чем полковника, потому что именно он вел драгун по его следу. Человек в бурке знал, куда пробивается Вивар, знал, где его можно остановить, и еще он знал, какой силой обладает окованный железом ящик.

Лейтенант Давила присел на корточки рядом с Виваром. Они давно перестали походить на военных; лица, сапоги и руки были обмотаны тряпками. Но под накидками из мешковины скрывались красные мундиры элитной роты касадорцев. Офицеры были закалены и опытны, как все, прошедшие Французскую кампанию.

Давила взял у Вивара трубу. Сквозь слепящий косой снег мелькнул алый ментик кавалериста.

— Почему он без шинели? — пробормотал лейтенант.

— Хвастается закалкой, — проворчал Вивар.

Давила опустил трубу ниже и увидел въезжающих в село драгун. Некоторые вели под уздцы хромающих лошадей. Все были вооружены саблями и карабинами.

— А я думал, мы от них оторвались, — невесело произнес он.

— Мы от них оторвемся, когда похороним последнего человека.

Вивар опустился на дно оврага. Закаленное солнцем и ветром суровое лицо майора оживляли искрящиеся юмором и пониманием темные глаза. Он посмотрел на дрожащих в овраге солдат:

— Сколько у нас еды?

— На пару дней хватит.

— Иногда мне кажется, — голос Вивара был едва слышен за воем ветра, — что Бог оставил Испанию.

Лейтенант Давила промолчал. Порыв ветра сорвал снег с края оврага и закружил его сверкающим вихрем. Давила с горечью думал о том, как французы разграбят деревню, присвоят себе дрова, еду, женщин. Разгонят визжащих детей, мужчин подвергнут пыткам, дабы вырвать у них сведения о потрепанном отряде касадорцев с сундуком. Крестьяне будут божиться, что никого не видели, после чего их все равно расстреляют, и на лице человека в черной бурке и белых сапогах не промелькнет ни тени сожаления. Давила закрыл глаза. До этой войны он не знал, что такое ненависть; сейчас он не знал, удастся ли ему когда-нибудь вырвать ее из своего сердца.

— Мы разделимся, — неожиданно сказал Вивар.

— Что? — переспросил задумавшийся о другом Давила.

— Я возьму сундук и восемьдесят человек, — отчетливо произнес Вивар, — ты с остальными останешься здесь. Когда французы уйдут за нами, пойдешь на юг. Только будь уверен, что долина свободна. Наш враг умен, — возможно, он уже догадался, что я задумал. Так что жди, Диего! Жди, пока не убедишься, что в долине никого нет, а потом еще один день. Ты понял?

— Понял.

Несмотря на усталость и пронизывающий до костей холод, Вивар произнес последние слова с подъемом:

— Иди на Оренсе, Диего. Посмотри, остался ли кто-нибудь из наших. Скажи, что они мне нужны! Скажи, что мне нужны лошади и люди. Веди их в Сантьяго; если меня там не будет, двигайся на восток, пока не встретимся.

Давила кивнул. Вопросов было много, но он не мог заставить себя говорить.

Вивар тем не менее его понял.

— Если французы захватят сундук, — мрачно сказал майор, — ты об этом узнаешь. Они раструбят о своем успехе на всю Испанию. И война будет проиграна.

Давила дрожал под рваной одеждой.

— Если вы пойдете на запад, дон Блас, вы встретите англичан.

Вивар сплюнул, демонстрируя свое отношение к английской армии.

— Разве они не помогут? — настаивал Давила.

— Доверился бы ты британцам с этим сундуком?

Подумав, лейтенант ответил:

— Нет.

Вивар еще раз поднялся на край оврага и осмотрел деревню:

— Может, хоть эти дьяволы нарвутся на англичан. Тогда одна свора варваров перебьет другую. — Его передернуло от холода. — Если бы у меня было достаточно людей, Диего, я бы забил ад душами французов. Но у меня нет людей. Поэтому я и прошу тебя привести их мне!

— Я постараюсь, дон Блас.

Большего Давила обещать не мог, ибо никто из испанцев не смел надеяться на удачу в начале 1809 года. Король Испании находился во французском плену, в Мадриде на трон взошел брат французского императора. Наполеон разбил испанскую армию, столь успешно противостоявшую ему в прошлом году, а выступивших на помощь англичан загнал на побережье. Испании оставалось надеяться лишь на разрозненные отряды разбитой армии, гордость непокоренного народа и на сундук.

Утром следующего дня Вивар ушел на запад. Лейтенант Давила наблюдал, как французские драгуны седлали коней и покидали разоренную деревню. В холодное небо поднимались клубы дыма. Человек в черной бурке и белых сапогах точно знал, куда пойдет майор Блас Вивар, и французы повернули коней на запад. Давила прождал целый день, потом, когда снег перешел в дождь и тропы потонули в густой грязи, двинулся к югу.

Опять началась изнурительная гонка по запутанным горным тропам. Лишь чудо могло спасти Испанию и превратить позорное поражение в победу.

Глава первая

В деревне пришлось оставить более ста упившихся до потери сознания солдат и несколько женщин.

Солдаты были совершенно невменяемы. В подвале таверны они обнаружили огромные бочки с прошлогодним вином. Когда наступил бледный рассвет, по всей деревне валялись бездыханные тела.

Пьяные были англичанами. Они бежали в армию от беспросветной нужды и преступлений и еще потому, что там давали треть пинты рома в день. Накануне вечером они нашли свой рай в ничтожной таверне в ничтожном испанском городишке, лежащем на ничтожной каменистой дороге к морю. Теперь судьба пьяниц зависела от милости французов.

Высокий лейтенант в зеленом мундире 95-го стрелкового полка бродил среди разбросанных во дворе таверны тел. Уснувшие пьянчуги его не интересовали. Он искал деревянные ящики с порохом, сброшенные с фургонов, чтобы освободить место для раненых и обмороженных. Ослабевшая армия была не в силах тащить за собой боеприпасы, как, впрочем, и многое другое. Все оставалось французам. Лейтенант приказал стрелкам набить патронами ранцы и карманы. Теперь он и его подчиненный загружали корзины последнего батальонного мула.

Стрелок Купер посмотрел на оставшиеся ящики:

— А что делать с этими, сэр?

— Сжечь.

— Силы ада! — Купер расхохотался и показал на валяющихся по всему двору пьяниц. — Вы же их поджарите!

— Это все равно сделают французы. — Глубокий шрам на левой щеке лейтенанта придавал ему свирепый вид. — Ты что, хочешь, чтобы французы перебили нас нашим же порохом?

Куперу было все равно, что сделают французы. Сейчас его больше волновала уснувшая в углу двора пьяная девчонка.

— Жаль ее убивать, сэр. Посмотрите, какая лапочка.

— Оставь ее французам.

Купер наклонился и расстегнул платье, чтобы увидеть груди. Девушка поежилась от холодного воздуха, но не проснулась. В залитом вином платье и с перепачканными блевотой волосами, она все равно была хороша. В пятнадцать или шестнадцать лет она вышла замуж за солдата и поехала за ним на войну. Теперь ее оставляли французам.

— Просыпайся! — крикнул Купер.

— Брось ее, — проворчал лейтенант, но не удержался и подошел поближе. — Сука бестолковая, — проворчал он мрачно.

Во дворе показался майор:

— Интендант!

— Слушаю, сэр! — резко обернулся лейтенант.

У майора было злое лицо с маленькими жесткими усиками.

— Когда закончите раздевать женщин, окажите любезность, присоединитесь к нам.

— Я бы хотел вначале сжечь эти ящики, сэр.

— Пропади они пропадом, ваши ящики! Поторапливайтесь!

— Слушаюсь, сэр!

— Если, конечно, не собираетесь остаться. Не думаю, что армия много без вас потеряет.

Лейтенант не ответил. Шесть месяцев назад, когда его перевели служить в батальон, ни один офицер не позволил бы себе говорить в таком тоне в присутствии солдат. Поражение испортило характеры и обострило скрытые противоречия. Люди, которые в нормальной обстановке обращались друг с другом с показным уважением, а иногда и с натянутой сердечностью, теперь грызлись как бешеные псы.

Майор Уоррен Даннет ненавидел своего интенданта слепой, всепоглощающей ненавистью, и самым оскорбительным для майора было то, что лейтенант на нее не реагировал. Вызывающий и независимый вид новоиспеченного офицера окончательно добивал Даннета.

— За кого, интересно, он себя принимает? — накинулся майор на капитана Мюррея. — С чего он взял, что его будет ждать вся армия, будь она проклята?

— Он выполняет свои обязанности, не так ли? — Джон Мюррей был мягким и справедливым человеком.

— Ни черта он не выполняет. Разглядывает сиськи какой-то шлюхи, — сплюнул Даннет. — Я всегда был против присутствия этого идиота в батальоне! Полковник принял его на службу из уважения к Вилли Лоуфорду. До чего, будь оно все проклято, докатилась армия! Ну какой офицер может получиться из сержанта? И еще смел податься в стрелки!..

Мюррей подозревал, что Даннет просто завидует новому лейтенанту. В британской армии мало кому удавалось дослужиться от рядового до офицера. Интенданту это удалось. Он побегал с ружьем в красном солдатском мундире, потом стал сержантом, после чего, в награду за проявленную на поле боя самоубийственную храбрость, его произвели в офицеры. Прочие офицеры знали о прошлом лейтенанта и боялись, что его боевой опыт лишний раз подчеркнет их собственную некомпетентность. Тревожились они напрасно, ибо полковник с первого дня назначил лейтенанта на интендантскую должность, понимая, что человек, послуживший и солдатом, и сержантом, до тонкости разбирается в махинациях вещевой службы.

Оставив французам и пьяных, и патроны, интендант вышел со двора таверны. На улице под холодным дождем ожидали триста стрелков. Замотанные в раздобытое на марше тряпье солдаты и офицеры походили на чудовищную армию нищих. У многих подошвы сапог держались на веревках. Грязные шарфы укрывали небритые лица. Красные опустошенные глаза, впалые щеки, побелевшие от мороза брови… Бедняги, потерявшие кивера, нахлобучили на головы обвисшие крестьянские шляпы. Между тем потрепанное подразделение оставалось элитой армии, это были королевские стрелки. На каждом штуцере стоял промасленный замок с острым кремнем.

Командир полубатальона майор Даннет вел своих людей на запад. Шла первая неделя января. Начиная с Рождества англичане откатывались на запад, подальше от размолотивших испанскую армию французов. Каждый день марша был настоящей пыткой холодом, голодом и болью. В некоторых батальонах дисциплина упала полностью, их путь был отмечен валяющимися на обочине трупами. Среди погибших были и женщины, последовавшие в Испанию за своими мужьями. Попадались и дети. Выжившие настолько свыклись с кошмарами войны, что могли спокойно наступить на обледенелый труп ребенка.

И тем не менее среди сломленной ледяными ветрами армии оставались подразделения, готовые развернуться и дать бой французам, — гвардейцы и легкие пехотинцы, элита армии сэра Джона Мура, дошедшие до середины Испании, чтобы перерезать коммуникации Наполеона. Они пришли уверенные в победе, но император обрушил на них удар сокрушающей мощи. Немногочисленная британская армия обратилась в бегство к спасительным кораблям.

Триста стрелков Даннета чувствовали себя потерянными среди ледяной пустыни. Где-то впереди находилась основная часть отступающей армии, сзади нагоняли французы. Мир пехотинца состоял из ранца бредущего впереди бедолаги, слякоти, усталости и боли в скрученном голодом животе.

Выйдя из деревни, солдаты через час подошли к каменному мосту через ручей. Там их ожидали британские кавалеристы с сообщением, что артиллерия увязла на склоне в двух милях впереди. Офицеры просили батальон Даннета подождать у моста, пока артиллеристы не втащат орудия на перевал. Потом они обещали спуститься за ними.

— Сколько это займет времени? — подозрительно спросил Даннет.

— Час. Не больше.

Стрелки остановились. За последние две недели они прикрывали отход более десяти раз — жало в хвосте армии. Если повезет, сегодня французы их не потревожат. А если не повезет, через час появится вражеский авангард — кавалерия на выбившихся из сил конях. Французы предпримут пробную атаку, стрелки дадут пару залпов, после чего все успокоится, поскольку ни у кого не будет явного преимущества. Французы позволят зеленым курткам тащиться дальше. Обычная на войне ситуация: скука, холод, отчаяние.

Стрелки заблокировали дорогу к западу от моста, лицом к востоку. Сержанты прохаживались за строем. Офицеры стояли перед ротами. Лошади их давно погибли от холода. Все молчали.

Назначенный на должность интенданта батальона лейтенант бесцельно прогуливался по каменному мосту, вглядываясь в промозглую пелену. Майор Уоррен Даннет усмотрел в этом очередной вызов.

— Только полюбуйся, где занял позицию чертов выскочка, — проворчал он, подойдя к капитану Мюррею.

— Не вижу в этом никакого вреда, — ответил с обычной мягкостью капитан.

— Он просто поднявшееся из грязи ничтожество!

Мюррей улыбнулся:

— Он отличный интендант, Уоррен. Вспомните, когда у ваших солдат было столько патронов?

— Он обязан обеспечить мне нормальный ночлег, а не шастать черт знает где в надежде доказать, что умеет драться. Ты только посмотри на него!

Даннет злобно уставился на молодого офицера. Майор походил на человека, которому не удается почесать зудящее место.

— До сих пор ведет себя как солдат. Как был крестьянином, так и остался. Ну зачем ему ружье?

— Вот уж не знаю.

Ружье было неуместной причудой. Считалось, что интенданту оружие вообще не нужно. Он должен иметь бумагу, чернила, перья и счетные палочки. Он должен уметь раздобыть еду и выбить ночлег в переполненном солдатами городишке. Ему нужен нос, чтобы вынюхивать прогнившее мясо, нужны весы, чтобы взвешивать порции, нужно упорство, чтобы противостоять наглости других интендантов. Оружие ему ни к чему. Тем не менее новоиспеченный лейтенант постоянно таскал с собой ружье и еще саблю. Таким образом он недвусмысленно заявлял о своем намерении сражаться, а не заниматься интендантскими обязанностями. Зеленые куртки относились к оружию интенданта с насмешкой. Несмотря на прошлые подвиги, сейчас он воспринимался как стареющий лейтенант-неудачник.

Даннет притопывал замерзшими ногами.

— Первыми пойдут фланговые роты, Джонни. Ты прикроешь.

— Слушаюсь, сэр. Будем ждать конницу?

— Пропади она пропадом! — Даннет ненавидел кавалерию врожденной ненавистью пехотинца. — Ждем еще пять минут. Хватит, чтобы убрать с дороги проклятые пушки… Что-нибудь видите, интендант? — язвительно поинтересовался майор.

— Нет, сэр.

Лейтенант снял кивер и провел рукой по длинным темным и грязным после похода волосам. Шинель его была расстегнута, ни шарфа, ни перчаток он не носил: либо не мог себе позволить, либо хвастался закалкой. Даннет изо всех сил желал, чтобы рвущегося в битву выскочку-лейтенанта зарубили в первой же стычке.

Правда, рубить было некому. Скорее всего, дождь, ветер и проклятый холод заставили французов остановиться в последней деревушке. А может, они соблазнились пьяными женщинами. Как бы то ни было, враг не показывался, лишь крепчающий ветер гнал по темному небу низкие тучи.

Майор Даннет нервно выругался. Четыре роты брошены среди бездорожья и холода! Четыре забытые роты на проигранной войне. Ждать дальше нет смысла.

— Снимаемся! — скомандовал Даннет.

Послышались свистки. Две фланговые роты развернулись и, как ожившие мертвецы, побрели по разбитой дороге. Две стоящие по центру роты под командованием капитана Мюррея остались на мосту.

Стрелки любили капитана Джона Мюррея. Он был настоящим джентльменом, обмануть его было трудно, зато на откровенность капитан отвечал откровенностью и относился к людям справедливо. У него были тонкие черты лица и живая улыбка. Капитан любил пошутить. Благодаря таким офицерам, как Мюррей, стрелки еще сохраняли дисциплину и подобие строевой выучки, обретенной на плацу Шорнклифа.

— Сэр! — До сих пор не ушедший с моста интендант показал на возникшую из пелены дождя фигуру. — Один из наших.

Едва держащийся на ногах человек действительно оказался английским солдатом. Ни кивера, ни сапог на нем не было. Босые ноги оставляли на каменистой дороге кровавый след.

— Это ему послужит уроком, — сказал капитан Мюррей. — Видите, ребята, к чему приводит пьянство?

Незамысловатая шутка капитана развеселила стрелков. Капитан явно передразнивал священника, который как-то раз читал в батальоне проповедь о греховности спиртного. Обветренные, потрескавшиеся губы солдат с трудом складывались в улыбку, но это было лучше, чем мрачное отчаяние.

Солдат, один из оставленных в деревушке пьяниц, попытался махнуть ослабевшей рукой. Очевидно, инстинкт самосохранения вывел его на дорогу и погнал на запад. Он споткнулся о замерзший труп лошади и попытался бежать.

— Кавалерия! — крикнул вдруг лейтенант.

— Стрелки! — заорал капитан Мюррей. — К бою!

Онемевшими от холода руками солдаты выдергивали тряпки из ружейных замков. Замерзшие пальцы двигались быстро, ибо на дороге действительно показались зловещие очертания всадников. На фоне серого неба чернели ножны, плащи и карабины в седельных кобурах. Французские драгуны.

— Спокойно, ребята, спокойно, — уверенным голосом произнес капитан Мюррей.

Новый лейтенант отбежал к левому флангу, где находился его мул.

Отставший солдат соскочил с дороги, перепрыгнул через канаву и завизжал, как свинья на бойне. Один из драгун настиг его и рассек лицо мечом от бровей до подбородка. Кровь хлынула на замерзшую землю. Второй драгун рубанул несчастного по голове. Солдат упал на колени и заплакал. Спустя мгновение его затоптали копытами.

Французский эскадрон скакал на перекрывшие дорогу роты. Доносились крики «Serrez! Serrez!», что по-французски означало «стягиваться». Кавалеристы сбивались в плотный строй, прижимаясь друг к другу сапогами. Прежде чем капитан Мюррей скомандовал «Огонь!», лейтенант успел разглядеть обрамлявшие лица драгун косицы.

Грянуло около восьмидесяти ружей. У остальных отсырел порох, но восемьдесят пуль с расстояния менее сотни ярдов смешали вражеский эскадрон. Кони заметались, всадники полетели на землю, началась паника. Замерзающий день пронзило ржание смертельно раненной лошади.

— Заряжай!

Сержант Уильямс находился на правом фланге роты Мюррея. Он выхватил у солдата давшее осечку ружье, выскреб из замка сырую кашицу и засыпал сухого пороха из своего рожка.

— Прицельный огонь! Стрелять без команды!

Новый лейтенант вглядывался в черно-серый дым, стараясь разглядеть офицера, и увидел кричащего на других всадника. Он прицелился, от сильной отдачи занемело плечо. Ему показалось, что француз упал, но сказать наверняка было трудно. На дорогу вылетела лошадь без всадника. С седла капала кровь.

Прогремело еще несколько выстрелов. Стволы выплевывали пламя на два фута. Конница рассеялась. Туман и дождь более не позволяли вести прицельный огонь. Французы так и не выяснили, какие силы им противостоят.

Роты Даннета перестроились для прикрытия. Раздался свисток, означающий, что Мюррей может отвести своих людей. Драгуны открыли беспорядочный огонь из карабинов. Стреляли с седел, что делало попадание почти невозможным.

— Отходим! — скомандовал Мюррей.

Последние штуцера плюнули огнем в сторону противника, и солдаты отступили. Подгоняемые страхом люди забыли о холоде и голоде и побежали к перестроившимся ротам Даннета. Теперь замерзшей пехоте предстояло долго играть в кошки-мышки с усталой кавалерией.

Стрелок Купер тащил по дороге упирающегося мула. Мюррей легонько ткнул мула палашом, и животное подпрыгнуло.

— Почему вы его не отпустите? — крикнул он лейтенанту.

— Потому что он мне еще нужен.

Лейтенант приказал Куперу отвести мула на северный склон, где бы он не мешал ротам Даннета вести огонь по французам. Зеленые куртки были обучены обороняться разбросанной цепью, в которой каждый стрелок ведет прицельный огонь из своего укрытия. Сейчас они отступали плотными рядами и стреляли залпами, как обычные пехотинцы.

— Держать строй! — крикнул сержант Уильямс.

Французский авангард осторожно приближался к мосту: около сотни всадников на измученных лошадях. Применять кавалерию в горах при такой погоде было безумием, но император приказал догнать и уничтожить британскую армию. Это означало, что лошадей будут сечь до смерти. Копыта были замотаны в тряпки, чтобы кони меньше скользили.

— Стрелки! Примкнуть штыки! — скомандовал Даннет.

Солдаты вытащили из ножен длинные штыки и закрепили их на стволах заряженных винтовок. Команда была излишней, так как французы, похоже, не собирались больше атаковать. Тем не менее устав требовал вести бой с кавалерией при примкнутых штыках, и Даннет решил подстраховаться.

Лейтенант зарядил ружье. Капитан Мюррей вытер влагу с лезвия тяжелого кавалерийского палаша, который, как и ружье лейтенанта, считался причудой. Пехотным офицерам полагалась легкая изогнутая сабля, но Мюррей носил прямой палаш, одним весом способный проломить человеческий череп.

Драгуны спешились и выстроились в ломаную линию, протянувшуюся далеко по обе стороны моста.

— А они не шутят, — пробормотал капитан и нервно оглянулся, в надежде увидеть британскую кавалерию.

— Отступать поротно! — крикнул майор Даннет. — Джонни, отводи своих!

— Пятьдесят шагов, марш!

Две роты капитана Мюррея отошли на пятьдесят шагов и образовали новую линию обороны.

— Первому ряду приготовиться к стрельбе с колена! — приказал Мюррей.

— Всё бежим, — проворчал стрелок Харпер. Гигант-ирландец славился непокорным характером. У него было широкое, плоское лицо с песочного цвета бровями, сейчас покрытыми белой изморозью. — Нет чтобы передушить этих тварей. Представить только, сколько жратвы у них в ранцах! — Он тоже обернулся на запад. — Где, будь она проклята, наша кавалерия?

— Молчать! Смотреть вперед! — резко скомандовал лейтенант.

Харпер смерил его насмешливым и презрительным взглядом.

Вдали виднелись смутные очертания драгун. Время от времени с их стороны раздавались выстрелы, и ветер поднимал облачка серого дыма. Один из стрелков получил ранение в ногу и отчаянно клял французов.

Новоиспеченный лейтенант прикинул, что до полудня оставалось не более двух часов. Хорошо, если бой завершится к раннему вечеру. Ему еще предстояло найти овчарню или церковь, где стрелки смогли бы укрыться на ночь. Он молил Бога, чтобы подвезли муку. Ее смешивали с водой, поджаривали на огне и ели. Мешка хватало на ужин и на завтрак. Если повезет, будет и мясо убитой лошади. Наутро люди проснутся с судорогами в животе, построятся и побредут на запад, пока не прозвучит очередная команда развернуться и дать бой.

Тем же самым драгунам, которые сегодня позволили им отойти.

— Не очень-то они рвутся в атаку, — проворчал лейтенант.

— И правильно, — задумчиво сказал Мюррей. — Их ждет курица с чесноком, хорошее красное вино и ядреная девка в постели. Кому захочется помирать в промозглой дыре, если все это под боком?

— Отступаем колоннами, по полуротам! — приказал Даннет, уверенный, что противник больше не рискнет ввязываться в бой. — Капитан Мюррей, прошу вперед!

Прежде чем Мюррей успел отдать приказ, новоиспеченный лейтенант громко крикнул:

— Кавалерия сзади!

— Это наши, олух! — Даннет не скрывал своего презрения к интенданту.

— О черт! — выругался Мюррей, посмотрев на дорогу. — Задняя шеренга, кругом! Майор Даннет! Это французы!

Один Бог знал, откуда за спиной у стрелков взялись три свежих вражеских эскадрона.

Сквозь распахнутые тужурки французов виднелись зеленые мундиры с розовым шитьем. Всадники уже обнажили палаши. Их вел егерь, что было довольно странно. Офицер был одет в красную накидку, малиновый ментик и черную меховую папаху Императорской гвардии. Рядом с ним на огромном чалом жеребце скакал человек в черной бурке и сверкающих белых сапогах.

Даннет растерянно уставился на неожиданно возникшего противника. Стрелки лихорадочно перезаряжали ружья. Интендант опустился на колено, набросил ремень на локоть и выстрелил в егеря. Пуля пролетела мимо, и стрелок Харпер презрительно хмыкнул.

Из вражеских рядов раздался горн. Его резкий звук предвещал смерть.

Егерь поднял палаш. Человек в бурке вытащил саблю. Всадники перешли на рысь, копыта застучали по замерзшей земле. Драгуны надвигались тремя эскадронами, каждый из которых отличался мастью лошадей. В первом эскадроне лошади были черными, во втором — гнедыми, в третьем — светло-гнедыми. Подобное построение было обычным для парада, в бою масти быстро перемешивались за счет запасных лошадей. Трубачи и трое всадников с остроконечными флажками на пиках восседали на серых скакунах. Флажки ярко выделялись на фоне низкого серого неба. Кристаллами белого льда сверкали палаши драгун.

Майор Даннет понял, что стрелкам грозит уничтожение:

— Строиться в каре! В каре! Строиться!

Солдаты поспешно сгрудились в неровный квадрат. Попавшие в первые ряды опускались на колени и упирали приклады в землю, каре ощетинивалось штыками. Задние заряжали ружья, обдирая о штыки застывшие пальцы. Стрелок Купер и его мул оказались в середине каре.

Светло-пегий эскадрон повытаскивал карабины и спешился. Два других эскадрона надвигались на стрелков. До каре оставалось не менее ста шагов, и драгуны не спешили переводить коней в галоп.

— Огонь! — скомандовал Даннет.

Успевшие перезарядить ружья выстрелили. С десяток лошадей потеряли седоков. Стрелки толкались и перестраивались, стараясь образовать правильный квадрат, из которого мог бы стрелять каждый. Теперь они стояли в три ряда.

— Огонь!

Новый залп принес врагу больший ущерб. Егерь дал команду рассеяться. Всадники разлетелись в стороны, дав возможность спешившимся драгунам открыть стрельбу из карабинов. С восточной стороны появились драгуны, ранее преследовавшие отступавших стрелков.

Каре представляло идеальную мишень для карабинов. Рассыпаться в цепь стрелки не могли, конница мгновенно изрубила бы их в куски. Полковник-егерь оказался смышленым типом, подумал лейтенант. Многим стрелкам придется отдать сегодня свои жизни.

Некоторые уже погибли. Центр каре превратился в кровавую кашу, звучали вопли раненых, проклятия и отчаянные молитвы. Дождь усилился, стрелкам приходилось сыпать на полку все больше пороха, чтобы выпустить в сторону почти невидимого врага очередную пулю.

Эскадроны на конях откатились на запад и перестроились. Теперь они ожидали своего часа по обеим сторонам дороги. Застывшая сталь палашей отливала смертельным блеском. Пока зеленые куртки сохраняли боевой порядок и каре щетинилось бледными штыками, всадники были не страшны. Но огонь карабинов выкашивал стрелков, и рано или поздно каре должно было дрогнуть, после чего кавалерийская атака разметет его, как кучу сухих листьев.

Даннет это понимал и отчаянно искал спасения. Он увидел его в низком облачке, укутавшем склон в двухстах ярдах к северу. Если солдатам удастся подняться на гору, они спасены. Майор колебался. Пуля ударила сержанту в голову, и тот замертво рухнул на землю. Отчаянно завизжал раненный в живот стрелок. Еще один, с пробитой ступней, давился слезами, но упорно перезаряжал ружье.

Даннет вглядывался в клубящееся на вершине горы облачко и поглаживал мокрые от дождя короткие усы. Наконец он решился:

— Вверх! Марш! Держать ряды!

Каре поползло наверх. Стрелки подбирали кричащих от боли раненых. Пули французов с глухим стуком продолжали попадать в цель. Ряды англичан расстраивались, то и дело приходилось останавливаться, чтобы поднять раненого или выстрелить в ответ. Каре двигалось убийственно медленно. Растрепанные нервы майора Даннета не выдержали.

— Разойдись! Бегом марш! Бегом марш!

— Нет! — крикнул лейтенант, но на него не обратили внимания.

Стрелки бросились бежать. Чтобы спастись, им надо было успеть взобраться на гору раньше кавалерии. Как оказалось, полковник-егерь безошибочно рассчитал дистанцию.

Солдаты бежали со всех ног, но хриплое их дыхание и топот сапог потонули в грохоте копыт.

Стрелок обернулся и увидел оскаленные зубы лошади. В следующее мгновение он услышал резкий звук горна и свист палаша. Несчастный завизжал.

Началась бойня.

Всадники размели солдат и крутились, выискивая жертвы. Сверкали палаши. Лейтенант увидел, как поднялся в стременах для удара драгун со свисающими из-под шлема косицами. Он метнулся в сторону, и палаш со свистом рассек воздух возле его лица. Перед ним оказался другой всадник, но лейтенант перехватил ружье за ствол и со всех сил треснул лошадь прикладом по морде. Лошадь заржала и поднялась на дыбы. Лейтенант побежал дальше. Он отчаянно кричал, пытаясь собрать уцелевших стрелков, однако обезумевшие от ужаса солдаты уже ничего не воспринимали. Батальонный мул несся на восток, стрелок Купер, до последнего пытавшийся спасти боеприпасы в седельных сумках, погиб от удара палаша.

Майора Даннета втоптали в грязь. Двое драгунов кружили вокруг семнадцатилетнего солдата; один рубанул его по глазам, второй проткнул палашом грудь. Седла до крови растерли шкуры лошадей, но те были привычны к подобным испытаниям. Одному из стрелков отхватили щеку, и рот его пузырился слюной и кровью. Французы рубили с криком. Это был настоящий праздник кавалерии: рассеянная пехота на твердой почве.

Лейтенант упорно лез вверх, продолжая кричать:

— Стрелки, ко мне! Ко мне! Стрелки, ко мне!

Полковник-егерь услышал команды и развернул в сторону англичанина огромного черного коня.

Лейтенант отбросил в сторону ружье и выхватил саблю:

— А ну давай, ублюдок!

Егерь держал палаш в правой руке. Чтобы удобнее было рубить, он направил коня влево по отношению к стрелку. Лейтенант ждал, пока он приблизится, чтобы всадить саблю в морду лошади. Ему всегда удавался этот прием. Лошадь сбрасывала седока, главное было выбрать правильный момент. Этот человек должен погибнуть.

Егерь легко пришпорил коня, лейтенант взмахнул саблей и понял, что его перехитрили. Конь француза замер, сабля со свистом рассекла воздух, и в следующую секунду всадник оказался с другой от лейтенанта стороны. Подобный маневр свидетельствовал о долгих годах тренировки. Егерь оказался левшой; мгновенно перебросив саблю в другую руку, он обрушил на шею стрелка страшный удар.

Полковник ни секунды не сомневался, что противник будет убит. Он и не помнил, скольких людей он развалил пополам подобным приемом. Теперь к неуклюжим австрийцам, пруссакам, русским и испанцам добавится лейтенант английских стрелков. Однако удар егеря не достиг цели. С невероятной скоростью лейтенант вскинул саблю и прикрыл голову. Лязгнули клинки, оба офицера едва не вывихнули руки. Дешевая сабля лейтенанта переломилась, но удар егеря был отбит. Лошадь француза по инерции пролетела вперед. Изумленный полковник обернулся и увидел, что враг снова бежит вверх. Какое-то мгновение он сомневался, не устремиться ли в погоню, но потом раздумал, соблазненный легкими жертвами у подножия холма.

Отшвырнув поломанную саблю, лейтенант лез по склону, продолжая созывать стрелков. Вокруг него стали собираться люди. Вскоре образовался отряд, достаточно большой, чтобы дать отпор всадникам. Драгуны преследовали одиноких солдат, с наслаждением вымещая на них злобу за сметенных ружейными залпами товарищей, за всех французов, отдавших жизни в этой бесконечной погоне, за все насмешки, которые они выслушали от стрелков за последние горькие недели.

К лейтенанту присоединился капитан Мюррей.

— Перехитрили, сволочи! — тяжело выдохнул он.

Маленький отряд стрелков выбрался на вершину горы. Здесь он был в безопасности. Конница противника не могла достать их среди камней. Мюррей приказал зеленым курткам остановиться и в ужасе смотрел на продолжающееся внизу побоище.

Драгуны разъезжали среди убитых и раненых. Разрубленные лица стрелков являли собой страшное зрелище. Время от времени французы спешивались и перетряхивали карманы и ранцы убитых. Интендант видел, как майора Даннета поставили на ноги, обшарили его карманы. Даннету повезло: он остался жив и попал в плен. Стараясь спастись, один из стрелков кинулся вниз по склону, за ним устремился человек в черной бурке и белых сапогах. Хладнокровно взмахнув саблей, он обрушил на несчастного профессиональный удар.

— Сволочи! — простонал Мюррей и, понимая, что бой окончен, вложил в ножны тяжелый кавалерийский палаш. — Будьте вы прокляты, чертовы лягушатники!

Из четырех рот уцелело пятьдесят человек. В живых остались сержант Уильямс и стрелок Харпер. Многие истекали кровью. Сержант пытался зажать рану на плече. Из офицеров спаслись только Мюррей и лейтенант.

— Будем пробиваться на восток, — спокойно произнес Мюррей. — Может быть, после темноты догоним своих.

Из пелены дождя наконец показалась британская кавалерия, и с губ огромного ирландца сорвалось проклятие. В ту же секунду английских всадников увидел полковник-егерь. Затрубил горн, призывая драгун готовиться к бою. Англичане, не найдя своей пехоты, развернулись. Стрелки презрительно закричали.

— Молчать! — рявкнул Мюррей.

Крики привлекли внимание спешившихся драгун. Французы посчитали, что насмешка относится к ним. Они похватали карабины и ружья и дали по стрелкам нестройный залп. Пули засвистели над головами уцелевших, а одна, отрикошетив от камня, ударила в бок капитана Мюррея. От удара капитан рухнул на землю. Левой рукой он впился в пожухлую траву, а правой зажал кровоточащую рану на животе.

— Всем вверх! Меня оставить! — Голос капитана был едва слышен.

Стрелок Харпер кинулся вниз и огромными ручищами поднял с земли тело капитана. Тот громко застонал. Французы полезли вверх, решив захватить оставшихся стрелков в плен.

— За мной! — скомандовал лейтенант и повел стрелков еще выше, к спустившимся на гору облакам.

Французы открыли беспорядочный огонь, но зеленые куртки скрылись в спасительном тумане. На какое-то время они оказались в безопасности.

Лейтенант нашел нишу в камнях, позволявшую кое-как укрыться от пронизывающего ветра. Там разместили раненых, по периметру выставили часовых.

Мюррей был бледен, как патронная бумага.

— Не думал, что так получится, Дик, — простонал капитан.

— Непонятно, откуда они взялись. Они не могли нас обогнать. Не могли!

— Значит, смогли.

Мюррей кивнул Харперу, который с неожиданной в таком гиганте нежностью принялся расстегивать портупею и освобождать от одежды рану капитана. Было видно что Харпер свое дело знает, и лейтенант отправился вниз посмотреть, где расположился противник.

Очевидно, драгуны посчитали уцелевший отряд недостойным внимания. Пятьдесят английских солдат стали тенью, щепкой, отколовшейся от тонущего корабля. Если бы французы знали, что командует ими интендант, презрение их стало бы еще бо́льшим.

Но интендант впервые вступил в бой с французами пятнадцать лет назад и с тех пор воевал непрерывно. Стрелки называли его «новым лейтенантом», вкладывая в это сочетание презрение бывалых солдат. Они просто не знали своего командира. Они принимали его за выбившегося в офицеры сержанта, и они были не правы. Он был солдат, и звали его Ричард Шарп.

Глава вторая

Ночью лейтенант Шарп отправился на разведку. Он хотел выяснить, контролируют ли французы дорогу на перевале. В темноте, среди непроходимых скал, офицер потерял ориентацию и, вконец разозленный, вернулся к пещере, где укрылись стрелки.

К утру туман рассеялся. При первом свете дня показались и французы. Кавалерия уже ускакала на запад, зато по уходящей на юг долине маршировали брошенные вдогонку армии сэра Джона Мура пехотинцы маршала Сульта.

— Нас к чертовой матери отрезали, — проворчал сержант Уильямс.

Лейтенант Шарп промолчал и отошел к раненым. Капитан Мюррей спал, укрытый полудюжиной шинелей. Даже во сне его продолжала бить крупная дрожь. Сержант, получивший рубленую рану плеча и шеи, умер ночью. Шарп прикрыл его лицо кивером.

— Ничтожество, — злобно процедил Уильямс, глядя в спину лейтенанта Шарпа. — Ну какой из него офицер, Харпс? Жалкий выскочка.

Стрелок Харпер точил штык с усердием человека, чья жизнь зависит от состояния его оружия.

— Не офицер и не джентльмен. Вчерашний сержант, черт бы его взял!

— Да, он был сержантом. — Харпер поднял голову и посмотрел в сторону офицера.

— Если он вздумает мне приказывать, я его пошлю. Он такой же, как я, разве не так?

Харпер неопределенно хмыкнул, чем разочаровал сержанта, ожидавшего большей поддержки. Уильямс подождал, не добавит ли Харпер еще чего, но тот лишь прищурился, осмотрел лезвие и аккуратно вложил штык в ножны.

Уильямс сплюнул:

— Получат пояс и палаш — и начинают мнить себя Господом Богом! На самом деле он даже не стрелок. Интендантишка несчастный!

— Да, он интендант, — согласился Харпер.

— Я и говорю, вшивый кладовщик, разве не так?

Шарп резко обернулся, и Уильямсу, хотя это и было невозможно, показалось, что его услышали. Взгляд лейтенанта был тверд как гранит.

— Сержант Уильямс!

— Сэр? — Забыв о своем решении не повиноваться, сержант вскочил.

— Видите укрытие? — Шарп показал на север долины, где из тумана вырисовывались очертания каменной фермы. — Раненых туда.

Уильямс скептически процедил сквозь желтые зубы:

— Не представляю, как их туда доставить, сэр. Капитан…

— Я сказал, раненых — на ферму, сержант. — Шарп собирался уйти, но развернулся и добавил: — И не устраивайте дискуссий по каждому поводу.

На переноску раненых ушло почти все утро. Самым сухим сооружением заброшенной фермы оказался каменный амбар, возведенный на основании скалы, благодаря чему внутрь не могли забраться мелкие грызуны. Крыша его покоилась на крестообразных опорах. Издалека здание смотрелось как примитивная церквушка. В разрушенном доме и коровниках нашлось несколько источенных грибком и изрешеченных пулями досок.

Огонь постепенно согрел раненых. Стрелок Хэгмэн, беззубый тридцатилетний чеширец, отправился за дровами, а лейтенант Шарп выставил часовых на козьих тропах, идущих с запада на восток.

— Капитан Мюррей плох, сэр. — Сержант Уильямс подошел к вернувшемуся в амбар лейтенанту. — Ему нужен хирург.

— Что в наших условиях неосуществимо.

— Да, сэр. Если только… то есть… — Краснолицый сержант не решался договорить до конца.

— Если только мы не сдадимся французам? — насмешливо переспросил Шарп. Глаза лейтенанта стали холодными и неподвижными, как у змеи.

Встретив его взгляд, Уильямс огрызнулся:

— По крайней мере, у лягушатников есть хирурги, сэр.

— Через час, — произнес Шарп, словно не слышал ответа сержанта, — я проверю все ружья. Проследите за готовностью.

Уильямс вызывающе посмотрел на офицера, но не решился проявить неповиновение. Коротко кивнув, сержант отправился исполнять приказ.

Капитан Мюррей полулежал на куче мешков в амбаре. Увидев Шарпа, он слабо улыбнулся:

— Что намерены делать?

— Сержант Уильямс полагает, что мне следует показать вас французскому хирургу.

— Я спросил, что вы намерены делать, — поморщился Мюррей.

Шарп присел рядом с капитаном:

— Догонять своих.

Мюррей кивнул. Он сжимал в руках кружку с чаем — драгоценный подарок стрелка, припрятавшего немного заварки на дне ранца.

— Меня оставьте здесь.

— Я не могу…

— Я умираю.

Мюррей резко повел плечами, показывая, что проявления сочувствия излишни. Рана почти не кровоточила, но распухший синий живот свидетельствовал о сильном внутреннем кровоизлиянии. Капитан кивнул в сторону троих тяжелораненых. У всех были рубленые раны лица или груди.

— Этих тоже оставьте. Куда пойдете? На побережье?

Шарп покачал головой:

— Теперь нам своих не догнать.

— Скорее всего. — Мюррей прикрыл глаза.

Шарп ждал. Снова пошел дождь. Сквозь щель в крыше вода упорно заливала огонь. Лейтенант задумался. Естественнее всего было бы постараться догнать армию сэра Джона Мура. Только вот отступала она слишком быстро, да и дорога оказалась под контролем французов. Этот вариант вел к пленению. Идти следовало на юг. Сэр Джон вышел из Лиссабона, оставив для охраны столицы Португалии небольшой гарнизон.

— Как далеко до Лиссабона? — спросил Шарп Мюррея.

Капитан открыл глаза и пожал плечами:

— Бог его знает. Миль четыреста. Может, пятьсот. — Он поморщился от боли. — По этим дорогам все шестьсот. Думаешь, там еще есть наши?

— По крайней мере в Лиссабоне мы сможем найти корабль.

— Если французы не доберутся туда раньше. А Виго?

— Французы скорее пойдут на Виго, чем на Лиссабон.

— Правильно. Возможно, Лиссабон — самое верное решение. — Мюррей посмотрел на смазывающих ружейные замки солдат. — И не мучай людей.

— Я их не мучаю, — с ноткой вызова ответил лейтенант.

Слабая улыбка оживила лицо Мюррея.

— Тебе приходилось служить под командованием офицера из солдат?

Почувствовав критику, Шарп было ощетинился, но тут же сообразил, что капитан хочет ему помочь.

— Нет, сэр, никогда не приходилось.

— Людям это не нравится. Глупо, конечно. Они думают, что офицерами рождаются. — Мюррей вдохнул и содрогнулся от боли. Увидев, что Шарп предупредительно поднялся, капитан покачал головой. — У меня мало времени. Не хочется его терять. Я не навязываюсь?

— Нет, сэр.

Мюррей отхлебнул из кружки.

— Это хорошие парни.

— Да.

— Но у них своеобразные представления об офицерах. Они считают нас особыми людьми. Высшей кастой. Офицеры выбирают войну сознательно, в то время как солдаты воюют из нищеты. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Они считают тебя таким же проклятым, как они сами, в то время как офицер должен быть избранником судьбы. — Мюррей печально покачал головой. — Не очень приятный разговор получился?

— Напротив, — солгал Шарп.

Ветер проникал в амбар через щели в углах и раздувал небольшой костерок. Мюррей невесело улыбнулся:

— Теперь несколько практических советов. Как добраться до Лиссабона. — Капитан нахмурился и несколько минут молчал. Потом посмотрел на Шарпа воспаленными красными глазами. — Привлеки на свою сторону Патрика Харпера.

Шарп непроизвольно обернулся и глянул на сгрудившихся в углу амбара стрелков. Похоже, огромный ирландец почувствовал, что речь идет о нем, и враждебно уставился на Шарпа.

— Он бузотер, но люди к нему прислушиваются. Я как-то раз пытался сделать его выбранным, — вместо нового слова «капрал» Мюррей по привычке употребил старый термин стрелков, — но он не захотел. Из него выйдет отличный сержант. Черт! Из него и офицер бы получился неплохой, если бы он умел читать! Люди его слушают. Сержант Уильямс у него под пятой.

— Я сумею с ним справиться, — с фальшивой убежденностью произнес Шарп.

Он и сам успел заметить, что ирландец — прирожденный лидер. Стрелки тянулись к его костру потравить солдатские байки. К любимым офицерам ирландец относился с насмешливым послушанием, остальных презирал. Стрелок внушал опасение не только гигантскими размерами, но и самоуверенностью.

— А Харпер уверен, что справится с тобой. Это твердый орешек. — Мюррей помолчал, улыбнулся и добавил: — При этом он жутко сентиментален.

— Значит, у него тоже есть слабость, — резко сказал Шарп.

— Разве это слабость? — Капитан пожал плечами. — Я не уверен. Ладно, можешь считать меня слабым. Когда я умру, — Мюррей махнул рукой, увидев, что лейтенант собрался его перебить, — когда я умру, — повторил он, — возьмешь мой палаш. Я скажу Уильямсу, что он твой.

Шарп посмотрел на прислоненный к стене огромный кавалерийский палаш в железных ножнах. Оружие выглядело нелепо и несуразно, но Шарп не стал возражать против подарка.

— Спасибо, — неуклюже пробормотал он. Лейтенант не привык к личным знакам внимания и не научился должным образом выражать благодарность.

— Не бог весть какой палаш, — продолжал Мюррей, — но тебе послужит. И если тебя с ним увидят… — Боль не дала ему закончить предложение.

— Стрелки решат, что я настоящий офицер? — Шарп не смог скрыть раздражения.

— Нет. Они поймут, что я тебя любил. Это тебе поможет.

Мягкий тон умирающего окончательно смутил Шарпа, и он снова забормотал слова благодарности.

— Я наблюдал за тобой во вчерашнем бою. Ты неплохо дерешься, а?

— Для интенданта?

— Много пришлось видеть сражений? — Мюррей проигнорировал вопрос Шарпа.

— Да.

— Это бестактно, — улыбнулся капитан. — Молодым лейтенантам не к лицу быть опытнее своих начальников. — Мюррей поднял голову и посмотрел на разломанную крышу. — Довелось же помирать в таком дурацком месте!

— Я сделаю все, чтобы вы выжили.

— Полагаю, вы многое можете сделать, лейтенант Шарп. Только вот чудеса вам не под силу.

Мюррей уснул.

В тот день все стрелки отдыхали. Дождь не переставал; к вечеру он превратился в тяжелый мокрый снег, и скоро ближайшие холмы оказались укутаны белой пеленой.

Хэгмэн поймал в силки двух зайцев. Скромной добычи хватило, чтобы сдобрить скудную похлебку из фасоли и хлебных крошек, чудом сохранившихся в ранцах стрелков. Готовить было не в чем, солдаты использовали вместо кастрюль оловянные кружки.

С наступлением темноты Шарп вышел из амбара и отправился на разрушенную ферму. От строения остались лишь четыре стены, на которых некогда покоилась крыша из бревен и дерна. Одна дверь выходила на восток, другая — на запад. Через восточную дверь Шарп видел клубящуюся снегом долину. Был момент, когда ему показалось, что в дальнем ее конце курится дымок. Там их мог ожидать теплый ночлег и отдых… Но уже в следующее мгновение все опять потонуло в снежной пелене. Лейтенант задрожал от холода: не верилось, что все происходит в Испании.

Услышав шаги, Шарп обернулся. Стрелок Харпер протиснулся в западную дверь дома и замер, увидев офицера. Затем он показал на покрытые дерном стропила и сказал:

— Дерево, сэр. Для костра.

— Забирай.

Шарп смотрел, как ирландец выдергивает из камней бревна. Похоже, стрелку не нравилось, когда за ним наблюдают, ибо он выпрямился и уставился на офицера.

— Что мы будем делать, сэр?

На мгновение Шарпу показалось, что в грубоватом тоне содержится оскорбление, но потом он сообразил, что стрелок всего-навсего задал волновавший всех вопрос.

— Возвращаемся домой.

— Вы имеете в виду Англию?

— Я имею в виду назад, в армию. Пойдем на юг, к Лиссабону.

— Я и не думал, что вы поведете нас на Донегол.

— Ты оттуда?

— Ага.

Харпер задумчиво смотрел на снегопад в темнеющей долине.

— Донегол похож на это место. Только здесь лучше.

— Лучше?

Шарп удивился. В глубине души ему было приятно, что гигант снизошел до разговора с ним. Он даже начал ему нравиться.

— Ты сказал — лучше? — Шарпу пришлось повторить вопрос.

— Конечно лучше. Здесь же никогда не правили англичане. — Харпер презрительно смотрел на сидящего перед ним Шарпа. — Это чистая страна.

Шарп понял, что его спровоцировали на вопрос, чтобы лишний раз посмеяться.

— Ты, кажется, пришел за дровами?

— Да.

— Тогда бери и иди.

Позже, проверив посты, Шарп вернулся в амбар и уселся у стены, прислушиваясь к негромким голосам стрелков, собравшихся у костра Харпера. Они тихо посмеивались, давая Шарпу понять, что не принимают его в компанию солдат. Даже обреченных. Он остался один.

Ночью Мюррей умер. Капитан скончался тихо, без агонии.

— Ребята решили его похоронить, — сказал Уильямс, словно ожидая от Шарпа возражений.

— Разумеется, — ответил лейтенант, стоя в дверях амбара.

— Он просил передать вам это. — Уильямс протянул палаш.

Наступил щекотливый момент. Принимая несуразное оружие, Шарп чувствовал на себе любопытные взгляды стрелков.

— Спасибо, сержант.

— Капитан всегда говорил, что в бою это лучше сабли, сэр. Вселяет в лягушатников смертный ужас. Настоящее мясницкое лезвие.

— Не сомневаюсь.

Передача палаша придала сержанту уверенности.

— Мы вчера толковали, сэр.

— Мы?

— Ну, я и ребята.

— И?

Шарп спрыгнул с высокого порога амбара в сияющий свежий снег. Вся долина сверкала под лучами бледного солнца, к которому подбирались темные тучи.

— Они не пойдут, сэр. Они не пойдут на юг. — Сержант говорил уважительно, но твердо.

Шарп прошелся по свежевыпавшему снегу. Изодранные, как у большинства стрелков, сапоги пропускали влагу. Подошва держалась на веревке. Сапоги Шарпа мало походили на обувь привилегированного офицера, за которым пойдут измученные стрелки.

— И кто же так решил, сержант?

— Мы все, сэр.

— С каких это пор, сержант, армия превратилась в… — Шарп пытался припомнить словечко, услышанное в офицерской столовой, — в демократию?

— Во что, сэр? — опешил Уильямс.

Объяснить Шарп не мог, поэтому начал с другого:

— С каких это пор сержанты стали главнее лейтенантов?

— Дело не в том, сэр.

— В чем же тогда?

Сержант заколебался, но напряженные лица сгрудившихся у дверей амбара стрелков придали ему решимости.

— Дело в безумии вашего плана, сэр. Да. Нельзя идти на юг по такой погоде. Мы погибнем от голода. К тому же неизвестно, есть ли в Лиссабоне наш гарнизон.

— Да, неизвестно.

— Поэтому мы пойдем на север. — Уильямс говорил доверительно, словно оказывал Шарпу неоценимую услугу. — Там много портов, сэр. Мы сможем найти корабль. Я имею в виду, наш флот курсирует вдоль побережья. Они нас подберут.

— С чего вы решили, что там наш флот?

Уильямс скромно пожал плечами:

— Это не я решил, сэр.

— Харпер? — предположил Шарп.

— Харпс? Господи, нет, конечно. Что может знать этот деревенщина? Нет, стрелок Танг, сэр. Вот умный человек. Читать умеет. Если бы не пил, он бы далеко пошел, сэр. Если бы только не пил. Но он образованный человек, и он объяснил, что флот курсирует у побережья. Если мы пойдем на север, нас подберут. — Вдохновленный молчанием Шарпа, Уильямс махнул рукой в сторону пологих гор на севере. — Не думаю, что это далеко, сэр. Я имею в виду побережье. Три дня, может быть, четыре.

Шарп отошел от амбара еще на несколько шагов. Снег был глубиной дюйма четыре, в провалах и ямах — больше. Вполне нормально для марша. Тучи понемногу затягивали солнце.

Шарп посмотрел на Уильямса:

— Вам не приходило в голову, сержант, что французы захватили эту страну с севера и с востока?

— Вот как?

— Если мы двинем на север, то, скорее всего, попадем в плен. Или вы этого и хотите? Вчера вы, кажется, были готовы сдаться.

— Всегда можно избежать столкновения, сэр.

Уильямс, похоже, представлял себе марш как детскую игру в прятки.

Шарп повысил голос, чтобы его услышали все:

— Идем на юг, сержант. Сегодня дойдем до конца этой долины, переночуем и поворачиваем на юг. Снимаемся через час.

— Сэр…

— Я сказал, через час, сержант! Так что поторопитесь с похоронами капитана Мюррея. Если собираетесь мне перечить, можете выкопать могилу и для себя. Вам ясно?

Уильямс хотел огрызнуться, но съежился под взглядом Шарпа. Наступил напряженный момент. Наконец сержант кивнул:

— Слушаюсь, сэр.

— Тогда приступайте.

Шарп отвернулся. Внутри у него все дрожало. Он отдавал приказы спокойным и властным голосом, хотя не был уверен в том, что его послушают. Эти люди не привыкли подчиняться лейтенанту Шарпу. Они замерзли, находились далеко от дома, их окружали враги, и они были убеждены, что путь на север короче и безопаснее пути на юг. Их армия разбита, французы стремительно завоевывают Испанию. Стрелков охватил страх.

Шарп тоже боялся. Его власть над этими людьми держалась на волоске. Еще хуже, если они посчитают ее угрозой собственной жизни. Тогда более чем на всаженный в спину штык рассчитывать не придется. Его имя пополнит списки офицеров, павших при разгроме армии сэра Джона Мура. Семьи у него нет, и кончины этой никто не заметит. Он даже не знал, остались ли у него друзья.

Шарп понимал, что ему, пожалуй, следует обернуться и лишний раз посмотреть в глаза стрелкам мятежной роты, но его просто колотило от напряжения. Чувствуя, что не довел до конца важное дело, он вытащил подзорную трубу.

Лейтенант Шарп не был богатым человеком. Его обмундирование мало чем отличалось от одежды тех, кого он вел за собой, разве что на офицерских шароварах красовались серебряные пуговицы. Сапоги его были так же изорваны, рацион так же скуден, а оружие так же изношено, как у любого из стрелков. Но он обладал одной ценной и прекрасной вещью.

Это была подзорная труба: великолепный прибор, сработанный мастером Мэтью Бергом из Лондона и подаренный сержанту Ричарду Шарпу генералом сэром Артуром Уэлсли. На медной пластинке имелась гравировка в память о сражении в Индии, в ходе которого Шарп, тогда еще рядовой, спас жизнь генералу. За этим поступком последовала полевая комиссия, которую сейчас, глядя в подзорную трубу, лейтенант Шарп проклинал последними словами. Решение комиссии выдернуло его из солдатских рядов, сделав бывших друзей врагами. А ведь было время, когда солдаты собирались у костра Ричарда Шарпа. Теперь это в прошлом.

Шарп разглядывал занесенную снегом долину. Накануне ему показалось, что где-то вдали вьется дымок человеческого жилья. Сейчас сквозь чистые линзы он без труда разглядел каменные домики и высокую арку колокольни. В нескольких часах марша находилась деревушка. Как бы бедно ни жили крестьяне, еда у них всегда припасена. Во дворе закопаны залитые воском горшки с фасолью и пшеницей, в дымоходе припрятано копченое мясо. Мысль о еде неожиданно овладела всем его существом.

Он навел трубу на резкость и принялся изучать сверкающую долину. В объективе мелькнуло дерево с сосульками. Пронеслось что-то черное, Шарп замер… Нет, всего лишь ворон, машущий крыльями на фоне белого склона. За вороном просматривалась бегущая вниз по холму цепочка человеческих следов.

Молодой лейтенант вздрогнул. Следы были свежие. Почему часовые не подняли тревогу? Он перевел трубу на неглубокий овраг, где кончалась козлиная тропа, и увидел, что часовых нет. Он молча выругался. Бунт уже начался. Черт бы их побрал! Лейтенант захлопнул подзорную трубу, поднялся и обернулся.

В западных дверях развалившейся фермы стоял стрелок Харпер. Должно быть, подкрался, как кот, ибо Шарп ничего не услышал.

— Мы не идем на юг, — грубо заявил Харпер, похоже растерявшись оттого, что Шарп повернулся так резко.

— Мне наплевать на то, что вы решили. Немедленно собираться. Всем быть готовым к маршу.

— Нет.

Шарп положил трубу на подоконник рядом с ранцем, новым палашом и видавшим виды ружьем. Теперь у лейтенанта был выбор. Он мог взывать к разуму, убеждать, уговаривать и просить, а мог употребить данную ему власть. Он слишком замерз и проголодался, чтобы действовать через убеждение. Поэтому он просто произнес:

— Стрелок, вы арестованы.

Харпер не обратил внимания на его слова:

— Мы не идем, сэр, и все.

— Сержант Уильямс! — крикнул Шарп в дверь.

Стрелки стояли полукругом у выкопанной в снегу неглубокой могилы. По их поведению было видно, что они поручили Харперу представлять свои интересы. Уильямс не пошевелился.

— Сержант Уильямс!

— Он не двинется с места, сэр, — сказал Харпер. — Все предельно просто. Мы не идем на юг. Будем пробиваться на север, к побережью. Мы уже обсудили эту проблему и приняли решение. Вы можете идти с нами, а можете оставаться здесь. Нам все равно.

Шарп всеми силами старался скрыть страх, от которого кололо кожу и крутило пустой желудок. Согласие идти на север означало бы примирение с бунтовщиками и окончательную потерю авторитета. Между тем, настаивая на юге, он призывал собственную гибель.

— Мы идем на юг.

— Вы меня не поняли, сэр.

— Напротив. Я все прекрасно понял. Вы решили идти на север, но боитесь, что я пойду на юг и доберусь до гарнизона в Лиссабоне. Там я доложу о вашем бунте и неповиновении. После чего я расстреляю вас на краю вашей могилы, Харпер.

— Вы не доберетесь до Лиссабона, сэр.

— Хочешь сказать, что тебя послали меня прикончить? Мертвый офицер не сообщит о бунте, правильно?

По выражению лица ирландца Шарп понял, что попал в точку. Харпер нервно переминался с ноги на ногу. Это был настоящий гигант, ростом шесть футов и четыре дюйма, на четыре дюйма выше лейтенанта. Массивное тело свидетельствовало о недюжинной силе. Стрелки, безусловно с радостью, поручили ему исполнить грязную работу. Пожалуй, ни у кого другого на такое не хватило бы мужества. А может, национальная ненависть к англичанам превращала для Харпера все дело в удовольствие.

— Ну, — настойчиво повторил Шарп, — прав я или нет?

Харпер облизал губы и положил руку на медную рукоятку штыка:

— Вы можете пойти с нами, сэр.

Шарп выдержал паузу, после чего, словно подчиняясь неизбежности, устало кивнул и произнес:

— Похоже, у меня не остается выбора?

— Нет, сэр. — В голосе ирландца звучало явное облегчение по поводу того, что ему не придется убивать офицера.

— Возьми это. — Шарп показал на ранец и оружие.

Несколько обескураженный безапелляционным тоном приказа, Харпер тем не менее подошел и нагнулся за ранцем. В ту же секунду он понял, что его перехитрили. В последний момент он попытался увернуться, но было поздно. Лейтенант изо всех сил пнул его ногой в живот и тут же обрушил на шею ирландца страшный удар сцепленных в замок рук.

К изумлению Шарпа, Харпер не упал. Любой другой тут же потерял бы сознание, а гигант только потряс головой, как оглушенный кабан, и выпрямился. Офицер ударил его кулаком правой руки в живот, затем добавил левой. Шарпу казалось, что он лупит по тиковому дереву. Удары потрясли ирландца, однако вывести его из строя не могли. Зарычав, он бросился в атаку. Шарп увернулся, нанес еще один удар, после чего голова его взорвалась от боли от бокового удара стрелка. Он ткнулся лицом в лицо Харпера, и в следующую секунду его ребра затрещали от чудовищного объятия. Лейтенант пнул противника сапогом в голень, но стальная хватка не ослабела. Кроме зубов, оружия не оставалось, и Шарп впился в щеку противника. От дикой боли тот распустил захват, отбросил офицера и размахнулся для удара.

Шарп оказался быстрее. Он вырос в трущобах, где с детства пришлось усваивать жестокие и безжалостные приемы. Он ударил Харпера в горло, после чего пнул в пах. После таких ударов люди выли от боли и обращались в бегство. Харпер лишь содрогнулся и вновь пошел вперед.

— Ублюдок! — прошипел Шарп, пригнулся, отпрыгнул назад и оттолкнулся от стены, используя толчок для нанесения серии ударов в корпус и голову противника.

Харпер не отступал. Он нанес ответный удар, в кровь разбив нос и губы Шарпа. Лейтенант отлетел на несколько шагов, споткнулся о камень и упал. Огромный сапог едва не размозжил ему голову. Шарп увернулся от пинка, вскочил и вцепился в ремни Харпера. Резким рывком он вывел ирландца из равновесия и швырнул на стену. Харпер ударился о камень лицом. По левой щеке потекла кровь.

Шарп едва стоял на ногах. Ребра ныли, голова кружилась, лицо было в крови. Он видел сгрудившихся в дверях стрелков. Их лица выражали изумление, и Шарп понял, что никто не вмешается, чтобы помочь Харперу. Ирландец должен все сделать сам.

Харпер сплюнул, посмотрел на Шарпа сквозь кровавую маску и вытащил штык.

— Только попробуй, ирландская сволочь, убью на месте.

Харпер молчал, и это было страшно.

— Подонок, — повторил Шарп и взглянул в сторону своего палаша.

Ирландец тут же переместился, отрезая путь к оружию, и двинулся вперед, выставив нож, как заправский боец. Затем сделал резкий выпад, от которого Шарп едва увернулся и чуть не упал. Харпер атаковал еще раз, резко и жестко, стараясь вывести офицера из равновесия.

Второй выпад Шарп уже ожидал и легко ушел в сторону. Лицо гиганта выражало растерянность и удивление. Харпер был сильнее и моложе Шарпа, но ему никогда не приходилось драться на таких скоростях. К тому же его никогда так не били. Удивление сменилось гримасой боли, когда Шарп ударил его кулаком в глаз. Теперь ирландец размахивал штыком, стараясь удержать противника на расстоянии. Шарп смело пошел вперед, встретил лезвие предплечьем и что есть силы ударил Харпера основанием ладони в нос. Не дав ирландцу опомниться, он ткнул ему пальцами в глаза и попытался выдавить их из глазниц. Харпер вывернулся, однако Шарпу удалось сбить его с ног. Рука лейтенанта горела, горячая кровь заливала рукав, но боли он не чувствовал. Кинувшись к упавшему противнику, он несколько раз изо всех сил пнул его в ребра, потом всадил каблук в кисть Харпера и, поранив пальцы, выдернул штык. Из ртов дерущихся валил пар, штык был в крови, еще больше крови было на снегу, плавно опускавшемуся сквозь провалы в крыше на пол амбара.

Ирландец почувствовал, что ему приходит конец. Откатившись в сторону, он вскочил, подобрал камень и бросился в атаку. Едва Шарп взмахнул штыком, стрелок нанес страшный удар камнем по лезвию. От удара рука Шарпа онемела. Ему тоже не приходилось драться с человеком подобной силы. Он попытался было перехватить штык, но Харпер ударил его камнем в живот. Лейтенант отлетел к стене и захрипел от боли. Рука по-прежнему бездействовала.

До сего момента ирландец был безучастен, как мясник. Теперь его лицо приняло зверское выражение. Такие лица бывают у людей во время яростной атаки. Шарп понял, что если раньше Харпер без особого усердия исполнял порученное дело, то теперь он завелся по-настоящему. Впервые с начала драки ирландец заговорил. Гэльского языка Шарп не знал, но общий смысл сказанного понял без труда.

— Давай, ублюдок! — приговаривал Шарп, разминая онемевшую руку. — Ирландская свинья! Сволочь болотная! Ну, давай!

Разбитые губы Харпера растянулись в страшном оскале, обнажив залитые кровью зубы. Выкрикнув угрозу, он бросился вперед, и Шарп применил прием егеря. Перебросив штык в другую руку, он сделал выпад.

Неожиданно весь мир взорвался.

Грохот оглушил Шарпа, а сноп пламени едва не ожег лицо. Лейтенант пригнулся, и в ту же секунду пуля выбила фонтан каменной крошки из стены здания.

Он подумал, что кто-то из стрелков решился помочь Харперу. С яростью загнанного в угол животного Шарп развернулся в сторону выстрела и увидел, что ирландец поражен не меньше его. Все еще сжимая в руке камень, Харпер растерянно смотрел на возникшего в восточной двери человека с пистолетом.

— А я думал, вы здесь, чтобы воевать с французами, — насмешливо и властно произнес незнакомец. — Или у англичан, как у крыс, принято драться между собой?

На говорившем был изодранный в клочья пурпурный мундир офицера испанской кавалерии. Обрамляющая воротник золотая лента почернела, а цепь, на которой висела шпага, покрылась ржавчиной. Высокие черные сапоги разорвались. С плеч свисал промокший плащ. Его люди, чей след видел в трубу Шарп, выстроились к востоку от фермы. Выглядели они не лучше, но, как успел отметить наметанным глазом лейтенант, при всех были палаши и карабины. Испанский офицер опустил руку с дымящимся короткоствольным пистолетом.

— Кто вы такие, черт побери? — прохрипел Шарп, все еще сжимая штык.

Он действительно напоминал загнанную в угол крысу — злобную, истекающую слюной и кровью.

— Меня зовут майор Блас Вивар, — произнес средних лет офицер с жестким лицом. И он, и его люди выглядели так, словно за последние дни им пришлось пройти через сущий ад. Тем не менее они не казались изможденными, а в голосе майора звучали насмешливые нотки. — А кто вы?

Прежде чем ответить, Шарп сплюнул густую кровавую жижу.

— Лейтенант Шарп, Девяносто пятый стрелковый полк.

— А он? — Вивар посмотрел на Харпера.

— Этот человек арестован. — Шарп бросил штык на землю и толкнул Харпера в грудь. — Выходи! Вон!

Он вытолкал ирландца из разрушенной фермы на улицу, где толпились в снегу остальные стрелки.

— Сержант Уильямс!

— Сэр? — Сержант в ужасе смотрел на их окровавленные лица.

— Стрелка Харпера под строгий арест!

Шарп последний раз толкнул Харпера, отчего тот упал на землю, и вернулся к насмешливому испанцу.

— Похоже, у вас проблемы, лейтенант?

Позор ситуации и ехидный тон майора окончательно добили Шарпа.

— Это вас не касается.

— Сэр! — осуждающе произнес испанец.

— Не ваше дело, черт побери.

— Мы в Испании, лейтенант, — пожал плечами майор Вивар, — и то, что здесь происходит, касается меня больше, чем вас.

Английский язык майора был безупречен, но холодная вежливость отточенных фраз будила в Шарпе ослиное упрямство.

— Все, чего мы хотим, — Шарп вытер окровавленный рот рукавом зеленого мундира, — это убраться из вашей проклятой страны.

В глазах испанца сверкнул гнев.

— Полагаю, это лучший выход для всех нас, лейтенант. Может, вам помочь?

Как бы то ни было, у Шарпа появился союзник.

Глава третья

— Поражение, — произнес Блас Вивар, — убивает дисциплину. Армию можно научить всему: маршировать, сражаться, выполнять приказы, — при каждом слове испанец стряхивал на пол кухни мыльную пену с бритвы, — но, — майор многозначительно поднял лезвие, — поражение убивает все.

Шарп понимал, что испанец пытается тактично объяснить происшедшее на ферме. Конечно, весьма благородно с его стороны, но Шарп не был настроен на обмен любезностями, да и сказать в ответ было нечего.

— Эта ферма вообще несчастливая. — Вивар обернулся к осколку зеркала, которое закрепил на окошке. — И всегда была несчастливой. При деде там совершилось убийство. Естественно, из-за женщины. А при отце один человек покончил с собой. — Вивар обозначил бритвой крест и аккуратно выбрил ямку под челюстью. — Ферму облюбовали привидения. Ночью вы их увидите. Дурное место. Вам повезло, что я вас нашел. Хотите бритву?

— У меня есть своя.

Вивар протер лезвие, спрятал бритву вместе с осколком зеркала в кожаный футляр и задумчиво посмотрел на Шарпа, помешивающего варево из фасоли и свиных ушей, которым угостил их на ужин деревенский священник.

— Как вы считаете, — мягко спросил Вивар, — гонятся ли драгуны за вашей армией после последнего поражения?

— Не знаю.

— Будем надеяться, что гонятся. — Вивар положил немного варева на свою тарелку. — Возможно, они посчитают, что и я присоединился к британскому отступлению.

— Возможно.

Шарп не мог понять, почему Вивара так волнуют французские драгуны под командованием егеря в красном мундире и человека в черной накидке. Майор дотошно расспрашивал Шарпа о всех подробностях сражения у моста. Больше всего испанца интересовало, в каком направлении отбыли французские всадники после боя, на что Шарп мог лишь предположительно ответить, что французы, скорее всего, погнались за армией сэра Джона Мура.

— В таком случае, лейтенант, — Вивар поднял кружку с вином, словно собирался произнести шутливый тост, — это лучшая новость за последние две недели.

— Почему они вас преследовали?

— Они гонятся за всеми, кто носит форму, — ответил Вивар. — Несколько дней назад совершенно случайно унюхали нас. Хочу удостовериться, что меня не подстерегают в соседней долине.

Вивар поведал Шарпу, что пробивался на запад, но потерял всех лошадей и многих солдат. Острая необходимость в еде и укрытии привела его в эту деревушку.

Крестьяне с радостью делились последним. Шарп обратил внимание, как искренне жители деревушки встретили солдат майора Бласа Вивара. Некоторые даже пытались поцеловать ему руку, а прибежавший из дома священник велел женщинам достать припасенное на зиму. Столь же радушно отнеслись местные жители и к англичанам.

— Мой отец, — пояснил Вивар, — был здесь помещиком.

— Значит, вы тоже помещик?

— Я младший сын. Мой брат — граф. — При упоминании брата Вивар перекрестился, что Шарп принял за выражение почтения. — Я, разумеется, гидальго, так что эти люди называют меня дон Блас.

— Гидальго? — переспросил Шарп.

Вивар поразился невежеству лейтенанта, но ничем своего удивления не проявил.

— Гидальго, лейтенант, — это человек, который в состоянии проследить свой род до первых христиан Испании. Чистая кровь, без мавританской или еврейской примеси. Я — гидальго. — Произнесенные с простой гордостью слова произвели на лейтенанта большое впечатление. — Ваш отец тоже лорд?

— Я не знаю, кем был мой отец.

— Не знаете… — ошеломленно пробормотал испанец и, сообразив, что Шарп незаконнорожденный, переменил тему.

Было очевидно, что англичанин еще больше упал в его глазах.

Майор посмотрел в окно на угасающий день:

— Что вы планируете делать, лейтенант?

— Иду на юг. В Лиссабон.

— Попытаетесь найти английский корабль?

Испанец явно намекал на стремление англичан избежать боев, но Шарп проигнорировал иронию.

— Попытаюсь найти английский корабль, — подтвердил он.

— У вас есть карта?

— Нет.

Вивар отломил кусок хлеба и макнул его в соус.

— В этих горах нет дороги на юг.

— Ни одной?

— Ни одной, доступной зимой. Во всяком случае такой зимой, как эта. Вам придется идти на восток до Асторги или на запад до океана, прежде чем вы найдете дорогу на юг.

— Французы на востоке?

— Французы везде.

Вивар откинулся на спинку стула и посмотрел на Шарпа:

— Я иду на запад. Присоединяйтесь!

Шарп понимал, что шансов уцелеть в чужой земле у него не много. Он не имел карты, не говорил по-испански и весьма смутно разбирался в географии этой страны. В то же время у него не было особого желания вступать в союз с надменным испанцем, ставшим свидетелем его позора. Что может быть позорнее для офицера, чем драка с собственным подчиненным?

Шарп задумался.

— Или вы намерены сдаться в плен? — резко спросил Вивар.

— Никогда! — так же резко ответил лейтенант.

Неожиданно твердый тон заставил испанца улыбнуться. Вивар снова взглянул в окно:

— Снимаемся через час, лейтенант. Сегодня мы пересечем перевал, и делать это лучше ночью. — Он перевел взгляд на англичанина. — Согласны перейти под мое командование?

Выбора не было, и Шарп согласился.

Больше всего лейтенанта задело, как радостно и безоговорочно стрелки приняли командование Вивара. Вечером, пройдя парадом мимо крошечной церквушки, солдаты выслушали обращение испанского офицера. Вивар объяснил, что идти на север не умно, поскольку противник охраняет подходы ко всем гаваням на северном побережье. Пытаться догнать британскую армию тоже глупо, поскольку это означает идти по пятам французов, которые могут в любой момент развернуться и захватить их в плен. Остается единственный путь — на юг, но вначале надо продвинуться на запад.

Шарп наблюдал за лицами стрелков. Когда они усердно и согласно закивали испанцу, сердце его сжалось от обиды и ненависти.

Поэтому сегодня, продолжал Вивар, им предстоит пересечь дорогу, по которой двигаются основные силы французов. Скорее всего, ее не охраняют, однако стрелкам следует быть готовыми к бою. Он уверен, что они будут воевать хорошо. Ведь они — знаменитые английские «зеленые куртки». Для него честь драться рядом с ними.

Шарп видел, что стрелки улыбались. Испанец говорил в непринужденной манере потомственного офицера, и на какое-то время Шарп возненавидел его тоже.

Стрелка Харпера в строю не было. По приказу Шарпа ирландцу стянули веревкой кисти рук и привязали к хвосту мула, которого майор экспроприировал у одного из крестьян. Мул тащил на себе огромный сундук, завернутый в промасленную ткань. Сундук охраняли четыре испанца. Они же, по молчаливому соглашению, сторожили арестованного.

— Он что, ирландец? — спросил Шарпа Вивар.

— Да.

— Мне нравятся ирландцы. Что вы намерены с ним делать?

— Не знаю.

Временами Шарпу хотелось просто пристрелить Харпера, но он понимал, что это обратит в ярость остальных стрелков. К тому же пойти против дисциплинарного устава и учинить самосуд было бы нарушением дисциплины столь же серьезным, как и проступок самого ирландца.

— Если его развязать, мы пойдем быстрее, не так ли? — спросил Вивар.

— А он убежит к французам?

— Дисциплина ваших людей меня не касается, — ответил испанец, давая понять, что Шарп развалил весь отряд.

Шарп сделал вид, что не заметил иронии. Он знал, что майор его презирает, поскольку до сего момента видел со стороны Шарпа лишь полную неспособность к руководству, еще более очевидную на фоне собственного беспрекословного авторитета. Вивар не только вызволил британских солдат с фермы, но и защитил их от собственного офицера.

Шарп стоял в стороне, когда отряд строился для марша. Впереди шли испанцы, за ними — мул с сундуком, замыкали шествие стрелки. Шарп понимал, что ему следует выступить перед солдатами, проверить готовность, сделать что-нибудь, подтверждающее его власть, но не мог заставить себя посмотреть в насмешливые глаза стрелков и потому отошел в сторону.

Майор Вивар опустился на колени перед священником, ожидая благословения. Позже он принял от священника небольшой предмет, разглядеть который Шарп не смог.

Ночь выдалась холодная. К вечеру слабый снег прекратился, небо на востоке очистилось от туч, высыпали яркие звезды. Ветер закручивал сухой снег в причудливые фигуры, скользящие над горной тропой, по которой брели, словно обреченные животные, солдаты. От пронизывающего ветра их лица защищали тряпки, ранцы до крови натерли спины, но энергия майора Вивара была неистощима. Он мотался из головы в хвост колонны, подбадривал людей на испанском и английском языке и кричал, что они лучшие в мире солдаты. Его энтузиазм был заразителен, и Ричард Шарп с завистью отметил, что кавалеристы в красной форме боготворят своего офицера.

— Это галисийцы. — Вивар показал на своих всадников.

— Местные? — поинтересовался Шарп.

— Лучшие в Испании, — с откровенной гордостью произнес майор. — В Мадриде над нами смеются, считают деревенскими дураками. Но я предпочту вести в бой одного деревенского дурака, чем десять городских умников.

— Я из города, — мрачно произнес Шарп.

Вивар рассмеялся.

В полночь они пересекли ведущую к морю дорогу и увидели, что французы здесь уже прошли. Дорога была разбита колесами орудий. Вдоль обочин белыми горками лежали непогребенные тела. Противника не было видно, во всей долине не светилось ни единого огонька, солдаты были одни среди холода и снега.

Спустя час они вышли к реке. По берегам росли приземистые дубы. Вивар долго брел вдоль реки на восток, пока не нашел мелководье. Ледяная вода неслась над камнями и галькой, по которым можно было перейти на другой берег. Но прежде чем первый солдат ступил на камень, Вивар достал из ранца небольшой флакончик, открутил пробку и плеснул в реку немного жидкости.

— Теперь не опасно.

— А раньше было опасно? — заинтригованно спросил Шарп.

— Это святая вода, лейтенант. Ее дал мне деревенский священник.

Вивар посчитал объяснение исчерпывающим, но Шарп хотел знать больше.

— Духи воды, — совершенно серьезно пояснил испанец. — Они обитают во всех водоемах, лейтенант. Если их не отпугнуть, они могут увести нас с пути.

— Привидения? — изумленно спросил Шарп.

— Нет. Привидения обречены на вечные скитания; это несчастные души нарушивших при жизни Священное Писание. Духи воды никогда не были людьми. Духи воды, — майор пожал плечами, — это что-то вроде бобров или речных крыс. Одним словом, речные существа. У вас в Англии наверняка есть подобные.

— Я об этом не слышал.

Вивар смутился и осенил себя крестом:

— Вы готовы?

Благополучно избежав злых духов, Шарп пересек бурный поток и наблюдал за тем, как реку переходят стрелки. Они старались на него не смотреть. Сержант Уильямс, тащивший ранец раненого стрелка, ступил в глубокую яму, лишь бы не оказаться на берегу рядом с лейтенантом.

Мула перевели через поток, и Шарп отметил, как заботятся испанцы о сундуке в промасленной ткани. Не иначе, подумал лейтенант, в нем хранятся одежда и вещи майора.

Привязанный к хвосту Харпер плюнул в сторону своего офицера. Шарп сделал вид, что не заметил.

— Теперь полезем вверх, — объявил Вивар с радостью, словно давно ждал, когда же путешествие станет труднее.

Солдаты начали подъем. Они пробирались по обледенелым камням, с деревьев на их головы сыпался снег, тропа становилась все круче и круче. Поднялся ветер, тучи вновь затянули небо.

Пошел мелкий снег. Ветер обжигал укутанные в тряпье лица. Солдаты стонали от боли и усилий, но Вивару каким-то образом удавалось вести их вперед.

— Вверх, вверх, ребята! Где не пройдет кавалерия, а? Давай-давай! Тут наверняка поблизости ангелы!.. Что с тобой, Маркос? Твой отец плясал бы на этом склоне, хотя он раза в два постарше тебя. Или хотите, чтобы англичане подумали, будто испанцы — слабаки? Позор! Вверх!

К рассвету они добрались до седловины. Вивар привел измученных солдат к закиданной лавровыми ветками пещере.

— Здесь я убил медведя, — гордо сообщил он Шарпу. — Мне было двенадцать лет, и отец послал меня на медведя одного.

Вивар отломил ветку и передал ее разводящему костер кавалеристу.

— Это было двадцать лет назад. — В его голосе прозвучало удивление по поводу того, что прошло так много лет.

Шарп отметил, что испанец его одногодок. Благодаря своему происхождению он уже дослужился до майора, в то время как вышедший из трущоб Шарп лишь волей случая стал лейтенантом. Он всегда сомневался, что его повысят в звании, а теперь, после того, что произошло со стрелками, не был уверен, что заслуживает повышения.

Вивар наблюдал, как сундук сняли с мула и отнесли ко входу в пещеру. Затем он присел рядом и осторожно погладил горбатую крышку. Шарп заметил, что испанец обращается с сундуком как со святыней. Вряд ли человек, прошедший через ледяной ад, станет так боготворить ящик с одеждой, подумал Шарп.

— Что в нем? — спросил он испанца.

— Бумаги, — ответил Вивар, глядя в светлеющее небо. — В современной войне не обойтись без бумаг, вы согласны?

По тону майора Шарп понял, что дальнейшие расспросы излишни.

Вивар снял треуголку и осторожно вытащил заложенную за подкладку недокуренную сигару. Смущенный, что не может предложить сигару Шарпу, майор пожал плечами и высек пламя из трутницы. Острый запах табака терзал ноздри лейтенанта.

— Я приберегал ее, — сказал Вивар, — до тех пор, пока не окажусь близко от дома.

— Мы находимся близко от вашего дома?

Вивар обвел сигарой окрестности:

— Мой отец владел этими землями.

— Мы идем к вам?

— Вначале я выведу вас на безопасную дорогу на юг.

Заинтригованный, как все бедняки в присутствии богачей, Шарп поинтересовался:

— А у вас большой дом?

— Какой именно дом вы имеете в виду? — сухо спросил Вивар. — У меня их три, все большие. Есть заброшенный замок, есть поместье в Оренсе, есть дом в деревне. Все они принадлежат моему брату. Впрочем, Томас никогда не любил Галисию. Он предпочитает жить среди интриг и знати. С его согласия я называю эти дома моими.

— Вам везет, — вырвалось у Шарпа.

— Жить в большом доме? — Вивар покачал головой. — Ваш дом, может быть, выглядит скромнее, но, по крайней мере, вы имеете право назвать его своим. А мой находится на территории, захваченной французами. — Он посмотрел на сгорбившегося под мокрым снегом стрелка Харпера. — Точно так же как его дом находится в стране, захваченной англичанами.

Неожиданная враждебность неприятно удивила Шарпа, начавшего проникаться к испанцу уважением. Очевидно, Вивар и сам почувствовал, что перебрал, ибо тут же печально добавил:

— Поймите меня правильно. Мать моей жены была ирландка. Ее семья бежала в эти края, спасаясь от преследования.

— Вот как вы выучили язык!

— Да, учителя были хорошие. — Вивар затянулся сигарой. Подтаявший от костра в пещере ком снега свалился с верхушки камня. — Мой отец считал, что мы должны говорить на языке врага. Даже странно, что мы с вами оказались союзниками, не правда ли? Меня с детства учили, что англичане — варвары, враги истинной веры и Господа. И вот приходится убеждать себя, что мы с вами — друзья.

— По крайней мере, у нас общий враг, — сказал Шарп.

— Пожалуй, это лучше передает суть дела, — согласился испанец.

Наступило неловкое молчание. Дым от сигары Вивара растворялся в утреннем тумане. Не выдержав давящего молчания, Шарп спросил, в каком из трех домов ждет майора его супруга.

Вивар долго не отвечал, а когда наконец заговорил, голос его был мрачен, как окружающий пейзаж:

— Моя жена умерла семь лет назад. Я находился на службе во Флориде, когда ее унесла желтая лихорадка.

Как и большинство людей в такой ситуации, Шарп растерялся.

— Простите, — неуклюже пробормотал он.

— Вместе с ней умерли, — печально добавил Вивар, — двое моих малышей. Я надеялся, что мой сын тоже придет сюда убить своего первого медведя, но Господь распорядился иначе.

Последовало еще более неловкое молчание.

— А вы, лейтенант? Вы женаты?

— Я не могу себе этого позволить.

— Тогда найдите состоятельную женщину, — с суровой прямотой сказал майор.

— Ни одна состоятельная женщина не согласится стать моей женой, — ответил Шарп и, увидев недоумение на лице Вивара, добавил: — Не в той семье я родился, майор. Моя мать была продажной женщиной. Вы называете таких шлюхами.

— Я знаю это слово, лейтенант. — Тон майора был ровен, но в нем слышалось презрение. — Я вам верю, — добавил испанец, помолчав.

Намек на то, что он мог и соврать, взбесил лейтенанта.

— Почему, черт побери, меня должно волновать, верите вы мне или нет?

— Совершенно не должно. — Вивар аккуратно спрятал остатки сигары и откинулся на сундук. — Вы подежурьте, а я часок посплю.

Испанец надвинул треуголку на глаза, и Шарп увидел приколотую к гербу испачканную веточку розмарина. Подобные веточки были у всех кавалеристов Вивара, и Шарп решил, что это полковая традиция.

Внизу зашевелился арестованный ирландец. Шарп очень надеялся, что холод пронимает Харпера до костей, а поломанный нос под заледеневшим шарфом причиняет невыносимые страдания.

Словно почувствовав злобные мысли, Харпер поднял голову и посмотрел на офицера из-под побелевших от мороза бровей. Перехватив его взгляд, Шарп понял, что, пока Харпер жив и ночи темные, ему нельзя расслабляться.

После рассвета сыпавшая с неба крупа превратилась в затяжной дождь. Дождь размыл сугробы, унес снег с деревьев, и сверкающий мир стал серым, промозглым и унылым. Сундук погрузили на мула, охрана выстроилась по бокам. Харпера, ненадолго запущенного в пещеру, снова привязали к хвосту.

Теперь идти предстояло вниз. В гигантском ущелье солдаты казались крошечными темными точками. Впереди простиралось еще более широкое и глубокое ущелье, пересекающее первое. В огромной котловине свирепствовал ветер.

— Мы пересечем это ущелье, — объяснял Вивар, — поднимемся на те горы, затем выйдем на путь пилигримов. Оттуда вы сможете пройти на запад, где пролегают дороги к побережью.

Прежде чем спуститься в ущелье, офицеры внимательно осмотрели его в подзорные трубы. Ничто не нарушало серой монотонности ландшафта.

— Что такое путь пилигримов? — спросил Шарп.

— Дорога в Сантьяго-де-Компостела. Слышали об этом месте?

— Никогда.

— А о святом Иакове слышали? — Неосведомленность Шарпа явно раздражала испанца.

— Предположим.

— Он был апостолом, лейтенант. Его похоронили в Сантьяго-де-Компостела. Он считается покровителем Испании. В старые времена тысячи и тысячи христиан стекались к его мощам. Не только испанцы, но приверженцы Христа со всего мира.

— В старые времена? — переспросил Шарп.

— Паломничество продолжается, хотя мир уже не тот, что прежде. Дьявол набирает силу, лейтенант.

Перебрались через ручей. Шарп обратил внимание, что на этот раз Вивар ничем не предостерегся от обитающих в воде духов. На его вопрос испанец ответил, что духи опасны только ночью.

Шарп усмехнулся:

— Я тысячи раз перебирался через реки ночью, и никогда ничего не случалось.

— Этого вы не знаете. Может быть, вы тысячу раз выбирали неверный путь. Слепому тяжело представить цвет!

Шарп уловил раздражение в голосе испанца, но решил не уступать:

— Неприятности могут произойти только с тем, кто верит в духов. А я в них не верю.

Вивар сплюнул вправо и влево, чтобы не навлечь беду:

— Знаете, как Вольтер назвал англичан?

Шарп никогда не слышал о Вольтере, однако офицерское звание обязывало скрывать невежество.

— Уверен, он нами восхищался.

Вивар презрительно хмыкнул:

— Вольтер говорил, что англичане — народ без Бога. Полагаю, он прав. Вы верите в Бога, лейтенант?

— Никогда над этим не задумывался.

— Почему же вы никогда не думали о Боге? — в ужасе воскликнул испанец.

— А почему, черт побери, я должен о Нем думать?

— Да хотя бы потому, что без Бога нет ничего. Ничего, ничего, ничего! — Страстность испанца граничила с яростью. — Ничего! — выкрикнул он еще раз.

Солдаты повернулись посмотреть, что могло вызвать такой взрыв эмоций.

Офицеры в неловком молчании брели по подтаявшему снегу. Дождь успел промыть в нем грязные желтые протоки. В двух милях справа лежала какая-то деревенька, но Вивар торопился и не хотел сворачивать. Они углубились в небольшой лесок, и Шарп удивился, что майор не выслал вперед разведку. Очевидно, испанец был уверен, что не встретит французов так далеко от главных дорог. Лейтенант решил не поднимать эту тему, поскольку отношения были и без того натянуты.

Они пересекли широкое ущелье и снова полезли в гору. Вивар выбирал знакомые с детства крутые и опасные тропы. Миновали гробницу, у которой Вивар перекрестился. Кавалеристы последовали его примеру; из зеленых курток перекрестился лишь ирландец. Всего же стрелков оставалось пятьдесят человек — пятьдесят бузотеров, которые будут ненавидеть Шарпа за то, что случилось с Харпером.

Очевидно, это понимал и сержант Уильямс, ибо, поравнявшись с лейтенантом, он с овечьим выражением лица пробормотал:

— Харпс не виноват, сэр.

— В чем?

— В том, что произошло вчера, сэр.

Шарп понимал, что сержант хочет помириться, но пережитый позор не давал ему покоя, и он резко сказал:

— Другими словами, вы все сговорились?

— Да, сэр.

— Все до единого сговорились убить офицера?

Уильямс втянул голову в плечи:

— Все было совсем не так, сэр.

— Не вздумай мне объяснять, как все было, свинья! — взорвался Шарп. — Если это так, вы все заслуживаете порки, несмотря на то что ни у кого не хватило духу помочь Харперу.

Обвинение в трусости пришлось Уильямсу не по душе.

— Харпс настоял, чтобы никто не вмешивался, сэр. Он сказал, что между вами будет честная драка или вообще ничего не будет.

Шарп был слишком зол, чтобы оценить неожиданное благородство бунтовщика:

— Что мне теперь, молиться на него?

Он понимал, что неправильно обращался со стрелками, совершенно неправильно, однако понятия не имел, как следовало себя вести. Возможно, капитан Мюррей был прав. Офицером надо родиться, только происхождение дает ту легкость, с которой управляет людьми Вивар.

От обиды Шарп заорал на бредущих позади него стрелков:

— Не спотыкаться! Вы все-таки солдаты, будь оно проклято, а не церковные певчие! Поднимайте ноги! Шевелитесь!

Стрелки встрепенулись. Кто-то подал команду, и остальные подобрали ногу, сдвинули плечи и перешли на марш, какой под силу только легкой пехоте. Люди демонстрировали лейтенанту, что среди бойцов они по-прежнему лучшие. Они демонстрировали ему свое презрение.

Увидев столь разительную перемену, майор Вивар изумленно поднял брови. А когда зеленые куртки растолкали его кавалеристов и устремились вперед, расхохотался и велел им угомониться и соблюдать порядок марша. Он все еще смеялся, когда его догнал Шарп.

— Лейтенант, вы ведете себя как сержант, — сказал Вивар.

— А я и был сержантом. Лучшим сержантом во всей про́клятой Богом армии!

Испанец растерялся:

— Вы были сержантом?

— Полагаете, сын шлюхи мог пойти в офицеры? Я был сержантом, а еще раньше рядовым.

Вивар смотрел на англичанина так, словно у того отросли рога:

— Не знал, что в вашей армии возможно выдвижение из солдат.

Гнев, который он испытывал по отношению к Шарпу час назад, сменился изумлением.

— Такое бывает редко. Люди вроде меня так и не становятся настоящими офицерами. За бестолковую храбрость нас производят в интенданты или инструкторы. Считается, что с этим мы справимся. Нам не доверяют командовать боем. — Шарп говорил с необычной горечью, словно решил излить душу опытному испанскому офицеру. — Они думают, что мы все равно сопьемся. Может, оно и так.

Вивара, однако, интересовало другое.

— Значит, вам приходилось много воевать?

— В Индии. А в прошлом году в Португалии.

Мнение Вивара о Шарпе менялось. До сих пор он считал англичанина застрявшим в лейтенантах стареющим неудачником, не способным купить или заслужить продвижение по службе. Теперь он понял, что Шарп и так продвинулся редким и недоступным для обычных людей способом.

— Вы любите воевать?

Хотя вопрос показался Шарпу странным, он постарался ответить на него как можно точнее:

— Ничего другого я не умею.

— В таком случае не сомневаюсь, что из вас получится отличный офицер, лейтенант. Предстоит немало сражений, прежде чем мы отправим Наполеона жариться в ад.

Они поднялись еще на одну милю, затем склон выровнялся. Теперь идти приходилось между гигантскими камнями, возвышающимися над дорогой. Проникшись симпатией к лейтенанту, Вивар рассказал, что здесь, среди орлиных гнезд, некогда произошла великая битва. По этой дороге шли мавры, а христиане устроили им засаду.

— Мы отбросили их назад, и вся дорога пропиталась кровью. — Вивар обвел взглядом скалы, словно в них еще звучали вопли гибнущих язычников. — Это произошло около девятисот лет назад. Каждый год жители деревни справляют мессу в честь великого события.

— Здесь есть деревня?

— До нее около мили. Там мы сможем отдохнуть.

Шарп отметил, какое замечательное место для засады этот глубокий каньон. Карабкающиеся по склону мавры не могли поднять голову, представляя собой идеальную мишень для стрел укрывшихся в камнях христиан.

— Почему вы решили, что французы нас не ждут? — Видя дружелюбие майора, Шарп задал давно тревожащий его вопрос. — Мы ведь не выслали пикеты.

— Потому что французы никогда не забирались так глубоко в Испанию, — доверительно сказал Вивар, — а если бы это произошло, местные жители отправили бы гонцов по всем дорогам, чтобы нас предупредить. Да мы бы и сами учуяли французских лошадей. Французы всегда пренебрежительно относились к кавалерийским лошадям и загоняют их до такой степени, что язвы под седлом и на крупе начинают вонять за полмили. Придет время, — энергично добавил Вивар, — и они забьют до смерти последнего коня. Тогда мы поездим по их паршивой стране!

Очевидно, эта мысль подняла его настроение. Майор обернулся к солдатам и громко крикнул:

— Еще немного, и отдых!

В этот момент из ущелья, где попались в засаду мавры, французы открыли огонь.

Глава четвертая

Увидев, что Вивар кинулся вправо от дороги, Шарп прыгнул влево. Огромный палаш, к которому он так и не успел привыкнуть, лязгнул о камень. В следующую секунду Шарп сорвал с плеча ружье и выдернул тряпку, прикрывающую пороховую полку от дождя. Французская пуля взрыхлила снег в двух дюймах справа, еще одна с треском ударилась в камень над его головой. Сзади завопил раненый.

Драгуны. Чертовы драгуны, будь они прокляты. Зеленые мундиры с розовыми отворотами. Без лошадей. Спешившиеся драгуны с короткими карабинами. Шарп пытался разобраться в навалившемся шуме и хаосе. Впереди поднимались серые, как талый снег, дымки выстрелов. Французы перегородили дорогу невысокой каменной баррикадой в шестидесяти шагах за устьем ущелья. С такого расстояния карабины были не опасны, урон причиняли драгуны, засевшие в скалах над дорогой.

Шарп перекатился на спину. Пуля с треском ударила в камень, где только что была его голова. Драгуны расстреливали отряд в том самом месте, где девятьсот лет назад попали в засаду мавры. Кавалеристы Вивара рассеялись. Попрятавшись за камнями, они пытались отстреливаться. Вивар кричал, стараясь организовать атаку на баррикаду. Шарп инстинктивно почувствовал, что французы только того и ждут. Недаром они соорудили завал не в самом устье ущелья, а за ним. Они заманивали отряд на плато, под длинные, прямые палаши кавалерии.

Шарп сознавал, что действует как обыкновенный стрелок, а не как офицер. Он нашел укрытие, выбрал мишень — но понятия не имеет, что происходит с его людьми!

Он выскочил из укрытия и побежал к середине ущелья. Растолкав сгрудившихся испанцев, Шарп увидел лежащего в луже крови мула. Животное хрипело и загребало ногами. Затем до лейтенанта дошло, что вокруг свистят пули и трещат выстрелы. Пули французов отскакивали от камней, отчего по всему ущелью стоял оглушительный треск.

На земле лежал стрелок. Струя крови изо рта окрасила снег вокруг его головы на добрый квадратный ярд. Англичане попрятались кто где мог и пытались вести огонь по засевшим среди камней драгунам. Шарп подумал, что французам следовало бы разместить больше людей на склонах, поскольку огонь не причинял попавшим в засаду особого вреда. Мысль оказалась такой неожиданной, что Шарп выпрямился и посмотрел вдаль.

Он был прав. На камнях едва хватало людей, чтобы прижать к земле их отряд. Уничтожение отводилось другим. Это вселяло надежду на спасение. По крайней мере, теперь Шарп знал, что ему следует делать. Он кинулся к середине дороги и принялся созывать солдат:

— Стрелки! Ко мне! Ко мне!

Никто из зеленых курток не пошевелился. Пуля ударила в снег позади Шарпа. Более привыкшие к палашам, чем к карабинам, драгуны целились высоко, что, в общем, мало утешало. Шарп снова выкрикнул команду, но стрелки предпочли не покидать укрытий. Тогда лейтенант вытащил первого попавшегося из-за камня:

— Вон туда! Бегом марш! Ждать меня в конце ущелья! — Он принялся расшевеливать остальных. — Встать! Бегом! — Шарп пинками поднимал укрывшихся среди камней стрелков. — Сержант Уильямс!

— Сэр? — Ответ прозвучал откуда-то издалека и снизу.

— Если мы здесь провозимся, нам конец! Стрелки! За мной!

Зеленые куртки последовали за лейтенантом. У Шарпа не было времени задуматься над иронией ситуации: люди, еще недавно пытавшиеся убить своего офицера, исполняли его приказы. Они почувствовали, что Шарп знает, что надо делать. Была и другая причина. Человек, которому они верили, выбыл из игры. Харпер по-прежнему был привязан к хвосту раненого мула.

— Быстрее! За мной!

Шарп пригнулся, когда над головой свистнула пуля, и повернул направо. Он вывел стрелков к самой горловине ущелья, где Вивар пытался выстроить в линию своих пеших кавалеристов. Когда-то, много лет назад, скала сорвалась вниз, оставив за собой полосу земли и каменной крошки. Несмотря на крутизну склона, ставшего еще более опасным из-за растаявшего снега, здесь можно было забраться наверх. Шарп полез по склону, пользуясь ружьем как палкой. За ним двинулись его солдаты.

— Рассыпаться! — Шарп остановился на первом же ровном месте и бросил с плеч мешающий ранец. — Вверх, за мной!

Кое-кто из стрелков уже сообразил, что от них требуется. Они должны взять штурмом крутой и скользкий склон, на вершине которого засели в камнях французы. Солдаты засомневались и остановились в поисках укрытия.

— Вперед! — ревел Шарп. — Цепью, вверх! — Голос лейтенанта перекрывал грохот пальбы. — Вперед! Цепью! Вперед!

Стрелки полезли вверх. Они не верили Шарпу, но в бою привыкли беспрекословно подчиняться приказам.

Шарп понимал, что остаться в ущелье означает гибель. Единственный выход из ловушки — прорыв на одном из флангов. Будут жертвы, несравнимые, однако, с ужасом кровавой бойни на дороге.

Шарп слышал, как Вивар прокричал что-то на испанском, но не остановился. Он будет делать так, как считает правильным. Неожиданно его охватил необъяснимый восторг боя. Здесь, среди удушливого порохового дыма, он чувствовал себя дома. Так он прожил последние шестнадцать лет. Другие учились пахать землю или строгать доски; он же научился обращаться с ружьем и штуцером, палашом и штыком, научился атаковать неприятельский фланг и брать штурмом укрепления. Он познал страх и научился обращать в свою пользу страх неприятеля.

Высоко вверху, четко вырисовываясь на фоне серых облаков, французский офицер перестраивал своих людей для отражения неожиданной атаки. Пешие драгуны, разместившиеся по гребню горы, должны были сдвинуться вправо, чтобы спасти фланг. Они засуетились, выстрелы с их стороны стали реже.

— Мне нужна огневая поддержка! — кричал Шарп, пробиваясь наверх. — Огонь!

Сзади, как награда, затрещали ружья. Стрелки делали то, чему их учили: пока один совершал перебежку, второй стрелял. Теперь и французы, лихорадочно меняющие свои позиции, слышали вокруг себя свист пуль. Французы не любили штуцера, предпочитая быстро перезаряжающиеся гладкоствольные ружья, но в точности боя те значительно уступали винтовкам Бейкера, состоящим на вооружении английских стрелков.

Шарп услышал, как мимо прошла пуля. Стреляли, похоже, из штуцера, а не из ружья. Времени на страх не оставалось, хотя опасность погибнуть от руки своих была велика. По службе в Индии Шарп помнил много случаев, когда нелюбимого офицера убивали в спину.

— Быстрее! Быстрее! Влево!

Шарп рисковал. Он интуитивно чувствовал, что на скалах французы поставили мало драгун, ровно столько, чтобы прижать неприятеля стрельбой к камням. Сейчас он еще больше растягивал их линию.

Впереди между скалами мелькнуло усатое лицо, обрамленное нелепыми косицами. Лицо скрылось за облачком дыма, пуля ударила в снег, и Шарп вздрогнул. Сомнений быть не могло: пуля из винтовки Бейкера. До него неожиданно дошло, что перед ним те же самые драгуны, которые уничтожили у моста четыре роты Даннета. Сейчас они стреляют из трофейных английских ружей. Мысль о недавнем поражении придала Шарпу сил и злости.

Лейтенант повернулся к центру растянутой цепи противника и вытащил свой новый палаш. Ружье он оставил где-то на склоне. Офицерский палаш делал его мишенью для драгун. Но теперь он хотел, чтобы его видели свои.

После подъема ноги невыносимо болели, каждый шаг на скользком склоне давался с трудом. Ярость помогла ему взобраться наверх, а сейчас Шарпа сковал страх. Он настолько запыхался, что не мог уже выкрикивать команды. Неожиданно он понял, что погибнет. Погибнет, потому что даже драгун не промахнется с такого расстояния. И все-таки он продолжал лезть вверх. Следовало во что бы то ни стало подавить один из флангов засады, что дало бы возможность вырваться людям Вивара. Сердце Шарпа выскакивало из груди, мышцы горели, синяки ныли, и он думал, успеет ли почувствовать удар пули, которая его прикончит, или мертвое тело сразу полетит вниз, истекая кровью на грязь и талый снег. По крайней мере, стрелки увидят, что он не трус. Он покажет этим ублюдкам, как погибают настоящие солдаты.

Снизу донесся залп испанских ружей, затрубила труба… Его это не касалось. Весь мир сжался до нескольких ярдов грязи и камней, — ярдов, которые необходимо преодолеть. Он видел, как пуля влепилась в камень впереди, и понял, что кто-то из стрелков прикрывает его огнем. Он слышал, как зеленые куртки карабкаются за ним по склону, скользя и сквернословя. Шарп уже различал среди камней бледно-зеленые мундиры драгун. Прямо перед ним грохнул карабин и поднялось облако дыма. Лейтенант метнулся в сторону. Уши заложило. Некоторое время Шарп не мог сообразить, убит он или нет, потом левый сапог нашел твердую опору, и он из последних сил отчаянно кинулся вверх.

В него выстрелили сразу двое. Шарп дико завизжал. Это был крик ужаса, переходящий в яростный вой убийцы. Теперь Шарп ненавидел весь мир. Драгун с шомполом в руке испуганно попятился, и Шарп всадил ему между ребрами огромный палаш, подарок капитана Мюррея. На какой-то момент тело сдавило лезвие, но Шарп провернул и выдернул оружие. Капли крови полетели в лицо французскому офицеру, бегущему на Шарпа с палашом в руке. Француз сделал выпад, однако Шарп уклонился и ударил противника в лицо тяжелой гардой своего палаша. Хрустнула кость, кровь залила лицо офицера, и он упал на землю. Шарп размахнулся и еще раз ударил его гардой в лицо.

Мимо пробежал стрелок. Примкнутый к ружью штык был уже в крови. Еще один стрелок перескочил через камни, за которыми укрывались драгуны.

Перехватив палаш, Шарп пригвоздил француза к земле и огляделся. Внизу на склоне застыли две фигурки стрелков в зеленых куртках. Издалека они напоминали разодранных тряпичных кукол. Слева прогремел выстрел карабина. Ветер мгновенно снес облако дыма, перепуганный драгун развернулся и бросился бежать. Сержант Уильямс выстрелил ему в спину, после чего со страшным криком заколол штыком. Зеленые куртки, как стая волков, неслись по залитому кровью снегу. Их лица были перепачканы порохом, рты растянуты в диком крике. Не принимая боя, драгуны обратились в бегство.

Просвистело несколько пуль, выпущенных французами, засевшими на противоположном склоне ущелья. Один из стрелков дернулся, упал, попытался встать и захаркал кровью.

— Сержант Уильямс! Перестрелять этих ублюдков! — Шарп показал на противоположный склон. — Не давать им поднять голову!

— Слушаюсь, сэр!

Внизу снова затрубил горн, и Шарп подбежал к склону, который только что взял штурмом. Вивар выстроил своих людей для атаки на баррикаду, но французы это предвидели. Слева изготавливался к атаке эскадрон конных драгун.

— Ты! — Шарп схватил пробегающего мимо стрелка. — Ты тоже! И ты! Огонь по вон тем сволочам!

Стрелки открыли пальбу по кавалеристам.

— Целиться ниже! — заревел Шарп. — Ниже!

Лошадь упала на землю. Сраженный пулей всадник вылетел из седла. Шарп увидел валяющееся среди камней ружье, поднял его, зарядил и выстрелил вниз. Сержант Уильямс с дюжиной стрелков вели огонь по противоположному склону. Остальные стреляли по кавалерии. Опрокинуть атакующих они не могли, но им удалось сбить врага с темпа. Лошадь без седока крутилась в снегу, другая тащила за собой поперек линии атаки окровавленного хозяина.

Сообразив, что драгуны все равно изрубят редкую цепь испанцев, Вивар дал команду отступать в скалы. Французы тоже сообразили, что их атака обречена, и отозвали кавалерию. В скалах, без прикрытия сверху, всадники становились легкой мишенью для ружей противника.

Наступила патовая ситуация. Где-то ужасным, воющим голосом причитал раненый. Хромая лошадь хотела пристроиться к отступающему эскадрону, но упала. В снегу дымились ружейные пыжи. Шарп не знал, сколько прошло времени: два часа или две минуты. Только чувствовал, как холод, не ощущавшийся во время атаки, снова сковывает тело.

Гордый действиями стрелков, лейтенант сам себе улыбнулся. Все было сделано на невероятных скоростях, противник дрогнул, они перехватили инициативу.

Французы по-прежнему блокировали дорогу, но теперь стрелки Шарпа могли донимать огнем укрывшихся за невысокой баррикадой, что они и делали с радостью людей, мстящих за свой позор.

В ходе боя на горе в плен попали двое французов. Несчастных драгун затолкали в пещеру, которую охранял зверского вида стрелок. Шарп прикинул, что на каждом из склонов ущелья было не больше трех дюжин драгун. За баррикадой и в конной атаке он видел не более шестидесяти или семидесяти человек. Это означало, что перед ними располагался посланный наперехват небольшой отряд.

— Лейтенант! — крикнул снизу Вивар.

Испанца не было видно из-за нагромождения камней.

— Я слушаю, майор!

— Сможете поддержать меня огнем, когда я атакую заграждение?

— У вас ничего не выйдет!

Шарп понимал, что, если Вивар пойдет на заграждение, во фланг ему ударит кавалерия. Он уже видел, что делают с рассеянной пехотой конные драгуны, и боялся за касадорцев. Карабины никогда не были настоящим оружием драгун. Они полагались на мощь длинных прямых палашей и молили Бога, чтобы Он послал самоуверенных дураков под их смертоносные клинки.

— Англичанин! — прокричал Вивар.

— Я слушаю, майор.

— Мне плевать на ваше мнение. Поддержите меня огнем!

— Придурок, — проворчал Шарп и скомандовал: — Прижать противника к земле! Огонь!

Солдаты Вивара кинулись в атаку колонной по три. В первый раз они атаковали цепью, сейчас Вивар выстроил своих людей наподобие живого тарана, которым хотел пробить баррикаду на дороге. Пешие кавалеристы не шли, а бежали в атаку. С баррикады поднялся дымок, стрелки Шарпа тоже открыли огонь.

Конные драгуны числом до сорока человек увидели, что неприятель вышел на открытое место. Всадники пришпорили коней и рысью понеслись в атаку. Вивар не обращал на них внимания. Один из испанцев упал, его товарищи засуетились над телом и перестроились. Высоко и резко протрубил горн, майор остановил своих людей и развернул их в сторону кавалерии.

Теперь Шарп сообразил, что планирует испанец. По смелости его план граничил с идиотизмом. Не обращая внимания на засевших на баррикаде драгун, он решил обрушить весь огонь на кавалерию. Майор был уверен в том, что стрелки подавят баррикаду. Шарп пошел вдоль цепи стрелков, выкрикивая им цели.

Увидев, как кто-то из стрелков выстрелил поспешно и не целясь, Шарп пнул его в ногу:

— А ну целься, дурень!

Шарп высматривал, не рассыпан ли рядом с солдатами порох, — верный признак того, что они недосыпают его в ружье, дабы избежать сильной, как пинок мула, отдачи в плечо. Никто из стрелков, однако, не пользовался дешевой уловкой.

Двое солдат на правом фланге Вивара упали на землю. Кавалерия уже неслась во весь опор, из-под копыт летели комья грязного снега.

— Целиться! — прокричал Вивар с правого, самого близкого к баррикаде фланга. Он поднял палаш. — Ждать, еще ждать!

Ближе к дороге снежный покров был совсем тонким. Лошадиные копыта стучали по земле, занесенные клинки тускло блестели. Вновь протрубила труба, драгуны понеслись еще быстрее, кто-то уже выкрикнул боевой клич. Испанцы не выстроились в каре, полностью положившись на мощь ружейного залпа. Лишь самые дисциплинированные войска могли сохранять такой порядок при конной атаке.

— Огонь! — махнул палашом Вивар.

Прогремели испанские карабины. Лошади заметались. В окровавленный снег рухнуло несколько всадников. Кто-то страшно и дико визжал — Шарп не мог разобрать, человек это или лошадь. Затем вопли перекрыл боевой клич Вивара:

— Сантьяго! Сантьяго!

Галисийцы бросились в атаку. Они бежали к опрокинутой коннице.

— Господи Исусе, — пробормотал стоящий рядом с Шарпом стрелок, — вот сумасшедшие!

Если это и было безумие, то замечательное. Стрелки Шарпа завороженно смотрели на испанцев, в то время как лейтенант метался вдоль цепи и, срывая голос, приказывал стрелять по баррикаде. Взглянув вниз, он увидел, что галисийцы побросали карабины и выхватили палаши. Они перепрыгивали через убитых лошадей и всаживали клинки в ошеломленных драгун. Некоторые хватали коней под уздцы и стаскивали всадников на землю.

Засевшие на баррикаде французы решили атаковать испанцев с фланга. Шарп закричал, предупреждая Вивара, но было ясно, что майор ничего не услышит.

Лейтенант развернулся:

— Сержант Уильямс! С этими людьми остаетесь здесь. Остальные — за мной! Вперед!

Стрелки понеслись вниз по склону. Их отчаянная атака должна была смять фланг драгун.

Увидев неприятеля, французы заметались и обратились в бегство. Солдаты Вивара брали пленных и отлавливали лишившихся всадников лошадей. Бой закончился. Попавший в засаду малочисленный отряд вырвал невозможную победу. Снег провонял кровью и дымом.

Неожиданно за спиной Шарпа, в дальнем конце каньона раздалась стрельба.

Вивар резко обернулся. Лицо его посерело.

— Лейтенант, — прохрипел он, указывая в даль ущелья.

Шарп, обернувшись, увидел, как сержант Уильямс перенес огонь на другой конец ущелья, и понял, что оттуда идут в атаку драгуны, отрезавшие их отход. Не дождавшись панического отступления солдат Вивара и Шарпа, они решили напасть на врага сзади.

И были остановлены одним человеком. Стрелок Харпер залег за тушей мула и из брошенного кем-то ружья сдерживал продвижение французов. Освобождаясь от веревок, он глубоко порезал себе руки, но, несмотря на раны, быстро перезаряжал ружье и стрелял с поразительной точностью. Мастерство ирландца подтверждали мертвая французская лошадь и раненый драгун. Харпер выкрикивал гэльские угрозы и предлагал драгунам приблизиться. Стрелок дико взглянул на подбежавшего Шарпа и снова прильнул к ружью.

Шарп расположил стрелков на дороге:

— Целься!

Впереди французов скакал егерь в красной накидке и черной меховой шапке. Рядом с ним был высокий человек в черной бурке и белых сапогах.

— Огонь! — закричал Шарп.

Грянул залп дюжины ружей. Пули с воем отскакивали от камней, несколько кавалеристов полетели на землю. Всадник в красном и всадник в черном не пострадали. Шарпу показалось, что они смотрят на него. Раздавшийся с вершины горы залп заставил их повернуть коней в укрытие. Стрелки разразились презрительными возгласами, но Шарп резко их оборвал:

— Перезаряжай!

Французы ускакали. Со свисающих с камней сосулек капала вода. Стонала раненая лошадь. В ущелье висел удушливый пороховой дым. Одного из стрелков вырвало кровью; откашлявшись, он тяжело вздохнул. Кто-то плакал. Раненую лошадь прикончили выстрелом, грохот которого далеко разнесло горное эхо.

За спиной Шарпа раздались шаги. Блас Вивар, минуя Шарпа, минуя стрелков, опустился на колени перед мулом и осторожно перерезал упряжь, которой был привязан к мертвому животному сундук. Выпрямившись, он посмотрел на Харпера и сказал:

— Ты спас его, мой друг.

— Спас что?

Было ясно, что ирландец понятия не имеет, как дорожил сундуком майор Вивар.

Испанец подошел к великану и поцеловал его в обе щеки. Кто-то из стрелков хмыкнул, но осекся, почувствовав торжественность момента.

— Ты спас его, — повторил Вивар со слезами на глазах. Затем он поднял сундук и пошел к своим солдатам.

Шарп побрел следом. Продрогшие и молчаливые стрелки собирались у дороги. Радость победы не чувствовалась. Далеко внизу за завалом, которым французы перегородили ущелье, поднимался в небо столб серого дыма. В том месте была деревушка, и в сером, как тряпье нищего, дыме сквозило зловоние насилия и смерти.

На окровавленную землю черным снегом опускался пепел.

Глава пятая

Жители деревни не смогли предупредить Вивара потому, что больше не было ни деревни, ни жителей. Очевидно, селение подожгли одновременно с началом боя в ущелье. Дома пылали вовсю. Зато трупы основательно промерзли.

Деревенька была маленькой и бедной. Крестьяне разводили коз и овец, которых пасли на плоскогорье. Домики стояли в окружении карликовых дубов и каштанов. На небольших огородах выращивали картофель. Сами же домики представляли собой жалкие лачуги с неизменными кучами навоза у дверей. Люди делили жилье с животными; стрелки Шарпа привыкли к подобному в Англии, и ностальгические воспоминания омрачили день.

Если только можно было еще больше омрачить картину убитых детей и младенцев, изнасилованных женщин, распятых мужчин. Сержанта Уильямса, вложившего свою лепту в ужасы жестокого мира, стошнило. Один из касадорцев повернулся к пленному французу и, прежде чем Вивар успел вымолвить хоть слово, выпустил ему кишки. Только после этого испанец издал вопль ненависти.

Вивар проигнорировал и вопль, и убийство. Вместо этого он подошел к Шарпу и неуместным официальным тоном произнес:

— Не согласитесь ли вы… — Продолжить, однако, майор не смог. Зловоние от сгоревших трупов было невыносимым. С трудом сглотнув слюну, он закончил: — Выставите пикеты, лейтенант, хорошо?

— Да, сэр.

По крайней мере, стрелки не будут видеть тела убитых детей и обгоревшие внутренности. От всей деревни остались лишь церковные стены, сложенные из камня. Деревянная крыша церкви еще пылала, столб дыма высоко поднимался над ущельем.

Шарп разместил часовых среди деревьев.

— Зачем они это сделали, сэр? — спросил Шарпа стрелок Додд, тихий, спокойный человек.

Ответа лейтенант не знал.

Гэтейкер, мошенник и весельчак, невидящим взором уставился в пространство. Исайя Танг, загубивший хорошее образование джином, сморгнул, когда из деревни донесся леденящий душу крик. Сообразив, что кричал пленный француз, стрелок сплюнул, демонстрируя свое пренебрежение к происходящему.

Шарп шел дальше, расставляя часовых, пока не вышел один к огромным скалам, откуда ущелье просматривалось далеко на юг. Там он присел и посмотрел в огромное небо, обещавшее ухудшение погоды. Лейтенант до сих пор держал в руке палаш; теперь он машинально сунул его в железные ножны. Липкое от крови лезвие застряло на полпути, и лейтенант с удивлением заметил, что пуля сплющила стенки ножен.

— Сэр?

Перед Шарпом стоял растрепанный сержант Уильямс.

— Да, сержант?

— Мы потеряли четверых, сэр.

Шарп выругал себя за то, что первый не поинтересовался потерями.

— Кого?

Уильямс перечислил убитых, имена которых ничего не сказали Шарпу.

— Я думал, потери будут больше, — задумчиво произнес лейтенант.

— Симс ранен, сэр. И Кэмерон. Есть еще раненые, но эти самые тяжелые. — Сержанта трясло.

Шарп пытался собраться с мыслями, но воспоминание об убитых детях не отпускало. Ему не раз приходилось видеть мертвых детей. Только за последние недели отступления замерзли не меньше десятка ребятишек, однако ни один из них не был убит. Он видел, как детей бьют, пока не пойдет кровь, — и ни разу не был свидетелем детоубийства. Как французы могли такое сделать?

Обеспокоенный молчанием Шарпа, Уильямс пробормотал что-то насчет ручья, в котором стрелки могли бы наполнить фляги.

— Убедитесь вначале, что вода не отравлена, — кивнул Шарп.

— Конечно, сэр.

Шарп наконец взглянул на крепыша-сержанта:

— А стрелки молодцы. Настоящие молодцы.

— Спасибо, сэр, — с облегчением произнес Уильямс и тут же вздрогнул, услышав донесшийся из деревни нечеловеческий вопль. — Отлично сработали, — торопливо произнес сержант, словно стараясь отвлечь внимание от крика.

Шарп смотрел на юг, прикидывая, ждать ли от таких туч дождя или снега. Он вдруг вспомнил егеря в красной накидке и человека в черной бурке. Откуда снова взялись эти двое? Очевидно, они знали о приближении Вивара. А вот английских стрелков враг в расчет не принял. Шарп вспомнил, как на вершине горы мимо него пробежал первый солдат. Стрелок бежал со штыком наперевес, и Шарп сообразил, что это еще один его прокол. Он не приказывал примкнуть штыки, стрелки сделали это сами.

— Стрелки воевали отлично, — повторил Шарп. — Передайте им это.

— Сэр? — неуверенно произнес Уильямс. — Мне кажется, будет лучше, если вы сами им это скажете.

— Я? — Шарп резко повернулся к сержанту.

— Они старались ради вас, сэр.

Шарп молчал, и Уильямс смутился еще больше:

— Мы все старались. И надеялись, что вы…

— Что я? — Вопрос прозвучал грубо, и Шарп это почувствовал. — Извините.

— Мы надеялись, что вы отпустите Харпса, сэр. Ребята его любят, а в армии всегда прощали провинившихся, если его товарищи хорошо сражались.

Злость на Харпера была слишком велика, чтобы немедленно удовлетворить просьбу.

— Я сам поблагодарю стрелков, сержант, — сказал Шарп и, помолчав, добавил: — Насчет Харпера я подумаю.

— Хорошо, сэр. — В голосе сержанта Уильямса звучала благодарность. Лейтенант впервые говорил с ним по-человечески.

Шарп тоже это почувствовал и растерялся. Он нервничал, командуя стрелками, боялся их неповиновения и не сознавал, что и они, в свою очередь, его боятся. Шарп знал, что он суровый человек; в то же время он всегда считал себя разумным и рассудительным. Взглянув на себя глазами Уильямса, он вдруг увидел весьма неприглядный образ: задиристый тип, унижающий собственных подчиненных. Именно таких офицеров он ненавидел больше всего в бытность свою солдатом. На лейтенанта нахлынуло ощущение вины за проступки, которые он совершил по отношению к стрелкам. Захотелось все исправить, но гордость не позволяла ему извиниться, и Шарп смущенно признался:

— Я не был уверен, что они полезут за мной на склон.

От изумления Уильямс закашлялся, после чего понимающе кивнул:

— Эти полезут, сэр. Здесь цвет батальона.

— Цвет? — Шарп не мог скрыть удивления.

— Пройдохи, понятное дело, — улыбнулся Уильямс. — Я к ним не отношусь. Я никогда не любил драться. Всегда надеялся, что сумею прожить чем-нибудь другим. — Сержант рассмеялся и добавил с восхищением: — Наши парни, сэр, настоящие дьяволы. Если подумать, в этом есть резон. Я наблюдал за стрелками, когда лягушатники атаковали мост. Так вот, некоторые были готовы сразу сдаться. Только не наши, сэр. Наши думали, как прорваться с боем. Вам достались крутые парни. За исключением меня. Мне просто везет. А этим только дай подраться, и они пойдут за вами куда угодно.

— Они пошли и за тобой, — сказал Шарп. — Я видел тебя на горе. Ты хорошо сражался.

Уильямс потрогал нашивки на правом рукаве:

— Мне было бы стыдно за мое звание, сэр, если бы я этого не сделал. На самом деле все зависело от вас. Штурмовать склон было чертовски опасно. Но как все получилось!

Шарп пожал плечами, хотя в глубине души был польщен. Он нуждался в одобрении. Может, он и не родился офицером, но, Бог свидетель, он родился солдатом. Сын шлюхи, лишенный Господа, и Господом проклятый солдат!

В деревне нашлись штыковые и совковые лопаты. В устье ущелья выкопали могилы для убитых французов.

Вивар и Шарп подошли к выдолбленным в мерзлой земле неглубоким ямам. Испанец остановился возле погибшего в кавалерийской атаке драгуна. Одежды на убитом уже не было. Тело драгуна побелело, как снег, зато обрамленное косицами лицо стало коричневым от солнца и ветра.

— Как вы называете эти хвостики? — неожиданно спросил Вивар.

— Косицы.

— Это их отличительный знак, — мрачно произнес испанец. — Принадлежность к элите.

— Как розмарин на шапках ваших солдат?

— Нет, ничего общего! — Майор ответил так резко, что несколько минут офицеры молча смотрели на мертвого врага.

Почувствовав неловкость, Шарп нарушил молчание:

— Никогда бы не поверил, что пешие кавалеристы могут остановить конную атаку.

Похвала пришлась майору по душе.

— Я бы тоже никогда не поверил, что пехота сможет взять этот склон. Это было глупо с вашей стороны, очень глупо и гораздо смелее, чем я мог вообще предположить. Я вам благодарен.

Как всегда растерявшись от похвалы, Шарп пожал плечами:

— Это все стрелки.

— Полагаю, они стремились отличиться в ваших глазах, — сказал Вивар, стараясь ободрить Шарпа. Видя, что англичанин молчит, майор выразительно добавил: — Солдаты всегда проявляют чудеса, когда знают, чего от них ждут. Сегодня вы показали, чего вы от них хотите, и они принесли победу.

Шарп пробормотал что-то насчет везения. Вивар пропустил его слова мимо ушей.

— Они шли за вами, лейтенант, потому что знали, чего вы от них ждете. Солдаты всегда должны знать, чего хочет офицер. Я установил для касадорцев три правила. Нельзя воровать, кроме тех случаев, когда не своровать — значит погибнуть; о лошадях заботиться прежде, чем о себе; и драться, как герои. Все. Три правила! Поставьте перед людьми твердые условия, и они пойдут за вами куда угодно.

Стоя на продуваемом всеми ветрами плато, Шарп понял, что майор Вивар делает ему подарок. Испанец предлагал ему ключ к успеху.

Шарп улыбнулся:

— Спасибо.

— Правила, — продолжал Вивар, не обращая внимания на благодарность англичанина, — делают из людей настоящих солдат, а не таких ублюдков. — Он пнул мертвого драгуна и содрогнулся. К могиле подтаскивали тела других убитых. — Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь смастерил деревянные кресты.

Шарп в очередной раз поразился испанцу. Только что пнул голый труп врага — и собирается поставить на его могилу крест.

— Это не из уважения, лейтенант, — сказал Вивар, видя его удивление.

— Нет?

— Я боюсь духов убитых. Кресты не позволят их грязным душам покинуть могилы. — Вивар плюнул на убитого. — Думаете, я дурак? Мне приходилось видеть потерянные души проклятых мертвецов, они похожи на миллионы свечей в ночном тумане. Их стенания куда страшнее, чем это. — Он кивнул в сторону деревни, откуда донесся душераздирающий вопль. — За убийство детей они заслужили худшего.

Шарп не мог возразить майору. У него до сих пор не укладывалось в голове, как может солдат убить ребенка.

— Почему они это сделали?

Вивар отошел от трупов к краю небольшого плато, откуда их атаковали конные драгуны.

— Поначалу французы были нашими союзниками. Черт бы побрал нашу доверчивость, мы сами их и пригласили. Они пришли, чтобы сражаться с нашими врагами, португальцами, а потом захотели остаться. Решили, что Испания ослабла, разложилась и не в состоянии за себя постоять. — Вивар замолчал, глядя в огромное ущелье. — Может быть, они и правы. Мы разложились. Только не народ, лейтенант. Об этом даже не думайте. Правительство. — Майор плюнул. — Французы нас презирают. Считают перезревшим плодом. Наша армия? — Вивар обреченно пожал плечами. — Люди не способны хорошо сражаться под плохим командованием. Но народ не испорчен. Эта земля не испорчена. — Он топнул каблуком по снегу. — Это Испания, лейтенант, страна, любимая Богом, и Бог никогда ее не оставит. Как по-вашему, почему мы с вами сегодня победили?

Ответа на этот вопрос не требовалось, и Шарп промолчал.

Вивар смотрел вдаль. Над далекими горами темными пятнами обозначился дождь.

— Французы презирали нас, — вернулся он к прежней мысли. — Теперь они научились нас ненавидеть. Победа в Испании далась им нелегко. Здесь они познали горечь поражения. Мы заставили сдаться их армию под Беленом, а при осаде Сарагосы жители просто издевались над ними. Этого они нам не простят. Теперь французы наводнили нашу страну войсками. Поняли, что нас легче уничтожить, чем победить.

— Зачем они убили детей? — Шарпа преследовали картины зверски истерзанных детских трупов.

Вивар поморщился:

— Вы привыкли сражаться против людей в форме, лейтенант. Вы узнаете врага по синему мундиру с золотыми нашивками. Это хорошая мишень для ваших стрелков. Но французы не знают, кто их враг. Врагом может стать любой человек с ножом, поэтому они так нас боятся. И разжигают свою ненависть до невиданных пределов. Они хотят, чтобы и Испания их боялась. Боялась вот такого. — Он обвел рукой дымящиеся развалины деревушки. — Они боятся нас и хотят, чтобы мы боялись их еще больше. Может быть, им удастся этого добиться.

Пессимизм не вязался с обликом непреклонного Бласа Вивара.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил Шарп.

— Я думаю, что люди всегда будут бояться смерти своих детей. — Голос Вивара, пережившего подобное горе, звучал скорбно. — И все же у французов ничего не выйдет. Сейчас испанцы оплакивают своих детей и ищут надежду. Но если им предоставить эту надежду, хоть крошечный лучик, они поднимутся на бой!

Последние слова майор прорычал, после чего виновато улыбнулся и посмотрел на Шарпа:

— Я хотел просить вас об одолжении.

— Разумеется.

— Ирландец Патрик Харпер… Отпустите его.

— Отпустить?

Шарп растерялся не от просьбы как таковой, а от резкой перемены в манерах Вивара. Непреклонный и полный гнева мгновение назад, испанец вдруг стал робок и вежлив.

— Я понимаю, — поспешно добавил Вивар, — ирландец совершил тяжкий проступок. Он заслуживает, чтобы его запороли до полусмерти, а может, и большего, но он оказал мне неоценимую услугу.

Смущенный просительным тоном Вивара, Шарп пожал плечами:

— Разумеется.

— Я объясню ему, как нужно себя вести.

Шарп уже пришел к решению помиловать Харпера. Это следовало сделать хотя бы для того, чтобы доказать собственную рассудительность сержанту Уильямсу.

— Честно говоря, я его уже освободил, — признался майор Вивар, — но я должен был в любом случае заручиться вашим согласием. — Видя, что Шарп не протестует, майор улыбнулся и поднял с земли французскую каску. Потом сорвал чехол, которым был обшит медный корпус, чтобы блеск не выдал расположение драгуна. — Забавная игрушка, — презрительно заметил он, — хорошо будет смотреться после войны где-нибудь на лестнице.

Погнутая драгунская каска Шарпа не интересовала. До него дошло, что «неоценимая услуга» заключалась в том, что Харпер не дал французам захватить сундук. Он вспомнил, какой ужас исказил лицо испанца, когда ящик оказался под угрозой. На Шарпа снизошло озарение. Егерь преследовал Вивара, и эта погоня привела драгун к арьергарду английской армии. Они походя разбили четыре роты стрелков и понеслись дальше — но не за отступающей армией, а за сундуком.

— Что внутри, майор? — с вызовом спросил Шарп.

— Бумаги, я уже говорил, — равнодушно ответил Вивар, срывая с каски последнюю полоску материи.

— Французы пришли сюда за сундуком.

— Пленные показали, что пришли за едой. Уверен, они говорят правду, лейтенант. Перед лицом смерти люди редко врут, а все они твердили одно и то же. Это фуражный отряд. — Вивар протер каску рукавом и протянул для осмотра Шарпу. — Обратите внимание на низкое качество работы. Как крепится ремешок…

— Они пришли за сундуком, не так ли? Они гнались за вами и знали, что вам надо пересечь горы?

Вивар нахмурился:

— Не нравится мне эта каска. Думаю, найду и получше, пока идет война.

— Это те же самые драгуны, которые напали на наш арьергард. Нам повезло, что они не прислали сюда весь полк, майор!

— Пленные показали, что сюда смогли добраться только те, у кого были хорошие лошади. Уверяю вас, им нужна еда и фураж. По словам пленных, деревни в предгорье разграблены дотла, поэтому им приходится забираться все выше.

— Что в сундуке, майор? — настойчиво повторил Шарп.

— Любопытство! — воскликнул Вивар и повернулся в сторону деревни. — Любопытство! — повторил он и, размахнувшись, далеко забросил медную каску. Сверкнув в небе, каска с грохотом покатилась по крутому каменистому склону. — Любопытство, лейтенант, — это английская болезнь, которая часто приводит к смерти. Избегайте ее!

К вечеру все догорело, кроме дома, где расположились солдаты Вивара. Они жарили на длинных палашах куски конского мяса. Стрелки Шарпа жарили конину на шомполах. К общему облегчению, убитых селян похоронили. Пикеты были подтянуты к самому краю деревни. Часовые дрожали от пронизывающего ветра. С наступлением темноты дождь утих. К ночи ветер разогнал тучи; на талый снег упал бледный лунный свет, отчего пейзаж приобрел зловещий вид. Где-то в горах завыл волк.

Зеленые куртки стояли на посту первую половину ночи. Ближе к полуночи Шарп обошел деревню и перекинулся с каждым стрелком несколькими неуклюжими фразами. Разговор не клеился, стрелки не могли забыть то утро, когда сговорились убить своего офицера. Самые разговорчивые — Уэлшмэн и Дженкинс — поинтересовались, где находится армия сэра Джона Мура.

— Бог ее знает, — сказал Шарп. — Далеко.

— Она разбита, сэр?

— Может быть.

— Но ведь и Наполеон ушел? — В вопросе звучала надежда, словно отсутствие императора каким-то образом могло облегчить участь стрелков.

— Говорят, ушел.

По слухам, Наполеон действительно покинул Испанию, что не давало особого повода для оптимизма. Вражеские армии были разгромлены, добить Испанию и Португалию вполне могли и его маршалы, завоевавшие всю Европу.

Шарп миновал сгоревшие дома. Подошва его правого сапога окончательно отвалилась, брюки болтались как на вешалке. Ножны он починил, зато форма годилась только для огородного пугала.

Лейтенант вышел к тому месту, где дорога круто поднималась вверх. Рядом протекал ручей, когда-то у большого камня деревенские женщины устраивали стирку. Здесь же размещался пост из трех человек.

— Что-нибудь видите?

— Ничего, сэр. Спокойно, как в высохшей пивной бочке.

Из тени поднялся гигант-ирландец. Мужчины уставились друг на друга, потом Харпер неуклюже стянул с головы кивер и отсалютовал:

— Простите, сэр.

— Ничего.

— Майор говорил со мной, да. Мы малость струхнули, понимаете, сэр, и…

— Я сказал, ничего!

Харпер кивнул. Сломанный нос распух, и Шарп понял, что прямым он уже никогда не будет.

Огромный ирландец улыбнулся:

— Если позволите мне так выразиться, сэр, удар у вас как у быка.

Шутка означала примирение, но память о драке на разрушенной ферме была слишком болезненной, и Шарп огрызнулся:

— Я снял тебя с чертовски острого крюка, стрелок Харпер. Это вовсе не означает, что ты можешь молоть все, что придет в твою дурную голову. Надевай кивер и принимайся за дело.

Шарп развернулся и зашагал прочь, готовый мгновенно кинуться назад, если раздастся хоть один оскорбительный звук. У Харпера хватило ума промолчать. Лишь ветер свистел в ветвях деревьев и раздувал костер, унося искры высоко в небо.

Шарп приблизился к огню, надеясь высушить промокшую одежду. Ему показалось, что он опять поступил неправильно; шутку следовало принять. Ирландец хотел помириться, а он вновь закусил удила от гордыни.

— Вам надо поспать, сэр. — Пламя осветило сержанта Уильямса. — Я присмотрю за ребятами.

— Мне не уснуть.

— Понимаю. Как подумаешь о мертвых крошках, так сон и проходит.

— Да.

— Ублюдки, — сказал Уильямс. — Там была одна моложе, чем моя Мэри.

— А сколько твоей?

— Пять лет, сэр. Хорошенькая. Не в отца.

Шарп улыбнулся:

— Твоя жена не поехала за тобой в Испанию?

— Нет, сэр. Работает в пекарне у своего папаши. Не сильно он радовался, когда она вышла за солдата. Да и когда они рады?

— Это точно.

Сержант потянулся.

— Зато будет что рассказать, когда вернусь в Спайталфилдз. — Он помолчал, очевидно вспоминая дом. — Веселенькие истории.

— Например?

— Ну, например, как эти ублюдки забрались в такую глушь, чтобы пополнить запасы. Так ведь сказал майор?

— Да.

Французы добывали пропитание грабежами и воровством, но Уильямс, как и Шарп, не мог поверить, чтобы драгуны забрались в такую дыру, в то время как в долинах было полно соблазнительных местечек.

— Кстати, это они атаковали нас на дороге, — сказал Шарп.

В некотором смысле это сыграло на руку стрелкам, ибо французы, взявшие в качестве трофеев немало английских ружей, не смогли толком воспользоваться незнакомым оружием.

Сержант Уильямс кивнул:

— Сволочь в красной накидке, правильно?

— Да. И тип в черном.

— По-моему, им нужен ящик, который тащат с собой испанцы. — Уильямс понизил голос, словно его мог услышать кто-то из касадорцев: — В таких сундуках обычно возят бриллианты, верно? Думаю, здесь может оказаться королевское золотишко.

— Майор Вивар сказал, что в нем бумаги.

— Бумаги! — насмешливо повторил сержант Уильямс.

— Нас это не касается, — сказал Шарп. — Любопытство — опасная болезнь. Советую никого не расспрашивать. Майор не любит, когда лезут не в свои дела.

— Слушаюсь, сэр, — протянул Уильямс, разочарованный равнодушием лейтенанта.

Но Шарп лишь маскировал собственное недоверие. Спустя несколько минут после ничего не значащего разговора он пожелал сержанту спокойной ночи и медленно пошел в сторону церкви. Он усвоил эту бесшумную походку еще с детства, в лондонских трущобах, где, чтобы выжить, ребенок должен был воровать. Обойдя вокруг церкви, он замер у дверей. Кроме потрескивания костра и шума ветра, не доносилось ни звука. Шарп продолжал вслушиваться, надеясь уловить хоть единое колебание воздуха внутри каменного здания. Ничего. Он чувствовал запах обвалившихся и сгоревших бревен внутри церкви, но людей там не было. Ближайшие испанцы спали, завернувшись в плащи, в тридцати шагах от церкви.

Двери были распахнуты. Шарп скользнул внутрь и снова замер.

Святое место заливал лунный свет. Стены почернели от копоти, но люди Вивара уже расчистили от обгоревших бревен ведущие к алтарю ступеньки. На самой последней, черный, как стены церкви, стоял сундук.

Шарп ждал. Он оглядел всю церковь, стараясь уловить малейшее движение. Все было спокойно. В южной стене имелось небольшое черное окошко, единственное во всем здании. Через него ничего не было видно, и Шарп предположил, что оно выходит в чулан или глубокую нишу.

Лейтенант прошел между сгоревшими бревнами. Некоторые еще тлели. Один раз отставшая подошва зацепилась за головешку, но это был единственный звук, который он произвел.

Приблизившись к ступенькам алтаря, Шарп опустился на корточки. На крышке сундука лежали свернутые агатовые четки, в лунном свете сияло крошечное распятие. Там, внутри, хранится то, что привело в эту замерзшую глушь французских солдат. Вивар утверждал, что это бумаги, но даже самый религиозный человек не станет охранять бумаги при помощи распятия.

Сундук был обшит промасленным чехлом. Во время боя в него попали две пули. Шарп просунул пальцы в пробитую ткань, нащупал застрявшие пули и гладкую поверхность дерева. Он прощупывал форму и положение засовов и замков под чехлом. Замки были старинные, такие за несколько секунд можно открыть штифтом от ружья.

Глядя на сундук, лейтенант покачивался с носка на пятку. Четыре стрелка отдали за него свои жизни, многим еще предстояло погибнуть, и это, решил Шарп, дает ему право выяснить, что находится внутри. Он понимал, что скрыть взлом не удастся, но он и не собирался ничего красть.

Из кармана куртки он вытащил складной нож, которым пользовался во время еды. Вытащив лезвие, наклонился, чтобы разрезать чехол.

— Посмей прикоснуться, англичанин, и ты умрешь.

Шарп резко повернулся вправо. Из темного окошечка послышался щелчок взведенного пистолета.

— Майор?

— Из таких окон больные следят за мессой, лейтенант, — донесся из темноты голос Вивара. — Идеальное место для часового.

— Что здесь охранять?

— Бумаги, — холодно произнес Вивар. — Положите нож, лейтенант, и оставайтесь на месте.

Шарп повиновался. Спустя мгновение майор возник в дверях церкви:

— Больше так не делайте, лейтенант. Я убью любого, кто прикоснется к ящику.

Шарп чувствовал себя как пойманный сторожем мальчишка, тем не менее вызывающе бросил:

— Из-за бумаг?

— Из-за бумаг, — устало сказал Вивар и посмотрел на небо, по которому стремительно неслись серебристые облака. — Неподходящая для убийства ночь, лейтенант. Духи мертвых и без того разгулялись. Думаю, вам следует поспать. Утром предстоит долгий путь.

Шарп потупился и прошел мимо майора к дверям. На пороге он на секунду остановился, чтобы еще раз взглянуть на сундук. Вивар повернулся к нему спиной и опустился на колени перед своим загадочным ящиком.

Смущенный видом молящегося человека, Шарп замер.

— Да, лейтенант? — спросил майор, не оборачиваясь.

— Что сказали пленные про человека в красной накидке? Про егеря, который их сюда привел?

— Ничего, лейтенант. — Голос испанца был полон терпения, словно он говорил с капризным ребенком. — Я не догадался их спросить.

— А человек в черном? Гражданский?

Вивар ответил не сразу:

— Знает ли волк клички гончих?

— Кто он, майор?

Тихонько щелкнули четки.

— Спокойной ночи, лейтенант.

Шарп понял, что не добьется ответа ни на один вопрос. Он прикрыл обгорелую дверь, улегся на холодную голую землю и стал слушать, как шумит ветер в полной привидений ночи. Где-то завыл волк, одна из пленных лошадей слабо заржала. В церкви молился человек.

Шарп уснул.

Глава шестая

Касадорцы и стрелки продолжали путь на запад. Опасаясь французских драгун, Вивар избегал легких дорог паломников и выбирал труднопроходимые горные тропы. Дорога, если ее можно было так назвать, вилась между скалами, пересекая взбухшие от талой воды и бесконечных дождей ручьи. Дожди окончательно размыли и без того скользкие тропы. Раненых и подхвативших лихорадку везли захваченные в бою французские лошади, но вести самих лошадей приходилось с величайшей осторожностью. К седлу одной из лошадей был приторочен сундук.

Французы не появлялись. Шарп ожидал увидеть силуэты драгун в первые же дни марша, однако егерь и его люди будто исчезли без следа. Обитатели редких горных сел уверяли Вивара, что не видели никаких французов. Некоторые вообще не знали, что идет война, и враждебно смотрели на говорящих на неведомом языке стрелков.

— Себя бы послушали, — смеялся Вивар, намекая на причудливый местный диалект.

Он объяснял крестьянам, что людей в изодранных зеленых куртках бояться не надо.

Спустя несколько дней, уверившись в том, что французы безнадежно отстали, Вивар спустился на петляющий между горами путь паломников: последовательность извилистых троп, бегущих по глубоким ущельям. Главные тропы были вымощены камнями, и, хотя зимой все превратилось в сплошную грязь, по твердому покрытию шагалось значительно легче. Вдоль дороги, пролегающей через места, еще не узнавшие горестей войны, росли каштаны и вязы. Солдаты ели кукурузу, ржаной хлеб, картошку, каштаны и засоленное на зиму мясо. Как-то на ужин был даже свежий барашек.

Тем не менее, несмотря на обилие пищи и твердую дорогу, места были суровые. Однажды, пересекая мост через глубокий и темный ручей, Шарп увидел насаженные на колья три человеческих головы. Головы проторчали на кольях несколько месяцев, глаза, языки и мягкие места склевали птицы, оставшиеся лоскуты кожи почернели, как деготь.

— Rateros, — пояснил Вивар, — разбойники. Посчитали пилигримов легкой добычей.

— Многие ли совершают паломничество в Сантьяго-де-Компостела?

— Гораздо меньше, чем в былые времена. Прокаженные по-прежнему ходят на исцеление, но война, похоже, остановит и их. — Вивар кивнул в сторону черепов с длинными прямыми космами. — А этим господам придется опробовать свое искусство против французов.

Стрелки радовались хорошей дороге. Здесь было все, к чему они привыкли. Вивар закупил табака, который надлежало резать перед курением, и многие зеленые куртки переняли испанскую манеру курить табак, завернутый в бумагу, вместо того чтобы набивать им глиняные трубки. В маленьких деревушках всегда было вдоволь крепкого сидра. Вивар поразился способности стрелков пить и еще более удивился, когда Шарп сказал ему, что многие пошли на военную службу исключительно ради трети пинты рома в день.

Рома не было, но благодаря сидру стрелки были счастливы и даже к своему офицеру относились с осторожной доброжелательностью. Зато Харпера приняли в свои ряды с нескрываемым восторгом, и Шарп в очередной раз убедился, что великан — признанный лидер среди солдат. Хотя стрелки любили и сержанта Уильямса, при принятии решений они инстинктивно полагались на Харпера. Шарп невесело отметил, что не он, а ирландец сплотил уцелевших из четырех рот стрелков в единое подразделение.

— Харпс порядочный человек, сэр. — Сержант Уильямс взял на себя миссию миротворца. — Он говорит, что был не прав.

Шарпа подобные заявления раздражали.

— Мне наплевать на то, что он говорит.

— А еще он говорит, что его в жизни так сильно не били.

— Не сомневаюсь, — сказал Шарп, прикидывая, стал бы так разговаривать Уильямс с другими офицерами. По всему выходило, что нет; похоже, Уильямс считает возможным подобную фамильярность, потому что знает: он тоже был сержантом. — Передай стрелку Харперу, — произнес лейтенант подчеркнуто сурово, — если тот еще раз нарушит дисциплину, я его отделаю до потери памяти.

Уильямс захихикал:

— Он никогда больше не нарушит дисциплину, сэр. Майор Вивар с ним говорил, сэр. Одному Богу известно, что он ему сказал, только Харпс боится его как огня. — Сержант восхищенно покачал головой. — Майор крутой парень, сэр, и богатый тоже. В этом сундуке целое состояние.

— Там бумаги.

— Там бриллианты, сэр. — Уильямс обожал разглашать тайны. — Как я и думал. Майор рассказал Харпсу, сэр. Харпс говорит, что бриллианты принадлежат семье майора и, если мы доставим их в целости до Сантиагги, майор подкинет золотишка и нам!

— Глупости! — мрачно отрезал Шарп.

Его задело, что Вивар доверился не ему, а Харперу. Может быть, потому, что ирландец тоже католик? Кстати, с чего бы Вивар хранил фамильные ценности в церкви? И стали бы французы гоняться за золотом по зимним горам?

— Это старинные ценности. — Сержант Уильямс не обращал внимания на терзания лейтенанта. — Среди них есть ожерелье, сделанное из бриллиантов короны. Короны черного мавра, сэр. Был такой старый король, сэр. Язычник.

На стрелков явно снизошли ужас и благоговение. Теперь они готовы были сутками напролет маршировать под дождем по плохим дорогам; их страдания были освящены великой целью — доставить в сохранности сокровища древнего королевства.

— Не верю ни единому слову, — сказал Шарп.

— Майор говорил, что вы не поверите, сэр, — почтительно произнес Уильямс.

— Харпер видел бриллианты?

— Это принесло бы несчастье, сэр, — с готовностью ответил сержант. — Если кто откроет сундук, не имея на то благословения всей семьи, его погубят злые духи. Вы понимаете, сэр?

— Еще бы, — ответил Шарп, но поколебать веру сержанта не могла никакая ирония.

Вечером над затопленным дождем полем Шарп увидел двух летящих с запада чаек. Это хоть и не означало близкого конца пути, но вселяло надежду. Море служило завершением важного этапа, больше не надо будет идти на запад, на побережье стрелки повернут на юг. Шарпу даже показалось, что промозглый ветер донес запах соли.

К вечеру отряд достиг небольшого города, выстроенного возле моста через глубокую и быструю речку. Над городом возвышались развалины давно заброшенной крепости. Алькальд, мэр города, заверил майора Вивара, что в ближайших пяти лье французов нет, и испанец решил разместиться на отдых.

— Выступаем с раннего утра, — предупредил он Шарпа. — Если погода не изменится, то к этому времени завтра будем в Сантьяго-де-Компостела.

— Откуда я поверну на юг.

— Откуда вы повернете на юг.

Алькальд предложил майору Вивару переночевать у него, касадорцам были отведены конюшни, а стрелки разместились в цистерцианском монастыре, известном гостеприимностью по отношению к паломникам. Там им предложили свежую свинину с бобами, хлеб и бурдюки с красным вином. Нашлись даже черные бутылки с ядреным бренди, который здесь называли aguardiente. Угощал здоровенный монах, шрамами и татуировкой больше похожий на бывалого солдата. Он же притащил мешок свежеиспеченного хлеба и, бестолково размахивая руками, изобразил, что это им на завтрашний поход. Шарп подумал, что после всех мучений от холода и бессонницы удастся наконец-то выспаться. Здесь он чувствовал себя в безопасности. С наслаждением отметив, что не надо проверять посты, лейтенант уснул.

Лишь для того, чтобы среди ночи проснуться.

Какой-то монах в белом капюшоне пробирался среди спящих стрелков, освещая их лица фонарем. Шарп, приподнявшись на локте, кашлянул. С улицы доносились скрип колес и стук копыт.

— Сеньор! Сеньор! — Увидев Шарпа, монах замахал руками.

Проклиная все на свете, Шарп схватил сапоги, оружие и побрел следом за монахом в освещенный свечами монастырский зал. Там, прижимая ко рту платок, словно опасаясь заразиться, стояла женщина невероятных размеров. Ростом с Шарпа, широкоплечая, как Харпер, и толстая, как винная бочка. На ней было множество накидок и шалей, отчего она казалась еще огромнее. Зато тонкогубое лицо с маленькими глазками обрамлял крошечный, ажурно вышитый чепчик. На назойливых монахов, о чем-то возбужденно ее просивших, незнакомка не обращала никакого внимания. Двери монастыря были распахнуты, в свете факелов Шарп разглядел экипаж.

При его появлении женщина засунула платочек в рукав.

— Вы английский офицер?

От изумления Шарп лишился дара речи. Гигантских размеров женщина с громоподобным голосом оказалась англичанкой.

— Ну? — прогудела она.

— Да, мадам.

— Не лучшее место для офицера, присягнувшего протестантскому королю. А теперь наденьте сапоги. Да побыстрее!

Женщина отмахнулась от гомонящих монахов, как племенная корова от назойливых мух.

— Назовите свое имя, — сказала она.

— Шарп, мадам. Лейтенант стрелкового полка Ричард Шарп.

— Найдите мне самого старшего английского офицера. И застегните мундир.

— Я старший офицер, мадам.

— Вы?

— Да, мадам.

— Тогда вам придется потрудиться. Уберите свои грязные руки!.. — Последняя фраза относилась к аббату, который, стремясь привлечь внимание англичанки, осторожно прикоснулся к одной из ее пышных накидок. — Дайте мне несколько человек! — обернулась она к Шарпу.

— Кто вы, мадам?

— Меня зовут миссис Паркер. Вы слышали об адмирале сэре Гайде Паркере?

— Конечно, мадам.

— Он был родственником моего мужа, прежде чем Господь призвал его к себе. — Обозначив таким образом свое превосходство над Шарпом, женщина опять перешла на ворчливый тон: — Вы можете побыстрее?

Натягивая сапоги, Шарп пытался сообразить, как среди ночи в испанском монастыре могла оказаться англичанка.

— Вам нужны люди, мадам?

Миссис Паркер взглянула на лейтенанта так, словно собиралась свернуть ему шею:

— Вы что, глухой? Или бестолковый? Не сметь прикасаться ко мне папистскими руками! — (Аббат отлетел, словно ужаленный.) — Я буду ждать в экипаже, лейтенант. Торопитесь!

К великому облегчению монахов, миссис Паркер покинула монастырь.

Шарп пристегнул палаш, перекинул через плечо ружье и, не утруждая себя поисками людей, вышел на запруженную экипажами, повозками и всадниками улицу. Толпа паниковала, — казалось, все хотели бежать, но никто не знал куда.

Чувствуя неладное, Шарп подошел к экипажу миссис Паркер. Фонарь с колпаком освещал плюшевый интерьер и высокого худого человека, помогающего миссис Паркер устроиться поудобнее.

— Ну наконец-то! — Уместив огромное тело на кожаном диване, миссис Паркер нахмурилась. — Привели людей?

— Зачем они вам, мадам?

— Зачем? Вы слышали, Джордж? Офицер его величества встречает в папистской стране попавшую в беду беззащитную английскую леди, за которой гонятся французы, и начинает ее допрашивать! — Миссис Паркер наклонилась, заполнила собой весь дверной проем и крикнула: — Приведите солдат!

— Зачем? — рявкнул в ответ Шарп, ошеломив не привыкшую к возражениям миссис Паркер.

— Речь идет о Новом Завете, — произнес мужчина. Он пытался выглянуть из-за миссис Паркер и улыбнуться Шарпу. — Мое имя Паркер, Джордж Паркер. Я имею честь быть кузеном покойному адмиралу сэру Гайду Паркеру. — Последние слова прозвучали вымученно, — очевидно, все, чем мог похвастать Джордж Паркер, было его родство со знаменитым адмиралом. — Я и моя жена нуждаемся в вашей помощи.

— В этом городе спрятаны испанские переводы Нового Завета, — вмешалась миссис Паркер. — Мы требуем, чтобы ваши люди спасли их.

В устах миссис Паркер подобная речь звучала как примирение. Супруг миссис Паркер с готовностью кивнул.

— Вы хотите, чтобы мои стрелки спасли Новый Завет от испанцев? — пробормотал Шарп, окончательно запутавшись.

— От французов, идиот! — проревела из экипажа миссис Паркер.

— Они здесь?

— Вчера они взяли Сантьяго-де-Компостела, — печально проговорил мистер Паркер.

— Черт побери!

Ругательство возымело благодатный эффект, миссис Паркер замолчала. Ее супруг, видя растерянность Шарпа, наклонился вперед:

— Вы не слышали о событиях в Ла-Корунье?

Шарпу уже ничего не хотелось слышать.

— Нет, сэр.

— Там произошло сражение, лейтенант. Похоже, английской армии удалось отойти к морю, но ценой очень больших потерь. Говорят, убит сэр Джон Мур. Другими словами, эта часть Испании принадлежит французам.

— Проклятье!

— Нам сообщили, что вы здесь, как только мы приехали, — продолжал Джордж Паркер. — И вот мы просим вашей помощи.

— Разумеется.

Шарп оглядел улицу. Теперь причина паники была ясна. Французы захватили портовые города северо-запада Испании. Англичане отступили, испанская армия рассеяна, и скоро наполеоновские войска повернут на юг, чтобы завершить дело.

— Как далеко отсюда Ла-Корунья?

— Одиннадцать лье? Двенадцать?

В отблеске фонаря лицо Джорджа Паркера казалось встревоженным и бледным. Немудрено, подумал Шарп. Французы находятся на расстоянии однодневного марша.

— Может, вы поторопитесь? — Миссис Паркер пришла в себя после богохульств Шарпа и агрессивно подалась вперед.

— Подождите, мадам.

Шарп побежал в монастырь:

— Сержант Уильямс! Сержант Уильямс!

Десять минут ушло на то, чтобы разбудить и вывести на улицу полусонных стрелков. При свете фонарей Шарп выстроил свой отряд. Дыхание стрелков обращалось в пар, а лейтенант уже почувствовал первые капли дождя. Добросердечные монахи принесли растерявшимся от шума и криков солдатам мешки с хлебом.

— Лейтенант, скорее!

От нетерпеливого ерзанья миссис Паркер спицы экипажа скрипели.

И тут стрелок Харпер оглушительно присвистнул, а остальные весело загудели. Шарп резко обернулся, чтобы сделать самое нежелательное открытие.

В карете находилась еще одна женщина. До сих пор ее не было видно из-за гигантской туши миссис Паркер. Девушка могла быть служанкой, подругой или дочерью, — во всяком случае, ничем на миссис Паркер она не походила. Шарп разглядел миловидное личико с яркими глазами, темные кудри и не сулящую ничего хорошего в окружении солдат улыбку.

— Провались ты… — пробормотал лейтенант.

Ожидая, пока майор Вивар выйдет из дома алькальда, где был срочно созван совет старейшин, Шарп отправил стрелков выручать тома Нового Завета, которые хранил для Джорджа Паркера городской книготорговец.

— Римская церковь не одобряет Новый Завет! Как вам это нравится? — Без супруги Джордж Паркер казался учтивым и печальным человеком. — Они хотят держать свой народ в невежестве. Архиепископ Севильи конфисковал и предал огню тысячу экземпляров Нового Завета. Вы можете в это поверить? Поэтому мы пошли на север. Я ожидал найти благодатную почву в Саламанке, но тамошний архиепископ пригрозил сделать подобное. Тогда мы отправились в Сантьяго, а по дороге спрятали драгоценные книги у этого доброго человека. — Паркер показал на дом книготорговца. — Допускаю, что кое-что он распродал в свою пользу, но я его не виню. Отнюдь. К тому же человек, распространяющий запрещенное Римом Евангелие, совершает богоугодное дело. Вы согласны?

Шарп был слишком обескуражен всем происшедшим за ночь, чтобы хоть как-то выразить свое мнение. Он наблюдал, как солдаты вытащили из магазина очередную связку книг в черном переплете и уложили их в багажное отделение кареты.

— Вы распространяете Библии в Испании?

— Только с того времени, как между нашими странами был подписан договор, — ответил Паркер, словно теперь все должно было стать понятно. Видя на лице Шарпа недоумение, он пояснил: — Моя дорогая супруга и я являемся последователями покойного Джона Уэсли.

— Методиста?

— Именно так! — Паркер энергично закивал. — А после того как мой покойный кузен, адмирал, оказался столь великодушен, что помянул и меня в своем завещании, моя дорогая жена решила, что лучшим применением денег будет просвещение Южной Европы, до сих пор пребывающей в папских потемках. Договор о мире между Англией и Испанией мы посчитали Божьим знаком и направили сюда наши стопы.

— Успешно? — не удержался Шарп, хотя ответ был написан на скорбной физиономии Паркера.

— Увы, лейтенант, народ Испании закоренел в римской ереси. Но даже если единственная душа познает милость Спасителя и протестантское благолепие, я посчитаю свою миссию выполненной. — Паркер помолчал. — А вы, лейтенант? Могу я поинтересоваться, познали ли вы Господа и Спасителя?

— Я стрелок, сэр, — твердо заявил Шарп, стремясь избежать протестантской атаки на свою, уже осажденную католицизмом, душу. — Наша религия — это смерть лягушатникам и прочим язычникам, не любящим короля Георга.

Воинственный ответ Шарпа заставил Паркера на время замолчать. Он уставился на заполнивших улицу беженцев, затем со вздохом произнес:

— Конечно, вы прежде всего солдат. Но я надеюсь, вы мне простите.

— Простить вам что, сэр?

— Мой кузен, покойный адмирал, тоже любил крепкие выражения. Я не хочу вас обидеть, лейтенант, однако моя жена и племянница не привыкли к языку военных… — Голос Паркера стих.

— Я приношу извинения, сэр. Постараюсь запомнить. — Шарп кивнул в сторону дома книготорговца, где временно укрылись миссис Паркер и девушка. — Значит, это ваша племянница? Похоже, она слишком молода, чтобы путешествовать по таким беспокойным местам.

Если Паркер и заподозрил, что Шарп выведывает у него информацию, то ничем не проявил своего недовольства.

— Луизе девятнадцать лет, лейтенант. К сожалению, бедняжка осталась сиротой. Моя супруга предложила ей должность компаньонки. Разумеется, мы и вообразить не могли, что военные действия примут такой оборот. Мы были уверены, что, если в Испании стоит английская армия, нам ничего не грозит.

— Может быть, Бог стал на время французом? — насмешливо бросил Шарп.

Паркер пропустил мимо ушей легкомысленное замечание. Он смотрел на поток беженцев, бредущих в темноте с узлами одежды. Дети плакали. Какая-то женщина тащила на веревке двух козлов. Мимо проковылял на костылях калека.

Паркер покачал головой:

— Люди очень боятся французов.

— Это настоящие ублюдки, сэр. Простите. — Шарп покраснел. — Вы были в Сантьяго-де-Компостела, когда они вошли в город?

— Их кавалерия ворвалась в северную часть города вчера вечером, что дало нам возможность вовремя уйти. Господь очень предусмотрителен.

— Вот уж точно, сэр. — Перед Шарпом, широко улыбаясь, вытянулся по стойке смирно сержант Уильямс. — Все святые книги погружены, сэр. Прикажете вести дам?

Шарп посмотрел на Паркера:

— Вы собираетесь ехать сегодня?

Вопрос застал Паркера врасплох.

— Мы сделаем так, как вы посчитаете нужным, лейтенант.

— Вам решать, сэр.

— Мне?

Было очевидно, что Джордж Паркер так же неуверен в себе, как и его кузен сэр Гайд, чья нерешительность едва не стоила боя при Копенгагене.

Шарп попытался объяснить ситуацию:

— Эта дорога, сэр, ведет на восток и на запад. И там и там французы. Полагаю, теперь, когда книги в безопасности, вам предстоит выбрать направление. По слухам, французы хорошо обращаются с мирными английскими путешественниками. Вас, безусловно, допросят, возможно, возникнут какие-нибудь неудобства, однако в конце концов вам разрешат ехать дальше на юг. Если не возражаете, я бы предложил Лиссабон, сэр. Я слышал, там до сих пор стоит небольшой английский гарнизон. Даже если он снялся, вы всегда можете найти британское торговое судно.

Паркер с тревогой посмотрел на офицера:

— А вы, лейтенант? Каковы ваши планы?

— Я вряд ли могу рассчитывать на милость французов, сэр. — Шарп улыбнулся. — Мы тоже идем на юг. Я надеялся на дорогу от Сантьяго-де-Компостела, но поскольку убл… поскольку французы уже там, придется сокращать путь через горы. — Шарп похлопал по грязному колесу огромного экипажа. — Такая штука там не пройдет, сэр, боюсь, вам придется испрашивать у французов разрешения пересечь их территорию.

Паркер долго качал головой:

— Уверяю вас, лейтенант, ни у меня, ни у моей супруги нет желания унижаться перед врагом, когда есть способ этого избежать. Мы пойдем на юг с вами. Более того, могу вас заверить, что из этого города к югу идет вполне приличная дорога. Вот там! — Он указал на мост. — На другой стороне реки.

От изумления Шарп на несколько секунд лишился дара речи.

— Отсюда есть дорога на юг?

— Абсолютно точно и достоверно. Иначе я бы не рискнул приехать сюда за Новым Заветом.

— А мне сказали… — Шарп сообразил, что нет никакого смысла пересказывать заверения Вивара по поводу отсутствия дороги. — Вы уверены, сэр?

— Я ездил по ней месяц назад. — Видя сомнения лейтенанта, Паркер добавил: — У меня есть карта. Хотите взглянуть?

Шарп проследовал за Паркером в дом книготорговца. Миссис Паркер смерила офицера подозрительным взглядом.

— Все книги в безопасности, дорогая, — робко пробормотал Паркер, — я подумал, что мы можем взглянуть на карту.

— Луиза, — прогудела миссис Паркер, — карту!

Девушка послушно подошла к кожаному чемодану и достала кипу бумаг. Шарп изо всех сил старался на нее не смотреть. Он уже успел заметить, как она тревожаще хороша. Высокая и стройная, с живым любопытным лицом и чистой кожей. Такая девушка, подумал Шарп, заставит солдата ворочаться во сне, даже если она чертова методистка.

Луиза принесла карту. Джордж Паркер попытался представить племянницу:

— Луиза, дорогая, я еще не сказал лейтенанту…

— Луиза! — громко перебила его миссис Паркер, очевидно лучше сознающая опасность подобных знакомств. — Сядь рядом и слушай.

В наступившем молчании было слышно, как лейтенант развернул карту.

— Это не очень подробная карта, — смущенно забормотал Паркер, словно был лично виноват во всех погрешностях, — но я уверен, дорога на ней есть.

Он показал на тонкую черную полоску, мало что говорящую Шарпу. Лейтенант вглядывался в скверно отпечатанный листок и пытался сообразить, где они находятся.

— Дорога пересекает береговой путь здесь, к югу от Виллагарсиа, — продолжал Паркер. — Корабль можно найти в Понтеведра. Уверен, что королевский флот патрулирует побережье, и с Божьего благословения нам удастся найти рыбака, который согласится отвезти нас на один из кораблей.

Шарп почти не слушал, отслеживая по карте мучительный путь, который проделали его стрелки вместе с Виваром. Лейтенант не мог в точности обозначить пройденный маршрут, но одно было ясно: за последние дни они миновали по крайней мере две дороги на юг. Между тем Вивар без конца твердил Шарпу, что дорог на юг не существует и стрелки должны сопровождать его до Сантьяго-де-Компостела. Только там они смогут повернуть к Лиссабону. Испанец солгал.

Джордж Паркер принял мрачное выражение Шарпа за недоверие:

— Я гарантирую вам, что дорога есть.

Шарп неожиданно сообразил, что девушка смотрит на него.

— Значит, вы путешествовали по этой дороге месяц назад, сэр?

— Совершенно верно.

— И карета может проехать здесь зимой?

— Без труда.

— Вы что, собираетесь до утра обсуждать эту тему? — Миссис Паркер угрожающе поднялась. — Или британских солдат больше не волнует судьба британских женщин?

Шарп свернул карту и, не спрашивая разрешения, сунул ее в карман.

— Мы отправимся в путь, мадам, как только я улажу кое-какие дела в городе.

— Дела! — Миссис Паркер чуть не поперхнулась. — Интересно, какие дела могут быть важнее нашей безопасности, лейтенант?

Шарп распахнул дверь:

— Я вернусь самое позднее через четверть часа. Вы меня очень обяжете, мадам, если будете готовы через десять минут. Двое раненых поедут в вашей карете. — Он увидел, как в груди миссис Паркер закипает очередной протест. — На крышу погрузят ранцы стрелков. В противном случае, мадам, вам придется искать дорогу на юг без меня. — Шарп обозначил поклон. — Ваш слуга, мадам.

Шарп распахнул дверь прежде, чем миссис Паркер успела затеять очередное препирательство. И готов был поклясться, что слышал, как девушка тихонько рассмеялась.

Черт бы их взял! Черт! Черт! У него достаточно забот и без этой извечной солдатской проблемы.

— Хорошие новости! — приветствовал лейтенанта Вивар, едва тот появился в дверях дома алькальда. — Мое подкрепление находится в половине дневного марша. Лейтенант Давила нашел свежих лошадей и солдат. Я вам рассказывал о Давиле?

— Вы мне не рассказали о дороге, не так ли?

— О какой дороге?

— Вы утверждали, что, прежде чем повернуть на юг, надо идти на запад.

Шарп не хотел говорить так резко, но скрыть обиду не удавалось. Он и его люди шли по бездорожью, по холоду, карабкались на скользкие склоны и форсировали ледяные ручьи, и все это зря! Они давно могли повернуть на юг. Сейчас они находились бы у португальской границы. А вместо этого оказались в нескольких часах от врага.

— Дорога! — Шарп припечатал к столу карту Джорджа Паркера. — Здесь указана дорога, Вивар! Дорога, будь она проклята! А еще две, будь они тоже прокляты, мы прошли мимо! Теперь чертовы французы находятся в одном дне пути. И вы мне лгали, черт бы вас взял!

— Я лгал вам? — теперь не на шутку разъярился Блас Вивар. — Да я спас ваши ничтожные жизни! Ваши люди не продержались бы без меня в Испании и недели! Вы или деретесь между собой, или напиваетесь как свиньи! Я протащил через всю страну шайку никчемных пьяниц, и вот благодарность! Да я плевать хотел на вашу карту!

С этими словами Вивар схватил драгоценную карту, но вместо того, чтобы на нее плюнуть, разорвал ее в клочья и швырнул в огонь.

Алькальд, священник и еще полдюжины пожилых и уважаемых людей взволнованно наблюдали за ссорой.

— Будьте вы прокляты! — Шарп обозлился, что не успел схватить карту.

— Я проклят?! — закричал Вивар. — Я сражаюсь за Испанию, лейтенант, а не убегаю от драки, как мальчишка. Но в Англии, кажется, принято по-другому? Первая неудача — и британцы бегут домой к мамочке. Отлично! Проваливайте! Только вы не застанете гарнизона в Лиссабоне, лейтенант. Они тоже убегут.

Шарп не обращал внимания на оскорбления. Он хотел получить ответ на терзавший его вопрос:

— Зачем ты вообще нас сюда притащил, ублюдок?

Вивар перегнулся через стол:

— Потому что впервые за вашу темную и невежественную жизнь, лейтенант, у вас был шанс помочь Испании. Послужить Господу. Сделать хоть что-то полезное! Вы — нация пиратов, варваров, язычников! Один Бог знает, зачем Он вообще создал на земле англичан, и я решил, что это ваш шанс отблагодарить Его за акт творения!

— Защищая ваш драгоценный сундук? — Шарп кивнул в сторону стоящего у стены ящика. — Без нас вы бы уже потеряли проклятый ящик, не так ли? А знаете почему, майор? Потому что ваши хваленые испанские армии ни к черту не годятся!

— Это ваши армии разбиты и бегут. Они хуже чем сброд. А теперь убирайтесь! Бегите!

— Надеюсь, проклятый сундук попадет к французам!

Шарп развернулся и в этот момент услышал звук извлекаемого из ножен клинка. Он с лязгом выхватил из залатанных ножен свой палаш.

— Basta!

Священник кинулся между разъяренными офицерами и принялся уговаривать Вивара, который бросал презрительные взгляды в сторону Шарпа. Не понимая, о чем идет речь, стрелок застыл с палашом в руке.

Неохотно подчинившись пожилому человеку, Вивар опустил оружие:

— Вы и одного дня без меня не продержитесь, лейтенант. Убирайтесь!

Демонстрируя свое презрение, Шарп плюнул на пол, после чего, все так же сжимая в руке палаш, вышел в ночь. Французы захватили север страны, надо было убегать.

Глава седьмая

В первый день марша отряд продвинулся значительно дальше, чем Шарп даже смел надеяться. Карета Паркеров была неповоротлива, зато колеса имели широкие ободья и легко катились по грязи и снегу. Испанский конюх умело управлял шестеркой лошадей. Помощь стрелков потребовалась всего дважды: один раз на скользком склоне, а второй раз, когда колесо соскочило в придорожную жижу. Шарп больше не видел молодую Луизу Паркер, тетушка держала кожаные шторки плотно прикрытыми.

Цена и размеры кареты потрясли Шарпа. Похоже, просветительская миссия в деньгах не нуждалась. Джордж Паркер предпочитал обществу супруги пешую прогулку. Он поведал лейтенанту, что все стало возможным благодаря наследству адмирала.

— Был ли адмирал религиозным человеком? — поинтересовался Шарп.

— Увы, нет. Скорее наоборот. Но он был богат. К тому же, — Паркера явно задели расспросы Шарпа о цене кареты, — я не считаю, что служение Господу должно страдать от нехватки средств. Вы согласны?

— Полностью, — весело кивнул Шарп. — Но почему Испания, сэр? По-моему, еретиков хватает и в Англии.

— Потому что Испания гибнет во тьме римского невежества, лейтенант. Вы знаете, какой это ужас? Я могу такое рассказать о поведении папских монахов, что кровь в жилах застынет! А известны ли вам здешние предрассудки?

— Имею представление. — Шарп обернулся посмотреть, как идет карета. По настоянию миссис Паркер раненых разместили на крыше. — Только доны не сильно приветствуют методизм, сэр, если мне позволено высказать мое мнение.

— Да, страна упрямцев, — мрачно согласился Паркер.

— А вот я помню офицера, — жизнерадостно продолжал Шарп, — которому удалось обратить в христианство язычников. Это был настоящий успех.

— Видите! — оживился мистер Паркер, услышав о примере Божьей милости. — Благочестивый был человек?

— Бешеный как собака. Из королевских ирландцев, у них у всех в голове тараканы.

— Как же он добился успеха?

— Объявил, что кто не покрестится, тому тут же разнесет башку. Очередь креститься стояла вокруг оружейки и до самого склада.

Мистер Паркер замолчал, погрузившись в печальные раздумья. Веселость Шарпа была напускной. Отношения со стрелками после его решения идти на юг самостоятельно снова испортились. Он убеждал себя, что угрюмость солдат объясняется недосыпанием, хотя понимал, что они мрачны оттого, что пришлось оставить майора Вивара. Вивару они безоговорочно верили, в то время как авторитет лейтенанта оставался под вопросом. Это больно задевало самолюбие офицера.

Подтвердил его печальные предположения сержант Уильямс, поравнявшийся с Шарпом, когда маленькая колонна вошла в яблоневый сад.

— Ребята хотели остаться с Виваром, сэр.

— Почему, ради всего святого?

— Из-за драгоценностей, сэр! Он собирался заплатить нам золотом, когда придет в Санта-агги.

— Не будь ты идиотом, сержант! Никогда бы он ничего не заплатил. В проклятом ящике, может, и лежат драгоценности, но мы были ему нужны только для охраны.

Шарп совершенно не сомневался в своей правоте. Стрелки почти удвоили немногочисленный отряд майора, между тем они служили Британии, а не проклятому ящику.

— К тому же мы бы все равно не дошли до Сантьяго. Город захватили чертовы лягушатники.

— Да, сэр, — с сомнением и горечью произнес Уильямс.

На ночь остановились в небольшом городишке. Знавший испанский язык Джордж Паркер договорился о ночлеге в гостинице. Паркеры сняли огромную комнату, стрелкам отвели место в конюшне.

Из еды оставался только подаренный монахами хлеб. Шарп понимал, что нужно срочно доставать пищу. В гостинице было и мясо, и вино, но владелец требовал денег. Лейтенант решил обратиться к Джорджу Паркеру. Миссионер, смутившись, ответил, что финансами распоряжается супруга.

Освободившаяся от шарфов и накидок миссис Паркер раздулась от негодования:

— Вы сказали — деньги, мистер Шарп?

— Солдатам нужно мясо, мадам.

— Вы предлагаете мне взять вас на содержание?

— Вам все будет возвращено, мадам.

Шарп чувствовал на себе взгляд Луизы, но стремление соблюсти интересы своих людей удержало его от ответного взгляда. Он боялся разозлить тетушку.

Миссис Паркер подбросила на ладони кожаный кошелек:

— Это деньги Христа, лейтенант.

— Мы берем их в долг, мадам. К тому же мои люди не смогут вас защитить, если будут голодны.

Последний аргумент, высказанный в столь почтительной форме, возымел действие. Миссис Паркер вызвала хозяина гостиницы и обсудила с ним покупку горшка с козлиными костями, из которых, по ее словам, можно сварить прекрасный бульон.

Когда препирательства закончились и миссис Паркер потребовала расписку, Шарп не без известного колебания напомнил:

— И на вино, мадам.

Джордж Паркер возвел глаза к потолку, Луиза принялась подрезать фитили свечей, а миссис Паркер в ужасе уставилась на лейтенанта:

— Вино?

— Да, мадам.

— Ваши стрелки пьют?

— Им положено вино, мадам.

— Положено? — Интонация миссис Паркер не сулила ничего хорошего.

— Таков устав британской армии, мадам. Треть пинты крепкого или пинта вина в день.

— Каждому?

— Конечно, мадам.

— Только не тогда, когда они обеспечивают безопасность истинных христиан! — Миссис Паркер засунула кошелек в карман юбки. — Деньги нашего Господа и Спасителя не будут пущены на пьянку. Ваши люди обойдутся водой. Я и мой супруг не пьем ничего, кроме воды.

— Изредка пиво, — поспешил поправить жену Джордж Паркер.

Миссис Паркер сделала вид, что ничего не слышала:

— А теперь попрошу расписку, лейтенант.

Шарп послушно выписал расписку, после чего последовал за хозяином в большой зал, где отрезал четыре серебряные пуговицы с форменных шаровар. Этого хватило на пару бурдюков с вином, что означало по полной чашке на брата. Выпивка, равно как и котел с костями, была принята в угрюмом молчании, и, лишь когда Шарп объявил подъем в четыре утра, послышался протестующий ропот. Обиженный новым проявлением недоброжелательности, Шарп резко заявил, что если кто желает стать французским пленником, может убираться прямо сейчас. Он жестом показал на двери конюшни, за которыми начинался промерзлый двор.

Никто не двинулся и не сказал ни слова. Шарп видел, как блестят в дальнем конце конюшни глаза Харпера, и в очередной раз отметил, что стрелки непроизвольно группируются вокруг огромного ирландца. Казалось, он больше всех сожалел о расставании с Виваром, хотя Шарп до сих пор не мог представить, чего они ожидали от службы испанцу.

— В четыре подъем, — повторил Шарп. — В пять выступаем.

Миссис Паркер обрадовалась новости еще меньше:

— Проснуться в четыре? По-вашему, человек может жить без сна, лейтенант?

— По-моему, мадам, есть смысл идти впереди французов. — Шарп поколебался, не желая обременять сварливую женщину очередной просьбой, но, сознавая, что не сможет вести отсчет времени в кромешной тьме, добавил: — Я хотел спросить, мадам, есть ли у вас часы или будильник?

— Вы хотите знать, который час, лейтенант? — переспросила миссис Паркер, выигрывая время, чтобы разозлиться для решительного отказа.

— Пожалуйста, мадам.

Луиза улыбнулась Шарпу из-за занавески, отделяющей альков. Заметив это, тетушка резко задернула занавеску.

— Вам, разумеется, придется спать за дверью. Вы слышите, лейтенант?

Шарп думал о часах, и неожиданный вопрос застал его врасплох.

— Простите, мадам?

— В этой комнате находятся беззащитные женщины, лейтенант. Британские женщины!

— Уверен, вам ничего не грозит. — Шарп показал на тяжелый засов.

— Вы имеете хоть малейшее представление о ваших обязанностях? — Миссис Паркер дала волю гневу. — Неудивительно, что вы застряли в самом низу служебной лестницы.

— Мадам, я…

— Не перебивайте! Мы не потерпим здесь казарменного обращения, лейтенант! Паписты в таверне уже накачались как животные, видели? А известно ли вам, к каким ужасным последствиям ведет употребление крепких напитков? Позвольте напомнить, что мистер Паркер платит в Англии налоги, вы просто обязаны нас охранять.

Джордж Паркер, пытавшийся читать Священное Писание при свете низкой лампы, умоляюще посмотрел на Шарпа:

— Пожалуйста, лейтенант.

— Я буду спать снаружи, но мне нужны часы.

Довольная маленькой победой, миссис Паркер улыбнулась:

— Поскольку вы призваны нас охранять, лейтенант, вам необходимо бодрствовать. Переворачивая песочные часы, вы не уснете. Джордж!

Джордж Паркер вытащил из чемодана и с виноватым видом передал Шарпу песочные часы. Миссис Паркер удовлетворенно кивнула:

— Они отстают на двадцать пять минут за десять часов, лейтенант, песок высыпается из колбы за час.

Царственным жестом миссис Паркер позволила Шарпу удалиться.

Выйдя из комнаты миссионеров, Шарп привалился к стене. Поставив песочные часы на подоконник, он наблюдал, как заструились первые песчинки.

Черт бы побрал эту бабу! Неудивительно, что в армии всячески препятствуют распространению методизма. Хотя, с другой стороны, роль телохранителя, пусть даже столь неприятного человека, как миссис Паркер, Шарпа устраивала. Это избавляло его от необходимости идти на конюшню, где стрелки вновь начали бы демонстрировать свое недовольство и пренебрежение. Было время, когда общество таких людей доставляло ему удовольствие. Став офицером, он лишился этого общения. Шарп чувствовал огромную, безнадежную усталость и всеми силами желал, чтобы проклятое путешествие наконец закончилось.

Пришлось оборвать еще одну пуговицу с шаровар, через которые уже виднелся шрам на бедре, и купить себе бурдюк вина. Лейтенант выпил его быстро и безрадостно, после чего подтянул скамейку поближе к двери Паркеров. Посетители таверны побаивались оборванного сурового иностранного солдата и старались держаться подальше.

Скамья оказалась напротив окошка, в которое были видны конюшни. Шарп не исключал возможности очередного бунта. Или стрелки попытаются ускользнуть под покровом темноты, чтобы снова присоединиться к своему любимому майору Вивару. Однако за исключением нескольких человек, вышедших во двор помочиться, все было спокойно. Спокойно, но не тихо. До лейтенанта доносился хохот стрелков, отчего собственное одиночество становилось окончательно невыносимым.

Постепенно смех утих. Таверна опустела, лишь два скотопромышленника жизнерадостно похрапывали у затухающего камина. Повар пристроился под разделочной доской.

Шарп почувствовал, как начинает болеть голова. Неожиданно ему захотелось увидеть Вивара. Уверенность и жизнерадостность испанца скрашивали трудности долгого похода. Теперь же ему казалось, что все вокруг рушится в бездну. Что, если британский гарнизон действительно ушел из Лиссабона? Что, если на рейде не будет английских кораблей? Неужели он обречен мотаться по Испании до тех пор, пока французы не возьмут его в плен? А если возьмут? Война неизбежно закончится французской победой, и французы начнут отсылать пленников по домам. В Англию вернется еще один офицер-неудачник, которому до конца дней своих придется довольствоваться половиной жалованья.

Шарп перевернул часы и поставил очередную метку на побеленной известкой стене. На столе скототорговцев остался наполовину пустой бурдюк, и Шарп его утащил. Лейтенант влил отвратительную жидкость в рот, надеясь, что мерзкий вкус перебьет головную боль. Он знал, что это не поможет. Он знал, что утром все будет противно и гадко. То же, вне всякого сомнения, будут чувствовать и его солдаты.

Вспомнив их угрюмость, Шарп расстроился еще больше. Будь они прокляты. Будь проклят Уильямс. Будь проклят Харпер. Будь проклят Вивар. Будь проклят сэр Джон Мур, загубивший лучшую армию, когда-либо покидавшую пределы Британии. Будь проклята Испания, и будь прокляты эти сволочи Паркеры, и будь проклят этот холод, медленно выстуживающий таверну после того, как потух камин.

За его спиной отодвинули засов — с чрезвычайной осторожностью и аккуратностью. Затем, после долгой паузы, тяжелая дверь скрипнула и отворилась. Шарп увидел встревоженные глаза.

— Лейтенант?

— Мисс?

— Я вам кое-что принесла. — Луиза с величайшей предосторожностью закрыла за собой дверь и приблизилась к скамье. — Это заводные часы. Я поставила будильник на четыре.

— Благодарю вас. — Шарп взял тяжелые часы.

— Я должна извиниться, — торопливо произнесла Луиза.

— Нет…

— Я должна извиниться. Я уже привыкла извиняться за поведение тетушки. И я вас очень прошу, верните часы так, чтобы она не видела.

— Разумеется.

— Я подумала, что вам, вероятно, понравится это. — Девушка озорно улыбнулась и вытащила из-под накидки черную бутылку. К изумлению Шарпа, внутри оказался испанский коньяк. — Это дядюшки, — объяснила она, — но ему все равно запрещено пить. Он подумает, что тетушка нашла бутылку и выбросила ее.

— Спасибо.

Шарп глотнул обжигающей жидкости. Затем с неуклюжей учтивостью протер горлышко грязным рукавом и протянул бутылку Луизе.

— Нет, спасибо. — Девушка улыбнулась его неловкому жесту и присела на дальний краешек скамьи. Она все еще была одета в юбки, накидку и чепец.

— Ваш дядюшка пьет? — удивленно поинтересовался Шарп.

— А вы бы не пили, будь у вас такая жена? — Луиза улыбнулась, видя выражение лица Шарпа. — Поверьте, лейтенант, я поехала с тетей с единственной целью — посмотреть мир. Видеть ее не доставляет мне никакой радости.

— Ясно, — пробормотал Шарп, хотя на самом деле не понимал ничего и уж во всяком случае не мог сообразить, зачем девушка пришла к нему среди ночи.

Он сознавал, что дело не в часах. В ее присутствии он смущался и молчал, но ему не хотелось, чтобы девушка уходила. Затухающий камин бросал на лицо англичанки красный отблеск. Она казалась прекрасной.

— Тетушка невыносимо груба, — продолжала извиняться Луиза. — Она не имела права так говорить о вашем звании.

Шарп пожал плечами:

— Для лейтенанта я действительно стар. Пять лет назад я был сержантом.

Луиза взглянула на него с новым интересом:

— Правда?

— Правда.

Она улыбнулась, и в сердце Шарпа впились стрелы желания.

— По-моему, вы — исключительный человек, лейтенант, хотя, должна вам сказать, тетушка считает вас неотесанным. Она без конца удивляется, как вы получили звание, и уверяет, что сэр Гайд никогда не допустил бы вас на корабль в качестве офицера.

Истерзанное самолюбие Шарпа едва не прорвалось в ругательстве, но он вовремя сообразил, что Луиза просто дразнится. К тому же дружелюбие девушки было очевидно. Именно дружелюбия не хватало Шарпу последние месяцы.

Ответ его прозвучал несуразно. Прирожденный офицер, мрачно подумал Шарп, знал бы, как реагировать на юмор девушки. Он же задал дурацкий вопрос:

— Сэр Гайд был вашим отцом?

— Он приходился кузеном моему отцу. Весьма далеким кузеном, по правде говоря. Я слышала, что он был не из лучших флотоводцев. Считал Нельсона обыкновенным авантюристом. — Луиза замерла, встревоженная неожиданным шумом, но это было всего лишь треснувшее в камине полено. — Зато он был очень богат, — продолжала девушка, — и вся семья получила свою долю наследства.

— Значит, вы богаты? — не удержался Шарп.

— Я — нет, зато тетушка получила столько, что может баламутить весь мир. Вам и не вообразить, мистер Шарп, как тяжело распространять протестантизм в Испании.

— Вы пошли на это добровольно, мисс, — пожал плечами Шарп.

— Правда. А трудности — расплата за возможность посмотреть Гранаду и Севилью. — Глаза девушки вспыхнули, а может, в них отразился огонек тлеющих поленьев. — Мне бы хотелось увидеть больше!

— Вы возвращаетесь в Англию?

— Тетушка полагает, что так будет лучше. — Луиза заговорила подчеркнуто насмешливым голосом. — Испанцы, как выяснилось, не сильно тяготятся римскими оковами.

— А вы бы хотели остаться?

— Это невозможно. Молодые женщины, мистер Шарп, не свободны в принятии решений. Я должна вернуться в Годалминг, где меня ждет мистер Баффорд.

Шарп улыбнулся ее тону:

— Мистер Баффорд?

— Чрезвычайно почтенный человек, — произнесла Луиза так, словно Шарп собрался доказывать обратное, — и, разумеется, методист. Производитель чернил. Подобный бизнес обеспечит будущей миссис Баффорд большой дом и скучную, но комфортабельную жизнь.

Шарпу никогда не приходилось говорить с такой образованной девушкой. К тому же он никогда не слышал, чтобы о состоятельных людях отзывались с осуждением. Ему всегда казалось, что люди должны быть благодарны за скучную и комфортабельную жизнь.

— Вы и есть будущая миссис Баффорд?

— Да.

— Но не хотите выходить замуж?

Луиза нахмурилась:

— А вы женаты?

— Я недостаточно богат, чтобы жениться.

— Других это не останавливает. Нет, мистер Шарп, я не хочу выходить за мистера Баффорда, что лишний раз свидетельствует о моем упрямстве. Я бы не стала тревожить вас среди ночи, чтобы поделиться своими ничтожными проблемами. Я хотела спросить, лейтенант: наше присутствие обременяет вас? То есть из-за нас вы можете попасть в плен?

Ответ был однозначен, но Шарп не мог сказать правду.

— Нет, мисс. Пока мы идем хорошим темпом, убл… французы нас не догонят.

— Если бы вы сказали правду, я бы потребовала, чтобы вы оставили нас убл… французам. — Луиза улыбнулась своей невыносимой озорной улыбкой.

— Я бы не оставил вас, мисс, — пробормотал Шарп, радуясь, что в темноте не видно, как он покраснел.

— Очень трудно хранить верность моей тетушке.

— Вот уж точно. — Шарп улыбнулся, и улыбка его перешла в смех.

Луиза прижала пальчик к его губам и поднялась:

— Благодарю вас, лейтенант. Надеюсь, вы не сердитесь, что мы к вам присоединились?

— Теперь нет, мисс.

Луиза прокралась к двери:

— Приятных снов, лейтенант.

— Вам тоже, мисс.

Шарп проследил, как она скользнула в дверь, и задержал дыхание, пока не услышал звука осторожно задвигаемого засова. Теперь ему точно не уснуть. Нежная, насмешливая улыбка перевернула все его мысли, желания и мечты. Ричард Шарп находился далеко от дома, его нагоняли враги, и самое худшее — он влюбился.

В четыре часа утра Шарп проснулся от мелодичного позвякивания серебряного будильника Луизы и принялся стучать в дверь Паркеров, пока недовольный стон не известил о пробуждении семейства. Затем он отправился на конюшню и обнаружил, что стрелки за ночь не сбежали. Все были на месте, и все были пьяны. Купленные Шарпом бурдюки валялись на полу, кроме того, среди соломы лежало множество пустых бутылок — очевидно, подарок цистерцианских монахов.

Сержант Уильямс с трудом стоял на ногах.

— Ребята, сэр, — беспомощно пробубнил он, — они сильно расстроились.

— Почему ты не доложил о бренди?

— Вам, сэр? — Уильямс поразился подобной возможности.

— Черт побери! — Голова Шарпа раскалывалась, его мутило, но похмелье стрелков было куда более тяжелым. — Поднимай ублюдков!

Уильямс икнул. В тусклом свете фонаря было видно, что задача невыполнима. Тем не менее, опасаясь гнева Шарпа, сержант сделал несколько слабых попыток расшевелить ближайшего человека.

Шарп отшвырнул Уильямса в сторону. Он орал на стрелков. Он пинал их, тряс и бил в живот, после чего несчастных рвало на пол конюшни.

— Встать! Быстро! Встать!

Стрелки тупо шатались. Пьянство было извечной проблемой армии. В нее записывались, чтобы пить. Удержать солдат в войсках удавалось лишь дневной нормой рома. А люди использовали каждую возможность, чтобы напиться до бесчувствия. Шарп, в бытность свою солдатом, вел себя точно так же. Теперь он был офицером, и его авторитет в очередной раз оказался подорван.

Он насыпал на полку ружья сухого пороха и взвел курок. Услышав знакомый звук, сержант Уильямс вздрогнул. Лейтенант нажал на курок, и конюшня наполнилась грохотом и дымом.

— Встать, ублюдки! Встать! Встать!

Шарп пинал стрелков снова и снова, его ярости не было предела. Он представлял, каким ничтожным предстанет перед глазами мисс Луизы Паркер.

В четверть шестого Шарп наконец выстроил своих людей на дороге. Мелкий дождь, похоже, зарядил на весь день. Карета Паркеров выехала со двора таверны, когда лейтенант проверял оружие и обмундирование. Он перенюхал все фляги и вылил оставшийся бренди на землю.

— Сержант Уильямс?

— Сэр?

— Идем быстрым маршем!

Быстрый марш означал невероятные физические усилия. Предчувствуя мучение, стрелки загудели.

— Молчать! — взревел Шарп. — Напра-во!

Небритые, с красными глазами и серыми лицами, солдаты неуклюже повернулись.

— Быстрый марш!

Отряд двинулся в сторону серого, безрадостного рассвета. Шарп задал настолько жесткий темп, что люди выбегали из строя, чтобы излить содержимое желудка в придорожную канаву. Лейтенант пинками загонял их обратно. В такие минуты Шарпу казалось, что он действительно ненавидит своих солдат. Теперь ему хотелось, чтобы они проявили неповиновение, чтобы он мог лишний раз сорвать злость на ублюдках. Он гнал их так быстро, что карета Паркеров отстала.

Шарп не обратил на это внимания. Наоборот, он все увеличивал и увеличивал темп, пока сержант Уильямс, чувствуя приближение бунта, не оказался рядом. Начинался крутой и извилистый спуск к реке, через которую был переброшен каменный мост.

— Люди больше не могут, сэр.

— Нажраться смогли? Так пусть пострадают, черт бы их взял!

На самого Уильямса было жалко смотреть. Бледный, запыхавшийся сержант еле переставлял ноги и в любой момент мог потерять сознание. Остальные были еще хуже.

— Простите, сэр, — с трудом выговорил Уильямс.

— Надо было оставить вас французам. Всех!

Чувствуя свою вину, Шарп злился еще больше. Он понимал, что это его недосмотр. Следовало проявить характер и проверить конюшню; он же спрятался от собственных солдат в гостинице. Вспомнились пьяные, оставленные на милость безжалостным французам в ходе отступления армии сэра Джона Мура. Угрожая подобной участью стрелкам, Шарп знал, что не оставит их. Теперь это дело чести. Он выведет свой отряд из-под удара. Пусть они его не поблагодарят, пусть возненавидят, но он протащит их через ад, если там будет проходить дорога к спасению. Вивар заявил, что это невозможно. Шарп это сделает.

— Простите, сэр. — Уильямс по-прежнему пытался его успокоить.

Шарп молчал. Он думал о том, насколько легче дались бы ему все мучения, будь в отряде сержант, способный держать дисциплину. Уильямс слишком боялся испортить с кем-нибудь отношения, между тем Шарп не видел никого, кому можно было доверить нашивки. Гэтейкер слишком хитер и озабочен мнением товарищей. Образованный Танг пьет больше остальных. Можно было бы назначить сержантом Парри Дженкинса, однако ему не хватает твердости. Хэгмэн ленив. Додд — человек спокойный, но медлительный и робкий. Оставался только Харпер, который, как понимал Шарп, ничем не поможет ненавистному офицеру. Выходило, что Шарпу никуда не деться от Уильямса, а роте никуда не деться от Шарпа.

У каменного моста лейтенант приказал остановиться. Зеленые куртки еле стояли на ногах. Карета тряслась по камням где-то за перевалом.

— Рота! — Громоподобный голос лейтенанта заставил некоторых стрелков вздрогнуть. — Оружие на землю!

Стрелки с облегчением уложили на землю тяжеленные ружья и принялись отстегивать штыки и ранцы. Шарп отделил тех, кто утром был трезв, остальным приказал снять шинели и сапоги.

Солдаты решили, что он спятил, но, привыкшие к офицерским причудам, поснимали одежду под мрачным взглядом лейтенанта. На вершине холма показался экипаж, и Шарп рявкнул на стрелков, чтобы они смотрели перед собой и не крутили головой.

— Я никому не разрешал напиваться, — ровным, беззлобным голосом сказал Шарп. — Надеюсь, что сейчас вам плохо.

Стрелки поняли, что гнев Шарпа миновал, некоторые заулыбались, показывая, что им действительно не сладко.

Шарп тоже широко улыбнулся:

— Хорошо. Теперь прыгайте в воду. Все.

Солдаты вытаращили глаза. Громыхание экипажа и визг тормозов становились громче.

Шарп зарядил ружье с проворством человека, получившего хорошую армейскую подготовку. Не веря своим глазам, стрелки смотрели, как он поднял к плечу медный приклад и навел ружье на первые ряды.

— Я сказал, прыгать в воду. Вперед!

Шарп взвел курок.

Солдаты кинулись в реку.

Высота насыпи под мостом достигала восьми футов, река, вспухшая от талых снегов и дождя, была глубиной фута четыре. Шарп стоял на парапете и следил, чтобы каждый солдат окунулся в ледяную воду. Колеблющихся он подбадривал ружьем:

— Ты! А ну окунай чертову голову! Харпер! Ныряй, дружище, ныряй!

Трезвые, раненые и помилованный из уважения к званию сержант Уильямс избежали кары.

— Сержант! Построить людей на берегу! В три шеренги! Быстро!

Дрожащие стрелки повыскакивали из воды и построились в три шеренги. Карета остановилась, из дверей выглянул взволнованный Джордж Паркер:

— Лейтенант? Моя дорогая супруга очень переживала, что вы оставили нас позади…

Увидев мокрых, несчастных людей, Джордж Паркер осекся. Челюсть его отвисла.

— Это пьяницы. — Шарп говорил громко, чтобы солдаты могли его слышать. — Они нажрались как свиньи, они ни на что не годны, черт бы их всех побрал! Я выжимал из ублюдков проклятый спирт.

Паркер отчаянно замахал рукой, стараясь остановить богохульство, но Шарп отвернулся и скомандовал:

— Раздеваться!

Наступила пауза.

— Я сказал, раздеваться!

Солдаты разделись догола. Сорок обнаженных мужчин дрожали под моросящим дождем.

Шарп подошел ближе:

— Мне наплевать, если вы все, к черту, сдохнете. — Слова лейтенанта произвели впечатление. — В любой момент — слышите вы, ублюдки? — на этой дороге могут показаться французы. — Шарп ткнул через плечо большим пальцем. — Я решил вас здесь оставить. Все равно вы ни на что не годны. Я думал, что вы стрелки. Я думал, что вы лучшие. Но мне приходилось видеть дерьмовые батальоны ополчения, которые были лучше вас! Я видел дерьмовых кавалеристов, которые больше походили на солдат! — Следующее оскорбление вытерпеть было тяжело, и все-таки Шарп решился. — Я видел паршивых методистов, которые оказались круче вас, ублюдков!

Миссис Паркер распахнула шторки, чтобы положить конец богохульствам, но, увидев голых мужчин, завизжала, и шторки закрылись.

Шарп смотрел на своих солдат. Они попали в беду, оказались далеко от дома и далеко от военных складов, с которых получали еду и одежду. Но они все равно оставались стрелками и подчинялись уставу.

Это слово напомнило Шарпу о майоре Виваре и его трех правилах. С маленькой поправкой они подойдут и стрелкам.

Шарп заговорил менее суровым голосом:

— С этого дня мы вводим три правила. Всего три правила. Нарушите хоть одно — и я вас с грязью смешаю. Ни один из вас не имеет права что-либо украсть без моего разрешения. Ни один из вас не смеет напиться без моего разрешения. И все вы будете драться как черти, когда появится противник. Понятно?

Молчание.

— Я спросил, понятно? Громче! Громче! Громче!

Голые люди прокричали о своем согласии. Они вопили во все горло, лишь бы этот сумасшедший оставил их в покое. Теперь они окончательно протрезвели.

— Сержант Уильямс!

— Сэр?

— Надеть шинели! У вас два часа. Развести костры, высушить одежду. Потом строиться.

— Слушаюсь, сэр.

Карета застыла без движения, кучер-испанец равнодушно восседал на козлах. Только после того, как все стрелки надели шинели, распахнулась дверца и появилась разъяренная миссис Паркер.

— Лейтенант!

Шарп уже знал, чего ожидать от подобного тона. Он круто обернулся:

— Вам придется помолчать, мадам!

— Я буду…

— Молчать, черт бы вас побрал!

Шарп пошел к карете, и миссис Паркер, опасаясь насилия, захлопнула дверцу.

Шарп, однако, направился к багажному отделению, откуда вытащил стопку Новых Заветов.

— Сержант Уильямс! Растопка для костров! — Он швырнул книги на лужайку.

Джордж Паркер решил, что весь мир сошел с ума, и хранил дипломатическое молчание.

Спустя два часа стрелки в благочестивом молчании двинулись к югу.

К полудню дождь утих. Дорога слилась с другой, более широкой и грязной, что значительно замедлило продвижение экипажа. Зато, как добрый знак, справа показалась полоска воды. Она была слишком широкой для реки и могла означать либо озеро, либо глубокий, наподобие шотландских, залив океана. Джордж Паркер предположил, что это затопленная долина, а значит, недалеко и море с патрульными английскими судами.

Эта мысль приободрила людей, так же как и места, по которым они следовали. Дорога пролегала через пастбища, иногда перемежающиеся рощами, каменными стенами и небольшими ручьями. Склоны были пологи, попадались богатые с виду фермы.

Шарп пытался припомнить порванную Виваром карту. Выходило, что они значительно южнее Сантьяго-де-Компостела. Покорный вид стрелков приглушил отчаяние прошедшей ночи. Радовала близость моря. Возможно, уже в следующем городке найдутся рыбаки, которые согласятся доставить их на английский корабль.

Шагающий рядом с Шарпом Джордж Паркер жизнерадостно подтвердил:

— Даже если мы не найдем корабль в ближайшем городке, до Лиссабона нам идти не придется.

— Вы уверены?

— В Оронто обязательно будут английские корабли с вином. А до Оронто меньше недели.

Одна неделя до свободы! Шарп радовался как ребенок. Одна неделя быстрого марша в разваленных сапогах. Одна неделя, и больше не надо будет никому доказывать, что он способен продержаться без майора Вивара. Одна неделя дрессировки стрелков, превращения их в боеспособную единицу. Одна неделя с Луизой Паркер, а потом еще две на корабле, идущем на север навстречу бискайским ветрам.

В два часа пополудни Шарп приказал остановиться. Моря по-прежнему было не видно, хотя солоноватый запах уже ощущался среди хвойных деревьев, под которыми лошадям задали корм: сухую кукурузу и сено. Стрелки доели последний монастырский хлеб и без сил повалились на землю. Перед этим отряд пересек затопленную лужайку, где им несколько раз пришлось вытаскивать карету из грязи. Теперь дорога уходила вверх, по обе ее стороны тянулась замшелая ограда, а впереди, на расстоянии одной мили на юг, виднелась ферма.

Паркеры сидели на подстилках возле своей кареты. После инцидента у моста миссис Паркер избегала смотреть на Шарпа, зато Луиза одарила его счастливым, лукавым взглядом, отчего лейтенант смутился, испугавшись, что стрелки придут к правильному и неизбежному выводу, что он влюбился. Чтобы не выдать своих чувств, Шарп решил проверить единственный пост, выставленный под соснами у дороги.

— Все в порядке?

— Да, сэр, — ответил Хэгмэн, самый старый из стрелков. Он был одним из немногих, не напившихся накануне до бесчувствия. Хэгмэн жевал табак и смотрел на горизонт на севере. — Снова пойдет дождь.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

Шарп присел на корточки. По низкому, неразличимому небу катились бесчисленные черные тучи.

— Почему ты пошел в армию?

Беззубый рот делал и без того уродливого Хэгмэна похожим на щелкунчика.

— Поймали на кармане, сэр. Магистрат велел выбирать: или тюрьма, или служба.

— Женат?

— Почему я и выбрал службу, сэр. — Хэгмэн рассмеялся и выплюнул желтую жижу в лужу. — Клятая была баба. Черноротая, что твой пес.

Шарп засмеялся, потом окаменел.

— Сэр! — негромко произнес Хэгмэн.

— Вижу.

Выкрикивая команды, лейтенант побежал к отряду. С севера, четко вырисовываясь на фоне темных облаков, надвигалась кавалерия. Французы их догнали.

Глава восьмая

Место для боя было крайне неудачным. Кругом простирались поля — мечта кавалерии. Попадались полоски затопленной местности, в основном по краям дорог, огороженных каменными стенами, но Шарп понимал, что увести людей от поражения будет чрезвычайно трудно.

— Вы уверены, что это французы? — спросил Паркер.

Шарп не стал тратить время на ответ. Солдат, не способный по силуэту распознать противника, недостоин жизни.

— Пошел! Пошел! — Кучер, который не на шутку испугался гнева Шарпа, изо всех сил огрел лошадей.

Постромки натянулись, экипаж дернулся и покатил по дороге.

Стрелки выдергивали тряпки из ружейных замков. Шарп про себя вознес хвалу неведомому божеству, позаботившемуся о том, чтобы у отрезанного от армии отряда осталось много боеприпасов. Единственный шанс противостоять превосходящим силам противника заключался в сдерживании их атаки плотным ружейным огнем.

Шарп прикинул, что драгунам потребуется около десяти минут, чтобы добраться до сосновой рощи, где находились стрелки. Со всех сторон простиралась равнина, оставалась только ферма на юге. Если случится чудо и стрелки успеют добежать первыми, ферму можно оборонять как крепость. Надо лишь уложиться в десять минут.

Шарп и двенадцать стрелков остались прикрывать отход.

Лейтенант выбрал Хэгмэна, ибо старый карманник виртуозно стрелял из ружья, и Харпера с его ближайшими друзьями, поскольку подозревал, что все они отличные драчуны.

— Надолго мы их не задержим, — объявил Шарп, — но какое-то время отыграем. И готовьтесь: когда придет время отступать, побежим как черти!

Харпер осенил себя крестом:

— Боже, храни Ирландию.

По топкой дороге, на которой час назад застряла карета, скакало около двухсот драгун.

Стрелки залегли между деревьями. С расстояния в полмили французы их не видели.

— Не шевелиться, — предупредил Шарп. — Целиться в лошадей.

Он бы предпочел дождаться, пока до всадников не останется ярдов двести, но это означало бы слишком близко подпустить конницу. Приходилось начинать стрельбу на пределе досягаемости ружей. Лейтенант надеялся, что залп вызовет панику и сумятицу, за счет чего стрелки выиграют время.

Невидимый в тени сосен, Шарп стоял в нескольких шагах позади своих людей. Он вытащил подзорную трубу и увидел бледно-зеленые мундиры с розовыми обшлагами. Труба приближала во много раз, драгуны подпрыгивали вверх и вниз, заполняя собой весь окуляр. Покачивались ножны, карабины, ранцы. С такого расстояния лица драгун казались застывшими и устрашающими. Сзади к седлам были приторочены странные мешки, которые Шарп принял сначала за тюки фуражного сена. Французы остановились.

Шарп тихо выругался.

Он водил трубой слева направо. Драгуны пересекли затопленное место и вытянулись в неподвижную линию. Лошади опустили головы и пощипывали мокрую траву.

— Сэр, — позвал Хэгмэн, — посмотрите на дорогу. Видите сволочей?

Шарп резко перевел трубу к середине вражеской линии. Там, сверкая темно-золотыми эполетами и аксельбантами, появилась группа офицеров. В самом ее центре были егерь в щегольском красном ментике и гражданский в черной бурке и белых сапогах. Шарп поразился сверхъестественному чутью, ведущему этих людей по его следу.

Полковник вытащил свою трубу и, как показалось Шарпу, навел ее прямо на него. Лейтенант замер, стараясь не шевелиться, чтобы не блеснули предательские линзы. Он видел, как егерь сложил трубу и отдал приказ офицеру драгун, который тут же поскакал на запад.

Выполняя команду полковника, шестеро драгун поснимали с передних лук седел тяжелые каски и надели их на головы. Понимая, что в роще может поджидать засада, егерь решил выслать пикет. Шарп терял преимущество внезапной атаки. Он сложил трубу и выругался, проклиная осторожность француза.

Шестерых разведчиков убить не трудно, но остановит ли это драгун? А вдруг, оценив по залпу силу засады, они бросятся в атаку? Тогда вместо десяти минут у Шарпа будет всего пять, за которые стрелки не успеют добраться до южного склона.

Впрочем, солдатская служба научила его одному: лучше принять плохое решение, чем не принять никакого.

— Отходим! Быстро! Не высовываться!

Стрелки отползли назад, поднялись, когда их уже не было видно из-за деревьев, и побежали.

— Черт! — выругался Харпер.

На дороге, в каких-то двухстах ярдах, стояла застрявшая карета Паркеров — кучер в спешке налетел колесом на каменную ограду. Уильямс и его люди тщетно пытались сдвинуть экипаж с места.

— Выходите! — заревел Шарп. — Выходите из кареты!

В окошке показалась голова миссис Паркер.

— Толкайте! — кричала она. — Толкайте!

— Немедленно из кареты! — Шарп с трудом бежал по грязной и скользкой дороге. — Выходите!

Чтобы выручить карету, надо было подать лошадей назад; ушла бы масса времени.

Но миссис Паркер ни за что не хотела расставаться с комфортабельным экипажем. Она высунулась из окошка и, угрожающе размахивая зонтиком, орала на кучера:

— Хлещи сильнее, идиот! Сильнее!

Шарп распахнул дверцу экипажа:

— Выходить, быстро!

Миссис Паркер огрела его зонтиком, отчего заплесневелый кивер лейтенанта съехал ему на глаза. Шарп схватил миссис Паркер за руку и выдернул ее из кареты. Женщина шлепнулась в грязь и истошно завопила.

— Сержант Уильямс!

— Сэр?

— Двух человек снять ящики с крыши!

Внутри находился весь запас боеприпасов. Гэтейкер и Додд забрались наверх, перерезали веревки штыками и опустили ящики на руки ожидавших внизу стрелков. Джордж Паркер попытался заговорить с Шарпом, но лейтенант не стал выслушивать его бессвязное нервное бормотание:

— Вам придется бежать, сэр. — Шарп схватил миссионера за плечи и развернул в сторону каменной фермы и амбара. — Туда!

Глаза Луизы взволнованно блестели. Миссис Паркер наконец поднялась из грязи и, вне себя от потери багажа и кареты, кинулась к Шарпу.

— Хочешь погибнуть, глупая баба? — закричал лейтенант. — Вперед! Сержант Уильямс! Приказываю вам сопровождать женщин до фермы. Быстро!

Миссис Паркер завопила про чемодан, и дрожащий как лист Джордж Паркер вытащил его из кареты. Затем все семейство вместе с кучером побежало вверх по дороге.

— Сэр? — обратился к Шарпу Харпер. — Перегородить дорогу? — Ирландец показал на карету.

Шарп удивился неожиданной инициативе стрелка и отметил ценность идеи. Если заблокировать дорогу, французам придется преодолевать каменные заграждения по обеим ее сторонам. На этом стрелки могли выиграть несколько минут.

— Если сумеем.

— Никаких проблем, сэр!

Харпер отстегнул постромки и оглобли, в то время как его товарищи перерезали поводья и упряжь. Ирландец стеганул освободившихся лошадей, и те поскакали наверх.

— Все направо, ребята! Надо перевернуть эту штуковину!

Стрелки кинулись к правой стороне кареты. Шарп ждал, когда из рощи покажется разъезд противника. Не удержавшись, он обернулся посмотреть, как командует солдатами Харпер.

Какое-то время карета не двигалась с места, потом ирландец напрягся и, как показалось Шарпу, один выдернул застрявший между камнями экипаж. Главная ось со скрежетом выскочила из щели, колеса закрутились в воздухе.

— Переворачивай! — на выдохе прорычал Харпер, и карета поднялась еще выше.

На какую-то секунду она зависла, угрожая грохнуться обратно и раздавить стрелков.

Шарп кинулся к зеленым курткам и подставил под тяжеленный экипаж свое плечо. Покачнувшись, карета с треском и грохотом завалилась набок. Изнутри посыпались чемоданы и подушки, тома испанского Нового Завета вывалились в грязь.

— Кавалерия, сэр! — крикнул Хэгмэн.

На опушке рощи показались шесть всадников.

Шарп вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Пуля пролетела мимо. Хэгмэн выстрелил на секунду позже. Одна из лошадей дернулась и заметалась. Драгуны развернули коней. Прогремели еще два выстрела, прежде чем вражеский разъезд скрылся в соснах.

— Бежим! — скомандовал Шарп.

Ноги скользили в грязи, по спине колотили ранцы, но стрелки неслись вверх по дороге. Над головой Шарпа просвистела выпущенная из карабина пуля. Он увидел, как двое стрелков впереди тащат миссис Паркер, и едва не расхохотался. Самое время посмеяться: посреди поля его настигает французская кавалерия.

Шарп догнал группу сержанта Уильямса. Миссис Паркер слишком запыхалась, чтобы кричать, но двигаться быстрее она не могла. Шарп огляделся в поисках Харпера:

— Тащи ее.

— Вы серьезно, сэр?

— Можешь нести на руках, если хочешь.

Ирландец принялся толкать миссис Паркер в спину. Луиза засмеялась, но Шарп прикрикнул на девушку, чтобы она бежала быстрее. Сам же с остальными стрелками залег под прикрытием каменной ограды.

До Шарпа долетела перекличка кавалерийских горнов. Разъезд передал, что натолкнулся на отступающего противника. Сейчас основной отряд перейдет на рысь. Драгуны заменят кивера на обтянутые материей каски. Шарп представлял, как из ножен выхватываются палаши и расстегиваются чехлы карабинов.

— Они пойдут через рощу. Как только появятся, даем залп и бежим! Целить туда, где дорога выходит из рощи, ребята.

Шарп надеялся задержать драгун хоть на минуту. Влепить залп в голову колонне, и пусть теряют время на замену лошадей.

Хэгмэн аккуратно перезаряжал штуцер. Он отложил в сторону заряженные некачественным порохом готовые патроны и засыпал отборный порох, хранившийся у каждого стрелка в специальном рожке. Пулю он завернул в промасленный кусочек кожи, который при выстреле подхватит вращательное движение с нарезов ствола. Завернутый в кожу комочек он забил в ствол, пока не почувствовал, что пуля уперлась в поле нареза. Затем стрелок сыпанул горсточку свежего пороха на полку. Подобная система требовала времени, зато в результате можно было добиться невероятной точности. Прицелившись, Хэгмэн сплюнул под ноги желтую табачную струю и сказал:

— Поправка на ветер — один шаг влево.

На стену рядом с Шарпом упала капля дождя. Шарп молился, чтобы ливень подождал до первого залпа.

— Постарайтесь попасть с первого раза. Один залп — и мы бежим как черти.

— Сэр! — Занявший оборону в конце линии стрелок показал на край рощи.

Прежде чем лейтенант успел вытащить трубу из защитного футляра, из-за деревьев вылетела шеренга всадников.

Этого он не ожидал. Шарп надеялся, что французы колонной пойдут по узкой просеке, они же растянулись влево и вправо и теперь шли кавалерийской цепью во всей ее красе и мощи.

— Огонь!

Залп получился слабым. Если бы стрелки сосредоточили огонь на голове колонны, дорога превратилась бы в кровавое месиво визжащих лошадей и истекающих кровью всадников. На цепь пули не возымели никакого воздействия. Лишь лошадь, угодившая под меткий выстрел Хэгмэна, споткнулась и повалилась на землю.

— Бежим! — скомандовал Шарп.

Стрелки неслись так, словно сам дьявол хватал их за пятки. Французы с гиканьем и свистом скакали по полю, будто охотники, почуявшие добычу.

Первая группа стрелков уже приближалась к ферме. Луиза тащила за руку раненого Кэмерона и несла его ранец.

— Ублюдки справа! — крикнул Хэгмэн.

Шарп повернулся и увидел, что с восточной стороны, где почва была тверже, вырывается вперед отряд драгун. Французы неслись, как на скачках, ноздри их раздувались от предчувствия близкой победы. Чтобы проскочить провал в каменной ограде, им пришлось стянуться вместе и еще сильнее пришпорить коней. Шарп видел, как забурлила вода под копытами, когда всадники преодолевали заболоченный овраг. Потом он заметил невероятное: бока двух лошадей окрасились кровью, какой-то драгун описал палашом круг и вывалился из седла. Визжащая испуганная лошадь потащила его дальше. Только тогда до Шарпа донеслась ружейная пальба.

Харпер бросил миссис Паркер и сформировал линию обороны у внешней стены фермы. Его залп смешал вырвавшихся по восточному краю французов, подарив группе Шарпа несколько драгоценных секунд.

— Бежать! Бежать!

Стрелки закинули ружья за спину и бежали. Шарп слышал позади топот копыт, скрип седел и крики сержантов и офицеров. Над головой свистели пули, с фермы пытались прикрыть их огнем. Луиза остановилась и широко раскрыла глаза.

— Слева, сэр! — крикнул стрелок. — Слева!

С запада налетали драгуны, которым пришлось огибать баррикаду на дороге. Они заставили лошадей перепрыгнуть через каменную ограду. Один из них был убит прямо в прыжке, остальные летели вперед, и Шарп понял, что его отряд в ловушке. Он выхватил палаш, принял боевую стойку и встретил первого француза.

— Давай! — закричал он. — Давай!

Драгунский офицер наклонился в седле и выставил палаш, чтобы вспороть Шарпу живот. Лейтенант опередил его на долю секунды. Сжимая палаш двумя руками, он размахнулся и изо всех сил рубанул лошадь по морде. Удар пришелся на зубы. Несчастное животное завертелось на месте, а Шарп кинулся вперед, прижался к лошадиному боку и попытался выдернуть драгуна из седла. Прием не удался, ударом притороченного к седлу тюка с сеном лейтенанта кинуло в грязь. Кивер отлетел далеко в сторону. Лошадь лягнула его в бедро и ускакала.

Шарп с трудом поднялся на ноги.

— Ложись! — заорал Харпер, и Шарп инстинктивно рухнул на землю.

Над головой прогремел очередной залп. Завизжала и повалилась в грязь лошадь. Копыто дергающегося в судорогах животного едва не проломило Шарпу череп.

— Бежать! — заревел Харпер.

Шарп успел разглядеть картину кровавой бойни на дороге. Дав несколько залпов по скопившимся в заторе драгунам, Харпер смешал их атаку.

Лейтенант вбежал в ворота. До спасения оставалось пересечь последнюю лужайку. Стрелки уже заскакивали в здание фермы, Шарп видел, как отлетают ставни под ударами прикладов.

— Сзади!

С левой стороны грохотали копыта. Зарычав от ярости, Шарп развернулся и ткнул палашом в морду лошади. Животное увернулось, но драгун оказался в невыгодном положении. Он хотел перегнуться через седло и рубануть Шарпа наискосок, однако лейтенант ушел от удара и всадил палаш в бедро француза. Лошадь унесла раненого седока.

Продолжали греметь ружейные выстрелы. Одна пуля пронеслась так близко, что Шарп почувствовал на лице дуновение ветра.

— Бежать! — снова крикнул Харпер.

Шарп кинулся вперед. Он добрался до фермы одновременно с последним стрелком. Харпер стоял у двери, готовясь задвинуть ее тяжелым комодом.

— Спасибо! — выдохнул Шарп, вваливаясь в дом.

Харпер не обратил на него внимания.

Через все здание фермы тянулся огромный коридор. Две двери вели в дом, две другие, расположенные по концам коридора, — наружу. Шарп распахнул дверь слева и попал в просторную кухню, где у камина сидели, съежившись от страха, мужчина и женщина. Над огнем висел на крюке кипящий котел, воняющий щелочью. Кучер Паркеров торопливо объяснял ситуацию, одновременно заряжая огромный пистолет. Луиза пыталась извлечь из изящного тесного ящичка небольшой пистолет с рукояткой из слоновой кости.

— Где ваша тетя? — спросил Шарп.

— Там. — Девушка показала на дверь в другом конце кухни.

— Зайдите туда!

— Но…

— Я сказал, зайдите туда!

Шарп захлопнул футляр с пистолетом и, несмотря на возмущение девушки, затолкал ее в буфетную, где среди каменных кувшинов сидели на корточках ее дядя и тетя.

Драгуны кружили возле амбара. Зеленые куртки продолжали стрелять. Попятилась лошадь, француз зажал раненую руку; затрубил горн.

Драгуны рассыпались. Они держались поблизости, укрывшись от огня за каменным амбаром. Шарп понимал, что спустя несколько секунд враг спешится и изрешетит ферму из ружей.

— Сколько здесь окон, сержант?

— Не знаю, сэр, — еле выдохнул Уильямс, еще не отдышавшийся после бега в гору.

Влетевшая в окно кухни пуля ударила в стропила.

— Не поднимать голову, черт вас дери! И стрелять в ответ!

На первом этаже было три помещения: большая кухня с окнами на юг и на север, буфетная без окон, где укрылись Паркеры, и огромный коровник в конце коридора, тоже без окон; в нем обитали две свиньи и дюжина перепуганных куриц. Из кухни на второй этаж вела лестница. Там была спальня. Широкая кровать и массивный комод свидетельствовали об относительной зажиточности хозяев.

Шарп выставил стрелков у окон, затем приказал сержанту Уильямсу занять верхнюю комнату и пробить бойницы в восточной и западной стене.

— Пробейте выход на крышу.

— На крышу? — Уильямс растерянно посмотрел на мощные стропила и бревна, прикрывающие черепицу.

— Нам необходимо видеть, что происходит на востоке и на западе, — пояснил Шарп.

Не имея обзора, он был уязвим для неожиданной атаки.

Снова спустившись вниз, лейтенант приказал пробить бойницу рядом с трубой. Фермер наконец сообразил, что от него требуется, притащил кирку и принялся долбить выбеленную известью стену. Висящее на стене распятие подпрыгивало от мощных ударов.

— Ублюдки справа! — крикнул от окна Харпер.

Прогремело несколько ружей. Сделавшие выстрел зеленые куртки уступали место другим. Несколько пеших драгунов попытались ворваться на ферму, трое из них повалились в лужу. Двое спустя некоторое время поднялись и заковыляли назад, третий не шевелился. Шарп видел, как пузырится под дождем окрашенная кровью вода.

На некоторое время все затихло.

Никто из стрелков Шарпа не пострадал. Хозяйка испуганно предложила им колбасы.

Из буфетной на коленях выполз Джордж Паркер. Дождавшись, когда Шарп обратит на него внимание, он поинтересовался, что лейтенант планирует делать дальше.

Шарп ответил, что собирается ждать темноты.

— Но это же несколько часов! — испуганно сглотнул Паркер.

— Часов пять, не больше, сэр. — Шарп перезарядил ружье. — Если, конечно, Господь не остановит солнце.

Паркер пропустил мимо ушей еретическое замечание офицера:

— А потом?

— Будем прорываться. Чем позже, тем лучше. Важно застать ублюдков врасплох. Нескольких убьем, остальные, надеюсь, растеряются. — Шарп присыпал полку ружья порохом. — А здесь они нам ничего не сделают, если не будем высовываться.

— Но… — Пуля ударила в стену, и Паркер втянул голову в плечи. — Моя дорогая жена надеется, что вы выручите нашу карету.

— Вряд ли, сэр. — Шарп поднялся на колено, уловил движение за навозной кучей и выстрелил. Комната наполнилась дымом, на пол упал горящий пыж. — Нет времени, сэр.

Лейтенант присел на корточки, вытащил из ранца патрон и откусил пулю.

— А как же мои Заветы?

Шарп решил не говорить, что книги, когда он видел их в последний раз, валялись в испанской грязи. Он выплюнул пулю в ствол ружья.

— Ваши Заветы, сэр, попали в руки наполеоновской армии.

Шарп примял пыж, порох и пулю в ружейном стволе. Во рту остался неприятный привкус селитры.

— Но…

Очередная пуля прервала Паркера. Она пробила свисающую с крючка сковородку, ударилась в котел и упала к ногам Шарпа. Лейтенант поднял ее и несколько раз подбросил, давая остыть.

Паркер озадаченно нахмурился.

— Поговаривают, что французы пользуются отравленными пулями, сэр.

Шарп говорил нарочито громко, чтобы стрелки, многие из которых верили подобным небылицам, могли его слышать. — Так вот, это неправда.

— Нет?

— Нет, сэр. — Шарп положил пулю в рот, улыбнулся и проглотил ее.

Видя выражение лица Паркера, стрелки расхохотались.

Шарп обернулся посмотреть, как продвигаются дела с бойницей. Стены фермы были невероятно толсты. Несмотря на то что хозяин уже углубился на целый фут, до просвета было еще далеко.

В заднее окно ударил залп карабинов. Неуязвимые для вражеского огня стрелки презрительно засмеялись. Седой Паркер, однако, не разделял их восторга:

— Вы обречены, лейтенант!

— Ваше положение не лучше, сэр.

— Мы гражданские люди! Я не понимаю, почему мы должны погибать вместе с вами!

Огонь придал Джорджу Паркеру мужества — проповедник решил сдаться в плен.

Шарп подсыпал пороха на полку.

— Хотите выйти наружу, сэр?

— Надо выбросить белый флаг! — Паркер съежился после того, как очередная пуля срикошетила над его головой.

— Если вы настаиваете…

Закончить предложение не дал панический вопль сержанта Уильямса, вслед за которым прогремел оглушительный залп карабинов перед самым домом. Какой-то стрелок отлетел от окна с залитой кровью головой. Раздалось два ружейных выстрела, еще два донеслось сверху. В северном окне возник черный силуэт драгуна. Подкравшиеся с невидимой стрелками стороны французы брали дом штурмом.

Шарп и несколько стрелков выстрелили, но драгуны успели прикрыться стульями, которыми были забаррикадированы окна. Тогда жена фермера с отчаянным воплем сорвала с крюка котел со щелочью и, с неожиданной для женщины силой, метнула его в нападавших. Кипящая щелочь произвела эффект пушечного ядра. Драгуны повылетали наружу.

— Сэр!

В кухню вбежал Харпер. Из коридора доносился страшный треск: французы выламывали южную дверь, которую Харпер не успел укрепить так же хорошо, как северную.

Группа драгун, воспользовавшись тем, что стрелки бросили все силы на оборону окон, ворвалась в центральный коридор. Харпер выстрелил через дверь. Щепки полетели еще в двух местах — с другой стороны стреляли французы. Обе пули вонзились в стол.

Кухню заволокло пороховым дымом. Солдаты по очереди стреляли из окон, после чего лихорадочно перезаряжали штуцера. Кучер выстрелил в дверь из своего огромного пистолета и был вознагражден криком боли из коридора.

— Открывай! — скомандовал Шарп.

Харпер исполнил приказ. Растерявшийся француз с карабином в руках увидел перед лицом палаш Шарпа. Лейтенант пырнул его так сильно, что острие палаша со скрежетом вонзилось в противоположную стену. Харпер сорвал со стены топор и устремился вслед за лейтенантом, выкрикивая дикий боевой клич. Он обрушил топор на подвернувшегося драгуна, и пол в коридоре стал скользким от крови.

Шарп повернул и выдернул лезвие. Подскочивший драгун рубанул его по руке, и теплая кровь залила мундир. Лейтенант бросился на врага, прижал его к стене и несколько раз ударил гардой палаша в лицо. Рядом с его головой прогремел ружейный выстрел, еще один драгун отлетел от двери. Свиньи визжали от ужаса, какой-то француз полз по полу, зажимая руками рану на животе. Раздался еще один ружейный выстрел, после чего Харпер прокричал, что драгуны отступили.

В коридор влетела пуля, несколько раз отскочила от стен и воткнулась в дальнюю дверь. Шарп ввалился в комнату, где содержалась скотина, и увидел деревянное корыто, которым можно было хоть как-то забаррикадироваться. Он выдернул корыто, и свиньи с визгом выскочили наружу.

— Везет же чертовым французам, — проворчал Харпер. — Свининка на ужин.

Бой затих. Дикий визг известил о кончине свиней, после чего моментально прекратилась ружейная пальба. Французы больше не показывались. Один стрелок был убит, еще один ранен.

Шарп подошел к лестнице:

— Сержант Уильямс?

Никто не ответил.

— Сержант Уильямс! Как бойницы?

Лейтенанту ответил стрелок Додд:

— Сержант убит, сэр. Получил пулю в глаз.

— Черт!

— Он вел наблюдение с крыши, сэр.

— Наблюдение не прекращать!

Уильямс мертв… Шарп опустился на пол рядом с лестницей и посмотрел на Патрика Харпера. Выбор напрашивался сам собой, никого другого не оставалось. Между тем Шарп боялся, что огромный ирландец с презрением отвергнет его предложение. Поэтому решил облечь назначение в форму приказа.

— Харпер?

— Сэр?

— Вы назначаетесь сержантом!

— Ну уж нет, черт меня побери!

— Вы — сержант, Харпер!

— Нет, сэр! Не в этой проклятой армии. Нет.

— Черт тебя возьми! — выкрикнул Шарп, но стрелок отвернулся к окну.

Струйки дыма выдавали позицию драгун.

— Мистер Шарп? — Кто-то осторожно подергал лейтенанта за раненую руку. — Моя дорогая жена и я, — залепетал Джордж Паркер, — посоветовались и решили, что будет правильно, если вы переговорите с французским командованием… — Паркер наконец увидел кровь Шарпа на своих пальцах. — Только не подумайте, — добавил он торопливо, — что мы хотим покинуть вас в трудный момент, но…

— Я знаю, — перебил его Шарп. — Вы считаете, что мы обречены.

Шарп злился не из-за того, что Паркеры вдруг решили его покинуть. С их уходом он навсегда терял Луизу. Он мог бы оставить миссионеров еще на дороге. Он пригнал их сюда ради девушки. Теперь лейтенант понимал, что выбора нет. Женщины не смогут вынести всех тягот осады. Луиза должна уйти.

На столе среди битой посуды лежал мертвый стрелок; с волос еще капала кровь. Рядом валялась марля. Несмотря на серый цвет, она вполне годилась на белый флаг переговоров. Шарп намотал марлю на лезвие палаша и побрел к окну. Стрелки расступились.

Шарп высунул палаш и принялся размахивать им из стороны в сторону, пока со стороны французов не донеслись крики. Выдержав паузу, Шарп выпрямился во весь рост.

— Чего ты хочешь, англичанин? — прокричал кто-то.

— Поговорить.

— Тогда выходи. Один.

Шарп снял марлю и вложил палаш в ножны. Затем вышел в коридор, переступил через убитого драгуна и отодвинул тяжелый комод от северной двери. Чувствуя себя голым и беззащитным, он вышел под дождь.

Говорить с человеком в красном ментике.

Глава девятая

В амбаре стоял удушливый запах крови, гноя и камфарного уксуса. Около дюжины раненых французов лежали на грубых соломенных подстилках у дальней стены. Рядом со сваленными в штабель щитами для забора офицеры соорудили командный пункт. Человек шесть стояли вокруг перевернутой винной бочки. Среди них был егерь в красном ментике. Он обратился к Шарпу на хорошем английском языке:

— Полковник Пьер д’Эклан. Имею честь быть егерем его величества Императорской гвардии.

Шарп едва заметно поклонился:

— Лейтенант королевских стрелков Ричард Шарп.

— Стрелки, говорите? В ваших устах это прозвучало гордо.

Д’Эклан был красив, высок, как Шарп, и хорошо сложен. У него была квадратная челюсть и золотистые волосы.

— Выпьет ли стрелок вина?

На самодельном столе стояла фляга.

Шарп не мог понять, смеются над ним или оказывают честь.

— Благодарю вас, сэр.

Полковник отмахнулся от лейтенанта драгун и сам наполнил серебряные кубки. Он протянул вино Шарпу, на мгновение задержал руку и вгляделся в иссеченное шрамами лицо англичанина:

— Мы раньше встречались, лейтенант?

— У моста, сэр. Вы сломали мою саблю.

Д’Эклан оживился. Он передал кубок Шарпу и щелкнул пальцами, вспомнив подробности встречи:

— Вы парировали удар. Великолепная защита! Или удача?

— Наверное, удача, сэр.

— Удача должна сопутствовать военным. Но вам снова повезло — я не догнал вас на открытой местности. Как бы то ни было, лейтенант, я отдаю честь великолепной обороне стрелков. Жаль, что все закончилось таким образом.

Шарп допил вино, чтобы убить противный привкус пороха во рту.

— Еще не закончилось, сэр.

— Вот как? — Д’Эклан вежливо поднял бровь.

— Я пришел, сэр, обсудить судьбу нескольких гражданских лиц, оказавшихся с нами на ферме. Они хотят уйти. И рассчитывают на вашу доброту, сэр.

— Мою доброту? — Д’Эклан разразился оглушительным хохотом. — Я вам уже говорил, лейтенант, что являюсь егерем его величества Императорской гвардии. Подобного, не говоря о звании полковника, не добиваются добротой. Но я все равно польщен вашим комплиментом. Кто эти люди?

— Английские путешественники, сэр.

— А это их книги? — Д’Эклан показал на перепачканные тома Нового Завета.

Очевидно, французов мучило любопытство, откуда взялась религиозная литература.

— Они миссионеры-методисты. Хотят спасти Испанию от папского влияния.

Д’Эклан внимательно посмотрел на Шарпа, пытаясь определить, шутит он или нет. Поняв, что лейтенант говорит серьезно, полковник снова расхохотался:

— С тем же успехом можно превращать тигров в коров!.. Да, весьма странная компания для стрелков. Вы можете дать слово, что у этих методистов нет оружия?

Шарп предпочел не вспоминать о маленьком пистолете Луизы:

— Да, сэр.

— Выпускайте их. Один Бог знает, что мы с ними сделаем, но стрелять в них мы не будем.

— Благодарю вас, сэр. — Шарп повернулся, чтобы уйти.

— Подождите, лейтенант. Я хотел с вами поговорить. — Заметив на лице Шарпа тревогу, д’Эклан добавил: — Не собираюсь удерживать вас против воли, лейтенант. Я уважаю условия переговоров.

Шарп подошел к двери амбара и крикнул, что Паркеры могут выходить. Он также предложил уйти трем находящимся на ферме испанцам, но никто из них не решился положиться на французское гостеприимство.

Первой из осажденной фермы вышла миссис Паркер. Она шлепала по грязи, угрожающе размахивая зонтом.

— Боже милосердный, — пробормотал за спиной Шарпа д’Эклан, — почему вы не приняли ее на службу?

Джордж Паркер неуверенно шагнул под дождь, за ним показалась Луиза, и д’Эклан оценивающе кашлянул:

— Похоже, мы вам обязаны, лейтенант.

— Вы передумаете, сэр, когда познакомитесь с теткой.

— Я не собираюсь укладывать в постель тетку, — улыбнулся д’Эклан и приказал капитану позаботиться о гражданских.

— Итак, лейтенант стрелков, что вы намерены делать дальше?

Шарп пропустил мимо ушей покровительственный тон и притворился, будто не понял вопроса:

— Сэр?

— Позвольте, я расскажу вам о ваших планах. — Красный ментик элегантно спадал с плеча высокого француза, прохаживающегося по амбару. — Вам удалось пробить амбразуры на втором этаже. Теперь я не смогу атаковать вас внезапно до наступления темноты. К тому же ночная атака рискованна, поскольку у вас достаточно дров, чтобы осветить подходы к зданию. — Он пристально посмотрел на лейтенанта, но лицо Шарпа оставалось бесстрастным. Д’Эклан наполнил кубки. — Полагаю, — продолжил егерь, — вы выдержите еще одну атаку. Вы также рассчитываете, что после этого я буду дожидаться рассвета. Часа в два-три ночи, когда мои люди будут менее всего боеспособны, вы предпримете вылазку. Скорее всего, попытаетесь прорваться на запад, где в ста шагах начинаются заросли кустарника. Там вы будете в относительной безопасности. Оттуда козьими тропами двинете в горы. — Д’Эклан сделал несколько шагов и остановился, глядя на Шарпа. — Я прав?

Егерь был поразительно точен. Шарп не знал про кустарник, но он неизбежно разглядел бы его из бойницы на крыше.

— Ну?

— У меня были другие планы, — ответил Шарп.

— Вот как? — Егерь демонстрировал отменную вежливость.

— Я планировал взять ваших людей в плен и сделать с ними то, что они сделали с жителями испанской деревни.

— Изнасиловать? — Д’Эклан расхохотался. — Некоторым это может и понравиться, хотя большинство будут сопротивляться вашим скотским порывам. Впрочем, для Англии это скорее норма.

Шарп растерялся и решил промолчать. Ко всему прочему, ему было страшно неловко за свой вид. Мундир был разорван и выпачкан кровью, кивер он потерял, шаровары без серебряных пуговиц едва держались, через прорехи светилось голое тело. Дешевые сапоги окончательно развалились. Д’Эклан, напротив, был одет с иголочки в плотно прилегающий красный доломан с аксельбантами и золотыми пуговицами. На левое плечо был наброшен алый ментик — совершенно бесполезная часть одежды, чрезвычайно модная среди кавалеристов. На шее полковника красовалась золотая цепь. Пустые рукава ментика свисали до позолоченных ножен и цепочек, на которых крепилась сабля. Внутренняя поверхность темно-зеленых рейтуз была усилена на бедрах кожаными вставками, чтобы ткань не терлась о седло, с внешней стороны на рейтузах были красные вставки с золотыми пуговицами. Высокие сапоги были пошиты из мягкой черной кожи. Шарп прикинул, что такая форма стоит больше его годового жалованья.

Д’Эклан раскрыл портсигар и вытащил две сигары. Шарп не нашел причин отказаться от угощения. Офицеры по-дружески прикурили от трутницы, после чего, выпустив вверх клуб дыма, француз вздохнул:

— Полагаю, лейтенант, вам и вашим стрелкам следует сдаться.

Шарп промолчал.

Д’Эклан пожал плечами:

— Я буду с вами честен, лейтенант… Шарп, вы сказали?

— Да, сэр.

— Буду с вами честен, лейтенант Шарп. Я не хочу, чтобы мои люди оставались здесь на ночь. Мы имеем честь представлять авангард нашей армии и, следовательно, постоянно подвергаем себя опасности. Испанские крестьяне временами нам сильно досаждают. Оставаясь здесь, я могу за ночь потерять несколько человек. Им перережут в темноте горло, а я не хочу, чтобы лучшая в мире кавалерия погибала столь ужасной и бесславной смертью. Поэтому я предлагаю вам сдаться задолго до наступления темноты. Более того, если вы не сделаете этого сейчас, я уже не приму сдачи. Я ясно выражаюсь?

Шарп был удивлен угрозой, но ничем этого не проявил:

— Я вас понимаю, сэр.

Несмотря на слова Шарпа, д’Эклан посчитал нужным добавить:

— Вы все умрете, лейтенант. Не так мучительно, как испанские крестьяне, но умрете. Завтра сюда подойдут основные силы, и я прикажу артиллеристам разнести несчастную ферму в клочья. Это послужит уроком для врагов Франции. Не стоит отнимать время у императора.

— Да, сэр.

Д’Эклан улыбнулся:

— Означают ли ваши слова согласие сдаться?

— Нет, сэр. Видите ли, я не верю в ваши пушки. Вы таскаете с собой тюки с сеном. — Шарп показал на пасущихся за открытой дверью амбара офицерских лошадей с притороченными к седлам тюками. — Если бы за вами действительно шла армия, сено везли бы на телегах. Вы всего-навсего патрулируете территорию, и, если мой отряд продержится достаточно долго, вы уйдете.

Полковник задумчиво посмотрел на Шарпа и пожал плечами:

— Я восхищен вашим мужеством, лейтенант. Но оно вам не поможет. На самом деле выбора у вас нет. Ваша армия разбита и спешит вернуться домой. Испанские армии разгромлены и рассеяны. Никто вас не выручит. Вы можете либо сдаться, либо проявить упрямство, что в вашем случае означает быть изрубленным в куски. — В голосе полковника уже не было веселых и добродушных ноток. Теперь он говорил совершенно серьезно. — Одно или другое, лейтенант. Вы все будете убиты, я об этом позабочусь.

Шарп понимал, что шансов выдержать осаду у него нет, однако гордость не позволяла в этом признаться.

— Мне нужно все обдумать, сэр.

— Другими словами, вы хотите потянуть время? — Егерь презрительно пожал плечами. — Это вам не поможет, лейтенант. Вы всерьез полагаете, что мы позволим майору Вивару уйти?

Шарп тупо уставился на француза.

— Мы знаем, что он с вами. Он и его драгоценный сундук.

— Он… — Шарп не знал, что сказать.

— Я не намерен упускать добычу. Император лично поручил мне доставить сундук в Париж, и я его не подведу. — Д’Эклан снисходительно улыбнулся. — Разумеется, если вы пришлете ко мне майора с его ящиком, я позволю вам уйти на юг. Вряд ли несколько оборванных стрелков представляют угрозу будущему империи.

— Майора со мной нет, — сказал Шарп.

— Лейтенант! — укоризненно воскликнул д’Эклан.

— Спросите у методистов! Я не видел Вивара уже два дня!

— Он лжет! — Из-за кучи щитов появился высокий человек в черной бурке и белых сапогах. — Ты лжешь, англичанин!

— Заткни пасть, ублюдок! — взревел оскорбленный недоверием Шарп.

Полковник д’Эклан встал между разъяренными мужчинами. Не сводя глаз с Шарпа, он по-английски обратился к человеку в черной бурке:

— Похоже, дорогой граф, ваш брат преуспел в распространении ложных слухов.

— Он брат Вивара?

Изумлению Шарпа не было предела. Брат Вивара, так люто ненавидящего французов, находился в стане врага? И видел, как французы насилуют и убивают испанских детей и женщин?

Недоверие Шарпа было настолько очевидным, что д’Эклан посчитал официально заявить:

— Позвольте представить вам графа де Моуроморто, лейтенант. Он в самом деле брат майора Вивара. Вы должны понимать, что, вопреки распространяемой английскими газетами лжи, в Испании многие приветствуют французское присутствие. Эти люди исходят из того, что пришла пора избавиться от старых предрассудков и пережитков, которые так долго не давали жить стране. Граф — один из таких людей.

Граф пристально смотрел на англичанина. Шарп ответил ему враждебным взглядом:

— Значит, вы позволили этим ублюдкам убивать ваш народ?

Казалось, испанец сейчас набросится на лейтенанта. Он был выше Бласа Вивара, но теперь, с близкого расстояния, Шарп видел их сходство. У него была такая же драчливая челюсть и горящие глаза, с ненавистью взирающие на Шарпа.

— Что вы знаете об Испании, лейтенант? — произнес граф. — О ее отчаянном положении? О жертвах, которые должен понести народ на пути к свободе?

— Что вы знаете о свободе? Вы — ничтожество и убийца!

— Довольно! — Д’Эклан вскинул руку. — Вы утверждаете, что майора Вивара с вами нет?

— Ни его, ни его проклятого сундука. Вас это, конечно, не интересует, но мы поссорились, и мне наплевать, придется ли еще раз свидеться. Однако он, похоже, удачно направил вас по ложному следу.

Гнев лейтенанта удивил д’Эклана.

— Так или иначе, след вывел на вас, лейтенант. И вы станете жертвой. Вы и ваши стрелки.

Полковнику явно нравилось это слово. Он знавал гусар, улан, егерей, драгун и бомбардиров, он был знаком с саперами и кирасирами, гренадерами и фузилерами, но он никогда не слышал, чтобы солдат называли стрелками.

— С другой стороны, — продолжал д’Эклан, — если бы Вивар был с вами, вы бы все равно отрицали его присутствие, разве не так? Вы же взялись его охранять, что объясняет ваше участие в этом безнадежном сражении.

— Его здесь нет, — устало повторил Шарп. — Спросите у методистов.

— Я непременно расспрошу девушку, — весело произнес д’Эклан.

— Расспросите, — огрызнулся Шарп.

Он думал о том, насколько умен оказался Вивар, распространивший слух, что идет с ними на юг. Другими словами, принес их в жертву. Злости на майора Шарп не испытывал. Напротив, он против воли восхищался испанцем.

Шарп швырнул сигару в угол:

— Я ухожу.

Д’Эклан кивнул:

— Даю вам десять минут все обдумать и сдаться. Au revoir, лейтенант!

— Сам пошел!

Шарп вернулся на ферму. След вывел на него, значит его и убьют. Вот так Вивар отомстил за уход Шарпа. Лейтенант рассмеялся, поскольку больше ему ничего не оставалось. Кроме как драться.

— Чего хотела эта сволочь, сэр? — спросил Харпер.

— Он требует, чтобы мы сдались.

— Сволочь-то себе на уме.

— Если мы не сдадимся сейчас, позже они сдачу не примут.

— Похоже, ему надо торопиться. Боится ночи?

— Боится.

— Что будем делать, сэр?

— Пошлем его к черту. А тебя назначим сержантом.

Харпер скривился:

— Нет, сэр.

— Почему, черт побери?

Великан покачал головой:

— Я согласен руководить парнями во время боя, сэр. Капитан Мюррей всегда позволял мне это, и я буду это делать, хотите вы того или нет. Но не больше. Я не хочу быть у вас на побегушках и таскать нашивки.

— Но почему, ты можешь объяснить?

— А почему, черт побери, я должен соглашаться?

— Тогда объясни, почему ты спас мне жизнь там, на дороге? — Шарп махнул рукой в сторону склона, по которому он в панике бежал от драгун, а Харпер прикрывал его огнем.

Огромный ирландец смутился:

— В этом виноват майор Вивар, сэр.

— Объясни, черт побери!

— Вивар сказал мне, что, за исключением одного человека, вы лучший солдат из всех, с кем его сводила судьба. И до тех пор, пока языческая Англия воюет на стороне католической Испании, я должен хранить вашу жизнь.

— Лучший?

— За исключением одного человека.

— Кто же это?

— Я, сэр.

— Майор — лживый ублюдок, — сказал Шарп. Он понял, что следует принять предложение Харпера о поддержке во время боя. Без него будет совсем туго. — Ладно, если ты такой крутой солдат, будь оно проклято, расскажи, как мы выберемся из этой дыры.

— Может, и не выберемся, сэр. Но мы дадим сволочам такой бой, что в следующий раз они подумают, прежде чем связываться со стрелками.

За окном прогремел выстрел из карабина. Пуля ударила в стену кухни. Десять минут д’Эклана истекли, и бой вспыхнул с новой силой.

Из пробитой в крыше бойницы Шарп разглядел заросли, о которых говорил д’Эклан. К северу от них на лужайке паслись кони французов.

— Хэгмэн!

Старый карманник поднялся по лестнице:

— Сэр?

— Займи позицию и начинай отстреливать лошадей. Это немного отвлечет ублюдков.

Внизу хозяйка приготовила еду. Она раздала солдатам соленую макрель и мерланга, что лишний раз доказывало близость моря. Ее муж прорубил наконец бойницу, зарядил дробовик и произвел оглушительный выстрел.

Французы отвели лошадей дальше на север. Из амбара доносился аппетитный запах жареной свинины. Дождь было усилился, затем перестал. Огонь из карабинов не прекращался ни на минуту, не причиняя, впрочем, особого ущерба. Один из стрелков получил ранение в мягкую ткань руки, завизжал, но был пристыжен насмешками товарищей.

Ближе к вечеру несколько драгунов попытались прорваться к дому через расположенный с северной стороны сад; врага легко остановили огнем. Переходя от окна к окну, Шарп пытался сообразить, какую дьявольскую хитрость задумал д’Эклан. А еще он размышлял о том, как распорядился выигранным временем майор Блас Вивар. Сундук оказался важнее, чем предполагал Шарп. Сам император велел его захватить. Шарп подумал, что ему никогда не узнать, что там внутри. Он либо погибнет, либо попадет в плен, а если удастся вырваться, уйдет на юг. Найдет идущий в Англию корабль, доберется до главных сил армии и… снова станет интендантом.

Сердце Шарпа болезненно сжалось. Он только сейчас осознал, до какой степени ненавидит свою должность.

— Сэр! — Стрелок был напуган. — Сэр!

Шарп метнулся к кухонному окошку:

— Огонь!

Французы двигались под прикрытием заборов для овец. Связав несколько секций, они смастерили тяжелый березовый щит, достаточно широкий, чтобы за ним могли укрыться полдюжины человек, и достаточно прочный, чтобы задержать ружейную пулю. Нелепые щиты ползли по двору, приближаясь к зданию фермы. Добравшись до дома, драгуны топорами и ломами выломают двери. Шарп выстрелил по неуклюжей конструкции, понимая, что только зря потратил пулю. Огонь карабинов усилился.

Лейтенант обежал вокруг стола и посмотрел в северное окно. Из сада тоже гремели выстрелы и поднимался пороховой дым. Отход был отрезан, но ничего другого не оставалось. Подскочив к лестнице, Шарп скомандовал:

— Всем вниз!

Он обернулся к Харперу:

— Испанцев возьмем с собой. Прорываемся на юг.

— Нас догонят.

— Лучше погибнуть на воздухе, чем в этой крысоловке. Примкнуть штыки! — Шарп посмотрел на лестницу. — Быстрее!

— Сэр! — Невозмутимый Додд выглянул из бойницы в крыше и пришел в неописуемое возбуждение. — Сэр!

Округу огласил новый горн.

Майор Блас Вивар вытащил палаш из ножен и высоко поднял его в воздух. Когда трубач взял самую пронзительную ноту, он резко опустил клинок.

Кавалерия рванула с места. У него была сотня клинков — все, что сумел собрать Давила в Оренсе. Кони выбрались из оврага, выскочили на твердую почву и понеслись в атаку.

Галисиец в малиновом мундире опустил ниже пику с хлопающим на ветру флажком. Пешие драгуны в ужасе обернулись.

— Сантьяго! Сантьяго! — кричал Вивар, растягивая последний слог боевого клича. За ним неслись верные касадорцы. Остатки элитной роты в красных мундирах были усилены солдатами в синем, которых привел с севера Давила. Комья грязи из-под копыт летели высоко в воздух. — Сантьяго!

Впереди был ров, из которого драгуны обстреливали ферму. Французы срочно разворачивались, пытаясь остановить ружейным огнем кавалерию. Пуля просвистела у самого лица Вивара.

— Сантьяго! — Майор перелетел через ров и рассек палашом голову драгуна.

Флагоносец налетел на француза и глубоко всадил ему в грудь пику с флажком. Затем вырвал оружие, издал боевой клич и получил пулю в шею. Подлетевший всадник перехватил пику и высоко вскинул окрашенный кровью флаг:

— Сантьяго!

Испанская кавалерия обрушилась на драгун, попытавшихся укрыться во дворе фермы. Клинки покраснели от крови. Перепуганные лошади крутились, скалили желтые зубы и лягались. От сабельных ударов стоял звон, как в кузнице. Один из испанцев упал с лошади, завизжал прибитый палашом к стене амбара француз. Щиты из овечьих заборов валялись в грязи.

В результате атаки все драгуны во дворе фермы были уничтожены, и резня перенеслась в ров. Трубач дал команду перестроиться. Какой-то драгун, едва держась на ногах после перенесенного кошмара, попытался достать палашом Вивара. Майор мастерски рубанул его по горлу.

— Стрелки! Стрелки! — кричал Вивар.

Из амбара выскочили французские офицеры, и Вивар направил своего коня прямо на них. За ним скакали его солдаты. Французы обратились в бегство. Касадорцы ворвались в амбар, ныряя под дверными перекрытиями. Изнутри послышались дикие крики. Появились конные драгуны, Вивар дал команду строиться в линию и отступать.

В этот момент из здания фермы начали выскакивать стрелки. Они радостно приветствовали испанцев, размахивая ружьями с примкнутыми штыками.

— На восток! — кричал Вивар, заглушая их приветствия. — На восток! — Он палашом показал направление отхода.

Стрелки побежали в сторону поросшего лесом оврага, где могли укрыться от конницы. Драгуны, сообразив, что намного превосходят Вивара численностью, перестраивались для атаки. Затрубил французский горн.

Вивар дождался контратаки. Он отступал, довольный, что французам придется тратить время на захват пустой фермы, пока он будет отходить к оврагу. Его люди вели огонь из седел. Шомпола, которыми они забивали пули, пристегивались к стволам при помощи петельного шарнира — таким образом, потеряться не могли.

Фермер, его жена и кучер бежали вместе с зелеными куртками.

Последние касадорцы проскакали вниз по склону холма. Стрелки Шарпа заняли оборону на опушке леса и встретили преследователей плотным огнем. Французы поняли, что погоня обречена. В заросшем колючим кустарником лесу кавалеристы вынуждены держаться троп и просек, становясь легкой мишенью для ружей.

Осознав опасность, д’Эклан отозвал драгун. Несколько ослепленных яростью всадников не послушались приказа и на полном ходу нарвались на залп стрелков. Атака захлебнулась.

— Прекратить огонь! — скомандовал Шарп.

— Следуйте за нами! — прокричал с дальнего конца оврага майор Вивар.

— Сэр! — предостерегающе крикнул Харпер, и Шарп мгновенно обернулся.

Через поляну бежала Луиза Паркер. Правой рукой она поддерживала высоко задранную юбку, а в левой сжимала шляпку. Со стороны фермы донесся протестующий рык, — очевидно, опомнилась тетушка. Луиза перескочила через окровавленную лошадь. Один из драгун кинулся в погоню, но Хэгмэн уложил его с первого выстрела.

— Лейтенант! Лейтенант! — кричала Луиза.

— Боже милосердный! — рассмеялся Харпер, когда запыхавшаяся девушка влетела в лес и со всех ног кинулась к Шарпу, словно он один мог защитить ее от всех бед.

Она прижалась к нему, смеясь и плача, потом сделала шаг назад. Стрелки Шарпа радостно приветствовали бунт Луизы.

— Лейтенант! — Вивар вернулся, чтобы поторопить стрелков. Увидев девушку, испанец опешил. — Лейтенант?

На объяснения времени не оставалось. Времени вообще не оставалось ни на что, кроме как на паническое бегство на восток, в противоположную от долгожданного моря сторону, назад, к тайнам, заключенным в сундуке Вивара.

Глава десятая

Они шли всю ночь, забираясь все глубже в пасть рожденного на ледниках ветра. Далеко за полночь Шарп увидел отблеск моря. Значительно ближе, прямо под ним, цепочка огней выдавала чей-то бивак.

— Французы, — негромко произнес Вивар.

— Которые поверили, что я сопровождаю вас на юг, — вызывающе сказал Шарп.

— Позже, позже, — ответил Вивар, как уже не раз отвечал на попытки Шарпа завести разговор о его странном поведении.

Стрелки шли, сгибаясь под тяжестью ранцев. Касадорцы вели лошадей под уздцы, стараясь сберечь силы животных для предстоящего перехода. Верхом ехали только раненые. Даже Луизу Паркер попросили идти пешком.

Посмотрев на девушку, Вивар нахмурился:

— Стоит оставить вас на два дня, как вы находите молодую англичанку.

Почувствовав осуждение в тоне майора, Шарп постарался ответить помягче:

— Она убежала от своей тети и дядюшки.

Вивар сплюнул в сторону далеких огней.

— Паркеры? Я о них наслышан. Называют себя миссионерами, а сами лезут в чужие дела. Говорят, епископ намеревался изгнать их из Сантьяго-де-Компостела, но французы его опередили. Почему она от них сбежала?

— Думаю, ей нравятся приключения.

— Это мы ей предоставим, — мрачно сказал Вивар, — хотя я не считаю солдат подходящей компанией для девушки, пусть даже и протестантки.

— Хотите, чтобы я ее пристрелил? — едко поинтересовался Шарп.

Вивар отвернулся и посмотрел на тропу.

— Я ее сам пристрелю, если начнутся проблемы. У нас важная миссия, и мы не можем рисковать.

— Какая миссия?

— Позже!

Отряд поднимался выше и выше. Внизу остались спасительные деревья, теперь лишь ветер свистел среди камней на поросшем травой склоне. Ночь выдалась темная, но кавалеристы знали дорогу. Они пересекли высокогорную долину, переправились через бурный ручей и снова полезли вверх.

— Я хочу найти спокойное место, — сказал Вивар, — где нас не потревожат французы. — Несколько минут он шел молча. — Значит, вы видели Томаса?

Шарп почувствовал, что майору стоило большого труда произнести вопрос ровным тоном. Он постарался ответить так же беззаботно:

— Так зовут вашего брата?

— Если его можно считать братом. Он предатель.

Горечь и обида Вивара прорвались наружу. Он не хотел обсуждать графа Моуроморто, но избежать разговора было нельзя. Очевидно, Вивар посчитал, что холод и кромешная тьма — самые подходящие условия для подобной беседы.

— Каким он вам показался?

— Сердитым, — неожиданно ответил Шарп.

— Сердитым? Ему следовало сгореть со стыда! Он убежден, что единственный выход для Испании заключается в союзе с Францией. — Офицеры шли по гребню горы, и Вивару приходилось кричать, перекрывая шум ветра. — Мы называем таких afrancesados. Предатели уверовали во французские идеи. Томас всегда обожал все северное, но это еще никому не приносило счастья, лейтенант. Только разочарование. Он готов вырезать у Испании сердце и вложить вместо него французскую энциклопедию. Готов забыть Бога и поклоняться разуму, добродетели, равенству, свободе и прочей чепухе, из-за которой люди забыли, что хлеб подорожал в два раза, а слез и горя стало больше.

— Вы не верите в разум? — Шарп старался увести разговор от больной темы верности графа де Моуроморто.

— Разум — это математика мышления, не больше. Руководствуясь разумом, нельзя прожить жизнь. Математика, и тем более разум, не в состоянии объяснить Бога. А я верю в Бога! Вы неверующий человек.

— Нет, — скромно согласился Шарп.

— Но ваш атеизм лучше, чем гордыня Томаса. Он посчитал себя выше Бога, но клянусь вам, лейтенант, прежде чем завершится этот год, я предам его Божьему суду.

— Возможно, французы думают иначе?

— Мне плевать на то, что они думают. Меня волнует только победа. Поэтому я и спас вас. Поэтому мы идем через эти горы. — Вивар замолчал, очевидно сберегая энергию для поднятия духа своих людей.

Луизу Паркер, истощенную сверх всяких сил, посадили на лошадь. Тропа уходила вверх. На рассвете, когда на безоблачном небе померкли ночные звезды, Шарп увидел, что они вышли к стоящей на вершине горы крепости.

Не к современному приземистому бастиону за покатыми земляными стенами, от которых ядра отскакивают высоко вверх и перелетают через рвы и равелины. Перед ними возвышалась устрашающая старинная крепость. Строение было лишено всякого очарования. Оно ничем не походило на приют удалого феодала. Это была твердыня, способная удерживать врага до скончания самого времени.

Крепостью не пользовались более ста лет. Сюда было сложно завозить припасы и продовольствие, да и нужды в обороне не возникало. Холодным утром Блас Вивар привел своих людей под старые, покрытые мхом арки, на поросший сорной травой булыжный двор. Несколько человек под командованием сержанта несли в отсутствие основных сил караульную службу. После ночного холода запах кухни был приятен и сладостен. Кроме него, ничего не радовало: стены заросли сорняками, в главной башне поселились вороны и летучие мыши, погреба были затоплены, но восторгу майора не было предела.

— Первые Вивары построили эту крепость почти тысячу лет назад! Здесь был наш дом, лейтенант! Над этой башней развевался наш флаг, и мавры так и не смогли ее взять!

Он провел Шарпа на северный бастион, который, как гнездо гигантской хищной птицы, возвышался над долиной. Столетиями стражники в стальных шлемах следили, не блеснет ли вдали под лучом солнца языческий щит.

— Видите ту тропу? — Вивар показал на узкую темную щель, перерезавшую гору на севере. — Как-то раз граф де Моуроморто удерживал эту дорогу в течение трех дней против мусульманских полчищ. Он забил ад их ничтожными душами. Говорят, на дне до сих пор находят ржавые наконечники стрел.

Шарп посмотрел на башню:

— Значит, замок принадлежит вашему брату?

Вивар посчитал вопрос вызовом своей гордости:

— Он опозорил нашу семью. Мой долг вернуть ей прежнее достоинство. С помощью Господа я это сделаю.

В словах испанца угадывался блеск гордой души, ключ к мотивам его поступков, но Шарпа интересовало иное. Он задал вопрос прямо:

— Разве ваш брат не догадается, что вы здесь?

— Да, безусловно. Но французам потребуется десять тысяч человек, чтобы окружить эту гору, и еще пять тысяч, чтобы взять крепость штурмом. Они сюда не придут. Они только начинают понимать, какие проблемы принесла им победа.

— Проблемы?

Вивар улыбнулся:

— В Испании, лейтенант, они узнали, что маленькие армии терпят поражение, а большие армии голодают. Здесь можно победить только при поддержке народа, а народ их ненавидит. — Майор вышел на крепостную стену. — Посмотрите на положение французов! Маршал Сульт загнал вашу армию на северо-запад, и что? Он пришел в никуда! Застрял в горах, вокруг — ничего, кроме снега, ужасных дорог и озлобленных крестьян. Еду приходится искать, а зимой в Галисии не найдешь ничего, если тебе не помогут. Сульт в отчаянии. Все его посланцы гибнут, патрули попадают в засаду, а воюет против его армии лишь горстка людей. Когда же поднимется весь народ, жизнь его превратится в сущий ад!

Устрашающее пророчество было высказано с таким убеждением, что Шарп в него поверил. Он вспомнил, как опасался д’Эклан наступления темноты и крестьянских ножей.

Вивар снова повернулся к расщелине, где его предок устроил резню мусульманам.

— Многие уже поднялись на борьбу, лейтенант. Но многие боятся. Они видят, что французы побеждают, и чувствуют себя покинутыми Богом. Им нужен знак. Чудо, если хотите. Это крестьяне. Они не обременены разумом, но любят свою землю и церковь.

Шарп почувствовал, как по телу его побежали мурашки. Не от утреннего холода, не от страха, а от предчувствия чего-то, неподвластного воображению.

— Чудо?

— Позже, мой друг, позже! — Вивар рассмеялся загадке, которую сам же загадал, и сбежал по ступенькам во двор крепости. Голос его неожиданно стал озорным и веселым: — Кстати, вы до сих пор не поблагодарили меня за то, что я вас спас!

— Спасли меня? Боже милосердный! Если бы вы не вмешались, я бы перебил всех ублюдков! — Шарп спустился следом за майором. — Вы тоже не извинились — за то, что сказали неправду.

— И не собираюсь извиняться. С другой стороны, я прощаю ваш гнев во время нашей последней встречи. Кстати, помните, я вам говорил, что без меня вы и дня не продержитесь?

— Если бы вы не послали по моему следу французов, я бы уже был на полпути в Оронто!

— У меня была причина послать их по вашему следу! — Вивар остановился на последней ступеньке. — Я хотел вывести французов из Сантьяго-де-Компостела. Я полагал, что если они погонятся за вами, то я смогу беспрепятственно войти в город. Я распространил нужный мне слух, мне поверили, но в городе все равно остался гарнизон! — Вивар пожал плечами.

— Другими словами, без меня вам войны не выиграть.

— Представьте, как бы вы скучали, если бы отправились в Лиссабон! Ни французов поубивать, ни Виваром восхититься! — Майор, как принято у испанцев, доверительно взял Шарпа под руку. — Ну а если серьезно, лейтенант, я прошу прощения. Я могу найти оправдание моей лжи, но не оскорблениям. За них прошу меня извинить.

Шарп смутился и растерялся:

— Я тоже вел себя не лучшим образом. Простите. — Затем он вспомнил о своем долге. — И примите благодарность за то, что спасли нас. Мы бы точно погибли.

Вивар снова оживился:

— Сейчас мне предстоит организовать еще одно чудо. Мы должны работать, лейтенант. Работать! Работать! Работать!

— Чудо?

Вивар отпустил руку Шарпа, чтобы посмотреть ему в лицо:

— Друг мой, я расскажу вам все. Если смогу — сегодня после ужина. Сюда должны приехать люди, у которых я обязан испросить разрешения на то, чтобы раскрыть перед вами тайну сундука. Вы будете мне верить до их прибытия?

— Конечно. — Особого выбора у Шарпа не было.

— Тогда за работу. — Вивар хлопнул в ладони, привлекая внимание своих людей. — Работать! Работать! Работать!

Все, в чем нуждались люди Вивара, привозили из долины. Кавалерийские лошади превратились в тягловую скотину. На них возили дрова, топливо, сено. Еду доставляли из горных деревень, нередко ее приходилось тащить на себе или везти на мулах. Майор оповестил всю округу, некогда бывшую вотчиной его отца, что ему нужна поддержка, и Шарп с изумлением взирал на ответ жителей.

— Мой брат, — произнес Вивар с мрачным удовлетворением, — приказал своим людям не делать ничего, что могло бы помешать французам. Ха!

Весь день в замок прибывало продовольствие. Привозили кувшины с зерном и фасолью, круги сыра, сетки с хлебом, бурдюки с вином. Лошади получили вдоволь сена. По пологим склонам поднимали вязанки дров. Из принесенных для разведения костра веток сделали метлы и веники, которыми навели чистоту в главной башне. Седельные одеяла пошли на шторы и покрывала, огонь прогревал промерзшие камни.

Люди, которых ждал Вивар, приехали к полудню. О прибытии гостей возвестил торжественный и радостный горн. Несколько касадорцев спустились вниз, чтобы сопровождать посетителей в крепость. Двое прибывших оказались священниками.

Шарп наблюдал за происходящим из комнаты Луизы Паркер. Он пришел выяснить, что побудило ее бежать из семьи. Девушка проспала все утро и казалась свежей и отдохнувшей. Глядя на слезающих с коней священников, она с наигранным ужасом произнесла:

— Мне всегда чудилось в Римской церкви что-то зловещее. Тетушка убеждена, что у папских священников есть хвосты и копыта.

Гости проследовали мимо почетного караула к ожидающему их майору Вивару.

— И я считаю, что у них есть рога и хвост. Вы не согласны?

Шарп отвернулся от окна. Он чувствовал себя неловко:

— Вам здесь не место.

Луиза широко открыла глаза:

— Вы слишком мрачны, лейтенант.

— Простите! — Шарп говорил резче, чем ему бы того хотелось. — Просто… — Он замолчал.

— Вы считаете, что мое присутствие взбудоражит солдат?

Шарпу не хотелось говорить, что Блас Вивар уже выразил свое недовольство.

— Это неподходящее для вас место, — повторил он. — Вы не привыкли к подобному. — Лейтенант обвел рукой скудное убранство комнаты.

Между тем люди Вивара сделали все возможное, чтобы иностранка чувствовала себя свободно. В небольшой комнатке пылал камин, кровать была покрыта малиновой седельной подстилкой. Но с собой Луиза не захватила даже смены белья.

Суровый тон Шарпа обескуражил девушку.

— Простите, лейтенант, — пролепетала она.

— Дело не в этом, — пробурчал Шарп.

— Вас смущает мое присутствие?

Шарп обернулся к окну и наблюдал за тем, как касадорцы окружили священников. Стрелки с любопытством следили за происходящим.

— Может быть, мне следует вернуться к французам? — едко поинтересовалась Луиза.

— Разумеется, нет.

— А мне кажется, вы этого хотите.

— Не говорите глупостей, черт побери! — Шарп резко повернулся к девушке и растерялся. Боясь выдать радость по поводу ее присутствия, он постоянно срывался на грубость. — Простите, мисс.

— Нет, это вы меня простите.

— Мне не следовало ругаться.

— Не могу представить, чтобы вы бросили ругаться. Даже ради меня. — В ее голосе проскользнули прежние озорные нотки, и Шарп был этому безмерно рад.

— Представьте, как будут переживать ваша тетя и дядюшка, — сказал он миролюбиво. — Не исключено, что нам предстоят еще сражения, а это, в конце концов, опасно.

Некоторое время Луиза молчала, затем пожала плечами:

— Этот француз — д’Эклан, верно? Он меня оскорбил. По-моему, он посчитал меня военной добычей.

— Он вел себя недостойно?

— Ему казалось, что он очень галантен. — Луиза прошлась по комнате. На ней были все те же голубые юбки и накидка, в которых она выскочила из кареты. — Вас не обидит, если я скажу, что предпочла ваше покровительство?

— Я польщен, мисс.

Шарп почувствовал, что девушка втягивает его в свою интригу. Он пришел, чтобы сказать Луизе, как недоволен ее присутствием Блас Вивар, и предупредить, чтобы она как можно реже попадалась тому на глаза. Вместо этого он попал под ее очарование.

— Был соблазн остаться с французами, — призналась Луиза. — Весь Годалминг умрет от зависти, когда узнает, что я была в армии корсиканского людоеда. А вдруг нас отправили бы в Париж, чтобы провести перед толпой, как водили перед римлянами древних бриттов?

— Думаю, до этого бы не дошло.

— Я тоже не уверена. На самом деле я бы умерла от скуки. Тетушка замучила бы меня жалобами на войну, потерянные книги, свои неудобства, французскую кухню, вашу грубость, робость ее супруга, мою беззаботность, погоду, распухшие пальцы на ее ногах… хотите, чтобы я продолжила?

— Нет, — улыбнулся Шарп.

Луиза покрутила темные кудри.

— Я пришла к вам, лейтенант, повинуясь капризу. Если уж довелось попасть на войну, то лучше быть со своими, а не с врагом.

— Майор Вивар считает, что вы причините большие неудобства, мисс.

— О! — насмешливо воскликнула Луиза, подошла к окну и нахмурилась, увидев стоящего рядом со священниками человека. — Майор Вивар так не любит женщин?

— Думаю, наоборот.

— Значит, он считает, что я буду мешать?

— В бою — безусловно. Только не сердитесь, мисс.

Луиза насмешливо улыбнулась:

— Обещаю не попадаться на пути вашего палаша, лейтенант. Мне очень жаль, если я причиняю вам неудобства. Теперь вы можете рассказать мне, почему мы здесь и каковы наши планы. Я не могу не попадаться на пути, если не знаю направления. Разве не так?

— Я и сам не ведаю, что происходит, мисс.

Луиза поморщилась:

— Другими словами, вы мне не доверяете?

— Просто не знаю. — Шарп рассказал о сундуке, скрытности Вивара, об их долгом путешествии и о французской погоне. — Мне известно, что майору нужно доставить сундук в Сантьяго, но зачем и что там внутри?

Луиза обрадовалась тайне:

— Но вы же узнаете?

— Надеюсь.

— Я сама спрошу майора.

— Думаю, вам не следует этого делать, мисс.

— Ну конечно. Людоед-католик не хочет, чтобы я вмешивалась в его приключения.

— Это не приключение, мисс, это война.

— Война, лейтенант, — это время, когда люди сбрасывают оковы условностей, вы не согласны? В Годалминге эти оковы весьма обременительны. Я настаиваю, чтобы мы выяснили, что в сундуке майора! Вы считаете, там драгоценности?

— Нет, мисс.

— Корона Испании! Скипетр и держава! Ну конечно, мистер Шарп. Наполеон хочет надеть корону на себя, а ваш друг бросил ему вызов. Неужели не понятно? Мы спасаем регалии королевской династии! — От удовольствия девушка захлопала в ладоши. — Я буду настаивать, чтобы мне показали сокровища. Он же собирается показать их вам?

— Он сказал, что, возможно, расскажет мне все после ужина. По-моему, все зависит от этих священников.

— В этом случае мы можем ничего и не узнать, — поморщилась Луиза. — Позвольте мне с вами поужинать?

Просьба обескуражила Шарпа. Он сомневался, что Вивар обрадуется присутствию девушки, в то же время понятия не имел, как мягко ей намекнуть, что она слишком настойчива.

— Не знаю, — пробормотал он наконец.

— Ну конечно же я смогу с вами отужинать! Вы же не хотите, чтобы я умерла с голоду? Сегодня, мистер Шарп, мы с вами узрим бриллианты короны! — Луиза была очарована происходящим. — Если бы только мистер Баффорд мог меня сейчас видеть!

Шарп вспомнил, что мистер Баффорд и есть тот самый методист, который делает чернила и хочет жениться на Луизе Паркер.

— Он, безусловно, стал бы молиться за вас.

— Самым благочестивым образом, — расхохоталась девушка. — Но было бы жестоко над ним смеяться, мистер Шарп, тем более что я лишь оттягиваю время, когда приму его предложение. — Ее энтузиазм заметно угас. — Полагаю, как только мы разгадаем тайну, мы отправимся в Лиссабон?

— Если там до сих пор стоит наш гарнизон — да.

— Мне придется поехать с вами. — Она вздохнула, как ребенок, который сожалеет о неизбежном конце только начавшегося праздника. Потом ее личико прояснилось и снова приняло озорное выражение. — Вы попросите разрешения майора Вивара на мое присутствие на ужине? Обещаю вести себя хорошо.

К удивлению Шарпа, Блас Вивар ничуть не рассердился на просьбу девушки:

— Разумеется, она может с нами поужинать.

— Ее очень интересует сундук, — предупредил Шарп.

— Естественно. И вас тоже.

Таким образом, Луиза попала на разговор, в ходе которого Шарп наконец выяснил, почему Блас Вивар ему лгал, почему касадорцы пришли ему на помощь и почему испанский майор так упорно шел на запад сквозь хаос поражения и зимнюю стужу.

В эту ночь Шарп почувствовал, что еще глубже погрузился в причудливый и загадочный мир, где души мертвых, словно огоньки, плавают в ночной тьме, а ручьи полны духов и фей. Мир Бласа Вивара.

Шарп, Луиза, Вивар и лейтенант Давила ужинали в комнате с массивными колоннами, поддерживающими полукруглый потолок. С ними же находились священники. На полу были расстелены одеяла, пылал камин, к столу подали просо, бобы, рыбу и баранину. Один из священников, отец Бореллас, коротенький толстый человек, довольно сносно говорил по-английски и был рад возможности попрактиковаться с Шарпом и Луизой. Он поведал им, что имеет приход в Сантьяго-де-Компостела, приход маленький и очень бедный. Подливая Шарпу вина и следя за тем, чтобы его тарелка оставалась полной, он всячески расписывал свою нищету и ничтожество. Второй священник, по его словам, был большим человеком, настоящим гидальго и будущим кардиналом.

Будущий кардинал являлся ризничим собора в Сантьяго. Он с первых же минут дал понять, что не доверяет лейтенанту Ричарду Шарпу. Если отец Альзага и говорил по-английски, перед лейтенантом он своего умения не продемонстрировал. Напротив, он старательно ограничивался беседой с Бласом Виваром, которого, очевидно, считал равным себе по социальному положению. Его враждебность была столь очевидна и откровенна, что Бореллас посчитал нужным ее объяснить:

— Он не любит англичан.

— Как и многие испанцы, — сухо заметила Луиза, подавленная непривычной враждебностью.

— Понимаете, вы — еретики. И ваша армия бежала, — мягким извиняющимся тоном произнес Бореллас. — Ох уж эта политика, лейтенант. Я ничего в ней не понимаю. Я — скромный священник.

Умение скромного священника ориентироваться в подворотнях и закоулках Сантьяго-де-Компостела и спасло ризничего от французов. Он поведал Шарпу, как прятал ризничего во дворе штукатурщика, в то время как французы прочесывали дома.

— Они перестреляли много людей. — Священник перекрестился. — Если у кого-то находили охотничье ружье, этот человек объявлялся врагом. Бах! Если кто-то возражал против убийства — бах! — Бореллас отломил корку хлеба. — Не думал, что увижу врагов на земле Испании. Это все-таки девятнадцатый век, а не двенадцатый!

Шарп посмотрел на надменного Альзагу, который тоже не хотел видеть на испанской земле английских солдат-протестантов.

— Что такое ризничий?

— Хранитель сокровищ собора. Не клерк, разумеется. — Бореллас боялся, что Шарп недооценит высокого священника. — Отец Альзага — видный церковный деятель.

Ризничий заговорил громким голосом, и Бореллас испуганно съежился. Потом, чтобы замять собственное смущение, он начал настойчиво предлагать Шарпу отведать сухой рыбы и пустился в длинное объяснение, каких рыб вылавливают на побережье Галисии.

Между тем разговор о рыбе не мог скрыть, что между Виваром и Альзагой идет жестокое препирательство, причем поводом для разногласий является лейтенант Шарп. Вивар периодически кивал на стрелка. Отвечая, Альзага презрительно фыркал в его сторону. Лейтенант Давила углубился в еду, всем видом показывая, что не намерен участвовать в яростном споре.

Отец Бореллас, понимая, что его попытки занять внимание Шарпа ни к чему не приводят, вынужден был неохотно объяснить, о чем идет речь.

— Отец Альзага настаивает на применении испанских войск, — сказал он тихо, чтобы не мешать спорящим.

— Для чего?

— Это вам объяснит дон Блас. — Бореллас послушал еще. — Дон Блас говорит, что собрать пехоту может только капитан-генерал, а все капитан-генералы сейчас скрываются. В любом случае капитан-генерал захочет испросить разрешение галисианской хунты, а хунта из Ла-Коруньи уехала, так что обращаться придется в центральную хунту в Севилье. Через месяц или два они согласятся выделить людей, но потребуют, чтобы командование осуществляли их офицеры. В результате, говорит дон Вивар, будет поздно. — Отец Бореллас пожал плечами. — Я тоже так думаю.

— Поздно для чего?

— Это вам объяснит дон Вивар.

Вивар что-то страстно доказывал, подкрепляя свои слова решительными, рубящими жестами. Когда он закончил, Альзага неохотно кивнул, после чего Блас Вивар повернулся к Шарпу:

— Если не возражаете, лейтенант, расскажите о своей карьере.

— О моей карьере?

— Только не торопитесь. Мы будем переводить.

Шарп смущенно пожал плечами:

— Я родился…

— Об этом не стоит, — поспешно сказал Вивар. — Расскажите о своем боевом опыте. Где состоялось ваше первое сражение?

— Во Фландрии.

— Начните оттуда.

В течение десяти минут Шарп растерянно описывал бои, в которых ему приходилось участвовать. Он начал с Фландрии, где был одним из несчастных десяти тысяч солдат герцога Йорка. Затем, более уверенным тоном, рассказал об Индии. Освещенная дешевыми факелами комната с колоннами и камином казалась неподходящим местом для рассказов о Серингапатаме, Ассаме, Аргауме и Гавилгхуре. Тем не менее все слушали очень внимательно, даже Альзага увлекся повествованием о далеких битвах и отчаянных планах. Глаза Луизы сияли, она старалась не упустить ни слова.

Когда Шарп закончил рассказ о штурме глиняных стен Гавилгхура, все некоторое время молчали. В камине пылала смола. Наконец Альзага произнес что-то громким и хриплым голосом.

— Отец Альзага, — перевел Вивар, — говорит, что он слышал, будто у султана Типпу есть заводная модель тигра, раздирающего англичанина.

Шарп посмотрел в глаза священнику:

— Да, в натуральную величину.

— Он бы хотел увидеть эту модель, — опять перевел Вивар.

— Полагаю, она находится в Лондоне, — сказал Шарп.

Очевидно, священнику послышался вызов в словах лейтенанта, ибо Вивар не стал переводить его ответ.

— Что он сказал? — спросил Шарп.

— Ничего существенного, — с нарочитой беззаботностью ответил майор. — А где вы сражались после Индии, лейтенант?

— Отец Альзага сказал, — все ошеломленно посмотрели на Луизу, до сего момента скрывавшую знание испанского, — что сегодня ночью он будет молиться за душу султана Типу, потому что султан Типу убил много англичан.

Презрение священника затронуло солдатскую гордость Шарпа, и он перестал стесняться:

— Султана Типу убил я.

— Вы? — недоверчиво воскликнул отец Бореллас.

— У ворот шлюза в Серингапатаме.

— У него были телохранители? — спросил Вивар.

— Шестеро, — ответил Шарп. — Отборные бойцы.

Он переводил взгляд с одного собеседника на другого, понимая, что больше ничего говорить не надо. Альзага выслушал перевод и крякнул.

Довольный поведением Шарпа, Вивар улыбнулся стрелку:

— А после Индии, лейтенант? Вы были в прошлом году в Португалии?

Шарп рассказал о сражениях при Ролисе и Вимейру, где сэр Артур Уэлсли успел, пока его не отозвали в Англию, намять бока французам.

— Я был всего лишь интендантом, — сказал Шарп, — но кое-что видел.

Вновь воцарилось молчание. Глядя на мрачного священника, Шарп почувствовал, что прошел своеобразный тест. Альзага что-то проворчал, и Вивар снова улыбнулся:

— Поймите, лейтенант, церковь должна одобрить ваше участие в моих планах. Разумеется, они предпочли бы, чтобы я использовал испанские войска, но это, увы, невозможно. С некоторыми оговорками отец Альзага признает, что ваш боевой опыт может принести определенную пользу.

— Но что…

— Позже, — поднял руку Вивар. — Вначале расскажите, что вам известно о Сантьяго-де-Компостела.

— Только то, что вы мне говорили.

Вивар поведал о том, как тысячу лет назад пастухи увидели в туманном небе над холмом, где ныне стоит город, миллионы сияющих звезд. Они рассказали о своем видении епископу Теодемирусу. Тот посчитал это знамением сверху и приказал разрыть холм, под которым оказалась давно потерянная гробница Сантьяго — святого Иакова. С тех пор место стало называться Сантьяго-де-Компостела: святой Иаков звездного поля.

Шарп невольно вздрогнул. Пламя бросало неверные тени на стену за колоннами. Где-то громыхнул сапогами часовой. Даже Луиза неестественно притихла, вслушиваясь в торжественный голос майора.

Над утерянной могилой была выстроена усыпальница, и, хотя мусульмане захватили город и разрушили собор, сама могила не пострадала. На том месте, где были разбиты язычники, построили новый собор, а город звездного поля стал вторым после Рима местом паломничества.

Вивар посмотрел на Шарпа:

— Вы знаете, кто такой Сантьяго, лейтенант?

— Вы говорили, он был апостолом.

— Он гораздо больше чем апостол. — Вивар говорил негромко и сурово, от чего у Шарпа пошли мурашки по коже. — Он — святой Иаков, брат святого Иоанна Евангелиста. Святой Иаков — покровитель Испании. Святой Иаков — дитя Грома. Великий святой Иаков. Сантьяго. — Голос майора звучал все громче, наполняя комнату звоном и гулом. Наконец прозвучал последний титул святого: — Сантьяго Матаморос!

— Что значит Матаморос?

— Убийца мавров! Убийца врагов Испании! — Вивар произнес эти слова как вызов.

Шарп ждал. В наступившей тишине потрескивали дрова в камине и стучал сапогами часовой на стене. Давила и Бореллас уставились в пустые тарелки, боясь нарушить торжественность момента.

Молчание прервал Альзага. Ризничий принялся спорить, на что Вивар отвечал быстро и резко. Через минуту стало ясно, что майор одержал верх. Словно демонстрируя свою победу, Вивар поднялся и проследовал к темному арочному проходу:

— Идемте, лейтенант.

За проходом оказалась старинная крепостная часовня. На каменном алтаре между двумя свечами стоял деревянный крест.

Луиза побежала смотреть на чудо, но Вивар преградил ей дорогу и потребовал, чтобы она покрыла голову. Девушка торопливо натянула на темные кудри накидку. Шарп вошел внутрь и уставился на лежащий перед алтарем предмет. Он знал, что увидит его здесь: приманку, ради которой французские драгуны шли через замерзшую страну, сокровище, ради которого Шарпа притащили в эту старинную высокую крепость.

Сундук.

Глава одиннадцатая

Вивар встал сбоку, чтобы Шарп смог подойти к ступенькам алтаря.

— Открывайте, — кивнул в сторону сундука испанец.

Говорил он спокойно и деловито, словно речь шла о совершенно обыденном деле.

Шарп остановился. Ему не было страшно, скорее он чувствовал, что действие нуждается в определенной церемонии. Он слышал, как в часовню вошли и встали за его спиной священники, видел, как замерла рядом с Виваром Луиза. Лицо девушки сияло торжеством.

— Давайте, — подбодрил его Вивар.

Промасленную ткань уже сняли, замков на засовах не было. Шарп наклонился, чтобы отодвинуть засовы, почувствовал сопротивление заржавелого металла и взглянул на Вивара, ожидая благословения.

— Продолжайте, лейтенант, — сказал майор. Отец Альзага протестующе вскинул руку, но Вивар отмахнулся от священника и приободрил Шарпа: — Это хорошо, что вы пытаетесь выяснить, что от вас требуется. Не сомневаюсь, вы посчитаете это пустяком. Впрочем, в Англии найдутся священные для вас вещи, которые покажутся мне ерундой.

Металлические ножны Шарпа царапнули каменный пол, когда лейтенант опустился на колено. Он не собирался изображать из себя верующего, просто, стоя на колене, было легче возиться с засовами. Он толкнул тяжелую крышку и вздрогнул, когда заскрипели и завизжали петли.

Внутри находилась шкатулка. Она была сделана из кожи, столь же старой, как и сам сундук. Когда-то кожа была красной, сейчас она имела цвет высохшей крови. Шкатулка была значительно меньше сундука: восемь дюймов в длину, фут в ширину и фут в высоту. От украшавшего крышку золотого шитья остались лишь нити. Угадывался тщательно выписанный рисунок: кривой меч с широким лезвием.

— Этим мечом был убит Сантьяго, — тихо сказал Вивар, — с тех пор меч — его символ.

Шарп вытащил из сундука кожаную шкатулку и поставил ее на алтарь.

— Где убили Сантьяго?

— Он принес христианство в Испанию, — как-то неохотно произнес Вивар, — после чего вернулся в Святую землю, где принял мученическую смерть. Его тело положили на корабль без весел, парусов и даже без команды. Корабль доставил его в Галисию, где он хотел быть похоронен. — Вивар помолчал. — Я знал, что вы посчитаете это чепухой, лейтенант.

— Нет, — искренне ответил Шарп, гладя пальцами золотую застежку кожаного ящичка.

— Откройте осторожно, — попросил Вивар, — и не прикасайтесь к тому, что увидите.

Шарп расстегнул золотую застежку. Крышка прилегала настолько плотно, что Шарп боялся порвать кожу на задней части ящичка. Наконец крышка поддалась, и шкатулка открылась.

Священники и испанские офицеры перекрестились. Отец Альзага затянул грубым голосом молитву. Свечи едва освещали часовню. Над открытым ящичком поднималась пыль. Луиза затаила дыхание и поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть, что лежит внутри.

Изнутри шкатулка была обшита подкладочным шелком. Некогда пурпурная ткань выцвела. На дне шкатулки лежал завернутый в вышитую ткань сверток размером с солдатскую флягу. Сверток был плотно перехвачен золотым шнуром. На ткани были вышиты кресты и мечи.

Вивар едва заметно улыбнулся Шарпу:

— Как видите, бумаг там нет.

В шкатулке не было также ни короны Испании, ни фамильных драгоценностей.

Вивар поднялся на ступеньки алтаря.

— Почти триста лет назад сокровища Сантьяго были спрятаны. Знаете почему?

— Нет.

— Из-за англичан. Ваш Фрэнсис Дрейк стоял на рейде Сантьяго-де-Компостела, и мы боялись, что он захватит собор.

Шарп ничего не сказал. Вивар говорил о Дрейке с такой горечью и обидой, что лейтенант решил промолчать.

Блас Вивар смотрел на странное сокровище:

— В Англии до сих пор хранится барабан Дрейка. Вы его видели, лейтенант?

— Нет.

В отблеске свечей лицо Вивара казалось высеченным из огненного камня.

— Но вы же знаете легенду о барабане Дрейка?

Чувствуя на себе взгляды собравшихся в часовне, Шарп покачал головой.

— Легенда утверждает, — сказала тихо Луиза, — что, если Англия попадет в опасность, надо бить в барабан, и Дрейк поднимется из своей подводной могилы и разобьет донов на море.

— Почему донов? — В голосе Вивара все еще звучала горечь. — Дрейк разобьет любого.

Луиза кивнула.

— Существует еще одна английская легенда. Если Британии грозит поражение, король Артур восстанет из Авалона и поведет в бой своих верных рыцарей.

— Да, — сказала Луиза, — точно так же как гессенцы верят, что покоящиеся в Олденбурге Карл Великий и его рыцари готовы подняться на защиту христианского мира от Антихриста.

Слова Луизы понравились Вивару.

— Перед вами нечто подобное, лейтенант. Перед вами хоругвь Сантьяго, знамя святого Иакова.

Майор стремительно подошел к шкатулке и поднял сверток. Альзага протестующе замахал руками, но Вивар не обратил внимания. Он просунул сильные тупые пальцы под золотой шнур и разорвал его. Майор развернул вышитый сверток, и Шарп увидел внутри отрез пыльной белой ткани. Материал был настолько стар, что прикосновение пальца могло обратить его в горстку праха.

— В течение многих лет, — спокойно сказал Вивар, — хоругвь являлась достоянием королевского двора. Моя семья отвечала за ее сохранность. Поэтому я и выхватил сокровище из-под самого носа французов. Это мой долг, лейтенант.

Шарп почувствовал легкое разочарование. Он ожидал увидеть старинную корону или горсть бриллиантов. Между тем при виде сложенного отреза шелковой ткани он испытал священное благоговение. Он вглядывался в пыльные складки, пытаясь представить, какая сила может в них содержаться.

Вивар отошел от шкатулки:

— Тысячу лет назад, лейтенант, мусульмане едва не захватили всю Испанию. Отсюда их армии планировали бросок на север. Угроза нависла над всем христианским миром. Сегодня их ересь могла бы править Европой.

В окно ворвался порыв ветра, пламя свечей затрепетало. Шарп очарованно смотрел на хоругвь, а Вивар продолжал рассказывать старинное предание:

— Несмотря на то что мавры захватили почти всю страну, в этих горах они натолкнулись на серьезное сопротивление. Враг решил победить любой ценой и бросил сюда тысячи воинов, в то время как мы могли противопоставить им лишь сотни. Мы не могли победить, однако мы не могли и сдаться. Наши рыцари бросались в одно неравное сражение за другим. — Вивар говорил тихо, но голос его завораживал. — Мы проигрывали. Наши дети попадали в рабство, женщин угоняли в гаремы, а мужчин заставляли работать на плантациях и грести на галерах. Мы проигрывали, лейтенант! Свет христианства теплился, как огонек свечи на ветру, против него сияло огромное злое солнце ислама. Наконец наступил последний бой.

Блас Вивар замолчал. Затем гордым, как сама Испания, голосом он поведал о том, как небольшой отряд христианских рыцарей поскакал на армию мусульман. Майор говорил так красочно, что Шарпу казалось, будто он действительно видит испанцев, несущихся с опущенными копьями под яркими, как солнце, знаменами. Мечи со звоном ударялись о сабли. Мужчины рубили, уворачивались, нападали. Стрелы со свистом срывались с луков, и знамена падали в окровавленную пыль. Воины с выпущенными внутренностями гибли под копытами боевых лошадей, их стенания тонули в реве новых атак и победных криках язычников.

— Дикари побеждали, лейтенант. — Вивар произнес эти слова так, словно сам вкусил горькую пыль далеких сражений. — Но в последнюю критическую минуту один рыцарь призвал Сантьяго. Святой принес в Испанию христианство; позволит ли он, чтобы христианство погибло? Так молился рыцарь, и свершилось чудо!

Шарп ощутил, как по коже побежали мурашки. Он так долго смотрел на вышитый сверток, что тени часовни закружились вокруг него, словно причудливые животные.

— Появился Сантьяго! — Голос Вивара торжественно гремел. — Он прибыл на белом коне, с мечом из острейшей стали и, как ангел мести, проложил свой путь сквозь вражеские полчища. Мавры гибли тысячами. В тот день мы забили ад их ничтожными душами. Мы остановили врага! Столетия потребовались, чтобы очистить Испанию от грязи, столетия боев и осад, но все началось в тот день, когда Сантьяго получил прозвище Матаморос. А это, — Вивар склонился над шкатулкой и прикоснулся к древнему шелку, — знамя Сантьяго, его хоругвь. Оно находится под охраной моей семьи с того самого дня, когда первый граф Моуроморто вознес молитву о том, чтобы Сантьяго вырвал победу и не допустил гибели Христа.

Луиза, похоже, впала в транс. Священники внимательно смотрели на Шарпа, пытаясь оценить, какое впечатление произвела история на иностранного солдата.

Вивар закрыл шкатулку и осторожно поставил ее на место в сундук.

— Существует две легенды о хоругви, лейтенант. Первая гласит, что, если ее захватят враги Испании, Испания погибнет. По этой причине отец Альзага возражает против вашей помощи. Он считает, что англичане — наши извечные враги, а нынешний союз недолог и ненадежен. Он опасается, что вы похитите знамя святого Иакова.

Шарп взволнованно повернулся к высокому священнику. Он не знал, говорит ли Альзага по-английски, но тем не менее заверил его, что не собирается делать ничего подобного. Шарп почувствовал нелепость своего поведения, и презрительный взгляд Альзаги лишь подтвердил его опасения.

Вивар, как и священник, не обратил внимания на клятву англичанина.

— Вторая легенда важнее, лейтенант. Она гласит, что, если Испания попадет в беду, следует развернуть это знамя перед высоким алтарем у гробницы Сантьяго. Тогда Матаморос восстанет для битвы и принесет победу. Именно это чудо я и хочу совершить. Жертвы будут велики, но народ Испании должен знать, что Сантьяго его не оставил.

Вивар со скрипом задвинул засовы на крышке сундука. Ветер неожиданно усилился и едва не задул свечи в часовне.

— Ваш брат, — с трудом произнес Шарп, — намерен отвезти хоругвь во Францию?

Вивар кивнул:

— Томас не верит в легенды, но сознает силу знамени. Точно так же, как и император Наполеон. Если народ Испании узнает, что знамя Сантьяго вместе с другими трофеями находится в Париже, он придет в отчаяние. С другой стороны, Томас прекрасно понимает, что, если знамя будет развернуто перед алтарем в Сантьяго, испанцы, настоящие испанцы, поверят в победу. Не важно, сколько тысяч французских всадников будут скакать по нашим дорогам, лейтенант. Если Сантьяго с нами, мы непобедимы!

Шарп отошел от алтаря:

— Значит, знамя надо доставить в Сантьяго-де-Компостела?

— Да.

— Город, который заняли французы?

— Именно так.

Шарп некоторое время колебался, потом спросил:

— И вы хотите, чтобы я помог вам прорваться в город? — Даже на слух эти слова воспринимались как безумие. Посмотрев на сундук, Шарп продолжал: — Мы должны просочиться сквозь их оборону, проникнуть в собор и держать знамя, пока не свершится церемония? Я правильно понял?

— Нет. Нам нужна победа, лейтенант. А для этого надо, чтобы Сантьяго увидели. Это не будет тайной ночной операцией. Мы отвоюем город у французов. Мы захватим его, лейтенант, и будем удерживать до тех пор, пока весь народ не узнает, что новый враг может быть унижен. Это будет великая для Испании победа, лейтенант.

— Боже милосердный! — недоверчиво пробормотал Шарп.

— Естественно, Он нам поможет, — улыбнулся Вивар. — И поскольку я не могу найти солдат-испанцев, нам помогут ваши стрелки.

Шарп почувствовал, что ему не оставляют выбора. Увидев тайну Вивара, он оказался вовлеченным в его планы.

Стоя в холодной часовне, лейтенант понимал, что должен отказаться. Замысел Вивара был чистой воды безумием. Горстка измученных людей собиралась отвоевать город у победоносного противника, а потом удерживать его против основных сил французов, которые находились на расстоянии однодневного марша.

— Ну? — нетерпеливо сказал Вивар.

— Разумеется, он вам поможет! — Глаза Луизы горели от возбуждения.

Никто не обратил на нее внимания. Шарп по-прежнему молчал.

— Я не могу заставить вас помогать мне, — мягко произнес майор. — Если вы откажетесь, лейтенант, я дам вам еды и проводника, который отведет вас на юг. Возможно, англичане все еще в Лиссабоне. Если нет, найдете корабль где-нибудь на побережье. Боевой опыт подсказывает, что следует забыть эту мистическую чепуху и идти на юг, правильно?

— Да, — мрачно ответил Шарп.

— Только победа не всегда завоевывается здравым смыслом, лейтенант. Вера и гордость могут взять верх над логикой и разумом. Я верю в то, что старинное чудо свершится. Я должен отомстить за предательство брата и смыть позор с нашего имени. — Вивар произнес эти слова так спокойно, словно мстить за предательство брата давно стало его привычным делом. Посмотрев в глаза Шарпа, он добавил изменившимся голосом: — Поэтому я прошу вас о помощи. Вы — солдат, и я считаю, что Бог послал вас для исполнения этой задачи.

Шарп понимал, насколько трудно дались гордому Вивару эти слова.

Видя сомнения Шарпа, отец Альзага протестующе зарычал. Прошло почти полминуты, прежде чем англичанин наконец заговорил:

— Моя помощь имеет цену, майор.

На следующий день после утреннего осмотра Шарп отправился из крепости на прогулку. Он нашел место, откуда зимний пейзаж просматривался на много миль вокруг. На фоне бледного неба резко выделялись далекие горы. Дул ледяной ветер. Такой ветер способен высосать все силы из людей и животных. Если отряд Вивара не выйдет немедленно, подумал Шарп, лошади испанцев не выдержат марша.

Лейтенант присел на краю уходящей круто вниз тропы, набрал полную пригоршню камней, каждый величиной с пулю, и швырял их в белый булыжник, лежащий в двадцати шагах вниз по склону. Он загадал, что, если попадет пять раз подряд, дорога в Сантьяго окажется безопасной.

Первые четыре камня ударились о булыжник и отлетели в покрывающий склон кустарник. Шарп хотел поддаться искушению и бросить пятый камень в сторону, но тот угодил точно в центр булыжника. Черт бы все побрал! Прошлой ночью он дал Вивару заболтать себя старыми мифами. Знамя святого, погибшего две тысячи лет назад!.. Он швырнул еще один камень. Перелетев через булыжник, камень упал в заросли сорной травы, которую в Испании называли травой святого Иакова.

Шарп смотрел вдаль, где на не тронутых солнцем склонах лежала изморозь. Позади него ветер завывал в переходах главной башни и сторожевых бойницах. Ветер был холодным и чистым, как порция здравого смысла после темноты и вони свечей накануне. Глупость, черт знает какая глупость! Дать себя втянуть в безнадежное и идиотское предприятие, поддавшись, помимо всего прочего, энтузиазму Луизы!

Шарп швырнул всю пригоршню, камни разлетелись, как картечь из оружейного ствола, и забарабанили по булыжнику.

Сзади раздались шаги, после чего суровый голос произнес:

— Вызывали, сэр?

Шарп поднялся. Он поправил палаш, затем повернулся и посмотрел в полные обиды глаза Харпера.

Ирландец поколебался, потом сдернул шапку, отдавая честь по всем правилам:

— Сэр?

— Харпер…

Наступило молчание. Харпер отвернулся, снова посмотрел на лейтенанта:

— Это несправедливо, сэр. Совсем несправедливо.

— Не будь таким несчастным, черт бы тебя побрал. Кто видел справедливость в солдатской жизни?

Услышав тон Шарпа, Харпер напрягся, но не дрогнул:

— Сержант Уильямс был справедливым человеком, сэр. И капитан Мюррей.

— И оба они мертвы. Выживают несправедливые, Харпер. Выживают те, кто оказался быстрее и подлее, чем противник. Ты сделал нашивки?

Харпер нерешительно и неохотно кивнул. Порывшись в ранце, он вытащил набор сержантских шевронов, вышитых по белому шелку. Показав нашивки Шарпу, ирландец снова покачал головой:

— И все равно это несправедливо, сэр.

Это была цена Шарпа: он поведет стрелков на Сантьяго-де-Компостела, если Харпер примет сержантское звание. Майор был поражен условием, но согласился его исполнить.

— Я принял нашивки не из желания вам потрафить, сэр. — Харпер явно провоцировал лейтенанта, словно надеялся, что, увидев его непокорность, Шарп передумает. — Я сделал это из уважения к майору. Он рассказал мне про флаг, сэр. Я принесу флаг в собор, а потом брошу эти нашивки вам обратно.

— Я сделал тебя сержантом ради своего удовольствия, Харпер. На тот срок, пока ты мне будешь нужен. Это была моя цена, и ты никуда не денешься.

Наступило молчание. Ветер завывал на гребне горы и трепал нашивки в руке Харпера. Откуда в такой дыре нашлась столь дорогая и шикарная ткань, подумал Шарп. Затем до него дошло, что он снова взял не тот тон. Вместо того чтобы сказать великану, как он нуждается в его помощи, он в очередной раз полез на рожон. Сейчас ему следовало проявить смирение, как поступил Вивар, когда просил о помощи Шарпа.

— Я тоже не хотел принимать нашивки, когда мне их предложили, — неуклюже произнес он.

Харпер пожал плечами, показывая, что странное признание Шарпа его не интересует.

— Я не хотел становиться сторожевой собакой офицеров, — продолжал лейтенант. — Моими друзьями были солдаты, врагами — сержанты и офицеры.

Последнее замечание Харперу понравилось, ирландец даже удивленно хмыкнул.

Шарп наклонился и поднял несколько камней. Он швырял их в булыжник и наблюдал, как они скатываются по склону.

— Когда соединимся с батальоном, меня, скорее всего, опять заберут в вещевую службу, а ты сможешь вернуться в рядовые. — Шарп постарался успокоить гордость ирландца и дать ему понять, что от назначения можно будет отказаться. Между тем в голосе его звучала обида. — Это тебя устраивает?

— Да, сэр, — бесстрастно ответил Харпер.

— Ты меня можешь не любить, но запомни: я участвовал в сражениях, когда этот батальон только формировался. Ты еще был мальчишкой, а я уже бегал с мушкетом. И я до сих пор жив. И выжил я не потому, что был справедлив, а потому, что хорошо служил. И если мы собираемся выбраться отсюда, нам всем придется хорошо послужить.

— Мы и так хорошо служим, — огрызнулся Харпер. — Так говорит майор Вивар.

— Наполовину хорошо, — неожиданно твердо сказал Шарп. — А будем лучше всех. Французы должны дрожать при одном нашем имени. Мы будем служить хорошо!

Глаза Харпера были непроницаемы, как холодные камни на склоне, но в голосе неожиданно проснулся интерес:

— И вы хотите сделать это с моей помощью?

— Да. Мне не нужна карманная собачонка. Твоя работа — защищать ребят. Не так, как Уильямс, который хотел всем нравиться, а через их воспитание. Иначе нам можно не надеяться на возвращение домой. Ты же хочешь увидеть Ирландию?

— Еще как.

— Так вот, ты ее не увидишь, если мы не наладим нормальных отношений.

Харпер тяжело вздохнул. Было ясно, что нашивки он принял исключительно под давлением майора Вивара. Сейчас ирландец против своей воли вынужден был согласиться и с Шарпом.

— Многие из нас не увидят дома из-за похода в собор майора.

— Ты считаешь, нам не следует идти? — спросил Шарп с искренним любопытством.

Харпер задумался. Ответ был готов давно. Просто стрелок не знал, каким тоном его произнести. В результате Харпер произнес ровным, будничным голосом:

— Я думаю, нам следует идти, сэр.

— Посмотреть на святого на белом коне?

Ирландец снова встал перед выбором. Взглянув на горизонт, он пожал плечами:

— Никогда не следует сомневаться в чуде, сэр. Иначе оно может не случиться, и вы останетесь ни с чем.

Шарп понял, что его условие выполнено. Харпер будет ему помогать. Теперь он хотел, чтобы эта помощь стала добровольной.

— Ты хороший католик? — спросил Шарп, пытаясь выяснить, что за человек его новый сержант.

— Не такой истовый, как майор, сэр. Таких, как он, вообще немного. — Харпер помолчал. Ирландец мирился с Шарпом, хотя оба были слишком горды, чтобы принести извинения. На холодном склоне зарождались новые отношения. — Религия — женское дело, сэр. Я так считаю. Но я хожу в церковь, когда надо, и надеюсь, что Бог не видит меня, когда я этого не хочу. Но я верю, да.

— Ты веришь, что есть смысл тащить старый флаг в собор?

— Еще какой смысл! — решительно заявил ирландец и нахмурился, думая о причинах своей веры. — Помните церквушку в Саламанке, где у статуи Девы двигались глаза? Священник говорил, что это чудо, между тем все видели шнурок, за который дергали, чтобы глаза зашевелились! — Расслабившись, Харпер даже рассмеялся. — Зачем это было нужно? Потому что люди хотят чуда, вот зачем. И если кто-то придумывает чудо, вовсе не значит, что не существует настоящих чудес. Может, это и есть знамя святого Иакова. Может, нам доведется увидеть его, во всей своей красе скачущего по облакам! — Харпер на секунду нахмурился. — Мы никогда не узнаем, если не попробуем, разве не так?

— Ты прав, — без энтузиазма согласился Шарп, поскольку не верил в предрассудки майора.

Тем не менее он хотел знать мнение Харпера, ибо его мучила совесть за скороспелое решение. По какому праву он собирался вести этих людей в бой? Его долг состоял в том, чтобы вывести их из опасности, а не бросать на штурм города. Его толкала жажда приключений, и он хотел выяснить, знакомо ли это чувство Харперу. Выходило, что да, а значит, и остальные зеленые куртки испытывали подобное.

— Ты считаешь, стрелки будут драться? — прямо спросил Шарп.

— Один или два поднимут бучу. Гэтейкер разноется, но я выбью его проклятые мозги. Вот еще что. Они захотят знать, ради чего они сражаются, сэр. — Ирландец помолчал. — Почему, черт бы их побрал, они называют эту штуку хоругвь? Это же флаг, будь он проклят.

Шарп улыбнулся. Накануне он задал этот вопрос майору.

— Хоругвь — не флаг. Это длинное знамя, которое вешают на перекладину шеста. Старинная вещь.

Наступило неловкое молчание. Как незнакомые собаки, сержант и офицер порычали друг на друга, установили мир и теперь соблюдали осторожную дистанцию.

Шарп нарушил молчание, кивнув в сторону долины. На дороге показались люди. Это были крестьяне из владений графа Моуроморто: пастухи, землекопы, кузнецы, рыбаки, скотоводы.

— Сумеем мы сделать из них пехоту за неделю?

— А должны, сэр?

— Майор даст переводчиков, и мы приступим к учебе.

— За неделю? — изумился Харпер.

— Ты же веришь в чудеса? — весело спросил Шарп.

Харпер разгладил нашивки и улыбнулся:

— Верю, сэр.

— Тогда за работу, сержант.

— Черт меня побери.

Впервые Харпер услышал, что к нему обратились как к сержанту. Это его потрясло.

Затем он смущенно улыбнулся, и Шарп, прошедший через подобное, понял, что в глубине души ирландец польщен. Он мог протестовать против нашивок, но они являлись признанием его заслуг. Несомненно, ирландец понимал, что другой кандидатуры в роте нет. Теперь у Харпера были нашивки, а у Шарпа был сержант.

Им обоим предстояло совершить чудо.

Глава двенадцатая

По вечерам стрелки пели песни у костра. Не бравурные боевые марши, от которых мили тают под сапогами, а грустные меланхолические мелодии родины. Они пели об оставленных девушках, матерях, доме.

Каждый вечер у крепостной стены, где поселились добровольцы Вивара, загоралась цепочка костров. Люди пришли со всего владения Моуроморто. Они разбили лагерь возле каштановой рощи у ручья, построили деревянные хижины и вырыли землянки. Это были крестьяне, привыкшие испокон веков повиноваться боевому кличу. Их предки поднимались на борьбу с маврами. Такие мужчины не оставляют женщин, и по вечерам между кострами мелькали тени в юбках, а из землянок и хижин раздавался детский плач.

Шарп слышал, как Харпер предупредил стрелков насчет соблазна:

— Если кто прикоснется к бабе, я развалю ему голову, как проклятое яйцо!

Проблем не возникало. Шарп не переставал удивляться, с какой легкостью Харпер употребляет ненавистную ему власть.

Днем было много работы. Тяжелой, срочной, призванной выковать из поражения победу. Священники составили карту города, на которой Вивар пометил линии обороны. Новости о французах поступали ежедневно. Их приносили беженцы, сумевшие вырваться с захваченных территорий; они же рассказывали об арестах и о расстрелах.

Город был окружен полуразрушенными средневековыми стенами. Местами они окончательно развалились, кое-где дома вылезли за их пределы, образуя пригороды. Тем не менее французы строили оборону по линии старинных укреплений. В тех местах, где стены рухнули, они возводили баррикады. Оборона не внушала особого страха. Сантьяго-де-Компостела не был приграничным городом, закованным в башни.

— Пойдем на штурм перед рассветом, — объявил Вивар в начале недели.

— Что, если они выставят пикеты за стенами? — спросил Шарп.

— Обязательно выставят, — ответил Вивар. — Не будем на них обращать внимания.

Шарп понял: для того чтобы вырвать невозможную победу, Вивар готов идти на любой риск. Он полагался на темноту и усталость французов. Между тем достаточно было хоть одному солдату споткнуться, хоть одному ружью случайно выстрелить, и вся операция провалится. Вивар предложил идти на город с незаряженными ружьями. Шарп, привыкший полагаться на стрелковое оружие значительно больше, чем кавалерист Вивар, предложение отверг. Майор настаивал, но самое большее, чего он добился, было согласие Шарпа подумать.

Планы становились более детальными — и вместе с ними, как тучи на небе, росли опасения Шарпа. На бумаге все получалось легко. Там не было лающих в неподходящий момент собак, не было камней, о которые спотыкаются люди, дождя, вымачивающего порох, а все враги были измученные и сонные.

— Они знают о нашей атаке? — спросил Шарп.

— Они подозревают, что мы ее предпримем, — уклончиво ответил Вивар.

Французы, безусловно, заметили идущие в горах приготовления, хотя мысль о штурме Сантьяго вряд ли пришла бы им в голову. В конце концов, они разбили армии Британии и Испании, чем может грозить им кучка крестьян? С другой стороны, в городе находились полковник д’Эклан и граф Моуроморто, хорошо знакомые с амбициями майора Вивара. По данным беженцев, Сантьяго взял маршал Ней, после чего, оставив в городе две тысячи кавалеристов, ушел на помощь маршалу Сульту.

Выбив из Испании англичан, Сульт планировал поход на юг. Хвастовство пьяных офицеров в тавернах Ла-Коруньи дословно передавалось Вивару. Как только пополнятся поредевшие за счет обмороженных и раненых ряды, армия повернет на Португалию. Они завоюют страну и выбросят англичан из Лиссабона. Европейское побережье станет закрытым для британской торговли, начнется жесткая блокада Англии Наполеоном.

Путь армии Сульта на юг пролегал через Сантьяго-де-Компостела, и маршал приказал, чтобы город превратили в опорную базу. Его армия заберет накопленные припасы и устремится на юг. Французская кавалерия рыскала по окрестным долинам, собирая продовольствие и фураж, которые складывались в домах вокруг кафедральной площади.

— Вот видите, — сказал как-то вечером Вивар, когда офицеры как обычно сели за карту, — у вас есть веская причина штурмовать город.

— Веская? — удивился Шарп.

— Можете не говорить своим, что выполняли причуды спятившего испанца. Вы защищали британский гарнизон в Лиссабоне, разрушая коммуникации и запасы противника. Разве не так?

Шарп, однако, не был настроен шутить. Он смотрел на карту города, представляя вглядывающихся в ночь французских часовых:

— Они будут знать о нашем подходе.

Лейтенант не мог отделаться от страха при мысли о подготовке противника.

— Но не могут знать, где и когда мы нанесем удар.

— Если бы там не было д’Эклана…

— По-вашему, Императорская гвардия никогда не спит? — насмешливо бросил Вивар.

Шарп пропустил слова майора мимо ушей:

— Он там не для того, чтобы собирать сено. Его задача — забрать хоругвь, и он знает, куда мы ее принесем. Что бы мы ни планировали, майор, он все уже предусмотрел. Он нас ждет! Он готов к нашему приходу!

— Вы его просто боитесь.

Вивар прислонился к стене. За окном у костра испанцы тянули печальную мелодию.

— Я боюсь его, — кивнул Шарп, — потому что он хорошо воюет. Слишком хорошо.

— Полковник силен только в атаке. Оборона — его слабое место. Когда вы штурмовали его засаду и когда я напал на него на ферме, он имел бледный вид.

— Допустим, — согласился Шарп.

— А сейчас он берется защищать город! Он егерь, охотник, он не умеет обороняться. — Вивар не допускал даже мысли о неудаче. — Конечно, мы победим! Победим благодаря вашим идеям!

Последняя фраза была похвалой Шарпу, который предложил штурм наизнанку. Вместо того чтобы отвоевывать у французов дом за домом и улицу за улицей, они прорвутся сразу в центр города. Оттуда, разбившись на десять отрядов, по одному на каждую из десяти дорог, лучами расходящихся к окраинам, они вытеснят французов из города.

— Пусть уходят, — сказал Шарп. — Главное, город будет наш.

Если они возьмут город, в чем Шарп сильно сомневался, удержать его удастся не больше чем на тридцать шесть часов. За это время успеет подойти усиленная артиллерией пехота Сульта и мокрого места не оставит от людей Вивара.

— Мне нужен только один день, — задумчиво сказал Вивар. — Мы берем город на рассвете, к полудню выявляем предателей, уничтожаем запасы, а вечером разворачиваем хоругвь. На следующий день со славой уходим.

Шарп подошел к узкому окну. В отблесках пламени метались разбуженные появлением солдат летучие мыши. Холмы были черны. Где-то там, на одном из темных склонов, сержант Харпер вел стрелковый патруль по долгому и извилистому пути. Цель вылазки заключалась не только в том, чтобы определить, где находятся французские разъезды; следовало приучать людей к особенностям ночного марша. Через учебные броски должно было пройти все войско Вивара, включая наполовину обученных добровольцев. Видя, как хаотично и бестолково проходят ночные марши, Шарп внутренне содрогался. Не давала покоя мысль и о невероятном численном превосходстве противника. В Сантьяго-де-Компостела находилось две тысячи французских кавалеристов. Многие окажутся в рейдах и разъездах, но все равно силы будут не равны.

Вивар мог выставить лишь пятьдесят стрелков, сто пятьдесят касадорцев, из которых только у ста были лошади, и около трехсот плохо подготовленных волонтеров.

Безумие.

— Почему вы не хотите подождать, пока французы не уйдут на юг? — повернулся к испанцу Шарп.

— Потому что ожидание не породит легенды, которую будут пересказывать в каждой испанской таверне. Потому что у меня есть брат, который должен умереть. Потому что я поклялся сделать это. Потому что я не верю в поражение. Нет, мы выступаем! Мы очень скоро выступаем. — Глядя на мерцающие внизу огоньки французских костров, майор, казалось, говорил сам с собой. — Подготовим добровольцев и выступаем.

Шарп промолчал. Правда заключалась в том, что он окончательно убедился в безумии штурма. Безумии, которое он сам спланировал и поклялся осуществить.

Трепыхание неоперившегося совенка на чердаке может показаться ребенку шагами чудовища. Так и Шарп ничего не мог поделать с растущими день ото дня опасениями. Он даже не смел поделиться своей уверенностью в провале операции: злить Вивара не хотелось, а, кроме как с майором, говорить об этом было не с кем. Харпер слепо уверовал в успех.

— Должен вас предупредить, что майору придется подождать еще неделю, сэр, — произнес подошедший сержант.

Мысль об отсрочке штурма вселила надежду в душу лейтенанта.

— Подождать?

— Из-за волонтеров, сэр. Они не готовы. То есть не готовы совсем. — Взявший на себя обязанности инструктора по стрельбе взводами Харпер был искренне озабочен.

— Ты предупредил майора?

— Он собирается инспектировать их завтра утром.

— Я тоже приду.

Утром Шарп отправился в долину, где лейтенант Давила и сержант Харпер демонстрировали Вивару результаты первой недели обучения. Моросил дождь, вода капала с деревьев, и камни почернели от влаги.

Это было ужасно. Вивар попросил показать основы огневой подготовки. Трем сотням человек надлежало встать в три ряда и сделать повзводно несколько залпов. Но волонтеры не могли удержать строй, ряды распадались; в результате никакой концентрации мушкетного огня не получалось. Стоявшие в третьем ряду инстинктивно отступали на несколько шагов, чтобы иметь возможность действовать длинными шомполами, центральный ряд тоже пятился подальше от первого, в результате строй распадался. В сражении такое отползание приведет к тому, что через несколько залпов эти люди побегут. Кроме того, люди не получили должной индивидуальной подготовки, поскольку не хватало ни пороха, ни пуль. Они лишь научились исполнять движения с мушкетом. Как отреагирует первый ряд на грохот выстрелов и свист пуль, Шарп старался не думать.

Мушкетами называлось все, что принесли с собой добровольцы. Здесь были старинные охотничьи дробовики, мушкетоны, штуцера и даже одно ружье с фитильным замком. У многих землекопов ружей не было вообще, они принесли с собой кирки. Вне всякого сомнения, эти люди неплохо проявили бы себя в рукопашной схватке, только французы никогда не подпустят их так близко. Они превратят врага в фарш на расстоянии.

Дело было не в храбрости. Уже тем, что они явились, добровольцы доказывали свою отвагу, но солдат из них не получалось. На подготовку пехотинца уходило несколько месяцев. Требовалась железная дисциплина, чтобы солдат держал боевой порядок перед лицом наступающего противника, боем его барабанов и блеском штыков. Природная смелость и отчаянное упорство не могли заменить дисциплины и выучки, что в очередной раз доказал всей Европе император, когда его ветераны размели слабо подготовленные армии противника.

Французская пехотная атака являла собой страшное зрелище. Французы атаковали не цепью, а широкими колоннами. Плотные ряды солдат со сверкающими над головами штыками шли в атаку под бой спрятанных в середине юных барабанщиков. Под огнем с флангов и спереди падали убитые, временами пушечные ядра прокладывали страшные просеки в плотных рядах, но французы тут же смыкались и шли дальше. Зрелище было ужасным, пехота демонстрировала неправдоподобную мощь. Даже храбрейшие не выдерживали этого зрелища и обращались в бегство. Лишь долгие месяцы специальной подготовки могли удержать солдат на месте при виде французской пехотной атаки.

— А нам и не придется иметь дела с пехотой. — Вивар пытался найти хоть проблеск надежды в надвигающейся катастрофе. — Там только кавалерия.

— Нет пехоты? — переспросил Шарп.

— Совсем немного. Она охраняют штаб, — ответил Вивар.

— Но если они так держат строй, — Шарп кивнул в сторону растерянных волонтеров, — то не устоят и против кавалерии.

— Французская кавалерия устала. — Вивар был явно задет пессимизмом Шарпа. — Кони едва стоят на ногах.

— Нам следует подождать, — сказал Шарп. — Подождать, пока они не уйдут на юг.

— Думаете, они не оставят гарнизона в Галисии? — Вивар упорно не хотел откладывать штурм. Он жестом подозвал к себе Давилу и Харпера. — Как скоро вы приведете их в форму?

Давила не был пехотинцем и посмотрел на Харпера.

Ирландец пожал плечами:

— Это безнадежно, сэр. Безнадежно, будь я проклят.

Ответ Харпера настолько не вязался с его обычной веселостью, что произвел впечатление даже на Вивара. Майор хотел, чтобы волонтерам преподали самые основы военного дела, но мрачный ответ ирландца означал задержку на неопределенный срок, если не полный отказ от всей затеи.

Харпер прочистил горло:

— Я одного не могу понять, сэр, зачем вы вообще хотите сделать из них солдат.

— Чтобы выиграть сражение, — ехидно вставил Шарп.

— Если дело дойдет до стычки между этими парнями и драгунами, мы проиграем. — Офицеры молчали, и голос сержанта обрел уверенные нотки, как бывает, когда бывалый человек демонстрирует свое искусство любителям. — Но, с вашего позволения, сэр, стоит ли вообще учить их вести бой по всем правилам, если этого от них не потребуется? Ну зачем им повзводный огонь? Этим парням предстоит драться в городе, сэр. Будет обычная уличная свалка, в которой они заткнут за пояс любого. Надо завести их в город и спустить с поводка. Я бы не хотел столкнуться с такими ублюдками.

— Десять подготовленных человек разметут любую толпу, — хрипло произнес Шарп, почувствовав, что ирландец разрушает надежду на отсрочку.

— У нас есть двести подготовленных человек. Их и направим туда, где будет горячо.

— О мой бог! — воскликнул Вивар. — Ты прав, сержант!

— Благодарю, сэр, — пробормотал польщенный похвалой Харпер.

— Ты прав! — Вивар хлопнул ирландца по плечу. — Мне следовало это продумать. Испанию освободит не армия, а народ. Так зачем же делать из народа армию? Мы все время забываем, господа, что на нашей стороне население города. Жители! Они поднимутся на борьбу и будут драться. Нам не придет в голову отвергнуть их помощь из-за того, что они не подготовлены. — Воодушевленный словами Харпера, Вивар торжествовал. — Значит, выступаем в ближайшее время. Господа, час близок!

Теперь, подумал Шарп, даже на подготовке поставили крест.

Вивар смирился с тем, что из волонтеров не выйдет солдат, но потребовал привести их к присяге испанской короне. Церемонию провели священники, имя каждого человека было внесено в список солдат, присягнувших самому христианскому величеству королю Фердинанду Седьмому. Теперь французы не посмеют обращаться с волонтерами как с гражданскими преступниками.

Добровольцам требовалась форма. Яркой ткани не было, как не было ничего из необходимых солдату вещей: киверов, ремней, ранцев, сапог. Зато в избытке имелась грубая коричневая мешковина, из которой Вивар приказал пошить простые накидки. Из женского монастыря, находившегося в двадцати милях от крепости, доставили немного белого полотна; из него сделали кушаки.

Жены волонтеров шили коричневые накидки, а Луиза Паркер помогала стрелкам чинить зеленые куртки. Все было изорвано, изношено, протерто и выжжено, но девушка продемонстрировала непревзойденное владение иглой. Она взяла мундир Шарпа, и к концу дня он был как новый.

— Я даже выжгла насекомых, — сказала она радостно и отвернула подкладку, показывая, что в самом деле уничтожила вшей обломком сабли, который служил ей утюгом.

— Спасибо.

Шарп взял мундир и обратил внимание, что воротник был перешит, рукава заштопаны, дыры залатаны. Придать первоначальный вид и цвет шароварам оказалось невозможным, и Луиза нашила поверх изношенных мест полоски коричневой мешковины.

— Вы похожи на арлекина, лейтенант.

— Дурака?

Это произошло вечером того самого дня, когда Харпер убедил Вивара в бессмысленности подготовки волонтеров. Как и в предыдущие вечера, Шарп с Луизой вышли на прогулку по крепостной стене. Он очень ценил эти моменты. Это были проблески надежды на фоне растущего страха перед поражением. Он любил наблюдать падающий на лицо девушки звездный свет, любил мягкость, временами усмиряющую подвижные черты. Сейчас она была необыкновенно нежна. Облокотившись на парапет, Луиза спросила:

— Как вы думаете, мои дядя и тетя в Сантьяго?

— Возможно.

Девушка завернулась в малиновую шинель касадорца, на голове у нее была аккуратная шляпка.

— Наверное, тетя не примет меня обратно. Она настолько возмущена моим поведением, что мне, скорее всего, будет отказано от дома и церкви.

— Такое возможно?

— Не знаю. — Луиза задумалась. — Иногда мне кажется, я этого и хочу.

— Что? — изумился Шарп.

— Оказаться брошенной в самое замечательное приключение мира. Почему бы и нет? — Луиза рассмеялась. — Когда я была ребенком, мне говорили, что очень опасно переходить через деревенскую поляну — могут утащить цыгане. Ну а если в деревне появлялись солдаты… — Она покачала головой, демонстрируя весь ужас подобной ситуации. — И вот я на войне, окруженная одними солдатами! — Девушка улыбнулась, после чего взглянула на Шарпа с любопытством и нежностью. — Дон Блас говорит, что вы один из лучших солдат из всех, кого он встречал.

Шарп удивился, что она назвала испанца по его христианскому имени, но подумал, что так, очевидно, принято говорить о гидальго.

— Он преувеличивает.

— На самом деле он сказал, — Луиза заговорила медленнее, — что, если бы вы были более уверены в себе, вы были бы лучшим. Наверное, мне не следовало вам рассказывать?

Шарп задумался над верностью этого замечания, и Луиза, решив, что он обиделся, начала извиняться.

— Нет-нет, он совершенно прав.

— Вам нравится служба?

— Я всегда мечтал иметь свою ферму. Бог знает почему — понятия не имею об этом деле. Даже не знаю, каким концом сажать репу. — Шарп посмотрел на огни костров в долине; крошечные искорки тепла и света в промозглой тьме. — У меня была бы конюшня с парой лошадей, ручей с рыбой… — он запнулся и пожал плечами, — дети.

Луиза улыбнулась:

— А я всегда мечтала жить в огромном замке. С потайными переходами, темницами и всадниками, приносящими по ночам загадочные послания. Я бы хотела жить во времена королевы Елизаветы. Швырять католических священников в застенки, а испанцев — в пролив. Правда, старые враги стали нашими друзьями, верно?

— Даже священники?

— Они не такие чудовища, как мне казалось. — Девушка помолчала. — Но если тебя воспитали в определенных убеждениях, начинаешь настороженно относиться к врагу, разве не так? А нас, англичан, всегда учили ненавидеть католиков.

— Меня не учили.

— Вы понимаете, о чем я говорю. Вам интересны французы?

— Не очень.

Луиза нахмурилась:

— А мне стали интересны католики. Я даже чувствую к ним протестантскую симпатию. Представляю, как возмутится мистер Баффорд.

— А он узнает? — спросил Шарп.

Луиза пожала плечами:

— Придется рассказать ему о моих приключениях. А значит, придется признаться в том, что инквизиция не подвергла меня пыткам и не жгла на костре. — Она посмотрела в темную даль. — Придет день, и все это покажется сном.

— Сном?

— Не для вас, — печально произнесла девушка. — А вот мне будет трудно поверить, что все это происходило на самом деле. Я буду миссис Баффорд из Годалминга, весьма почитаемой и скучной дамой.

— Вы можете остаться здесь, — сказал Шарп и поразился собственной смелости.

— Могу? — Луиза повернулась к лейтенанту. Слева вспыхнул огонек трубки, но они не обратили на него внимания. Луиза отвернулась и принялась изучать невидимый орнамент парапета. — Вы говорили, что британская армия останется в Португалии?

Вопрос удивил Шарпа. Ему было показалось, что разговор принимает наконец более интимный характер.

— Не знаю.

— Мне кажется, лиссабонский гарнизон уже ушел, — сказала Луиза. — А если и нет, что он сможет сделать с идущей на юг французской армией? Нет, лейтенант, император преподнес нам хороший урок, боюсь, нам не стоит больше рисковать армиями.

Шарп поразился, откуда у девушки такие серьезные взгляды на стратегию.

— Я не совсем это имел в виду, когда сказал, что вы можете остаться… — неуклюже произнес он.

— Я знаю, простите меня, — перебила его Луиза, после чего наступило неловкое молчание. — Я понимаю, что вы хотели сказать, и это большая честь для меня, но я не хочу, чтобы вы о чем-нибудь меня просили. — Формальная фраза была произнесена очень тихо.

Шарп хотел сказать, что готов предложить ей все, что у него есть, пусть это будет немного, в смысле денег — так и совсем ничего, но он отдаст ей всего себя и будет восхищаться ею, как преданный раб.

Ничего этого он не сказал, хотя Луиза обо всем догадалась по его растерянности и смущению. Шарп почувствовал себя несчастным и отвергнутым.

Догадавшись о его состоянии, Луиза тоже смутилась:

— Я не хочу, чтобы вы о чем-либо просили меня сейчас, лейтенант. Вы согласны подождать, пока мы возьмем город?

— Конечно!

Надежда затеплилась вновь. Одновременно Шарпу стало неловко за свое неуклюжее предложение.

Часовой побрел в обратную сторону, распространяя за собой запах табака. Костер во дворе крепости вспыхнул ярче — кто-то подкинул свежих дров. Луиза следила за улетающими во тьму искрами. Откуда-то из глубины крепости послышался заунывный писк испанской волынки, стрелки Шарпа, как всегда, отреагировали криками ужаса. Она улыбнулась столь дружному протесту, затем строго нахмурилась и обратила взгляд к Шарпу:

— Вы не верите, что дон Блас возьмет город?

— Конечно, я…

— Нет, — перебила девушка. — Я слышала, как вы говорили, что в Сантьяго слишком много французов. А про себя вы считаете дона Бласа сумасшедшим.

Шарп растерялся. Он никогда не говорил о своих опасениях Луизе, между тем она безошибочно обо всем догадалась.

— Это в самом деле безумие, — произнес он наконец. — Даже майор Вивар это понимает.

— Он говорит, это божественное безумие, — мягко поправила его девушка, — то есть нечто другое. Но все получится лучше, если в городе будет меньше французов?

— Гораздо лучше получилось бы, — сухо сказал Шарп, — если бы у меня было четыре батальона хороших пехотинцев, две девятифунтовые батареи и еще сотни две стрелков.

— Предположим… — начала Луиза и замолчала.

— Продолжайте.

— Предположим, французы узнают, что вы перебрались в укромное место неподалеку от города. Там, где вы собираетесь дождаться ночи, чтобы ударить в темноте. Предположим, — она заговорила быстрее, словно опасаясь, что Шарп ее перебьет, — французы узнают, где вы прячетесь…

Лейтенант пожал плечами:

— Они вышлют людей, чтобы нас перебить.

— А вы будете находиться в другом месте! — Луиза говорила взволнованно и быстро. — Вы сможете напасть на город, когда их там не будет!

— Это довольно сложно осуществить, — критически заметил Шарп.

— А если я сообщу им об этом?

Некоторое время Шарп молчал. Потом резко покачал головой:

— Не говорите глупостей!

— Нет, правда! Если я попаду в Сантьяго… — Луиза повысила голос, подавляя его протест, — если я попаду в Сантьяго и расскажу им о ваших планах, они мне поверят! Я скажу, что вы не захотели, чтобы я оставалась с вами, и потребовали, чтобы я самостоятельно добиралась до Португалии, а я решила вернуться к тетушке и дяде. Мне поверят!

— Никогда! Майор Вивар уже испробовал эту уловку. Он распространил слух, что идет со мной, из-за чего французы устремились на юг. Второй раз они не клюнут. Даже если они вам поверят, то вышлют кавалерию только после рассвета. А тогда будет поздно атаковать. Если бы удалось расколоть гарнизон ночью… — Шарп пожал плечами, давая понять, что это невозможно.

— Я просто предложила, — задумчиво произнесла Луиза, глядя, как носятся над крепостной стеной летучие мыши.

— Спасибо за желание помочь.

— Я правда хочу вам помочь.

— Вы помогаете мне своим присутствием. — Шарп попытался быть галантным.

Часовой развернулся у дальнего края стены и медленно побрел в их сторону. Шарп чувствовал: девушка может удалиться в любую минуту. Он не мог допустить, чтобы столь многообещающая ситуация завершилась ничем, не подкрепив его пусть самой слабой надежды. Рискуя попасть в очередное неловкое положение, он спросил:

— Я не обидел вас раньше?

— Даже не думайте об этом! Вы мне польстили. — Луиза смотрела на далекие костры в долине.

— Я не верю, что мы оставим Испанию. — Если Луиза боялась именно этого, причину необходимо было устранить. — Лиссабонский гарнизон получит подкрепление, и мы снова начнем наступать! — Шарп помолчал, потом заговорил снова, на этот раз стараясь подойти как можно ближе к сути дела: — В армии много офицерских жен. Некоторые живут в Лиссабоне, другие путешествуют вслед за армией. Это вполне обычное дело.

— Мистер Шарп, — Луиза прикоснулась к его рукаву рукой в перчатке, — дайте мне время. Я знаю, вы скажете, что надо ловить момент, но я не уверена, что этот момент наступил.

— Простите.

— Вам не за что извиняться. — Она плотнее закуталась в шинель. — Вы позволите мне удалиться? Я устала от шитья.

— Спокойной ночи, мисс.

Самое дурацкое положение — это когда тебе отказывают, думал Шарп. Между тем, убеждал он себя, к нему это не относится. Луиза всего лишь отложила разговор до взятия Сантьяго-де-Компостела.

Охватившее его нетерпение было мучительно. Теперь именно оно поведет его в город, из которого он вернется либо победителем, либо побежденным. Вернется за ответом, которого так ждет.

На следующий день было воскресенье. Во дворе крепости отслужили мессу, а вскоре откуда-то с севера прискакали несколько свирепого вида всадников. С Виваром они обращались с натянутой вежливостью. Позже майор пояснил, что это были rateros — разбойники, временно обратившие свой гнев на французов.

По словам rateros, несколько дней назад они перехватили французского посланника с охраной. При нем находилось закодированное послание. Сама бумага потерялась, но, прежде чем офицер умер, из него удалось выбить признание. Император терял терпение. Сульт слишком медлил. Португалия должна пасть, а англичан, если они еще там, следует выбить до конца февраля. Маршалу Нею предписывалось оставаться на севере и блокировать все вражеские силы в горах. Выходило, что, даже если Вивар дождется, пока уйдет Сульт, в Сантьяго-де-Компостела все равно останутся французы.

Нападать надо было сейчас, пока основные силы Сульта находились на расстоянии двенадцать лье к северу. Можно было добиться двойного успеха: уничтожить вражеские припасы и развернуть хоругвь.

Вивар поблагодарил разбойников и удалился в часовню, где около часа молился в одиночестве.

Закончив, он разыскал Шарпа:

— Выступаем завтра.

— Почему не сегодня? — спросил лейтенант. — Если уж пошла такая спешка, зачем терять лишних двадцать четыре часа?

Но Вивар был непреклонен:

— Завтра. Завтра на рассвете.

На следующее утро, прежде чем побриться и проглотить кружку горячего горького чая, столь популярного у стрелков, Шарп понял, почему Вивар пожертвовал еще одним днем. Испанец решил еще раз пустить французов по ложному следу. Луизы в крепости не было. Комната ее была пуста, а постель оставалась нетронутой.

Глава тринадцатая

— Зачем? — В вопросе Шарпа звучали протест и вызов.

— Она хотела помочь, — жизнерадостно ответил Вивар. — Она очень хотела помочь, и я не видел причин, по которым ей следовало отказать. Кроме того, мисс Паркер несколько дней ела мою еду и пила мое вино. Почему бы ей не отплатить за гостеприимство?

— Я ей сказал, что это чушь! Французы разгадают обман за минуту.

— Вы так считаете? — Вивар сидел рядом с бочкой с водой у самых ворот крепости и намазывал портянки свиным жиром, который выдали солдатам как средство от мозолей. Оторвавшись от неприятного занятия, он раздраженно посмотрел на Шарпа. — Почему, объясните, французы должны удивиться желанию девушки вернуться в семью? Я в этом ничего странного не вижу. Кроме того, лейтенант, для принятия решений мне не нужно ваше согласие или даже мнение.

Шарп проигнорировал вызов:

— Вы что, отправили ее одну, ночью?

— Не говорите ерунды. Двое моих людей сопровождали мисс Паркер, пока было возможно. Оставшееся расстояние она пройдет сама. — Вивар обмотал портянкой правую ногу, затем обернулся к Шарпу и с наигранным изумлением, словно только что догадался, воскликнул: — Да вы влюбились!

— Нет! — ответил Шарп.

— Тогда я не понимаю, почему это вас волнует. Напротив, вы должны радоваться. Мисс Паркер неохотно сообщит французам, что мы отказались от атаки.

Вивар натянул правый сапог.

Шарп вытаращил глаза:

— Вы ей сказали, что штурма не будет?

Вивар принялся оборачивать левую ногу.

— Я также сказал ей, что завтра на рассвете мы возьмем Падрон. Этот город находится в пятнадцати милях к югу от Сантьяго-де-Компостела.

— Они никогда не поверят!

— Напротив, лейтенант. Это покажется им правдоподобнее, чем бессмысленный штурм Сантьяго! Они, конечно, удивятся, что я замыслил подобное, но мой брат объяснит, почему я выбрал Падрон. В его порт вошло погребальное судно Сантьяго. С тех пор он считается святым местом. Кое-какие подробности убедят их окончательно.

— Какие еще подробности?

— Девушка сообщит, что хоругвь пришла в такую негодность от времени и гнили, что развернуть ее невозможно. Поэтому я решил раскрошить ее в пыль, а пыль развеять над морем. Таким образом, я продемонстрирую всем, что хоругвь никогда не попадет в руки врагов Испании. Короче говоря, лейтенант, мисс Паркер скажет полковнику д’Эклану, что я отказался от атаки, испугавшись численного превосходства врага. Вам этот довод должен быть близок, не так ли? Вы без конца пугаете меня их мощью. — Вивар натянул левый сапог и поднялся. — Надеюсь, что д’Эклан выйдет из города сегодня вечером, чтобы устроить засаду на нашем пути к Падрону.

В отличие от выдумки Луизы план Вивара выглядел довольно правдоподобно, хотя Шарп до сих пор не мог понять, как мог майор рисковать жизнью девушки.

Он проломил корочку льда в бочке и взял бритву.

— У французов хватит ума не покидать город ночью.

— Даже для того, чтобы устроить нам засаду и захватить хоругвь? Для этого они вылезут в любое время! Луиза также расскажет им о нашей ссоре и о том, что вы со стрелками ушли на Лиссабон. Она расскажет, что именно ваше неджентльменское поведение заставило ее искать защиты в лоне семьи. Таким образом, д’Эклан не будет опасаться ваших стрелков и клюнет на приманку. К тому же что мы теряем, если они не поверят?

— Мы можем потерять Луизу! — излишне взволнованно воскликнул лейтенант. — Ее могут убить!

— Верно. С другой стороны, многие женщины отдают свои жизни за Испанию. Почему бы ей не погибнуть за Англию? — Вивар снял рубашку и вытащил бритву и осколок зеркала. — Мне кажется, она вам нравится, — сказал он осуждающе.

— Не особенно, — как можно равнодушнее ответил Шарп, — просто я чувствую за нее ответственность.

— Это самое опасное чувство по отношению к молодой женщине; ответственность порождает привязанность, а привязанность… — Голос Вивара затих. Шарп стянул через голову изодранную рубаху, и испанец в ужасе уставился на его голую спину. — Лейтенант?

— Меня пороли. — Привычный к шрамам Шарп не понимал, почему это так удивляет других людей. — В Индии.

— Что вы сделали?

— Ничего. Не понравился сержанту, вот и все. Ублюдок меня оболгал. — Шарп окунул голову в ледяную воду и зафыркал. Потом раскрыл лезвие и принялся скрести жесткую темную щетину. — Это было очень давно, — добавил он.

Вивар содрогнулся, затем, почувствовав, что Шарп не намерен больше обсуждать эту тему, окунул в воду свое лезвие.

— Лично я не думаю, что французы убьют Луизу.

Шарп хмыкнул, давая понять, что это ему безразлично.

— Французы, — продолжал Вивар, — ненавидят англичан значительно меньше, чем испанцев. К тому же Луиза — девушка исключительной красоты, а это всегда вызывает у мужчин чувство ответственности. — В доказательство своих слов Вивар указал бритвой в сторону Шарпа. — Причем она выглядит невинно, что, с одной стороны, ее защитит, а с другой — заставит д’Эклана поверить в ее историю. — Он замолчал, выбривая ямку под подбородком. — Я ей посоветовал рыдать. Мужчины всегда верят рыдающим женщинам.

— Д’Эклан оторвет ей голову, если поймет, что его водят за нос.

— Я буду этим безмерно огорчен, — медленно произнес Вивар. — Безмерно.

— В самом деле? — Впервые Шарп почувствовал, что испанец говорит искренне. Уставившись на Вивара, он повторил: — В самом деле?

— А почему я не должен этому огорчиться? Конечно, я ее почти не знаю, но она представляется мне весьма достойной молодой леди. — Вивар замолчал, очевидно размышляя о достоинствах Луизы, затем пожал плечами. — Печально, что она еретичка. Но лучше быть еретиком, чем неверующим вроде вас. По крайней мере, она находится на полпути к спасению.

Шарп почувствовал укол ревности. Как выяснилось, Блас Вивар проявлял к Луизе гораздо больше интереса, чем он мог предположить.

— Я не хочу сказать, что это на что-то влияет. Надеюсь, с ней все будет хорошо. Если она умрет, я буду молиться о ее душе.

Шарп поежился на холодном ветру и подумал о том, сколько душ будут нуждаться в молитве, прежде чем истекут два следующих дня.

Отряд Вивара шел под мелким холодным дождем, зарядившим под конец дня.

Они выбирали самые дикие и непроходимые горные тропы. Один раз им попалась опустошенная французами деревня. Там не сохранилось ни одного целого дома, не было ни людей, ни даже животных. Никто из людей Вивара не проронил ни слова, проходя мимо обгоревших крыш, с которых сочилась черная влага.

Выступили задолго до полудня. До рассвета надо было отшагать немало миль. Впереди шли касадорцы Вивара. Один эскадрон кавалеристов выехал вперед, патрулируя дорогу. За ним вели лошадей под уздцы спешившиеся касадорцы. Следом шли волонтеры. Двое священников ехали на конях впереди замыкающих экспедицию стрелков Шарпа; при них находился сундук. Драгоценный груз был приторочен к macho — мулу с перерезанными голосовыми связками. Таким образом, он не мог выдать своего местонахождения случайным криком.

Сержант Патрик Харпер шел в бой с удовольствием. На изорванном рукаве красовались яркие белые нашивки.

— У ребят все в порядке, сэр. Моим мальчикам это нравится, вот что я скажу.

— Тут все твои мальчики, — сказал Шарп, имея в виду, что Харпер отвечает не только за ирландских стрелков.

Харпер кивнул:

— Точно так, сэр, точно так. — Он посмотрел на марширующих стрелков и удовлетворенно покачал головой. — Они готовы схлестнуться с ублюдками. Еще как готовы.

— Кое-кто, наверное, волнуется? — спросил Шарп, надеясь расспросить Харпера о случившемся на неделе инциденте, но сержант добродушно пропустил намек мимо ушей.

— Естественно, люди волнуются перед боем с проклятыми лягушатниками, сэр. А теперь представьте, как разволнуются ублюдки, когда узнают, что против них идут стрелки. В том числе ирландские стрелки!

Шарп решил спросить прямо:

— Что произошло между тобой и Гэтейкером?

Харпер бросил на лейтенанта исполненный невинности взгляд:

— Ничего, сэр.

Шарп не стал настаивать. До него дошли слухи, что Гэтейкер, робкий и нерешительный человек, выразил протест против их участия в экспедиции Вивара. Он заявлял, что зеленые куртки не должны вмешиваться в местные сражения, тем более когда в результате большинство из них останутся покалеченными или погибнут. Харпер положил конец паническим настроениям. О методах воспитания напоминал заплывший глаз Гэтейкера, который сержант объяснил падением с лестницы.

— На этих ступеньках сам черт ногу сломает.

Большего Шарпу добиться не удалось.

Для разрешения подобных проблем лейтенант и нуждался в помощи ирландца, который демонстрировал великолепные результаты. Харпер с легкостью нес бремя власти, и если его авторитет основывался не на нашивках, а на личных качествах и физической силе — тем лучше. Последние слова капитана Мюррея оказались пророческими: склонив на свою сторону Харпера, Шарп избавился от многих проблем.

Стемнело. Стрелки шли в кромешной тьме. Время от времени какая-нибудь гранитная глыба выделялась на черном фоне еще более черным пятном, но Шарпу казалось, что все вокруг давно потеряло очертания.

Это была родина волонтеров Бласа Вивара. Среди них были пастухи, знающие эти горы так же хорошо, как Шарп знавал в детстве все переулки в районе церкви Святого Джайлза в Лондоне. Вивар распределил этих людей по всей колонне и выдал им сигары. Он посчитал, что французы никогда не забредут так глубоко в горы, чтобы учуять табачный дым. Огоньки сигар, как маячки, указывали путь, что позволяло отряду идти быстрее.

И все же, несмотря на проводников с сигарами, ночью скорость упала, а после того, как дождь размыл тропу, стала еще меньше. То и дело попадались взбухшие ручьи. Вивар настаивал, чтобы каждый был окроплен святой водой, прежде чем в него войдет авангард отряда. Люди устали и проголодались, в темноте их лица казались просто ужасными.

За два часа до рассвета дождь прекратился. Ветра не было. От мороза похрустывала трава. Сигары закончились, да и проку в них больше не было. На окружающие город долины опустился густой туман.

Как только утих дождь, Вивар приказал остановиться. Он опасался, что французы выставили сильные пикеты в разбросанных вокруг города деревнях. Беженцы из Сантьяго-де-Компостела ни о чем подобном не слышали, тем не менее Вивар приказал, чтобы солдаты привязали все, что может громыхать или звякать. Все фляги, котелки и миски были завернуты в тряпки, и тем не менее Шарпу казалось, что шум продвижения отряда способен разбудить мертвого. Копыта клацали по камням, а железные подковы сапог стучали о замерзшую землю.

Теперь колонну возглавляли стрелки. За ними выступала кавалерия Вивара. Зеленые куртки шли впереди, поскольку лишь натренированная пехота способна мгновенно развернуться для боя. Кавалерия не могла штурмовать огороженный баррикадами город, подобное было под силу только стрелкам, причем на этот раз на штурм шли с незаряженными ружьями. Шарп неохотно согласился атаковать одними штыками.

Замок кремневого ружья был весьма ненадежной конструкцией. Даже невзведенное ружье могло выстрелить, если курок зацепится за ветку.

Одно дело приказать солдатам не стрелять, объяснить, что их жизнь зависит от бесшумного подхода, другое дело — предрассветный туман, когда кровь стынет в жилах, а страхи теснят душу. Достаточно завизжать кошке, и солдат выпалит в темноту.

В результате Шарп уступил настойчивому требованию Вивара идти с незаряженными ружьями, что добавило ему немало переживаний. Зато теперь ни один выстрел не потревожит ночной тишины.

Между тем враг мог и без стрельбы знать об их приближении. Подобные мысли не давали Шарпу покоя на протяжении всего длинного и утомительного пути. Вероятно, у французов были свои осведомители, которые передавали им информацию о Виваре, точно так же как беженцы из города информировали майора об обстановке в Сантьяго. А может быть, д’Эклан, жестокий, безжалостный человек, кнутом выбил правду из Луизы. Может быть, уже подошла артиллерия из Ла-Коруньи и ждет, чтобы поприветствовать неудачников хорошей порцией картечи? Замерзших, усталых, голодных, с незаряженными ружьями… Первые минуты боя будут мясорубкой.

Вивар со своей невыносимой жизнерадостностью был далеко, и сомнения разрывали душу лейтенанта. Он даже не мог ни с кем ими поделиться. Шарп надеялся, что внушает стрелкам такую же уверенность, как Харпер, радостно отмахивающий последние перед городом мили. Перебираясь через огромную лужу возле сосновой рощи, сержант весело заметил, как здорово будет снова повидать мисс Луизу.

— Она храбрая девчушка, сэр.

— И глупая тоже, — проворчал в ответ Шарп, все еще злой из-за того, что жизнь девушки подвергли опасности.

С другой стороны, Луиза хоть как-то уравновешивала его страхи. Она была крошечным маячком в беспроглядной тьме, на свет которого он шел. Она была его надеждой, вокруг которой кружили демоны страха. Демоны свирепели с каждой остановкой.

Стрелкам выдали в проводники городского кузнеца. Он вел отряд извилистыми тропами, огибающими все деревни. Время от времени кузнец останавливался и принюхивался, словно действительно определял путь по запаху.

Наконец проводник успокоился, и стрелки пошли быстрее. Они спустились по крутому склону и вышли к затопившей долину речке. У самой воды проводник остановился:

— Agua, señor.

— Чего он хочет? — прошипел Шарп.

— Говорит что-то про воду, — ответил Харпер.

— Я вижу, что это вода, будь она проклята!

Шарп сделал шаг вперед, но проводник осмелился удержать его за рукав:

— Agua bendita, señor!

— A! — догадался Харпер. — Он хочет святой воды, сэр, вот в чем дело!

Взбешенный идиотизмом ситуации, Шарп выругался. Стрелки опаздывали, а этот кретин собрался брызгать на болото святой водой.

— Вперед!

— Вы уверены… — начал Харпер.

— Вперед!

Теснившиеся в груди страхи придавали голосу лейтенанта суровость. Вся затея была изначально обречена. Тем не менее гордость не позволяла ему повернуть обратно, равно как и следовать глупым церемониям с водяными духами.

— У меня нет святой воды, черт бы ее взял! — рявкнул Шарп. — В любом случае это дурацкие предрассудки, сержант, и вы это прекрасно знаете!

— Вовсе и не знаю, сэр.

— Вперед!

Лейтенант шагнул в речку и выругался, поскольку изодранные сапоги тут же пропустили воду. Стрелки, так и не понявшие причин задержки, двинулись следом. На противоположном берегу болота туман был значительно гуще, и проводник растерянно оглядел склоны.

— Быстрее! — прорычал Шарп, что было лишено всяческого смысла, ибо кузнец не понимал по-английски. — Быстрее! Быстрее!

Кузнец неуверенно показал на узкую козью тропу, уходящую круто вверх по склону. Город был совсем рядом — шагая вверх, Шарп ощущал зловоние улиц, показавшееся ему предвестием ожидающего их кошмара.

Шарп неожиданно сообразил, что звяканье подков и стук копыт шедшей за ними кавалерии больше не слышны, и понял, что Вивар отправил касадорцев на север, подальше от французских постов. Плохо подготовленные волонтеры должны были сейчас находиться в двухстах или трехстах шагах позади стрелков. Стрелки оказались одни, на самом острие атаки, рядом со священным городом святого Иакова.

И они пришли поздно, ибо туман уже посветлел. Шарп мог видеть стоящего рядом Харпера, мог даже разглядеть капли влаги на кивере сержанта. Свой кивер он потерял в бою у фермы и носил вместо него касадорскую шапку. Шапка была светло-серого цвета, и Шарп вдруг инстинктивно содрогнулся, представив, что засевший на холме французский снайпер уже взял на прицел светлое пятно. Он сорвал шапку и швырнул ее в заросли. Сердце тяжело стучало. Ныло в животе и пересохло во рту.

Кузнец, ставший чрезвычайно осторожным, повел отряд через пастбище к роще вязов на вершине холма. С голых веток капала вода, в темноте продолжал клубиться туман. Шарп почувствовал запах костра, хотя самого костра видно не было. Он подумал о засевших в засаде часовых и почувствовал себя бесконечно одиноким и уязвимым.

Рассветало. В это время следовало начинать штурм, но туман скрывал все ориентиры. Слева должна была находиться церковь, справа — городские постройки, а отряд должен был быть не на вершине холма, а в овраге, по которому стрелки могли бы незамеченными добежать до самого города.

Не видя ориентиров, Шарп решил, что надо идти дальше и спуститься по противоположному склону. Но кузнец застыл под деревьями и жестами показывал, что город находится слева:

— Сантьяго! Сантьяго!

— Черт бы вас всех разодрал! — Шарп опустился на колено.

— Сэр? — рядом присел Харпер.

— Мы заблудились, будь все проклято!

— Господи, храни Ирландию! — едва слышно произнес сержант.

Проводник, отчаявшись добиться понятного ответа от зеленых курток, растворился в темноте.

Шарп выругался еще раз. Он вышел не на то место. Ошибка бесила и выводила из себя, но еще больше он злился из-за того, что Вивар обязательно обвинит во всем духов ручья. Как бы то ни было, Шарп отклонился от курса, опоздал и не знает, где находятся люди Вивара. Его вновь охватил ужас. Так атаку не начинают! При начале штурма должны трубить горны и развеваться знамена! Вместо этого отряд стрелков оказался в одиночестве, потеряв и касадорцев, и волонтеров. А ведь он знал, что именно так все и случится. Сколько раз он видел, как брошенные в ночной марш элитные войска теряли ориентиры и гибли!

— Что будем делать, сэр? — спросил Харпер.

Шарп не отвечал, потому что не знал ответа. Ему хотелось сказать, что они отходят и весь штурм отменяется, но в этот момент слева мелькнула тень, заскрипела под сапогами промерзшая трава — и появился проводник вместе с Бласом Виваром.

— Вы зашли слишком далеко, — прошептал Вивар.

— Я знаю, черт побери!

Кузнец явно пытался объяснить, как стрелки пренебрегли расположением духов ручья, но Вивар не стал тратить время на подробности. Он жестом отогнал проводника и опустился на землю рядом с Шарпом.

— До церкви двести шагов. В эту сторону. — Испанец показал влево.

Кавалерия обогнула город и теперь приближалась к нему с севера. Северные стены давно разрушились, а камни растащили на постройку новых домов, которые протянулись за линию средневековых укреплений вдоль дороги на Ла-Корунью. Эта дорога была выбрана еще и потому, что двигающиеся по ней войска французы могли посчитать армией Сульта.

Обслуживающая пригород церковь была превращена французами в оборонительный пункт. Она стояла за триста шагов от основной линии обороны. Подобные сторожевые пункты находились на каждой дороге. Защитники могли погибнуть в результате неожиданной атаки, но шум боя послужил бы сигналом тревоги для главной линии обороны.

— Я считаю, — прошептал Вивар, — что Господь на нашей стороне. Он послал туман.

— А нас послал черт знает куда!

Стрелкам следовало еще час назад выйти к городу на четверть мили южнее по заболоченному оврагу. Овраг тянулся до городских построек у самой линии обороны. Таким образом, стрелки потеряли шанс атаковать внезапно. А теперь, когда забрезжил рассвет, они потеряли и возможность незаметно удалиться.

— Сторожевой пункт предоставьте мне, — сказал Вивар.

— Хотите, чтобы мы прошли мимо?

— Да.

На словах все опять получалось гладко. На деле же штурму грозил почти неминуемый крах. Оказавшись на час позже в неправильном месте, стрелки утратили все свое преимущество. Вивар предлагал Шарпу не обращать внимания на сторожевой пункт, что было довольно просто. Проблема заключалась в том, что французские часовые обязательно обратят внимание на них. Им, конечно, потребуется время. Растерянные люди всегда упускают драгоценные секунды, еще какие-то секунды, возможно, удастся отыграть за счет отсыревшего в тумане пороха. Не исключено, что стрелки даже сумеют скрыться во мгле, прежде чем часовые откроют огонь. Но они все равно поднимут стрельбу задолго до того, как зеленые куртки преодолеют триста ярдов, отделяющие церковь от главной линии обороны. Французы успеют приготовиться к атаке. В лучшем случае людям Вивара удастся зацепиться за несколько домов в северной части города. С рассветом туман рассеется, и кавалерия отрежет пути отхода. К полудню все они окажутся во французском плену.

— Ну? — По молчанию и неподвижности лейтенанта Вивар чувствовал, что стрелок считает сражение уже проигранным.

— Где ваша кавалерия? — спросил Шарп — не потому, что это его интересовало, а чтобы оттянуть ужасное решение.

— Их ведет Давила. Они будут на месте. Волонтеры ожидают сзади. — Не дождавшись ответа, Вивар положил руку на плечо Шарпа. — С вами или без вас, я все равно это сделаю. У меня нет выхода, лейтенант. Мне наплевать, даже если сам император со всей гвардией охраняет этот город. Я обязан его взять. Иного пути спасти мою семью от позора нет. Мой брат совершил предательство, и оно может быть смыто только кровью. И Бог будет нам помогать, лейтенант. Вы говорите, что не верите, но перед битвой каждый человек ощущает дыхание Бога.

Речь майора была прекрасна, однако Шарп не смягчился:

— Сделает ли Бог так, чтобы сторожевой пост не поднял тревоги?

— Если захочет, то сделает.

Туман рассеивался. Шарп уже видел голые, бледные ветки вяза над головой. Каждая потерянная секунда ставила под угрозу и без того рискованный план, и Вивар это понимал.

— Ну? — спросил он опять.

Шарп по-прежнему молчал, и майор поднялся на ноги, презрительно махнув рукой:

— Испанцы сделают это без вас, лейтенант.

— Провалились бы вы к черту!.. Стрелки! — Шарп вскочил. Он вспомнил Луизу, ее слова о необходимости ловить момент и понял, что если сейчас промедлит, то потеряет девушку навсегда. — Снять шинели и ранцы! — (Стрелки сбросили с себя все, что могло помешать в рукопашной схватке.) — Заряжай!

Вивар зашептал что-то насчет предосторожности, но Шарп не хотел идти в атаку, лишенный и фактора внезапности, и патронов. А опасность случайного выстрела можно пережить. Он дождался, пока последний стрелок взвел курок и вставил шомпол на место.

— Примкнуть штыки!

Лязгнули лезвия, щелкнули пружины замков на стволах ружей. Шарп зарядил свое ружье и вытащил огромный, неудобный палаш:

— В колонну по два! Сержант! Предупредите людей, чтобы ни звука! — Он посмотрел на Вивара. — Я не допущу, чтобы вы посчитали нас трусами.

Вивар улыбнулся:

— Я бы так никогда и не подумал. Вот. — Он вытащил из своего головного убора сухую веточку розмарина и вставил ее в петлю на мундире Шарпа.

— Теперь я принадлежу к вашей элите? — поинтересовался Шарп.

Вивар покачал головой:

— Этот цветок хранит от беды, лейтенант.

Шарп хотел было посмеяться над суеверием, но, вспомнив, что вытворили духи воды, решил розмарин не трогать. Было настолько светло, что надеяться оставалось только на засушенный цветок.

— Вперед!

Семь бед — один ответ, и провалилось бы оно все к черту, но он сам одобрил безумный план Вивара в крепостной часовне. Словно тяжелым старинным вином, ему замутили голову сказкой про хоругвь. Теперь пришло время разогнать страх.

Вперед. Вперед, между деревьями, мимо каменной стены… Неожиданно под сапогом Шарпа заскрипел гравий, и он увидел, что началась дорога. Справа темнели какие-то постройки, а прямо перед ним светился огонь сторожевого поста. Из-за тумана пламя казалось тусклым, факелы горели снаружи церкви, освещая дорогу. Теперь тревога могла подняться в любую секунду.

— Подтянуться, — прошептал Харперу Шарп. — Пальцы на курки!

— Подтянуться, — зашипел сержант. — Не стрелять, черт бы вас взял!

Шарп хотел бегом проскочить мимо церкви. Поднимется шум, но с этим уже ничего не поделать. Начнется с ружейной пальбы, а закончится всеобщей вакханалией смерти. Пока же раздавались лишь скрип сапог по гравию, приглушенный стук замотанного оружия и хриплое дыхание солдат, уже уставших от многочасового похода.

Харпер перекрестился; так же поступил еще один ирландец в отряде. Они улыбнулись друг другу, но не от удовольствия, а от страха. Стрелки дрожали, многим хотелось опорожнить желудки. «Святая Мария, Матерь Божья», — снова и снова твердил про себя Харпер. Он понимал, что самое время помолиться и святому Иакову, но не знал, как это делается, и потому повторял привычное заклинание. «Не оставь нас сейчас и в миг нашей смерти. Аминь».

Впереди шагал Шарп. Он не сводил глаз со сторожевых факелов. Пламя поблескивало на лезвии низко опущенного палаша. Далеко за первыми факелами тускло светилась цепочка огней главной линии обороны. Туман серебрился, светлел, и лейтенанту казалось, что он различает мутные треугольники сосен и крыши домов. Город, как объяснил Вивар, был невелик: горстка домов, аббатство, гостиница, собор и площадь. Этот город удерживали французы, и маленькой разношерстной армии предстояло взять его штурмом.

Шарп подумал, что Вивар, очевидно, помешался на своей вере, если всерьез полагал, что проеденный молью кусок шелка способен сотворить чудо. Это чистое безумие! Если в армии узнают, что он, бывший сержант, бывалый вояка, повел стрелков на такое дело, его отдадут под трибунал. «Я сам ненормальный, — подумал Шарп. — Только в отличие от Вивара меня ведет не Бог, а слепая, упрямая гордость солдата, не позволяющая смириться с поражением».

С другой стороны, напомнил себе Шарп, люди достигали славы, совершая не менее безумные подвиги. Рыцари, загнанные тысячу лет назад в горы армиями Магомета, должно быть, чувствовали такое же отчаяние. Подтягивая подпругу и поднимая копья, они вглядывались в огромный вражеский полумесяц и понимали, что пришел их смертный час. Тем не менее они с лязгом опускали забрала, давали шпоры коням и неслись в атаку.

Под ногой хрустнул камень, возвращая мысли лейтенанта к настоящему. Отряд вышел уже на городскую улицу. Окна безмолвных домов были закрыты железными ставнями. Подъем становился круче. Возле сторожевого пункта горел костер, в свете которого Шарп увидел, что дорога перегорожена. Баррикада состояла из пары тачек и нескольких стульев, но стремительного рывка уже не выйдет. У костра обозначился силуэт человека. Часовой прикуривал трубку от горящей ветки.

В доме справа от Шарпа залаяла собака. Он был настолько взвинчен, что непроизвольно отпрыгнул в сторону. Пес зашелся лаем. Его поддержал другой, потом третий. Приветствуя утро, прокричал петух. Стрелки непроизвольно ускорили шаг.

Часовой у костра выпрямился и повернул голову в их сторону. Шарп отчетливо видел очертания кивера. Перед ним был пехотинец. Не пеший кавалерист, а чертов пехотинец, вскинувший мушкет со словами:

— Qui vive?

С этого вопроса началось сражение. Шарп вдохнул поглубже и бросился вперед.

Глава четырнадцатая

Невероятно, но, как только закончилось ожидание, прошел и страх. Шарп бежал вверх по склону. Подошва его сапога, так старательно пришитая накануне, оторвалась. Несмотря на то что он бежал по покрытой гравием дороге, ему казалось, что ноги попадают в густую липкую грязь. Страх между тем исчез. Кости брошены, теперь игру надо доиграть до конца.

— Qui vive?

— Ami! Ami! Ami!

Чтобы запутать часовых, Вивар научил его целой фразе, но Шарп не мог ее вспомнить и повторял лишь слово, означающее «друг». Он выкрикивал его во все горло, одновременно показывая назад, словно за ним гнались неприятели.

Часовой растерялся. На крыльцо церкви вышли еще четверо французов. У одного на синем рукаве были сержантские нашивки, но он, судя по всему, не хотел отвечать за стрельбу по своим, поскольку обернулся и стал звать офицера:

— Capitaine! Capitaine! — После чего, без кивера и в незастегнутом мундире, сержант повернулся к приближающимся стрелкам. — Halte lа!

Шарп вскинул руку, замедлил шаг и хрипло выдохнул:

— Ami! Ami!

Он спотыкался, валился с ног и казался безмерно изможденным. Уловка позволила ему приблизиться к сержанту на расстояние двух шагов. Только тогда он поднял голову и увидел в глазах француза ужас осознания.

Но было поздно. Весь свой страх и радость освобождения от страха вложил Шарп в первый удар. Шаг вперед, выпад — и француз переломился пополам. Другой часовой открыл рот для крика, но штык Харпера вонзился ему в живот. Палец француза судорожно нажал на курок. Шарп оказался настолько близко от ствола, что даже не увидел пламени. Зато он видел, как вспыхнул порох на полке, после чего лицо его обожгло пороховыми газами, и все заволокло дымом. Шарп выдернул лезвие из тела француза. Сержант навзничь повалился в костер, и волосы, о которые он привык вытирать жирные руки, ярко вспыхнули. Оставшиеся трое французов кинулись в церковь, но стрелки оказались быстрее. Прогремел еще один выстрел, после чего штыки завершили свое дело. Дико завопил француз.

— Заткните ему пасть! — рявкнул Харпер.

Лезвие вспороло тело, раздался булькающий звук, затем все затихло.

Из двери церкви раздался пистолетный выстрел. Стрелок пошатнулся и упал в костер. Прогремели два ружейных выстрела, и тень в дверном проеме исчезла. Упавший в огонь стрелок визжал, его быстро вытащили из пламени. Собаки заходились лаем, словно увидели самого дьявола.

Атака потеряла внезапность, а стрелкам предстояло еще преодолеть триста ярдов. Шарп расшвыривал с дороги баррикаду, чтобы смогла пройти кавалерия Вивара.

— Оставить ублюдков! — В церкви еще были французы, но их следовало бросить, иначе ни о каком успехе не могло быть и речи. Ради взятия города бросили даже раненых стрелков. — Оставить их! Вперед!

Солдаты повиновались. Один или два попытались нырнуть в темноту, но Харпер поинтересовался, с кем они предпочтут драться: с ним или с французами. Малодушные вернулись в строй.

Стрелки бежали за Шарпом в серый туман, светлеющий с каждой минутой. В городе протрубили подъем, тревогу еще не объявили, но звуки горна заставили стрелков бежать быстрее. В спешке они окончательно утратили боевой порядок; теперь это была не колонна и не цепь, просто куча людей неслась вверх по склону к пробуждающемуся городу.

Часовые подняли тревогу.

Страх возвращался, на этот раз более обоснованный, поскольку Шарп увидел, как подготовились французы к штурму. Ближайшие к старинной стене дома́ были снесены, чтобы обеспечить широкое поле обстрела.

Сзади загремели выстрелы оставленных в церкви часовых. Одна пуля просвистела над головой, другая пролетела между стрелками и влепилась в стену. Шарп представил, как в амбразуры вставляются мушкеты и карабины, как французский офицер отдает команду подождать, пока враг приблизится.

Наступал момент смерти. Сейчас огромные стволы пушек изрыгнут разлетающуюся веером картечь. Стрелков развалят заживо, кишки вывалятся на холодную дорогу и размотаются на добрый десяток ярдов.

Ничего подобного не происходило, и Шарп сообразил, что защитников города ввели в заблуждение выстрелы. Несущихся в город стрелков они посчитали остатком караула из церкви, за которым гонится противник. Шарп во все горло закричал магическое слово, надеясь усилить обман:

— Ami! Ami!

Он уже видел главную линию обороны. Улица была перегорожена фермерским фургоном с высокими стенками. Днем временную баррикаду отодвигали в сторону, впуская и выпуская кавалерийские патрули. В свете факелов было видно, как французы лезут в фургон. Шарп отметил, что они примыкают штыки. Он также разглядел узкий проход слева, прикрытый одной оглоблей.

С фургона задали вопрос. Шарп прохрипел в ответ единственное известное ему слово:

— Ami! — После долгого подъема он запыхался, но сумел прорычать стрелкам: — Не скапливаться! Растянуться!

В этот момент из церкви раздался горн. Это был сигнал тревоги, отчаянный и резкий, не поданный вовремя в связи с гибелью сержанта и офицера. Со стены тут же прогремел залп.

Как всегда бывает при торопливой стрельбе сверху вниз, пули прошли выше. Это неожиданно обнадежило Шарпа. Он издал боевой клич — исполненный звериной ярости вой без слов и смысла, крик, который выталкивает солдата на вражеский бастион. Рядом топал сапожищами Харпер, стрелки растянулись, чтобы французы не накрыли их одним залпом.

— Tirez! — махнул саблей вражеский офицер.

Пламя вылетело из стволов мушкетов на добрых три фута, фургон потонул в дыму, и один из стрелков рухнул, словно ноги его подсекли веревкой.

Шарп бежал слева от дороги, спотыкаясь о камни разобранных домов. Он увидел, как стрелок остановился и прицелился, и крикнул ему бежать дальше. В этой атаке промедление было подобно смерти. Лейтенант стиснул зубы, готовясь к ужасному моменту прорыва на баррикаду. Он кинулся в проем, выкрикивая свой клич, призванный вселить ужас в любого, кто окажется на пути.

Французы защищали проем штыками. Шарп размахивал палашом — лезвие клацнуло о штык и воткнулось в приклад мушкета. Шарп ухватился за оглоблю, но был сметен в сторону ворвавшимся в узкий проем Харпером. Стрелки цеплялись за борта фургона, пытаясь забраться наверх. Какой-то француз колол их штыком, пока не был отброшен ружейной пулей. Раздалось еще несколько выстрелов из ружей.

Француз прицелился в Шарпа и выстрелил. В горячке он забыл присыпать пороха, кремень ударил по пустой полке. Француз завизжал, и лейтенант кинулся на него с палашом. Харпер вытаскивал штык из груди противника. Стрелки врывались в пролом, круша направо и налево. Нескольким стрелкам удалось забраться на фургон и скинуть с него французов. Защитников оказалось не много, к тому же они слишком долго колебались, прежде чем горн не подтолкнул их к решительным действиям. Теперь они убегали, неся потери.

— Фургон! Фургон!

Шарп выдернул палаш из человека, забывшего подсыпать порох на полку.

Харпер обрушил приклад на голову француза и заорал на стрелков, приказывая им оттащить фургон в сторону:

— Толкайте! Толкайте, ублюдки!

Зеленые куртки бросились к колесам, и фургон со скрипом покатился вниз.

Большая часть защитников отступила в узкую, мощенную булыжником улицу со сточной канавой посередине. Другие улицы уходили влево и вправо, повторяя линии старинных крепостных стен. Из домов выскакивали французы. Некоторые, прежде чем кинуться бежать, стреляли в сторону стрелков. Пистолетная пуля отскочила от оконной решетки рядом с головой Шарпа.

— Заряжай! Заряжай!

Шарп разбрасывал караульный костер, делая проход для конницы Вивара. Он пинками раскидывал горящие поленья, пока сапоги и шаровары не обуглились. Укрывшись в дверных проемах, стрелки заталкивали шомполами пули в стволы; некоторые уже успели выстрелить по французам.

Шарп обернулся и увидел, что до колоколен собора осталось всего двести ярдов. Узенькая улочка уходила вверх, поворачивая направо через пятьдесят шагов.

Светало, хотя солнце еще не взошло. Из домов продолжали выбегать французы с оружием и касками в руках. Из одежды на них были лишь сапоги и рубашки. Какой-то драгун, не разобравшись, кинулся в сторону стрелков и был тут же свален ударом приклада по голове. Несколько французов стреляли из дверей.

— Огонь! — крикнул Шарп.

Залп стрелков обратил противника в бегство. Приклад саданул лейтенанта в плечо, как копыто мула, а вспыхнувший на полке порох ожег щеку. Харпер оттаскивал с проезжей части трупы французов и сваливал их в канаву посередине дороги.

Наступила невероятная тишина. Стрелки ошеломили врага стремительной и неожиданной атакой. Тишина означала, что французы приходят в себя и пытаются разобраться в случившемся. Шарп знал, что скоро последует контратака. Пока же царила странная, жуткая и зловещая тишина.

Шарп нарушил ее, приказав стрелкам занять оборону. Один взвод охранял улицу, ведущую на запад, второй — улицу, ведущую на восток. Основные силы стрелков он оставил для охраны узкого пути к центру города. Голос лейтенанта эхом отдавался от каменных стен. До него неожиданно дошла вся дерзость происшедшего.

Французский горн заиграл подъем, затем сразу же тревогу. Отчаянно забил колокол, с колокольни вспорхнули сотни голубей, наполнив воздух тревожным хлопаньем крыльев. Шарп посмотрел на север, откуда должны были подойти основные силы Вивара.

— Сэр! — Харпер выбил ногой дверь ближайшего дома, где обнаружил человек шесть перепуганных и трясущихся от страха французов.

Тусклый огонь освещал валяющуюся на полу одежду. Французы только что проснулись, мушкеты так и стояли у стены.

— Вынести оружие! — скомандовал Шарп. — Симс! Танг! Кэмерон! — К нему подбежали трое стрелков. — Разрезать ремни, пояса, шнурки и поотрезать пуговицы. Ублюдков оставить на месте. Штыки забрать. Все забрать, что вам надо, только быстро!

— Слушаюсь, сэр.

Харпер опустился на корточки рядом с Шарпом:

— Получилось легче, чем я представлял.

Шарп вообще не предполагал, что гигант-ирландец способен испытывать страх. Слова сержанта странным образом его успокоили. Когда он бежал вверх по склону, ему представлялось, что линия обороны изрыгнет на них море смертоносного огня. На деле же полусонные французы дали два неточных залпа и разбежались.

— Нас просто не ожидали, — объяснил ситуацию Шарп.

Сквозь лай собак и звон колокола прорвался еще один сигнал вражеского горна. Ближайшие улицы были пустынны, за исключением рваных полос тумана да трупов двух французов, настигнутых пулями стрелков. Шарп знал, что сейчас самое время для контратаки. Если хоть у одного французского офицера сохранилась смекалка и если ему удастся собрать две роты, стрелкам конец.

Шарп еще раз обернулся. Касадорцев не было.

— Заряжай! Приготовиться к обороне!

Шарп зарядил свое ружье. Откусив пулю из патрона, он почувствовал горький вкус селитры. Еще два-три выстрела, подумал Шарп, и начнутся муки жажды. Он выплюнул пулю в ствол и вогнал ее до самого пыжа. Затем вставил шомпол на место и присыпал пороху на полку.

— Сэр! Сэр! — Додд, прикрывающий ведущую на запад улицу, выстрелил из штуцера. — Сэр!

— Спокойно! Спокойно! — Шарп подскочил к углу дома и выглянул на улицу. В их сторону скакал на лошади французский офицер. Додд промахнулся. — Спокойнее! — еще раз крикнул Шарп. — Не стрелять!

Французский офицер, кирасир, небрежным и презрительным жестом откинул полы своего плаща. Стальная кираса блестела сквозь бледный утренний туман. Всадник вытащил длинный палаш.

Шарп взвел курок:

— Харвей! Дженкинс!

— Сэр? — одновременно откликнулись стрелки.

— Как только приблизится, сделать мне этого ублюдка!

Шарп огляделся, не понимая, куда могли запропаститься касадорцы Вивара. Стук копыт вернул его к происходящему. Повернувшись, Шарп увидел, что офицер перешел на рысь. Из боковых улочек выезжали на конях другие кирасиры. Шарп насчитал десять всадников, потом еще десять. Это было все, что мог выставить на данный момент противник. Остальные либо седлали коней, либо ждали приказа.

Француз, отважный, как и многие люди на жизненном пути Шарпа, хрипло скомандовал:

— Casques en tête!

Всадники нахлобучили на голову шлемы с султанами.

На узкой улочке могло поместиться только три всадника. Кирасиры скакали с обнаженными палашами.

— Ублюдок тупоумный, — презрительно проворчал Харпер, понимавший, что в стремлении прославиться французский офицер ведет своих людей на уничтожение.

— Целься! — На каждого из скачущих в первом ряду французов приходилось с полдюжины ружей. — Спокойнее, ребята. Этих надо снять. Взять ниже.

Стволы чуть опустились. Похожие на лебединые шеи курки были взведены. Хэгмэн опустился на правое колено, потом вообще подмял под себя ногу, оперев левое предплечье на левое колено, чтобы было удобнее удерживать на весу тяжелый штуцер со штыком. Некоторые стрелки приняли ту же позу, некоторые уперли оружие в дверные перемычки. Остатки сторожевого костра дымились, мешая видеть перешедших в галоп всадников.

Офицер поднял палаш, крикнул:

— Vive l’Empereur! — и опустил палаш для колющего удара.

— Огонь!

Ружья изрыгнули снопы пламени и дыма. Пули ударили в нагрудные стальные пластины, словно горсть камней в жестяную бочку. Заржала и попятилась лошадь, полетел на землю всадник. Палаш зазвенел о булыжник. Офицер дергался на земле, его рвало кровью. Оставшаяся без всадника лошадь ускакала в боковой переулок. Уцелевший кирасир развернул коня. Потерявший лошадь кавалерист вломился в первую попавшуюся дверь. Скакавшие в задних рядах решили не напирать. Французы развернули коней и поскакали назад.

— Заряжай!

Из окна дома вырвалось облако дыма. Пуля раздробила камень рядом с Шарпом, еще одна отскочила от булыжной мостовой и воткнулась в ногу стрелка. Тот зашипел от боли и повалился на землю. По черным шароварам расползалось кровавое пятно.

Француз был неразличим за железной решеткой окна, еще труднее было в него попасть. В дальнем конце улицы, откуда прогремел залп мушкетов, показались несколько человек. Теперь Шарп мог ясно видеть развевающийся над собором триколор. Он понял, что день будет холодным и солнечным. В такой день хорошо убивать. И если главные силы Вивара задержатся, убивать будут стрелков.

В этот момент позади него затрубил горн.

Касадорцы дрались не за честь и даже не за родину. Они бились за святого покровителя Испании. Этот город назывался Сантьяго-де-Компостела, здесь ангелы рассыпали звезды, чтобы осветить забытую гробницу. Испанская кавалерия рвалась в бой за Бога и Сантьяго, за Испанию и Сантьяго, за Бласа Вивара и Сантьяго.

Касадорцы промчались мимо, как бешеный поток. Шарп видел летящие из-под копыт искры. Они рвались к сердцу города. Блас Вивар прокричал какую-то благодарность, но слов Шарп не разобрал.

Из оврага, куда должен был с самого начала выйти отряд англичан, бежала пехота волонтеров. Они тоже выкрикивали имя святого. Несмотря на самодельную форму и кушаки, добровольцы больше походили на озверевшую толпу с мушкетами, пиками, саблями, ножами, копьями и косами.

Когда они пробегали мимо, Шарп попытался передать безоружным трофейные французские мушкеты, но волонтеры были поглощены одной идеей — пробиться в центр. Впервые за все время Шарп подумал, что, может быть, они и победят.

— Что будем делать, сэр?

Харпер вышел из дома со связкой трофейных штыков:

— За ними! Вперед! Следить за флангами! Не спускать глаз с верхних окон!

Теперь и стрелки были готовы совершить невозможное. Страх прошел, уступив место уверенной злости.

Они вошли в настоящий ад. Французы разбегались по улицам, где их настигали и убивали разъяренные испанцы. К волонтерам Вивара присоединялись местные жители. Они гнали врага по запутанным средневековым улочкам, образовывавшим настоящий лабиринт вокруг собора. Со всех сторон доносились крики и выстрелы.

Разбитые по взводам касадорцы разлетелись по центральным улицам. Несколько французов продолжали вести стрельбу из окон домов, но были один за другим уничтожены. Шарп видел, как их бывший проводник, кузнец, размозжил молотом череп кирасира. Канавы были залиты кровью. Рядом с умирающим волонтером опустился на колени священник.

— Держаться всем рядом! — Шарп боялся, что в суматохе стрелков могут принять за французов.

Он вышел на небольшую площадь, повернул наугад в первую попавшуюся улочку и натолкнулся на несколько французских трупов, лежащих в огромной луже крови. Какая-то женщина раздевала убитого на пороге церкви. Француз умирал от ран, в то время как двое детей, оба моложе десяти лет, тыкали в него кухонными ножами. Безногий калека, страстно желающий принять участие в грабеже, подбирался к трупу, отталкиваясь от земли мозолистыми костяшками пальцев.

Шарп повернул на другую улицу и едва успел отскочить в сторону. Мимо неслась кавалерия Вивара. Оказавшийся на пути француз отчаянно завопил, и его голову тут же развалили пополам. Несчастный свалился под копыта коней.

Откуда-то из города прогремел залп мушкетов. Из переулка выскочил французский пехотинец, увидел Шарпа и рухнул на колени, умоляя о плене. Шарп рывком поставил его на ноги и толкнул в сторону стрелков. Еще несколько французов побросали мушкеты в надежде на защиту от разъяренной толпы.

В конце темной и узкой улочки был свет и простор — стрелки Шарпа вышли к широкой площади перед собором. Пахло свежеиспеченным хлебом, но домашний мирный запах забивался зловонием порохового дыма. Стрелки осторожно подходили к площади, с которой прогремел очередной залп. Шарп видел тела, лежащие среди проросших сквозь булыжную мостовую сорняков. Это были в основном испанцы. Валялось также несколько убитых лошадей. Пороховой дым был гуще тумана.

— Ублюдки закрепились! — прокричал Харперу Шарп и прижался к углу дома.

Слева был собор. На его ступеньках лежали три человека в коричневых накидках. Тела их сочились кровью. Напротив собора стояло богатое и красивое здание. Над центральным входом развевался трехцветный флаг, а почти все окна были укутаны густым пороховым дымом. Французы превратили здание в крепость, доминирующую над всей площадью.

На загнанных в здание защитников не имело смысла тратить время. Важнее было продолжать захват города. Используя боковые переулки, стрелки окружили площадь. Пленники не отходили от них ни на шаг, потрясенные зверской расправой с теми, кто сдался на милость горожан. Рассвирепевших испанцев приходилось отгонять от французов прикладами.

Харпер на ходу пристрелил мучающуюся лошадь. К ней тут же кинулись две женщины и отхватили ножами по огромному куску теплого мяса. Горбун с окровавленной головой улыбнулся, отрезая косицы у мертвого драгуна. Шарп вдруг сообразил, что это первый драгун, попавшийся ему на глаза в Сантьяго-де-Компостела. Неужели план Луизы сработал и драгуны ускакали на юг?

— Туда! — Завидев слева небольшой дворик, Шарп принялся заталкивать пленников в ворота.

Он оставил дюжину зеленых курток охранять пленных, а сам вместе с остальными вернулся к лабиринту средневековых улочек, где разворачивался странный бой. Некоторые улицы были совершенно спокойны, в то время как на других шла ожесточенная перестрелка с засевшими в домах французами.

Толпа волонтеров загнала в угол кирасира, он отбивался палашом сразу от шестерых, пока ружейная пуля не решила исход схватки. Большинство французов забаррикадировались в домах. Испанцы разбивали мушкетными залпами двери и штурмовали здания, неся большие потери на узких лестницах. Французы, однако, были слишком малочисленны для серьезного сопротивления. Два дома загорелись, оказавшиеся внутри страшно кричали.

Большинство уцелевших, за исключением группы, засевшей в здании на площади, бежали в южную часть города, где офицеры пытались организовать линию обороны. Стрелки Шарпа выбрались на крыши двух высоких домов и ружейным огнем отгоняли французов от окон. Вивар направил спешившихся касадорцев на штурм захваченных французами домов.

Тщательно разработанный Виваром план предусматривал равномерное вытеснение французов из всего города; на деле же его люди убивали французов там, где могли их найти. Между тем именно эта звериная жажда убийства и обратила врага в бегство.

Когда взошло солнце, трехцветный французский флаг больше не развевался над собором. Вместо него легкий ветерок раздувал яркий, как бриллиант, испанский флаг с гербом испанской королевской семьи. Это было знамя сегодняшнего утра. Хоругвь Сантьяго еще предстояло развернуть в соборе.

Шарп восхитился очертаниями домов в утреннем свете. Причудливое сочетание шпилей, куполов, бельведеров и башен, яркого солнца и дыма. Над окружающим возвышался гигантский собор.

На балконе колокольни появились несколько французов. Они открыли огонь по толпе внизу. Раздавшийся снизу залп загнал их внутрь здания. Пуля со звоном ударила в колокол. Колокола других церквушек уже известили о победе испанцев, хотя непрекращающаяся пальба свидетельствовала об очагах французского сопротивления.

Пристроившийся рядом с Шарпом стрелок сопровождал стволом двух крадущихся по гребню крыши французов. Штуцер саданул в плечо, и один из французов полетел вниз, оставляя кровавый след на черепице. Второй в ужасе метнулся на противоположный скат и скрылся из виду.

Вооруженные саблями и карабинами люди Вивара охотились на французов по всем улочкам, вытесняя врага в поля к югу от города. Шарп приказал стрелкам прекратить огонь и выдвигаться ближе к площади. Восхищаться красотой города мешало зловоние человеческой крови. Кто-то из стрелков рассмеялся, увидев ребенка с человеческой головой в руках. Собака лизала кровь из канавы и зарычала, когда стрелки приблизились.

Шарп снова вышел на край площади. Пули цокали по булыжникам мостовой. Сама площадь была пуста, за исключением убитых и тяжелораненых. Французы удерживали оборону в красивом здании напротив собора. Стоило появиться на площади хоть одному испанцу, из здания раздавался оглушительный залп мушкетов.

Шарп не позволял стрелкам высовываться. Он осторожно выглянул из-за угла и поразился богатству, которое принесла городу смерть святого. Центральная площадь была окружена домами необычайной красоты.

Жуткий вопль заставил его поднять голову, и Шарп увидел, как с колокольни сбросили француза. Нижняя терраса благополучно скрыла от него сам момент падения. Собор представлял собой чудо архитектуры и резьбы по камню. Сегодня под лепными колоннами гибли люди.

Еще один испанский флаг развернулся над колокольней. Огромные колокола радостно зазвонили. Засевшие во дворце дали залп по вывесившим флаг испанцам.

Из западных дверей собора выскочил касадорец, размахивая сорванным французским флагом. Немедленно со стороны дворца затрещали выстрелы, пули засвистели вокруг испанца, и только благодаря чуду он остался жив. Сознавая, что сегодня он стал невидимым и бессмертным, касадорец спустился по ступенькам собора, переступая через разбросанные трупы. Он потешался над флагом, кривляясь и прыгая среди дробящих камни пуль. Стрелки приветствовали храбреца радостными криками, когда он наконец вышел из-под огня.

Укрывшись в тени здания, Шарп пытался сообразить, сколько человек находится в занимаемом французами дворце и сколько ружей ведут огонь из его окон. Он насчитал по меньшей мере сто выстрелов и понял, что взять дворец будет чрезвычайно трудно.

Сзади застучали копыта, и лейтенант обернулся. Это был Блас Вивар. Сознавая, что на площадь выезжать опасно, майор соскользнул с коня в самом конце улицы.

— Вы видели мисс Луизу?

— Нет.

— Я тоже. — Вивар прислушался к стрельбе. — Они засели во дворце?

— Боюсь, это надолго, — ответил Шарп.

Вивар выглянул из-за угла и посмотрел на дворец. Здание обстреливали пробившиеся на крышу собора испанцы. Оконные рамы были раздроблены пулями. Французы отвечали огнем из мушкетов, возле окон дворца висели облака дыма. Вивар выругался.

— Я не могу оставить врага здесь.

— Вы их не достанете. — Шарп вытер кровь с лезвия палаша. — Есть хоть какая-нибудь артиллерия?

— Ни одной пушки. — Вивар отпрянул назад, ибо мушкетная пуля влепилась в стену рядом с его головой. Майор улыбнулся, словно извиняясь за слабость. — А может, они сдадутся?

— Пока не убедятся в собственной безопасности, не сдадутся.

Шарп кивнул в сторону трупа француза с выпущенными кишками, наглядно свидетельствовавшего, какая участь ждет попавших в руки горожан.

Вивар отошел от угла.

— Они могут сдаться вам.

— Мне?

— Вы — англичанин. Вам они доверяют.

— Мне придется пообещать им жизнь.

Очевидно, какой-то испанец высунулся на площадь, ибо из дворца раздался оглушительный залп мушкетов. Вивар дождался, пока затих грохот, и сказал:

— Передайте им, что я подожгу здание.

Шарп сомневался, что удастся поджечь каменное здание. В любом случае французы боялись другого. Они боялись мучительной и страшной смерти.

— Могут ли офицеры оставить при себе палаши? — спросил он.

Вивар подумал и кивнул:

— Да.

— Вы гарантируете безопасность всех пленных?

— Конечно.

Шарп не хотел вести переговоры о сдаче, он считал, что это следует делать Вивару, но испанец был уверен, что с англичанином французы договорятся быстрее.

Трубач касадорцев сыграл прекращение огня, еще четверть часа ушло на то, чтобы успокоить мстительных испанцев. Прошло еще десять минут, прежде чем из дворца донесся напряженный голос французского офицера.

— Они согласны выслушать только одного человека, — перевел Вивар. — Надеюсь, это не ловушка.

— Я тоже на это надеюсь. — Шарп вложил палаш в ножны.

— Спросите их про Луизу.

— Обязательно, — сказал Шарп и вышел на солнце.

Глава пятнадцатая

В Шарпа не стреляли. Площадь замерла. Восходящее солнце бросало причудливые тени от шпилей и куполов собора на иссеченные пулями камни дворца. Пороховой дым мешался с редеющим туманом. Эхо разносило по всей площади гулкие шаги лейтенанта. Раненый застонал и перевернулся в луже собственной крови.

По расположению трупов на площади Шарп представлял, как разворачивались события. Враги пытались укрыться во дворце. Их настигали и уничтожали испанцы, которых, в свою очередь, косили из мушкетов успевшие пробраться в здание французы. В данный момент они следили из окон, как Шарп пересекает заваленную причудливым мусором войны площадь.

Попадались трупы со стиснутыми кулаками. Мертвая лошадь скалила желтые зубы в сторону восходящего солнца. Наполовину отполированная нагрудная пластина кирасира валялась рядом с одинокой барабанной палочкой. Ветер шевелил обрывки скрученной патронной бумаги. Брусок белой глины для чистки снаряжения был растоптан в пыль. Рядом с погнутым шомполом лежала выкрутившаяся из сапога испанская шпора. Неподалеку, среди проросших сквозь щели в мостовой сорняков, валялись пустые ножны, чехол для каски, патроны и несколько французских киверов. Кот оскалил зубы и метнулся в сторону.

Шарп пробирался по замусоренной площади, чувствуя на себе взгляды защитников дворца. Лейтенант сознавал, что внешним видом он никак не подходит для дипломатической миссии. Подошва сапога загибалась и шкрябала по булыжникам. Головного убора не было, швы на шароварах снова разошлись, а лицо и губы почернели от пороха. Ружье он забросил за правое плечо и ругал себя, что взял неуместную на переговорах вещь с собой.

Шарп отметил, что нижние окна дворца забраны решетками из черного металла; при штурме пришлось бы пробиваться через двойные двери. При приближении лейтенанта одна из дверей приоткрылась на несколько дюймов. Мостовая у стен дворца была усыпана щепками, осколками стекла и отлетевшими от стен пулями. Местами по фасаду дворца стелился зловонный пороховой дым.

Шарп осторожно переступил через битое стекло. Из дверей что-то резко спросили по-испански.

— Английский! — крикнул он в ответ. — Говорите по-английски!

После паузы дверь открылась.

Шарп вошел в высокий зал с колоннами. У дверей дежурили пехотинцы с примкнутыми штыками. Рядом лежали мешки с песком: французы готовились отражать штурм. Шарп понял: не стали бы они показывать все приготовления, если бы твердо не решили сдаться. Мысль придала ему уверенности.

— Вы англичанин? — спросил невидимый в тени офицер.

— Я англичанин. Мое имя Шарп, я командую занявшим город подразделением Девяносто пятого стрелкового полка его величества.

Шарп решил, что звание лучше не называть, чтобы не разочаровывать попавших в отчаянное положение людей.

Маленький обман не принес результата, ибо ему ответил еще один голос:

— Выходит, лучшего парламентера, чем лейтенант Шарп, они не нашли? — Со стороны темного лестничного перехода показался брат майора Вивара граф де Моуроморто.

Шарп молча вытер лицо рукавом мундира, размазав по щекам пороховую сажу. С улицы донесся ружейный залп, затем, совсем рядом с площадью, раздались радостные крики.

Французский офицер поправил палаш на поясе:

— Следуйте за мной, лейтенант.

Он пошел вверх по лестнице, за ним следовал граф в своей неизменной бурке и нелепых белых сапогах. Шарп думал, нет ли во дворце Луизы. Он хотел спросить офицера, но потом решил, что будет уместнее говорить на эту тему с полковником д’Экланом.

— Должен вас поздравить, лейтенант. — Голос французского офицера, так же как голос Шарпа, огрубел от команд. — Если я правильно понял, первый штурм провели ваши стрелки?

— Совершенно верно.

Шарп всегда считал подобные разговоры неуместными. Ему казалось странным, что люди, которые на рассвете выпускали друг из друга кишки, спустя час начинают рассыпаться в комплиментах.

— Лейтенант проявил глупость и решил пожертвовать своими солдатами ради безумия моего брата. — Граф Моуроморто был к комплиментам не расположен. — Я думал, англичане умнее.

Шарп и французский офицер промолчали.

Увидев графа, Шарп решил, что вести переговоры будет полковник д’Эклан. Встреча его пугала. Он сомневался, что сумеет уговорить француза на капитуляцию, егерь был слишком хорошим офицером. Шарп знал, что его самоуверенность растает под пристальным и скептическим взглядом француза.

— Сюда, лейтенант!

Офицер провел его через очередную баррикаду и распахнул двери в высокую и некогда красиво обставленную комнату. Справа, среди битого стекла, засели у окон пехотинцы с заряженными мушкетами. Рядом с огневыми позициями стояли перевернутые кивера, полные патронов. Верхняя часть стен и лепной потолок были изрыты пулями. Огромное зеркало над камином было разнесено вдребезги, острые осколки опасно торчали из золоченой рамы. На стене висел продырявленный во многих местах портрет какого-то сурового господина. Солдаты смотрели на Шарпа с враждебным любопытством.

В следующей комнате у окон дежурили около дюжины французов — в основном пехотинцы, изредка попадались кирасиры и уланы. Шарп отметил, что драгун не было вообще. Баррикады состояли из подушек, перевернутой мебели или мешков, из которых, в местах попадания пуль, высыпалась на паркет мука или зерно. Уверенность Шарпа в том, что французы решили сдаваться, пошатнулась. Людей и оружия хватало на долгую осаду. Под сапогами Шарпа захрустел разбитый канделябр.

Посланца ввели в третью комнату, где его ожидали несколько офицеров.

К великому облегчению Шарпа, д’Эклана среди них не было. Навстречу английскому лейтенанту шагнул и едва заметно поклонился пехотный полковник в синем мундире.

— Сэр? — Сорванный голос Шарпа больше походил на карканье.

Левая рука полковника висела на перевязи, щека была рассечена, а шелковый воротник испачкан кровью. Левый ус тоже был в крови.

— Курсо, — кратко представился офицер. — Гвардии полковник Курсо. Начальник штаба.

— Шарп. Лейтенант Шарп, Девяносто пятый стрелковый полк, сэр.

Граф де Моуроморто подошел к окну и уставился на затененный фасад собора. Всем своим видом он показывал пренебрежение происходящим. Судьба Испании была куда выше, чем идущие в комнате дурацкие переговоры.

Между тем слова полковника Курсо показались Шарпу какими угодно, только не дурацкими. Француз извлек из кармана часы, открыл крышку и произнес:

— У вас есть ровно час, чтобы покинуть город, лейтенант.

Шарп растерялся. Он собирался объявить ультиматум, вместо этого высокий седой француз уверенно диктовал свои условия. Курсо захлопнул крышку:

— Вам, наверное, известно, лейтенант, что с севера к городу движется армейский корпус. Он будет здесь через несколько часов.

Шарп растерянно молчал. Во рту пересохло. Чтобы выиграть время, он открутил пробку на фляге и сполоснул рот от соленого привкуса пороха. Сплюнув в камин, он произнес:

— Я вам не верю.

Шарп понимал, что ответ прозвучал несолидно, но он, по крайней мере, сказал правду. Если бы маршалы Ней или Сульт вышли из Ла-Коруньи, Вивар об этом уже знал бы.

— Вы имеете полное право сомневаться, лейтенант, тем не менее уверяю вас, что армейский корпус на подходе к городу.

— А я уверяю вас в том, что мы сломим ваше сопротивление задолго до его подхода.

— Вы имеете право уверять меня в чем угодно, — так же равнодушно произнес полковник, — но моей сдачи вы не добьетесь. Вы ведь пришли оговорить условия сдачи?

— Да, сэр.

Наступило напряженное молчание. Шарп надеялся, что о сдаче заговорят другие офицеры: французы были окружены, каждая минута боя грозила им новыми потерями. Вдоль стен лежало много раненых.

— Или сдаетесь немедленно, — прямолинейно заявил Шарп, — или я вообще не приму сдачу. Хотите, чтобы я поджег здание?

Курсо рассмеялся:

— Камни долго разгораются, лейтенант. А вам, как я понимаю, недостает артиллерии. Непонятно, на что вы надеетесь. Может, святой Иаков ниспошлет с небес божественное пламя?

Шарп вспыхнул. Граф Моуроморто перевел шутку, и напряжение в комнате разрядилось смехом французских офицеров.

— О, я наслышан о вашем чуде, — насмешливо продолжал Курсо. — Удивительно, что в эту чепуху втянут английский офицер. У вас есть время на чашечку кофе, лейтенант? Или вы торопитесь сотворить молитву о громе небесном?

— Я вам скажу, куда я тороплюсь. — Шарп отбросил ненавистные условности и заговорил с привычной злостью. — Я поставлю вон на те колокольни своих лучших снайперов. Ваши мушкеты на таком расстоянии бесполезны, а мои ребята попадут в глаз француза с вдвое большего расстояния. У нас в запасе целый день, полковник, и они превратят эти комнаты в бойню. По мне, лучше убивать французов, чем с ними разговаривать.

— Я вам верю. — Полковник поставил перед стрелком чашку кофе. — Вы можете убить многих моих людей, лейтенант. А я могу подпортить вам церемонию с чудом. — Курсо взял с подноса чашку и с любопытством взглянул на Шарпа. — Хоругвь Сантьяго, так? Вам не кажется, что вы обречены, если хватаетесь за такую глупость?

Шарп не стал ни соглашаться, ни спорить.

Полковник не торопясь потягивал кофе.

— Я, конечно, не специалист, лейтенант, но мне всегда казалось, что чудеса должны свершаться в обстановке Божественного мира, не так ли? — Он подождал ответа, однако Шарп молчал. Курсо улыбнулся. — Я вам предлагаю перемирие, лейтенант.

— Перемирие? — Шарп не сумел скрыть изумления.

— Перемирие! — повторил Курсо, словно объяснял происходящее ребенку. — Полагаю, вы не собираетесь вечно удерживать Сантьяго-де-Компостела? Я так и думал. Вы пришли осуществить маленькое чудо и удалиться. Ну и прекрасно. Я даю слово не стрелять по вашим людям и жителям города, если вы пообещаете не стрелять по моим людям и не штурмовать дворец.

Граф Моуроморто протестующе вскинул руку, но полковник не обратил на него внимания. Шарп понимал состояние испанца: долго и ожесточенно охотиться за хоругвью, а теперь смиренно наблюдать, как ее развернут в соборе. Только проявят ли французы смирение?

Курсо видел неуверенность Шарпа:

— Лейтенант, в этом здании двести тридцать человек, в том числе и раненые. Какой вред я могу вам причинить? Хотите осмотреть дворец? Пожалуйста, вы имеете на это право!

— Я могу обыскать здание? — переспросил Шарп.

— От подвалов до чердака. И вы увидите, что я говорю правду. У меня двести тридцать человек. Здесь же около двадцати испанцев, которые, как граф Моуроморто, являются друзьями Франции. Как вы могли подумать, лейтенант, что я соглашусь отдать этих людей на милость их мстительных соотечественников? Идемте! — Полковник почти сердито распахнул дверь. — Осмотрите весь дворец, лейтенант! Убедитесь, сколь незначительное количество людей вселяет в вас страх!

Шарп не тронулся с места:

— Я не уполномочен принять ваше предложение, сэр.

— А майор Вивар? — Полковник был явно раздражен холодной реакцией Шарпа. — Командование осуществляет майор Вивар, я правильно понял?

— Да, сэр.

— Значит, передайте мои условия майору. Пока же я хочу получить кое-какие подтверждения от вас. Догадываюсь, что вы взяли в плен много французских солдат. Или вы всех поубивали на месте?

Шарп пропустил колкость:

— У меня есть пленные, сэр.

— Мне нужно слово английского офицера, что с ними будут обращаться должным образом.

— Безусловно, сэр. А у вас, — Шарп запнулся, — находится под защитой британская семья.

— Во дворце только одна английская девушка. — Курсо все еще обижался на подозрительность Шарпа. — Мисс Паркер, если не ошибаюсь. На прошлой неделе ее семью отправили в Ла-Корунью. Как я понял, вы прислали ее, чтобы ввести нас в заблуждение?

Спокойный тон вопроса не позволял определить, удалась ли хитрость. Шарпа в данный момент волновала исключительно судьба Луизы. Главное, она в городе, она жива, и его надежды тоже ожили.

— Мне ничего не известно о том, что девушка должна была ввести вас в заблуждение, — спокойно произнес Шарп.

— Так вот, она это сделала! — раздраженно воскликнул Курсо.

Граф Моуроморто нахмурился, словно стрелок нес личную ответственность за все то, что случилось.

— Мисс Паркер вас обманула? — Шарп старался выведать как можно больше.

Курсо помолчал, потом пожал плечами:

— Полковник д’Эклан с тысячью кавалеристов выехал сегодня в три часа утра в сторону Падрона. Он поверил, что Вивар пошел на юг. Поздравляю вас с удавшейся хитростью.

Сердце лейтенанта застучало с перебоями. Сработало! Он старался сохранять равнодушное выражение лица, хотя понимал, что скрыть радость не удастся.

Курсо поморщился:

— Можете не сомневаться, лейтенант, в середине дня он вернется! Я вам советую поторопиться с чудом. Итак! Вы готовы передать майору Вивару мое предложение?

— Да, сэр. — Шарп не двинулся с места. — Полагаю, вы готовы передать мисс Паркер под нашу защиту?

— Если она того захочет, я выдам ее вам, когда вы вернетесь с ответом Вивара. Не забывайте, лейтенант, мы не стреляем в вас до тех пор, пока вы не стреляете в нас!

С плохо скрываемым нетерпением французский полковник проводил Шарпа до дверей:

— Жду вашего ответа через полчаса. В противном случае я считаю, что вы отвергли наше благородное предложение. Au revoir, лейтенант!

Как только Шарп покинул комнату, полковник удалился в нишу возле окна и снова вытащил часы. Он рассеянно смотрел на позолоченные стрелки, пока не услышал на площади шаги Шарпа. Курсо следил за уходящим лейтенантом и негромко повторял:

— Ну, давай, рыбка, заглатывай!

— У него хватит глупости заглотить эту наживку, — откликнулся граф Моуроморто, услышавший слова полковника. — Так же, как и у моего брата.

— Хотите сказать, что они люди чести? — неожиданно зло ответил полковник. Почувствовав, что его слова прозвучали слишком резко, он улыбнулся. — По-моему, нам следует выпить еще кофе, господа. Чтобы успокоить нервы.

Блас Вивар удивился предложению Курсо гораздо меньше, чем ожидал Шарп.

— В этом нет ничего необычного. — Он пожал плечами. — Не могу сказать, что я обрадован, но идея неплохая. — Пользуясь перемирием, испанец вышел на площадь и осмотрел фасад дворца. — Сумеем мы его взять, как вы считаете?

— Сумеем, — ответил Шарп. — Потеряем при этом человек пятьдесят плюс раза в два больше раненых. И это будут лучшие люди. Не посылать же против закрепившихся ублюдков нетренированных волонтеров.

Вивар кивнул:

— Значит, полковник д’Эклан ушел на юг?

— Так утверждает Курсо.

Вивар повернулся в сторону горожан, собравшихся на выходящих к площади улицах. Хор голосов подтвердил, что ночью французская кавалерия оставила город и ушла на юг. Вивар спросил, сколько их было, и ему ответили, что сотни, сотни и еще сотни всадников проехали через город.

Майор посмотрел на дворец. Красота здания его не волновала, он пытался оценить толщину и прочность стен.

— Этот флаг должен быть спущен. — Вивар показал на пробитый пулями триколор над центральным входом. — Кроме того, им придется закрыть все ставни. Могут оставить по одному наблюдателю у окон по краям здания, и это все.

— Удастся нам забаррикадировать двери снаружи? — спросил Шарп.

— Почему бы и нет? — Майор посмотрел на часы. — И почему бы мне лично не передать им наши условия? Если я не появлюсь через пятнадцать минут, начинайте штурм.

Шарпу хотелось самому поприветствовать Луизу и вывести ее из французского штаба.

— Может, все-таки следует пойти мне?

— Я думаю, со мной ничего не случится, — ответил испанец. — Хочу осмотреть дворец. Дело не в том, что я вам не доверяю, лейтенант, просто я несу ответственность за все.

Шарп знал, что, будь он на месте Вивара, он бы обязательно сам провел осмотр. Встречу с Луизой придется отложить. От этого она не станет менее пикантной.

Вивар не сразу отправился во дворец. Вместо этого он хлопнул в ладони и исполнил неуклюжий, радостный танец:

— Мы это сделали, мой друг! Мы это сделали!

Они победили.

За победой последовала работа. На площади сложили в кучу трофейные французские карабины и мушкеты. Пленников поместили в городскую тюрьму под охраной зеленых курток. Принесли брошенные стрелками в вязовой роще шинели и ранцы. Трупы оттащили к городскому рву и выставили надлежащую охрану.

Шарп переходил от одного поста к другому, проверяя несение службы волонтерами Вивара. Несколько вырвавшихся из города французов появились на южной окраине города, но их отогнали ружейной стрельбой. Дорога на юг была разбита копытами и щедро унавожена, что доказывало отсутствие полковника д’Эклана. Шарп приказал стрелкам почистить ружья и наточить штыки.

Победа была завоевана, теперь предстояло сорвать ее плоды.

В квартирах, где стояли на постое французы, было много формы, в конюшнях томились лошади. В каждом доме, где квартировали захватчики, хватало еды: лежали сумки с пропеченным хлебом, мешки с мукой, копченая колбаса, ветчина, соленое сало, сушеная рыба, бурдюки с вином и круги сыра. Почти все растащили горожане, касадорцам Вивара удалось собрать лишь дюжину корзин с провизией.

Шарп искал более солидные запасы — то, что накапливалось в течение последних недель для маршала Сульта. В двух церквях хранились сено, мука и вино, однако их количество явно не соответствовало запросам армейского корпуса. В третьей церкви лейтенант обнаружил признаки более солидной подготовки: через засыпанный овсом пол тянулись следы выволакиваемых мешков. Настоятель на ломаном английском объяснил, что со вчерашнего вечера испанцы начали перетаскивать мешки во дворец Раксой.

— Дворец Раксой? На площади?

— Si, señor.

Шарп тихо выругался. Французы перетащили запасы в одно место. Штурм города остановил этот процесс слишком поздно. Большая часть драгоценного продовольствия находилась в мешках, которые видел Шарп во дворце. Из них защитники строили брустверы у окон.

Шарп был вне себя. Для штурма города существовало лишь три причины. Хоругвь — безумие и предрассудок. Освобождение Луизы — личная причуда Шарпа, не имеющая отношения к ходу военных действий. И только третья причина — уничтожение запасов армии Сульта — могла послужить достаточным оправданием предпринятых рискованных шагов. Именно она большей частью и не осуществилась. Тем не менее требовалось лишить Сульта всего, что французы не успели затащить во дворец. Тюки сена были отданы лошадям Вивара, муку раздали горожанам. Вино Шарп приказал вылить на землю.

— Вылить вино? — Харпер не мог поверить своим ушам.

— А ты хочешь, чтобы люди перепились перед штурмом города?

— Все равно это грех, сэр. Непростительный грех.

— Вылить все до капли! — В подтверждение приказа Шарп проткнул палашом несколько бурдюков. Красная жидкость хлынула на мощеный пол церкви. — Если кто напьется, — повысил голос лейтенант, — пусть пеняет на себя!

— Слушаюсь, сэр! — Харпер дождался, пока Шарп уйдет, и подозвал Гэтейкера. — Найди трактирщика, приведи его сюда и выясни, сколько он даст за вино! Быстро!

Со взводом стрелков Шарп продолжал обыскивать город, надеясь найти еще какие-нибудь запасы зерна или сена. Вместо этого они обнаружили склад французских пехотных ранцев из бычьей кожи, значительно превосходящих по качеству английские, а также три дюжины пар кавалерийских сапог, оказавшихся, к великому разочарованию Шарпа, малыми по размеру. Стрелки также нашли несколько ящиков с патронами. Французские пули, несколько меньшие по размеру, чем английские, годились для винтовок Бейкера, но низкокачественным французским порохом стрелки старались пользоваться в последнюю очередь. Они нашли также шинели, чулки, рубашки и перчатки. Ни сена, ни зерна больше не попадалось.

Горожане тоже искали чем поживиться. Разодевшись в награбленное, они превратили зимний день в настоящий карнавал. Казалось, весь город населяла веселая толпа полураздетых вражеских солдат. Даже женщины красовались во французских шинелях и киверах.

К полудню конвой мулов оттащил захваченные трофеи вместе с ранцами стрелков в безопасное место к востоку от города. Вивар не хотел, чтобы люди были обременены личными вещами в момент штурма города. Поэтому трофеи и прочие принадлежности вывезли в горы.

Отправив караван мулов, Шарп разрешил стрелкам отдых, а сам, преодолевая немыслимую усталость, побрел разыскивать Вивара. Он прошел через пустынную площадь. Дюжина касадорцев вела наблюдение за прикрытыми ставнями окнами дворца. Несколько горожан сооружали перед дворцом примитивную баррикаду из старой мебели и пустых винных бочек.

На фасаде дворца оставалось лишь одно не закрытое ставнями окно, в котором не было видно наблюдателя. Флаг с парадного подъезда убрали, двойные двери забаррикадировали снаружи досками и бревнами. Французы оказались замурованы внутри огромного здания.

Касадорцы Вивара сдерживали толпу, пробивавшуюся на площадь из узеньких улочек. Горожане выкрикивали угрозы и насмешки в адрес запертого во дворце неприятеля. Поприветствовав восторженными криками Шарпа, они продолжили оскорбления. Отчаянно визжали волынки. Дети плясали, неистово били колокола.

Устало улыбнувшись торжествующим горожанам, Шарп поднялся по ступенькам западного входа. На половине пути он замер, пораженный красотой собора. С величайшим искусством вырезанные из камня колонны и арки, статуи и балюстрады, орнаментальные щиты и надписи прославляли похороненного внутри Сантьяго.

Собор почему-то напомнил лейтенанту честолюбивого Вивара. Испанец дрался за то, во что верил, в то время как Шарп дрался, как пират, из проклятой упрямой гордости.

— Вижу ли я восхищение в глазах солдата? — прозвучал нежный насмешливый голос с верхних ступеней.

Шарп мгновенно забыл о соборе и его славе:

— Мисс Паркер?

Он чувствовал, что глупо улыбается, но ничего не мог с собой поделать. Его вела в бой не только пиратская гордость, но и воспоминания о девушке в голубой юбке и рыжей накидке.

Шарп резко обернулся к безмолвному дворцу, удерживаемому французами.

— Здесь опасно!

— Мой дорогой лейтенант, я провела в логове людоедов целый день! Неужели вы считаете, что после вашей блестящей победы я нахожусь в большей опасности?

Шарп улыбнулся комплименту и, поднявшись наверх, вернул его:

— Этой победе, мисс Паркер, в огромной степени мы обязаны вам. — Лейтенант поклонился. — Мои почтеннейшие поздравления. Той ночью я был не прав.

Польщенная похвалой, Луиза рассмеялась:

— Полковник д’Эклан уверен, что вы попадетесь в его засаду в ущелье Улла, к востоку от Падрона. Я видела его сегодня в три часа утра. — Она подошла к центру верхней площадки, доминирующей над всей площадью. — С этого места, лейтенант, он произнес речь перед своими людьми. Они заполнили всю площадь! Бесконечные ряды сверкающих в свете факелов касок. А как они прославляли своего полковника! Никогда не думала, что придется увидеть подобное! Они воздали ему хвалу, а потом отправились к великой победе.

Шарп вдруг подумал, как близко сегодня они находились от поражения. Лишняя тысяча человек под безжалостным и эффективным командованием д’Эклана без труда опрокинула бы атаку Вивара. Между тем обманутый Луизой гусар умчался на юг.

— Как вам удалось его убедить?

— При помощи обильных слез. В конце концов он выведал у меня роковую правду. — Луиза иронизировала над собственной смекалкой. — А затем предоставил мне выбор. Я могла остаться в городе либо ехать к своей тете в Ла-Корунью. Полагаю, если бы я пожелала остаться, он заподозрил бы меня во лжи. Я сказала, что хочу воссоединиться с семьей, и полковник ускакал. Сегодня днем я должна была выезжать в Ла-Корунью. — Девушка исполнила радостный пируэт. — Представляете, от какой участи вы меня избавили?

— Не страшно было оставаться?

— Ну конечно, а вам разве не страшно было сюда идти?

Шарп улыбнулся:

— Мне платят за мой страх.

— И за то, что вас боятся, тоже. Вы устали, лейтенант. — Луиза присела на ящик и убрала со лба случайную прядь. — Эти ящики, — добавила она, — были полны награбленного из собора добра. На прошлой неделе французы их забрали, но кое-что дону Вивару удалось спасти.

— Он, наверное, очень доволен.

— Не очень, — грустно ответила Луиза. — Французы осквернили собор. Они разграбили сокровища и сорвали почти все картины и полотна. Дон Блас несчастен. Но хоругвь в целости и сохранности, так что чудо должно свершиться.

— Хорошо, — произнес Шарп, вытащил палаш и вытер о колено запекшуюся кровь. Если вовремя не вытирать кровь, сталь может проржаветь.

— Дон Блас там, в соборе. Готовит верхний алтарь для своей чепухи. — Последнее слово Луиза произнесла с улыбкой. — Уверена, вы хотите, чтобы он поскорее все закончил.

— Именно так.

— Ничего не выйдет, — покачала головой Луиза. — Священники настаивают, чтобы чепуха была исполнена надлежащим образом и с должными церемониями. Это чудо, лейтенант, весть о котором должна облететь всю Испанию. Мы ожидаем прибытия монахов и Святых Отцов. — Девушка радостно рассмеялась. — Как в Средние века, правда?

— В самом деле.

— Хотите увидеть дона Бласа? — с неожиданным энтузиазмом спросила Луиза. — Пойдемте, вам следует обязательно посмотреть Врата славы — замечательная резьба по камню! Впечатляет куда более, чем двери в доме встречи методистов.

Несколько секунд Шарп молчал. Он не хотел видеть Врата славы, как бы красиво они ни выглядели. Он не хотел делить общество Луизы с испанцем, готовящим собор к вечернему представлению. Ему хотелось просто посидеть рядом с девушкой, радуясь общей победе.

— Я убеждена, — сказала Луиза, — что это самые счастливые дни в моей жизни. Как я вам завидую!

— Завидуете мне?

— В вашей жизни меньше ограничений, лейтенант. Хорошо, когда правил больше не существует. Хочешь солгать? Лги! Хочешь разнести город в клочья? Вперед! Хочешь разжечь огонь? Чиркни кремнем! Может, мне стоило стать одним из ваших стрелков?

— Не возражаю, — рассмеялся Шарп.

— Но вместо всего этого, — Луиза сложила руки в притворной молитве, — я должна добираться до Лиссабона и плыть в Англию.

— Должны? — пробурчал Шарп.

Луиза помолчала. Над площадью тянулось облако дыма из горящего дома, потом его унес порыв ветра.

— А разве вы не собираетесь сделать то же самое?

Снова проснулась надежда.

— Все зависит от того, стоит ли еще гарнизон в Лиссабоне. Уверен, что он там.

— После всех наших поражений это маловероятно.

Луиза обернулась и посмотрела на кучку мальчишек, которым удалось проскользнуть на площадь мимо касадорцев Вивара. Самый первый волок трехцветный французский флаг. Вначале флаг подожгли, потом потащили по земле ко дворцу. Расшевелить французов не удалось.

— А мне ничего не остается, кроме как вернуться домой, — произнесла Луиза, глядя на резвящихся мальчишек. — В Англии я снова начну вышивать и часами рисовать акварели. На некоторое время я стану знаменитостью. Даже настоятель пожелает выслушать мою историю. Мистер Баффорд возобновит свои ухаживания и заверит меня, что никогда больше, пока он живет и дышит, я не подвергнусь таким ужасным опасностям. Я буду играть на клавесине и неделями мучиться: какие ленточки покупать к халату на будущий год — голубые или розовые? Я буду подавать беднякам и пить чай с почтенными матронами. И все это будет так безрадостно, лейтенант Шарп!

Шарп растерялся от иронии, не до конца понимая ее смысл.

— Значит, вы решили выйти за мистера Баффорда? — спросил он, содрогаясь от страха перед утвердительным ответом.

— Я не получила достаточного наследства, чтобы привлечь внимание более интересных людей, — ответила Луиза с наигранной жалостью к себе. Она смахнула упавший на юбку пепел. — Выйти за мистера Баффорда было бы умно. Жить в прекрасном доме!.. Я распоряжусь, чтобы вдоль южной стены высадили розы. Время от времени я буду читать в газетах сообщения о далеких сражениях и вспомню, как ужасно пахнет пороховой дым и как печально выглядит солдат, вытирающий кровь со своего палаша.

Последние слова показались Шарпу очень интимными, и он повеселел.

— Видите ли, лейтенант, — поспешно произнесла Луиза, не дав ему возможность что-либо сказать, — в жизни любого человека наступает момент, когда приходится делать выбор. Вы согласны?

В душе Шарпа трепетала надежда. Воздушная, неуловимая и необъяснимая надежда.

— Да, — ответил он.

Шарп не представлял в деталях, каким образом девушка может остаться при армии, как будет с деньгами, угрозой всех романтических браков, — но если жены других офицеров имели дома в Лиссабоне, почему там не может жить Луиза?

— Я не уверена, что мне нужны розы и вышивка. — Луиза вдруг стала нервной и возбужденной, как попавшая под огонь норовистая лошадь. — Я люблю Испанию! Здесь интересно, и мне это нравится. В Англии так скучно!

— Очень.

Шарп боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть расположение Луизы.

— По-вашему, это неправильно — искать приключений? — Не дожидаясь ответа Шарпа, Луиза задала ему новый вопрос: — Как вы считаете, британская армия останется воевать в Португалии?

— Конечно!

— А я думаю, нет. — Луиза наблюдала за тем, как мальчишки топтали обгоревшие остатки флага. — Сэр Мур погиб, — продолжала она, — а его армия разбита.

Шарп упрямо верил в то, что британцы будут драться до последнего.

— По последним слухам, гарнизон еще там. Его можно укрепить! В прошлом году мы выиграли в Португалии два сражения! Почему бы нам не повторить успех?

Луиза покачала головой:

— Я считаю, что мы потерпели в Испании поражение и должны предоставить эту страну ее собственной судьбе. Британия побеждала в Европе в течение ста лет, теперь ситуация меняется.

Шарп наконец понял, что стремления Луизы и его надежды не вполне совпадают. Девушка нервничала не потому, что ей сделали предложение, а потому, что она не знала, как тактично его отклонить. Он посмотрел ей в глаза. Луиза смолкла, потом, голосом, едва слышным из-за колокольного перезвона, промолвила:

— Дон Блас просил меня остаться в Испании, лейтенант.

— О!

Шарп прикрыл глаза, словно его слепило солнце. Он не знал, что сказать. Нет более дурацкой ситуации, когда тебе отказывают.

— Я могу следовать его советам в отношении веры, — сказала Луиза, — я могу стать частью этой страны. Я не хочу убегать из Испании. Я не хочу возвращаться в Англию и думать о том, сколько интересных вещей происходит здесь. И я не могу… — Она растерянно замолчала.

Ей и не надо было заканчивать. Она не могла связать свою судьбу со стареющим лейтенантом, нищим, в изодранном мундире, которому только и светит, что сгнить в деревенской казарме.

— Да, — безнадежно произнес Шарп.

— Я дорожу этим моментом.

— Ваша семья… — начал Шарп.

— Они меня возненавидят! — Луиза наигранно рассмеялась. — Я пытаюсь убедить себя, что это не единственная причина, по которой я принимаю предложение дона Бласа.

Шарп заставил себя посмотреть на девушку:

— Вы поженитесь?

Она строго взглянула ему в глаза:

— Да, мистер Шарп, я выйду замуж за дона Бласа. — В ее голосе послышалось облегчение, самое трудное было сказано. — Это неожиданное решение, но я должна проявить смелость и воспользоваться моментом.

— Да. — Ничего другого Шарп произнести не мог.

Луиза молча смотрела на него. В глазах ее стояли слезы.

— Простите… — начала она.

— Не надо. — Шарп поднялся. — Я ни на что не надеялся. Совершенно.

— Мне приятно это слышать, — официальным тоном ответила Луиза. Она посторонилась, когда Шарп шагнул к лестнице, и нахмурилась, когда он стал спускаться по ступенькам. — Вы не хотите увидеть дона Бласа?

— Нет.

Теперь ему было все равно. Шарп сунул палаш в ножны и зашагал прочь. Он понял, что дрался зря. Стимул продолжать сражение исчез, его чаяния можно было уподобить сгоревшему флагу посреди пустой площади. Все оказалось напрасно.

Глава шестнадцатая

Надежда лейтенанта Ричарда Шарпа добиться расположения Луизы Паркер в некотором роде напоминала план Вивара по захвату города. Девушка происходила из уважаемой семьи, которая, хотя и оказывалась временами на грани благопристойной бедности, была значительно выше позорного положения Шарпа — крестьянина по рождению, офицера по случаю и бедняка по профессии.

Чего, спрашивал себя Шарп, он ожидал от девушки? Мог ли он в самом деле представить Луизу топающей за действующей армией или живущей в нищей лачуге возле казармы и тратящей ничтожный лейтенантский заработок на мясные отходы и вчерашний хлеб? Могла ли она отказаться от шелковых платьев ради шерстяной робы? Или он ожидал, что девушка поедет за ним в Западную Индию, где желтая лихорадка выкашивает целые полки? Он убеждал себя, что все его надежды были столь же глупы, как и нереальны, но легче от этого не становилось. Он убеждал себя, что даже обида в его случае выглядит по-детски, но обида все равно жгла.

Шарп свернул с солнечной площади на вонючую улочку, где тут же увидел под аркой винную лавку. Денег у лейтенанта не было, но его вид и грозные удары кулаком по стойке убедили хозяина, что следует немедленно наполнить из бочки вместительную флягу. Шарп прихватил флягу, оловянную кружку и уединился в нише в дальнем конце таверны. Сидящие у огня посетители увидели его лицо и отвернулись, зато проститутка, заручившись кивком хозяина, скользнула на скамью рядом с ним. В первую секунду Шарп хотел ее прогнать, потом махнул хозяину, чтобы тот подал вторую кружку.

Трактирщик вытер кружку передником и поставил ее на стол. Над нишей был протянут шнур, на котором висела подогнутая штора. Хозяин прикоснулся к шторе и вопросительно посмотрел на Шарпа.

— Да, — хрипло произнес лейтенант. — Si.

Штора упала, оставив Шарпа и девушку в полутьме. Проститутка захихикала, обвила его шею руками и зашептала что-то ласковое по-испански. Шарп закрыл ее рот поцелуем.

Штора отлетела в сторону, и девушка испуганно завизжала. В проеме ниши стоял Блас Вивар.

— Совсем не трудно проследить путь иностранца по испанским улицам. Вы хотели от меня спрятаться, лейтенант?

Шарп обнял девку и притянул ее к себе. Она положила голову на его плечо. Лейтенант опустил руку на ее грудь:

— Я занят, сэр.

Вивар невозмутимо уселся напротив и катнул Шарпу по столу сигару.

— Думаю, полковник д’Эклан уже понял, что мисс Паркер его обманула?

— Не сомневаюсь, — равнодушно ответил Шарп.

— Он вернется. Скоро ему встретятся первые беглецы из города, и он осознает весь масштаб своей ошибки.

— Да.

Шарп потянул за шнурки корсета. Девушка слабо сопротивлялась, но он расстегнул платье.

Голос Вивара был исполнен терпения.

— Значит, нам следует ожидать атаки?

— Скорее всего. — Шарп просунул руку под корсет, провоцируя Бласа Вивара на возмущение.

— Готовы ли мы к обороне? — Вивар говорил негромко и вразумительно. На проститутку он не обращал ни малейшего внимания.

Шарп ответил не сразу. Он налил свободной рукой полную кружку вина, выпил и налил еще.

— Почему, ради Христа, вы не покончите с вашей чепухой, Вивар? Мы застряли в этом дерьмовом городишке, где нас всех могут перерезать как цыплят. И все ради того, чтобы вы провернули свой трюк в соборе. Так делайте, что вам нужно, и сматываемся ко всем чертям!

Вивар кивнул, словно в словах лейтенанта заключался большой смысл:

— Теперь смотрите. Я выслал пикеты на юг и на север. Чтобы их отозвать, уйдет часа два, может быть, больше. К тому же надо разыскать всех, кто пошел на сотрудничество с французами. Их уже выявляют, но поиск может затянуться еще на час. Вы уничтожили припасы?

— Никаких припасов здесь нет. Чертовы лягушатники забрали все во дворец еще вчера.

Вивар нахмурился:

— Этого я и боялся. Когда я осматривал дворец, я видел в подвале огромные кучи зерна и сена. Жаль.

— Так что творите свое чудо, и уходим.

Вивар пожал плечами:

— Я жду кое-кого из церковных деятелей, кроме того, я отправил людей разрушить ближайшие мосты через Уллу. Восстановить их будет возможно только поздно вечером. Так что я не вижу особых причин для спешки. В соборе все будет готово к заходу солнца, и мы, конечно же, постараемся уйти сегодня. Тем не менее стоит подумать об обороне города. Разве я не прав?

Шарп развернул девушку лицом к себе и впился в ее губы. Он понимал, что ведет себя по-хамски, но ревность и обида испепеляли его.

Вивар вздохнул:

— Если полковник д’Эклан не сумеет взять город до наступления темноты, он будет дожидаться утра. А мы спокойно снимемся и уйдем. Поэтому я считаю, что лучше дождаться, пока стемнеет. Вы согласны?

— По-моему, вы просто хотите развернуть хоругвь в темноте. Чудеса всегда лучше получаются, когда ничего не видно, не так ли? При свете надуть труднее.

Вивар улыбнулся:

— Я знаю, что волшебное знамя для вас ничего не значит, лейтенант. Но я отношусь к нему по-другому. Я хочу, чтобы развернутое знамя увидели как можно больше людей. Новость должна распространиться по всей Испании. Даже на далеком юге людям следует знать, что Сантьяго повернулся в своей могиле и меч снова занесен над врагами родины.

Несмотря на весь свой скептицизм, Шарп вздрогнул. Вивар сделал вид, что ничего не заметил:

— По моим подсчетам, полковник д’Эклан будет здесь через два часа. Он подойдет с юга, но атаковать решит, скорее всего, с запада, пользуясь тем, что за его спиной солнце. Вы готовы организовать оборону?

— Похоже, вам снова понадобились чертовы англичане. — Ревность Шарпа вспыхнула с новой силой. — Вы же утверждали, что мы бежим со всех ног. Что мы бросим Лиссабон. Что ваша драгоценная Испания победит французов и без нас. Вот и делайте все без меня, черт бы вас взял!

Неподвижность Вивара не сулила ничего хорошего. Проститутка съежилась, ожидая драки. Но Вивар лишь протянул руку и забрал флягу с вином. Голос его был тих и спокоен.

— Вы как-то говорили мне, лейтенант, что в британской армии офицеры, выдвинутые из солдат, редко достигают успеха. Помните? И губит их пьянство. — Он выдержал паузу, но Шарп молчал. — Я уверен, вы могли бы стать выдающимся военным, лейтенант. Вы понимаете сражение. Вы успокаиваетесь, когда остальные начинают паниковать. Ваши люди вам верят. Вы молодец. Но не до конца. У вас так много жалости к себе, что рано или поздно вы сопьетесь или, — Вивар наконец удостоил взглядом перепуганную девушку, — погибнете от сифилиса.

Шарп смотрел на испанца так, словно собирался выхватить палаш и рубануть по столу.

Вивар встал, перевернул флягу и вылил остатки вина на пол. Затем швырнул ее на стол.

— Ублюдок, — процедил Шарп.

— Вы что, приравниваете меня к себе? — Вивар снова выдержал паузу, давая Шарпу возможность ответить, но лейтенант молчал. Испанец пожал плечами. — Вы терзаетесь из-за того, лейтенант, что не принадлежите к офицерскому сословию по рождению. Но приходило ли вам в голову, что те, кому повезло, иногда вам завидуют? По-вашему, нас не пугают грубияны и хамы из трущоб и притонов? Мы действительно часто завидуем таким людям, как вы.

— Снисходительный ублюдок!

Вивар проигнорировал оскорбление:

— Когда умерли мои дети и жена, лейтенант, я посчитал, что дальше мне жить незачем. И начал пить. Сейчас я благодарю Бога, что нашелся человек, который дал мне совет. — Вивар поднял со стола шапку с кисточкой. — Мне жаль, если я дал повод себя ненавидеть, лейтенант. Моей вины в этом нет. По сути дела, вы сами дали мне понять, что я никогда не встану у вас на пути. — Вивар впервые коснулся темы Луизы. — Теперь я вас прошу об одном: помогите закончить это дело. К западу от города есть холм, который следует занять. Я передаю вам в подчинение сотню касадорцев под командованием Давилы. Я усилил посты на западе и на юге. И спасибо за все, что вы сделали. Если бы вы не взяли первую баррикаду, сейчас бы нас гнали по полю и кололи пиками в спину. — Вивар выбрался из-за стола. — Сообщите, когда займете оборону. Я проинспектирую.

Не дожидаясь ответа, Вивар вышел из лавки.

Шарп поднял все еще полную кружку. Он преследовал стрелков за пьянство, теперь ему самому страшно захотелось напиться. И все-таки он швырнул кружку в угол и поднялся. Девушка поняла, что заработать не удалось, и захныкала.

— Будьте вы все прокляты! — прорычал Шарп и оторвал с шаровар две оставшиеся серебряные пуговицы. Вместе с пуговицами оторвался изрядный кусок ткани. — Будьте вы все прокляты! — повторил он, швырнул пуговицы девушке, схватил оружие и вышел.

Трактирщик сочувственно посмотрел на затягивающую корсет проститутку:

— Англичанин, да? Бешеный. Они все бешеные. Еретики. Бешеные. — Он осенил себя крестом, оберегаясь от языческого зла. — Как все солдаты. Просто бешеный.

Вместе с сержантом Харпером Шарп шел на запад от города, заставляя себя не думать о Луизе и своем недостойном поведении в таверне. Вместо этого он пытался прикинуть, с какой стороны французы станут атаковать Сантьяго-де-Компостела.

Драгуны ускакали на Падрон. Дорога из этого городишки шла с юго-запада. Значит, наиболее вероятна атака с южного или западного направления. Д’Эклан мог бросить вызов Вивару и напасть с севера, однако при этом он терял внезапность. С востока город окружали горы, здесь легче всего держать оборону. С юга земля была изрыта оврагами и перегорожена бесчисленными заборами, и только с запада, откуда и ожидал нападения Вивар, простиралась удобная и манящая, как английское поле, равнина. На юге равнина граничила с холмом, который приказал занять Вивар и где ожидали сейчас дальнейших указаний стрелки.

Понимая военное значение холма, французы уже срубили большую часть деревьев и выстроили из стволов примитивные редуты. Дальше на запад простиралась непросматриваемая территория, где могли незамеченными сосредоточиться драгуны.

Шарп посмотрел в сторону города:

— Нам придется удерживать позиции, пока не стемнеет.

Харпер инстинктивно глянул на солнце.

— Светло будет еще часов шесть, — мрачно заметил он. — И темнеть будет медленно, сэр. Ни одного проклятого облачка.

— Если бы Бог был за нас, — припомнил старую полковую шутку Шарп, — Он бы сделал ружье с сиськами.

Чувствуя, что плохое настроение лейтенанта проходит, Харпер с готовностью улыбнулся:

— Это правда про мисс Луизу, сэр?

Вопрос был задан без всякого стеснения, из чего Шарп заключил, что никто из стрелков не заметил его привязанности к девушке.

— Правда, — ответил лейтенант, всем видом стараясь показать, что тема его совершенно не интересует. — Придется ей теперь стать католичкой.

— Одно другому не мешает. Кстати, — Харпер пристально смотрел вдаль, — я всегда считал, что солдату не следует жениться.

— Это почему?

— Нельзя танцевать, если одну ногу прибили к полу, будь оно проклято. Только майор не простой солдат, как мы, сэр. Жить в таком замке! — Харпер был явно потрясен богатством Вивара. — Майор — большой человек, вот что я скажу.

— А мы какие? Проклятые?

— И это тоже, спору нет. Но мы еще и стрелки, сэр. Вы и я — лучшие солдаты во всем мире, будь он проклят.

Шарп рассмеялся. Несколько недель назад он враждовал со своими стрелками. Теперь они на его стороне. Он не знал, как ответить на похвалу Харпера, и отделался ничего не значащей фразой:

— Мир — странная штука.

— Не просто сделать что-то путевое за шесть дней, — пробурчал Харпер. — Не сомневаюсь, Господь старался как лучше, только зачем Он поместил прекрасную Ирландию рядом с Англией?

— Наверное, знал, что вам, чертям, нужна хорошая взбучка. — Шарп повернулся к югу. — Когда, черт побери, мы разобьем этого французского ублюдка?

— Когда он пойдет в атаку.

— Пойдет. Он же считает себя умным, а его надули во второй раз. Обязательно пойдет.

Шарп прошелся к южному склону холма, затем повернул обратно. Он старался поставить себя на место д’Эклана, увидеть ситуацию глазами полковника и построить за него план атаки.

Вивар был уверен, что егерь нападет с запада, когда заходящее солнце окажется позади его драгун и ослепит защитников города.

Между тем, рассуждал Шарп, кавалерийская атака — дело не простое. Драгуны лихо долетят до городских стен и увязнут у первой же баррикады. Ружейный огонь превратит славный бросок в кошмарную бойню. Д’Эклану следовало бы повторить тактику Вивара: бросить на баррикады пехоту, которая откроет дорогу коннице. А лучшее направление для пехотного штурма — с юга.

Шарп показал на юго-западный край города:

— Штурм начнется здесь.

— Когда стемнеет?

— В сумерках. Может быть, раньше.

Харпер проводил лейтенанта до рва и насыпи. Они направлялись к выступающей из города полоске домов, за которыми могли незаметно приблизиться люди д’Эклана.

— Наших ребят надо разместить здесь, — сказал Харпер.

Шарп не расслышал.

— Не нравится мне все это, — проворчал он.

— Кому может понравиться тысяча драгун?

— Д’Эклан хитер как черт. — Казалось, Шарп говорил сам с собой. — Умный, хитрый и коварный ублюдок. И особенно хорошо ему удаются атаки. — Он обернулся и посмотрел на забаррикадированные улицы. Касадорцы и волонтеры в коричневых балахонах рубили ветки для костров, которые будут освещать ночной бой. По сути, они делали то же самое, что и французы накануне штурма. И полковник, безусловно, предвидел все эти приготовления. Так что же он предпримет? — Д’Эклан докажет, что он умен, сержант. Я не знаю, что он выкинет.

— Летать он еще не научился, — скептически ответил Харпер, — а на рытье туннеля у него нет времени. Поэтому он попытается прорвать оборону на одной из проклятых улиц, разве не так?

Спокойствие и здравый смысл сержанта успокоили Шарпа.

— Вон там он устроит ложную кавалерийскую атаку, — лейтенант показал на равнину на западе, — а когда решит, что мы бросили туда все силы, пошлет пехоту вот сюда. — Он показал на ведущую к церкви улицу. — Кавалерия ворвется следом.

Харпер огляделся, составляя собственное мнение. Похоже, слова Шарпа его убедили.

— Пока мы будем удерживать холм и эти дома, — он махнул рукой в сторону выступающих за черту города построек, — ублюдок нам не страшен. — Огромный ирландец поднял веточку лавра и покрутил ее между пальцами. — Меня не так тревожит оборона, сэр, как наш отход. Представьте, что будет твориться на улицах!

Отступление очень беспокоило и Шарпа. Как только Вивар закончит свое дело в соборе, будет дан сигнал отхода, и огромные массы людей хлынут на восток. Волонтеры, стрелки, касадорцы, священники, горожане — все кинутся в темноту. Вивар планировал прикрывать отход своей кавалерией, но Шарп прекрасно понимал, какой хаос начнется, когда французские драгуны ворвутся в город. Его передернуло.

— Нам придется бежать со всех ног.

— Истинная правда, — мрачно подтвердил Харпер и отбросил ветку.

Шарп уставился на смятый лист лавра:

— Боже милосердный!

— Что я еще сделал?

— Черт побери! — Лейтенант щелкнул пальцами. — Половину людей в эти дома, — он показал на цепочку домов, выходящую за баррикады, — остальных — на холм. — Шарп бегом бросился в город. — Я вернусь, сержант!

— Чего это с ним? — проворчал Хэгмэн, когда сержант поднялся к редутам.

— Девчонка его доканает, — с видимым удовлетворением сказал Харпер. — Так что с тебя шиллинг, Дэн. Она выйдет за майора, вот что она сделает.

— А мне казалось, она нежна, как солнышко, с нашим Шарпом, — печально произнес Хэгмэн.

— У нее хватило ума его бросить. Ей нужен человек посолиднее, вот кто ей нужен.

— Но он-то по ней сохнет!

— Немудрено. Он втюрится в кого угодно, была бы в юбке. Я таких знаю. Когда дело касается баб, становятся как овцы. — Харпер сплюнул. — Хорошо, что мне поручили за ним присматривать.

— Тебе?

— Я с ним управлюсь, Дэн. Так же, как и с вами со всеми. Понял, протестантская плесень? Все, французы хотят отужинать в городе, надо встречать ублюдков!

Начищенные ружья смотрели на юг и на запад. Зеленые куртки ждали темноты и атаки.

Мысль жужжала в голове Шарпа все время, пока он бежал к центру города. Полковник д’Эклан, может быть, очень умен, но никто не мешает проявить ум и защитникам города. На главной площади он спросил касадорца, где находится майор Вивар. Кавалерист показал на маленькую площадь за мостом. Там по-прежнему было полно людей. Но вместо того, чтобы дразнить запертых во дворце французов, люди странным образом притихли. Даже колокола замолчали.

Шарп пробился через толпу и увидел Вивара. Майор стоял на ступеньках, ведущих к северному трансепту; рядом находилась Луиза. Лучше бы ее не было, подумал Шарп. Ему до сих пор было неловко за хамское поведение в таверне, а присутствие девушки делало невозможным извинение.

Растолкав народ на ступеньках, Шарп выкрикнул:

— Проволочные ежи!

— Ежи? — переспросил Вивар.

Луиза, не знавшая значения слова по-английски, пожала плечами.

Шарп подобрал две соломинки и скрутил их, как Харпер бессознательно скрутил лавровую веточку.

— Это ежи! Только у нас мало времени. Можно заставить кузнецов поработать?

Вивар уставился на соломины, потом выругался, что подобная мысль не пришла ему в голову.

— Отлично! — Он кинулся вниз по ступенькам.

Оставшись наедине с Шарпом, Луиза продолжала смотреть на по-прежнему ничего для нее не значащие соломинки:

— Ежи?

Шарп соскоблил немного грязи с левого сапога и скатал ее в шар. Затем разорвал соломинку на четыре части, три из них воткнул в шар таким образом, чтобы они образовали трехконечную звезду. Положил шар на ладонь и воткнул четвертую соломинку вертикально.

— Еж, — сказал он.

— Не понимаю, — покачала головой Луиза.

— Это средневековое оружие. Делается из железа. Смысл ежа в том, что, как бы он ни упал, одна игла всегда будет торчать вверх. — Он покрутил ежа, и Луиза убедилась, что одна из игл обязательно принимала вертикальное положение.

— О нет! — До нее наконец дошел замысел лейтенанта. — Несчастные лошади!

— Несчастные будем мы, когда лошади нас настигнут.

Шарп скомкал соломенного ежа и выкинул шарик. Настоящие ежи делались из закаленных гвоздей. Они легко протыкали мягкую стрелку копыта, отчего лошади начинали в панике метаться, становиться на дыбы и пятиться назад.

— Лошади, кстати, поправятся, — добавил лейтенант, видя, как огорчилась девушка простой жестокости оружия.

— Как вы догадались? — спросила она.

— Их применяли против нас в Индии…

Шарп осекся, ибо он только что сообразил, почему так тихо ведет себя толпа.

В самом центре площади была сооружена грубая платформа из досок и винных бочек. На ней стоял стул с высокой спинкой, который Шарп поначалу принял за трон.

Впечатление королевской церемонии усиливала сопровождаемая касадорцами в красной форме странная процессия, приближающаяся к платформе. Ее участники были выряжены в ядовито-желтые балахоны и красные остроугольные колпаки. В руках у каждого был клочок бумаги.

— Бумага, — спокойно пояснила Луиза, — это свидетельство веры. Они прощены, но все равно должны погибнуть.

Высокий стул был отнюдь не троном. Это была гаррота. На высокой спинке имелся металлический ошейник и ворот, при помощи которого осуществлялась излюбленная в Испании казнь. Шарп впервые в жизни увидел подобную машину.

Приговоренных сопровождали священники.

— Они все предатели, — сказала Луиза. — Некоторые служили проводниками французской кавалерии, другие выдавали партизан.

— Вы собираетесь смотреть? — потрясенно воскликнул Шарп.

Если Луиза побледнела при мысли о проколотом копыте, как она собирается вынести зрелище ломающейся человеческой шеи?

— Я никогда не видела казни.

Шарп вглядывался в девушку, словно впервые ее заметил:

— Вы хотите это увидеть?

— Полагаю, в течение ближайших нескольких лет мне придется увидеть много непривычного, не так ли?

Первого человека затолкали на платформу и усадили на стул. На шею несчастного надели железный воротник. Рядом с палачом стоял ризничий отец Альзага.

— Да покоится твоя душа с миром! — прокричал священник в ухо приговоренному, палач зашел сзади и крутанул рычаг ворота.

Священник выкрикнул фразу еще раз, ворот сдавил шею так быстро, что приговоренный умер, не дослушав второго напутствия. Тело на стуле дернулось и обмякло. По толпе пронесся вздох.

Луиза отвернулась:

— Не надо было…

— Быстро, — удивленно пробормотал Шарп.

Мертвое тело со стуком упало на платформу, после чего его сволокли на землю. Отвернувшись от платформы, Луиза молчала, пока крик отца Альзаги не известил, что еще один предатель простился с жизнью.

— Вы думаете обо мне плохо, лейтенант?

— Из-за того, что вы смотрите казнь? — Шарп подождал, пока второе тело не свалилось со стула. — Да с какой стати? На публичных казнях всегда больше женщин, чем мужчин.

— Я не об этом.

Шарп посмотрел на девушку и вдруг ощутил неловкость:

— Я не стану о вас плохо думать.

— Помните ту ночь, в крепости? — В голосе Луизы звучала мольба, словно для девушки было чрезвычайно важно, чтобы Шарп ее понял. — Помните? Когда дон Блас показал нам хоругвь и рассказал легенду о последнем сражении? По-моему, я попала тогда в ловушку.

— В ловушку?

— Мне понравилась его выдумка. Меня воспитали в ненависти к католикам, презрении к их невежеству и в страхе перед их злобой, но никто не рассказывал мне об их славе.

— Славе?

— Мне надоели безрадостные церкви. — Луиза смотрела на казнь, однако Шарпу показалось, что она не понимает смысла происходящего на жестоком стуле. — Мне надоело, когда без конца твердят, что ты грешница и только послушанием можно заслужить спасение. Я хочу хоть один раз прикоснуться к руке Господа во всей ее красе и славе. Я хочу чуда, лейтенант. Я хочу почувствовать себя маленькой перед лицом чуда, но вам этого, кажется, не понять.

Шарп смотрел, как умирал человек.

— Хотите увидеть хоругвь?

— Нет! — воскликнула Луиза почти негодующе. — Я не верю, что Сантьяго достал этот флаг на небе. Уверена, это просто старое знамя, с которым ходил в бой далекий предок дона Бласа. Чудо заключается в том, что сделает эта хоругвь, а не в том, что она есть. Чудо, что мы выжили, лейтенант. Но нам бы это не удалось, мы бы даже не попытались, если бы не хоругвь! — Девушка сделала паузу, ожидая ответа Шарпа, однако лейтенант хранил молчание. Она расстроенно пожала плечами. — Вы по-прежнему считаете, что все это ерунда?

Шарп молчал. Он и забыл про хоругвь. Он пришел в Сантьяго-де-Компостела совсем за другим. Он взял этот город ради девушки, а его мечта оказалась мертвой. Была, правда, еще одна причина, которая привела его в этот город. Он пришел доказать, что рожденный шлюхой сержант, из милости возведенный в интенданты, может быть отличным офицером. В этом ему помогли парни в зеленых куртках, сейчас ожидавшие вражеской атаки. Шарп неожиданно испытал прилив любви к своим стрелкам.

Крик вернул внимание лейтенанта на площадь. Очередной приговоренный отчаянно сопротивлялся. Его бунт был бессмыслен. Несчастного затолкали на гарроту и прикрутили к стулу. Железную петлю набросили на шею, ворот вставили в резьбу, и Альзага сотворил крестное знамение:

— Да покоится твоя душа с миром!

Тело в желтом балахоне судорожно задергалось, когда железный воротник сдавил шею, переломил позвонки и остановил дыхание. Худые руки заерзали по спинке стула, затем тело обмякло. Шарп подумал, что подобная участь ждала бы и графа Моуроморто, не окажись он в удерживаемом французами дворце.

— Почему, — неожиданно спросил он Луизу, — граф остался в городе?

— Не знаю. Какая разница?

Шарп пожал плечами:

— Никогда раньше не видел его без д’Эклана. А полковник — очень умный человек.

— Вы тоже очень умный, — искренне произнесла Луиза. — Многие ли солдаты знают про ежей?

Сквозь толпу пробился Вивар:

— Кузни прогреваются. К шести часам вы получите несколько сотен этих штук. Куда их доставить?

— Пусть привезут прямо ко мне.

— Когда услышите звон колоколов, можете отступать. Значит, хоругвь уже развернули.

— Поторопитесь!

— Сразу после шести, — сказал Вивар. — Раньше не получится. Вы видели, что они сделали с собором?

— Нет.

Шарпа это не волновало. Его волновал умный французский полковник, егерь Императорской гвардии.

С юго-запада донесся одинокий ружейный выстрел, и Шарп побежал.

Глава семнадцатая

Выстрел, однако, предупреждал не об атаке д’Эклана, а о приближении патруля касадорцев. Лошади были в крови и в пене. Прибывший вместе с Шарпом Вивар перевел, что патруль натолкнулся на французских драгун.

— Где?

— В двух лье к юго-западу.

— Сколько?

— Сотни. — Вивар переводил сбивчивый доклад патрульных. — Французы гнались за ними, и они едва спаслись. — Начальник патруля продолжал возбужденно рассказывать. — Они видели егеря. — Вивар улыбнулся. — Ну вот, теперь мы знаем, где он. Остается отбить штурм.

— Да.

Весть о том, что враг наконец подходит, странным образом успокоила Шарпа. Все его страхи были связаны с хитрым и изобретательным полковником д’Экланом. Конкретная информация о местонахождении врага лишала его зловещего ореола.

Вивар шагнул вслед за усталыми патрульными в проход на баррикаде.

— Слышите молоты? — обернулся он.

— Молоты? — нахмурился Шарп. Из города действительно доносился металлический звон молотов по наковальням. — Ежи?

— Вам их доставят. — Вивар пошел вверх по крутой улочке. — Не грустите.

Шарп смотрел в спину майора, затем, повинуясь импульсу, выбежал на мощеную улицу:

— Сэр!

— Да, лейтенант?

Шарп удостоверился, что стрелки его не слышат:

— Я хочу извиниться за то, что произошло в таверне, сэр. Я…

— В какой таверне? Я сегодня ни в одну таверну не заходил. Может быть, завтра, когда оторвемся от этих ублюдков, мы с вами и посидим в таверне, но сегодня… — Лицо Вивара было совершенно серьезно. — Не понимаю, о чем вы, лейтенант.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— Мне не нравится, когда вы называете меня «сэр», — улыбнулся Вивар. — Это значит, что вы настроены миролюбиво. А вы должны быть сегодня воинственны. Я хочу знать, что французы идут на смерть.

— Они ее найдут, сэр.

— Вы разместили людей в домах? — Вивар кивнул в сторону выходящих за периметр города строений.

— Да, сэр.

— Они не смогут защищаться от атаки с запада, не так ли?

— С запада атаки не будет, сэр. Враг поведет атаку с запада, но настоящий штурм начнется с юга.

Было совершенно ясно, что Вивар недоволен тем, как разместил свои силы Шарп. Но вера в боевой опыт стрелка заставила его промолчать.

— Вы типичный британский солдат, — не удержался майор, — заводите разговор о тавернах, когда надо сражаться. — Вивар засмеялся и пошел прочь.

Шарп чувствовал себя как верующий после отпущения грехов. Он поднялся на укрепленный холм, где за бруствером заняли позицию две дюжины стрелков. С холма открывался отличный вид, но Шарп знал, что, как только враг пойдет в атаку, этим людям придется оставить позицию и перейти в дома, где разместились остальные. Атака все равно будет не с запада, а с юга.

— Слышали, что сказал майор? — предупредил он стрелков. — Ублюдки будут здесь через час!

На самом деле прошло часа три. Три часа мучительных переживаний, не задумали ли французы очередную хитрость. За это время на холм были доставлены первые мешки с позвякивающими ежами. И лишь тогда выставленный у самого края долины пикет из двух касадорцев поскакал к городу.

— Драгуны! Драгуны! — Они показывали жестами, как выглядят каски французов, и махали руками на запад.

— Si! — крикнул Шарп. — Gracias!

Стрелки, собравшиеся посмеяться над маленькими злобными ежами, разошлись по своим позициям. По-прежнему никого не было видно. Шарп смотрел на юг, ожидая возвращения выставленных пикетов, но касадорцы, охранявшие южные подступы к городу, не появлялись.

— Силы ада! — в ужасе сплюнул Хэгмэн, почувствовав запах с равнины.

Западный ветер донес прогорклую вонь подседельных ссадин. Стрелки брезгливо морщили носы.

Шарп наблюдал за мирным пейзажем, скрывающим атакующих. Несомненно, французские офицеры осматривают сейчас город из-за кустарника на краю поля. Позади них готовятся к сражению драгуны. Шарп представлял, как напяливаются каски на головы с косицами, как с лязгом вытягиваются из железных ножен сабли. Лошади, понимая, что сейчас начнется, бьют копытами. Всадники нервно подтягивают стремена или вытирают пот со сбруи.

Шарп вдруг подумал, а не ошибся ли он. Что, если французы не планировали атаку с юга, а решили с ходу пробить оборону и зацепиться за баррикады?

— Черт побери! — прошептал Хэгмэн, когда из долины вылетела кавалерийская цепь.

Драгуны скакали рысью, вытащив сабли. Плащи развевались на ветру, матерчатые чехлы были сняты, и каски золотом горели в лучах заходящего солнца.

— Да тут не меньше тысячи сволочей! — Хэгмэн поднял ружье.

— Не стрелять! — крикнул Шарп.

Он не хотел, чтобы стрелки спровоцировали огонь засевших на баррикадах касадорцев. В стволах испанских мушкетов не было нарезки, о попадании не могло быть и речи. Залп с такого расстояния означал бы пустую трату патронов.

Шарп мог бы не напрягаться, ибо спустя несколько секунд после появления кавалерии испанцы открыли огонь. Он выругался, обернулся и увидел, что жаждущие убивать французов горожане залезли на крыши. Поднялся невообразимый грохот, стволы выплевывали пламя, пороховой дым затянул городские окраины, и, кажется, один всадник упал. С расстояния трех сотен ярдов стрелять было совершенно бесполезно. Даже попавшая в цель пуля не причинит особого вреда, ударив в плотную форму или зимнюю попону лошади.

Всадники сбавили темп. Шарп пытался найти красный ментик д’Эклана, но его нигде не было видно. Он мысленно поделил линию на четверти и быстро подсчитал людей в одной из них, потом умножил и получил три сотни кавалеристов. Это был не штурм. Это была демонстрация силы, предназначенная для отвлечения внимания.

— Смотреть на юг! — скомандовал Шарп стрелкам. — Смотреть на юг!

Услышав пальбу, сержант Харпер прибежал из домов, где засели стрелки, ожидающие атаки с юга. Посмотрев на линию драгун, он присвистнул:

— Вот это дела, сэр!

— Всего триста человек, — спокойно ответил Шарп.

— И все?

Французский офицер поднял саблю и выехал вперед. Спустя мгновение он перевел лошадь в галоп и поскакал по дуге на расстоянии сотни ярдов от линии обороны. С баррикад затрещали мушкеты, но он успешно проскакал сквозь беспорядочную пальбу. Следом за ним выехал другой офицер, и Шарп понял, что французы решили изводить защитников до тех пор, пока не начнется настоящая атака.

Когда вдоль баррикад поскакал второй офицер, Хэгмэн взвел курок:

— Можно я проучу эту сволочь, сэр?

— Не надо. Пусть думают, что их хитрость удалась.

Тянулись минуты. Теперь целый эскадрон драгун подлетел к линии обороны, поворотил коней и ускакал назад. Из домов в западной части города грянул оглушительный залп, все потонуло в дыму. Шарп видел, что пули ударили в землю с большим недолетом. Второй эскадрон с высоко поднятым флагом пошел рысью на север. Оставшиеся в линии всадники засунули сабли в ножны и стреляли по баррикадам из седельных карабинов. На каждый французский выстрел раздавался бессмысленный и расточительный залп со стороны города.

Еще один офицер продемонстрировал свою отвагу, подъехав почти вплотную к линии обороны. Ему повезло меньше других. Лошадь полетела в грязь, сразу же окрасившуюся кровью. На баррикадах раздался радостный крик, но француз успел вылететь из седла и бегом вернулся к товарищам. Шарп восхитился его смелостью, однако тут же заставил себя смотреть на юг.

Юг! Вот откуда пойдет настоящая атака! Отсутствие д’Эклана на западном фланге лишний раз доказывало, что он со своими людьми пробирается к южной оконечности города. Теперь Шарп в этом не сомневался. Французы ждали, пока солнце опустится еще ниже и тени у южных оврагов станут длиннее. Пока же эскадроны трепали нервы защитникам и вынуждали их бессмысленно тратить порох. Атака начнется с юга, Шарп это знал и до боли в глазах вглядывался в темнеющее поле.

Где-то там располагался пикет касадорцев, и лейтенант тревожился, не попали ли они в ловушку. На южном направлении должно было находиться не менее семисот драгун. Шарп колебался, не послать ли патруль стрелков для выяснения обстановки.

— Сэр! — с холма донесся тревожный крик Харпера. — Сэр!

Шарп посмотрел на запад и выругался.

Впереди нового эскадрона драгун, вышедшего из мертвого пространства, был всадник в красном ментике и черной меховой шапке. Всадник на огромном черном коне. Д’Эклан. Не на юге, где заняли позиции почти все стрелки Шарпа, а на западе, где французская кавалерия дожидалась, пока солнце не превратится в яркий и ослепительный шар за их спинами.

— Может, привести ребят из домов? — нервно спросил Харпер.

— Подожди. — Шарп утешал себя мыслью, что хитрый д’Эклан и свое присутствие сделал частью обмана.

Французы ждали. Почему, недоумевал Шарп, они так явно демонстрируют направление главной атаки? Он снова посмотрел на юг.

Тени стали длиннее и резче. Лейтенант высматривал малейшее движение вдоль разбитой дороги и в зарослях кустарника. Что-то шевельнулось в тени, потом еще раз, и Шарп торжествующе хлопнул в ладони:

— Вот!

Стрелки обернулись посмотреть.

— Касадорцы, сэр, — приглушенно произнес Харпер, зная, что не обрадует лейтенанта.

Шарп вытащил трубу. Приближающиеся люди были в испанской форме. Выходит, возвращается пикет или один из отрядов, посланных на юго-восток для подрыва мостов. А может, это переодетые французы?

Шарп посмотрел на д’Эклана. Егерь замер. Его неподвижность пугала, свидетельствуя о непоколебимой и холодной уверенности.

Шарп никак не мог поверить, что такой тонкий боец, как д’Эклан, предпочтет прямолинейную и тупую атаку.

Лейтенант навел трубу на медленно подъезжающих с юга всадников и тихо выругался. Это действительно были испанцы. Он узнал сержанта с седыми бакенбардами. Измазанные грязью ноги лошадей и притороченные к седлам кирки свидетельствовали о том, что отряд возвращался с подрыва мостов.

— Проклятье! Чертов ад и кровавое проклятье! — Он оказался не прав, совершенно не прав! Приближающиеся испанцы только что пересекли территорию, которая должна кишмя кишеть недостающими семью сотнями драгун д’Эклана. Шарп перемудрил. — Убрать людей из домов, сержант!

Харпер с облегчением кинулся выполнять приказ. Лейтенант перевел трубу на запад. Как только он навел резкость, полковник д’Эклан поднял саблю, и блеснувшее на изогнутом лезвии солнце на мгновение ослепило Шарпа.

Лейтенант сморгнул и вспомнил, как д’Эклан едва не зарубил его у моста. Как давно это было! Он еще не знал Вивара и Луизу. Шарп вспомнил, как натренированный конь метнулся вправо, позволяя полковнику нанести рубящий удар с левой руки. Солдат учат защищаться от ударов правой рукой, поэтому многие так боятся встреч с левшами.

Шарп снова приник к окуляру. Полковник д’Эклан опустил саблю на луку седла и ждал. Сзади него беспокойно перебирали ногами лошади драгун. Солнце краснело и опускалось. Скоро в соборе развернут хоругвь, и верующие станут умолять мертвого святого прийти им на помощь. Между тем командир любимых элитных войск императора выжидал момент для начала атаки, которая сметет защитников города.

Теперь Шарп понял, что и ложная, и настоящая атаки обрушатся на них с запада. Первые три сотни вызовут на себя огонь защитников, а остальные как ураган устремятся вперед под прикрытием порохового дыма.

Харпер гнал стрелков на холм:

— Где разместить людей, сэр?

Шарп не ответил. Он смотрел, как полковник д’Эклан рассекает воздух тренировочными ударами, словно намеревался размять мышцы. Сабля ослепительно блестела в лучах заходящего солнца. Защитники города палили со всех стволов, но д’Эклан не обращал на это ни малейшего внимания. Он ждал, когда солнце станет мощным и устрашающим оружием, и этот момент приближался.

— Сэр? — повторил Харпер.

Шарп снова не ответил, ибо в этот момент его охватила новая уверенность. Он ошибся насчет атаки с юга, однако, если он ошибется сейчас, погибнут и город, и хоругвь, и все его люди. Все погибнет.

Он едва не поддался соблазну пренебречь новым озарением, но промедление грозило смертью. Шарп сложил трубу, сунул ее в карман и пнул мешок с ежами:

— Это взять с собой. Все за мной. Все!

— Встать! — заорал на стрелков Харпер.

Шарп перешел на бег:

— За мной! Быстрее! Давай!

Он клял себя за то, что не догадался раньше. Все было так просто! Зачем французы перетащили припасы во дворец? Зачем полковник Курсо забил подвалы зерном и сеном? Подвал — не самое подходящее место для хранения припасов, если через несколько дней их надо забирать! А эти глупости с тысячей всадников? Даже такой опытный вояка, как Харпер, посмотрел на драгун и поразился их количеству. Люди склонны видеть орду там, где есть лишь малая сила. Насколько же легче совершить ошибку гражданскому человеку ночью!

Шарп побежал еще быстрее:

— За мной! Не отставать!

Ибо город был почти потерян.

Неф собора выглядел значительно проще, чем можно было судить по его внешней отделке. Между тем эта простота лишь подчеркивала величие и высоту украшенного колоннами здания. Куполообразные трансепты были роскошны и величественны, несмотря на то что французы посрывали все серебряные украшения, сбили статуи и вырвали из рам триптихи. Пустое пространство за алтарем, место для Бога, заливали алые лучи заходящего солнца.

Под алтарем, над гробницей, где опочил святой, стоял открытый сундук.

Из верхней точки купола, где сходились боковые нефы и трансепты, свисала на веревках огромная серебряная чаша. В ней дымились благовония, наполняя собор сладким прогорклым запахом. Потрескивали тысячи свечей, превращая усыпальницу в царство тайны, аромата, загадки и надежды, в место, где свершается чудо.

В приходах стояли на коленях около двухсот человек. Здесь были монахи и солдаты, священники и купцы, ученые и богомольцы — люди, которым предстояло пронести по Испании весть о том, что Сантьяго Матаморос жив. Они расскажут, что были соблюдены должные почести, произнесены надлежащие молитвы и что великая хоругвь, некогда развевавшаяся над поверженными язычниками, развернута вновь.

Так бьет барабан Дрейка, разверзается земля Авалона и выходят из страшной тьмы восставшие рыцари, так Шарлемань пробуждается от векового сна и обнажает свой меч против врагов Христовых. У каждого народа есть свои легенды; в этот вечер в огромном круглом зале собора возрождалась тысячелетняя легенда Испании. Одетые в капюшоны священники совершали поклоны, и пламя свечей дрожало на сквозняке.

Неожиданно, словно от страшного порыва ветра, распахнулась и ударила о каменную стену западная дверь собора. Стоящие на коленях солдаты повернулись на шум и потянулись за оружием. Луиза вскрикнула под вуалью. Священники замолчали, пораженные тем, что нашелся человек, посмевший прервать церемонию.

Вивар поднялся с колен. В соборе, прямо под Вратами славы, стоял лейтенант Шарп. Испанец подбежал к нему:

— Почему вы здесь? — В голосе его звучала ярость.

Шарп не отвечал. Он обвел собор диким взором, словно ожидал увидеть здесь врагов. Не найдя ни одного, он повернулся к западной двери.

Вивар схватил его за плечо:

— Почему вы не на баррикадах?

— Он держал саблю в правой руке! — ответил Шарп. — Вы поняли? В правой! А полковник д’Эклан — левша.

Вивар непонимающе уставился на стрелка:

— О чем вы?

— Там три сотни ублюдков, — голос Шарпа гулко отражался от каменных стен собора, — всего три сотни. И на южном направлении никого нет. Где, по-вашему, остальные? Вы заглядывали за мешки в подвалах?

Вивар молчал.

— Вы проверяли подвалы? — прохрипел Шарп.

— Нет.

— Вот почему здесь ваш брат! Вот зачем им понадобилось перемирие! Вот для чего они перетащили запасы! Они подготовили это место!.. Вы поняли? Д’Эклан во дворце! И провел он там целый день, посмеиваясь над нами. И он придет сюда!

— Нет! — Вивар ничего не отрицал, это был крик ужаса.

— Да! — Шарп освободился от руки Вивара.

Он бегом вернулся через Врата славы и распахнул главные врата собора.

Торжествующие крики и победный зов трубы заставили его обернуться. Сквозь пелену дыма и благовоний он увидел, как развернулся флаг. Не старый, изодранный, потраченный молью флаг, который неминуемо распался бы на воздухе, но новое, белоснежное знамя с красным крестом, хоругвь Сантьяго. Оглушительно зазвонили колокола.

В тот же миг под ударами молотов отлетели доски, которыми были заколочены во дворце французы. Колокола извещали о чуде, а французы, как они и планировали, нарушили перемирие.

Французские драгуны бросились в атаку с обеих сторон дворца. Должно быть, они выбрались наружу через задние ворота здания, где находились конюшни. Пехота выбегала через парадный вход. Кавалеристы устремились на западную площадь. Единственной преградой на их пути была низенькая баррикада и горстка пеших касадорцев, которые дали по ним торопливый залп и разбежались.

— Сержант! Ежи!

Шарп толкнул Харпера в сторону южного крыла собора и, схватив два мешка с ежами, приказал стрелкам бежать за ним в сторону северной площади.

Кавалерия не могла подняться по ступеням западного фасада, поэтому драгуны планировали окружить гробницу, чтобы никто из находящихся внутри не ускользнул.

— Стрелки! Не стрелять! Не стрелять!

Шарп понимал, что нет смысла тратить время на залп. Вместо этого следовало как можно быстрее разбросать ежи и задержать первую атаку.

Времени спускаться по ступеням уже не было, и Шарп спрыгнул с высокой платформы собора на камни площади. Боль пронзила левую лодыжку, но и на боль времени не оставалось, ибо поражение было близко, как сабля драгуна. За ним со стонами спрыгивали стрелки. Слева уже показались кавалеристы. Шарп понимал, что остались секунды, чтобы разбросать коварное оружие на узком участке между мостом и дорогой ко дворцу.

— Сюда! Ждать меня! — крикнул он стрелкам и перевернул первый мешок.

Ежи со звоном покатились по узкому проходу.

— Ко мне, сержант! — крикнул Шарп Харперу, но голос его потонул в криках французов и в завывании их боевых горнов.

Он опрокинул второй мешок. Железные шары усыпали проход.

Харпер исчез. Шарп развернулся и побежал за своими людьми. Над головой гремели колокола. Словно бросая им вызов, надрывалась труба. Шарп не знал, что случилось с сержантом и успел ли он заблокировать выход на площадь с юга.

— В линию строиться! Два ряда! — скомандовал Шарп.

Из западного крыла собора в панике выскакивали люди.

Первая лошадь накололось на шип, игла вошла в копыто, следом за ней на ежи налетели другие лошади. Они ржали, поднимались на дыбы и метались из стороны в сторону. Всадники вылетали из седел. Обезумевшая от боли лошадь понеслась по площади. Другая встала на дыбы так резко, что завалилась назад. Завопил придавленный всадник.

— Не стрелять!

Стрелки выстраивались в линию в пятнадцати ярдах позади ежей.

Теперь все решали секунды. Французская пехота устремилась к западным ступеням, торопясь ворваться в собор. Чтобы выйти с другой стороны и оказаться за спиной Шарпа, им была нужна по крайней мере минута.

Несколько пехотинцев под командованием сержанта кинулись разбрасывать в стороны ежи.

— Хэгмэн? — крикнул Шарп. — Убрать ублюдка!

— Сэр! — Стрелок опустился на колено, прицелился и выстрелил.

Сержант полетел на спину. Из груди фонтаном ударила кровь.

Пехотинцы только сейчас заметили стрелков.

— Огонь!

Залп, хоть и не был мощным, вызвал хаос и панику в узком проходе.

— Заряжай!

Кричать и торопить стрелков было излишним. Зеленые куртки прекрасно знали, сколь хрупкой бывает грань между жизнью и смертью в темнеющем городе. Понукать таких людей означало лишь вызвать их раздражение.

Шарп обернулся. Последние прихожане Вивара неслись вниз по ступенькам. Испанский офицер нес хоругвь. Бежали, задрав юбки, два священника. На ступеньках появилась Луиза, и Шарп видел, как два касадорца подвели ей коня. Вивар сел в седло, вытащил палаш и крикнул Шарпу:

— Они в соборе!

— Спокойно, ребята! Примкнуть штыки!

Шарп огляделся в поисках Харпера, однако ирландца нигде не было видно. Из города доносились вопли. В вечернем воздухе резко трубили горны. Становилось холодно. Ночью мороз посеребрит булыжную площадь, на которой испанцы так хотели отомстить за позор и унижения дня.

— Теперь спокойно, ребята!

Ежи удерживали противника, и стрелки успевали перезаряжать ружья. Французская пехота лихорадочно разбрасывала ежи, за которыми томилась кавалерия. Драгуны из седел вели по стрелкам огонь из карабинов, но целились слишком торопливо. Шарп понимал, что остались секунды.

Он сложил руки рупором:

— Сержант! Сержант Харпер!

— Отходите, лейтенант! — крикнул Вивар.

— Сержант Харпер!

— Ублюдок! — Ругательство донеслось со ступенек, ведущих к южному приделу.

Шарп повернулся.

Разбросав из мешка ежи, Харпер понял, что не сумеет пробиться к лейтенанту по западным ступеням. Вместо этого он сократил путь через собор и теперь появился, таща в левой руке французского офицера.

— Ублюдок! — Ирландец был вне себя от ярости. — Пытался меня убить, сволочь! — Он пнул француза, потом ударил его в лицо и швырнул в темноту собора.

Вивар выстрелил из пистолета по выбегающим из дверей французам.

— Сэр!

Хэгмэн предупредил, что пехота расчистила ежи.

— Эй! — крикнул Шарп. — А я думал, ты потерялся!

— Скотина хотел проткнуть меня саблей! В церкви, черт побери! В соборе! Вы можете такое представить, сэр?!

— Черт, Харпер, я думал, с тобой что-то случилось! — Шарп искренне радовался появлению сержанта.

— Сэр! — еще раз предупредил Хэгмэн.

Пехота и драгуны вместе кинулись в атаку по расчищенному от ежей узкому проходу. Французы выкрикивали боевые кличи и размахивали оружием.

— Огонь! — скомандовал Шарп.

Залп ударил в узкий проход, опрокидывая окровавленных и обезумевших от боли лошадей. Упавший палаш зазвенел о камни. Оказавшиеся в задних рядах драгуны напирали, саблями прокладывая себе путь сквозь умирающих и раненых. На южных ступеньках собора показалась пехота.

— Бежим! — заревел Шарп.

Начался хаос отступления. Стрелки бросились в узенькие улочки. Луиза уже ускакала, Вивар, окруженный избранными бойцами в малиновой форме, криком дал команду Шарпу следовать за ней. Касадорцы оставались прикрывать отход.

Стрелки бежали. Отход из города превратился в сумасшедшую свалку на темных, кривых улицах средневекового города. Шарп выскочил на крошечную площадь с каменным крестом и колодцем. Выходы с площади были забиты беженцами, и лейтенант приказал остановиться и построиться. Заднему ряду было разрешено заряжать без шомполов. Стрелки засыпали порох, затем сплевывали пулю и стучали прикладом о землю, проталкивая пулю вниз.

— Целься!

Отягощенные штыками стволы взлетели вверх. Стрелять было еще нельзя: цель закрывали несколько касадорцев, отчаянно сдерживающих продвижение драгун. Сабли звенели, как треснувшие колокола. Испанец с рассеченным лицом выскочил из свалки. Завыл проткнутый саблей драгун.

— Майор!

Шарп крикнул Вивару, что его стрелки готовы.

Вивар рубанул француза, тот успел защититься.

— Отходите, лейтенант! Отходите!

Касадорец пригнулся и ушел от рубящего удара. Вивар наконец ранил своего противника. Шарпу показалось, что испанцы дрогнули, но в этот момент позади драгун выскочила толпа волонтеров в коричневых балахонах. Они набросились на французов с ножами, молотками, мушкетами и пиками. Вивар развернул коня, велев своим людям отходить.

Шарп отвел стрелков к восточной границе площади и разделил их на две части, чтобы пропустить испанцев. Волонтеры отступать не хотели, Вивару пришлось наводить порядок тупой стороной сабли. Площадь очистилась, в дальнем ее конце показались французы.

— Задний ряд! Огонь!

Залп вышел слабый, однако противник смешался.

— Назад!

Стрелки отошли за Виваром на следующую улицу. Постепенно темнело. Из окон раздавались мушкетные выстрелы, но огонь не мог остановить ворвавшихся на улицу французов.

— Сзади! — крикнул Харпер.

Шарп развернулся и с криком рубанул лошадь врага по морде. Животное дернулось, драгун обрушил на Шарпа страшный удар, но лейтенант успел прикрыться палашом. Зазвенела сталь. Харпер сделал выпад и всадил штык в грудь лошади. Она попятилась, перегородив узкую улочку. Шарп пригнулся и ударил ее чуть выше копыта. Должно быть, ему удалось перерубить кость, ибо лошадь рухнула на землю. Драгун попытался достать противника в падении, но стрелок его опередил: вскинутый изо всех сил вверх палаш Шарпа проткнул шею драгуна. Фонтан крови ударил на десять футов вверх, француз рухнул в канаву. Визжащая от боли лошадь билась поперек улицы.

— Бежим! — скомандовал Шарп.

Стрелки добежали до следующего угла, где их поджидал Вивар.

— Туда! — показал он влево, а сам с несколькими касадорцами поскакал в противоположную сторону.

Стрелки пробежали мимо церкви, завернули за угол и оказались на лестнице, ведущей вниз, на тянущуюся вдоль крепостной стены улицу. Вивар знал, что лестница спасет солдат от преследования драгун, а сам остался прикрывать отход.

Шарп несся вниз по ступенькам, не имея ни малейшего представления, где Вивар и Луиза. Он даже не знал, уцелела ли хоругвь. Ему оставалось лишь воспользоваться предложенным Виваром спасением.

— Ублюдок-то умен! — выдохнул бегущий рядом Харпер. — Все это время сидел в городе, сволочь! Представляю, как он над нами потешался!

Теперь было ясно: после того как Луиза увидела устроенный д’Экланом парад, он и его люди вернулись во дворец через другой вход, хотя несколько сотен драгун действительно отправились на юг. Хитроумный замысел и привел к страшной бойне. Чести и славы в этом не было, ибо французы нарушили перемирие, но, с другой стороны, Шарп вообще не видел славы и чести в ожесточенной войне Испании с Францией.

— Драться в соборе, а?! — Харпер до сих пор не мог успокоиться.

— Ты же его наказал?

— Его? Да я там уделал трех ублюдков! Больше не будут воевать в церквях!

Шарп рассмеялся.

Они достигли пролома в стене, за которым начинались поля. Спуск здесь был крутой, внизу в густеющих сумерках серебряной полосой бежал ручей. Через него перебирались беженцы из города: спешили в спасительные темные горы. Французов не было видно. Шарп предположил, что они застряли в городе, выбивая прикрывающих отход касадорцев Вивара.

— Заряжай! — скомандовал он.

Стрелки остановились и принялись заряжать ружья. Харпер, наконец пришедший в себя после вопиющей нечестивости французов, протолкнул пулю в ствол и захохотал.

— Поделись радостью, сержант! — окликнул его Шарп.

— Вы себя видели, сэр?

Остальные стрелки тоже засмеялись.

Шарп посмотрел вниз и увидел, что его изодранные штаны почти не прикрывают правое бедро. Он оторвал болтающийся кусок, и нога осталась совершенно голой.

— Ну? По-вашему, нельзя бить ублюдков раздетому?

— Да они разбегутся, как только увидят вас, сэр! — сказал Гэтейкер.

— Ладно, ребята.

По смеху стрелков Шарп понял, что они считают себя в безопасности. Им удалось уйти от французов, бой закончился, оставалось только пересечь небольшую долину и забраться в горы.

Лейтенант оглянулся, надеясь увидеть Вивара, однако улица была пуста. Визг, крики, выстрелы и звон клинков доносились из города, где продолжался бой. Но стрелки уже вырвались из бойни. Ни славы, ни смысла в возвращении назад не было. Долг каждого заключался в том, чтобы спастись.

— Прямо через долину, ребята! Остановимся на дальнем гребне.

Зеленые куртки вышли из-под спасительного прикрытия стены и быстро зашагали по крутому неровному склону к заболоченному ручью, где еще сегодня утром Шарп не посчитал нужным умилостивить водяных духов. Впереди, растянувшись по всей долине, пробирались беженцы: горожане, волонтеры в коричневых балахонах, отбившиеся от своих эскадронов касадорцы Вивара… Ни самого Вивара, ни Луизы, ни хоругви видно не было. Через ручей, высоко подобрав сутаны, брели два монаха.

— Будем ждать, сэр? — Обеспокоенный судьбой Вивара, Харпер хотел остановиться у ручья.

— На том берегу, — ответил Шарп. — Оттуда мы сумеем прикрыть их огнем.

В этот момент с юга донесся сигнал трубы.

Шарп обернулся и понял, что все кончено: приключения, надежды и едва не осуществившиеся невероятные мечты.

В последних лучах умирающего солнца раскаленным золотом горели каски драгун. Триста французских кавалеристов обошли город. Шарп оказался в ловушке; день чуда подошел к концу.

Глава восемнадцатая

Драгуны, угрожавшие штурмом с западного направления, обогнули город с юга и перерезали пути отхода. Французы неслись по долине, в лучах заходящего солнца сверкали медные каски. Их вел офицер в красном ментике д’Эклана и с саблей в правой руке.

Отступающие кинулись бежать, скользя и увязая в болотистой почве. Большая часть людей устремилась через ручей, некоторые повернули на север, кое-кто бросился под сомнительную защиту стрелков Шарпа.

— Сэр? — спросил Харпер.

Ничего определенного лейтенант ответить не мог. Все было кончено. В городе их ждала верная смерть. Добраться до гор они не успевали. Стрелки оказались на равнине, одни против кавалерии. Все, что мог сделать Шарп, — это выстроить их в каре и драться до конца. Солдата можно убить, но его нельзя поставить на колени. Погибая, каждый возьмет с собой столько ублюдков, на сколько хватит сил, чтобы потом, спустя годы, собравшись у походных костров, французские солдаты с содроганием вспоминали бой в северной испанской долине.

— Строиться! Три ряда!

Лейтенант решил дать один залп, после чего стянуть строй в каре. Скоро вокруг загремят копыта, заблестят сабли, и его стрелки погибнут.

Шарп срезал палашом верхушку сорняка.

— Я не собираюсь сдаваться, сержант.

— Никогда в этом не сомневался, сэр.

— Но поскольку мы разбиты, люди могут сложить оружие.

— Пока я жив, этого не случится, сэр.

Шарп улыбнулся здоровяку-ирландцу:

— Спасибо тебе за все.

— Я до сих пор считаю, что у вас самый сильный удар из всех, что мне доводилось получать.

— Я и забыл! — рассмеялся Шарп.

Он видел, что пешие касадорцы и волонтеры пристраиваются к шеренгам стрелков. Лучше бы их не было. Своей неуклюжестью и неумением они ослабят строй в решающий момент. Тем не менее он не мог прогнать этих людей.

Лейтенант рубанул палашом воздух слева и справа, словно разминаясь перед последней схваткой. Французские драгуны приостановили медленное, зловещее движение. Первый их ряд замер неподвижно в четверти мили от строя стрелков. Они казались далеко, но Шарп знал, с какой страшной скоростью преодолеет кавалерия такое расстояние, когда протрубит горн.

Он обернулся к солдатам:

— Надо было нам, ребята, пойти тогда на север.

Зеленые куртки мгновение молчали, потом раздался дружный смех. Стрелки вспомнили ссору, в результате которой Харпер попытался убить лейтенанта.

— Сегодня, — продолжал Шарп, — я всем разрешаю напиться. На случай если у меня не будет другой возможности, скажу: вы лучшие солдаты, рядом с которыми мне приходилось воевать.

Стрелки поняли, что лейтенант извиняется за все, что было не так, и одобрительно загудели. А Шарп неожиданно осознал, как много от него потребовалось, чтобы заслужить их одобрение, и отвернулся, чтобы никто не заметил его смущения и радости.

Он отвернулся — и увидел, как от города отделилась кучка всадников. Среди них был граф Моуроморто, легко различимый по черной бурке и белым сапогам. Рядом скакал на огромном черном коне человек в красном доломане и с волосами огненными, как каски драгун. Кавалеристы радостно закричали, когда он принял от офицера свой ментик и черную шапку. Граф проехал к последнему эскадрону, в то время как полковник д’Эклан занял подобающее ему место на острие атаки. Шарп наблюдал, как он поправил на плече алый ментик, надел большую мохнатую шапку и вытащил левой рукой саблю. Шарп молил Бога, чтобы увидеть мертвого д’Эклана, прежде чем сам погибнет под клинками и копытами врага.

— Лейтенант!

Шарп обернулся и увидел Луизу, подъехавшую сзади к его строю.

— Уезжайте! — Он показал на восток, куда еще можно было прорваться на лошади. — Скачите же!

— Где дон Блас?

— Я не знаю! Уезжайте немедленно!

— Я остаюсь!

— Сэр! — тревожно воскликнул Харпер.

Шарп обернулся. Полковник д’Эклан поднял саблю, готовясь дать сигнал атаки. Справа от драгун была топь, слева — крутой склон; атака была ограничена узким проходом шириной в сотню шагов. Раздалось несколько мушкетных выстрелов, но на таком расстоянии попасть было невозможно.

Сабля д’Эклана упала, трубач просигналил атаку. Первый эскадрон неспешно двинулся вперед. Французы вытягивались в линию. Шарп знал, что, когда они отъедут на пятьдесят шагов, тронется вторая шеренга, потом третья. Это была классическая кавалерийская атака. Дистанция между шеренгами позволит избежать свалки при падении первых лошадей. Такие атаки начинаются медленно и очень страшно.

— Первый ряд на колено! — спокойно приказал Шарп.

Драгуны ехали шагом, стараясь не нарушать рядов. Скоро они перейдут на рысь и лишь в последние секунды перед рубкой разгонят лошадей по-настоящему. Из города доносилась пальба и крики. Вивар все еще бился с французами, но Шарпа этот бой уже не интересовал.

Полковник д’Эклан поднял левой рукой саблю, и первый эскадрон перешел на рысь. Трубач продублировал команду. Теперь Шарп слышал движение конницы: позвякивание цепочек подгубных ремней, хлопанье крыльев седел, стук копыт. В первом ряду скакал знаменосец.

— Спокойно, ребята, спокойно.

Ничего другого Шарп сказать не мог. Растрепанный строй продержится пару мгновений, после чего его разметут тяжелые кони.

— Вы еще здесь, мисс Луиза?

— Да! — раздался из-за последней шеренги нервный голосок девушки.

— Тогда, если вы меня простите, проваливайте отсюда!

Стрелки засмеялись. Шарп видел торчащие из-под касок косицы драгун.

— Вы еще здесь, мисс Луиза?

— Да! — На этот раз в голосе девушки прозвучал вызов.

— Учтите, они рубят, как проклятые мясники! Не заметят, что вы девушка, пока не снесут пол-личика. А теперь проваливайте! Вы слишком хороши, чтобы эти ублюдки вас убили!

— Я остаюсь!

Полковник д’Эклан снова поднял саблю. Теперь Шарп слышал скрип седел.

— Хэгмэн? Сделай лживого ублюдка!

— Сэр!

Шарп забыл о Луизе. Он втиснулся в первый ряд между стрелками и высоко поднял палаш:

— Ждать команды! Не стрелять, пока не почувствуете дыхание ублюдков на своей шее! А когда почувствуете, задать сукиным детям так, чтобы они пожалели, что вообще родились на свет!

Приближающиеся лошади нервно вскидывали морды. Они чувствовали, что произойдет, и Шарпу на мгновение стало жалко летящих на бойню животных.

— Целиться в лошадей, — напомнил он стрелкам. — Всадников не трогать, убивать лошадей!

— За что нам и причитается, — пробормотал Харпер.

Стрелки облизывали потрескавшиеся от пороха губы и нервно перепроверяли, насыпан ли порох на полку и взведен ли курок. Во рту пересохло, и крутило животы. Земля дрожала от стука копыт, словно рядом везли тяжелые пушки. Или, подумал Шарп, так бывает, когда гремит гром.

Полковник д’Эклан опустил саблю, дав сигнал к последнему рывку. Через мгновение взвоет труба и тяжелые кони понесутся галопом.

Шарп глубоко вздохнул, зная, как важно выбрать момент для последнего залпа.

И тут случилось невероятное.

Их было всего пятьдесят человек — элитная рота Вивара, касадорцы в малиновых мундирах. Они неслись вниз по склону. Эскадрон измотался за сутки боев, но впереди, как облако славы на темном небе, развевалась хоругвь Сантьяго Матамороса. Белый шелк пересекал алый, как кровь, крест.

— Сантьяго! — Впереди скакал на коне майор Вивар, выкрикивал боевой клич, способный обратить поражение в победу. — Сантьяго!

Уклон позволял касадорцам развить невероятную скорость, а знамя придавало им отвагу мучеников. Они смяли фланг драгун, обагрив палаши и сабли французской кровью. Д’Эклан кричал, стараясь перестроить своих людей, но знамя святого было уже в середине его эскадрона. Длинный конец хоругви покраснел от вражеской крови.

— Бегом! — заорал Шарп. — В атаку! Марш!

Второй эскадрон драгун рванулся с места. Вивар это предвидел и мгновенно увел своих людей вправо, оставив позади месиво из человеческих и конских тел.

— Стой! — Шарп выбросил в стороны руки, останавливая стрелков. — Спокойно, ребята! Один залп! Целиться влево! По лошадям! Огонь!

Лошади с ржанием полетели в грязь. Драгуны выдергивали сапоги из стремян и откатывались от гибнущих животных.

— А теперь — бей ублюдков! — крикнул Шарп и бросился вперед.

Толпа налетела на разорванную кавалерийскую цепь. Драгуны рубили сверху вниз длинными палашами, но стрелки, касадорцы и крестьяне окружали кавалеристов, калечили лошадей и стаскивали всадников на землю. Стянули с серой лошади и закололи ножами трубача. Несколько драгун пытались плотной группой пробиться через толпу. Шарп ухватил палаш двумя руками и рубанул первую лошадь по шее, потом обратным ударом выбил всадника из седла. Городская женщина ножом перепиливала горло слетевшему с коня французу. С восточного берега ручья бежали назад испанцы, чтобы принять участие в резне.

Протрубил горн, и третий французский эскадрон ринулся в хаос. Над покрытым трупами полем развевалась белая хоругвь. Блас Вивар и его верные касадорцы, словно лезвие, рассекали вражескую массу. Испанский сержант размахивал длинным шестом с перекладиной, и хоругвь, как гигантский белый змей, извивалась над полем битвы.

Граф Моуроморто принял вызов. Шелковое полотнище олицетворяло собой все, что он так ненавидел в Испании. Оно символизировало старину, господство церкви над разумом, тиранию Бога, которого он отрицал. Граф дал шпоры коню и направил его в гущу охраняющих хоругвь всадников.

— Он мой! Он мой! — без устали выкрикивал майор Вивар.

Клинки братьев с лязгом встретились. Конь Вивара натренированно пошел на врага, и майор сделал резкий выпад. Граф закрылся. Один из касадорцев подлетел к графу сзади, однако Вивар криком велел ему не вмешиваться:

— Он мой!

Граф нанес два молниеносных удара, от которых любой другой человек вылетел бы из седла. Вивар парировал оба и после второй защиты проткнул бедро брата. Кровь хлынула на белые сапоги.

Граф ткнул коня шпорой, тот пошел вбок; еще один тычок — и конь ринулся вперед. Моуроморто зарычал, понимая, что для победы в бою достаточно насадить брата на саблю. Но Вивар отклонился, и лезвие просвистело мимо. В то же мгновение Вивар выпрямил руку, и его палаш вонзился в живот Моуроморто. Глаза братьев встретились, и Вивар провернул палаш. Он понимал, что не имеет права на жалость:

— Предатель!

Он еще раз провернул лезвие и сапогом оттолкнул чужого коня. Длинное лезвие выскользнуло из тела, кровь хлынула на луку седла, и граф с предсмертным криком рухнул в кровавую грязь.

— Сантьяго! — торжествующе закричал Вивар, и его клич был подхвачен по всей долине.

Касадорцы бросились в бой на третий эскадрон. Драгуны разворачивали коней, понимая, что не выдержат свирепой атаки. Сабля касадорца рассекла горло французского знаменосца, испанец выхватил пику с флагом драгунского эскадрона и потряс ею, торжествуя победу. Полковник д’Эклан видел пленение своего флага и понял, что он разбит великой белой хоругвью Матамороса.

— Назад! — Егерь чувствовал момент, когда бой становится бесполезным и лучше сохранить людей, которые смогут сразиться в другой раз.

— Нет! — Шарп видел, что полковник приказал отходить, и кинулся к французу. — Нет! — Лодыжка еще болела после прыжка с лестницы собора, бежать было трудно, тем более по вязкой грязи. Лишь огромным усилием воли Шарп заставлял себя переставлять ноги. При этом он продолжал выкрикивать: — Стой, ублюдок! Не уйдешь!

Д’Эклан услышал оскорбление, обернулся и, увидев, что лейтенант далеко обогнал своих стрелков, принял вызов. Он поскакал на Шарпа. Егерь помнил, что во время последней схватки применил свой прием с перебрасыванием сабли в другую руку. Теперь полковник решил сделать по-другому. Он даст коню шпоры в самый последний момент, конь ринется вперед, и удар, усиленный инерцией, будет неотразим.

Шарп ждал, готовясь рубануть лошадь палашом по морде. Кто-то крикнул: «Прыгай в сторону!» — но стрелок принял боевую стойку и ждал надвигающегося коня. Д’Эклан опустил саблю, словно намереваясь всадить ее в ребра противника, и лишь в последнее мгновение, когда черный жеребец рванулся вперед, француз с проворством жалящей змеи вскинул саблю и обрушил на голову стрелка чудовищной силы рубящий удар. Д’Эклан рубил с торжествующим криком, зная, что, если противник попытается атаковать коня, времени на защиту у него не будет.

Но Шарп не стал атаковать коня. Вместо этого он молниеносно вскинул палаш и принял на него страшный удар. Лейтенант чуть не рухнул на колени, однако удержался и, бросив рукоять палаша, ухватил полковника за руку с саблей. Палаш больно стукнул Шарпа по плечу, но он не разжал хватку, а вцепился в кисть француза еще и левой рукой.

Д’Эклан не сразу сообразил, что произошло. Англичанин повис на нем, как охотничья собака на медведе. Конь поволок лейтенанта по грязи, норовя при этом укусить. Егерь бил стрелка свободной рукой, но Шарп вцепился в него как клещ, изо всех сил пытаясь стянуть француза на землю. Его голая правая нога была в крови и грязи. Ремешок на гарде сабли резал пальцы, как бритва.

На помощь неслись Харпер и несколько зеленых курток.

— Не трогать! Он мой! — крикнул Шарп.

— Бей сволочь! — Харпер треснул коня прикладом по зубам.

Жеребец дернулся, д’Эклан потерял равновесие и под тяжестью Шарпа вылетел из седла.

Стрелки занесли штыки над французом.

— Нет! — отчаянно закричал Шарп. — Нет! Нет!

Он упал на землю вместе с д’Экланом и при падении отпустил захват. Француз вскочил на ноги и отмахнулся саблей от окруживших его стрелков. Шарп свой палаш потерял. Д’Эклан глянул, где его конь, и бросился на лейтенанта.

Харпер вскинул ружье.

— Нет! — Протестующий крик Шарпа потонул в грохоте выстрела.

Пуля угодила д’Эклану прямо в рот. Голова француза едва не оторвалась от тела. Он рухнул на землю. В темнеющее небо ударил фонтан крови. Тело полковника дернулось, как выброшенная на берег рыба, и застыло.

— Как это «нет»? — возмущенно произнес Харпер. — Ублюдок хотел насадить вас на вертел!

— Все нормально. — Шарп разминал пальцы правой руки. — Все нормально. Я боялся, что ты продырявишь его рейтузы.

Лейтенант смотрел на подбитые кожей рейтузы француза и высокие, великолепно пошитые сапоги. Это были дорогие, редкие вещи, и теперь они принадлежали Шарпу.

— Отлично, ребята. Снимайте с него чертовы штаны и сапоги. — (Стрелки уставились на своего офицера как на сумасшедшего.) — Снимайте к чертям рейтузы! Они мне нужны. И сапоги тоже! Зачем, по-вашему, мы здесь? Быстро!

Несмотря на то что его видели Луиза и дюжина других женщин, Шарп сбросил сапоги и шаровары.

В небе гасли последние лучи заката. Уцелевшие драгуны ускакали. По всему полю стонали и цеплялись за траву раненые, между которыми бродили в поисках добычи победители. Кто-то из стрелков притащил лейтенанту роскошный ментик, но Шарп отказался от вычурной и ненужной вещи. А вот рейтуз ему отчаянно не хватало. Подбитые кожей рейтузы полковника с красными полосами были словно на него сшиты. Вместе со штанами ему досталась самая дорогая для любого пехотинца вещь — пара отличных сапог. Высокие сапоги из добротной кожи, в которых можно маршировать, которые не пропускают дождь, снег и воду из кишащих духами ручьев, великолепные сапоги, на славу сработанные сапожником, будто знавшим, что придет время и эта роскошь достанется стрелку.

Шарп выкрутил острые как бритва шпоры, подтянул сапоги и удовлетворенно притопнул. Затем застегнул зеленую куртку и надел ремень. Лейтенант улыбнулся. Обновленное старинное знамя принесло победу, красный ментик валялся в грязи, а Шарп нашел наконец новые сапоги и рейтузы.

Старая хоругвь, поведала Луиза Шарпу, была вшита в новую. Она сама втайне проделала эту работу еще в крепости, прежде чем отправилась в Сантьяго-де-Компостела. Идея принадлежала Вивару, она же и сблизила испанца с девушкой.

— Сержантские нашивки, — добавила Луиза, — сделаны из того же шелка.

Шарп посмотрел на ведущего строй стрелков Харпера:

— Только ему, ради бога, не говорите, а то возомнит себя чудотворцем.

— Вы все чудотворцы, — тепло произнесла Луиза.

— Мы просто стрелки.

Девушка рассмеялась скромности, за которой угадывалась неимоверная гордость.

— Так все-таки хоругвь сотворила чудо? — задорно спросила она. — Не такая уж это и глупость?

— Не глупость, — задумчиво произнес Шарп. Он шел рядом с лошадью Луизы, впереди испанцев и майора Вивара. — Что теперь будет с хоругвью?

— Ее доставят в Севилью или Кадис. А потом вернут королю Испании в Мадрид.

До сел и городков, через которые шли стрелки, уже дошли слухи про хоругвь. Новость распространялась как огонь по сухой траве; все говорили о поражении французов и святом, исполнившем древнюю клятву прийти на помощь своему народу.

— Куда вы теперь? — спросил Луизу Шарп.

— За доном Бласом. Значит, туда, где можно убивать французов.

— В Годалминг, выходит, не поедете?

— Надеюсь, что нет, — рассмеялась Луиза.

— Станете графиней, — почтительно произнес Шарп.

— Это лучше, чем быть миссис Баффорд, хотя, с моей стороны, просто гадко говорить такие слова. К тому же тетушка никогда не простит мне, что я заделалась католичкой.

Шарп улыбнулся. Пришла пора расставаться. Молодые люди стояли в продуваемой холодным февральским ветром низине. Виднеющийся вдали горный хребет был уже в Португалии. На фоне чужого горизонта Шарп заметил солдат в синей форме, рассматривающих спустившихся с испанских гор неизвестных.

Блас Вивар, граф де Моуроморто, слез с коня. Он поблагодарил каждого стрелка в отдельности. Последним оказался Шарп, которого, к великому смущению лейтенанта, граф обнял.

— Вы уверены, что не хотите остаться?

— Я бы хотел, но… — Шарп пожал плечами.

— Желаете похвастаться новыми рейтузами и сапогами перед британской армией? Надеюсь, вам разрешат их носить?

— Если пошлют в Англию, то нет.

— Боюсь, что так и будет, — сказал Вивар. — А мы останемся воевать с французами. Но придет день, лейтенант, когда погибнет последний француз и вы приедете в Испанию отпраздновать это событие с графом и графиней де Моуроморто.

— Непременно, сэр.

— Думаю, вы будете уже не лейтенантом?

— Как повезет, сэр. — Шарп посмотрел на Луизу. В ее глазах сияло счастье, и он не хотел его спугнуть. Лейтенант улыбнулся и похлопал себя по карману. — Ваше письмо со мной. — Луиза отписала тетушке и дяде, что предпочла им Римскую церковь и испанского солдата. Шарп повернулся к Вивару. — Спасибо вам, сэр.

Вивар улыбнулся:

— Вы бунтарь, язычник и англичанин. И еще вы мой друг. Не забывайте об этом.

— Да, сэр.

Больше им было нечего сказать, и стрелки зашагали вниз по холму к речке, по которой проходила граница с Португалией. Блас Вивар смотрел, как зеленые куртки перебрались на другой берег и полезли вверх.

От группы солдат, ожидающих на гребне холма, отделился человек. Он сбежал вниз по склону, и Шарп увидел перед собой средних лет капитана английской армии в синем мундире инженерных войск.

Сердце лейтенанта сжалось. Он возвращался в армию со строгой дисциплиной и иерархией, не позволяющей вышедшим из сержантов офицерам командовать боевыми подразделениями. Ему захотелось повернуться и побежать назад через реку, к свободе и Бласу Вивару. Однако капитан уже задал вопрос, и, следуя старой выучке, Шарп заученно выкрикнул ответ:

— Шарп, сэр! Стрелок!

— Хоган, инженерные части. Из лиссабонского гарнизона. — Хоган подошел вплотную. — Откуда вы?

— Мы отделились от армии Мура, сэр.

— И правильно сделали! — Капитан говорил с искренним сочувствием и ирландским акцентом. — За вами есть французы?

— Не видели их уже неделю, сэр. Испанцы задают им жару.

— Хорошо! Отлично! Ну пошли, дружище! Война продолжается!

Шарп не пошевелился:

— Хотите сказать, что мы не уходим?

— Уходим? — Вопрос, казалось, поразил Хогана. — Конечно нет! Замысел в том, чтобы заставить уйти французов. Сюда снова направляют Уэлсли. Надменный, надо сказать, ублюдок, но он умеет сражаться. Мы не уходим!

— Значит, остаемся?

— Конечно остаемся! Что, по-вашему, я здесь делаю? Составляю карту местности, с которой мы бежим? Ну нет, приятель, мы будем сражаться! — Пышущий энергией Хоган напомнил Шарпу Бласа Вивара. — Если наши ублюдки-политиканы в Лондоне не струсят, мы погоним французов до самого Парижа!

Шарп обернулся и посмотрел на Луизу. На мгновение ему захотелось прокричать ей хорошую новость; потом он передумал. Она и сама скоро узнает, да и все равно это ничего не изменит. Он рассмеялся.

Хоган повел стрелков вверх.

— Полагаю, ваш батальон возвращается в Англию?

— Не знаю, сэр.

— Если они пошли на Ла-Корунью или Виго, то да. Хотя вряд ли вы к ним присоединитесь.

— Вот как, сэр?

— Нам нужны стрелки. Если я знаю Уэлсли, он вас здесь оставит. Конечно, не официальным приказом, но что-нибудь придумает. Вас это тревожит?

— Нет, сэр. — Шарп обрадовался мысли, что есть возможность избежать интендантского ярма и продолжать службу боевым офицером. — Я хочу остаться, сэр.

— Отлично! — На вершине холма Хоган обернулся и посмотрел на отъезжающих испанцев. — Помогли вам выбраться?

— Да, сэр. Они отбили у французов город, правда не надолго.

Хоган пристально посмотрел на Шарпа:

— Сантьяго?

— Да, сэр, — ответил Шарп, словно оправдывался за провинность. — Я не был уверен, следовало ли нам в этом участвовать, сэр, но, видите ли… — Шарп пожал плечами. Он слишком устал, чтобы все объяснить.

— Боже милосердный! Так это вы? — Было ясно, что капитан инженерной службы не осуждает приключений Шарпа. Напротив, Хоган произнес с искренней радостью: — Вы должны мне все рассказать! Я обожаю хорошие истории. Вот оно как! Наверное, ваши парни не откажутся от еды?

— Они предпочтут ром, сэр.

Хоган рассмеялся:

— И это найдется. — Он смотрел на бредущих мимо него стрелков. Оборванные и грязные солдаты улыбались офицерам. Хоган отметил, что у многих не было уставных сапог, на некоторых красовались французские шинели и ранцы, все были не бриты, не мыты и не чесаны, но все были при оружии, и оно содержалось в отличном состоянии.

— Мало кому удалось выйти, — сказал Хоган.

— Сэр?

— Я говорю о людях, отколовшихся от армии Мура. Большинство просто сдались.

— Было холодно, — сказал Шарп. — Очень холодно. Но мне повезло с сержантом. Вон тот здоровяк, ирландец.

— Из них всегда получаются лучшие сержанты. Впрочем, здесь, похоже, все молодцы.

— Все, сэр. — Шарп поднял голос, чтобы его необычную похвалу мог услышать самый усталый стрелок. — Пьяницы и пройдохи, сэр, но лучшие солдаты в мире. Самые лучшие.

Шарп говорил искренне. Они были элитой, про́клятыми, они были стрелками. Солдатами в зеленой форме.

Стрелками Шарпа.

Историческая справка

Отход в Ла-Корунью был одним из самых тяжких подвигов, навязанных британской армии. Чудо заключалось в том, что многие уцелели и смогли дать бой наступающим французам у самого порта. В сражении погиб сэр Джон Мур, но его победа дала возможность войскам погрузиться на корабли, вышедшие для их спасения.

Французам удалось вытеснить с Пиренейского полуострова все британские части, кроме португальского гарнизона. В Париже это событие отмечалось как победа. Никто, правда, не обратил внимания на то, что французская армия не выполнила своей основной задачи по оккупации Испании и Португалии. Эта оккупация так и не была осуществлена. Но в феврале 1809 года немногие могли предвидеть поражение императора, и лишь горстка людей считала, что после разгрома армии Мура Британии следует сохранять военное присутствие на Пиренеях.

Между тем весной 1809 года командование лиссабонским гарнизоном взял на себя сэр Артур Уэлсли, вошедший в историю как герцог Веллингтон. Гарнизон медленно и мучительно превращался в армию, которой предстояло одержать серию блистательных побед, завершившихся вторжением во Францию. Эти победы составляют основу книг о Ричарде Шарпе.

История, которую мы рассказали, произошла раньше. Она разворачивалась на фоне жестокой оккупации Галисии французами. В этом отношении книга совершенно правдива. Французы действительно захватили Сантьяго-де-Компостела, разграбили собор и вели ожесточенные бои в горах с поднявшимися на защиту страны испанцами. Остальное, к сожалению, выдумка. Сегодня ученые утверждают, что даже романтическое истолкование названия Компостела из латинского campus stellae, что переводится как «звездное поле», неверно. Они считают, что имя города произошло от латинского слова, означающего кладбище. Следует меньше обращать внимания на речи ученых.

Маршал Сульт намеревался завоевать всю Португалию до конца февраля 1809 года. Из-за проблем с продовольствием и изнурительных стычек с партизанами он смог дойти лишь до Порто, находящегося в Северной Португалии на северном берегу реки Дору. В мае его выбил с этой линии обороны сэр Артур Уэлсли. Освободив от французов Португалию, Уэлсли повернул на восток, в Испанию, где одержал свою первую победу в сражении при Талавере. За этой победой последовали другие, многие из которых поражали изяществом и блеском.

Успехи Уэлсли как-то затушевали (во всяком случае, для англичан) тот факт, что в боях с испанскими партизанами погибло значительно больше французов, чем в боях с английской армией. Испанцы вели guerilla, «маленькую войну». Guerrilleros сражались в La guerra de la Independencia[1], как называли испанцы войну на Пиренейском полуострове.

Как бы то ни было, Шарп и Харпер отправились в Талаверу. Из Талаверы до Франции путь не близкий, но элита британской армии — стрелки в зеленых куртках прошли его до конца. Когда будет надо, они дойдут из Ватерлоо до самого Парижа. Шарпу и Харперу еще предстоит завершить эту эпопею, так что скоро им отправляться в дорогу.

Война стрелка Шарпа

Уильяму Отреду, который знает почему

Глава первая

Мисс Сэвидж пропала.

Французы наступали.

Из двух проблем вторая представлялась более насущной. Монотонная мушкетная пальба звучала под самыми городскими стенами, за последние десять минут пять или шесть снарядов обрушились на крыши домов, стоящих на высоком северном берегу реки. Дом Сэвиджей расположился ниже по склону, и французские пушки ему еще не угрожали, но в теплом воздухе то и дело посвистывали пули, некоторые из которых громко щелкали по толстым плиткам крыши или, проносясь между глянцевыми кронами пиний, обрушивали на землю дождик иголок. Дом был большой, сложенный из покрашенных белым каменных блоков, с темно-зелеными ставнями на окнах. Переднее крыльцо венчал бордюр с золотистыми буквами, складывавшимися в английские слова — «Прекрасный чертог». Странное название для здания, возведенного на крутом склоне с видом на реку Дору в городе Порто, в Северной Португалии, тем более что и сам дом отличался не красотой, а угловатостью и какой-то нескладностью — пусть даже резкость линий и сглаживали высокие кедры, предлагавшие в летний зной приятную прохладу. Птичка, строившая гнездо в кроне одного из кедров, тревожно вскрикивала всякий раз, когда мимо проносилась пуля, стремительно взлетала и, прежде чем вернуться на место, делала небольшой круг. Десятки беженцев спускались по склону, торопясь к паромам и понтонному мосту, спеша укрыться от приближающегося врага на другом берегу реки. Одни гнали перед собой свиней, коз и коров, другие толкали груженные мебелью и прочим скарбом тележки, а некоторые даже несли на спине престарелых и немощных родственников.

Ричард Шарп, лейтенант второго батальона его величества 95-го стрелкового полка, расстегнул бриджи и помочился на нарциссы, украшавшие переднюю клумбу. Земля была влажная после бушевавшей всю ночь грозы. Молнии разрывали небо над городом, грохотал гром, а потом хляби разверзлись, извергнув столько жидкости, что теперь над клумбами шел легкий парок: пролитое быстро испарялось под жаркими лучами солнца. Выпущенный из гаубицы снаряд описал высокую дугу: будто по плохо подогнанным чердачным доскам прокатилась пустая бочка. Снаряд упал, дымя тлеющим запалом. Шарп посмотрел на поднимающуюся вверх тонкую серую змейку, пытаясь определить, где может стоять орудие.

— Близко ж черти подобрались, — сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Уто́пите вы эти чертовы цветы, — заметил сержант Харпер и, наткнувшись на взгляд лейтенанта, поспешно добавил: — Сэр.

Снаряд взорвался где-то в сплетении улочек, ближе к реке, а мгновением позже французская канонада раскатилась долгим отчетливым громом, дававшим основание полагать, что пушки уже достаточно близко, не дальше полумили. Новая батарея, решил Шарп. Должно быть, только что подошли к городу и бьют по северному редуту на фланге. Сухо, как лопающиеся под ногой колючки, затрещали мушкеты, — судя по всему, обороняющаяся пехота отступала. И не просто отступала, а кое-где и бежала. Что ж, винить их Шарп не мог. Немалые, но совершенно неорганизованные силы защитников города под началом местного епископа пытались остановить армию маршала Сульта, вторую по численности в Португалии, однако французы брали верх. Дорога к спасительной переправе пролегала мимо «Чертога», и солдаты епископа летели вниз по склону со всех ног. Правда, заметив зеленые куртки британских стрелков, они переходили на шаг, всем видом показывая, что совсем и не бегут в панике, а просто меняют дислокацию. На взгляд Шарпа, то был хороший знак. Значит, португальцы еще не утратили гордость и не забыли про честь, а солдат, сохранивший гордость и честь, будет драться — дай только шанс. Впрочем, столь высоким духом отличались далеко не все португальские части. Ordenançа откровенно развалилась, что совсем неудивительно, поскольку состояла она из пылких и необученных волонтеров, поднявшихся на защиту родины и безжалостно разбитых закаленными в боях французами.

Между тем мисс Сэвидж так и не появилась.

На крыльцо вышел капитан Хоган. Осторожно притворив за собой дверь, он посмотрел на небо и выругался — коротко, с чувством. Шарп застегнул бриджи, а две дюжины стрелков принялись с внезапно проснувшимся интересом рассматривать свои винтовки. Капитан Хоган послал еще несколько крепких словечек в адрес пролетевшего ядра и смачно сплюнул.

— Полный бардак, Ричард, вот что это такое, — сказал он. — Чего и следовало ожидать от жалких пустобрехов и придурков.

Ядро упало где-то в нижней части города, с грохотом обвалив крышу. Хоган достал из кармана табакерку и зарядил щедрую щепоть в левую ноздрю.

— Благослови вас Господь, — сказал сержант Харпер.

Капитан чихнул, и Харпер улыбнулся.

— Зовут ее Катерина, — не обращая внимания на сержанта, сообщил Хоган. — Или Кейт. Кейт Сэвидж. Девятнадцати лет от роду. И что ей сейчас надо, Ричард, это хорошая трепка. Желательно ремешком да по заднице.

— Так где ж она? — поинтересовался Шарп.

— Мать полагает, что девчонка могла отправиться на Вилья-Реал-де-Жедеш. Что это значит, то одному Господу ведомо. У семьи там поместье. Летом они спасаются там от жары. — Хоган закатил глаза.

— И зачем она туда отправилась? — спросил Харпер.

— Потому что ей девятнадцать, а выросла без отца, вот и привыкла делать все на свой лад. Потому что разругалась с матерью. А еще потому, что дура бестолковая. Потому что… да откуда мне, черт возьми, знать! Потому что эти молодые да ранние думают, что они все знают, вот почему. — Хоган был плотный, уже в годах ирландец с умным лицом, мягким акцентом, седеющими волосами и добрым нравом. — Потому что в голове пусто, вот почему.

— Это… как его… Вилья-Реал, оно далеко? — спросил Шарп. — Не сходить ли за ней?

— Я уже сказал ее матери, что вы сходите. Найдете девчонку и переправите ее через реку. Мы будем ждать вас в Вилья-Нова, а если чертовы французы захватят Вилья-Нова, то в Коимбре. — Капитан написал что-то на клочке бумаги. — А уж если лягушатники возьмут Коимбру, то мы будем в Лиссабоне. Коли они и до Лиссабона доберутся, махнем в Лондон. А куда вас занесет, бог знает. Да смотрите не втюрьтесь в бедняжку, — продолжал он, передавая Шарпу листок. — Не обрюхатьте глупышку, трепку — чего она заслужила — не задавайте и, ради всего святого, не потеряйте ее. И подполковника Кристофера тоже. Все понятно?

— Так подполковник Кристофер идет с нами? — нахмурился Шарп.

— Разве я вам не сказал? — Хоган сделал невинное лицо и тут же повернулся на стук копыт, предвосхитивший появление из-за угла дома кареты вдовы Сэвидж.

Карета была до отказа забита тюками, свертками, коврами и даже мебелью. За каретой шествовал, в опасной близости от высовывающихся позолоченных ножек двух стульев, кучер, ведя на поводу гнедого мерина. Капитан принял у него поводья и, ступив на подножку кареты, забрался в седло.

— Думаю, через пару дней вы к нам присоединитесь, — заверил он Шарпа. — Часов шесть-семь до Вилья-Реал-де-Жедеш, так? Столько же до парома у Барка д’Авинташ, а потом спокойно вернетесь в родной полк. Знаете, где Барка д’Авинташ?

— Нет, сэр.

— Вон там. — Хоган протянул руку на восток. — Примерно четыре мили. — Он сунул правую ногу в стремя и, приподнявшись, поправил фалды мундира. — Если повезет, будете с нами уже завтра к ночи.

— Я только не понял… — начал Шарп и остановился, потому что дверь распахнулась и из дома на солнечный свет выступила миссис Сэвидж, вдова и мать пропавшей девушки, привлекательная женщина лет сорока с небольшим, темноволосая, высокая и изящная, с бледным лицом и высокими, выгнутыми бровями.

Она торопливо сбежала по ступенькам, и в этот момент вверху снова прошуршал снаряд, а мушкеты захлопали так близко, что Шарп даже поднялся на крыльцо и посмотрел в сторону холма, где между таверной и симпатичной церквушкой исчезала дорога на Брагу. Португальцы только что поставили там шестифунтовую пушку и теперь обстреливали невидимого противника. На вершине солдаты епископа сооружали новый редут, укрепляя заодно средневековую стену с помощью насыпей и спешно возводимых частоколов, однако сам вид одного-единственного орудия, занявшего позицию посередине дороги, уже говорил о том, что все эти усилия обречены на провал.

Миссис Сэвидж всхлипнула, пробормотав что-то вроде «бедная девочка», но Хогану удалось усадить ее в карету. Туда же последовали двое слуг с набитыми одеждой мешками.

— Вы ведь найдете Кейт? — открыв дверцу, спросила у капитана вдова.

— Ваше сокровище вернется к вам в самое ближайшее время, — уверил ее Хоган. — Об этом позаботится мистер Шарп, — добавил он, закрывая дверцу ногой.

Миссис Сэвидж была вдовой одного из многочисленных британских виноторговцев, живших и работавших в Порто. Судя по карете и дому, она была богата, но, решил Шарп, и глупа, поскольку город следовало покинуть двумя-тремя днями раньше. Скорее всего, вдова поверила обещаниям епископа отбросить неприятельскую армию от города. Квартировавший в «Прекрасном чертоге» подполковник Кристофер воззвал к стоявшим на северной стороне реки соотечественникам о помощи, и капитана Хогана отправили выручать вдову и прочих попавших в беду англичан, а поскольку рядом находился Шарп со своими стрелками — они охраняли капитана, пока он занимался съемкой местности в Северной Португалии, — то их отправили вместе с ним с задачей обеспечить надежный эскорт. И все бы было легко и просто, если бы рано утром вдова не обнаружила, что ее девятнадцатилетняя дочь исчезла.

— Чего я не понимаю, — задумчиво повторил Шарп, — так это почему она сбежала.

— Втрескалась, наверное, в кого-то, — беззаботно заметил Хоган. — Девушки ее возраста из благородных семей особо подвержены сей напасти из-за всяких там романов. Увидимся через пару дней, Ричард, а может, и завтра. Вы только дождитесь подполковника Кристофера, он сейчас подойдет. И слушайте… — Капитан наклонился и, понизив голос, чтобы их никто не слышал, добавил: — Присматривайте за подполковником, Ричард. Он меня сильно беспокоит.

— Вам бы, сэр, лучше обо мне беспокоиться.

— А я и беспокоюсь. Уж можете мне поверить.

Хоган выпрямился, помахал на прощание рукой и поскакал за каретой, которая, выехав за ворота, влилась в поток беженцев.

Стук копыт затих. Из-за облачка выглянуло солнце. Французское ядро врезалось в дерево на вершине холма, и над склоном как будто расцвел красный цветок. Глядя на уносимые ветерком лепестки, рядовой Дэниел Хэгмэн покачал головой:

— Как на венчании. — Он повернулся — о крышу ударила пуля — и достал из кармана ножницы. — Закончим, сэр?

— А почему бы и нет, Дэн. — Шарп опустился на ступеньку и стащил с головы кивер.

Сержант Харпер проверил часовых, еще раз напомнив, что смотреть надо на север. На холме, возле одинокой пушки, появились португальские кавалеристы. Мушкеты еще стреляли, однако отступающих становилось все больше, и Шарп знал — еще несколько минут, и оборона падет окончательно. Хэгмэн взялся за дело.

— Вам же не надо, чтоб уши закрывало, так, сэр? — спросил он у Шарпа.

— Мне нравится покороче, Дэн.

— Понял, сэр. Та служба хороша, что быстро кончается. А теперь, сэр, сидите тихо. — Шарп почувствовал укол — Хэгмэн заколол вошь у него на шее, потом плюнул на палец и стер кровь. — Так что, лягушатники возьмут город, а, сэр?

— Похоже на то.

— А потом пойдут на Лиссабон?

— Лиссабон далеко.

— Может, и далеко, сэр, только их-то, чертей, много, а нас совсем чуть-чуть.

— Говорят, Уэлсли приезжает.

— Вы нам только об этом и твердите, сэр, только он же не чудотворец?

— Ты дрался в Копенгагене, Дэн. И здесь, на побережье. — Шарп имел в виду бои под Ролисом и Вимейру. — Должен сам знать.

— Из стрелковой цепи, как ни гляди, все генералы одинаковы. Да и кто знает, приедет ли сэр Артур на самом деле?

Слухи о предстоящей смене генерала Крэдока ходили уже некоторое время, но пока ничем не подтверждались, а потому верили в них немногие. Большинство считали, что британцам надо выходить из игры и пусть Португалия достается французам.

— Поверните голову вправо, — сказал Хэгмэн.

Ножницы деловито щелкали, делая свое дело, и даже не остановились, когда возле церкви на холме упало ядро. Над побеленной колокольней выросло облако пыли, а по стене ее пробежала вдруг трещина. Пушка выстрелила, и португальских кавалеристов затянуло дымом. Вдалеке прозвучала труба. Затрещали мушкеты. И снова тишина. Где-то за холмом, должно быть, горел дом — к небу тянулся густой столб дыма.

— Зачем называть дом «Прекрасным чертогом»? — подал голос Хэгмэн.

— А я и не знал, что ты умеешь читать.

— Я и не умею, сэр, это мне Исайя сказал.

— Танг! — позвал Шарп. — Зачем называть дом «Прекрасным чертогом»?

Исайя Танг, длинный, худой, чернявый и грамотный парень, вступивший в армию из-за того, что потерял уважаемую работу по причине постоянных запоев, усмехнулся:

— Потому что хозяин был добрый протестант, сэр.

— Что?

— Это из книги Джона Баньяна, сэр, — объяснил Танг. — Называется «Путешествие пилигрима».

— Слышал о такой, — сказал Шарп.

— Некоторые почитают ее обязательным чтением. Путешествие души от греха к спасению, сэр.

— То, что надо, когда свечки нечем зажигать.

— Там герой, христианин, — продолжал Танг, игнорируя саркастическую реплику лейтенанта, — приходит в «Прекрасный чертог» и разговаривает с четырьмя девственницами.

Хэгмэн ухмыльнулся:

— Может, и нам войти, сэр?

— Ты, Дэн, для девственницы стар.

— Мудрость, Благочестие, Милосердие и Благоразумие.

— Это еще что? — спросил Шарп.

— Так девственниц звали, сэр.

— Ну и ну.

— Милосердие — моя, — сказал Хэгмэн. — Воротник опустите, сэр. Вот так… Похоже, мистер Сэвидж был занудный старикан, если это он так дом назвал. — Он наклонился, чтобы выполнить сложный круговой маневр над высоким воротником. — Так зачем капитан оставил нас здесь, сэр?

— Хочет, чтобы мы присмотрели за подполковником Кристофером.

— Присмотрели за подполковником Кристофером, — медленно, с явным неодобрением повторил Хэгмэн. В команде Шарпа он был самым старшим по возрасту, в родном Чешире промышлял браконьерством, а потому и стрелял из бейкеровской винтовки лучше всех в роте. — Так, значит, сам за собой подполковник Кристофер присмотреть не может.

— Капитан Хоган оставил нас здесь, Дэн. Наверное, думает, что мы подполковнику зачем-то нужны.

— Капитан — хороший человек, сэр, — сказал Хэгмэн. — Можете опустить воротник, сэр. Почти готово.

Пока бывший браконьер заканчивал, Шарп раздумывал над тем, почему все-таки капитан оставил их в городе. И что означало его предупреждение. Присматривать за подполковником… Шарп встречался с ним всего лишь раз. Хоган проводил съемку местности в верховьях реки Кавадо, а подполковник и его слуга, ехавшие откуда-то со стороны холмов, устроили бивак неподалеку. Шарпу Кристофер не понравился сразу: чванливый и к работе капитана относился с плохо скрываемым презрением. «Вы описываете их ландшафт, Хоган, а я — их мозги. Сложная штука мозг, не то что ваши горы, мосты да речки». Свое присутствие в той части страны подполковник никак не объяснил, а на следующее утро уехал. Сказал лишь, что остановился в Порто, где, по всей видимости, и познакомился с миссис Сэвидж и ее дочерью. Странно только, что не убедил хозяйку уехать из города пораньше.

— Готово, сэр. — Хэгмэн завернул ножницы в кусочек кожи. — Теперь будете чувствовать ветерок, как новорожденный младенец, сэр.

— Тебе бы тоже не мешало подстричься.

— Никак нет, сэр. От стрижки мужчина слабеет, сэр. Силу теряет. — Хэгмэн перевел взгляд на холм. Два ядра ударили по дороге, и одно, оторвав португальскому пушкарю ногу, запрыгало дальше, разбрасывая капли крови, пока не налетело на стену, огораживавшую ближайший сад, и не остановилось. Хэгмэн усмехнулся. — Надо ж, а? Назвать девчонку Благоразумие! Таких и имен-то не бывает, сэр. Нехорошо это, сэр, называть ребенка Благоразумие.

— Это ж в книжке, Дэн. Там все можно.

Шарп поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Заперто. Так где, черт бы его побрал, подполковник? Мимо пробежали еще несколько португальцев. Эти были напуганы так, что не остановились, даже увидев британских солдат. Пушку уже взяли на передок. Пули свистели, били в деревья, плющились о крышу, ставни и каменные стены «Прекрасного чертога». Шарп постучал кулаком в дверь, но ему никто не ответил.

— Сэр? — окликнул его сержант Харпер. — Сэр?

Оглянувшись, Шарп увидел выезжающего из-за угла, со стороны конюшенного двора, подполковника Кристофера. Вооруженный саблей и парой пистолетов, подполковник, как обычно, держал в зубах зубочистку, очевидно дорожа своей ослепительной улыбкой. Его сопровождал слуга-португалец на запасной лошади хозяина. Он с трудом удерживал громадных размеров вализу, до такой степени набитую кружевами, шелками и атласом, что крышка не закрывалась.

Остановив лошадь, подполковник вынул изо рта зубочистку и изумленно уставился на Шарпа:

— А вы что тут делаете, лейтенант?

— Приказано остаться с вами, сэр.

Шарп еще раз посмотрел на вализу. Уж не подчистил ли подполковник «Прекрасный чертог»?

Кристофер, перехватив его взгляд, повернулся к слуге и, хотя тот понимал по-английски, сердито прикрикнул на него на португальском:

— Закрой, черт возьми! — Он снова посмотрел на Шарпа. — Капитан Хоган приказал вам остаться со мной. Вы это пытаетесь до меня донести?

— Так точно, сэр.

— И как вы намерены исполнять приказ, а? Я верхом, Шарп, а вы на своих двоих. Может, побежите за мной?

— Мне приказано, сэр, — упрямо повторил Шарп.

Обращению с такими, как подполковник, он научился еще в сержантах: поменьше открывай рот, говори бесстрастно, смотри перед собой и, если требуется, повторяй одно и то же.

— Приказано что? — терпеливо осведомился подполковник.

— Оставаться с вами, сэр. Помочь вам найти мисс Сэвидж.

Кристофер вздохнул. Это был черноволосый мужчина лет сорока, еще моложавый, с едва проступившей на висках сединой. На ногах черные сапоги, на голове — черная треуголка. Черные бриджи для верховой езды. Красный мундир с черным кантом. Увидев при первой встрече этот черный кант, Шарп поинтересовался, не служит ли подполковник в «Грязной полусотне», Пятидесятом полку, но Кристоферу вопрос не понравился.

— Вам, лейтенант, достаточно знать, что я служу в штабе генерала Крэдока. Слышали о таком?

Крэдок был главнокомандующим британскими силами в Южной Португалии, и именно с ним пришлось бы иметь дело Сульту в случае успешного наступления. Шарп после такого ответа ни о чем больше не спрашивал, а вот Хоган позднее предположил, что подполковник, возможно, и не солдат вовсе, а из тех штатских, кому удобнее носить военную форму.

— Не сомневаюсь, что в армии он побывал, но состоит ли сейчас? Думаю, Крэдок взял его из Уайт-холла.

— Из Уайт-холла? Из королевской конной гвардии?

— Упаси бог, нет.

Штаб конной гвардии помещался на Уайтхолл, там же, где и штаб армии, и по реплике Хогана Шарп понял, что речь идет о чем-то другом, еще более зловещем.

— Мир — местечко запутанное, Ричард, — объяснил капитан, — и в Форин-оффис нас, солдат, считают ребятами неловкими да неуклюжими, а потому им нравится приставлять к нам своих людей, чтобы те поправляли наши ошибки. Ну и конечно, все выведывали да разузнавали. Наверное, это он и имел в виду, когда сказал, что занимается мозгами. Скорее всего, оценивает, стоит ли защищать Португалию. Будут ли они драться. А когда составит мнение, то доложит сначала в министерство, а уж потом сообщит генералу Крэдоку.

— Конечно стоит, — запротестовал Шарп.

— Неужели? А вы присмотритесь повнимательнее, Ричард, и увидите, что страна на грани хаоса.

Суровый приговор, но спорить с ним было трудно. Члены королевской семьи бежали в Бразилию, оставив страну без какого бы то ни было руководства, и после их бегства Лиссабон охватили бунты, так что многие аристократы больше беспокоились теперь о том, чтобы защитить себя от толпы, чем о спасении родины от французского нашествия. Десятки офицеров, дезертировав из армии, вступили в Португальский легион, сражавшийся на стороне французов, а те, что остались, были плохо обучены и имели под началом не солдат, а сброд, кое-как обмундированный и вооруженный древним оружием. В некоторых городах, как, например, в Порто, гражданской власти не было совсем, и ими управляла ordenançа, члены которой патрулировали улицы с пиками, копьями, алебардами и мотыгами. До прихода французов ordenançа успела перебить половину местных дворян, вынудив остальных либо бежать, либо отсиживаться в забаррикадированных домах. Правда, проживавших в городе англичан пока не трогали.

Да, Португалия стояла на пороге хаоса, тем не менее Шарп видел, что простой народ ненавидит французов, а солдаты, пробегая мимо «Прекрасного чертога», замедляют шаг. И пусть Порто падет, стране еще есть что защищать и за что драться, хотя верилось в это с трудом.

Подполковник посмотрел на отступающих, потом на Шарпа.

— И о чем только думал Хоган? — спросил он, очевидно не ожидая ответа. — Какая мне от вас польза? Вы меня только задержите. Наверное, Хогану просто захотелось проявить любезность. Вот бестолочь. Можете вернуться к нему, лейтенант. Скажите, что в помощниках я не нуждаюсь. А уж спасти глупую девчонку смогу и сам.

Ему пришлось повысить голос — стреляли уже близко.

— У меня приказ, сэр, — заупрямился Шарп.

— А я даю вам другой, — вкрадчиво, словно обращаясь к неразумному ребенку, сказал подполковник и, положив на луку седла листок и достав карандаш, написал несколько слов. Еще одно ядро ударило в цветущее дерево, засыпав двор белыми лепестками. — Французы воюют с вишнями.

— С Иудой, — пробормотал Шарп.

Полковник гневно посмотрел на него:

— Что вы сказали?

— Это иудино дерево, — объяснил Шарп.

Видя, что подполковник не понимает и продолжает жечь лейтенанта взглядом, сержант Харпер решил вмешаться.

— Это не вишня, сэр. Иудино дерево. Вроде того, на котором повесился Искариот, когда предал Господа нашего.

Кристофер все еще не сводил глаз с Шарпа. Потом, видно поняв, что никакого подвоха в его реплике не содержалось, кивнул:

— Значит, это не вишня?.. — Он лизнул кончик карандаша. — Итак, лейтенант, я приказываю вам незамедлительно проследовать к югу от реки — подчеркиваю, незамедлительно! — и поступить в распоряжение капитана Хогана. Подписано: подполковник Кристофер, полдень среды, двадцать девятое марта, года от рождения Господа нашего тысяча восемьсот девятый. — Он скрепил написанное размашистой подписью, сложил листок и протянул его Шарпу. — Тридцать сребреников… Какая низкая цена за величайшее в истории предательство. Он, наверное, от стыда и повесился. Что ж, а теперь «сгинь! Скройся с глаз моих! Упрячься в землю!»[2]. — Заметив удивление на лице Шарпа, Кристофер с усмешкой пояснил: — «Макбет», лейтенант. — Он повернул коня к воротам. — Пьеса Шекспира. И поторопитесь, поскольку враг будет здесь с минуты на минуту.

Насчет последнего он был прав. Над центральными редутами северных оборонительных укреплений поднимались клубы дыма и пыли. Именно там португальцы оказывали самое стойкое сопротивление, но теперь неприятельская артиллерия разрушила парапеты, пехота устремилась на бастионы, а большинство защитников обратились в бегство. Подполковник и его слуга выехали за ворота и, прорвав поток беженцев, повернули на улочку, ведущую на восток. Похоже, он и впрямь намеревался спасти неразумную беглянку, даже рискуя оказаться в руках вступивших в город французов.

— Ладно, парни, — крикнул Шарп, — пора сматываться! Сержант! Бегом! К мосту!

— Давно пора, — проворчал Уильямсон.

Шарп сделал вид, что не слышит. Он уже давно терпел комментарии рядового, надеясь, что тот одумается и прикусит язык, и одновременно понимая, что чем дальше оттягивает, тем более жестким будет наказание. Шарп все-таки рассчитывал, что и Уильямсон это понимает.

— Становись! — рявкнул Харпер. — Живей!

Над головами просвистело ядро. Стрелки выбежали со двора и свернули на дорогу, уходящую круто вниз, к Дору. Народу было много, и все спешили поскорее перебраться на другой берег, хотя Шарп и подозревал, что спасения не будет и там, потому что французы тоже перейдут реку через пару дней. Португальская армия отступала к Коимбре и даже еще дальше, к Лиссабону, где у генерала Крэдока была шестнадцатитысячная армия, которую некоторые политики в Лондоне требовали вернуть домой. Какая польза, спрашивали они, от столь крошечного войска, если за французами подавляющее преимущество? Маршал Сульт завоевывал Португалию, а еще две французские армии находились неподалеку, в Испании. Драться или бежать? Никто не знал, какое решение примут британцы, но, согласно слухам, в страну должен был прибыть на смену Крэдоку сэр Артур Веллингтон, а это означало, что британцы будут драться, и Шарп молился, чтобы слух подтвердился. Он сам дрался под командованием Веллингтона в Индии, был с ним в Копенгагене, а потом при Ролисе и Вимейру и считал, что лучшего генерала в Европе нет.

Они уже спустились до середины дороги. Ранец, мешок, винтовка, патронная коробка и сабля прыгали и колотили его по спине и бедрам. Мало кто из офицеров носил длинноствольное оружие, но Шарп вышел из рядовых и без винтовки за плечом чувствовал себя неуютно. Харпер, поскользнувшись на камне из-за новых гвоздей на сапогах, устремился, размахивая отчаянно руками, вниз. Между домами мелькала река. Катя свои воды к ближайшему морю, Дору достигала здесь такой же примерно ширины, как и Темза в Лондоне, но в отличие от нее бежала между высокими холмами. Город Порто стоял на крутом, северном берегу, тогда как Вилья-Нова-де-Гайя располагался на южном, и именно там проживало большинство британцев. На северном обосновались только самые старые семьи, вроде Сэвиджей, а весь портвейн делали на южном, в винокурнях, принадлежащих Крофту, Тейлору, Берместеру, Смиту Вудхаусу и Гулду. Экспорт приносил немалые средства в португальскую казну, но сейчас сюда шли французы, и на высотах, обращенных к реке, португальцы установили с дюжину орудий. Увидев появившегося на противоположном холме неприятеля, канониры дали залп, и пушки отпрыгнули назад, врезавшись хоботами лафетов в каменные столбы террас. Ядра с глухим звуком пронеслись над головами. Пороховой дым медленно потянулся от берега, скрывая белокаменный монастырь. Харпер опять поскользнулся и на этот раз упал.

— Чертовы сапоги! — проворчал он, поднимаясь.

— Господи. — Рядовой Пендлтон, самый молодой в роте, первым увидел столпотворение у входа на узкий понтонный мост: мужчины, женщины, дети, скот, повозки и тележки — все сбилось в плотную кучу. Еще утром, когда капитан Хоган перевел их на северный берег, им встретилось лишь несколько человек, но сейчас к мосту было не пробиться. — Как же мы перейдем, сэр? — спросил Пендлтон.

Ответа у Шарпа не было.

— Не останавливаться! — крикнул он, сворачивая в переулок, больше похожий на крутую каменную лестницу, сбегавшую к нижней улице.

Перед ним, волоча по камням оборванную веревку, скакала коза. Чуть в стороне валялся пьяный португальский солдат. Ружье лежало рядом, на груди — бурдюк. Шарп, зная, что мимо вина его люди не пройдут, сбросил мех на землю и для верности пнул ногой, да так, что кожа лопнула. Чем ближе к реке, тем у́же становились улочки, тем больше появлялось беженцев. Высокие дома чередовались с мастерскими и складами. Какой-то кузнец заколачивал досками дверь — мера совершенно бесполезная и даже вредная, поскольку разозленные французы только попортили бы инструменты. Выкрашенная красным дверь хлопала на ветру. На веревке, протянутой между двумя домами, сохло белье. Прилетевшее ядро разбило черепицу и разнесло в щепки стропила; осколки дождем осыпались на улицу. По дороге, прихрамывая и жалобно скуля, прыгала собачонка. Женщина призывала потерявшегося ребенка. Две монахини пытались провести к мосту группу одетых в одинаково унылые серо-белые рубахи и насмерть перепуганных сирот. Из церкви выбежал священник с большим серебряным крестом в одной руке и богато расшитыми одеждами в другой. Шарп вспомнил — через четыре дня Пасха.

— Разгоняйте прикладами! — крикнул Харпер, пробиваясь к запруженной беженцами узкой арке.

Груженная мебелью повозка опрокинулась посередине дороги, и Шарп предложил стрелкам отодвинуть ее в сторону. Под ногами треснул спинет — а может, клавесин, — хрупкий инструмент разломился в щепки. Некоторые из стрелков, расталкивая прикладами взрослых, тащили за собой сирот. В суете кто-то опрокинул две корзины, и по булыжной рассыпались живые угри. Французы установили пушки в северной части города и теперь били по португальской батарее на террасе под монастырем.

Три солдата в синих мундирах выскочили из переулка, и тут же три винтовки повернулись им навстречу, но Шарп успел раньше, чем прозвучали выстрелы.

— Это португальцы! — крикнул он, распознав союзников по высоким киверам. — И опустите оружие.

Не хватало только, чтобы кто-то случайно выстрелил в толпе.

Из дверей таверны вывалилась пьяная женщина и попыталась обнять одного из португальцев. Солдат оттолкнул ее, а Шарп, обернувшись на его возмущенный крик, успел заметить, что двое его стрелков, Уильямсон и Таррант, проскользнули в распахнутую дверь. Чертов Уильямсон! Крикнув Харперу, чтобы остальные пробивались к мосту, лейтенант вернулся к таверне. Увидевший его за порогом Таррант обернулся и открыл было рот, но Шарп врезал ему кулаком в живот, схватил обоих за шиворот и столкнул лбами, после чего, ткнув Уильямсону в горло и хлестнув Тарранта по физиономии, выволок их на улицу и, не говоря ни слова, погнал пинками к арке.

Народу на улице стало еще больше — к горожанам добавились экипажи примерно тридцати торговых британских кораблей, оказавшихся в ловушке из-за упрямого западного ветра. Моряки ждали до последнего момента, надеясь, что ветер все же переменится, но теперь надежды не осталось, и они в поисках спасения покинули свои суда. Счастливчики переправились через Дору на корабельных шлюпках, остальные влились в хаотичный поток беженцев, сгрудившихся у входа на мост.

— Сюда! — крикнул Шарп, увлекая своих людей вдоль растянувшихся по берегу складов с таким расчетом, чтобы обойти образовавшуюся пробку и подобраться к переправе сбоку.

Высоко над головой проносились ядра. Португальскую батарею заволокло дымом, и каждые несколько секунд дым сгущался еще больше, в нем вспыхивало красным, грязно-дымный хвост расплетался над рекой вслед за улетавшим в сторону неприятеля снарядом, а воздух сотрясало гулкое «бум».

Забравшись на кучу пустых ящиков из-под рыбы, Шарп попытался определить, далеко ли еще до моста и когда его люди смогут к нему добраться. Времени оставалось все меньше. Португальские солдаты уже десятками скатывались к переправе по узким, крутым улочкам, а где-то за ними шли французы. Сухая ружейная пальба звучала дискантом на фоне басовых раскатов артиллерии. Присмотревшись, Шарп заметил, что карета миссис Сэвидж благополучно перебралась на южный берег, но ее хозяйка не воспользовалась мостом, а переплыла через реку на громоздкой и неуклюжей барже с вином. Другие баржи еще ползли по воде или только готовились отчалить, но заправлявшие на них вооруженные люди принимали на борт только тех пассажиров, которые могли заплатить за услугу. Шарп знал, что мог бы попасть на баржу и без денег, однако, чтобы достичь пристани, нужно было вначале пробиться через бурлящую толпу женщин и детей.

Нет, через мост будет, пожалуй, легче. Мост представлял собой дощатый настил, переброшенный через Дору и опиравшийся на восемнадцать винных барж, прочно державшихся на якорях вопреки течению, сил которому добавляла приливная волна со стороны океана. Движение по мосту, и без того беспорядочное, окончательно вышло из-под контроля, когда в воду начали падать первые французские ядра. Шарп оглянулся — на холме появились зеленые фигурки французских кавалеристов, а голубые мундиры пехотинцев уже виднелись на улочках у его подножия.

— Боже, спаси Ирландию, — пробормотал сержант Харпер, и Шарп, знавший, что ирландец обращается к этой короткой молитве только тогда, когда дела идут совсем плохо, оглянулся.

Оглянулся, да так и не смог отвести взгляд. Надежда на спасительную переправу рухнула — через мост им уже не перейти. Как, впрочем, и многим другим. Потому что случилось непоправимое.

— Господи, — невольно прошептал он. — Господи…

Посередине моста португальские саперы устроили подъемный трап, чтобы при необходимости пропускать идущие вверх по течению баржи. Трап покрывал самый широкий промежуток между понтонами и представлял собой дубовый настил на тяжелых дубовых балках. Поднимали его с помощью пары лебедок, а веревки проходили через шкивы, закрепленные на толстых столбах, подпиравшихся, в свою очередь, железными стойками. Механизм получился громоздкий и тяжелый, длина пролета вышла большая, и саперы, принимая в расчет тяжесть сооружения, поместили по обе стороны моста уведомления о том, что проезжать по трапу разрешается не более чем одной карете, но с приближением опасности на предупреждение перестали обращать внимание, и две поддерживавшие настил баржи начали проседать под весом хлынувших через него людей, повозок и орудий. Понтоны, как и все суда, протекают, и на этот случай к ним были приставлены люди, обязанность которых заключалась в том, чтобы отчерпывать воду, но люди эти сбежали. Мост опускался все ниже и ниже, пока наконец две самые большие, центральные баржи не скрылись полностью под водой. Кто-то закричал, кто-то остановился, и все же давление с северного берега только нарастало, и настил уходил все ниже.

— Матерь Божья… — пробормотал Шарп.

Некоторые из беженцев пускались вплавь. С реки доносились пронзительные крики.

— Боже, спаси Ирландию, — повторил Харпер и перекрестился.

Центральная часть моста, протяженностью примерно в сотню футов, полностью ушла под воду, и людей с нее уже снесло быстрым и могучим потоком, но давление с северного берега не ослабевало. В какой-то момент настил не выдержал, вода вдруг вспенилась, балки затрещали, и пролет оторвался от остального моста, вздыбился и медленно устремился вниз по течению. Между тем толпа на северном берегу давила, не зная о случившемся, скопившиеся на середине моста не могли ее сдержать, и люди падали в кружащий водоворот между торчащими обломками. Крики усиливались, паника нарастала, а жертв становилось все больше. Отнесенное порывом ветра, облако дыма накрыло середину реки и барахтавшихся из последних сил несчастных. Удержаться могли не все, и тех, что послабее, уносил бурливый поток. Над головами тонущих с криками носились чайки. Оставшиеся в городе немногочисленные португальские части пытались остановить французов на улицах и в переулках и не подпустить их к переправе, однако силы были явно неравны. За французами был как тактический, так и численный перевес. В воплях беженцев звучало отчаяние грешников, застигнутых приходом Судного дня. Ядра рвали воздух над головами горожан, город звенел от мушкетных выстрелов, стука копыт и треска пламени — несколько пострадавших от снарядов домов уже горели.

— Бедные детишки. — Харпер покачал головой. — Да поможет им Господь. — (Несчастные сироты оказались слишком близко от моста, и теперь их безжалостно теснили к воде.) — Где же чертовы лодки!

Между тем винные баржи благополучно достигли южного берега, но управлявшие ими люди поспешили унести ноги от опасного места, так что возвращаться никто не стал и спасать утопающих было некому. Еще немного, и крохотные детские головки закачались над холодной серой водой, а потом их отнесло, накрыло пенной волной и… Шарп смотрел и смотрел, а вот поделать ничего не мог. Не мог даже пробиться к мосту. И хотя он кричал, требуя, чтобы люди отступили от переправы, его никто не понимал. Французы стреляли по беженцам из мушкетов и даже попали в кого-то на мосту.

— И что мы, черт возьми, будем делать? — спросил Харпер.

— Ничего, кроме как уматывать отсюда! — резко бросил Шарп и, отвернувшись от страшной картины, повел свой небольшой отряд по берегу, на восток.

Десятки горожан устремились туда же, надеясь, что французы еще не захватили дальние пригороды. Мушкетная стрельба на улицах звучала уже постоянным фоном, а португальские пушки на другом берегу били по нижним улицам, так что к грохоту орудий примешивался треск разлетающейся черепицы и ломающихся балок.

У конца пристани Шарп остановился и оглянулся, чтобы пересчитать своих бойцов. Образовавшаяся брешь уже кишела упавшими, через головы которых катила пенящаяся река. Какой-то португальский солдат шагал прямо по головам, спеша добраться до баржи, на которую опиралась вторая часть моста. Его примеру последовали другие — по головам и телам живых и мертвых.

— Что случилось? — поинтересовался Додд, обычно самый спокойный и тихий из всех.

— Бог сегодня смотрит в другую сторону. — Шарп посмотрел на Харпера. — Все на месте?

— Так точно, сэр. Все. — Ирландец скривился, казалось, еще немного, и по его щекам покатятся слезы. — Бедные детишки…

— Мы им помочь ничем не могли, — коротко отрезал Шарп. Да, они и вправду ничем не могли помочь, но легче от этого не становилось. — Уильямсон и Таррант наказаны.

— Опять?

— Опять. — Какие же дураки, с неудовольствием подумал лейтенант. Остаться ради выпивки в городе, который вот-вот захватит враг. Нажраться, чтобы попасть во французскую тюрьму. — Пошли!

Старую стену возвели в те времена, когда мужчины дрались в доспехах и стреляли друг в друга из луков, и покрытые мхом камни не продержались бы и двух минут против современной пушки. Словно в знак признания этого обстоятельства, горожане проделали в укреплении несколько проходов. Отряд британцев прошел через одну брешь, пересек то, что осталось от древнего крепостного рва, и поспешил к новому городу, выросшему по другую сторону средневековой стены.

— Лягушатники! — окликнул лейтенанта Хэгмэн. — Сэр! Лягушатники на холме!

И действительно, левее, ближе к холму, небольшой отряд французских кавалеристов спешил наперерез беженцам. Зеленая форма… драгуны. Человек пятьдесят или больше. Все с прямыми саблями и короткими карабинами за спиной. На головах латунные шлемы, которые в военное время обтягивали материей — чтобы не отсвечивали на солнце.

— Бегом! — крикнул Шарп. — Бегом!

Драгуны то ли не замечали стрелков, то ли не собирались с ними связываться; во всяком случае, они скакали туда, где дорога огибала высокий холм, вершину которого венчало невысокое белое строение с плоской крышей — то ли лазарет, то ли школа. Главная дорога проходила южнее холма, другая поворачивала к югу и пробегала между холмом и рекой. Драгуны ехали по главной, и Шарп рассчитывал, держась правее, проскочить по меньшей к берегу Дору. Но в этот день везение было не на его стороне: французы все-таки увидели маленький отряд и, тут же развернувшись, блокировали вторую дорогу в том месте, где она приближалась к реке. Оглянувшись, Шарп увидел, что за кавалерией следует пехота. Черт бы их побрал! Но и это было еще не все — через брешь в старой стене уже лезли другие солдаты в синих мундирах. От пехоты стрелки, пожалуй, могли бы уйти, но кавалерию не обгонишь. Несколько драгунов спешились и торопливо устанавливали на дороге заграждение. Беженцы, видя, что пути к спасению отрезаны, либо поднимались на холм, к белому зданию, либо в отчаянии возвращались в город, к брошенным домам. Тем временем артиллеристы продолжали свой бой: французы пытались противопоставить что-то большим португальским орудиям, от огня которых уже начались пожары. Черный дым из горящих домов смешивался с серо-белым дымом пушек, а под ним, у реки утонувших детей, лейтенант Ричард Шарп старался придумать, как выбраться из захлопнувшейся ловушки.

Подполковник Джеймс Кристофер не был подполковником, хотя и служил когда-то капитаном в линкольнширском ополчении и до сих пор в нем числился. Получив при крещении имя Джеймс Огастас Мередит Кристофер, он на протяжении всех школьных лет звался просто Джимом. Отец его был врачом в небольшом городишке Саксилби, о чем Джеймс предпочитал не упоминать, делая упор на то, что его мать состояла в родстве с герцогом Рокфордом. Именно благодаря этому рокфордскому влиянию Кристофер и переместился из Кембриджа в Форин-оффис, где знание языков, природная обходительность и сообразительность быстро увлекли его вверх. Кристофер рано познал ответственность, познакомился с важными людьми и заслужил доверие. Его считали перспективным, здравомыслящим молодым человеком, чьи суждения обычно взвешенны и разумны — в большинстве случаев это означало, что он согласен с мнением начальства, — и такая репутация привела Джеймса Кристофера к нынешнему назначению на пост, подразумевавший как известное одиночество, так и немалую скрытность. Задача Джеймса Кристофера состояла в том, чтобы дать британскому правительству рекомендацию: выводить британские войска из Португалии или оставить их там.

Решение, разумеется, не зависело от самого Джеймса Кристофера. Пусть он и стал своим человеком в Форин-оффис, вопрос о пребывании войск решался самим премьер-министром. Солдаты, разумеется, предпочли бы остаться, поскольку война всегда сулит продвижение вверх, министр иностранных дел хотел бы оставить их там, потому что не любил французов, но были на Уайтхолл и люди более здравомыслящие, которые и отправили туда Джеймса Кристофера — так сказать, измерить температуру. Виги, противники нынешнего правительства, опасались еще одного фиаско, наподобие того что привело к Ла-Корунье. Лучше, говорили они, признать реальность и попытаться договориться с французами. Обладая немалым влиянием в Форин-оффис, виги и настояли на том, чтобы отправить Джеймса Кристофера в Португалию. Армия, которой о его истинном поручении ничего не сообщили, тем не менее согласилась присвоить ему звание подполковника и назначить адъютантом генерала Крэдока. Пользуясь таким прикрытием, Кристофер использовал армейских курьеров для посылки донесений военного характера генералу и сообщений политического плана в посольство, откуда их, не распечатывая, отправляли в Лондон. Премьер-министру требовался здравый совет, и Джеймс Кристофер снабжал его фактами. Впрочем, в последнее время подполковник старательно сочинял эти самые факты. За неприглядной действительностью войны проступало сияющее золотом будущее. Джеймс Кристофер узрел свет.

Впрочем, покидая Порто за несколько минут до вступления в него французов, он не думал о будущем. Вслед им послали несколько пуль, но прекрасные, хорошо отдохнувшие ирландские лошадки быстро унесли Кристофера и его слугу от вялых преследователей. Удалившись от города в направлении холмистой гряды, они проехали вдоль занятой виноградником террасы и свернули в лесок, где и устроили небольшой привал среди дубов и пиний, чтобы дать коням отдохнуть. Кристофер посмотрел на запад. Солнце уже высушило дороги после сильного ночного дождя, и поднимавшаяся у горизонта пыль указывала на приближающийся к только что захваченному городу французский обоз. Сам город скрылся за взгорьями, но на его присутствие там указывали поднимающиеся столбы грязного дыма, вздымающиеся от горящих домов и артиллерийских батарей, продолжавших перестрелку с неослабевающим усердием, хотя здесь, в роще, неумолкающая канонада и звучала приглушеннее. Преследовать беглецов в такую даль никто из французов не решился. С десяток мужчин углубляли канаву в долине, не проявляя никакого интереса к спасающимся горожанам и делая вид, что их война не касается. Стрелков среди беженцев видно не было, и Кристофер решил, что они, должно быть, погибли или попали в плен. И о чем только думал Хоган, оставляя Шарпа и его людей? Может, проницательный ирландец что-то заподозрил? Но откуда ему что-то знать? Поразмыслив, Кристофер решил, что беспокоиться не о чем, — Хоган ничего не знает, а просто решил проявить любезность.

— Французы сегодня молодцы, — заметил он, обращаясь к португальскому слуге, молодому человеку с редеющими волосами и тонким, серьезным лицом.

— В конце концов дьявол все равно заберет их, — ответил слуга.

— Иногда за дьявола работу приходится делать простым людям. — Подполковник вытащил из кармана подзорную трубу и навел ее на далекие холмы. — В ближайшие несколько дней тебе предстоит увидеть нечто такое, что немало тебя удивит.

— Как скажете, сеньор. — Слуга равнодушно пожал плечами.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

— Как скажете, сеньор, — повторил португалец, удивляясь лишь тому, что англичанин называет его каким-то Горацио.

Впрочем, любопытство он оставил при себе и спрашивать ни о чем не стал. Звали его Луишем, и раньше он работал брадобреем в Лиссабоне. К нему нередко заходили люди из британского посольства, и именно они порекомендовали его как верного человека Джеймсу Кристоферу, когда тому понадобился слуга. Новый хозяин платил хорошо, да к тому же английским золотом, а что англичане малость тронутые и путают имена, так то не важно. И пусть Кристофер называет каким угодно именем, лишь бы не забывал платить. Всем известно, британские монеты самые надежные в мире. На многое можно посмотреть сквозь пальцы, если на ладони увесистая гинея с изображением святого Георгия, убивающего дракона.

Кристофер пытался обнаружить признаки погони, но подзорная труба была старая, стекло потрескалось, так что пользы от инструмента оказалось немного. Он собирался купить новый инструмент, да так и не успел. Сложив бесполезную трубу, подполковник положил ее в седельную сумку и сунул в рот свежую зубочистку.

— Поехали, — коротко бросил он и направился через рощу к большому сельскому дому. Маршрут был ему знаком — подполковник уверенно выбирал путь и без малейших колебаний остановил коня у ворот. — Конюшня там, — сказал он Луишу, указывая на арку. — Кухня за синей дверью. Нас здесь ждут. Останемся здесь на ночь.

— Не в Вилья-Реал-де-Жедеш? — спросил Луиш. — Вы же вроде бы сказали, что мы отправляемся искать мисс Сэвидж.

— Похоже, ты хорошо выучил английский, раз он помогает тебе подслушивать, — съязвил Кристофер. — Завтра, Луиш, мисс Сэвидж мы поищем завтра. — Он соскользнул с седла и бросил поводья слуге. — Остуди лошадей, расседлай, найди мне что-нибудь поесть и принеси в комнату. Тебе скажут, где я буду.

Луиш поводил лошадей, чтобы они остыли, потом отвел в конюшню, напоил и накормил. Кухарка и две служанки не выразили ни малейшего удивления, когда он появился в кухне. Его хозяина знали и принимали во многих домах, как в городах, так и на дальних фермах, но здесь он оказался впервые. Служанки рассказали, что дом принадлежит лиссабонскому купцу, который распорядился, чтобы гостя приняли со всей любезностью и пожелания его выполнялись без проволочек.

— А что, он часто здесь бывает? — спросил Луиш.

Кухарка хихикнула:

— Бывало, приезжал со своей женщиной.

Это объясняло, почему в свои прежние визиты сюда англичанин обходился без лишней пары глаз. Кто же она, эта незнакомка?

— Ему надо поесть. А что за женщина?

— Одна премилая вдовушка. — Кухарка вздохнула. — Но мы не видели ее уже целый месяц. Жаль. Ему бы жениться на ней… — Она налила в миску супа с турецким горохом, поставила на поднос кувшин с красным вином и положила свежего хлеба. — Передайте, что обед будет готов к приходу его гостя.

— Гостя?

— Да. К обеду будет гость. И ступай побыстрее, а то суп остынет. Поднимешься по лестнице и повернешь направо.

Луиш понес поднос наверх. Дом был красивый и построен на совесть, стены украшали старинные картины. Дверь в комнату хозяина была чуть приоткрыта, и Кристофер, должно быть услышавший шаги, крикнул, чтобы он входил без стука.

— Поставь поднос у окна.

Подполковник успел переодеться и был теперь не в черных бриджах, черных сапогах и красном мундире британского офицера, а в небесно-голубых лосинах с черными кожаными вставками в тех местах, где они терлись о седло, и тугой шнуровкой от лодыжки до пояса. Новый мундир того же цвета украшали серебряные канты, поднимавшиеся до высокого, жесткого красного воротника. На столике у стены лежала кавалерийская сабля и высокая черная треуголка с серебряной кокардой, которая держалась за счет эмалированного значка.

Значка с французским триколором.

— Я же сказал, что ты увидишь кое-что удивительное, — сказал Кристофер, заметив удивленный взгляд слуги.

Луиш с трудом обрел голос:

— Вы…

— Я британский офицер, Луиш, о чем тебе прекрасно известно, но сейчас на мне форма французского гусара. А! Гороховый супчик! Отлично. Крестьянская пища, простая и сытная. — Подполковник, слегка морщась, прошелся по комнате — наверное, шнуровка оказалась слишком тугая — и опустился на стул. — К обеду у нас гость.

— Мне уже сказали.

— Ты будешь прислуживать. И пусть тебя не смущает тот факт, что гость — француз.

— Француз? — недоверчиво повторил Луиш.

— Француз, — подтвердил подполковник. — И прибудет он сюда с эскортом. Возможно, большим эскортом. Нельзя, чтобы все эти сопровождающие вернулись в армию и принялись болтать, что их офицер встречался с англичанином. Вот почему я так одеваюсь. — Он улыбнулся и, заметив неодобрение на лице слуги, продолжил: — Война — это как игра в шахматы, и если одна сторона выигрывает, то другая проигрывает.

— Франция не должна победить, — решительно заявил Луиш.

— Есть белые и есть черные, — как ни в чем не бывало продолжал Кристофер, — но и те и другие подчиняются правилам. А кто их устанавливает? Не игроки. И конечно, не фигуры.

— Франция не должна победить, — снова сказал Луиш.

Кристофер вздохнул, удрученный непонятливостью слуги, и попытался объяснить доступнее:

— Ты хочешь изгнать французов из Португалии?

— Конечно!

— Тогда прислуживай нам за обедом, будь любезен, скрывай свои мысли и верь мне.

Дело в том, что, узрев свет, Кристофер решил переписать правила.

Драгуны притащили с берега четыре лодки и перегородили ими дорогу. Обойти эту протянувшуюся между двумя домами баррикаду было невозможно, потому что к дому справа вплотную подступала река, а к дому слева — холм, с которого спускались французы, а поскольку неприятель давил и сзади, то Шарпу не оставалось ничего иного, как идти на баррикаду.

— Что будем делать, сэр? — спросил Харпер.

Шарп выругался.

— Плохо дело, а? — Харпер сбросил с плеча винтовку. — Можно было бы попробовать подстрелить тех парней, за лодками.

— Можно, — кивнул Шарп, понимая, что проблему этим не решить: французы только разозлятся, но не отступят.

Конечно, выбить лягушатников он мог бы — его парни были хорошими стрелками, а лодки представляли собой не самое лучшее укрепление, — но только потерял бы при этом половину солдат и кучу времени. Он мог драться и даже победить, однако вряд ли успел бы вкусить от плодов победы. Оставалось и впрямь только одно, хотя говорить об этом вслух не хотелось. Он еще ни разу не поднимал руку. И одна мысль о том, чтобы сдаться в плен, приводила лейтенанта в ужас.

— Пристегнуть штыки.

Стрелки удивленно посмотрели на своего лейтенанта, но подчинились: вынули из ножен длинные штыки и пристегнули. Шарп вытащил тяжелую кавалерийскую саблю в добрый ярд длиной:

— Хорошо. В четыре шеренги!

— Сэр? — подал голос Харпер.

— Вы что, сержант, не слышали? В четыре шеренги! Живо!

Харпер загнал стрелков в строй. До спускающихся с холма французов осталось около сотни шагов, слишком далеко для прицельного огня, хотя один из французов и пальнул из мушкета — пуля ударилась в оштукатуренную стену стоящего у дороги дома. Шарп раздраженно посмотрел в ту сторону, откуда она прилетела.

— Вперед бего-о-ом арш! — рявкнул он.

Они побежали. По дороге. К только что возведенной баррикаде, до которой было шагов двести. Справа несла свои холодные серые воды река, слева стояли неубранные стожки сена, маленькие, островерхие, напоминающие жилища ведьм. Тощая корова со сломанным рогом проводила их равнодушным взглядом. Неподалеку сидели несколько понурых беженцев.

— Сэр!

Харпер сумел догнать лейтенанта, опередившего своих солдат на десяток шагов.

— Что, сержант?

Всегда «сержант». Хоть бы раз назвал Патриком или Пэтом.

— Что мы делаем, сэр?

— Атакуем баррикаду.

— Они ж нас выпотрошат, сэр. Эти ублюдки вывернут нас наизнанку.

Впереди драгуны поднимали карабины. В отличие от винтовки карабин — оружие гладкоствольное и, следовательно, неточное, а раз так, то драгуны будут ждать до последнего, но потом дадут залп, и этот залп будет помощнее того, на который способны британцы.

— По-моему, они это знают, — добавил Харпер. — Сэр.

Шарп был согласен с ним, хотя и не ответил. Приказав пристегнуть штыки, он рассчитывал испугать, зная, что солдат со штыком выглядит для врага куда страшнее. Но драгуны, похоже, попались не из робких, и блеск стали не произвел на них ни малейшего впечатления. Шарп знал, что должен сдаться, и, наверное, сделал бы это, но как сдаваться, когда никто даже не выстрелил? Он добавил шагу, рассчитывая, что хотя бы один драгун выстрелит и это будет для него сигналом остановиться, бросить саблю на землю и спасти своим людям жизнь. Решение, что и говорить, неприятное, и если только Господь не совершит чуда…

— Сэр? — пропыхтел Харпер, с трудом поспевая за офицером. — Они нас перестреляют!

— В строй, сержант, это приказ.

Достаточно будет и того, что драгуны подстрелят его одного.

— И вас, к чертям, убьют!

— А может, испугаются и побегут, — бросил через плечо Шарп.

— Боже, спаси Ирландию! Да зачем же им бежать?

— Потому что Богу нравятся зеленые куртки. Почему ж еще.

И тут французы не выдержали и побежали.

Глава вторая

Шарпу везло всегда. Не по-крупному — его матерью была потаскуха с Кэт-лейн, умершая при родах и не успевшая ни разу приласкать единственного сына, а детство прошло в мрачном лондонском приюте, за хмурыми стенами которого о питомцах не заботился никто, — а в тех мелочах, когда успех отделяет от поражения ширина пули. Фортуна свела его в темном туннеле с загнанным в ловушку султаном Типу, и она же обезглавила при Ассайе адъютанта сэра Артура Уэлсли, так что, когда конь генерала пал от удара пики и сам он оказался в окружении врагов, именно Шарпу случилось быть рядом и спасти будущего герцога от неминуемой смерти. Все удача, чистая удача, в которую Шарп и сам порой не верил, как не верил сейчас, когда увидел, как драгуны вдруг выбрались из-за баррикады и пустились наутек. Что такое? Уж не помер ли он? Или ему все снится? Огрели по башке, вот и мерещится всякое. Но потом за спиной у него раздались восторженные крики, и Шарп понял, что ничего ему не снится. Противник дал деру, и это значило, что он будет жить и дальше и его люди не пойдут в плен к лягушатникам.

В следующее мгновение лейтенант услышал мушкетную стрельбу и понял, что драгун атаковали с тылу. Пороховой дым висел между вытянувшимися вдоль дороги домами и поднимался над садом, расположенным на середине склона того самого холма, на вершине которого расположилось вытянутое белое здание с пологой крышей — то ли школа, то ли лазарет. В следующий момент Шарп был уже у баррикады и, прыгнув на первую лодку, поскользнулся на свежей, еще не высохшей смоле и едва не упал. Драгуны, отвернувшись от него, стреляли по окнам, но потом один из них обернулся, увидел британцев и что-то крикнул. Из-за двери дома у реки выскочил офицер. Шарп, спрыгнув с лодки, рубанул его саблей по плечу и толкнул на выбеленную стену. В него выстрелили. Пуля застряла где-то в ранце, и Шарп, врезав офицеру коленом между ногами, бросился к тому, кто в него стрелял. Теперь француз отступал, пятясь и бормоча что-то вроде «non… non». Шарп ударил его клинком по голове, только вот удар получился скользящий и лишь оглушил врага, который тем не менее свалился и попал под ноги набежавших британцев. Призывов Харпера остановиться и дать залп никто не слушал. Зеленые куртки, как называли стрелков из-за цвета формы, били врага штыками, и в конце концов драгуны не выдержали удара с двух сторон. Крохотное пространство между домами заполнилось пороховым дымом, криками, воплями, эхом выстрелов и запахом крови. Парни Шарпа дрались с яростью и ожесточением, каких, похоже, не ожидали французы. Драгуны привыкли воевать «по-благородному», сидя в седле, а эта дикая бойня больше напоминала пьяную стычку в баре или казарме. В результате они предпочли покинуть поле боя и отступить к реке, на берегу которой пощипывали травку их оставленные лошадки. Шарп прокричал своим, чтобы не отвлекались и продолжали движение на восток:

— Пусть уходят! К черту! На хрен их! — Два последних слова были явно взяты не из армейских наставлений, а позаимствованы из вокабулярия любителя собачьих боев. Сзади подступала французская пехота, да и кавалерии поблизости хватало, и Шарп видел своей главной задачей уйти как можно скорее и дальше от Порто. — Сержант!

— Слышу, сэр! — отозвался Харпер и, метнувшись в переулок, оторвал от француза рядового Танга. — Давай, Исайя! Уходим. Шевели культями!

— Я его убью, сержант! Я убью эту паскуду!

— Он уже сдох! Двигай в строй!

Где-то неподалеку стройно ударили карабины. Засвистели пули. Спасающийся бегством драгун зацепился за валявшуюся на земле плетеную вершу и растянулся во дворе рядом с убитым соотечественником, успевшим в последний момент ухватиться и стащить с веревки сушившееся белье. На белых простынях темнели пятна крови. Гэтейкер прицелился в убегающего драгуна, но Харпер схватил его за руку и потащил за собой:

— Уходим! Уходим!

Слева мелькнуло что-то синее, и Шарп, вскинув саблю, повернулся, но увидел, что это португальцы.

— Это свои! — крикнул он. — Осторожно, это свои!

Португальцы, спасшие стрелков от расстрела или бесславной сдачи в плен своевременным ударом в тыл драгунам, теперь спасались вместе с британцами.

— Живей! Живей! — подгонял отстающих Харпер.

Некоторые из стрелков уже выбились из сил и перешли на шаг, однако тут их подогнали ударившие за спиной выстрелы. Бо́льшая часть пуль прошла выше, лишь одна срикошетила от придорожного камня и ранила Тарранта в бедро. Парень с криком упал, и Шарп схватил его за воротник и потащил за собой.

Дорога и река уходили влево. На берегу появились деревья и кусты. Лес был близко. Может быть, и слишком близко от города, чтобы чувствовать себя комфортно, тем не менее достаточно далеко, чтобы передохнуть и реорганизоваться.

— К деревьям! К деревьям!

Таррант кричал от боли, но все же кое-как ковылял, оставляя за собой кровавый след. Шарп дотащил его до деревьев и отпустил. Раненый свалился на траву.

— Пересчитайте всех, сержант, — распорядился Шарп.

Португальцы расположились рядом и уже начали перезаряжать оружие. Лейтенант снял винтовку и выстрелил в драгуна, оторвавшегося от товарищей в горячке преследования. Конь вздыбился, сбросив всадника. Другие драгуны обнажили сабли, готовые устремиться в атаку, но тут офицер прокричал какую-то команду, и они остались на месте. По крайней мере, французу хватило ума понять, насколько опасно атаковать укрывшегося за деревьями и успевшего перезарядить мушкеты противника. Лучше уж подождать, пока подойдет пехота.

Дэниел Хэгмэн достал из кармана те самые ножницы, которыми еще недавно подстригал командира, и разрезал на Тарранте окровавленные штаны. Шарп увидел, как он нахмурился, едва посмотрев на рану.

— Похоже, сэр, парень лишился сустава.

— Не сможет идти?

— Ему уже не ходить, сэр. Никогда.

Таррант зло выругался. В роте он был одним из тех, от кого всегда можно было ждать неприятностей, угрюмый, злобный, никогда не пропустит возможности напиться или подраться. Зато в трезвом состоянии — отличный стрелок, никогда не теряющий выдержки, как бы ни складывалась ситуация.

— Ничего, Нед, — успокоил его Хэгмэн. — Жить будешь.

— Помоги мне, — обратился Таррант к своему приятелю Уильямсону.

— Оставь, — приказал Шарп. — Забери винтовку, боеприпасы и штык.

— Его нельзя здесь оставлять.

Уильямсон встал на пути Хэгмэна, который попытался снять с раненого винтовку.

Шарп схватил Уильямсона за плечо и рывком отбросил в сторону:

— Я сказал оставить его!

Бросать своего — поганое дело, тем не менее командир не должен подвергать опасности всех из-за одного раненого. К тому же французы позаботятся о нем куда лучше. Человек попадет в лазарет, им займутся французские врачи, и если он не умрет от гангрены, то, возможно, его когда-нибудь обменяют на пленного француза. Таррант вернется домой калекой и, скорее всего, закончит дни в приходском работном доме. Шарп отправился на поиски Харпера. Пули срубали ветки и стряхивали листья, сыпавшиеся на землю в тонких полосах света.

— Пропавшие есть? — спросил он сержанта.

— Нет, сэр. Что с Таррантом?

— Пуля в бедро. Придется оставить здесь.

— Невелика потеря, — подвел итог Харпер, хотя до того, как Шарп произвел его в сержанты, ирландец был едва ли не ближайшим приятелем Тарранта.

Вот что могут сделать с человеком три нашивки, подумал лейтенант. Он перезарядил винтовку, опустился на колено у лаврового дерева и посмотрел в сторону французов. Большинство драгун остались в седле, а человек десять спешились и постреливали по роще из карабинов, полагаясь скорее на удачу, но вскоре к ним должна была подтянуться пехота, и тогда положение изменится. Пора уходить.

— Сеньор.

Молоденький португальский офицер выступил из-за дерева и поклонился Шарпу.

— Некогда. Потом. — Грубить не хотелось, но сейчас было не до любезностей. — Дэн! — крикнул Шарп, отстранив португальца. — Ты оружие у Тарранта забрал?

— Так точно, сэр.

Винтовку раненого Хэгмэн повесил на плечо, патронная сумка болталась на ремне. Оставить врагу бейкеровский штуцер, лучшее стрелковое оружие в мире, лейтенант не мог — этого только им не хватало.

— Сюда! — Он указал на север от реки.

С дороги лейтенант сошел намеренно. Повторяя путь реки, она шла по берегу, почти лишенному растительности и не предлагающему препятствий для кавалерии, тогда как тропинка на север вилась между деревьями, которые можно было использовать для укрытия. По мере того как склон становился все круче, лес редел, а потом и вовсе уступил место дубовым рощицам — дуб выращивали здесь специально из-за толстой коры, из которой делали пробки для знаменитого вина. Шли быстро, и первую остановку Шарп сделал только через полчаса, когда они достигли края рощи и посмотрели вниз, на занятую под виноградники широкую долину. На западе еще виднелся город, дым от его пожаров тянулся к дубам и виноградникам. Люди отдыхали. Шарп опасался преследования, да только французам, наверное, хотелось не гоняться за горсткой солдат с риском получить пулю, а шарить по домам зажиточных горожан.

Португальские солдаты не отставали от британцев, и их молодой офицер, уже подходивший к лейтенанту раньше, повторил попытку. Был он высок и строен, а его форма даже не успела помяться. Пистолет на поясе такой чистый, как будто из него еще ни разу не стреляли. Красивое лицо портили, правда, чересчур тонкие черные усики. Все в нем говорило, что перед вами джентльмен и приличный человек, и это впечатление лишь усиливали темные и какие-то печальные глаза, что, впрочем, можно было объяснить падением его любимого города.

— Сеньор? — Он снова поклонился Шарпу.

— Я не говорю по-португальски.

— Я лейтенант Виченте, — на хорошем английском представился португалец.

Его темно-синий мундир с красными обшлагами и высоким красным воротником украшали серебряные пуговицы и белая окантовка. На голове — барретина, особого рода кивер, добавлявший к его и без того немалому росту еще шесть дюймов, с вышитым числом «18». Молодой португалец явно запыхался, на лице его блестел пот, но мелкие неудобства не заставили его забыть о манерах.

— Поздравляю вас, сеньор.

— Поздравляете меня? — не понял Шарп.

— Я видел вас на дороге под семинарией. Думал, вы собираетесь сдаться, но вы атаковали. Это… — Виченте нахмурился, подбирая подходящее слово, — это большая храбрость. — Он отступил на шаг, снял барретину и снова поклонился, чем немало смутил Шарпа. — Поэтому я со своими людьми и ударил французам в тыл.

— Никакая это не храбрость, а самая обычная глупость.

— Нет-нет, вы проявили редкую храбрость, заслуживающую уважения и преклонения.

Шарпу показалось, что португалец уже готов отсалютовать ему саблей, а потому поспешил предотвратить неуместную сцену вопросом о том, какими силами располагает его новый знакомый.

— Нас тридцать семь человек, сеньор, — с серьезным видом ответил Виченте. — Мы из Восемнадцатого полка. — По его словам, полк защищал самодельные укрепления на северной окраине города, а потом отступил к мосту, где и рассеялся, когда началась паника. Лейтенант отправился на восток с группой из тридцати семи человек, из которых лишь десять были солдатами его роты. — Нас было больше, — признался он, — намного больше. Но большинство разбежались. Один из моих сержантов назвал меня дураком и сказал, что мы не должны вам помогать, и мне пришлось застрелить его, чтобы не распространял панику. Со мной пошли только добровольцы.

Несколько секунд Шарп просто смотрел на португальского лейтенанта.

— Что вы сделали? — спросил он наконец.

— Повел этих людей вам на выручку. В моей роте я остался единственным офицером, так кому же было принимать решение? Капитан Роха погиб на редуте, а остальные… я не знаю, что с ними сталось.

— Я не о том, — перебил его Шарп. — Вы застрелили сержанта?

Виченте кивнул:

— Меня, конечно, отдадут под суд. Объясню, что того требовали обстоятельства. — В глазах его блеснули слезы. — Но он сказал, что вы все покойники, а мы — разбиты. Призывал солдат снимать форму и дезертировать.

— Вы правильно поступили, — сказал Шарп, все еще удивленно разглядывая молоденького лейтенанта.

Виченте отвесил очередной поклон:

— Вы льстите мне, сеньор.

— Перестаньте называть меня сеньором — я такой же лейтенант, как вы.

Виченте отступил на полшага, глаза его округлились от изумления.

— Вы… — начал он и не договорил, поняв, что вопрос прозвучит грубо. Шарп был лет на десять старше португальца, и тот факт, что он все еще ходил в лейтенантах, говорил вроде бы не в его пользу — к тридцати годам офицер обычно достигал более высокого звания. — Но я уверен, сеньор, — продолжал Виченте, — вы все равно старше.

— Как это? — не понял Шарп.

— Я ношу это звание всего лишь две недели.

Теперь уже удивился Шарп:

— Две недели?

— Я, конечно, прошел небольшую подготовку и во время занятий много читал о подвигах великих солдат.

— Занятий?

— Я стряпчий, сеньор.

— Стряпчий! — Шарп не смог скрыть инстинктивного отвращения.

Он вышел в жизнь из лондонских трущоб, и каждый, кто родился и провел там какое-то время, знал, что половина зла в мире — от законников. Законники — слуги дьявола, сопровождающие людей, мужчин и женщин, к виселице. Законники — злодеи, распоряжающиеся бейлифами и плетущие силки и капканы из законов и статутов. Потом, разбогатев на своих жертвах, они становятся политиканами и изобретают такие законы, которые сделают их еще богаче.

— Ненавижу стряпчих, — проворчал Шарп с чувством, потому что вспомнил леди Грейс и все то, что случилось после ее смерти, и как стряпчие обобрали его до последнего пенни. Он вспомнил Грейс и их умершего ребенка, и воспоминание напомнило о горе, а горе ударило в голову. — Ненавижу законников.

Сбитый с толку откровенной враждебностью Шарпа, Виченте попытался как-то оправдаться:

— Я был юристом до того, как вступил в армию. Я работал на компанию «Реал Вилья», которая занимается регуляцией торговли вином.

— Если б мой ребенок захотел стать юристом, я бы задушил его собственными руками да еще нассал бы на его могилу.

— Так вы женаты, сеньор? — вежливо осведомился португалец.

— Ни хрена я не женат.

— Наверное, я неправильно вас понял. — Виченте кивнул в сторону отдыхающих солдат. — В общем, сеньор, я здесь. Может быть, нам стоит объединить силы.

— Может, — неохотно согласился Шарп, — но давайте проясним один момент. Если вы носите звание всего лишь вторую неделю, то командую тут я. И чтоб никакие хреновы законники под ногами не вертелись.

— Конечно.

Виченте нахмурился, как будто обиделся на Шарпа за то, что тот констатировал очевидное.

Чертов законник, думал Шарп. Надо ж такому случиться. Он понимал, что вел себя грубо в отношении молодого португальца, которому достало смелости расстрелять сержанта и повести своих людей на помощь чужакам. Надо бы извиниться, но Шарп только оглядывался, стараясь понять, где находится, пытаясь обнаружить погоню и определить, где он и что делать дальше. В конце концов лейтенант достал подзорную трубу, подарок сэра Артура Уэлсли, направил ее туда, откуда они пришли, и через несколько минут увидел то, что ожидал увидеть. Пыль. Пыль, поднятая сапогами, копытами и колесами. Может быть, беженцы, бредущие из города по прибрежной дороге. Может быть, французы.

— Думаете переправиться на южный берег? — спросил Виченте.

— Да. Но ведь мостов через реку поблизости нет, верно?

— До самого Амаранте. Там другая река, Тамега… как это по-вашему… Боковая река, да? Нет… нет… приток, вот! Тамега — приток Дору, но через Дору там есть мост. Место называется Песо-да-Регуа.

— А лягушатники на дальней стороне Тамеги, так?

Виченте покачал головой:

— Нам сказали, что там генерал Сильвейра.

Между «мы знаем» и «нам сказали», подумал Шарп, большая разница.

— А паром через Дору где-нибудь неподалеку есть?

Португалец кивнул:

— Да, в Барка-д’Авинташ.

— Это близко?

Виченте ненадолго задумался:

— Примерно полчаса пешком. Может быть, меньше.

— Так близко? — Но если паром так близко к городу, то французы уже наверняка там. — А сколько до Амаранте?

— Завтра можем быть там.

— Завтра, — эхом повторил Шарп и, сложив подзорную трубу, уставился на юг.

Что там за пыль? Кто ее поднял? Французы? Выступили к Барка-д’Авинташ? Воспользоваться паромом было бы намного удобнее, ведь он куда ближе, но это и рискованнее. Что, если там беженцев ожидают французы? А если они еще не догадываются о существовании переправы? Выяснить можно только одним способом.

— Как нам попасть в Барка-д’Авинташ? — спросил он, кивая в сторону вьющейся между дубами тропинки. — Этой же дорогой?

— Есть другая, более короткая.

— Тогда ведите.

Кое-кто из солдат уснул, однако Харпер живо всех растолкал, и через несколько минут они уже спустились за Виченте и другими португальцами в тихую долину с аккуратными рядами виноградных лоз. Потом поднялись на холм и пересекли поле с копнами прошлогоднего сена. Никакой тропинки видно не было, но Виченте шел уверенно.

— Вы знаете, куда идете? — недоверчиво спросил через некоторое время Шарп.

— Я знаю эту местность, — успокоил стрелка португалец. — Знаю очень хорошо.

— Выросли здесь?

Виченте покачал головой:

— Я рос в Коимбре. Это к югу отсюда. Довольно далеко. Но местность мне знакома, потому что… э… я принадлежу… принадлежал к тем, кто единится с природой.

— Единится с природой? — недоверчиво повторил Шарп. — И кто ж это такие?

Молодой лейтенант покраснел:

— Мы, сеньор… философы и поэты.

Пораженный, Шарп отреагировал не сразу.

— Кто?

— Философы, сеньор, и поэты.

— Господи Исусе…

— Мы верим, сеньор, — продолжал, воодушевляясь, Виченте, — что вдохновение можно найти в природе. Понимаете, луга и поля — это естественное, природное, а города созданы людьми, и потому они — прибежище порока и зла. Кто желает отыскать естественную доброту и простоту, ищет их в полях и лугах. — Он не всегда мог найти нужное английское слово или выражение для своих мыслей. — Понимаете, мы верим, что в мире есть природная доброта, и пытаемся ее найти.

— Значит, вы приходите сюда за вдохновением?

— Да, да, — закивал Виченте.

Вдохновенный законник все равно что крыса, налакавшаяся бренди.

— Позвольте предположить, — проговорил Шарп с почти неприкрытой насмешкой, — что все ваше сообщество рифмоплетов-философов состояло исключительно из мужчин. Женщин ведь среди вас не было, а?

— Как вы догадались? — изумился Виченте.

— Просто предположил.

Виченте кивнул:

— Дело не в том, конечно, что нам не нравятся женщины. Вы не думайте, мы не против их компании, но они не проявляют желания присоединяться к нашим дискуссиям. Мы были бы только рады, но… — Голос его стих сам собой.

— Женщины такие, — согласился Шарп. Он уже понял, что женщины предпочитают общество мошенников приятному разговору на возвышенные темы с милыми, серьезными молодыми людьми, вроде лейтенанта Виченте, лелеющими романтические мечты и вырастившими у себя под носом эти жалкие усики, чтобы казаться старше и мудрее. — Скажите-ка мне кое-что, лейтенант.

— Хорхе, — перебил его португалец. — Меня зовут Хорхе. Как вашего святого Георгия.

— Вы сказали, что проходили подготовку. На солдата. И что же это была за подготовка?

— Нам читали лекции.

— Лекции?

— Да, по истории военного искусства. О Ганнибале, Александре и Цезаре.

— Книжная мудрость, — фыркнул презрительно Шарп.

— Юристу без книжной мудрости не обойтись, тем более юристу, который спас вам жизнь, лейтенант.

Шарп хмыкнул, понимая, что заслужил упрек:

— Так что там случилось? Ну, когда вы спасли меня? Вы застрелили своего сержанта, но почему вас не слышали французы?

Виченте задумчиво нахмурился:

— Буду честен с вами, лейтенант. Сержанта я застрелил еще до того, как увидел вас. Он призывал солдат сбросить форму и разбегаться. Одни слушали его, другие нет, вот мне и пришлось применить оружие. Все это очень печально. Большинство моих людей сидели тогда в таверне около реки, поблизости от того места, где французы построили баррикаду. — (Шарп никакой таверны не заметил, но, с другой стороны, ему было не до этого.) — А потом я увидел вас. Сержант Мачедо, — лейтенант кивнул в сторону крепкого, смуглолицего мужчины, ковылявшего вслед за ними, — хотел отсидеться в таверне, а я говорил, что пришло время сразиться за Португалию. Не могу сказать, что меня все послушали, поэтому я вынул пистолет и вышел на дорогу. Думал, что погибну, но кто-то же должен был подать пример.

— И они пошли за вами?

— Пошли, — кивнул Виченте. — И сержант Мачедо показал себя с самой лучшей стороны.

— Вы хоть и чертов законник, а солдат неплохой.

— Да? — удивился молодой португалец, но Шарп знал: в такой ситуации вывести людей из таверны под пули и сабли драгун может только прирожденный вожак.

— И что же, все ваши поэты и философы вступили в армию? — спросил он.

Виченте смущенно отвел глаза и опустил голову:

— Увы, некоторые перешли на сторону французов.

— Как так?

Лейтенант пожал плечами:

— Многие полагают, сеньор, что будущее человечества связано с теми идеями, которые провозгласили французы. Мы, португальцы, немного старомодны, и, как результат, некоторые находят вдохновение в трудах французских мыслителей. Они отвергают церковь и старинные обычаи. Они против монархии и незаслуженных привилегий. Их идеи волнуют и будоражат. Вы ведь знакомы с ними?

— Нет.

— Но мне родина дороже месье Руссо, — грустно признался Виченте, — поэтому, прежде чем стать поэтом, придется побыть солдатом.

— Вот и правильно, — одобрил Шарп. — В жизни всегда надо выбирать что-то полезное. — Они поднялись на бугорок, и Шарп, увидев впереди реку и небольшой поселок, поднял руку, останавливая Виченте. — Это и есть Барка-д’Авинташ?

— Да.

— Черт бы их побрал. — Он даже плюнул с досады — французы уже были здесь.

Река мягко изгибалась в обход слегка тронутых синевой холмов, и между ней и отрядом лежали лужки, виноградники, деревушка, ручеек и… — чтоб им пропасть! — французы. И снова драгуны. Большинство спешились и расхаживали по поселку с самым беззаботным видом, словно им было наплевать на весь мир.

Шарп, отступив за кусты, махнул своим рукой — вниз!

— Сержант, развернуться в боевой порядок!

Предоставив сержанту заниматься делом, он достал подзорную трубу.

— Что мне делать? — спросил Виченте.

— Ждать.

Шарп подкрутил стекло и не в первый уже раз подивился четкости увеличенного образа — видны даже дырки на сбруе лошадей, которых кавалеристы оставили на привязи к западу от деревни. Он посчитал животных. Получилось то ли сорок шесть, то ли сорок восемь. Значит, французов там человек пятьдесят. Шарп сдвинул подзорную трубу левее и увидел поднимающийся за деревней — может быть, с берега реки — дым. Через бежавший с севера ручеек был переброшен небольшой каменный мост. Никого из жителей лейтенант не обнаружил. Ушли? Дорога в Порто выглядела пустынной. Все указывало на то, что драгун прислали в Барка-д’Авинташ только как патруль.

— Пэт?

— Сэр? — Харпер повернулся и, пригнувшись, шагнул к нему.

— Будем наступать.

Харпер взял у лейтенанта подзорную трубу и добрую минуту рассматривал деревню.

— Сколько их там? Сорок? Пятьдесят?

— Около того. Пусть все проверят винтовки. — Оставив сержанта с дорогим инструментом, Шарп отправился на поиски Виченте. — Соберите своих людей. Я хочу с ними поговорить. Будете переводить.

Португальцы собрались быстро, все тридцать семь человек. Большинство чувствовали себя неудобно, очевидно задаваясь вопросом, почему ими командует чужестранец.

— Меня зовут Шарп. Я лейтенант, но шестнадцать лет был солдатом. — Он подождал, пока Виченте переведет сказанное, потом показал на самого юного солдата, парнишку, которому никак не могло быть больше семнадцати, а скорее года на три меньше. — Ты еще не родился, когда я уже таскал мушкет. Да, таскал мушкет. Потому что был солдатом. Рядовым. — Виченте бросил на него изумленный взгляд. Шарп не обратил на него внимания. — Я дрался во Фландрии. Дрался в Индии. Дрался в Испании и в Португалии. И скажу вам так: я ни разу не проиграл. Никогда.

Португальских солдат только что вышибли из города, их гордость была уязвлена, и вот теперь они видели перед собой человека, заявлявшего, что он не испытал горечи поражений, что он непобедим. Они видели шрам на суровом лице, жесткость во взгляде и верили ему.

— Сегодня мы будем драться вместе, а значит, победим. Мы выгоним чертовых французишек из Португалии! — (Некоторые из слушателей заулыбались.) — Забудьте о том, что случилось раньше. Вы не виноваты. Вами ведь командовал епископ! Какой от епископа может быть толк? С таким же успехом можно ходить в бой под командой законника! — (Виченте укоризненно посмотрел на него, тем не менее перевел последнее предложение, причем перевел, похоже, правильно, потому что солдаты заухмылялись.) — Мы загоним этих ублюдков обратно во Францию, — продолжал лейтенант, — и за каждого убитого португальца и британца положим десяток лягушатников. — (Некоторые из слушателей в знак одобрения застучали прикладами мушкетов о землю.) — Но прежде чем мы пойдем в бой, я хочу, чтобы вы услышали мои правила. Правил всего три, и вам лучше намотать их себе на ус, потому что тому, кто нарушит хотя бы одно, я переломаю кости.

Переводя последние слова, Виченте немного занервничал.

Шарп подождал. Поднял палец:

— Не напиваться без моего разрешения.

Второй палец:

— Не воровать, если только вы не помираете с голоду.

Португальцы заулыбались. Шарп поднял третий палец:

— И драться так, как будто сам дьявол хватает вас за хвост. Вот так! Не напиваться. Не воровать. И драться как черти. Понятно?

Они подождали перевода и закивали.

— Ладно, — продолжал Шарп. — Будем драться. Сейчас вы построитесь в три шеренги и ударите по драгунам. — Он предпочел бы построиться в две шеренги, но в две умели драться только британцы. Все прочие армии использовали три и больше, хотя при таком построении ширина фронта получалась очень незначительная. — Стрелять только по команде лейтенанта Виченте. На него можно положиться. Он хороший солдат, ваш лейтенант. — (Виченте покраснел и, возможно, внес некоторые коррективы в слова британца, хотя суть сохранил, что было видно по усмешкам на лицах его подчиненных.) — Проверьте, чтобы у всех были заряжены мушкеты. Заряжены, но не взведены. Нельзя, чтобы враг раньше времени понял, что мы здесь, только потому, что какой-то придурок взвел курок. А теперь устройте себе праздник! Пролейте кровь! — Закончив на этой кровожадной ноте, Шарп вернулся к Харперу и опустился рядом с ним на колено. — Чем занимаются? — Он кивнул в сторону драгун.

— Пьют, — ответил ирландец. — А вы? Наставили на путь истинный?

— То есть?

— Ну, не напиваться, не красть, драться как черти. Обычная проповедь мистера Шарпа.

Лейтенант улыбнулся, забрал у Харпера подзорную трубу и направил ее на деревню, по которой, присосавшись к винным бурдюкам и расстегнувшись, бродили с десяток драгунов. Другие обыскивали оставленные жилища. Выскочившую из одного дома женщину в разорванном черном платье схватил и потащил за собой полупьяный француз.

— Я думал, они все ушли, — сказал Шарп.

— Нет. Мне уже двое или трое на глаза попались, да еще сколько попрятались. — Харпер погладил ложе винтовки. — И что мы с ними будем делать?

— Подергаем за нос, а когда они разозлятся и полезут сами, перебьем.

Лейтенант сложил подзорную трубу, убрал инструмент в карман и, повернувшись к Харперу, объяснил, как именно намерен это сделать.

Немаловажную роль в его плане играл виноградник. Посаженные тесно лозы протянулись плотными рядами от речушки с одной стороны до леска в другом конце деревни. Ряды эти рассекала одна-единственная тропинка, проложенная для удобства виноградарей. Такое месторасположение позволяло стрелкам подобраться к Барка-д’Авинташ почти вплотную. Два выставленных французами беспечных часовых никакой опасности не обнаружили — окружающий пейзаж казался им настолько тихим и умиротворенным, что один даже позволил себе отложить карабин и зарядить табачком трубочку. Шарп послал людей Виченте к тропинке, а своих парней поближе к загороженному лужку, на котором пощипывали травку лошади. Распределив солдат, он улегся, поднял винтовку, нашел опору для нее в виде загрубелых корней лозы, прицелился в ближайшего часового и потянул спусковой крючок.

Приклад ударил в плечо. Звук выстрела еще прыгал между стенами деревенских домов, когда другие открыли огонь по лошадям. Первый же залп поразил шесть или семь животных. Убитые лошади свалились, раненые громко ржали и метались, а два скакуна, вытащив из земли колышки, перемахнули через изгородь, сделали круг и наверняка бы унеслись, если бы за первым залпом не последовал второй. И снова ржание, хрип, стук копыт и кровавая пена. Наблюдавшие за деревней стрелки ударили по первым бегущим к загону драгунам. Солдаты Виченте оставались в винограднике и пока никак не обнаруживали свое присутствие. Подстреленный часовой полз по улочке, волоча ногу и оставляя за собой кровавый след. Дым рассеялся, и Шарп выстрелил еще раз, теперь уже в офицера, спешившего наравне с другими отвязать и увести в безопасное место своего скакуна. Для многих кавалеристов лошади — главное, бесценное достояние, и они спасали их, невзирая на опасность. Наконец офицер, первым понявший, что животных не спасти, не уничтожив тех, кто стреляет по ним, прокричал драгунам, чтобы они построились и атаковали виноградник.

— Бейте по лошадям! — крикнул Шарп.

Работа, что и говорить, не самая приятная, и от кровавой бойни с участием несчастных, ни в чем не повинных лошадок сжимались самые очерствевшие сердца, но лейтенант не позволял своим людям остановиться. Уцелевшие под огнем драгуны бросились к винограднику в полной уверенности, что имеют дело с горсткой партизан. Драгуны — это конная пехота, и потому они вооружены карабинами, короткими мушкетами, с которыми можно драться в пешем строю. Впрочем, в бою многие отдавали предпочтение длинным и прямым кавалерийским саблям. Сообразив, что стреляют из виноградника, они машинально устремились к дорожке. Шарп именно так и думал — кому захочется продираться через переплетенные лозы, если есть тропинка? — и поставил португальцев поближе к ней. В какой-то момент он едва не бросился туда, чтобы самому взять командование, но сдержался.

И не пожалел.

Виченте отдал приказ, и его люди появились перед французами, словно выросли из-под земли. Португальский лейтенант проявил завидное хладнокровие. Запутавшиеся в лозах кавалеристы попытались свернуть в сторону, однако было поздно. С правого фланга по ним ударили стрелки Харпера. Драгуны заметались. Над виноградником поплыл пороховой дым.

— Примкнуть штыки! — крикнул Шарп.

Больше дюжины драгунов уже нашли свою смерть, остальные пустились наутек. Французы думали, что столкнулись с партизанами, деревенщиной, не имеющей представления об искусстве войны, но наткнулись на настоящих солдат, которые проделали изрядную брешь в центре их не отличающегося стройностью строя. К тому же они лишились половины лошадей, а из виноградника на них наступала ощетинившаяся штыками пехота. Португальцы переступили через убитых и надвинулись на уцелевших. Один француз, перекатившись на спину, вскинул руку с пистолетом, и Виченте выбил оружие ударом сабли, а потом отбросил его в речку. Уцелевшие драгуны метнулись к лошадям, и Шарп приказал своим солдатам удерживать их пулями, а не штыками.

— Не давайте им опомниться! Гоните! — кричал он. — Лейтенант! — Шарп отыскал взглядом Виченте. — Занимайте деревню! Купер! Танг! Слэттери! Заберите оружие у раненых!

Французов нужно было отогнать как можно дальше, но и оставлять в тылу легкораненых тоже опасно. Португальцы уже разбегались по деревне, открывали двери, проверяли дома. Собирались у небольшой церкви, стоявшей рядом с мостом.

Шарп побежал к загону. Несколько драгун пытались подобраться и отвязать уцелевших лошадей, и стрелки отгоняли их пулями. Лейтенант быстро пересчитал оставшихся целыми животных — их в его распоряжении было около дюжины.

— Дэн! Пристрели раненых, чтоб не мучились. Пендлтон! Харрис! Кресэйкр — туда! — Он указал на северную стену загона.

Драгуны убежали в этом направлении и, скорее всего, укрылись за деревьями в сотне шагов от лужка. Конечно, трое не смогли бы остановить контратаку французов, если бы последние решились на таковую, и Шарп знал, что пикет придется усилить, но прежде требовалось убедиться, что неприятель не укрылся в деревенских домах, садах и огородах.

Барка-д’Авинташ оказалась небольшим селом с парой десятков домишек, растянувшихся вдоль дороги, которая шла берегом реки. На присутствие здесь парома указывала пристань, а вот дым, замеченный Шарпом еще раньше, поднимался от напоминающего баржу плавсредства с тупым носом и дюжиной уключин. Верхняя часть корпуса сгорела почти целиком, а нижняя ушла под воду. Некоторое время лейтенант смотрел на бесполезную лодку, потом смерил взглядом расстояние между берегами — пожалуй, за сотню ярдов — и выругался.

Словно из ниоткуда, нарисовался Харпер.

— Господи, — пробормотал ирландец, увидев сгоревший паром, — теперь от этой штуки пользы мало.

— Что у нас? Раненые есть?

— Ни у кого ни царапины. У португальцев то же самое, все живы. Неплохие ребята, да? И дело знают. — Сержант снова посмотрел на лодку. — Так это и был паром, а?

— Нет, черт возьми, Ноев ковчег, — раздраженно бросил Шарп. — А ты что подумал? — Злился он потому, что рассчитывал переправить своих людей на другой, безопасный берег, но теперь этим надеждам не суждено было сбыться. Они застряли. Шарп шагнул прочь и вдруг повернулся — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Харпер корчит рожу ему в спину. — Нашел таверну?

Харпер с опозданием стер гримасу:

— Никак нет, сэр.

— Ну так найди и выстави часового, а потом пришли к загону еще десяток ребят в помощь тем троим.

— Есть, сэр.

Французы успели поджечь сараи на берегу, и Шарп, отворачиваясь от дыма и стараясь не дышать, принялся выбивать двери. В одном сарае тлели просмоленные сети, другой пустовал, но в следующем обнаружилась выкрашенная черной краской шлюпка с острым, загнутым вверх носом. Навес горел, хотя до шлюпки пламя не добралось, и Шарп потащил ее к выходу и даже вытянул наполовину, когда на помощь к нему подоспел Виченте. Ничего больше им сделать не удалось, два других сарая уже пылали, но, по крайней мере, у них была лодка. Шарп прикинул, что поместиться в ней могло бы с полдюжины человек и переправка всех затянулась бы до вечера. Он повернулся к Виченте, чтобы попросить его найти весла, и с изумлением обнаружил, что молодой лейтенант побледнел, дрожит и только что не плачет.

— В чем дело?

Вместо ответа Виченте махнул рукой в сторону деревни.

— Что там? Французы поиграли с местными дамами, а?

— Поиграли? Я бы это так не назвал, — с горечью ответил португалец. — Мы взяли пленного.

— Только одного?

— Есть еще двое, но этот офицер. — Виченте нахмурился. — Его только потому и взяли, что бриджи подтянуть не успел.

Шарп не стал уточнять, почему француз оказался без штанов, — он и так все понял.

— Что вы с ним сделали?

— Его следует отдать под суд.

— Под суд? — Шарп остановился и уставился на лейтенанта. — Отдать под суд?

— Конечно.

— У нас, в Англии, насильников вешают.

— Но не без суда же, — запротестовал Виченте с такой горячностью, что Шарп понял — португальские солдаты хотели расправиться с французом без лишних церемоний, но лейтенант остановил их под дурацким предлогом. Ему, видите ли, взбрело в голову устроить суд!

— Черт! Вы теперь солдат, а не законник. Какой, к дьяволу, суд? Да ему сердце мало вырвать.

Бо́льшая часть обитателей Барка-д’Авинташ убежали от драгун в лес, однако кое-кто остался, и сейчас эти люди толпились у дома, вход в который охраняли с полдесятка солдат. Перед церковью лежал, уткнувшись лицом в землю, мертвый драгун — без рубашки, мундира, сапог и бриджей. Француз, должно быть, стоял, прислонившись к стене церкви, когда его нашла пуля, потому на камне осталось кровавое пятно. Какая-то собачонка обнюхивала его ноги. Солдаты и сельчане расступились, пропуская Виченте и Шарпа в дом, где сержант Мачедо и еще один солдат охраняли пленного, молодого светловолосого офицера с приятной, но угрюмой физиономией. Француз натянул бриджи, да только не успел их застегнуть и потому просто держал на талии, чтобы не сползали. Увидев Шарпа, он быстро заговорил.

— Знаете французский? — спросил Шарп у Виченте.

— Конечно.

Нет, остановил себя Шарп, португалец вознамерился отдать мерзавца под суд, и, вместо того чтобы допросить, выяснить правду и повесить, он будет выслушивать оправдания и объяснения.

— Харпер! — крикнул лейтенант в открытую дверь. — Доставьте сюда Танга или Харриса.

— Я сам с ним поговорю! — запротестовал Виченте.

— Вам лучше поговорить кое с кем еще.

С этими словами Шарп прошел в заднюю комнату, где сидела девушка лет четырнадцати. Раскрасневшееся лицо, припухлые глаза, сбивчивое дыхание, всхлипы… На плечах — одеяло, на щеке, под глазом, — синяк. Женщина постарше, во всем черном, пыталась утешить несчастную, но та, едва увидев Шарпа, заплакала еще сильнее, заставив лейтенанта в смущении попятиться.

— Расспросите ее, узнайте, что случилось. — Он вышел, увидев вошедшего Харриса. Харрис и Танг были в роте самыми образованными. Танга загнало в армию пьянство, тогда как белобрысый весельчак Харрис клятвенно утверждал, что он доброволец и форму надел только забавы ради. Ну что ж, приключения ему обеспечены, подумал Шарп. — Этого гада поймали со спущенными штанами. — Он кивнул в сторону француза. — На девчонке. Прежде чем мы убьем мерзавца, послушай, что он скажет.

Выйдя на улицу, Шарп приложился к фляжке. Вода была теплая и отдавала железом. Харпер ожидал командира посреди улицы.

— Все в порядке?

— Там еще двое. — Сержант ткнул пальцем в сторону церкви. — Живых.

Вход в церковь охраняли четыре португальских солдата.

— И что они там делают? Молятся?

Ирландец пожал плечами:

— Думаю, укрываются.

— С собой мы их взять не можем. Почему бы не расстрелять?

— Потому что мистер Виченте не разрешил. Сказал, что они пленные, а с пленными надо обращаться с уважением. Он ведь адвокат, мистер Виченте, верно?

— Адвокат, хоть и неплохой парень, — неохотно признал Шарп.

— Как говорится, все хорошие законники червей кормят, а этот меня просто по рукам вяжет, не дает пристрелить тех двух мерзавцев. Говорит, мол, они просто пьяные. Так оно и есть, пьяные. Нализались.

— Пленные нам ни к чему. — Шарп вытер пот со лба и снова надел кивер. Кивер разваливался на части, но с этим он ничего поделать не мог. — Найди Танга и пусть выяснит, что они тут натворили. Если просто выпили приходское вино, то выгоните отсюда, снимите с них все ценное и отправьте туда, откуда они пришли. Но если снасильничали…

— Я знаю, что делать, — хмуро ответил Харпер.

— Ну так делай.

Кивнув сержанту, Шарп прошел мимо церкви к месту впадения речушки в Дору. Местность была открытая, спрятаться негде, и, если бы пришлось отступать из деревни, этой дорогой он бы воспользоваться не решился. Нет, надо поторопиться, и, может быть, им еще удастся переправиться. Пожалуй, надо поискать где-нибудь весла. Или веревку. Снять веревки с колокольни, протянуть через реку и перетягивать лодку как паром. Так ведь наверняка получится быстрее, чем грести.

Шарп еще раздумывал, хватит ли церковных веревок, чтобы соединить два берега, когда из дома вышел Харрис и сообщил, что пленного лейтенанта зовут Оливье, что он из 18-го драгунского полка и, по его утверждениям, никого не насиловал — хотя и попался со спущенными штанами.

— Говорит, французские офицеры так себя не ведут, хотя лейтенант Виченте вроде бы верит девчонке.

— Так что, было или не было? — нетерпеливо спросил Шарп.

— Конечно было, сэр. Сам признался после того, как я врезал ему пару раз. — Харпер улыбнулся. — Но все равно твердит, что это она его хотела. Говорит, ее сержант обидел, а он только утешал.

— Утешал? Вот, значит, как? — рассвирепел Шарп. — То есть он оказался вторым?

— Точнее, пятым, сэр. По крайней мере, девчонка так говорит.

— Чтоб его! — выругался лейтенант. — Повесить урода, да и дело с концом.

Он решительно направился к дому, где с десяток местных жителей с криками наступали на француза, взиравшего на них с пренебрежением, достойным восхищения на поле боя. Защищал француза лейтенант Виченте, который, увидев Шарпа, воззвал к нему за помощью:

— Его нужно доставить в безопасное место и, как полагается, предать суду.

— Я только что рассмотрел дело, — сказал Шарп, — и признал этого Оливье виновным. Вот дам ему по роже и повешу.

Виченте заметно занервничал, однако уступать не собирался:

— Мы не можем так поступать. Нельзя опускаться до уровня варваров.

— Я ее не насиловал, так что меня не вините.

— Мы сражаемся за то, чтобы мир стал лучше, — упрямился португальский офицер.

Несколько секунд Шарп лишь удивленно взирал на Виченте. Неужели он серьезно? Неужели кто-то еще может верить в такую чушь?

— А что случится, если мы оставим его здесь, а?

— Его нельзя оставлять! — запротестовал Виченте, прекрасно понимая, что селяне обойдутся с пленным французом еще хуже, чем Шарп.

— А мне пленные не нужны!

— Мы не можем просто взять и убить его! — Молодой португалец даже покраснел от возмущения и тем не менее не сдавался. — И оставить здесь тоже не можем — это все равно что убить.

— А, делайте что хотите! — Шарп раздраженно махнул рукой.

Лейтенант Оливье по-английски не говорил, но, похоже, понимал, о чем спор, и наблюдал за словесной перепалкой между союзниками, переводя взгляд с португальца на англичанина со вниманием и настороженностью сидящего на ветке ястреба.

— И кто, черт возьми, будет судьей? А присяжными кого назначите?

Ответить Виченте не успел, потому что с западного конца деревни долетел звук выстрела, сразу за ним второй, а потом мушкеты и винтовки затрещали наперебой.

Французы вернулись.

Подполковнику Джеймсу Кристоферу нравилась гусарская форма. И она идеально ему шла, в чем он снова и снова убеждался, стоя перед большим зеркалом в спальне, поворачиваясь туда-сюда и не находя в отражении ни малейшего изъяна. Чудесно! Восхитительно! Прекрасно! Что бы там ни говорили, а вместе с формой приходит ощущение власти. Должно быть, дело в высоких, с кисточками сапогах и высоком, жестком воротнике, заставляющем держаться прямо, расправив плечи и слегка подняв подбородок. К тому же мундир был пошит так, что подполковнику волей-неволей пришлось втянуть живот, чтобы скосить глаза вниз, застегивая крючки. Форма служила панцирем власти, тогда как элегантности добавляли свисавший с левого плеча ментик с меховой опушкой и сабля на серебряной цепи, которая весело позвякивала, когда подполковник спускался по ступенькам к террасе, где намеревался ждать гостя. Глядя на далекие дымки, поднимавшиеся над захваченным городом, он по привычке энергично жевал зубочистку. С десяток беженцев остановились у ворот в надежде получить немного съестного. Поговорив с ними, Луиш рассказал подполковнику, что на переправе погибли десятки, если не сотни горожан. Беженцы утверждали, что понтонный мост рухнул под огнем французов. Сообщая об этом, Луиш, чью ненависть к французам еще больше распалили эти ложные слухи, смотрел на хозяина так, что тот в конце концов потерял терпение.

— Это же только форма, а не символ измены!

— Французская форма, — проворчал Луиш.

— Ты хочешь, чтобы Португалия освободилась от французов? — резко бросил Кристофер. — Если да, то веди себя почтительно и не обращай внимания на форму.

И вот теперь подполковник расхаживал взад-вперед по террасе, перебрасывая зубочистку из одного уголка рта в другой и поминутно поглядывая на уходящую к холму дорогу. Часы в гостиной пробили три, и звук последнего удара еще висел в воздухе, когда на дальней вершине появилась большая кавалерийская колонна. Задача драгун заключалась в том, чтобы ни беженцы, ни партизаны не потревожили человека, ехавшего на встречу с Кристофером.

Приблизившись к ферме, драгуны — все они были из 18-го полка — свернули к ручью, чтобы напоить коней и стряхнуть с себя дорожную пыль. Некоторые, увидев на Кристофере форму французского гусара, торопливо отсалютовали ему, но большинство сделали вид, что ничего не замечают, и проехали мимо.

Между тем англичанин поспешно вышел к гостю.

Звали его Аржентон, он носил звание капитана и служил адъютантом командира 18-го драгунского полка. Судя по улыбке, с которой француз повернулся к Кристоферу, эти двое были хорошо знакомы.

— А вам идет форма, — заметил капитан.

— Нашел ее в Порто. Принадлежала какому-то бедняге, который попал в плен да и умер от лихорадки. Портной лишь немного ее подогнал.

— И прекрасно справился с работой, — восхищенно подхватил Аржентон. — Теперь вам недостает только cadenettes.

— Сadenettes?

— Косички, — объяснил капитан, дотрагиваясь до висков, где французские гусары отпускали длинные волосы — в знак принадлежности к элите кавалерии. — Некоторые, у кого свои уже не растут, заказывают постижерам ложные cadenettes, которые пришивают к киверам.

— Не уверен, что мне так уж хочется отпускать косички, — усмехнулся подполковник, — но, возможно, смогу найти девушку с черными волосами и срезать пару прядей. А вы как думаете?

— Отличная идея.

Удостоверившись, что посты расставлены и его вмешательство не требуется, Аржентон благодарно улыбнулся угрюмому Луишу, который подал двум офицерам по бокалу vinho verde, золотисто-белого вина, популярного в долине Дору. Сделав пробный глоточек, капитан, не ожидавший от местного угощения ничего хорошего, удивленно поднял бровь. Был он невысок, строен, с честным лицом и рыжеватыми волосами, слегка влажными от пота. Улыбка у него получилась открытая, словно в ней отразилась вся его натура — искренняя, доверчивая. Кристофер относился к французу с некоторым презрением, но считал его полезным для достижения своих целей.

Аржентон допил вино.

— Слышали, что случилось на переправе у Порто?

— Слуги говорят, что вы разрушили мост.

— Да уж, они скажут. — Капитан с сожалением покачал головой. — Мост сломался сам, не выдержал нагрузки. Несчастный случай, не более того. Прискорбный инцидент, что и говорить, но если бы все эти остались дома и оказали нашим людям достойный прием, ничего подобного никогда не произошло бы и никто бы не пострадал. А теперь что получается? Все обвиняют нас, хотя мы здесь совершенно ни при чем. Мост оказался ненадежный, а кто его строил? Сами же португальцы.

— Инцидент и впрямь достойный сожаления, и все-таки позвольте поздравить: город вы взяли быстро. Прекрасная демонстрация военного искусства.

— Демонстрация получилась бы еще более убедительная, если бы нам противостоял достойный противник.

— Потери, надеюсь, не слишком большие?

— Совершенно незначительные, причем половину мы понесли, когда попали в засаду у реки. В засаду, — капитан укоризненно посмотрел на собеседника, — устроенную, между прочим, британскими стрелками. А ведь мы предполагали, что никаких британских частей в городе нет, не так ли?

— Да их и не должно было быть, — ответил, пожимая плечами, Кристофер. — Я приказал им убраться на южный берег.

— Очевидно, вас ослушались, — с оттенком легкой язвительности заметил Аржентон.

— Эти стрелки… у них кто-нибудь погиб? — поинтересовался Кристофер, в глубине души надеясь услышать известие о смерти лейтенанта Шарпа.

— Не знаю, меня там не было. Оставался в городе. Сами знаете, размещение, обеспечение питанием, выставление пикетов.

— Не сомневаюсь, вы со своими обязанностями справились прекрасно.

С этими словами англичанин повел гостя в дом. Войдя в столовую, француз выразил восхищение плитками камина и незамысловатым железным подсвечником, висевшим над столом. Угощение оказалось по-деревенски простым, но вкусным и сытным и состояло из курицы, бобов, хлеба, сыра и доброго красного вина.

Капитан Аржентон не жалел благодарностей:

— Нам в последнее время пришлось несладко — пайки урезали. Но скоро положение изменится. Нашли в Порто огромный склад, до потолка забитый отличным английским порохом и боеприпасами.

— Вам и этого недоставало?

— Нет, своего у нас в избытке, тем не менее британский порох лучше нашего. У нас плохо с селитрой. Собираем везде, где только можем.

Кристофер поморщился. Лучшая селитра, обязательный компонент для производства пороха, поступала из Индии, и ему всегда казалось, что нехватки ее во Франции испытывать не должны.

— Полагаю, порох был британским подарком Португалии.

— Которая теперь подарила его нам, — добавил Аржентон, — к радости маршала Сульта.

— В таком случае, — заметил Кристофер, — возможно, пришло время испортить маршалу настроение.

— Возможно, — согласился капитан и замолчал, потому что они подошли к тому, ради чего встретились.

А встретились они, чтобы устроить мятеж. Бунт. Или, если угодно, восстание. Кто-то, возможно, счел бы более подходящим слово «заговор». Так или иначе, они задумали нечто, что должно было покончить с войной.

Как объяснил капитан Аржентон, в армии маршала Сульта нарастало недовольство. Все это Кристофер слышал и раньше, но прерывать капитана, взявшегося повторять причины, толкнувшие его на предательство, не стал. Возмущение некоторых офицеров, прежде всего ревностных католиков, вызвало поведение французской армии в Португалии и Испании — осквернение церквей, насилия в отношении монахинь.

— Посягнули даже на святые символы! — с ужасом подвел итог капитан.

— Невероятно! — Кристофер покачал головой.

Другие офицеры просто не терпели Бонапарта. Аржентон, католик и монархист, был готов объединиться даже с теми, кто все еще не расстался с якобинскими идеалами и считал императора предателем революции.

— Доверять им, конечно, нельзя, и все же они могут быть полезны в деле свержения тирании.

— Надеюсь, ваши силы будут только возрастать, — сказал Кристофер.

О существовании заговорщиков-офицеров, готовых выступить против Бонапарта, британское правительство знало давно. Они называли себя филадельфами, и Лондон уже отправлял своих агентов на поиски этого таинственного братства, но со временем пришел к выводу, что численность его незначительна, идеалы и цели туманны, а сторонники слишком расходятся идеологически, чтобы филадельфы могли реально рассчитывать на успех.

Но здесь, в Северной Португалии, противники Бонапарта смогли наконец объединиться в стремлении к общей цели. Впервые о существовании заговора Кристофер узнал из разговора с пленным французским офицером, которого отпустили под честное слово с условием, что он не покинет Брагу и ради собственного же блага останется жить в армейских бараках. Разделив с несчастным пленником бутылку вина, Кристофер и услышал о волнениях в неприятельской армии. Волнениях, толчок которым дали абсурдные амбиции одного-единственного человека.

Человеком этим был Никола Жан де Дье Сульт, герцог Далматский, маршал Франции и командующий вторгшейся в Португалию армией. На протяжении многих лет он наблюдал за тем, как другие становятся принцами и даже королями, и со временем пришел к выводу, что титул герцога слишком малая награда для того, кто послужил императору никак не меньше прочих маршалов. Двадцать четыре года службы, из них пятнадцать генералом и четыре маршалом. При Аустерлице, величайшем из победоносных сражений императора, Сульт покрыл себя славой, затмившей славу, например, Бернадота, который, однако, стал князем Понтекорво. Жером Бонапарт, младший брат императора, бездельник и мот, сделался королем Вестфалии, а маршал Мюрат, хвастун и задира, получил титул неаполитанского короля. Луи Наполеон, еще один брат императора, занял трон короля Голландии. Все эти люди были ничтожествами, тогда как он, Сульт, ценивший себя очень и очень высоко, оставался всего лишь герцогом.

И вот теперь для него открылась наконец подходящая вакансия — освободился древний трон португальских королей. Опасаясь французского вторжения, монаршая семья бежала в Бразилию, и Сульт хотел занять пустовавший престол. Поначалу подполковник Кристофер не поверил французу, но потом поговорил с другими офицерами, попавшими в плен в ходе стычек на северной границе, и все повторили ту же историю. Ни для кого не секрет, говорили они, что Сульт имеет притязания на престол. Однако те же самые офицеры рассказали подполковнику, что амбиции маршала находят отклик далеко не у всех его подчиненных, которым вовсе не по душе драться и страдать вдали от дома только ради того, чтобы Никола Сульт уселся в пустое кресло. Поговаривали о мятеже. И вот когда Кристофер вознамерился узнать, насколько серьезны все эти разговоры, на него и вышел капитан Аржентон.

Переодевшись в штатское платье и выдавая себя за канадского виноторговца, Аржентон разъезжал по Северной Португалии и при этом отнюдь не проводил разведку местности накануне вторжения французских армий, а пытался найти сговорчивых португальских аристократов, которые согласились бы поддержать притязания маршала Сульта. Для придания маршалу смелости его следовало убедить в том, что в стране есть немало влиятельных людей, готовых поддержать новоявленного претендента на трон короля Португалии или, по крайней мере, короля Северной Лузитании, что звучало бы скромнее. Зная, что если его схватят, то расстреляют как шпиона, Аржентон беседовал с такими людьми, и Кристофер с немалым удивлением узнал, что многие аристократы, священники и ученые в северной части страны не только ненавидят собственную монархию, но и полагают благом для родины приглашение правителя из просвещенной Франции. Уже начался сбор писем с призывами к Сульту провозгласить себя правителем.

Как только это случится, армия поднимет мятеж. Так, по крайней мере, обещал капитан Аржентон. Войну необходимо остановить, а иначе ее пожар распространится на всю Европу. Император безумец, если рассчитывает завоевать весь мир.

— Он мнит себя Александром Великим, — мрачно изрекал француз, — и если не остановить его сейчас, от Франции скоро ничего не останется. С кем воевать? Со всеми? С Австрией? С Пруссией? Британией? Испанией? Португалией? Россией?

— Нет-нет, только не с Россией, — покачал головой Кристофер. — Даже Бонапарт не настолько безумен.

— Он сумасшедший, — стоял на своем Аржентон, — и мы обязаны избавить Францию от него.

Началом избавления, верил капитан, станет мятеж в войсках, который неизбежен, как только Сульт объявит себя королем.

— Ваша армия в незавидном положении, — согласился Кристофер, — но последует ли она за вами?

— Не за мной. У нас есть другие, за кем армия пойдет без колебаний. Они вернут ее во Францию, а это совпадает с желаниями большинства солдат.

— И кто эти вожди, за которыми пойдет армия? — поинтересовался подполковник.

Аржентон заколебался. Мятеж — дело опасное, и если имена предводителей станут известны, судьба их предрешена.

Кристофер понимал сомнения собеседника:

— Если мы хотим убедить британские власти в том, что ваши планы заслуживают поддержки, имена придется назвать. Обязательно. И вы должны доверять нам, друг мой. — Кристофер положил руку на грудь. — Клянусь честью, я никогда вас не выдам. И эти имена никто не узнает. Никогда!

Ободренный такими заявлениями, француз перечислил имена заговорщиков, готовых возглавить выступление против Сульта. Полковник Лафит, командир 18-го полка, и его брат. Полковник Донадье из 47-го.

— Люди они уважаемые, и солдаты пойдут за ними.

Аржентон назвал еще несколько имен. Кристофер записал, отметив, что среди заговорщиков нет никого выше полковника.

— Впечатляющий список, — солгал он и улыбнулся. — А теперь назовите мне еще одного. Того, кого вы считаете в армии своим самым опасным противником.

— Нашим самым опасным противником? — Аржентон явно не ожидал такого вопроса.

— Помимо, разумеется, маршала Сульта, — продолжал подполковник. — Хочу знать, за кем нужен глаз. Кого, возможно, нам придется… как это называется… Обезвредить, да?

— А-а-а… — Француз ненадолго задумался. — Пожалуй, бригадир Виллар.

— Не слышал о таком.

— Ярый бонапартист. — Аржентон неодобрительно покачал головой.

— Повторите имя, я запишу.

— Бригадир Анри Виллар.

— Полагаю, он не догадывается о ваших планах?

— Конечно нет! Но заговор не сработает без поддержки британцев. Генерал Крэдок ведь будет на нашей стороне?

— Несомненно, — заверил его Кристофер. Он уже доложил генералу о своих контактах с французским офицером, и тот предложил продолжать их, видя в мятеже альтернативу боевым действиям. — Но, увы, ходят слухи, что его собираются заменить.

— Кем же?

— Уэлсли. Сэром Артуром Уэлсли.

— Хороший генерал?

Кристофер пожал плечами:

— У него хорошие связи. Младший сын герцога. Закончил Итон, разумеется. Звезд с неба не хватал, вот его и отправили в армию. Но в прошлом году под Лиссабоном, как говорят некоторые, у него вроде бы неплохо получилось.

— Против Лабора и Жюно! — фыркнул Аржентон.

— А еще раньше он вроде бы отличился в Индии, — добавил Кристофер.

— О, в Индии! — улыбнулся француз. — Репутация, заработанная в Индии, вряд ли многого стоит в Европе. И что же, этот Уэлсли хочет драться с Сультом?

Кристофер ответил не сразу.

— Думаю, — медленно сказал он, — Уэлсли предпочтет не проиграть. И думаю, пойдет на сотрудничество с вами, если узнает силу ваших чувств.

В последнем подполковник вовсе не был так уж уверен, поскольку слышал о генерале Уэлсли другое: многие считали его человеком холодным и недоверчивым, а такому вряд ли придется по вкусу рискованная эскапада, успех которой зависит от слишком многих сомнительных предположений. Тем не менее разуверять француза Кристофер не стал — в мутной водичке он рассчитывал поймать свою рыбку. Он сомневался в успехе заговора, и ему было наплевать, что подумает о мятеже Крэдок или Уэлсли; подполковник намеревался использовать полученные сведения к собственной выгоде, и до определенного момента ему было важно иметь капитана Аржентона своим союзником.

— Скажите, чего именно вы хотели бы от нас.

— Нам потребуется британское влияние. Мы хотим, чтобы Британия убедила португальцев принять Сульта в качестве короля.

— Я думал, вы уже получили достаточную поддержку.

— Я — да, но многие еще опасаются гнева толпы. А вот четко заявленная позиция Британии придаст им смелости. Им даже не придется выражать свое мнение открыто — достаточно будет писем в поддержку Сульта. Есть еще так называемые интеллектуалы, — Аржентон поморщился, как будто отведал скисшего молока, — большинство которых поддержат любое правительство, кроме собственного, и которым для проявления большей смелости необходимо поощрение сильного.

— Уверен, мы будем только рады выразить такое поощрение. — В последнем Кристофер очень сильно сомневался.

— И еще нам нужны гарантии, — продолжал Аржентон, — что в случае восстания британцы не воспользуются ситуацией для нападения на нас. Мне необходимо слово генерала.

Кристофер кивнул:

— Полагаю, за ним дело не станет. Но, друг мой, прежде чем связывать себя какими-либо обещаниями, генерал пожелает сам оценить ваши шансы на успех, а это означает, что он захочет услышать ваши аргументы лично. — Подполковник откупорил бутылку вина, но разливать не спешил. — Полагаю также, что и вам нужно лично получить от него необходимые заверения. Вам понадобится поехать на юг.

На лице капитана отразилась мгновенная растерянность, но после секундного колебания он кивнул:

— Вы можете дать мне пароль для безопасного прохождения через британские позиции?

— У меня есть предложение получше. Я пойду с вами, как только получу такой же пароль для прохождения через французские позиции.

— Вот и отлично! — обрадованно воскликнул капитан. — Полковник даст разрешение, как только поймет, что мы собираемся сделать. Но когда? Думаю, чем скорее, тем лучше? Завтра?

— Послезавтра, — твердо ответил Кристофер. — Завтра мне необходимо выполнить одно поручение, которого не избежать. Можем встретиться завтра во второй половине дня на Вилья-Реал-де-Жедеш, а уже оттуда отправиться дальше. Вас это устроит?

Аржентон кивнул:

— Только расскажите, как туда добраться.

— Я вам все подробно распишу. — Подполковник поднял бокал. — А сейчас давайте выпьем за успех нашего предприятия.

— Аминь, — сказал капитан и тоже поднял бокал.

Подполковник Кристофер улыбнулся — он переписывал правила.

Глава третья

Шарп бежал через загон с убитыми лошадьми, по которым уже ползали, забираясь в ноздри, мухи. Споткнувшись о металлический колышек, лейтенант едва не упал, и в этот момент над ухом пролетела пуля. Судя по звуку, она была на излете, но и такая может убить, если попадет в нужное место. Стрелки вели огонь с дальней стороны загона, и над невысокой оградой колыхался густеющий дым от их бейкеровских винтовок. Шарп упал рядом с Хэгмэном.

— Что такое, Дэн?

— Драгуны вернулись, сэр, — коротко ответил Хэгмэн. — И с ними еще пехота.

— Точно?

— Подстрелил одного синего ублюдка и двух зеленых.

Шарп вытер с лица пот и отполз чуть в сторону, выбрав место, где дым был не такой густой. Драгуны спешились и стреляли из карабинов от края леса, примерно с сотни шагов. Далековато для карабинов, подумал лейтенант, но тут заметил парочку солдат в синей форме у проходящей через лес дороги. Похоже, пехота строилась для атаки. Где-то поблизости что-то странно пощелкивало. Звук был незнакомый, хотя ничего опасного в нем Шарп не обнаружил, а потому решил не обращать внимания.

— Пендлтон!

— Сэр?

— Найди лейтенанта Виченте. Он в деревне. Пусть выводит своих людей на северную тропинку. — Шарп показал на дорожку через виноградник, ту самую, по которой они подобрались к деревне. Там еще лежали убитые в первой схватке драгуны. — И пусть поторопится. Только будь повежливей.

Пендлтон, бывший карманник из Бристоля и самый молодой солдат в полуроте, растерянно посмотрел на лейтенанта:

— Повежливей, сэр? Это как?

— Называй его сэром, черт тебя дери, да не забудь отдавать честь.

Положение складывалось незавидное. Через Дору сегодня, похоже, уже не переправиться. Про лодчонку можно забыть. А значит, и вернуться в распоряжение капитана Хогана не получится. Придется уходить к северу. И уходить быстро.

— Сержант! — Он посмотрел налево-направо, пытаясь рассмотреть в дыму Патрика Харпера. — Харпер!

— Я здесь, сэр. Рядышком. — Ирландец возник из-за спины. — Разбирался с теми двумя лягушатниками в церкви.

— Как только португальцы будут в винограднике, мы сваливаем отсюда. В деревне люди еще остались?

— Харрис, сэр. Ну и Пендлтон.

— Пошли за ними кого-нибудь. — Шарп поднял винтовку и выстрелил по разворачивающейся у леска шеренге. — Ты что с ними сделал, Пэт? С теми лягушатниками?

— Отправил в ад, сэр. — Харпер похлопал по штыку в ножнах. — Они ж в церковную кружку лапы запустили.

Шарп ухмыльнулся:

— Будет возможность, отправь им вслед и того рыжего лейтенанта.

— С удовольствием, сэр.

Харпер вскочил и побежал через загон к деревне. Шарп перезарядил винтовку. Что-то французики осторожничают. Им бы давно атаковать, так нет, тянут. Наверное, думают, что у противника в деревне крупные силы, а не две разодранные полуроты. Да еще и винтовочный огонь смущает — драгуны к такой точности непривычные. На траве у леса лежали тела убитых — наглядные свидетельства того, что драгуны усвоили урок немалой ценой. Французы винтовками не пользовались, отдавая предпочтение скорострельности в ущерб точности. Впрочем, мушкеты оставались на вооружении и у большинства британских батальонов. Человек, идущий против вооруженного мушкетом врага, имеет неплохие шансы уцелеть на расстоянии пятьдесят ярдов, тогда как бейкеровский штуцер в руках умелого стрелка — это почти верный смертный приговор уже на дистанции в сотню шагов. Вот почему драгуны отступили за деревья.

Но в лесу была и пехота. Что же она-то отсиживается? Шарп прислонил к стене заряженную винтовку и достал подзорную трубу, отличный инструмент работы лондонского мастера Мэтью Берга, подарок от сэра Артура Уэлсли, которого Шарп спас в сражении при Ассайе. Положив трубу на поросший мхом камень, лейтенант приник к окуляру. Передовая рота французской пехоты еще оставалась за деревьями, но уже построилась в три шеренги. Тем не менее, судя по расслабленным позам солдат, которые даже не пристегнули штыки, они все еще ждали чего-то. Он повернул трубу вправо — а что, если французы решили отрезать им путь к отступлению и занимают виноградник? — но успокоился, не заметив там никаких признаков активности. За деревьями мелькнула вспышка света, отчетливый белый кружок. Похоже, какой-то офицер рассматривал деревню через подзорную трубу, пытаясь определить силы неприятеля и решить, как лучше его атаковать. Шарп сложил свою трубу, подтянул винтовку и положил на стену. «А теперь осторожнее, — сказал он себе. — Не спеши. Убей офицера и выиграй время, потому что именно офицер принимает решения». Он оттянул кремень, опустил голову, навел прицел на неясную темную фигуру, которая была вражеским офицером, и поднял мушку, так что дуло скрыло цель. Ветерок мог отнести пулю чуть в сторону, да с этим уже ничего не поделаешь. Капля пота сползла по лбу и нырнула к закрытому левому глазу. Шарп спустил курок, и приклад ударил в плечо, а от вырвавшегося дыма защипало в глазу. Пылинки горящего пороха обожгли щеку. Цель исчезла за грязно-белым облачком. Шарп обернулся и увидел, что люди лейтенанта Виченте бегут по направлению к винограднику и с ними человек тридцать — сорок деревенских. Харпер возвращался к загону. Странное щелканье сделалось громче, и Шарп лишь теперь понял, что это мушкетные пули бьются о каменную стену.

— В деревне чисто, сэр, — сообщил запыхавшийся Харпер.

— Можно уходить, — сказал Шарп.

И все-таки странно, что французы так затянули с атакой, дав ему время выйти из деревни. Он отправил Харпера с большей частью стрелков к винограднику. Уходя, они увели с собой дюжину лошадей, каждая из которых могла принести немалые призовые деньги. Если, конечно, они когда-нибудь доберутся до своих. В загоне с Шарпом остались шестеро, включая Хэгмэна. Стреляли быстро, не тратя время на то, чтобы завернуть пулю в кусочек кожи. Теперь не до точности — главное, чтобы французы, видя дым и слыша пальбу, не догадались, что противник уходит.

Шарп спустил курок, и кремень раскололся. Он закинул винтовку за плечо и шагнул из дыма. Виченте и Харпер уже скрылись в винограднике.

— Уходим!

Хэгмэн задержался, чтобы послать последнюю пулю, потом вскочил и побежал. Шарп бросился за ним, все еще не веря, что они так легко отделались. И тут Хэгмэн упал.

В первую секунду Шарп подумал, что стрелок просто споткнулся о металлический колышек, к которым французы привязывали лошадей, но потом заметил кровь на траве и увидел, что Хэгмэн выпустил винтовку и не поднимается.

— Дэн!

Шарп упал на колено. Рядом с левой лопаткой виднелась небольшая дырочка — выпущенная наугад пуля вынырнула из дыма и нашла-таки цель.

— Уходите, сэр, — прохрипел Хэгмэн. — Мне крышка.

— Черта с два.

Лейтенант перевернул раненого на спину — выходного отверстия не было. Значит, пуля застряла в груди. Хэгмэн хрипел, на губах пузырилась кровавая пена.

— Уходите, сэр! — кричал Харпер. — Они уже идут!

Еще минуту назад Шарп поздравлял себя с тем, как ловко у них все получилось, и вот теперь ситуация переменилась. Он закинул винтовку Хэгмэна за спину и, поднатужившись, взвалил старого браконьера на плечо. Раненый застонал и покачал головой:

— Бросьте меня, сэр.

— Нет, Дэн, я тебя не оставлю.

— Больно… черт, как больно… — хныкал Хэгмэн. Лицо его побелело, изо рта струйкой стекала кровь. Шарп не успел сделать и шага — подоспевший Харпер забрал у него раненого и взвалил себе на спину. — Оставьте меня, — негромко сказал Хэгмэн.

— Уноси его, Пэт.

В воздухе снова засвистели пули, и Шарп толкнул сержанта в сторону виноградника и сам побежал за ним. Из висевшего над загоном дыма выступили солдаты в синем.

— Быстрее, сэр! — крикнул Харпер, уже успевший добежать до виноградника.

— Идем к северу.

Сержант кивнул.

— Рана у него плохая, сэр.

— Неси! Вытаскивай его отсюда.

Шарп обернулся. Все три французские шеренги достигли загона, но преследовать отступающих не спешили. Они, конечно, видели и уходящую по тропинке колонну португальских и британских солдат, и захваченных ими лошадей, и толпу испуганных жителей, но оставались на месте. Похоже, их больше интересовала деревня. Даже когда отступающие остановились на холмике в полумиле от Барка-д’Авинташ и лейтенант раздвинул подзорную трубу, никаких признаков преследования он не обнаружил. Французы лишь порубили спасенную из огня шлюпку, а потом подожгли то, что еще осталось.

— Блокируют реку.

— Что? — не понял Виченте.

— Все средства переправы теперь у них. Обеспечивают безопасный тыл. Похоже, у нас будут проблемы. — Шарп повернулся к подошедшему Харперу и заметил кровь у него на руках. — Как он?

Сержант покачал головой:

— Плохо, сэр. Наверное, пуля застряла в легком. Харкает кровью. Бедняга Дэн.

— Я его не брошу, — упрямо сказал Шарп.

Да, он оставил Тарранта и знал, что такие, как Уильямсон, затаили злость и припомнят ему, если он не сделает то же самое с Хэгмэном, но Таррант пьяница и источник неприятностей, тогда как Дэн Хэгмэн — ценный солдат. Самый старший в роте, спокойный и уравновешенный, он служил хорошим примером для остальных и оказывал положительное влияние на молодых. Кроме того, старый браконьер просто нравился Шарпу.

— Сделай носилки, Пэт. Мы его понесем.

Носилки сделали, продев в рукава мундиров два шеста из срубленных наспех деревьев. Воспользовавшись передышкой, Шарп и Виченте обсудили план действий.

— Надо идти на восток, — предложил португалец. — К Амаранте. — Он опустился на корточки и, вооружившись щепкой, изобразил на песке подобие карты. — Вот Дору, а вот Порто. Мы здесь. — Лейтенант ткнул пальцем в «карту», указав место неподалеку от города. — Ближайший мост возле Амаранте. Мы будем там завтра или послезавтра.

— И они тоже. — Шарп кивнул в сторону деревни.

Из леса, где только что прятались французы, появилось орудие. Пушку тащили шесть лошадей, которых вели трое артиллеристов в синей форме. Само орудие крепилось к передку, представлявшему собой легкую двухколесную повозку. Следовавшие за пушкой четыре лошади тянули похожий на гроб зарядный ящик и запасное колесо. Даже на расстоянии полумили Шарп слышал бряцанье цепей и натужный скрип колес. Следом за пушкой выкатилась гаубица, за ней второй двенадцатифунтовик. Потом показались гусары.

— Думаете, пойдут сюда? — с тревогой спросил Виченте.

— Нет. Беженцы их не интересуют. Пойдут к Амаранте.

— Не самая лучшая дорога. Точнее, она вообще никуда не ведет. Им надо повернуть на север, к главной дороге.

— Скорее всего, они этого еще не знают, — предположил Шарп. Из леса уже вышла пехота. За ней вторая артиллерийская батарея. Вся эта небольшая армия двигалась на восток, для чего у нее, по мнению Шарпа, могла быть только одна причина: захватить мост у Амаранте и таким образом обезопасить левый фланг. — Точно. Идут к Амаранте.

— Значит, нам туда идти нельзя.

— Пойдем. Только другой дорогой. Вы говорили, есть еще другая, главная?

— Есть. — Португалец прочертил щепкой линию, которая шла в направлении на север. — Только я думаю, что французы есть и там. А вам действительно так важно попасть в Амаранте?

— Мне важно перебраться на другой берег, а там есть мост, и там же португальская армия, а то, что туда идут чертовы лягушатники, еще не значит, что они возьмут мост. — Если французы возьмут мост, подумал он, то придется двигаться еще дальше на север, пока не отыщется какая-нибудь переправа. — Мы можем попасть в Амаранте как-нибудь еще? Не по дороге?

Виченте кивнул:

— Да. Если пойдем на север, то вот здесь будет деревня. — Он ткнул палкой в пустое место. — Повернем на восток. Дальше начинается… как это по-вашему… да, пустошь. Мы бывали там.

— Мы? В смысле поэты да философы?

— Обычно мы ночевали в таверне, а на следующий день возвращались. Сомневаюсь, что французы туда доберутся. Там вообще нет никакой дороги.

— Ясно. Значит, двигаем к этой деревушке на краю пустоши. Как она, кстати, называется?

— Вилья-Реал-де-Жедеш. Название связано с тем, что когда-то, очень давно, там находились виноградники самого короля. Теперь это собственность…

— Вилья-Реал… как? — оборвал его Шарп.

— Вилья-Реал-де-Жедеш. — Виченте удивленно посмотрел на Шарпа и еще больше удивился, когда на лице лейтенанта проступила улыбка. — Знакомое место?

— Нет, место незнакомое, но там девушка, с которой я хочу встретиться.

— Девушка! — Виченте неодобрительно покачал головой.

— Ей девятнадцать. Можете не верить, но у меня поручение. — Он оглянулся и вдруг застыл с перекошенным от злости лицом. — А этот, черт возьми, что тут делает?

Вопрос относился, по-видимому, к лейтенанту Оливье, наблюдавшему за тем, как Харпер перекладывает Хэгмэна на носилки.

— Он должен предстать перед судом, — твердо заявил Виченте, — а потому находится сейчас под арестом и моей личной защитой.

— Черта с два! — взорвался Шарп.

— Это дело принципа, — стоял на своем португалец.

— Дело принципа? — заорал Шарп. — Дурость это адвокатская, а не дело принципа! Мы на войне! Тут не до судов, черт бы их побрал! — (Виченте молчал, всем видом показывая, что от своего не отступится.) — Ладно, как хотите. — Шарп махнул рукой. — Далеко до этой Вилья-Реал?

— Будем там завтра утром, — холодно ответил Виченте и бросил взгляд на Хэгмэна, — если, конечно, он не слишком нас задержит.

— Значит, будем завтра утром, — отрезал Шарп.

Завтра он спасет мисс Сэвидж, а заодно и выяснит, какого черта она сбежала из дома. А потом, даст Бог, прирежет проклятого драгуна. И никакой, дери его черти, законник ему не помешает.

Дом Сэвиджей, называвшийся Квинта-ду-Жедеш, находился не в самой деревне, а на холме к югу от нее. Это было красивое здание с оштукатуренными стенами и живописной кирпичной кладкой, подчеркивавшей элегантные линии особняка, окна которого выходили на некогда королевские виноградники. Ставни выкрашены голубой краской, а высокие окна украшало узорчатое стекло с изображением герба семьи, владевшей Квинта-ду-Жедеш в былые времена. Мистер Сэвидж купил особняк вместе с виноградниками и превратил его в чудесный загородный дом, приятное убежище от летнего зноя, куда семья приезжала в начале июня и где оставалась до середины октября, когда возвращалась в Порто. Была в Квинта-ду-Жедеш и часовня, и в прежние годы, когда здесь жили носители славного герба, прислуге дозволялось посещать службу, но затем мистер Сэвидж, стойкий протестант, распорядился убрать алтарь и вынести статуи, а переоборудованную часовню стали использовать как продуктовый склад.

Слуги немало удивились, когда в доме появилась мисс Кейт, однако ж, встретив молодую хозяйку положенными поклонами и реверансами, взялись приводить помещения в порядок. С мебели стащили пыльные чехлы, с балок согнали летучих мышей, а голубые ставни распахнули, чтобы впустить в комнаты весеннее солнышко. В гостиной и спальне растопили камины, но первый вечер Кейт провела на построенном над верандой балконе, откуда долго смотрела на дорогу, частично скрытую свисавшими с могучих кедров лианами глицинии. Вечерние тени удлинялись, но никто не приехал.

Кейт легла едва ли не в слезах и тем не менее на следующее утро проснулась бодрой и, невзирая на протесты шокированной прислуги, собственноручно подмела передний холл, просторное помещение, вымощенное уложенными в шахматном порядке черными и белыми мраморными плитками и снабженное белой винтовой лестницей, ведущей в спальни наверху. Потом она настояла на том, чтобы протереть камин в гостиной, украшенный декоративными изразцами с изображением сцен из сражения под Алужбарротой, где славный король Жуан Первый сокрушил кастильцев. Распорядившись приготовить вторую спальню — вымыть, проветрить и растопить камин, — она вернулась на балкон, где и оставалась до того момента, когда с ударом колокола деревенской церквушки на дороге появились два всадника, и душа ее воспарила от радости. Первый всадник был высок, строен, смугл и прекрасен, хотя нес на себе печать трагедии — супруга его скончалась при родах, а новорожденное дитя не пережило мать, — и при мысли о том, какую боль перенес этот человек и в какой печали пребывает до сих пор его душа, к глазам ее подступили слезы, но уже в следующий момент мужчина приподнялся на стременах и помахал ей рукой, и волна счастья подхватила девушку и понесла вниз по ступенькам навстречу любимому.

Подполковник Кристофер ловко соскочил на землю. Вторым всадником был Луиш, а в громадной вализе лежали платья Кейт, которые Кристофер прихватил из дому после отъезда миссис Сэвидж. Подполковник бросил поводья слуге, принял Кейт в свои объятия, поцеловал в шею и провел ладонью по спине, ощутив под пальцами волнительную дрожь.

— Я не смог приехать вчера, любимая. Долг превыше всего.

— Я так и знала. — Кейт заглянула ему в глаза. Лицо ее светилось счастьем.

— Ничто другое не смогло бы удержать меня вдали от тебя. Ничто. — Он наклонился, поцеловал ее в лоб и, все еще держа за руки, отступил на шаг и посмотрел ей в лицо. Прекраснейшее создание и притом чарующе скромное — она даже покраснела под его пристальным взглядом. — Так бы и любовался тобой всю жизнь.

Черные волосы убраны вверх и стянуты сзади, открывая высокий лоб, но на висках, там, где французские гусары носят свои cadenettes, два длинных завитка. Полные, сочные губы, маленький носик и глаза, то трогательно серьезные, то радостно сияющие. Девятнадцать лет. Живая, полная жизни, доверчивая и влюбленная в человека в простом черном мундире, белых бриджах и кивере с двумя золотыми кисточками.

— Ты видел мою мать?

— Я обещал найти тебя.

Кейт виновато потупилась:

— Нужно было сказать ей…

— Твоя мать хочет, чтобы ты вышла замуж за какого-нибудь состоятельного человека, живущего в Англии, а не за авантюриста вроде меня.

Истинная причина неодобрительного отношения миссис Сэвидж к браку дочери с Кристофером заключалась в том, что почтенная вдова сама положила глаз на симпатичного подполковника, но потом он узнал детали завещания мистера Сэвиджа и переключил внимание на дочь.

— Просить ее благословения было бы неразумно, и, если бы я рассказал ей о наших планах, она бы наверняка воспрепятствовала им.

— Может быть, и нет, — тихонько сказала Кейт.

— Сейчас она никак нам не помешает, — продолжал Кристофер, — а когда узнает, что мы поженились, уверен, смирится с неизбежным. Возможно, со временем я ей даже понравлюсь.

— А мы поженимся?

— Конечно. Я обязан позаботиться о твоей чести. — Кейт смущенно отвела глаза, и он рассмеялся. — В деревне есть священник, и я думаю, что уговорю его поженить нас.

— Я не… — Кейт растерянно пригладила волосы, поправила платье и залилась румянцем.

— Ты готова. — Подполковник предвидел возможные трудности и приготовился к ним. — И ты чудесно выглядишь.

Пальцы ее замерли у выреза платья, тщательно выбранного из тех, что оставались в особняке с прошлого лета. Это было белое английское платье, расшитое колокольчиками в обрамлении зеленых листочков, и Кейт знала, что оно идет ей.

— Мама простит меня?

В этом Кристофер сильно сомневался.

— Конечно простит, — уверенно заявил он. — Такие ситуации не редки. Твоя мать желает тебе только хорошего, но когда она узнает меня получше, то поймет, что и я хочу для тебя того же и позабочусь о тебе как никто другой.

— Ты ей понравишься, — тепло сказала Кейт.

Она никак не могла понять, почему Кристофер так уверен, что ее мать воспринимает его неодобрительно. Он объяснял это разницей в возрасте. Да, ей девятнадцать, а ему сорок, только выглядит он моложе, она любит его, и мужчины часто женятся на молодых. Нет, ее мать не стала бы возражать только из-за этого. Еще одной причиной Кристофер назвал свою относительную бедность. Вот с этим Кейт могла бы согласиться, но только ее саму его стесненные обстоятельства нисколько не оскорбляли, а даже наоборот, придавали их любви еще больше романтики.

Они остановились у ступенек.

— Здесь есть карета?

— Только старая двуколка в конюшне.

— Тогда давай прогуляемся до деревни пешком, а назад Луиш отвезет нас на двуколке.

— Сейчас?

— Вчера, — торжественно провозгласил Кристофер. — Я больше не могу ждать, дорогая. — Распорядившись, чтобы Луиш приготовил коляску, он повернулся к ней и рассмеялся. — Едва избавился от нежелательной компании.

— Нежелательной?

— Один идиот-капитан, прости за грубость, хотел послать за тобой невежу-лейтенанта! Да еще полуроту его грубиянов-стрелков. Пришлось отослать. Убирайтесь, сказал я ему, и занимайтесь тем, что вам положено по службе. Бедняга.

— Бедняга? Почему?

— Боже мой, ему за тридцать, а он все еще в лейтенантах! Ни денег, ни перспектив. — Он положил ее руку себе на локоть, и они зашагали по дороге под сенью глициний. — Как ни странно, я знаю его понаслышке. Ты слышала о леди Грейс Хейл? Вдове лорда Уильяма Хейла?

— Я ничего о них не знаю.

— Вы здесь, в Порто, живете совершенными затворниками. Лорд Уильям был человеком весьма почтенным и благоразумным. Я некоторое время работал с ним в Форин-оффис, но потом он отправился по правительственным делам в Индию, а на обратном пути имел несчастье оказаться на корабле, каким-то образом впутавшемся в Трафальгарское сражение. Лорд Уильям был человеком необыкновенно отважным и погиб в битве, но потом случился грандиозный скандал, потому что его вдова, вернувшись домой, сошлась с армейским офицером, тем самым, о котором я говорил. Господи, и о чем только думала леди Грейс?

— Так он не джентльмен?

— Определенно не по рождению! Не представляю, откуда в наше время армия берет некоторых офицеров. Этого точно вытащили из какой-то помойки. И леди Грейс допустила его в свой дом! В высшей степени экстравагантный поступок. Некоторым высокородным дамам нравится ловить рыбку в мутной воде. Очевидно, леди Грейс была из их числа. — Он неодобрительно покачал головой. — Дальше хуже. Она забеременела и умерла при родах.

— Бедняжка! — прошептала Кейт. Только вот почему любимый рассказывает об этом с таким спокойствием, ведь его жена умерла подобной же смертью? — А что случилось с ребенком?

— Он, кажется, тоже умер. Возможно, оно и к лучшему. Все закончилось скандалом, и какое будущее ждало бы бедное дитя? Так или иначе, отцом ребенка был тот самый лейтенант, которому поручили переправить тебя через реку. — Кристофер рассмеялся. — Ты бы видела, как он посмотрел на меня, когда я приказал ему убираться. Меньше всего мне хотелось бы видеть этого проходимца на нашей свадьбе! С его кислой физиономией…

— Мне бы тоже этого не хотелось, — согласилась девушка.

— Я, разумеется, не сказал, что слышал о его похождениях. Ни к чему смущать парня лишний раз.

— Ты прав. — Мисс Сэвидж сжала его локоть.

Позади них, на дороге, появилась двуколка, которую Луиш вытащил из конюшни и в которую впряг своего коня. На полпути Кристофер остановился и, сорвав с десяток росших у обочины нарциссов, вплел желтые цветочки в черные локоны невесты, а потом снова ее поцеловал и назвал самой красивой на свете, и Кейт была совершенно счастлива. Светило солнце, ветерок шевелил травку на лугу, и любимый мужчина был рядом.

В церкви их ждал отец Жозеф, которого Кристофер попросил прийти, когда проезжал некоторое время назад через деревню по пути к особняку Сэвиджей. Однако, прежде чем начать церемонию, священник отвел англичанина в сторонку:

— Боюсь, то, что вы предлагаете, невозможно.

— Невозможно? Почему, святой отец?

— Вы ведь протестанты? — спросил священник и, когда подполковник кивнул, тяжело вздохнул. — Церковь говорит, что жениться могут только те, кто признает таинство брака.

— Ваша церковь абсолютно права, — легко согласился англичанин и бросил взгляд на оставшуюся у алтаря Кейт — в белом платье, с вплетенными в волосы золотистыми нарциссами, она напоминала ангела. — Скажите, святой отец, вы ведь заботитесь о бедных в вашем приходе?

— Это долг каждого христианина.

Подполковник достал из кармана несколько золотых монет. Деньги были не его, их дали из фондов Форин-оффис на служебные нужды, но сейчас такие мелочи Кристофера не волновали.

— Позвольте мне вручить их вам как вклад в ваше милосердное дело. И позвольте попросить вас о простом благословении. Не больше того. Вы дадите его на латыни, и оно станет защитой для нас в нынешние смутные времена. Потом, когда война кончится, я сделаю все возможное, дабы убедить Кейт совершить всю церемонию по вашему обычаю.

Отец Жозеф, сын крестьянина, смотрел на деньги и думал, что никогда не держал в руке такого богатства. Думал он и о трудностях, которые могло бы облегчить это золото.

— Я не могу отслужить службу.

— Нам не нужна служба. Я и не заслуживаю такой чести. Все, что я хочу, — это простого благословения. — Главным было убедить Кейт, что они поженились, а какие слова произнесет священник — то дело десятое. Пусть хоть отходную молитву читает. — Это все, чего я хочу. Благословения. От вас. От Господа. И святых. — Он достал из кармана еще несколько монет.

— Вы обещаете, что сделаете все по священному обычаю? — спросил отец Жозеф, уже решив, что благословение стоит таких денег.

— Меня давно влечет к вашей церкви, святой отец, — смиренно ответил Кристофер. — И я чувствую, что не могу ослушаться призыва Господа. Вы сами проведете всю церемонию.

И тогда отец Жозеф поцеловал наплечник и, обернув им плечи, подошел к алтарю, преклонил колени и перекрестился. Поднявшись, он повернулся к Кейт Сэвидж и стоящему рядом с ней высокому, красивому англичанину. Священник не очень хорошо знал девушку, потому что ее семья сторонилась местных жителей и, уж конечно, не посещала церковь, но люди, прислуживавшие в особняке, отзывались о хозяевах хорошо, и отец Жозеф, хотя и принял обет безбрачия, мог оценить красоту Кейт, а потому голос его звучал тепло и проникновенно. Обращаясь к Богу и святым с просьбой оберегать эти две души, он чувствовал себя виноватым, потому что они собирались вести себя как супруги, не будучи должным образом повенчаны. Но в военное время такое случается часто, и хороший священник всегда знает, когда нужно закрыть глаза.

Слушая латынь и не понимая ни слова, Кейт смотрела на алтарь с серебряным крестом за темной вуалью, потому что Пасха еще не наступила. Сердце ее колотилось, пальцы любимого крепко сжимали ее руку, и ей хотелось плакать от счастья. Будущее представлялось бесконечным лугом, усеянным цветами и залитым солнцем. Все происходило не так, как она представляла это в мечтах. Она думала, что они вернутся в Англию, которую они с матерью до сих пор считали родиной. Что она пройдет по проходу мимо своих румяных родственников под дождем из лепестков роз и пшеничных зерен. Что потом праздник продолжится в какой-нибудь таверне за обильным обедом с пивом и красным вином. Она чувствовала бы себя счастливее, если бы здесь была ее мать, но утешала себя тем, что рано или поздно они помирятся и…

Кристофер вдруг сжал ее пальцы. Да так, что стало больно.

— Скажи «да», дорогая.

Она покраснела:

— Да! Конечно да!

Отец Жозеф улыбнулся ей. Солнечные лучи струились через маленькие, расположенные высоко от пола оконца, в волосах ее были цветы, и священник улыбался так тепло, а потом он поднял руку, чтобы благословить Джеймса и Катерину крестным знамением, и тут дверь заскрипела, впуская еще больше света, а заодно и запах от навозной кучи.

Кейт обернулась и увидела в двери солдат. Из-за солнца она не смогла рассмотреть их как следует и, заметив только оружие за плечами, приняла их за французов и вскрикнула от страха, но Кристофер, которого внезапное вторжение ничуть не обеспокоило, взял ее лицо в свои руки и крепко поцеловал в губы.

— Вот мы и поженились, дорогая, — тихо сказал он.

— Джеймс…

— Моя милая Кейт… моя дорогая супруга.

Шаги нарушили покой церкви, и Кристофер повернулся. Шаги были медленные, тяжелые, и подбитые гвоздями сапоги ступали неестественно громко по древним каменным плитам, выстилавшим узкий неф. Офицер шел к алтарю. Солдаты остались у входа, и он был один. Подойдя ближе, он остановился, и сабля негромко звякнула в металлических ножнах. Остановился и посмотрел прямо в бледное лицо Кейт, и она невольно поежилась, потому что офицер был суров, потому что щеку его пересекал шрам, потому что кожа его задубела от солнца и ветра, а смотрел он на нее дерзко и даже бесстыдно.

— Вы Кейт Сэвидж? — спросил он, и она удивилась, услышав английский, потому что приняла его за француза.

Кейт не ответила. Муж рядом, и он защитит ее от этого страшного, пугающего наглеца.

— Это вы, Шарп? — осведомился подполковник Кристофер. — Бог мой, так и есть! — Он как-то странно нервничал, в голосе прорывались визгливые нотки. — Какого черта вы здесь делаете? Я ведь приказал вам отправиться на юг.

— Нас отрезали, сэр. — Шарп даже не взглянул на подполковника — он смотрел на Кейт. — Нас отрезали лягушатники. Пришлось драться, сэр. А теперь я пришел за мисс Сэвидж.

— Которой больше нет, — холодно бросил Кристофер. — Позвольте представить вас моей жене — миссис Джеймс Кристофер.

И Кейт, услышав свое новое имя, подумала, что сейчас ее сердце лопнет от счастья.

Она верила, что вышла замуж.

Новоявленная супружеская пара вернулась в Квинту на пыльной двуколке; Луиш и солдаты потащились за ними по дороге. Хэгмэна везли на тележке, хотя легче ему от этого не стало — допотопный транспорт трясся и дергался, причиняя еще больше боли, чем ставшие привычными носилки.

Лейтенант Виченте тоже выглядел плохо, побледнел и как-то вдруг осунулся, так что Шарп испугался: уж не подхватил ли бывший адвокат за последнюю пару дней какую-нибудь заразу.

— Вам бы надо показаться лекарю, когда придет посмотреть Хэгмэна, — посоветовал он. В деревне был врач, и он уже обследовал раненого, после чего вынес приговор — не жилец. Тем не менее эскулап пообещал заглянуть еще. — У вас такой вид, будто съели чего-то несвежего.

— Нет-нет, дело не в болезни, — печально ответил молодой лейтенант. — По крайней мере, доктор тут не поможет.

— Если не в болезни, то в чем?

— В мисс Катерине, — удрученно сообщил Виченте.

— Кейт? — Шарп изумленно уставился на португальца. — Вы ее знаете?

Виченте кивнул.

— В Порто Кейт Сэвидж знает каждый молодой человек. Когда ее отправили учиться в Англию, мы все горевали, а когда она вернулась, для нас словно снова взошло солнце.

— Что ж, она ничего, — признал Шарп и, с опозданием осознав все значение услышанных слов, быстро посмотрел на португальца. — Вот дьявольщина…

— Что? — нахмурился Виченте.

— Не хватало только, чтобы вы в нее влюбились.

— Я не влюблен, — обиженно ответил португалец, но было ясно, что Кейт Кристофер уже завладела его сердцем.

Последние два или три года молодой человек взирал на нее издалека, мечтал о ней, сочиняя вирши и даже штудируя труды великих философов, отвлекался на воспоминания о прекрасной англичанке. Сладкие фантазии частенько заслоняли мысли о законах и уводили далеко от пыльных фолиантов. Она была для него той, кем была Беатриче для Данте, неприступной чужестранкой из большого дома на холме, а отныне вдобавок ко всему еще и женой подполковника Кристофера.

Теперь понятно, почему девчонка сбежала, размышлял Шарп. Жениха нашла! Только зачем скрывать свои чувства от матери, которая, несомненно, одобрила бы выбор дочери? Насколько Шарп мог судить, Кристофер происходил из почтенной семьи, получил соответствующее его положению образование и был обеспечен. Все, что подобает иметь джентльмену, при нем. Все, чего не было у самого Шарпа.

Встретив лейтенанта на ступеньках особняка после возвращения из церкви, Кристофер первым делом потребовал объяснить, почему его приказ не выполнен и каким ветром Шарпа занесло в Вилья-Реал-де-Жедеш.

— Я уже говорил. Нас отрезали. Переправиться не смогли.

— Сэр, — резко бросил подполковник и сделал паузу, чтобы Шарп вставил упущенное обращение, но лейтенант только смотрел мимо него в холл, где Кейт раскладывала привезенные из города платья. — У вас был приказ.

— Мы не смогли переправиться, — повторил Шарп, — потому что проломился мост. Пошли к парому, но чертовы лягушатники и его сожгли. Мы двинулись к Амаранте, только не по главной дороге — там французов что блох, — а в обход. К тому же у меня раненый. Кстати, здесь есть комната, где я могу оставить его на ночь?

Подполковник ответил не сразу. Он ждал, что Шарп назовет его «сэром», но стрелок упрямо молчал. Кристофер вздохнул и бросил взгляд на долину, над которой кружил сарыч:

— Собираетесь остаться здесь?

— Мы в пути с трех часов утра. — Точного времени Шарп не знал, потому что часов у него не было, но вышли они задолго до рассвета. — Отдохнем, а завтра рано утром тронемся.

— Французы уже будут в Амаранте.

— Никто и не сомневается, что будут. Но что еще мне остается?

Сердитый тон лейтенанта заставил Кристофера нахмуриться, а тут еще застонал раненый. Подполковник поежился:

— За домом есть конюшня. Отнесите раненого туда. — Взгляд его замер на пленном французе. — А это, черт возьми, кто еще такой?

Шарп обернулся:

— Лягушатник. Ему бы глотку перерезать, да никак не соберусь.

Подполковник побледнел и в ужасе уставился на стрелка.

— Перерезать глотку… — повторил он, и тут из дома вышла Кейт и остановилась у него за спиной. Кристофер обнял ее за плечи и, удостоив Шарпа полным презрения взглядом, обратился к лейтенанту Оливье: — Monsieur! Venez ici, s’il vous plaît.

— Он пленный, — напомнил Шарп.

— Но при этом офицер, не так ли?

Лейтенант Оливье, протиснувшись между угрюмыми стрелками, подошел к ступенькам:

— Да, лейтенант Восемнадцатого драгунского полка.

Кристофер покачал головой.

— Разве вы не знаете, — холодно спросил он, — что офицеры пользуются в плену некоторыми привилегиями? Где его сабля?

Шарп пожал плечами:

— Он не мой пленный, а лейтенанта Виченте. Лейтенант у нас, видите ли, адвокат и вбил себе в голову, что его надо судить, хотя я предпочел бы вздернуть.

Кейт вскрикнула от ужаса.

— Дорогая, тебе лучше вернуться в дом, — предложил Кристофер, но она не сдвинулась с места, а он не стал настаивать. — Почему вы собираетесь его повесить?

— Потому что он насильник, — бесстрастно объяснил Шарп, и Кейт снова вскрикнула.

На этот раз Кристофер подтолкнул ее к холлу.

— Потрудитесь не допускать таких выражений, — ледяным тоном выговорил он Шарпу, — в присутствии моей жены.

— Там тоже леди присутствовала, да только этот ублюдок ее изнасиловал. Мы поймали его со спущенными штанами. Что я, по-вашему, должен был с ним делать? Угостить стаканчиком бренди и предложить партию в вист?

— Он офицер и джентльмен, — отрезал Кристофер, озабоченный тем, что пленный оказался из Восемнадцатого драгунского полка. Того самого, в котором служил и капитан Аржентон. — Где его сабля?

Лейтенант Виченте выступил вперед и попытался объяснить, что пленник обвиняется в серьезном преступлении и должен быть предан суду, однако подполковник, перейдя на португальский, с ходу отверг эту идею:

— Вам бы следовало знать, лейтенант, что, согласно конвенциям ведения войны, офицеры не подлежат суду на тех основаниях, что и гражданские лица. Если вы действительно адвокат, то обязаны это помнить. Попытка предать военнопленного гражданскому суду обернулась бы ответными действиями, последствия которых трудно представить. Вы ведь понимаете, что французы стали бы поступать так же и в отношении пленных португальских офицеров.

Виченте, хотя и признал силу аргумента, отступать не собирался:

— Этот человек — насильник.

— Он — военнопленный, — возразил подполковник. — И вы передадите его под мою ответственность.

Португалец попытался спорить. В конце концов, Кристофер был в штатском, и речь не шла о нарушении субординации.

— Он пленный нашей армии, — упирался лейтенант. — И потому…

— А я, — высокомерно оборвал его Кристофер, — подполковник армии его величества и в качестве такого занимаю более высокое положение. Приказываю подчиниться, а иначе судить будут уже вас.

Не найдя оснований для продолжения спора, португальский лейтенант отступил, а Кристофер с легким поклоном вернул Оливье его саблю.

— Не окажете ли вы мне честь подождать внутри? — предложил подполковник французу, и тот, благодарно кивнув, вошел в дом.

Внимание же Кристофера привлекло белое облачко пыли, поднявшееся над главной дорогой, примерно в миле от Квинты. Судя по всему, к деревне приближался кавалерийский отряд, и, скорее всего, это был капитан Аржентон со своим эскортом. Подполковник забеспокоился. Меньше всему ему хотелось, чтобы французский капитан встретился с британским лейтенантом. — Шарп, вы поступаете в мое распоряжение.

— Как скажете, сэр, — проворчал стрелок.

— Вы останетесь здесь и будете охранять мою жену. Это ваши лошади? — Он указал на дюжину коней, захваченных у Барка-д’Авинташ. Почти все они были под седлом. — Я возьму двух. — Подполковник повернулся и, подбежав к входу, поманил лейтенанта Оливье. — Monsieur! Вы будете сопровождать меня. Выезжаем сейчас же. Дорогая! — Он взял Кейт за руку и, наклонившись, поцеловал костяшки пальцев. — До моего возвращения ты останешься здесь. Долго не задержусь. Не больше часа. — Кристофер сбежал по ступенькам и, вскочив в седло, повернулся к Шарпу. — Вы останетесь здесь, лейтенант. Это приказ!

В следующее мгновение оба всадника уже мчались по дороге.

Проводив взглядом англичанина и француза, Виченте недоуменно посмотрел на Шарпа:

— Почему он забрал пленного?

— Бог его знает.

Наказав Додду и еще троим стрелкам отнести Хэгмэна в конюшню, Шарп поднялся на верхнюю ступеньку и, развернув подзорную трубу, нашел для нее прекрасную опору в виде украшавшей террасу каменной урны. Направив инструмент на приближающихся всадников, он увидел французских драгун. Целую сотню. Или даже больше. Ошибки быть не могло — зеленые мундиры, розовые канты, прямые кавалерийские сабли, коричневые чехлы на сверкающих шлемах… Отряд остановился, когда к французам приблизилась пара всадников, лейтенант Оливье и Кристофер.

Шарп протянул трубу Харперу:

— Как думаешь, какого черта ему понадобилось толковать с лягушатниками?

— Бог его знает, сэр.

— Ладно, Пэт, присматривай за ними и, если подъедут ближе, дай мне знать.

Постучав кулаком в дверь, Шарп вошел в холл. Лейтенант Виченте был уже там и, застыв у стены, с немым собачьим обожанием взирал на Кейт Сэвидж. Или, вернее, Кейт Кристофер. Стрелок стащил с головы кивер и провел ладонью по взъерошенным волосам.

— Ваш муж отправился на встречу с французами, — сообщил он и заметил промелькнувшую на ее лице тень неодобрения. Но может быть, это неодобрение относилось не к поступку супруга, а к нему, Шарпу? — Зачем?

— Спросите у него, лейтенант.

— Меня зовут Шарп.

— Я знаю, как вас зовут, — холодно уведомила его Кейт.

— Для друзей — Ричард.

— Это хорошо, что у вас еще есть друзья, мистер Шарп. — Она выпрямилась и посмотрела на него в упор, а он получил возможность рассмотреть ее получше.

Красивая. И лицо из тех, что остаются в веках, сохраненные на холсте стараниями художников. Неудивительно, что Виченте со своими приятелями, поэтами и философами, любовался ею издалека, не смея подойти ближе.

— Так о чем же может разговаривать с французами подполковник Кристофер, мэм?

Кейт даже моргнула от удивления, но не потому, что ее муж отправился к неприятелю, а потому, что ее впервые так назвали — мэм.

— Повторяю, лейтенант, спросите у него сами.

Шарп прошелся по холлу. Прекрасная витая лестница, роскошный гобелен с изображением охотницы, преследующей оленя, два бюста в расположенных одна против другой нишах. Оба были привезены, по-видимому, покойным мистером Сэвиджем, поскольку первый изображал Джона Милтона, а второй представлял некоего Джона Баньяна.

— Меня прислали за вами, — сказал он, не отводя глаз от Баньяна.

— За мной?

— Да. Капитан Хоган приказал найти вас и доставить к матери. Она беспокоится.

Кейт покраснела:

— Ей не о чем беспокоиться. У меня теперь есть муж.

— Теперь? Так вы поженились? Сегодня утром, да? Так вы этим занимались, когда мы зашли в церковь…

— Не ваше дело! — зло выпалила Кейт.

Виченте совсем упал духом и лишь удрученно пялился на Шарпа, который, по его мнению, неподобающим образом вел себя с предметом его молчаливого обожания.

— Если вы поженились, мэм, то, конечно, не мое. Не могу же я отрывать замужнюю женщину от законного супруга, верно?

— Не можете, — подтвердила Кейт. — И мы действительно поженились этим утром.

— Поздравляю, мэм, — сказал Шарп и остановился полюбоваться старинными напольными часами, циферблат которых украшали два улыбающихся полумесяца и надпись «Томас Томпион, Лондон». Он открыл полированный футляр и потянул гири. Механизм заработал. — Наверное, ваша мать будет в восторге.

— Не ваше дело, — повторила Кейт, хотя и без прежней запальчивости.

— Жаль, что ее здесь не было, правда? Когда я видел вашу мать в городе, она плакала. — Стрелок посмотрел на нее. — А он и в самом деле подполковник?

Вопрос застал ее врасплох, тем более после неприятного известия. Кейт попыталась придать лицу выражение оскорбленного достоинства:

— Конечно, он подполковник. А вы, мистер Шарп, вы… наглец.

Шарп рассмеялся. Лицо, только что суровое, непроницаемое и страшноватое из-за шрама на щеке, неожиданно смягчилось, и сердце Кейт — вот так сюрприз! — на мгновение остановилось. Она помнила, что рассказывал о нем Кристофер и о несчастной Грейс, погубившей свою репутацию связью с этим человеком. Как там выразился Кристофер? Некоторым высокородным дамам нравится ловить рыбку в мутной воде. Кейт вдруг поймала себя на том, что завидует ей, но тут же одернула себя — ты ведь теперь замужем, стыдись. И все равно… этот несносный грубиян становился таким симпатичным, когда улыбался. Таким притягательным.

— Вы правы, — сказал Шарп. — Я наглец. Всегда им был и, наверное, останусь. Прошу прощения, мэм. — Он огляделся. — Это дом вашей матери?

— После смерти отца дом мой. А теперь, вероятно, и моего мужа.

— У меня раненый, мэм, а ваш муж предложил поместить его в конюшню. Может быть, у вас найдется помещение получше? Стойло — не самое подходящее место для раненого.

Кейт покраснела — Шарп так и не понял почему — и указала на дверь в задней части холла:

— Возле кухни есть помещения для слуг. Думаю, там найдется подходящая комната. Посмотрите сами.

— Посмотрю, мэм, — пообещал стрелок, но уходить не спешил и только молча смотрел на нее.

— В чем дело? — нервно спросила Кейт.

— Ни в чем. Просто хотел поздравить, мэм. По случаю замужества.

— Спасибо, лейтенант.

— Женитьба второпях, — начал Шарп, но, заметив, как вспыхнули гневом ее глаза, улыбнулся и продолжил: — Обычное дело в военное время. Я пройдусь, хочу осмотреться, мэм.

Оставив Кейт наедине с восхищенным и безмолвным Виченте, лейтенант вышел на террасу и присоединился к Харперу:

— Что наш ублюдок?

— Если вы имеете в виду подполковника Кристофера, сэр, то он еще разговаривает с лягушатниками. Стоят на месте. Не приближаются. Наш подполковник горазд на сюрпризы, а?

— Да уж, просто нашпигован ими. Как пудинг сливами.

— Что будем делать, сэр?

— Перенесем Дэна в комнату возле кухни. Пусть его лекарь посмотрит. Если скажет, что можно нести, пойдем к Амаранте.

— А девушку возьмем?

— Нет, Пэт, если она замужем. Тут мы ни черта поделать не можем. Теперь девчонка его. Вся, с потрохами. — Шарп сунул руку под воротник — вошь укусила. — А она красивая.

— Неужели? А я и не заметил.

— Трепло ирландское.

Харпер ухмыльнулся:

— Да, да. Хороша. Вся такая гладенькая да на глаз приятная. Есть на что посмотреть. Вот только замужем.

— То есть не про нас?

— Жена подполковника? И мечтать нечего. Я бы на вашем месте и не пытался.

— Я и не мечтаю. Вот только как бы нам отсюда убраться да вернуться домой.

— Домой? В армию? Или в Англию?

— Бог его знает. А ты бы куда хотел?

Вообще-то, им полагалось находиться в Англии, со своим вторым батальоном 95-го стрелкового полка, который квартировал сейчас в казармах Шорнклифа, но во время поспешного отступления к Виго Шарп со своими парнями отбился от батальона, да так и не успел с ним воссоединиться. Об этом позаботился капитан Хоган, который не хотел отправляться к испано-португальской границе без надежной охраны. Появление беспризорной полуроты стрелков капитан счел подарком с небес. Затем последовали манипуляции с бумагами, путаница, переадресовка писем и даже прямой подкуп — правда, за счет казны, — в результате чего Шарп так и остался в опасной близости от войны.

— В Англии я ничего не забыл, — сказал Харпер. — Мне и здесь хорошо.

— А остальные?

— Большинству здесь нравится, хотя кое-кому хочется домой. Больше всех, как обычно, ворчат Кресэйкр, Симс и, конечно, Джон Уильямсон. Этот хуже других. Постоянно твердит, что мы здесь застряли только из-за того, что вы хотите получить повышение и ради этого пожертвуете нами всеми.

— Так и говорит?

— Говорит и кое-что похуже.

— Что ж, мысль стоящая.

— Не думаю, что ему кто-то верит, кроме таких же мерзавцев. Мы ведь знаем, что оказались здесь случайно. — Некоторое время сержант молча смотрел в трубу, потом покачал головой. — Этот Уильямсон… он у меня дождется.

— У тебя или у меня.

Харпер снова приник к окуляру:

— Возвращается. А тот у них остался. — Он протянул трубу Шарпу.

— Лягушатник?

— Черт, да он просто отдал его им! — возмутился ирландец.

И верно, подполковник возвращался по дороге к Вилья-Реал-де-Жедеш в сопровождении еще одного всадника, но не Оливье, а незнакомца в штатском. Что касается пленника, то он, похоже, остался с драгунами.

— Думаю, лягушатники нас видели.

— Ясно как божий день, — хмуро согласился Харпер.

— А если не видели, то чертов Оливье им все расскажет. Не понимаю, почему ж они тогда ушли?

— Потому что он с ними договорился. — Сержант кивнул в сторону дороги.

Но с какой стати британский офицер будет договариваться о чем-то с врагом?

Всадники подъехали к ступенькам. Сопровождающий подполковника был молод, рыжеволос и одет в простое штатское платье, но отметка на крупе его лошади указывала на ее принадлежность французской армии, да и седло было военного образца. Кристофер обратил внимание на подзорную трубу в руке Шарпа.

— Вы, должно быть, любопытны, лейтенант, — с нехарактерным для себя добродушием заметил он.

— Любопытен. И мне любопытно, почему наш пленный не вернулся.

— Потому что я решил его отдать. — Подполковник соскользнул с лошади. — И он пообещал не участвовать в боях, пока французы не вернут нам британского пленного равного звания. Общепринятая практика, так что повода для возмущения нет. Познакомьтесь, месье Аржентон. Поедет со мной в Лиссабон на встречу с генералом Крэдоком.

Француз, услышав свое имя, нервно кивнул Шарпу.

— Мы поедем с вами, — не обращая внимания на Аржентона, сказал лейтенант.

Кристофер покачал головой:

— Не думаю. Месье Аржентон договорится, чтобы нам разрешили воспользоваться понтонным мостом в Порто, если он восстановлен, а если нет, переправимся на пароме. Вряд ли наши французские друзья согласятся не заметить у себя под носом полуроту стрелков.

— Может, и согласятся, если вы с ними поговорите. У вас ведь с ними особенные отношения.

Подполковник бросил поводья Луишу и жестом предложил французу спешиться и следовать за ним в дом.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — продекламировал он и, уже пройдя мимо Шарпа, бросил: — У меня для вас другие планы.

— У вас для меня планы? — язвительно осведомился лейтенант.

— В армии его величества подполковник выше лейтенанта. Так было всегда, а значит, я имею полное право командовать вами. Через полчаса подойдете ко мне за новым приказом. Идемте, месье.

Кристофер сделал знак Аржентону, холодно взглянул на Шарпа и направился в холл.

На следующее утро пошел дождь. Похолодало. Серые тучи наплывали с запада, с Атлантики, гонимые ветром, срывавшим белые цветы с трепещущих веток, колотившим в ставни и разбегавшимся сквозняками по пустым комнатам. Шарп, Виченте и солдаты спали в конюшне под охраной часовых, трясшихся от холода и вглядывавшихся в непроглядную, сырую темень. Отправившись с обходом в самый мрачный час ночи, Шарп заметил за содрогающимися ставнями одного из окон прыгающий огонек свечи, и ему даже показалось, что сверху донесся крик, похожий на крик раненого зверя. Он остановился — уж не кричит ли Кейт, — но потом убедил себя, что это лишь его воображение или ветер в каминной трубе. На рассвете лейтенант заглянул к Хэгмэну и нашел старого браконьера в поту, но живого. Стрелок спал, однако дважды произнес вслух имя какой-то Эмми. Лекарь приходил раньше, днем, и, обнюхав рану, пожал плечами и снова заявил, что раненый умрет. Потом промыл рану, наложил повязку и отказался от предложенных денег.

— Смачивайте повязку и ройте могилу, — сказал он Виченте, который переводил для Шарпа.

Последние два слова португальский лейтенант переводить не стал.

Вскоре после рассвета Шарпа позвали в дом. Подполковника он нашел в гостиной, где того брил Луиш.

— Был брадобреем, — сказал лейтенант. — Или я ошибаюсь, а?

— Был. Хорошим, — подтвердил слуга.

— Вам бы тоже побриться не помешало. Волосы сами подрезали? — спросил подполковник.

— Нет, сэр.

— А похоже, что сами. Как будто их крысы рвали.

Бритва, скользя по распаренной горячим полотенцем коже, издавала царапающий звук. Луиш вытер ее кусочком фланели.

— Моей жене придется остаться здесь, чему я совсем не рад.

— Не рады, сэр?

— Здесь для нее самое безопасное место. В Порто ехать нельзя, там полно французов, которые насилуют всех живых и, возможно, даже мертвых, если те еще свежие. Порядок там установится не раньше чем через пару дней, а пока ей лучше остаться здесь. Да и мне будет спокойнее, если я буду знать, что она под надежной защитой. Так что вы остаетесь. Охраняете мою супругу, подлечиваете раненого, отдыхаете, раздумываете о путях Господних, а через неделю или около того я вернусь, и вы уйдете.

За окном садовник окашивал лужайку. В зеленой траве мелькали опавшие за ночь белые лепестки.

— Миссис Кристофер могла бы отправиться с вами на юг, сэр.

— Нет, черт возьми, не могла бы, — оборвал его подполковник. — Я уже сказал ей, что это слишком опасно. Нам с капитаном Аржентоном предстоит пройти через боевые порядки, и с женщиной эта задача неизмеримо осложняется. — Истинная причина заключалась, разумеется, в другом: он не мог допустить, чтобы Кейт встретилась с матерью и рассказала о свадьбе в деревенской церквушке. — Итак, Кейт останется, и вы будете обращаться с ней со всем полагающимся уважением. — (Шарп молчал и только смотрел на подполковника взглядом, от которого стало немного не по себе.) — Разумеется, я поговорю со священником, и деревенские обеспечат вас продовольствием. На неделю вам хватит. Только не высовывайтесь, ради бога. Не хватало, чтобы дом разграбили французы. И еще. Здесь, в подвалах, хранится несколько бочек отличного портвейна, и я не хочу, чтобы ваши мерзавцы добрались до них.

— Не доберутся, сэр.

Накануне, сообщив Шарпу о своих планах, Кристофер показал письмо от генерала Крэдока. Должно быть, подполковник носил его долго, потому что листок изрядно истрепался по уголкам и смялся, а чернила на нем выцвели, но текст сохранился полностью, и из него следовало, что предъявитель сего, подполковник Джеймс Кристофер, выполняет поручение особой важности, а посему всем британским и португальским офицерам предписывается исполнять приказания вышеназванного Джеймса Кристофера и оказывать ему всяческое содействие. Поскольку у Шарпа не было оснований считать письмо подделкой, ему ничего не оставалось, как только подчиняться распоряжениям подполковника. Этим же объяснялся и его тон, гораздо более уважительный, чем накануне.

— Портвейн они не тронут, сэр.

— Хорошо, хорошо. Это все. Можете идти.

— Так вы отправляетесь на юг, сэр?

— Мы едем на встречу с генералом Крэдоком.

— Тогда, сэр, может быть, захватите письмо для капитана Хогана?

— Только пишите побыстрее, ладно? Мне уже пора отправляться.

Пришлось писать побыстрее. Вообще-то, писать Шарп не любил, поскольку в школу никогда не ходил и рисовать буквы толком не учился, а предложения у него получались нескладные, корявые. Тем не менее лейтенант написал, что находится к северу от реки, что ему приказано задержаться в Квинта-ду-Жедеш и что, как только будет позволено, сразу вернется к исполнению служебных обязанностей. Шарп понимал, что подполковник прочтет письмо, а потому ни разу не упомянул Кристофера и обошелся без критических реплик в его адрес. Закончив письмо, он отдал его подполковнику, который вскоре и уехал, переодевшись в гражданское платье и в сопровождении француза и слуги.

Кейт тоже написала письмо. Матери. Утром она была бледна и с опухшими от слез глазами, что Шарп списал на предстоящее расставание с супругом, но на самом деле причиной стал категорический отказ Кристофера взять ее с собой.

— Нам предстоит крайне опасное путешествие, и я просто не могу подвергать тебя такому риску. — Видя, как она расстроилась, он взял ее руки в свои. — Неужели ты думаешь, что мне хочется расставаться с тобой так скоро? Неужели не понимаешь, что только долг и интересы наивысшей степени важности могли оторвать меня от тебя? Ты должна доверять мне, Кейт. Это самое важное в браке, ты согласна?

И Кейт, с трудом сдерживая слезы, согласилась, что это так.

— Здесь тебе ничто не угрожает. Шарп защитит тебя. Он, конечно, неотесанный грубиян, но при этом английский офицер и, следовательно, почти джентльмен. А слуг у тебя хватает. — Он нахмурился. — Это Шарп тебя беспокоит?

— Нет. — Она покачала головой. — Постараюсь пореже с ним встречаться.

— Не сомневаюсь, он будет этому только рад. Леди Грейс, возможно, приручила его немного, да только в цивилизованном обществе ему не по себе. До моего возвращения ты будешь в полной безопасности. Если хочешь, оставлю тебе пистолет?

— Не надо. — Кейт знала, что в ружейной комнате еще лежит старый пистолет отца, а кроме того, она не думала, что ей может понадобиться такое средство сдерживания. — Тебя долго не будет?

— Неделю. Самое большое десять дней. В таких делах точно сказать невозможно. Но знай, дорогая, я поспешу к тебе, как только освобожусь.

Она подала ему письмо для матери. В письме, написанном при свече перед рассветом, Кейт сообщала, что любит ее, сожалеет об обмане, но уверяла, что ее муж — прекраснейший человек и она совершенно счастлива с ним. Когда-нибудь она вернется в родной дом, и тогда мать поймет ее и примет Джеймса как родного сына.

Подполковник прочел письмо супруги по дороге в Порто. Потом пробежал глазами сочинение Шарпа.

— Что-нибудь важное? — спросил Аржентон.

— Нет, мой дорогой капитан, ничего. Банальности. Наш лейтенант абсолютно неграмотен. И такому человеку позволено состоять на королевской службе. — С этими словами он порвал оба листка на мелкие клочки и бросил их на холодную и мокрую землю, где они уже через мгновение сделались похожими на крупинки снега. — Полагаю, нам потребуется разрешение, чтобы переправиться через реку?

— Разрешение я получу в штабе, — заверил его француз.

— Хорошо, — сказал Кристофер, — хорошо.

Капитан Аржентон не знал, что в седельной сумке подполковника спрятано третье письмо, написанное им самим на прекрасном французском языке и адресованное бригадиру Анри Виллару, тому самому, которого Аржентон и его приятели-заговорщики считали самым опасным своим врагом.

Кристофер улыбался, вспоминая радости любовных утех и предвкушая радости еще большие. Он был счастлив.

Глава четвертая

— Паутина и мох, — прошептал Хэгмэн. — Вот что надо, сэр.

— Паутина и мох?

— Сделать припарку, сэр. Паутина, мох и чуточку уксуса. Подложить оберточную бумагу да повязать покрепче.

— Врач сказал, надо держать влажную повязку. И больше ничего, Дэн.

— Мы, сэр, знаем получше всяких врачей. — Сил Хэгмэну хватало только на то, чтобы шептать. — Моя матушка всегда так делала… паутина, мох и уксус. — Он замолчал. Каждое дыхание сопровождалось хрипом. — И оберточная бумага… — добавил раненый после долгой паузы. — Моего папашу, сэр, когда его подстрелил сторож, только это и спасло… уксус, паутина и мох. Замечательная была женщина моя матушка.

А был бы он сам другим, если бы знал свою мать, если бы воспитывался дома, а не в приюте? Леди Грейс не раз говорила, что в нем слишком много злобы и гнева. Может, будь у него мать, и злобы было бы поменьше?

Как всегда, Шарп заставил себя думать о другом — воспоминания о леди Грейс до сих пор отдавались болью.

— А скажи-ка, Дэн, — он заставил себя улыбнуться, — о какой это Эмми ты говорил во сне? Она твоя жена?

— Эмми? — Хэгмэн растерянно заморгал. — Эмми? Да я уж давно о ней и не вспоминал. Ректорская дочка, сэр… ректорская дочка… А уж что вытворяла, сэр… Никто бы и не сказал, что у ректоров такие дочки бывают. — Он ухмыльнулся, сморщился от боли и застонал. Однако впервые за два дня у него выступил пот, и Шарп решил, что шанс еще есть. — А мы здесь надолго застряли, сэр?

— Сказать по правде, я и сам не знаю, Дэн. Приказы отдает подполковник, а мое дело выполнять.

Письмо Крэдока рассеяло кое-какие опасения и придало уверенности, как и новость о том, что Кристофер отправился на встречу с генералом. Подполковник был явно вовлечен в какие-то странные игры, но теперь Шарп думал, что, возможно, неверно истолковал предупреждение капитана Хогана. Может быть, тот имел в виду, что подполковнику требуется защита, поскольку его работа крайне важна для армии. В любом случае у него был теперь приказ, полученный от человека, наделенного соответствующими полномочиями. И все же лейтенант не мог полностью избавиться от чувства вины: война продолжается, а он и его люди прохлаждаются в Квинта-ду-Жедеш.

Правда, о том, что война продолжается, лейтенант мог только догадываться — никаких новостей в деревню давно уже не поступало. Забредший в Квинту торговец — костяные пуговицы, стальные булавки, жестяные медальоны с изображением Девы Марии — рассказал, что португальцы еще удерживают мост возле Амаранте, где противостоят большой французской армии. Еще он поделился слухом, что французы вроде бы ушли на юг, к Лиссабону, а маршал Сульт якобы задержался в Порто. Монах, заглянувший в поместье в поисках съестного, подтвердил эти известия.

— Вот и хорошо, — сказал Шарп.

— Почему, сэр? — спросил Харпер.

— Потому что Сульт не стал бы сидеть в Порто, если бы лягушатники ожидали падения Лиссабона, так ведь? Нет, раз Сульт в Порто, значит дальше французы пока не прошли.

— Но они же переправились на южный берег?

— Может, какие-то кавалерийские части. Мелочь. — Он пренебрежительно махнул рукой.

Но время шло, и Шарп, не зная, как обстоят дела, начал нервничать и даже, к своему удивлению, поймал себя на том, что желает скорейшего возвращения подполковника.

Кейт, разумеется, хотела того же, но только еще сильнее. Первые дни после отъезда Кристофера она избегала лейтенанта, но постепенно они стали все чаще сталкиваться в комнате, где лежал Хэгмэн. Кейт приносила раненому поесть, сидела с ним, разговаривала, а когда убедилась, что Шарп вовсе не такой мерзавец и грубиян, каким представлялся ей вначале, стала приглашать в гостиную, где готовила чай в фарфоровом чайничке, расписанном китайскими розами. Иногда приглашение получал и лейтенант Виченте, который по большей части молчал, сидел на краешке стула и поедал Кейт глазами. Если она обращалась к нему, он заливался краской и запинался, а Кейт смущенно отводила взгляд, хотя, похоже, и питала симпатию к молоденькому лейтенанту. Шарп чувствовал — она одинока. Однажды, когда Виченте отправился проверять посты, Кейт рассказала, что росла единственным ребенком в семье, а потом ее послали учиться в Англию.

— Я и еще две девочки жили в доме священника. — Вечер выдался холодный, ветреный, и молодая хозяйка сидела у камина. — Его жена заставляла нас готовить, стирать и шить, а он сам учил французскому и математике, читал нам Шекспира и Библию.

— Это немало. Я и того не освоил.

— Вы не были дочерью богатого виноторговца. — Кейт улыбнулась. За спиной у нее, в тени, кухарка вязала на спицах. Так было всегда, когда она приглашала Шарпа или Виченте, — наверное, дуэнья присутствовала для того, чтобы у супруга потом не возникло повода для ревности. — Отец хотел, чтобы я во что бы то ни стало получила хорошее образование, — продолжала она, с грустью глядя на огонь. — Странный был человек мой папа. Делал вино, но сам не пил. Говорил, что Бог этого не одобряет. Подвал забит вином, и каждый год запасы пополнялись, только он оттуда и бутылки не взял. — Кейт поежилась и пододвинулась поближе к камину. — Помню, в Англии постоянно было холодно. Мне там не нравилось, да только родители не хотели, чтобы я училась в Португалии.

— Почему?

— Боялись, что заражусь папизмом. — Она печально улыбнулась, теребя кисточки шали. — Отец даже записал в завещании, что я должна выйти замуж только за причастника Англиканской церкви или же…

— Или что?

— Или буду лишена наследства.

— Ну, теперь у вас с этим все в порядке.

— Да. — Она подняла голову и посмотрела на него. В ее глазах прыгали отсветы пламени. — Теперь… да.

— А наследство стоит того, чтобы ради него стараться? — спросил Шарп. Вопрос был, наверное, бестактный, но им двигало любопытство.

Впрочем, Кейт не обиделась:

— Дом, виноградники, винокурня, где делают портвейн, все это сейчас в моем трастовом фонде, хотя мама, конечно, получает доход.

— Почему она не вернулась в Англию?

— Мама прожила здесь двадцать лет, и все ее друзья теперь здесь. Что будет дальше? — Кейт пожала плечами. — Может быть, уедет. Она всегда говорила, что вернется на родину и найдет второго мужа.

— А здесь ей мужа не найти? — спросил Шарп, вспоминая симпатичную даму в коляске.

— Здесь же все паписты, мистер Шарп, — с улыбкой напомнила Кейт. — Хотя… подозреваю, в последнее время у нее кто-то появился. Она начала следить за собой, покупать новые наряды, делать прически… Но может быть, это только мое воображение. — Она немного помолчала. В углу позвякивали спицы. В камине потрескивало полено. Часы мелодично пробили девять. — Отец всегда считал, что женщины в его семье склонны отклоняться от узкой и прямой стези добродетели, и мечтал передать дело сыну, а поскольку сына Господь ему не дал, он связал нам руки этим завещанием.

— Поэтому вам пришлось выйти замуж за англичанина?

— За англиканина, прошедшего конфирмацию и согласившегося принять имя Сэвиджей.

— Значит, он теперь подполковник Сэвидж?

— Пока еще нет, но будет. Джеймс сказал, что подпишет бумагу в Порто у нотариуса, а потом мы отошлем ее в Лондон доверителям. Не знаю, как сейчас такое можно, но Джеймс что-нибудь придумает. Он очень предприимчивый.

— Да уж, — сухо отозвался Шарп. — Но захочет ли он остаться в Португалии и делать портвейн?

— О да, да!

— А вы?

— Конечно! Мне нравится Португалия, и я знаю, что Джеймс хочет остаться здесь. Он сам об этом сказал. Еще в Порто, когда был у нас дома. — Кейт рассказала, что Кристофер появился у них перед Новым годом и жил некоторое время, хотя и проводил бо́льшую часть времени в разъездах. Куда он ездил и чем занимался, она не знала. — Меня это не касалось, и я не спрашивала.

— А что он делает сейчас на юге? Это вас тоже не касается?

— Не касается. Захочет, сам расскажет. — Она нахмурилась. — Вам ведь Джеймс не нравится, да?

Шарп смутился, не зная, что ответить.

— Ну, у него хорошие зубы.

Кейт опустила глаза:

— Уже поздно, наверное…

Шарп понял намек и поднялся:

— Пойду проверю посты.

Подойдя к двери, он оглянулся и невольно задержал взгляд. Какое же у нее тонкое лицо. И кожа как будто светится. И вся она такая… Он отвернулся и шагнул за порог, заставив себя забыть, что видел.

Безделье — враг солдата, и Шарп, понимая это, гонял своих стрелков нещадно — патрули, чистка оружия, занятия, чтобы сил оставалось только поворчать вечерком. При этом он отдавал себе отчет в том, что ситуация может измениться в любой момент. Кристофер приказал охранять дом и Кейт, но Квинта была совершенно не подготовлена к обороне. Дом стоял на лесистом отроге, за ним находился еще один холм, высокий и тоже густо поросший лесом, и противник мог легко сосредоточиться там и атаковать поместье из более удобной позиции и под прикрытием деревьев. На самой вершине холма, там, где никакой растительности не было, возвышалась открытая всем ветрам старинная сторожевая башня. Именно оттуда Шарп часами наблюдал за окрестностями.

Французов он видел каждый день. Через долину к северу от Вилья-Реал-де-Жедеш проходила дорога к Амаранте, и по ней постоянно передвигались вражеская артиллерия, пехота и повозки с боеприпасами и продовольствием в сопровождении эскадронов драгун. Иногда до него долетали звуки стрельбы, далекие, едва слышные. Скорее всего, это партизаны устраивали засады на неприятеля, но, как Шарп ни всматривался в подзорную трубу, никаких партизан не видел. Не появлялись они и возле деревни. Как, впрочем, и французы, которые — в этом Шарп не сомневался — знали об обосновавшихся в деревне британских стрелках. Однажды несколько драгун проехали примерно в миле от Квинты, и два офицера, остановившись, даже рассматривали элегантный дом на отроге, однако никаких дальнейших действий не предприняли. Соблюдали какой-то договор с подполковником?

После отъезда Кристофера прошло девять дней, когда деревенский староста принес Виченте газету из Порто. Едва взглянув на листок с плохо пропечатанными буквами, лейтенант удивленно покачал головой:

— Никогда не слышал ни о какой «Диарио-ду-Порту». И пишут какую-то чушь.

— Какую чушь? — поинтересовался Шарп.

— Здесь сказано, что Сульт должен провозгласить себя королем Северной Лузитании! И что якобы многие португальцы поддерживают эту идею! Кто? С какой стати? У нас уже есть король.

— Скорее всего, газета пишет то, что хотят французы, — предположил Шарп.

Что еще делает неприятель, так и осталось загадкой, но Квинту они, по крайней мере, не трогали.

Лекарь, приходивший осмотреть Хэгмэна, полагал, что маршал Сульт собирает силы для крупного наступления на юге и не хочет растрачиваться по мелочам на стычки в горах.

— Вот завладеет всей Португалией, — изрек эскулап, снимая с груди раненого вонючий компресс, — а потом и за вас возьмется. — Он поморщился и тут же в изумлении покачал головой — рана была чистая, да и Хэгмэн чувствовал себя лучше: легче дышал, мог сидеть и с аппетитом ел.

На следующий день Виченте ушел. Лекарь рассказал, что армия генерала Сильвейры не сдает Амаранте и доблестно защищает мост через Тамегу, и молодой лейтенант, услышав такие новости, счел своим долгом помочь защитникам города. Однако через три дня португальцы вернулись — район между Вилья-Реал-де-Жедеш и Амаранте кишел конными патрулями.

— Я впустую трачу здесь время, — сокрушался Виченте.

— Как ваши люди? — спросил Шарп.

— Как? Ну, полагаю, не хуже других.

— Вы так полагаете? — усомнился Шарп и в тот же день построил всех, британцев и португальцев, и заставил каждого продемонстрировать свое умение: сделать три выстрела в минуту из португальского мушкета.

Смотр устроили на площадке перед домом, а время засекали по напольным часам в гостиной.

Сам Шарп справился с заданием без труда. В армии прошла половина его жизни, а мушкеты у португальцев были английского образца и хорошо ему знакомы. Откусываешь патрон, засыпаешь порох в ствол, загоняешь пыж и пулю, засыпаешь порох на полку, взводишь курок, стреляешь, опускаешь мушкет и повторяешь всю операцию заново. Глядя на своего лейтенанта, стрелки ухмылялись — уж они-то его знали хорошо.

Сержант Мачедо оказался единственным, кто, не считая Шарпа, уложился в сорок пять секунд. Пятнадцать британцев и двенадцать португальцев потратили на каждый выстрел по двадцать секунд. Остальные в норматив не уложились, и Шарп с Виченте взялись за них всерьез. Уильямсон, попавший в число неудачников, принялся жаловаться: мол, какой толк тренироваться с мушкетом, если у него винтовка. Нудил он достаточно громко, вероятно ожидая, что Шарп предпочтет не обратить внимание, а потому выразил недовольство, когда лейтенант вытащил его из строя.

— Есть жалобы?

— Никак нет, сэр, — угрюмо ответил Уильямсон, глядя мимо командира.

— Смотри на меня, — сказал Шарп.

Солдат подчинился.

— Я выбрал мушкет, потому что не хочу, чтобы португальцы думали, будто мы к ним придираемся. — (Уильямсон молчал.) — К тому же мы находимся в тылу врага, и что будет, если твоя винтовка выйдет из строя? Есть и еще одна причина.

— И какая ж, сэр?

— Если ты не уложишься в минуту, я буду гонять тебя до тех пор, пока ты не захочешь пристрелить меня, чтобы покончить с этим.

Уильямсон уставился на него с таким выражением, словно ни о чем лучшем он не смел бы и мечтать, но Шарп тоже уперся в него взглядом, и Уильямсон отвел глаза.

— Только порох зря переводим, — проворчал он и был отчасти прав.

Правда, Кейт, открыв ружейную комнату отца, обнаружила в ней бочку с порохом и форму для пуль, так что солдатам нашлось еще одно занятие: отливать пули и набивать патроны, используя при этом страницы из взятой в библиотеке Квинты книги проповедей. Пули, правда, получались маленькие, но для занятий вполне годились, так что стрельба не смолкала на протяжении трех дней. Французы, должно быть, слышали выстрелы и видели поднимающийся над Вилья-Реал-де-Жедеш дым, тем не менее разузнать, что именно происходит, никто не торопился.

Не торопился и подполковник Кристофер.

— Рано или поздно они все равно придут, — сказал Шарп Харперу, поднимаясь на холм за особняком.

— Может, да, а может, и нет. Они ж знают, что мы здесь.

— А когда придут, порубят нас на кусочки.

Харпер не разделял пессимизма командира, но, не желая вступать в спор, пожал плечами.

— Далеко еще? — спросил он хмуро.

— На самый верх. — Шарп провел сержанта через лес, и они оказались на голом скалистом склоне, на вершине которого стояла сторожевая башня. — Бывал здесь?

— Я вырос в Донеголе, и там нас учили никогда не забираться на вершину холма.

— Почему?

— Потому, сэр, что если там и было что-то хорошее, оно давно скатилось вниз, и ты только потратишь впустую силы. Господи, да отсюда до неба рукой подать.

Тропинка, извивавшаяся между камнями, становилась все круче, так что пройти по предательской осыпи могли разве что козы, которых вряд ли мог заинтересовать разваливающийся каменный обрубок.

— Построим здесь форт, — обрадовал сержанта Шарп.

— Помилуй нас, Господи, — простонал ирландец.

— Мы разленились, Пэт. Изнежились. Раскисли от безделья. Это плохо.

— Но зачем нам форт? Этот холм уже сам по себе крепость. Его и сам дьявол штурмом не возьмет.

— Сюда есть два пути, — пропустив вопрос мимо ушей, продолжал Шарп, — та тропинка, по которой поднялись мы, и другая на южной стороне склона. Я хочу поставить стены поперек каждой тропы. Каменные стены. Достаточно высокие, чтобы, укрывшись за ними, вести огонь по врагу. Камней здесь хватает.

Они прошли под рассыпающейся аркой. Башню возвели над естественным углублением, и теперь яму заполняли падающие со стен камни. Харпер заглянул в нее.

— И вы хотите, чтобы мы разобрали старинную кладку и построили новые стены? — в ужасе спросил он.

— Кейт Сэвидж рассказала про это место. Крепость построили сотни лет назад, когда здесь были мавры. Они убивали христиан, и король строил сторожевые башни, чтобы наблюдатели предупреждали о приближении захватчиков.

— Разумно.

— А еще Кейт рассказала, что люди из долины присылали сюда всякие ценности. Монеты, украшения, золото. И все эти богатства здесь, Пэт. Их спрятали, чтобы они не достались чертовым маврам. А потом случилось землетрясение, и сокровище завалило камнями.

Харпер скептически покачал головой:

— Почему ж они потом его не откопали, сэр? Мне местные придурками не показались. Если бы я знал, что на горе в яме лежат сокровища, я бы не горбатился с мотыгой и плугом.

— В том-то и дело. — Всю эту историю Шарп сочинил на ходу, пока они карабкались по склону, и теперь ломал голову над ответом на здравые сомнения Харпера. — Видишь ли, вместе с драгоценностями закопали мальчишку, и, как гласит легенда, его призрак будет являться в дом того, кто потревожит кости. Но это относится только к деревенским, — торопливо добавил он.

Сержант хмыкнул — похоже, последняя деталь была лишней, — огляделся и вздохнул:

— Так вы хотите, чтобы мы построили здесь форт.

— Все, что надо, — это доставить сюда бочки с водой. — Именно отсутствие воды было слабым местом будущего укрепления. Жажда — не та причина, из-за которой стоит сдаваться. — Мисс Сэвидж, — Шарп никак не мог называть ее миссис Кристофер, — обещала найти бочки.

— Поставить их здесь? На солнце? Вода испортится, — засомневался Харпер.

— Не испортится, если плеснуть в бочку немного бренди. — Шарп помнил, что на корабле, когда он возвращался из Индии, вода всегда отдавала бренди. — Я его найду.

— И вы действительно хотите, чтобы я поверил в сказку насчет клада?

— Нет, — признался Шарп, — но будет неплохо, если в нее поверят остальные. Работа предстоит нелегкая, так что надежда на сокровище не помешает.

Форт построили, золота не нашли, зато вершина холма превратилась в редут, за стенами которого держать осаду можно было до конца войны. Место для сторожевой башни ее строители выбрали хорошо, и не только потому, что местность просматривалась на много миль вокруг, а и с точки зрения возможностей для обороны. Атакующие могли подойти только с юга или севера, и в обоих случаях им пришлось бы подниматься по узким тропинкам. Шарп, изучая подходы, нашел под камнем ржавый наконечник стрелы, который показал потом Кейт. Она покрутила находку, повертела и пожала плечами:

— Может, он не такой уж и старый.

— А я думал, ими стреляли по маврам.

— Здесь еще во времена моего дедушки охотились с луком и стрелами.

— Ваша семья давно тут обосновалась?

— Сэвиджи приехали в Португалию в тысяча семьсот одиннадцатом году, — с гордостью сообщила она и не в первый уже раз посмотрела на юг, в сторону Порто.

Шарп знал, хозяйка Квинты ждет и надеется увидеть возвращающегося всадника, но дни шли, а супруг не появлялся и даже вестей о себе не подавал. Французы тоже не беспокоили, хотя, конечно, видели солдат с тачками, на которых вниз свозили камни, а вверх поднимали бочки с водой, которые ставили в отрытую на вершине яму. Стрелки ворчали — мол, гоняют, как мулов, — но Шарп знал, солдату работать привычнее, чем бездельничать. Некоторые, в основном дружки Уильямсона, жаловались, что впустую тратят время, что было бы лучше уйти с проклятой горы и двинуться на юг. Возможно, они и были правы, но Шарп не мог не выполнить приказ.

— Все дело в бабе, — объяснял приятелям Уильямсон. — Мы камни ворочаем, а он подполковничью женушку щекочет.

С этой версией Шарп мог бы отчасти согласиться, хотя и не дотрагивался до Кейт. Тем не менее ему нравилось ее общество, а потому он убеждал себя, что обязан ее защищать от французов. С приказом или без.

Но французы, как и подполковник Кристофер, словно позабыли о Вилья-Реал-де-Жедеш. Вместо них в деревню прибыл Мануэль Лопес.

Приехал он на черной лошади. Промчался как ветер по дороге и осадил скакуна так резко, что тот встал на дыбы. Девяносто девять всадников из ста вылетели бы из седла, но Лопес сохранил хладнокровие и контроль над ситуацией, удержал коня и улыбнулся Шарпу.

— Вы англичанин, — сказал он по-английски, — а я ненавижу англичан, да только испанцев ненавижу еще больше, хотя и меньше, чем французов. — Меня зовут Мануэль Лопес. — Он соскочил на землю и протянул руку.

— Шарп, — представился Шарп.

Лопес посмотрел на Квинту, как смотрит разбойник на предполагаемую жертву. Ростом он был чуть ниже Шарпа, но выглядел выше. Крупный, не толстый, с сильным лицом, быстрыми, живыми глазами и стремительной улыбкой.

— Будь я испанцем — а я каждый вечер благодарю Господа, что не являюсь им, — я бы придумал себе какое-нибудь драматическое имя. Назвался бы Палачом, Мясником или Князем Смерти. — Речь, по-видимому, шла о партизанских вожаках, стараниями которых жизнь вовсе не казалась французам медом. — Но я всего лишь скромный гражданин Португалии, а потому прозываюсь Учителем.

— Учителем?

— Потому что я и был учителем. У меня была школа в Брагансе, где я преподавал неблагодарным маленьким проходимцам английский, латынь, греческий, алгебру, риторику и искусство верховой езды. А еще я учил их любить Бога, почитать короля и плевать на испанцев. Теперь, вместо того чтобы сотрясать воздух перед недоумками, я убиваю французов. — Он церемонно раскланялся перед Шарпом. — Тем и знаменит.

— Я о вас не слышал.

Лопес на сей вызов ответил улыбкой:

— Обо мне слышали французы, сеньор, а я слышал о вас. Кто тот англичанин, что остался на северном берегу Дору? Почему его не трогают французы? Что за португальский офицер укрылся под его крылом? Зачем они здесь? И зачем строят форт на холме? Почему они не дерутся?

— Хорошие вопросы, — сказал Шарп. — Все.

Лопес снова оглядел Квинту:

— По всей Португалии, сеньор, где бы ни побывали французы, они разрушали такие вот дворцы, оставляя только кучи дерьма. Крали картины, ломали мебель, осушали подвалы. Почему же они не пришли сюда? — Он повернулся: на дороге появилось человек двадцать-тридцать. — Мои ученики. Им нужно отдохнуть.

«Учениками» Лопес назвал разношерстный отряд партизан, с которыми он нападал на французские колонны, подвозившие боеприпасы артиллеристам, обстреливающим защитников моста у Амаранте. В боях Учитель потерял лишь несколько человек и, как сам признал, проникся самоуверенностью, которая дорого обошлась партизанам, когда они в открытом поле наткнулись на французских драгун.

— Ненавижу этих ублюдков с их длинными саблями, — прорычал Лопес. Половина его отряда полегла в жестокой схватке, остальным посчастливилось уцелеть. — Вот я и привел их сюда отдохнуть, потому что Квинта-ду-Жедеш подобна райскому уголку.

Услышав, что Лопес хочет разместить в доме своих партизан, Кейт нахмурилась.

— Скажите ему, пусть отправляется в деревню, — сказала она Шарпу, и Шарп передал ее предложение Учителю.

Лопес, получив послание, рассмеялся:

— Ее папаша был тот еще надутый индюк.

— Вы его знали?

— Я о нем знал. Делал портвейн, но сам не пил из-за своей дурацкой веры и шляпу не снимал, когда проходил мимо церкви. Что ж это за человек такой? Даже испанцы снимают шляпу у священного места. — Он пожал плечами и затянулся вонючей сигарой. — Ладно, моих ребят и деревня устроит. Долго мы там не задержимся, только подлечимся немного. А потом — на войну.

— Мы тоже, — сказал Шарп.

— Вы? Почему ж сейчас не воюете?

— У меня приказ подполковника Кристофера — оставаться здесь.

— Подполковника Кристофера?

— Это дом его жены.

— Не знал, что он женат.

— Вы с ним знакомы?

— Приезжал ко мне в Брагансу. У меня тогда была школа, и я считался влиятельным человеком. Интересовался настроениями людей, хотел знать, готовы ли они драться с французами. Я ответил, что они за то, чтобы утопить лягушатников в собственном дерьме, а если не получится, будут драться. Поговаривали, что у подполковника есть деньги для тех, кто хочет драться, но мы их так и не видели. — Учитель в третий раз посмотрел на дом. — Выходит, Квинта принадлежит его жене? И французы сюда не наведываются?

— Подполковник ведет переговоры с французами, и сейчас он на юге. Поехал с каким-то французом к нашему генералу.

Несколько секунд Лопес молча смотрел на Шарпа.

— О чем француз может говорить с англичанином? — спросил он и, поскольку стрелок молчал, сам же и ответил: — Только о мире. Значит, англичане уйдут, а мы останемся.

— Не знаю.

— Мы все равно разобьем их. С вами или без вас, — сердито добавил Лопес и, повернувшись, крикнул своим людям, чтобы следовали за ним в деревню.

Разговор оставил у Шарпа неприятное чувство вины: другие дерутся, а они тут прохлаждаются. Вечером он попросился к Кейт для разговора. Было уже поздно, и Кейт отослала служанку, а в гостиную, вопреки обыкновению, пришла одна, без дуэньи. Стемнело, но свечей не зажигали, поэтому Кейт подошла к окну и развела шторы, впустив в комнату бледный свет луны. Глицинии как будто отливали серебром. Неподалеку захрустел щебень под сапогами часового.

— Знаю, хотите сказать, что вам пора уходить.

— Да. И думаю, что вам нужно идти с нами.

— Я должна дождаться Джеймса. — Она подошла к серванту и налила бокал портвейна. — Это вам.

— Подполковник говорил, когда вернется?

— Через неделю, самое большое дней десять.

— Прошло две недели. Почти три.

— Он приказал вам ждать здесь.

— Но не вечность же.

Шарп шагнул к серванту и взял бокал.

— Вы не можете оставить меня одну.

— Я и не собираюсь. — На ее лицо легла тень, глаза блеснули в лунном свете, и Шарп ощутил укол зависти к подполковнику. — Вам лучше уйти с нами.

— Нет, — упрямо повторила она и повернулась к нему. — Не оставляйте меня!

— Я солдат и ждал достаточно долго. В стране идет война, а я сижу здесь.

Глаза ее наполнились слезами.

— Почему он не вернулся? Что с ним случилось?

— Может быть, он получил новые приказы уже в Лиссабоне.

— Но почему не написал?

— Потому что мы в чужой стране. Или просто не смог передать сообщение. — Последнее было маловероятно, потому что у подполковника, похоже, имелось немало друзей среди французов. Может быть, его арестовали в столице. Или убили партизаны. Разумеется, делиться с Кейт этими мыслями он не стал, а высказал другое предположение: — Возможно, он ждет, что вы приедете к нему на юг.

— Он бы известил меня. Уверена, Джеймс уже возвращается.

— Уверены?

Кейт опустилась на стул и выглянула в окно.

— Он должен вернуться, — сказала она чуть слышно, и Шарп понял — надежды не осталось.

— Если думаете, что он вернется, то ждите. Но я ухожу на юг.

Шарп уже решил, что уйдет на следующий вечер. Ночной марш, выход к реке и переправа… если удастся. В крайнем случае сгодится и бревно — лишь бы переплыть через Дору.

— Знаете, почему я вышла за него? — неожиданно спросила Кейт.

Ошарашенный вопросом, Шарп и не попытался ответить — лишь смотрел на нее молча.

— Я вышла за него, потому что жизнь в Порто ужасно скучна. Мы жили с мамой в огромном доме. Управляющий рассказывал нам, что делается на винограднике, другие леди приходили к нам на чашку чая, а по воскресеньям мы посещали английскую церковь. И это все.

Шарп смущенно молчал.

— Вы ведь думаете, что он женился на мне из-за денег?

— А вы так не думаете?

Некоторое время Кейт смотрела на него молча, и он подумал, что она сейчас разозлится, однако она лишь покачала головой и вздохнула:

— Я не хочу в это верить. Замужество всегда игра, и чем дело закончится, никто не знает, но надежда есть всегда. Иногда кому-то везет. Вы не согласны, мистер Шарп?

— Я женат не был, — ушел от ответа Шарп.

— Но хотели?

— Да, — ответил он, думая о Грейс.

— И что случилось?

— Она была вдовой, и адвокаты устроили свистопляску с завещанием ее мужа. Мы думали, что если поженимся — это только все усложнит. Так говорили ее адвокаты. Ненавижу их. — Шарп замолчал — память, как всегда, отдалась болью. Он выпил портвейну, потом подошел к окну. Поднимающиеся над деревней дымки размазывали звезды на темном небе. — Она умерла.

— Мне очень жаль, — тихо сказала она.

— Надеюсь, у вас все сложится к лучшему.

— Правда?

— Конечно. — Он повернулся к ней. Они стояли так близко друг от друга, что ей пришлось немного откинуть голову, чтобы посмотреть на него. — Вообще-то, я надеюсь на вот это. — Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. В первое мгновение она напряглась, но тут же отдалась поцелую, а когда он выпрямился, опустила голову. Шарп понял — плачет. — Надеюсь, вам повезет.

Кейт не подняла головы.

— Мне нужно запереть дом, — прошептала она.

Он повернулся и ушел.

Весь следующий день ушел на подготовку. Чинили сапоги, укладывали ранцы, запасались продуктами. Шарп лично проверил оружие, убедился, что каждый поставил новый кремень и набил сумку патронами. Харпер застрелил двух из захваченных у драгун лошадей. Туши разделали, мясо нарезали. Еще одну лошадь решили отдать Хэгмэну, предварительно удостоверившись, что стрелок может держаться верхом. Шарп предложил Кейт отправиться с ними верхом, а она запротестовала, говоря, что не может путешествовать без провожатой. В конце концов он махнул рукой:

— Делайте как хотите, мэм. Или поезжайте с нами, или оставайтесь, а мы уйдем вечером.

— Вы не можете меня бросить! — возмутилась она, словно Шарп накануне не целовал ее, а она не приняла его поцелуй.

— Я солдат, мэм. И я ухожу.

Однако судьба распорядилась иначе, и никто никуда не ушел, потому что вечером вернулся подполковник Кристофер.

Был он весь в черном и приехал на черном коне. В карауле стояли Пендлтон и Додд, и оба, увидев Кристофера, отдали честь, в ответ на что подполковник небрежно дотронулся стеком до края треуголки. Луиш ехал следом за хозяином. Поднятая копытами пыль медленно оседала на выстилавшие обочины белые лепестки глицинии.

— Напоминает лаванду, не правда ли? — заметил Кристофер. — Здесь нужно посадить лаванду. По-моему, будет неплохо, а? — Он соскочил на землю и, не дожидаясь ответа, взбежал по ступенькам и раскрыл объятия навстречу Кейт. — Моя милая!

Шарп, оставшись на террасе, перевел взгляд на Луиша. Слуга поднял брови и, вздохнув, повел лошадей в конюшню. Поля погружались в вечернюю тень. Солнце спряталось, и в воздухе ощущался холодок, словно зима протянула в весну свое длинное щупальце.

— Лейтенант! — окликнул его из дома Кристофер. — Лейтенант!

— Сэр? — Шарп толкнул полуприкрытую дверь.

Подполковник стоял перед камином, протянув руки к огню.

— Кейт говорит, что вы вели себя достойно. Благодарю. — Увидев, как потемнело его лицо, он поспешил поправиться: — Шутка, старина. Вы что, юмора не понимаете? Кейт, дорогая, я бы не отказался от стаканчика портвейна. Боже, у меня внутри все пересохло. Что французы? Активности не проявляли?

— Подходили, сэр, — коротко ответил Шарп, — но не близко.

— Не близко? Что ж, вам повезло. Кейт говорит, что вы собрались уходить?

— Сегодня ночью, сэр.

— Сегодня вы никуда не пойдете. — Подполковник взял бокал из рук жены и залпом его осушил. — Мм… восхитительно. Это наш?

— Наш. Самый лучший.

— Не слишком сладкий. В этом ведь весь фокус. Портвейн не должен быть слишком сладким. Согласны, Шарп? Должен сказать, для меня белый портвейн — большой сюрприз. Весьма недурственно! Раньше я считал, что белый портвейн пьют разве что женщины, но у Сэвиджей он по-настоящему хорош. Нам нужно будет делать его побольше, дорогая. Ты так не думаешь?

— Как скажешь, — с улыбкой ответила Кейт.

— Прекрасно, прекрасно. Вы со мной согласны, Шарп? — Он помолчал, а когда ответа не последовало, нахмурил брови. — Итак, лейтенант, вы остаетесь.

— Почему, сэр?

Вопрос удивил Кристофера. Он ожидал полного согласия и не приготовил объяснения.

— Гм… дело в том, что я ожидаю скорого развития событий.

— Развития, сэр?

— Пока еще с полной уверенностью говорить рано, и война наверняка продлится какое-то время, и все же мы определенно в преддверии мира.

— Это хорошо, сэр, — бесстрастно отозвался Шарп, — и потому мы должны остаться?

— Да, Шарп, должны. — Раздражение нашло-таки выход, как только подполковник понял, что за нейтральным тоном лейтенанта таится дерзость. — И вас это тоже касается. — Последнее адресовалось Виченте, который, войдя в комнату, прежде всего поклонился Кейт. — Ситуация сложная и может повернуться в любую сторону. Если французы обнаружат британские войска к северу от Дору, они могут посчитать, что мы нарушаем принятые на себя обязательства.

— Мы — не британцы, — напомнил Виченте.

— От этого ничего не меняется, — бросил, раздражаясь все больше, подполковник. — Нельзя раскачивать лодку. Мы не можем ставить под угрозу результаты долгих и трудных переговоров. Если проблему можно решить без кровопролития, мы обязаны сделать для этого все возможное. А вы поспособствуете достижению мира тем, что останетесь здесь. Кстати, что это за бродяги в деревне?

— Бродяги?

— Десяток мужчин, вооруженных до зубов и весьма непочтительно поглядывавших на меня, когда я проезжал мимо. Кто они такие?

— Партизаны, сэр, — ответил Шарп. — Наши союзники.

Замаскированный укол достиг цели.

— Союзники? Банда дураков. Они могут все испортить.

— Ими командует человек, — продолжал Шарп, — которого вы знаете. Мануэль Лопес.

— Лопес? Лопес… — Кристофер наморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Ах да! Бывший учитель в Брагансе. Вбивал разум в головы отпрысков тамошних джентри. Задира и хвастун. Ладно, поговорю с ним утром. Скажу, чтобы вел себя поосторожнее. Это касается и вас двоих. — Он перевел взгляд с Шарпа на Виченте. — И это приказ.

Шарп спорить не стал.

— Вы привезли ответ от капитана Хогана, сэр? — спросил он.

— Я не видел Хогана. Передал ваше письмо в штаб генерала Крэдока.

— А генерала Уэлсли там нет?

— Нет. Но генерал Крэдок на месте, и он поддерживает мое решение в отношении вас. — Заметив, что лейтенант нахмурился, Кристофер открыл висевшую на поясе сумку и достал листок, который протянул Шарпу. — Посмотрите сами, — добавил он елейным голосом, — если вас что-то беспокоит.

Шарп развернул листок. Приказ, подписанный генералом Крэдоком и адресованный лейтенанту Шарпу, обязывал последнего оставаться в распоряжении подполковника Кристофера. Кристофер получил документ, уверив генерала в необходимости иметь надежную охрану, хотя на самом деле ему просто доставляло удовольствие командовать Шарпом. Приказ заканчивался словами «pro tem», значение которых лейтенант не понял.

— Рro tem, сэр?

— Вы, наверное, и латынь не изучали?

— Нет, сэр.

— Боже, в какую школу вы ходили? Рro tem означает временно, до тех пор, пока вы мне нужны. Итак, лейтенант, теперь вы согласны, что обязаны выполнять мои распоряжения?

— Конечно, сэр.

— Оставьте бумажку себе, — фыркнул Кристофер, когда Шарп попытался вернуть ему приказ генерала Крэдока. — И заглядывайте в этот листок почаще, чтобы не забывать о служебном долге. Если объявят перемирие, у нас в руках будет дополнительный козырь — присутствие британских войск к северу от Дору. Так что упритесь покрепче и стойте. А теперь, джентльмены, прошу извинить — я бы хотел остаться с женой.

Виченте откланялся и вышел, но Шарп не тронулся с места:

— Вы останетесь здесь, сэр?

— Нет. — Вопрос поставил подполковника в неловкое положение, тем не менее он выдавил из себя улыбку. — Мы с тобой, дорогая, — он повернулся к Кейт, — возвращаемся в «Прекрасный чертог».

— Вы поедете в Порто? — изумился Шарп.

— Я же вам сказал, ситуация меняется. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Спокойной ночи, лейтенант.

Шарп спустился по ступенькам и, заметив стоящего у невысокой стены Виченте, подошел к нему. Над темной долиной появились первые звезды. Португалец предложил Шарпу сигару и поднес свою, чтобы прикурить.

— Я говорил с Луишем.

— И что?

Шарп курил редко — не мог позволить себе такое удовольствие — и теперь едва не поперхнулся, затянувшись едким дымом.

— Кристофер был в Порто целых пять дней. Встречался с французами.

— Но на юг он тоже ездил?

Виченте кивнул:

— Они побывали в Коимбре, встретились с генералом Крэдоком, потом вернулись. Капитан Аржентон вернулся в Порто с ними.

— Что же, черт возьми, происходит?

Виченте выпустил струйку дыма в сторону луны.

— Может, договариваются о мире. Луиш не знает, о чем они толковали.

Значит, мир? Такое случалось и раньше. Стороны подписывали договор после сражений у Ролиса и Вимейру, и разбитые французы возвращались домой на британских кораблях. Новый договор? Что ж, Шарпа успокаивало хотя бы то, что Кристофер видел Крэдока. Полученный четкий приказ избавлял его от сомнений и неуверенности. Хотя и не совсем.

Подполковник убыл рано утром. На рассвете откуда-то с севера донеслась мушкетная пальба, и Кристофер, выйдя на дорогу вместе с Шарпом, долго всматривался в повисший над долиной туман. Подзорная труба не помогала, а вот на подполковника она произвела впечатление.

— Кто такой АУ? — спросил он, увидев надпись на табличке.

— Один знакомый, сэр.

— Уж не Артур ли Уэлсли? — предположил Кристофер.

— Просто знакомый, — упрямо повторил Шарп.

— Должно быть, вы ему нравились — подарок-то недешевый. Вы не против, если я возьму его на крышу? Моему инструменту до вашего далеко.

Расставаться с трубой не хотелось, но и повода отказать не подвернулось — не дожидаясь согласия, Кристофер взял подарок Уэлсли и удалился в дом. Не обнаружив, по-видимому, ничего тревожного, он приказал Луишу приготовить двуколку и забрал оставшихся лошадей, которых Шарп захватил у Барка-д’Авинташ.

— Вам лошади только мешают, так что одной заботой будет меньше. Скажите, чем вы занимаетесь в течение дня?

— Заняться тут особенно нечем, сэр. Отрабатываем приемы с оружием.

— А это надо?

— Кое-кто мог бы управляться с мушкетом и поживее, сэр.

Кристофер захватил из дому чашку с кофе и теперь подул на курящуюся черную жидкость.

— Если наступит мир, они смогут вернуться к прежней жизни. Снова станут сапожниками, или кем они там были, пока не напялили форму. — Он посмотрел на Шарпа. — Кстати, вам пора бы обзавестись новой.

— Я поговорю с моим портным, — сказал Шарп и, не дав подполковнику возможности отреагировать на колкость, задал серьезный вопрос: — По-вашему, сэр, будет мир?

Кристофер уверенно кивнул:

— Среди французов немало тех, кто полагает, что Бонапарт отхватил чересчур большой кусок и Испания определенно аукнется ему несварением.

— А Португалия?

— В Португалии полный хаос, но Франция не удержит Португалию, если не удержит Испанию. — Он повернулся — Луиш выводил со двора запряженную двуколку. — Думаю, запахло радикальными переменами. И вы, Шарп, не должны вмешиваться в развитие событий. Сидите тихо и не высовывайтесь. Выждите неделю, и я дам знать, когда вам можно будет двигаться на юг. Если все сложится удачно, к июню будете дома.

— Вы имеете в виду, в армии?

— Я имею в виду, в Англии. Настоящий эль, соломенные крыши, крикет, церковные колокола, упитанные овцы, толстяки-священники, сговорчивые женщины, добрый бифштекс — это Англия. Есть о чем помечтать, а, лейтенант?

— Да, сэр, — сказал Шарп, думая о том, почему недоверие к подполковнику особенно усиливается, когда тот пытается быть любезным.

— В любом случае уходить сейчас бессмысленно, — продолжал Кристофер. — Французы сожгли все лодки на Дору, так что вам лучше потерпеть неделю-другую и не напрашиваться на неприятности, а потом я приеду сам или пришлю новый приказ. — Он выплеснул на землю остатки кофе и протянул руку. — Кстати, трубу я оставил на столе. У вас ведь есть ключ от дома? Вы уж не давайте вашим парням шалить, ладно? Ну, всего хорошего.

— И вам тоже, сэр.

Пожав протянутую руку, Шарп незаметно вытер ее о французские бриджи. Луиш запер двери. Кейт застенчиво улыбнулась, и подполковник взял поводья. Двуколка выкатилась на дорогу. Луиш последовал за ней, держа на поводу лошадей.

К Шарпу подошел Харпер:

— Ну что, сэр? Приказано оставаться здесь до заключения мира?

— Так он сказал.

— А вы что думаете?

Шарп посмотрел на восток, в сторону Испании. Небо там было белым, но не от облаков, а от выбелившего его зноя. И оттуда же доносилось неравномерное, глухое, едва слышное и напоминающее сбивчивое биение сердца громыхание. Там били пушки. И это доказывало, что французы и португальцы все еще дерутся за мост под Амаранте.

— Что-то миром здесь не пахнет.

— Люди тут французов не жалуют. Да и доны тоже.

— Это еще ничего не значит, Пэт. Такие вопросы решают политики.

— Эти слизняки на все пойдут, чтобы набить себе карманы, — согласился Харпер.

— А вот капитан Хоган ни о каком мире не говорил.

— Уж он-то знал бы.

— Но у нас приказ, Пэт. Непосредственно от генерала Крэдока.

Сержант скорчил гримасу:

— Да уж, сэр, приказ не объедешь.

— Генерал требует, чтобы мы остались. Зачем, не пойму. Что-то тут нечисто, Пэт. Не представляю, что мы будем делать, если наступит мир.

Шарп пожал плечами и пошел в дом за подзорной трубой. Но трубы не было. На столике в холле лежал только серебряный держатель для писем.

Трубу украли. И украл ее подполковник Кристофер. Ублюдок, выругался про себя Шарп. Чертов ублюдок. Чтоб ему провалиться.

— Мне это название никогда не нравилось, — сказал подполковник Кристофер. — Ну разве этот дом можно назвать красивым?

— Так решил отец, — возразила Кейт. — Это из «Путешествия пилигрима».

— Прескучнейшее чтиво, дорогая. Прескучнейшее.

По возвращении в Порто подполковник первым делом открыл полузабытые подвалы «Прекрасного чертога», где обнаружил пыльные бутылки старого портвейна и vinho verde, белого вина с золотистым оттенком. Отведав последнего, он прогулялся по саду. Цветы радовали весенними красками, трава недавно скошена, и впечатление от чудесного дня портил только запах гари. После падения города прошло несколько недель, но от руин в нижней части города еще тянуло дымком, и там вонь ощущалась сильнее, потому что под пеплом до сих пор лежали разлагающиеся тела. Говорили, что каждый прилив выносит на берег утонувших.

Подполковник сидел под кипарисом и смотрел на Кейт. Красива. Невероятно красива. Утром он вызвал французского портного, личного портного самого маршала Сульта, и, не обращая внимания на смущенные протесты супруги, распорядился снять с нее мерки для пошива французской гусарской формы.

— Зачем мне такая вещь? — спрашивала она.

Кристофер не мог сказать, что идея родилась после того, как он увидел одну француженку в такой же форме — тесных лосинах и коротеньком, открывающем кругленькие ягодицы мундире. У Кейт ножки были еще длиннее, а фигурка соблазнительнее, и подполковник, чувствовавший себя богачом с деньгами, выделенными из фондов генерала Крэдока «для организации мятежа» Аржентона, уплатил портному неслыханный гонорар за скорую работу.

— Зачем тебе форма? — повторил он. — Ну, во-первых, в бриджах удобнее ездить верхом. Во-вторых, форма идет тебе и убедит наших французских друзей, что ты не враг. И наконец, ты будешь носить ее, потому что мне так нравится. — Разумеется, последний аргумент оказался самым весомым. — Тебе действительно нравится это название, «Прекрасный чертог»?

— Я привыкла к нему.

— Привыкла? Но не привязалась, да? То есть с твоей верой это никак не связано?

— С верой? — Кейт озадаченно нахмурилась. — Я считаю себя христианкой.

— Протестантской христианкой, — поправил ее муж. — Я тоже протестантский христианин. Но не кажется ли тебе, что в католическом обществе это название звучит несколько вызывающе?

— Не думаю, что кто-то здесь читал Баньяна, — с неожиданной колкостью возразила Кейт.

— Прочтут. А когда прочтут, поймут, что их оскорбляют. — Он улыбнулся. — Не забывай, я дипломат. Моя работа — упреждать неприятности.

— Ты здесь этим занимаешься?

Кейт посмотрела на город, в котором разграбленными домами и озлобленными людьми управляли французы.

— Ох, Кейт, — печально сказал Кристофер, — ситуация изменилась к лучшему!

— К лучшему?

Кристофер поднялся и прошелся взад-вперед по лужайке. Объясняя, что мир вокруг быстро меняется, он все больше и больше оживлялся.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — процитировал Кристофер, и Кейт, слышавшая сие изречение уже не раз за время своего короткого пребывания в замужестве, не без труда подавила раздражение. — Короли, дорогая, лишаются трона, и целые страны теперь управляются без оных. Прежде о таком невозможно было и помыслить! Что считалось раньше открытым вызовом Божественному замыслу ныне рассматривается как новое откровение. В мире воцаряется новое устройство. Что видят здесь простые люди? Войну! Обыкновенную войну! Но между кем и кем? Между Францией и Португалией? Между Францией и Британией? Нет! Война идет между старым и новым. Суевериям брошен вызов. Я не собираюсь защищать Бонапарта. Упаси господь! Он — мошенник, авантюрист, но также и инструмент. Он выжигает все плохое в старых режимах и очищает место для прихода новых идей. Идей разума! Именно разум вдохнет жизнь в новые режимы. Разум, Кейт!

— А я думала, — вставила Кейт, — свобода.

— Свобода! У человека есть только одна свобода, свобода подчиняться правилам, однако кто устанавливает правила? Есть надежда, что именно разумные люди напишут разумные правила. Люди тонкие. Понимающие. Умные. В конце концов, Кейт, именно избранный круг людей разумных напишет правила, и правила эти будут соответствовать принципам разума. И в Британии есть такие — пока их еще очень немного, — кто понимает ход вещей, понимает, что и нам придется согласовать наши правила с новыми идеями. Наш долг — помочь сформировать их. Будем сопротивляться — и мир обновится без нас, а мы будем побеждены разумом. Вот почему нам нужно работать с ними.

— С ними? С Бонапартом? — не скрывая отвращения, спросила Кейт.

— Со всеми европейскими странами! — торжественно провозгласил Кристофер. — С Португалией и Испанией! С Пруссией и Голландией! И да, с Францией! То, что объединяет нас, перевешивает то, что разъединяет, но мы воюем. Какой же в этом смысл? Без мира, дорогая, нет движения вперед. Нет! Ты ведь хочешь мира, любовь моя?

— От всей души.

— Тогда доверься мне. Поверь, я знаю, что делаю.

И Кейт доверилась. Потому что была молода, а супруг опытен и знал то, что было недоступно ей, полагавшейся только на чувства. Тем не менее уже следующим вечером ее вера в него подверглась серьезному испытанию, когда к ним на ужин пожаловали четыре французских офицера со своими любовницами. Старшим из них был бригадный генерал Анри Виллар, высокий, элегантный, приятный мужчина, целовавший ей руку и делавший комплименты ее дому и саду. Виллар принес в качестве подарка ящик вина — жест не очень тактичный, учитывая, что вино имело марку Сэвиджей и было взято с британского корабля, не сумевшего из-за ветра покинуть бухту и попавшего в руки французам, когда они захватили город.

После ужина три офицера помоложе остались развлекать дам в гостиной, тогда как Виллар и Кристофер вышли с сигарами в сад.

— Сульт обеспокоен, — сказал француз.

— Его беспокоит Крэдок?

— Крэдок робок и осторожен, как старая баба, — презрительно бросил Виллар. — Разве не хотел он еще в прошлом году уйти в отставку? Что скажете об Уэлсли?

— С ним будет труднее, — признал англичанин. — Но полной уверенности в его прибытии сюда до сих пор нет. У него влиятельные враги в Лондоне.

— Политические враги, если я правильно понимаю?

— Именно.

— Опаснейшие враги солдата, — кивнул Виллар. Одного с Кристофером возраста, он считался любимчиком маршала Сульта. — Нет, Сульта беспокоит то, что нам приходится распылять силы для охраны тыловых колонн. В этой проклятой стране стоит лишь убить двух крестьян с кремневыми ружьями, как из-за камней появляются двадцать! И они вооружены уже не кремневыми ружьями, а хорошими британскими мушкетами, которые поставляет ваша чертова страна.

— Захватите Лиссабон, возьмите все порты, и поставки оружия прекратятся.

— Мы так и сделаем, — пообещал Виллар, — со временем. Но нам не помешали бы еще пятнадцать тысяч человек.

Остановившись в конце сада, Кристофер некоторое время молча смотрел через Дору. Внизу лежал город, и тысячи кухонных труб выпускали в вечернее небо тонкие струйки дыма.

— Сульт собирается провозгласить себя королем?

— Знаете, какое у него сейчас прозвище? — усмехнулся Виллар. — Король Николя! Нет, если он еще сохранил частичку здравого смысла, никакого провозглашения не будет. Местное население этого не допустит, армия не поддержит, а император яйца ему оторвет.

Англичанин улыбнулся:

— Но соблазн есть?

— Несомненно, но Сульт обычно останавливается перед тем, как сделать последний шаг. Обычно. — Неуверенность генерала объяснялась тем, что всего лишь днем ранее маршал разослал всем своим генералам письмо, в котором предлагал им подстрекать португальцев к поддержке идеи провозгласить его королем. Безумие, считал Виллар, но Сульт, похоже, помешался на идее стать монархом. — Я предупредил его, что, если это случится, он спровоцирует мятеж.

— Совершенно верно. И вы должны знать, что Аржентон уже побывал в Коимбре и вел переговоры с Крэдоком.

— Аржентон — дурак, — сердито заметил Виллар.

— Дурак, хотя и полезный, — указал Кристофер. — Пока он разговаривает, британцы не станут ничего предпринимать. Зачем утруждать себя, если противник сам себя уничтожит мятежом?

— Сколько офицеров стоят за Аржентоном?

— Достаточно много. У меня есть их имена.

Виллар усмехнулся:

— Я мог бы арестовать вас и отдать парочке сержантов, которые выбили бы эти имена.

— Вы получите их. В свое время. А пока, бригадир, я дам вам вот это. — Он протянул французу конверт.

— Что это?

Ночь уже спустилась в сад, и читать было невозможно.

— Оперативный приказ Крэдока. Часть его войск находится в Коимбре, но основные силы в Лиссабоне. У него шестнадцать тысяч британских штыков и семь португальских. Все детали здесь. Самая большая его слабость — недостаток артиллерии.

— Чем он располагает?

— Тремя батареями шестифунтовиков и одной трехфунтовиков. Ходят слухи, что Крэдок ожидает прибытия более тяжелых орудий, да только в прошлом такие слухи никогда не оправдывались.

— Трехфунтовики! — рассмеялся Виллар. — С таким же успехом он мог бы обстреливать нас камнями. — Бригадир похлопал по конверту. — Так что вам нужно от нас?

Сделав несколько шагов, англичанин остановился и пожал плечами:

— Похоже, Европа будет управляться из Парижа, а не из Лондона. Вы поставите здесь своего короля.

— Верно. И вполне возможно, что этого короля будут звать Николя, если только он достаточно быстро возьмет Лиссабон. Впрочем, у императора еще много братьев-бездельников. Не исключено, что кто-то из них получит Португалию.

— Я буду полезен любому.

— Чем? Пока что вы дали нам только это, — Виллар помахал конвертом, — да несколько имен, которые мы вытащили бы и из Аржентона.

— Как и всем солдатам, вам недостает дальновидности. После завоевания Португалии вам придется умиротворять страну. Я знаю, кому здесь можно доверять, на кого можно положиться. Я знаю тайных врагов. Знаю, кто и что скажет. Кто на что способен. Я поделюсь с вами опытом Форин-оффис. Мне известны британские агенты и их хозяева. Мне известны шифры, которыми они пользуются, и их тайные маршруты связи. Я знаю, кто будет работать на вас, а кто — против. Короче, генерал, я могу спасти тысячи ваших жизней, если, конечно, вы не предпочитаете послать своих солдат против крестьян?

Виллар покачал головой:

— А если мы не завоюем Португалию? Что будет с вами, если мы уйдем?

— Тогда у меня останутся Сэвиджи, а мои хозяева решат, что мне просто не удалось справиться с поручением и поднять мятеж во французской армии. Но я сомневаюсь, что вы проиграете. Разве кто-то смог остановить императора?

— La Manche, — сухо ответил Виллар, имея в виду пролив, отделяющий Францию от Англии, и затянулся сигарой. — Вы сообщили мне о назревающем в нашей армии мятеже, но так и не сказали, что хотите взамен. Говорите, время пришло.

— Мне нужна торговля портвейном.

Очевидно, Виллар не ожидал столь простого ответа, потому что сбавил шаг:

— Торговля портвейном?

— Вся. Крофт, Тейлор, Берместер, Смит Вудхаус, Сэвидж, Гулд, Копке, Сэндмен — мне нужны все винодельни. Я не хочу владеть ими — мне достаточно Сэвиджей, — но я хочу быть единственным экспортером.

Виллару понадобилось несколько секунд, чтобы охватить весь масштаб замысла.

— Вы будете контролировать половину экспорта Португалии! Вы будете богаче императора!

— Не совсем. Император сможет обложить меня налогом, а я никогда не смогу обложить налогом императора. Богат не тот, кто платит налоги, а тот, кто их устанавливает.

— И все равно вы будете очень богаты.

— Именно этого, генерал, я и хочу.

Виллар остановился у лужайки. В доме кто-то играл на клавесине, из окна доносился женский смех. Когда-нибудь, подумал француз, сюда придет мир, и приблизить его поможет вот этот англичанин.

— Вы не даете имена, которые мне нужны, — сказал он резко, — и дали сведения по британским силам. Но откуда мне знать, что вы нас не обманываете?

— Этого вы знать не можете.

— Мне нужны другие списки. Мне нужно нечто более весомое. Доказательство того, что вы на нашей стороне.

— Вам нужна кровь, — спокойно сказал Кристофер, ожидавший чего-то подобного.

— Кровь — это убедительно. Но только не португальская, а британская.

Кристофер улыбнулся:

— Есть такая деревня, Вилья-Реал-де-Жедеш. Там у Сэвиджей несколько виноградников. Любопытно, что война туда пока еще не заглянула. — Он не стал говорить, что заключил соглашение с командиром Аржентона, чьи драгуны патрулировали тот район. — Отправьте туда небольшой отряд, и вы найдете там небольшую горстку британцев. Еще там есть португальские солдаты и партизаны. Думаю, всего их там не больше сотни. Они ваши, но взамен я кое-что попрошу.

— Что еще?

— Не трогать Квинту. Поместье принадлежит семье моей жены.

Где-то за северным горизонтом громыхнул гром, вспышка молнии вырвала из темноты силуэты кедров.

— Вилья-Реал-де-Жедеш?

— Деревушка неподалеку от дороги на Амаранте. Хотел бы я предложить вам что-нибудь еще, но предлагаю то, что есть. Никаких проблем у вас возникнуть не должно. Старшим там британский лейтенант, не отличающийся особенной изобретательностью. Ему лет тридцать, а он до сих пор в лейтенантах, так что вывод очевиден.

Еще один удар грома заставил Виллара обернуться.

— Нам нужно вернуться до дождя. — Он зашагал к дому и вдруг остановился. — Вы предаете свою страну. Вас это не беспокоит?

— Я ничего не предаю. — Ради разнообразия Кристофер заговорил искренне: — Если вы, покорив Европу, будете управлять ею только своими силами, вас сочтут авантюристами и эксплуататорами, но если вы поделитесь властью, если каждый народ примет участие в управлении другими народами, тогда мы вступим в обетованный мир разума и мира. Разве не этого хочет ваш император? Это ведь он говорит о европейской системе, европейском кодексе, европейском суде и едином народе, европейцах. Как можно предать свой континент?

Виллар состроил гримасу:

— Наш император много о чем говорит. Он корсиканец, и мечты у него заоблачные. Вы такой же? Мечтатель?

— Я — реалист, — ответил Кристофер.

Он уже воспользовался сведениями о мятеже, чтобы заслужить благодарность французов, и теперь собирался заслужить их доверие, принеся им в жертву британских солдат.

Шарпу и его людям надлежало умереть ради наступления прекрасного будущего для всей Европы.

Глава пятая

Пропажа подзорной трубы сильно огорчила Шарпа, и как ни пытался он убедить себя, что это ерунда, что труба просто безделушка, полезное излишество, помогало плохо. Инструмент был своего рода знаком, свидетельством достижения, не просто спасения сэра Артура Уэлсли, но и его последующего производства в сержанты. Иногда, почти не смея верить, что он — офицер королевской армии, Шарп доставал трубу, смотрел на нее и думал о том, как же далеко увела его судьба от приюта на Брухаус-лейн и многого другого. Обычно он отказывался комментировать надпись на табличке, привинченной к корпусу трубы, хотя и знал — о секрете известно многим. Люди смотрели на него, вспоминали, что однажды он дрался как дьявол под индийским солнцем, и в их глазах Шарп видел уважение, восхищение или страх.

И вот теперь чертов Кристофер украл трубу!

— Вы вернете ее, сэр, — пытался утешить командира Харпер.

— Да уж верну, черт возьми. Слышал, Уильямсон подрался с кем-то в деревне прошлой ночью?

— Драки, сэр, не получилось. Я его оттащил.

— И с кем он сцепился?

— С одним из парней Лопеса. Тоже злой как черт.

— Мне его наказать?

— Да что вы, сэр! Конечно нет. Я сам за ним присмотрю.

Тем не менее Шарп запретил ходить в деревню, хотя и знал, что популярности себе таким решением не добавит. От имени остальных выступил Харпер, напомнивший, что в Вилья-Реал-де-Жедеш есть симпатичные девушки.

— Ребята ведь не часто туда ходят, сэр. Только вечерком. Повидаться — и назад.

— А потом они уйдут, а здесь детишки останутся.

— Не без того, сэр, — согласился Харпер.

— А девушки сюда разве не ходят? Я слышал, некоторые бывают, а?

— Некоторые бывают, сэр, это правда, я тоже слышал.

— Включая одну рыженькую, да? Это к ней ты так рвешься?

Сержант перевел взгляд на кружащего над холмом сарыча.

— Кое-кто из ребят любит заглядывать в церковь, сэр, — сказал он, старательно избегая упоминаний о рыженькой по имени Мария.

Шарп улыбнулся:

— И сколько ж у нас католиков?

— Не так уж и мало, сэр. Ну, я, конечно. Потом Донелли, Картер, Макнил. Да, еще Слэттери. Все остальные, понятное дело, отправятся в ад.

— Слэттери? Но Фергус не христианин.

— Я и не говорил, что он христианин, но на службу ходит.

Шарп невольно рассмеялся:

— Ладно, так и быть, католики пусть ходят на службу.

Харпер ухмыльнулся:

— Помяните мое слово, сэр, к воскресенью все станут католиками.

— Мы в армии, Пэт, так что каждый, кто пожелает перейти в другую веру, должен обратиться ко мне за разрешением. Свою четверку ты можешь отвести на службу, однако с таким условием, что к полудню вы возвращаетесь. А если я узнаю, что за вами и другие увязались, отвечать будешь ты.

— Я?

— Разве не ты сержант?

— Сэр, парни видят, что португальцы ходят в деревню каждый день, и не понимают, почему им нельзя.

— Лейтенант Виченте тоже португалец. Его люди знают местные правила. Мы не знаем. Рано или поздно кто-нибудь обязательно не поделит девчонку и подерется. Нам это не надо, Пэт.

Проблема заключалась не столько в девчонках, хотя подраться могли и из-за них, сколько в выпивке. В деревне было две таверны, и в обеих продавали дешевое вино из бочек — дай его людям полшанса, перепьются до бесчувствия. Конечно, идея распустить немного ремень выглядела заманчивой, потому что ситуация оставалась непонятной: французы их не трогали, о происходящем они ничего не знали и связи с армией не имели. Пришлось придумывать дополнительную работу. Обнаружив в амбаре инструменты, Шарп заставил стрелков расчищать тропинки на склоне и сносить связки хвороста к сторожевой башне, а когда хвороста не осталось, организовал долгие патрули по окрестностям. Целью их было не выслеживание противника, а изнеможение людей до такой степени, что, вернувшись из наряда на закате, они падали замертво и спали до рассвета, а на рассвете Шарп проводил смотр и отправлял во внеочередной наряд за малейшую провинность, пятнышко ржавчины на замке или болтающуюся пуговицу. Стрелки ворчали, жаловались, но зато проблем с местными не возникало.

Бочки в деревенских тавернах были не единственной опасностью. В подвалах Квинты стояли бочки с портвейном и лежали на полках бутылки с белым вином, и Уильямсону каким-то образом удалось найти ключ, хранившийся предположительно в кувшине на кухне, после чего он с приятелями, Симсом и Гейтакером, так набрались, что дело закончилось полуночным метанием камней в ставни особняка. Все трое должны были находиться в патруле с Доддом, солдатом надежным и заслуживающим доверия. Первым делом Шарп разобрался с ним:

— Ты почему не доложил о них?

— Я не знал, где они, сэр.

Додд смотрел на стену над головой командира. Врал, конечно, да только потому, что солдаты всегда выгораживают друг друга. Шарп и сам так делал, когда был рядовым, и ничего другого от Мэтью Додда не ожидал, как и Мэтью не ждал ничего другого, кроме наказания.

Шарп посмотрел на Харпера:

— У вас есть для него работа, сержант?

— Кухарка жаловалась, сэр, что посуду не мешало бы отодрать с песочком.

— Пусть попотеет. И оставить без вина на неделю.

Солдатам полагалась пинта рома в день, и в отсутствие последнего Шарп выдавал каждому его порцию из бочки, которую приказал выкатить из погреба. Симса и Гейтакера он наказал тем, что заставил маршировать по дороге в полном облачении и с набитыми камнями ранцами. Ходили они до тех пор, пока их не вырвало и они не свалились от усталости, после чего Харпер пинками заставил их подняться, убрать рвоту и продолжить марш.

Виченте отыскал в деревне каменщика и попросил заложить вход в подвал, и пока Додд, запасшись песком и уксусом, драил горшки и сковородки, Шарп отвел Уильямсона в лес. Поначалу он хотел подвергнуть виновника порке, но потом отказался от этой мысли, потому что однажды и сам подвергся такому испытанию. Вместо этого он, найдя открытое местечко между двумя лаврами, провел саблей на земле две прямые линии в ярд длиной и на расстоянии ярда одна от другой.

— Я ведь тебе не нравлюсь, верно, Уильямсон?

Уильямсон промолчал. Он только смотрел на две черты.

— Знаешь три моих правила?

Солдат поднял голову. Это был здоровяк с тяжелой физиономией, обрамленной длинными бакенбардами, украшенной сломанным носом и испещренной оспинками. В родном Лейстере его поймали на краже двух свечек из церкви Святого Николая и предложили выбирать между виселицей и армией.

— Не воровать, — глухо сказал он. — Не напиваться. И драться.

— Ты вор?

— Нет, сэр.

— Ты вор, Уильямсон. Поэтому и оказался в армии. И напился без разрешения. А драться можешь?

— Вы сами знаете, что могу, сэр.

Шарп расстегнул ремень. Снял кивер. Стащил с плеч и бросил на землю зеленый мундир.

— А теперь скажи, почему я тебе не нравлюсь.

Уильямсон молчал.

— Давай! Говори! Выскажись! За ответ на вопрос не наказывают.

Солдат посмотрел на него.

— Нам нечего здесь делать! — выпалил он.

— Ты прав.

Уильямсон удивленно моргнул, но продолжал:

— После смерти капитана Мюррея у нас все не так, сэр. Надо вернуться в батальон. Наше место там. Вы и офицером-то никогда не были. Никогда!

— Теперь я офицер.

— Это неправильно. Так не должно быть.

— Значит, ты хочешь отправиться домой, в Англию?

— Батальон ведь там, значит и мы должны быть там.

— Ты кое о чем забыл, Уильямсон. Ты забыл о войне. И мы увязли в ней по колено. Мы не просили, чтобы нас сюда отправили. Мы даже не хотели оказаться здесь. Но так вышло, и мы здесь. И здесь останемся. — (Уильямсон ожег его злым взглядом, но промолчал.) — Но ты можешь отправиться домой, — продолжал Шарп, и в мутных глазах солдата блеснули искорки интереса. — У тебя есть три варианта. Первый — мы получаем приказ отбыть в Англию. Второй — ты получаешь тяжелое ранение, и тебя увозят туда. И наконец, третий — ты заступаешь за черту, и мы деремся. Обещаю, независимо от исхода, проиграешь ты или выиграешь, я отошлю тебя домой с первым кораблем. Давай, смелее. — Лейтенант шагнул к черте. Именно так дрались уличные боксеры — переступали черту в ответ на вызов и мутузили друг друга, пока один не падал. — Только предупреждаю, драться по-настоящему. Не вздумай падать после первого толчка. Пустишь мне кровь — докажешь, что бьешься всерьез. Врежь, например, мне по носу.

Он ждал. Уильямсон облизал губы.

— Ну! — подзадорил его Шарп. — Начинай!

— Вы — офицер, — пробурчал Уильямсон.

— Сейчас — нет. Нас никто не видит. Нас двое, Уильямсон, и ты меня на дух не переносишь. Я даю тебе шанс поквитаться. Докажи, что не слабак, и к лету будешь дома.

Он не знал, как выполнит обещание, но не думал, что дело дойдет до этого. Уильямсон, как и другие, конечно, помнил схватку между Шарпом и Харпером, схватку, после которой оба едва держались на ногах, схватку, в которой победил Шарп. В тот день солдаты поняли многое насчет своего командира.

И повторять урок Уильямсону никак не хотелось.

— Я не стану драться с офицером, — заявил он с напускным достоинством.

Шарп повернулся к нему спиной, подобрал мундир:

— Тогда пойди к сержанту Харперу и скажи, что я наложил на тебя то же наказание, что и на Симса с Гейтакером. — Он выпрямился и застегнул ремень. — Бегом!

Уильямсон побежал. Стыд за отказ ответить на вызов мог толкнуть его на необдуманный поступок, однако его влияние серьезно пострадало — даже не зная наверняка, что именно случилось в лесу, стрелки понимали бы, что Уильямсон пережил унижение. Шарп нахлобучил кивер и неспешно пошел к особняку. А что дальше? Что, если он лишится уважения и преданности своих солдат? Что, если из него не получится хороший офицер? Не в первый раз Шарп вспоминал Бласа Вивара, умевшего добиваться подчинения одним своим присутствием, но, может быть, такой непринужденный авторитет приходит только с опытом? По крайней мере, хорошо уже то, что никто из его людей не дезертировал и все остались в строю, кроме Тарранта и выздоравливающих от лихорадки в госпитале Коимбры.

Со дня падения Порто прошел ровно месяц. Строительство форта на холме близилось к завершению, и — к удивлению лейтенанта — стрелкам даже нравилось работать. Дэниел Хэгмэн понемногу начал вставать, и Шарп нашел ему занятие по силам: поставил на солнышке стол и поручил бывшему браконьеру почистить и смазать все винтовки, одну за другой. Беженцы, покинувшие Порто до его захвата французами, либо вернулись в город, либо нашли себе другое убежище, и все-таки меньше их не становилось. Попадая в устроенную партизанами ловушку, французы тут же безжалостно разграбляли ближайшие деревни и фермы, чтобы обеспечить себя пропитанием. Все больше и больше крестьян стекались к Вилья-Реал-де-Жедеш, привлекаемые слухами о том, что захватчики согласились пощадить деревню. Почему они так поступили, этого никто не знал, хотя некоторые старухи и утверждали, что всю долину взял под свою защиту святой Жозеф, статуя которого стояла в местной церкви, и отец Жозеф поощрял эти слухи. Он даже вынес статую из церкви и, украсив ее лавровым венком и гирляндами из нарциссов, пронес вокруг поселка, дабы показать святому, какие именно территории тому надлежит охранять и оберегать. Уголок мира, островок покоя посреди моря войны — такую репутацию заслужила скромная деревушка Вилья-Реал-де-Жедеш.

Май пришел с дождями и ветрами. Сброшенные с деревьев последние лепестки проложили в траве белые и розовые тропинки, а французы все не приходили, и Мануэль Лопес посчитал, что они просто слишком заняты, чтобы заниматься еще и тихой деревенькой.

— Положение у них не ахти, — радостно сообщил он. — Сильвейра прижучил их возле Амаранте, а дорога на Виго перекрыта партизанами. Они отрезаны. Им даже отступить некуда. Так что нам здесь беспокоиться не о чем.

Лопес частенько бывал в соседних городках под видом торговца религиозными побрякушками и возвращался домой с новостями.

— Они ищут продовольствие, — заметил Шарп.

— Верно, ищут, — согласился Лопес.

— А раз так, то однажды, когда сильно проголодаются, придут и сюда.

— Подполковник Кристофер не позволит. — Они шли по дороге к воротам, которые охраняли Харрис и Купер. Дождь усиливался. Серые тучи, казалось, зависли над северными холмами, и пару раз Шарп даже слышал раскаты грома, которые, впрочем, могли быть звуками далекой канонады. — Я скоро уйду.

— Вернетесь в Брагансу?

— Нет, пойдем в Амаранте. Хватит отсиживаться — пора драться.

— Прежде чем уйти, сделайте кое-что еще, — сказал Шарп, не обращая внимания на критические нотки в голосе партизанского командира. — Скажите беженцам, чтобы уходили из деревни. Пусть идут домой. Святой Жозеф устал и не сможет защитить всех, если лягушатники нагрянут.

Лопес покачал головой.

— Французы не придут, — упрямо повторил он.

— И когда они нагрянут, — так же упрямо гнул свое Шарп, — я не смогу защитить деревню. У меня не хватит для этого людей.

— Ваше дело защищать Квинту. Как-никак поместье принадлежит английской семье.

— Плевать мне на Квинту, — сердито оборвал его Шарп. — Сидеть в ней я не собираюсь. В случае чего уйдем все на холм, за стены. Нас и пяти дюжин не наберется! А лягушатники пришлют сотен пятнадцать.

— Говорю вам, они не придут. — Лопес привстал и, протянув руку, сорвал с ветки сморщенный цветок. — Никогда не доверял Сэвиджу с его портвейном.

— Почему?

— Из-за бузины. — Лопес показал Шарпу сорванный цветок. — Плохие виноделы добавляют в вино сок бузины — цвет получается более насыщенный.

Португалец бросил цветок, и Шарпу вдруг вспомнился тот день в Порто, день, когда французы взяли город, а на переправе утонуло столько народу. Он вспомнил, как подполковник собрался написать ему приказ отправиться через реку, как ударивший в дерево снаряд стряхнул на землю сотни розоватых лепестков и как подполковник принял их за лепестки вишни. И еще Шарпу вспомнилось лицо подполковника в тот момент, когда он сказал, что это не вишня, а иудино дерево.

— Господи!

— Что такое? — удивленно уставился на англичанина Лопес.

— Черт, да он предатель!

— Кто?

— Да подполковник, чтоб ему!

Шарп вряд ли смог бы объяснить, откуда в нем эта уверенность и почему он вообще пришел к выводу, что Кристофер предал свою страну, — все основывалось на инстинкте, а инстинкт на запавшем в память выражении возмущения и негодования, проступившем на лице подполковника, когда он услышал слово «Иуда». С тех пор Шарп постоянно колебался между подозрением в предательстве и неясной верой в то, что Кристофер выполняет какую-то тайную дипломатическую работу, но теперь внезапно всплывшее воспоминание и понимание того, что, кроме возмущения и негодования, на лице подполковника отразился еще и страх, убедили Шарпа в том, что человек, укравший его трубу, не только вор, но и изменник.

— Вы были правы, — заявил он изумленному португальцу. — Пора драться. Харрис!

— Сэр?

— Найди сержанта Харпера. И лейтенанта Виченте.

Виченте пришел первым и, хотя Шарп не сумел объяснить толком, почему считает подполковника предателем, спорить по данному поводу не стал — во-первых, потому что ненавидел Кристофера из-за женитьбы на Кейт, и, во-вторых, потому, что ему тоже осточертело прозябание вдалеке от фронта.

— Займитесь продуктами, — наказал ему Шарп. — Пойдите в деревню, попросите напечь побольше хлеба и купите сколько сможете солонины и копченостей. К ночи у каждого должен быть пятидневный запас.

Харпер повел себя осторожнее:

— По-моему, у вас есть приказ, сэр.

— Есть, Пэт, от генерала Крэдока.

— И вы собираетесь его нарушить?

— А кто доставил мне этот приказ? — спросил Шарп. — Кристофер. Наврал Крэдоку, как и всем остальным. — Разумеется, полной уверенности у него не было, но Шарп не видел никакого смысла в дальнейшем пребывании в Квинте. Чем сидеть на месте, лучше пробиваться на юг и надеяться, что в случае чего капитан Хоган защитит от генеральского гнева. — Выступаем сегодня после заката. Проверь, чтобы все были готовы.

Харпер повел носом:

— Будет дождь, сэр. Сильный дождь.

— На такой случай Господь и дал нам непромокаемую шкуру.

— Я к тому, сэр, что, может быть, стоило бы переждать до полуночи. Пусть бы дождик пролился, а там…

Шарп покачал головой:

— Пэт, я хочу как можно скорее убраться отсюда. Не могу объяснить, только мне это место как-то вдруг разонравилось. Пойдем на юг. К реке.

— Но разве лягушатники не убрали все лодки?

— На восток, — Шарп мотнул головой в сторону Амаранте, откуда доносились звуки сражения, — я идти не хочу, а на западе только лягушатники. — На севере их поджидали горы и камни, зато к югу лежала река, а где-то за рекой находились британские войска. Что касается переправы, то он сильно сомневался, что французы смогли уничтожить все лодки. — Что-нибудь найдем, не сомневайся.

— Вечером будет темно, сэр. Нам еще повезет, если дорогу найдем.

— Перестань, — оборвал пессимистические излияния сержанта Шарп, — мы патрулировали местность целый месяц, а теперь ты пугаешь меня тем, что мы заблудимся!

К вечеру у них было два мешка хлеба, несколько здоровенных кусков твердого как камень копченого козьего мяса и еще мешок бобов. Шарп распределил провизию между солдатами, а потом, вспомнив кое-что, пошел в кухню и прибрал две большие жестянки чая. В конце концов, должна ведь и Кейт пожертвовать чем-то ради родины, так почему бы ей не поделиться с солдатами его величества хорошим чаем? Одну жестянку он отдал Харперу, другую сунул в свой ранец. Дождь, о котором так упорно каркал сержант, уже начался, и первые тяжелые капли громко стучали по крыше конюшни и скатывались во двор. У дверей конюшни стоял Дэниел Хэгмэн.

— Со мной полный порядок, сэр, — заверил он лейтенанта.

— Если что, Дэн, мы и носилки можем сделать.

— Господи, сэр, что вы такое говорите! Я ж не сахарный.

Выступать под дождем не хотелось никому, но Шарп не желал терять ни часу самого темного времени. Выйти к реке он рассчитывал к полудню следующего дня, а там люди смогут передохнуть, пока он поищет средство для переправы.

— Ранцы надеть! К маршу приготовиться!

Он посмотрел на Уильямсона, но тот никаких признаков неудовольствия не выказывал и делал то же, что и остальные. Виченте раздал кусочки пробки, чтобы солдаты заткнули ими дула винтовок и мушкетов. Заряжать оружие, разумеется, не стали — в такую погоду порох все равно бы промок. Приказ выйти из-под крыши отозвался недовольным ворчанием, тем не менее вся колонна выдвинулась за ним во двор, а потом и потянулась в лесок, где под приступом дождя и ветра гнулись и постанывали дубы и березы. Не прошли и четверти мили, а Шарп уже промок до нитки. Он утешал себя тем, что зато никто другой в такую погоду вылезать из-под крыши не решится. Последний свет дня быстро угасал под тяжестью ползущих одна за другой тяжелых туч, казалось цеплявшихся переполненным брюхом за зазубренную вершину сторожевой башни. Тропинка, по которой они шли, пересекала западную сторону склона, и Шарп, бросив взгляд на темный силуэт стены, с сожалением подумал о том, сколько сил затрачено напрасно.

Арьергард немного отстал, и Шарп приказал сделать остановку. Дэниел Хэгмэн держался неплохо. Подтянулся Харпер, на поясе у которого висели два копченых козьих окорока.

— Проклятый дождь, — пожаловался сержант.

— Когда-нибудь кончится.

— Вы так думаете, сэр? — с обманчивым простодушием спросил Харпер.

Ответить лейтенант не успел, потому что в винограднике что-то блеснуло. Это была не молния — слишком тускло и близко к земле, — но и не игра воображения. Шарп выругался, в очередной раз прокляв Кристофера за украденную подзорную трубу. Некоторое время он вглядывался в темноту, но так ничего и не увидел.

— Что такое, сэр? — спросил, подходя поближе, Виченте.

— Какой-то блик. Или отсвет.

— Это дождь, сэр, и ничего больше.

— Может быть, осколок стекла, — предположил Виченте. — Я однажды нашел в поле римское стекло. А еще там были две разбитые вазы и несколько монет Септимия Севера.

Шарп не слушал. Он не сводил глаз с виноградника.

— Монеты я отдал в семинарию, — продолжал Виченте, повысив голос, чтобы перекрыть шум ливня, — потому что Святые Отцы устроили там нечто вроде небольшого музея.

— Стекло под дождем не отсвечивает, солнца ведь нет, — пробормотал Шарп.

Тем не менее что-то блеснуло, хотя и тускло, сыро. Он прошелся взглядом по кустам и внезапно увидел тот же самый блеск. Увидел и выругался.

— Что такое? — забеспокоился Виченте.

— Драгуны! И их там много. Спешились. Стоят и наблюдают за нами. — Источником отсвета был, скорее всего, латунный шлем драгуна. Защитный колпак, должно быть, порвался, и бежавший вдоль виноградника солдат превратился в своего рода маяк. Заметить его было нелегко, но, рассмотрев одного, Шарп сразу разглядел и десятки остальных. — Собираются устроить нам засаду. — Он покачал головой в невольном восхищении перед неведомым врагом, не побоявшимся воспользоваться для достижения своих целей такой мерзкой погодой. Хотя нет, скорее всего, драгуны скрытно проникли в виноградник еще днем, а его патрули их не заметили. — Сержант! — рявкнул Шарп, поворачиваясь к Харперу. — На холм! Живо!

Только бы не опоздать.

Как ни переписывай правила, фигуры на доске все равно передвигаются так, как им привычно. Тем не менее знание шагов позволяло ему предвидеть события, заглядывать вперед и предугадывать события с казавшейся многим поразительной проницательностью.

В нынешней ситуации с вторжением французов в Португалии существовало два возможных исхода: либо верх возьмут французы, либо, что менее вероятно, португальцам и британцам каким-то образом удастся изгнать из страны войска маршала Сульта.

При первом варианте он становился бы владельцем виноградников и винокурен Сэвиджей, проверенным союзником новых хозяев страны и невероятно богатым человеком.

В случае победы португальцев и британцев ему пришлось бы объяснять нахождение на вражеской территории попыткой спровоцировать мятеж Аржентона и использовать провал заговорщиков как причину неудачи собственных планов. Дабы остаться владельцем богатств Сэвиджей, пришлось бы устранить пару пешек, чего вполне хватило бы, чтобы стать человеком богатым, пусть даже и относительно.

Так что проиграть он не мог при любом раскладе — главное, чтобы пешки ходили так, как им и положено, и не совершали непредсказуемых движений. Одной из таких пешек был майор Анри Дюлон, заместитель командира 31-го полка, одной из ударных частей французской армии в Португалии. В 31-м было немало доблестных офицеров, но никто не мог равняться с майором Дюлоном, которого знала вся армия. Отважный, решительный, рисковый, безжалостный, он в этот майский вечер получил задание провести своих вольтижеров по тропинке южного склона к сторожевой башне на холме за Квинтой. Возьмете эту высоту, объяснил бригадир Виллар, и обосновавшимся возле особняка британцам и португальцам некуда будет деться. Пока драгуны будут брать в кольцо деревню, Дюлон займет холм.

Идея провести операцию на закате принадлежала бригадиру Виллару. Большинство солдат по привычке ожидают нападения на рассвете, но Виллар на собственном опыте знал — бдительность часовых ниже всего именно в конце дня.

— Люди настроены на теплый ужин, стакан вина и девку на ночь, — объяснил он подполковнику Кристоферу и назначил штурм на без четверти восемь.

Солнце только-только сядет, сумерки растянутся до половины девятого, хотя из-за густых, низких туч стемнело еще раньше, чем он рассчитывал. Впрочем, это никакого значения уже не имело. Дюлон позаимствовал у кого-то надежный брегет и твердо пообещал своим людям быть на вершине холма ровно без четверти восемь, когда драгуны войдут в деревню. Оставшимся ротам 31-го полка надлежало выйти к лесу, а потом ударить по Квинте с юга.

— Сомневаюсь, что Дюлону удастся поучаствовать в бою, — сказал Виллар Кристоферу. — Вы еще услышите его жалобы — такой кровожадный шельмец!

— Вы поручили ему самое опасное задание.

— Опасное, но только в том случае, если противник попадет на холм, — пояснил Виллар. — Надеюсь, нам удастся застать их врасплох.

И поначалу все выглядело так, будто расчеты бригадира полностью оправдываются. Без четверти восемь драгуны ворвались в Вилья-Реал-де-Жедеш и не встретили практически никакого сопротивления. Дальний раскат грома аккомпанировал быстрой атаке, блеснувшая в небе молния отразилась серебряными всполохами от длинных кавалерийских сабель. С десяток человек попытались отбиваться, из таверны у церкви пальнула парочка-другая мушкетов — позднее, допрашивая пленных, Виллар выяснил, что в деревушке набирался сил отряд партизан. Нескольким удалось сбежать, с десяток погибли, но большинство, включая партизанского вожака, называвшего себя Учителем, попали в плен. Потери французов — двое раненых драгунов.

Еще сотня драгун поскакали к Квинте. Командовал ими капитан, пообещавший Кристоферу присмотреть за тем, чтобы особняк не разорили.

— Не хотите с ними? — предложил подполковнику Виллар.

— Нет.

Англичанин смотрел на деревенских девушек, которых сгоняли в таверну.

— Что ж, я вас понимаю, — согласился бригадир. — Здесь будет повеселее.

Французы и португальцы питали друг к другу примерно одинаковые чувства, а когда драгуны узнали, что в Вилья-Реал-де-Жедеш укрывались партизаны, их ненависть только усилилась. Мануэля Лопеса и его товарищей привели в церковь, где заставили сначала разбить алтари и все прочее, что можно разбить, а потом собрать обломки в кучу на середине нефа. Отца Жозефа, протестовавшего против такого вандализма, французы раздели догола, его рясу порвали на полосы, а потом этими полосами привязали священника к распятию над главным алтарем.

— Священники хуже всех, — объяснил Виллар англичанину, — потому что подбивают население сопротивляться. Но мы вырежем их до единого, так что попов в Португалии не останется.

Потом в церковь привели других пленников. Хватали не только партизан, но и каждого, у кого в доме находилось огнестрельное оружие. Одного мужчину притащили только потому, что он вступился на свою тринадцатилетнюю дочь. Драгунский сержант, вооружившись молотом, переломал несчастному руки и ноги.

— Так удобнее — не приходится связывать, — прокомментировал Виллар.

Кристофер поморщился, когда под ударами молота захрустели кости. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал, большинство деревенских угрюмо молчали. Отец Жозеф начал читать над умирающим молитву, но какой-то драгун заставил его умолкнуть, сломав челюсть рукоятью сабли.

Стемнело. Дождь еще стучал по крыше церкви, пусть и без прежней настойчивости. За окном блеснула молния, и бригадир, подойдя к боковому алтарю, подобрал горевшую на полу свечу. Вернувшись к груде обломков, он поставил свечу среди них, сыпанул пороху и отступил. Некоторое время свеча горела ровно, потом порох зашипел, и огонь вскинулся длинными яркими языками. Дым пополз к потолку. Виллар и драгуны отступили к двери. Раненые закричали.

— Бьются, как рыба на берегу, — рассмеялся бригадир, указывая на несчастных, которые ползли к огню в надежде потушить пожар. — Надеюсь, дождь не помешает. Они умрут, когда пламя доберется до крыши, так что задерживаться не советую.

Огонь уже трещал вовсю, дым сгущался.

Двери заколотили снаружи. С десяток драгунов остались у церкви, дабы убедиться, что пожар ограничится церковью и никто из португальцев не выберется наружу, офицеры же, в том числе Виллар и Кристофер, направились к таверне, где горели все лампы и свечи.

— Я распорядился, чтобы о дальнейшем ходе дел мне докладывали сюда, так что мы здесь задержимся, — сказал бригадир.

— Почему бы и нет.

Переступив порог, подполковник снял треуголку и огляделся.

— Поужинаем и попробуем местного вина, — предложил Виллар и кивком указал на деревенских девушек, которых выстроили у стены. — Что думаете?

— Соблазнительно.

— Да уж. — Виллар еще не до конца доверял англичанину, а потому намеревался устроить ему проверку. — Выбирайте любую.

Солдаты, охранявшие девушек, ухмылялись. Девушки тихонько плакали.

Кристофер подошел поближе. Если будет мяться или откажется, подумал бригадир, значит сочувствует португальцам. Сочувствующие находились даже среди офицеров, доказывавших, что своим отношением к местному населению армия лишь увеличивает число врагов и ухудшает свое положение. Виллар же, как и большинство его соотечественников, полагал, что португальцев должно наказывать как можно строже, чтобы в будущем никто не смел и палец поднять против солдат императора. Насилие, грабежи, поджоги — все это было, по мнению бригадира, защитной тактикой, и теперь он хотел, чтобы Кристофер открыто выступил на его стороне. Чтобы англичанин присоединился к французам в момент триумфа.

— Поторопитесь. Я обещал моим людям отдать им тех, которых не возьмем мы.

Кристофер кивнул:

— Я возьму маленькую. — Он хищно улыбнулся. — Рыженькую.

Девушка вскрикнула, но в ту ночь в Вилья-Реал-де-Жедеш кричали многие.

Как и на холме к югу от деревни.

Шарп бежал. Бежал и на бегу подгонял своих людей к вершине, а потом, оставив позади добрую сотню ярдов, успокоился и понял вдруг, что делает все неправильно.

— Стрелки! Сбросить ранцы!

Все лишнее побросали на землю, оставили только оружие и боеприпасы. Португальцы поступили так же. Охранять провизию, шинели и прочее оставили двенадцать человек, по шесть с каждой стороны. Дальше пошли быстрее.

— Вы видели кого-нибудь наверху? — пропыхтел, отдуваясь, Харпер.

— Нет, — коротко ответил Шарп, хотя и знал, что форт — единственный укрепленный пункт на много миль вокруг, а потому французы просто не могли оставить его без внимания, и сейчас какая-нибудь рота спешит к холму.

Так что, гонка? И кто раньше? У него не было никаких оснований полагать, что лягушатники уже там, однако и недооценивать противника лейтенант не мог.

Дождь усилился. Винтовки в такую погоду не сработают. Значит, в ход пойдут кулаки, сталь и приклады. Сапоги скользили на камнях и мокрой глине. Дыхание сбилось. Но по крайней мере труды не пропали зря — они расширили тропинку и вырубили ступени на самых крутых участках. Работа, придуманная только для того, чтобы занять людей, принесла плоды. Шарп поднимался первым, немного опережая самых выносливых, и постоянно всматривался в темноту, но видел там только тугие струи дождя. В какой-то момент он подумал о деревне и понял — сделать уже ничего нельзя, Вилья-Реал-де-Жедеш обречена. Он и хотел бы помочь, да не мог — людей для защиты деревни у него не было.

Дождь бил в лицо, слепил. В боку кололо. Легкие горели. В ушах стучало. Винтовка прыгала на спине, приклад немилосердно колотил по бедру. В какой-то момент ноги разъехались, и Шарп, не сумев шагнуть вперед, прислонился к скале и оглянулся. Харпер отстал шагов на двадцать. Виченте догонял. Шарп вытащил из ножен саблю и оттолкнулся от камня. Молния вспыхнула на востоке, высветив серое, набухшее от воды небо и черные холмы на его фоне. За ней ударил гром, как будто раскатившись между холмами сердитыми, ворчливыми звуками, и Шарпу показалось, что он карабкается в самое сердце бури, туда, где бушуют боги войны. Ветер давно сорвал кивер и свистел, стонал и умирал под дождем и громом. Вершина казалась недосягаемой, но потом Шарп наткнулся вдруг на первую построенную ими стену, от которой тропинка зигзагом вела ко второй, а дальше справа от него открылась сырая пустота, в которую ударила стрела молнии. В первый момент ему показалось, что на склоне никого нет, однако блеск стали, отразившей небесный огонь, показал — французы уже там.

Вольтижеры Дюлона пришли секундами раньше и заняли сторожевую башню, но еще не успели занять северный редут, где появились сейчас люди Шарпа.

— Сбросьте их отсюда! — взревел Дюлон.

— Вперед, бей ублюдков! — крикнул Шарп и выбросил руку с саблей.

Сталь ударилась о сталь, дуло мушкета ушло в сторону, и лейтенант кинулся вперед, врезался лбом в чей-то нос. Справа и слева уже звенели штыки. Он ударил кого-то в лицо рукоятью сабли, выбил мушкет из рук упавшего, отшвырнул ногой подальше и ринулся к кучке приготовившихся стрелять французов. Надежда была только на то, что кремни отсырели и порох не воспламенится. Слева схватились двое, и Шарп ткнул саблей в синий мундир, повернул прошедшее между ребрами лезвие, и француз шарахнулся в сторону. Харпер врезал ему прикладом в висок — что-то хрястнуло.

— Боже, спаси Ирландию, — прохрипел сержант, сумасшедшими глазами глядя на занятую неприятелем башню.

— Туда! Вперед! — крикнул Шарп подоспевшим стрелкам.

— Боже, спаси Ирландию.

— Tirez! — скомандовал французский офицер.

Десяток кремней ударили в сталь, икры вспыхнули и… погасли под дождем.

— Бей их! — проревел Шарп. — Вперед!

Ярость, клокотавшая в нем, была под стать разыгравшейся буре, потому что французы заняли его холм, его землю. Он рванул вверх, но строй ощетинился штыками, и Шарп сделал то, что сделал когда-то у стены Гавилгура: нырнул под штык, схватил кого-то за ноги и рванул на себя. Француз вскрикнул, упал и съехал вниз, где его проткнули сразу три штыка. И тут же португальцы, поняв, что мушкеты бесполезны, принялись кидать в противника камнями. Кто-то пошатнулся, кто-то закрыл окровавленное лицо, кто-то отступил. Шарп отбил вылетевший сбоку штык, ухватился за ствол и бросил француза на Харпера. Справа орудовал топором Харрис — этим топором они вырубали кусты, когда расширяли тропу, — и камни все летели и летели, и стрелки, пользуясь паникой и растерянностью врага, лезли и лезли вверх, пыхтя, матерясь, вгрызаясь ногтями в землю. Кто-то пнул Шарпа сапогом в лицо, да не успел убрать ногу, и Купер проткнул ее штыком. Харпер прокладывал путь, размахивая винтовкой как дубиной. Какой-то стрелок рухнул с разрезанной шеей, и дождь мгновенно смешался с кровью. Его место моментально занял португалец, неистово сыпавший проклятиями и тыкавший во все стороны штыком. Шарп, держа саблю двумя руками, рубил сверху вниз. Рядом с ним, злобно скалясь, дрался ножом сержант Мачедо. Лезвие мелькало между струями дождя — то белое, то красное. Французы отступали к руинам башни, и офицер кричал на них, а потом выбежал вперед, вскинув саблю, и попал на Шарпа. Лязгнула сталь. Шарп снова боднул противника головой и при вспышке молнии увидел удивление на лице француза. Впрочем, драгун, похоже, прошел примерно такую же школу, что и англичанин, и попытался ударить его коленом в пах, а заодно ткнул растопыренными пальцами в глаза. В последний момент Шарп уклонился и даже врезал лягушатнику гардой в челюсть, после чего француз просто исчез.

Выросший перед Шарпом здоровенный сержант наверняка раскроил бы ему голову прикладом мушкета, но стрелок отпрыгнул, а верзила споткнулся и, падая, угодил на саблю, хладнокровно выставленную Виченте. Клинок проколол дыхательное горло, и струя дождя на мгновение окрасилась розовым. Сержант Мачедо, оставив нож в груди француза, вооружился его мушкетом, а когда раненый попытался вытащить оружие, с такой силой ударил его в живот, что несчастный перелетел через каменную стену и покатился по отвесному склону. При свете молнии Шарп успел увидеть лишь окровавленное острие сабли.

— Проверить редуты! И обыскать башню!

Очередной всполох вырвал из темноты группу французов на южной тропинке. Похоже, это были основные силы; те же, кто защищал вершину, представляли собой их авангард. Люди Виченте уже занимали позиции на нижних редутах. Возле башни лежал мертвый стрелок.

— Шон Донелли, — сказал Харпер.

— Жаль, хороший парень.

— Злой был как черт. И задолжал мне четыре шиллинга.

— Он метко стрелял.

— Когда не был пьян, — согласился сержант.

Пендлтон, самый молодой из стрелков, принес Шарпу кивер:

— Нашел на склоне, сэр.

— А что ты делал на склоне, когда должен был драться? — спросил Харпер.

Пендлтон растерянно пожал плечами:

— Я просто его нашел, сэр.

— Ты кого-нибудь убил? — наседал Харпер.

— Никак нет, сержант.

— Значит, и шиллинг свой сегодня не заработал. Верно? Пендлтон! Уильямсон! Додд! Симс! Спуститесь вниз за ранцами и продуктами.

Еще двоих Шарп послал собрать оружие и помочь раненым.

Французы, увидев, что опоздали и противник уже ждет их, от штурма отказались, и Виченте вернулся к башне. Дождь понемногу ослабевал, но ветер не стихал и с прежней яростью бросался на голые стены.

— Что будем делать с деревней? — спросил португалец.

— Ничего.

— Но там ведь женщины! Дети!

— Знаю.

— Не можем ведь мы их просто бросить!

— А что вы предлагаете? — спросил Шарп. — Спуститься в деревню? Спасти их? Представляете, что случится, если мы это сделаем? Чертовы лягушатники сразу займут холм. — Он кивнул в сторону вольтижеров, все еще стоявших в нерешительности на тропинке. — А что вас ждет внизу? Драгуны. Сотни драгун. И когда вас порубят на куски, вы сможете умереть с чистой совестью, утешая себя тем, что сделали все возможное, чтобы спасти деревню. — Виченте молчал, и Шарп вздохнул. — Мы ничего не можем сделать.

— Мы должны хотя бы попытаться.

— Желаете сходить в дозор? Пожалуйста. Возьмите несколько человек и идите, но остальные останутся здесь. Этот холм — единственное место, где у нас есть шанс остаться в живых.

Португалец поежился:

— И вы не собираетесь идти на юг?

— Если мы спустимся с холма, драгуны и постригут нас, и побреют. Мы в ловушке, лейтенант. Мы в ловушке.

— Но вы разрешаете мне сходить в разведку?

— Возьмите троих, не больше. — Шарпу не хотелось отпускать и троих, но он видел и понимал состояние молодого лейтенанта, отчаянно желавшего знать, какова судьба его соотечественников. — Будьте осторожны. Не высовывайтесь. Не выходите на открытое пространство.

Виченте вернулся через три часа. Подойти к деревне не получилось — слишком много драгун и пехоты.

— Но я слышал крики, — сказал он.

— Да, — ответил Шарп. — Мы их тоже слышали.

Внизу, за Квинтой, на фоне сырой ночи догорала церковь. Никаких других огней видно не было. Ни звезд, ни свечей, ни ламп — только угрюмое красноватое мерцание.

Утром французские офицеры завтракали на террасе таверны. Продуктов в деревне нашлось немало, и на столе был свежий хлеб, ветчина, яйца и кофе. Ветер еще дышал сыростью, но в долине уже лежали тени, а в воздухе ощущалось тепло наступающего дна. Дымок от сгоревшей церкви дрейфовал на север, унося с собой запах запеченной плоти.

Кофе подполковнику подала рыженькая Мария. Кристофер вынул изо рта зубочистку и благодарно кивнул.

— Obrigado, Мария, — сказал он приятным тоном.

Мария поежилась, торопливо кивнула и поспешно удалилась.

— Заменила вам слугу? — осведомился Виллар.

— Мерзавец пропал. Сбежал. Исчез.

— Не такая уж плохая замена, — сказал бригадир, провожая девушку взглядом. — Эта, по крайней мере, приятнее.

— Была приятнее, — согласился Кристофер. Теперь лицо Марии потемнело от синяков и распухло, так что красоты в нем не осталось. — И будет.

— Сильно вы ее побили, — с легкой укоризной заметил француз.

Кристофер отхлебнул кофе.

— У англичан есть пословица. Спаниель, женщина и ореховое дерево тем лучше, чем больше их бьешь.

— Ореховое дерево?

— Говорят, что, если колотить ствол, оно дает больше орехов. Не знаю, так это или нет, но я точно знаю, что женщину нужно ломать так же, как собаку или лошадь.

— Ломать, — повторил Виллар. Хладнокровие англичанина определенно произвело на него сильное впечатление.

— Глупая девчонка… сопротивлялась… — объяснил Кристофер. — Попыталась драться… пришлось показать, кто здесь хозяин. Такой урок необходим каждой женщине.

— Даже жене?

— Особенно жене, хотя процесс может быть и не таким быстрым. Хорошую кобылу быстро ломать не следует, здесь требуется время. Но эта… — он кивнул в сторону Марии, — нуждалась в хорошей острастке. Может, она меня и ненавидит — наплевать, а вот жена ненавидеть мужа не должна.

Досталось не только Марии. Майор Дюлон, прибывший на холм раньше всех с небольшой группой солдат, был атакован противником и вернулся в таверну с подбитым носом и хмурый как туча.

— Разрешите мне вернуться, mon General, — умолял он Виллара.

— Конечно, конечно. — Бригадир не стал винить Дюлона в неудаче. Всякое случается. Кто ж мог предвидеть, что британцы и португальцы, коим полагалось быть в Квинте, именно в этот вечер решат двинуться на юг. Но сам майор, получивший удар по репутации, поражение переживал тяжело. — Конечно, вы вернетесь туда, но не сейчас. Сначала пусть с ними поговорят наши les belles filles.

— Les belles filles? — удивился Кристофер. — Но зачем посылать туда девушек?

— Нет, подполковник, речь не о девушках. Так наш император называет пушки, — объяснил Виллар. — Les belles filles. В Валенго стоит наша батарея, и, кажется, у них найдется пара гаубиц. Уверен, артиллеристы будут только рады поделиться с нами своими игрушками. День огневой практики, и эти идиоты будут сломлены. Как та рыженькая. — Он посмотрел на девушек с подносами. — Вот позавтракаем и отправимся взглянуть на мишени. Вы не одолжите мне вашу подзорную трубу?

— Разумеется. — Кристофер протянул инструмент через стол. — Но осторожнее, мой дорогой Виллар. Эта вещь очень ценна для меня.

Француз осмотрел трубу, прочел надпись на табличке и взглянул на подполковника:

— Кто это АУ?

— Сэр Артур Уэлсли, разумеется.

— И за что он вас отблагодарил?

— Мой дорогой, вы же понимаете, что джентльмен не отвечает на такие вопросы. Достаточно сказать, что я не чистил ему сапоги. — Кристофер сдержанно улыбнулся и положил на тарелку яйца и хлеб.

Через полчаса офицер в сопровождении двух сотен драгун отправился в Валенго с просьбой выделить на время две гаубицы. Путь был близок, и драгуны вернулись еще до полудня.

Но только с одной гаубицей. Впрочем, Виллар не сомневался, что и этого будет достаточно. Стрелки были обречены.

Глава шестая

— Вообще-то, вам нужна мортира, — сказал лейтенант Пеллетье.

— Мортира? — спросил бригадир, удивленный самоуверенностью лейтенанта. — Вы указываете, что мне нужно?

— Вам нужна мортира, — повторил лейтенант. — Все дело в угле возвышения.

— Все дело, лейтенант, — Виллар сделал ударение на звании, подчеркнув разницу между ними, — в том, чтобы обрушить смерть, дерьмо, ужас и проклятие на тех наглецов, что залезли на ту чертову горку. — Он указал на холм. Они стояли на краю леса, куда по приказу генерала уже доставили гаубицу. — И не говорите мне ни о каком возвышении! Расскажите, как вы будете их убивать.

— Убивать — это наша работа, — сказал лейтенант, которого генеральский гнев нисколько не тронул, — но мне придется подойти поближе к тем чертовым наглецам. — Артиллерист был молод, так молод, что, наверное, еще не начал бриться. А еще он был тощ, как высохший прутик. Так тощ, что белые бриджи и синий мундир висели на нем, словно обноски на чучеле. Длинная, тонкая шея торчала из жесткого синего воротника, а на носу сидели очки с толстыми стеклами, придававшие ему сходство с недокормленной рыбиной, но рыбиной до невозможности самоуверенной. И теперь эта худосочная рыбина повернулась к сержанту. — Два фунта на двенадцать градусов, как вы думаете? Но только если мы сможем подойти на триста пятьдесят туазов.

— Туазов? — Генерал знал, что у пушкарей своя система мер, но эти чертовы туазы ничего для него не значили. — Вы что, дьявол вас побери, по-французски изъясняться не можете?

— Триста пятьдесят туазов? Это… — Пеллетье поднял глаза и наморщил лоб.

— Шестьсот восемьдесят метров, — подсказал сержант, такой же худой, бледный и молодой, как лейтенант.

— Шестьсот восемьдесят два метра, — с улыбкой поправил его Пеллетье.

— Триста пятьдесят туазов? — Сержант пожевал губами. — Заряд на два фунта. Двенадцать градусов? Думаю, получится.

Лейтенант кивнул и обернулся к генералу.

— Цель высоко, — объяснил он.

— Знаю, что высоко, — сказал Виллар голосом человека, терпение которого на пределе. — Поэтому мы и называем эту кочку холмом.

— Все считают, что гаубицы способны на чудеса при стрельбе по высоким целям, — не замечая сарказма бригадира, продолжал Пеллетье, — но, вообще-то, они не рассчитаны для ведения огня при угле возвышения более двенадцати градусов. Вот мортиры совсем другое дело, но ближайшая мортира, насколько мне известно, находится в Порто.

— Я всего лишь хочу раздолбать тех мерзавцев! — прорычал бригадир. — И почему бы не заложить трехфунтовый заряд? При Аустерлице артиллеристы использовали трехфунтовые заряды. — Он хотел добавить «когда вас еще на свете не было», но сдержался.

— Трехфунтовый заряд! — воскликнул Пеллетье, а сержант даже закатил глаза — какое невежество! — Этот ствол отлит в Нанте! — добавил лейтенант, как будто это все объясняло, и похлопал по гаубице. — Еще до революции! Три недели назад ее сестричка взорвалась и убила двух человек из обслуги! В металле был воздушный пузырь. Это ужасно! Больше двух фунтов этот ствол не выдержит.

Обычно гаубицы развертывали попарно, однако после случившегося три недели назад взрыва в батарее Пеллетье осталось только одно орудие. Выглядело оно странно и более всего напоминало игрушечную пушку, установленную забавы ради на обычный артиллерийский лафет. Двадцативосьмидюймовое дуло располагалось между двумя колесами высотой в человеческий рост, но это игрушечное орудие делало то, что было не по силам другим: оно посылало снаряд по высокой дуге. Полевые орудия редко поднимали на пару градусов от горизонтали, и выпущенные ими ядра летели по настильной траектории, а вот гаубицы бросали свои снаряды так высоко, что те падали на врага сверху. Таким образом, они могли вести огонь через оборонительные сооружения или головы своей пехоты. Кроме того, из гаубиц не стреляли ядрами, а снарядами. Ядро, касаясь земли, продолжает движение, прыгает и даже после четвертого или пятого касания может убить или серьезно покалечить, снаряд же останавливается сразу и зарывается в землю, а поражающая сила заключается во взрывчатке, которой его начиняют.

— Сорок девять на два, поскольку у нас зарядный ящик на две гаубицы, — ответил лейтенант, когда Виллар спросил, сколько у него снарядов. — Итого девяносто восемь снарядов. И двадцать два картечных. Вдвое больше обычного.

— Никакой картечи, — приказал Виллар. Картечь хороша против пехоты на открытой местности и бесполезна против неприятеля, укрывшегося за камнями. — Забросайте мерзавцев снарядами, а за боеприпасами, если понадобится, мы еще пошлем. Надеюсь, — добавил он, — вы справитесь.

— Для этого мы сюда и прибыли, — самодовольно ответил Пеллетье. — При всем уважении, сир, от разговоров вдов больше не становится. Нам нужно найти подходящее место. Сержант! Приготовить лопаты!

— Лопаты? — удивился бригадир.

— Нужно подровнять местность, потому как Господь, создавая этот мир, не подумал о пушкарях. Слишком много кочек и слишком мало ровных мест. Но мы умеем поправлять Его творения.

Сделав это заявление, лейтенант повел своих людей к холму, чтобы найти лучшую позицию.

Подполковник Кристофер, рассматривавший до того гаубицу, кивнул ему вслед:

— Посылаете воевать мальчишек, а?

— Он, похоже, свое дело знает, — неохотно признал Виллар. — Ваш слуга еще не появился?

— Негодяй просто исчез. Представьте, мне пришлось самому бриться!

— Самому? — Виллар сочувственно вздохнул. — Да, подполковник, жизнь полна неприятностей. И меньше их не становится.

А вскоре, подумал он, эту простую истину уяснят и те, что укрылись на холме.

На рассвете, когда ветер еще гнал по хмурому небу обрывки туч, Додд заметил у северного склона беженцев. Они сидели за камнями, очевидно прячась от выставленных у края леса французских пикетов. Было их семеро, все мужчины. Шесть партизан из разгромленного отряда Мануэля Лопеса и слуга подполковника Кристофера Луиш.

— Это он, — сказал Луиш.

— Что?

— Подполковник Кристофер. Он там. Он привел сюда французов и рассказал, что вы здесь.

Шарп повернулся к деревне, где на месте сгоревшей церкви осталось только грязное пятно.

— Ублюдок, — негромко сказал он.

Впрочем, новость не стала для него сюрпризом. Лейтенант только винил себя за то, что не сразу разглядел в Кристофере предателя. Отвечая на дальнейшие расспросы, Луиш рассказал, как они ездили на юг, где встречались с генералом Крэдоком, об обеде в Порто, на котором присутствовал французский генерал, о том, что Кристофер часто переодевался во французскую форму. При этом слуга честно признал, что не ведал, какую паутину плел его хозяин. Зато он знал, что у Кристофера подзорная труба Шарпа, и даже ухитрился украсть у бывшего хозяина его старую трубу, которую и вручил торжественно Шарпу.

— Это, конечно, не ваша, сеньор, но ее подполковник носит с собой в кармане. А я теперь буду драться на вашей стороне, — с гордостью провозгласил он.

— А ты когда-нибудь дрался? — спросил лейтенант.

— Человек всему может научиться, — ответил Луиш. — А уж брадобрею научиться резать глотки легче, чем кому-то еще. Я, когда брил своих клиентов, частенько представлял, как делаю это. Но конечно, никого не зарезал, — торопливо добавил он, чтобы англичанин не подумал лишнего.

— Пожалуй, я и дальше буду бриться сам, — с улыбкой заметил Шарп.

В конце концов Виченте дал бывшему парикмахеру французский мушкет и патронную сумку, и новобранец присоединился к солдатам на одном из редутов. Люди Лопеса тоже примкнули к соотечественникам в форме, принеся солдатскую присягу, а когда один из них попытался уклониться и заявил, что хочет уйти к партизанам, сержант Мачедо быстро поставил его в строй, пригрозив внушительных размеров кулаком.

— Молодец, знает свое дело, — одобрительно сказал Харпер.

Поднявшееся солнце быстро высушило склон, и накрывавшая холм туманная дымка рассеялась. Вот только вид от этого лучше не стал — повсюду, куда ни глянь, взгляд натыкался на драгунские патрули и пешие пикеты. Петля окружения затягивалась, и Шарп, видя это, понимал, что попытка прорваться приведет только к тому, что их порубят как капусту. Сопровождавший лейтенанта Харпер покачал головой:

— Интересная штука, сэр. Я это подметил еще в Испании.

— Что такое, Пэт?

— С тех пор как мы попали под вашу команду, сэр, с нами это постоянно случается.

— Что случается?

— То в окружение попадем, то деремся с превосходящими силами.

Сие тонкое наблюдение осталось, однако, без внимания со стороны лейтенанта.

— А вы этого не заметили, сэр? — поинтересовался Харпер.

— Что? Нет, не заметил. — Шарп прислушался к чему-то. Нахмурился. — Ветер ведь с востока, а?

— Более или менее.

— Пушек не слыхать?

Харпер прислушался:

— Не слыхать, сэр.

Португальский лейтенант тоже обратил внимание на это обстоятельство и поспешил к сторожевой башне, где Шарп устроил командный пункт.

— Со стороны Амаранте ничего не слыхать, — невесело сообщил он.

— Значит, там все закончилось, — сделал вывод Харпер.

Виченте перекрестился. Судя по всему, подтверждались самые худшие его опасения: португальская армия, удерживавшая мост через Тамегу, потерпела поражение.

— Мы еще не знаем, что там произошло, — попытался ободрить союзника Шарп, хотя установившаяся тишина и на него самого произвела гнетущее впечатление.

Пока со стороны Амаранте долетали звуки сражения, они знали, что где-то там их армии ведут бой с французами, что война продолжается и у них есть надежда когда-нибудь добраться до своих. Теперь эта надежда испарилась вместе с утренним туманом. Если предположить, что португальцы ушли от Амаранте, то какова судьба британцев в Коимбре и Лиссабоне? Не погружаются ли они на корабли, стоящие в устье Тежу? Не собираются ли отплыть в Англию? Если небольшая армия сэра Джона Мура изгнана из Испании, не постигнет ли та же судьба и еще меньшую армию в Португалии? Шарпу вдруг сделалось страшно. А что, если он последний британский офицер в Северной Португалии, а его полурота последний кусочек британских сил, который вот-вот поглотит ненасытный враг?

— Это еще ничего не значит, — соврал он, видя тень того же страха на лицах товарищей. — Скоро сюда прибудет сэр Артур Уэлсли.

— Будем надеяться, — сказал Харпер.

— А что, он так хорош? — спросил Виченте.

— Лучше не бывает, — с чувством ответил Шарп и, видя, что его слова не произвели должного впечатления, приказал Харперу заняться делом. Все продукты они сложили в углу развалин, где Шарп мог приглядывать за ними, но люди еще не завтракали, а потому он поручил сержанту заняться раздачей провизии. — Самый скромный паек, Пэт. Одному Богу известно, сколько еще мы здесь пробудем.

Виченте, последовав за Шарпом на террасу у входа в башню, долго смотрел на расположившихся внизу драгун, нервно поглаживая белый кант, украшавший синий мундир.

— Вчера, — внезапно выпалил он, — я впервые собственноручно убил человека. Нелегкое это дело…

— Конечно нелегкое, — согласился Шарп и бросил взгляд на ножны молодого лейтенанта. — Особенно такой саблей. — Сабля у лейтенанта была тонкая, легкая, прямая и не самого лучшего качества. Оружие для парадов, для показухи, но не для настоящего боя под дождем. — Посмотрите на мою. — Он похлопал по висящей на ремне тяжелой кавалерийской сабле. — Свалит любого ублюдка. И если не убьет, то хотя бы оглушит. Таким клинком можно и против быка выходить. Мой вам совет, Хорхе, раздобудьте себе такую же. Их делают, чтобы убивать. А пехотные сабельки — это только на танцульках хвастаться.

— Я имел в виду другое, — объяснил португалец. — Трудно убить человека, посмотрев ему в глаза.

— Понимаю. Но все же убить его лучше, чем погибнуть самому. Вы хотели бы смотреть на саблю или штык, так? Но если смотреть врагу в глаза, можно понять, что он сейчас сделает. Никогда не смотрите на то место, куда собираетесь нанести удар. Глядите противнику в глаза и бейте.

Виченте, с опозданием заметив, что уже наполовину оторвал кант, сунул оторванный конец в петлицу.

— Когда я застрелил своего сержанта… это было что-то нереальное. Как в театре. Но он не пытался меня убить. А вчера… Страшно.

— Конечно страшно. Так и должно быть. Такая драчка. Темень да дождь. Всякое могло случиться. Тут все надо делать быстро, Хорхе. Не раздумывать, а делать дело.

— Вам легче. Вы давно воюете, — грустно, словно жалея Шарпа, сказал Виченте.

— Я долго был солдатом, так что драк хватало. И в Индии, и во Фландрии, и в Дании, и здесь.

— В Дании? Вы воевали с Данией? Зачем?

— Бог его знает. Что-то не поделили. Наверное, их флот. Мы хотели его получить, они не хотели отдавать, так что мы пошли и забрали.

Шарп остановил взгляд на группе французских солдат, которые, раздевшись до пояса и вооружившись лопатами, выравнивали площадку в сотне ярдов от леса. Он развернул принесенную Луишем подзорную трубу, хлипкий инструмент с плохо закрепленными линзами. Настроив фокус и придерживая стекло пальцем, лейтенант направил трубу на французов:

— Дело дрянь.

— Что такое?

— У них пушка. Будем надеяться, что это не мортира.

Виченте привстал на цыпочки, но, как ни всматривался, разглядеть орудие не смог.

— А если мортира? Что тогда?

— Тогда нам всем крышка. — Шарп представил падающие почти вертикально с неба снаряды и покачал головой. — Либо мы все погибнем, либо придется уходить. И тогда нас просто возьмут в плен.

Виченте снова перекрестился. В первые дни знакомства такой набожности Шарп за молодым лейтенантом не замечал, однако чем дальше он уходил от прежней жизни и привычек адвоката, тем сильнее напоминали о себе старые императивы. Похоже, молодой человек начал понимать, что жизнь управляется вовсе не законами и разумом, а удачей, жестокостью и слепой, не склонной к сантиментам судьбой.

— Что-то я не вижу никакой пушки, — сказал он наконец.

Шарп указал на французов с лопатами:

— Видите вон тех лягушатников? Они сейчас выравнивают позицию, чтобы легче было целиться. — Он спустился на несколько шагов по тропинке. — Дэн!

— Сэр?

— Видишь тех ублюдков, что готовятся установить пушку? Сколько до них?

Хэгмэн приподнялся из-за камня:

— Шагов семьсот, сэр. Далековато.

— Попробуешь?

Хэгмэн пожал плечами:

— Попробовать можно, только не лучше чуть попозже?

Шарп кивнул. Ситуация еще не стала критической, так что время для демонстрации возможностей британского оружия пока не наступило.

Виченте недоуменно посмотрел на англичанина.

— Пуля такое расстояние пролетит, но, чтобы поразить цель с семисот шагов, надо иметь точный глаз и твердую руку. Как у Дэна.

Шарп задумался. Может, выслать вперед трех-четырех стрелков? С трехсот — четырехсот шагов они могли бы перестрелять пушкарей или, по крайней мере, нанести им серьезный урон. С другой стороны, артиллеристы могли ответить картечью, а укрыться нельзя — камни там мелкие. Нет, спускаться нельзя — слишком велика опасность потерь. Пойти на такой риск можно будет только в том случае, если орудие окажется мортирой, потому что мортиры картечью не стреляют. Зато французы ударят по ним из мушкетов. Ответят ударом на удар. Как ни крути, получается все одно. Он вздохнул — остается только надеяться, что у противника нет мортиры.

Надежды оправдались. Когда примерно через час на выровненную площадку выкатили орудие, Шарп увидел, что это не мортира, а гаубица. Тоже плохо, и все-таки какой-никакой шанс у осажденных появлялся. Выпущенные гаубицей снаряды будут падать под косым углом, и от них можно укрыться за стенами и камнями на вершине. Позаимствовав у Шарпа трубу, Виченте долго наблюдал за тем, как французы снимают орудие с передка и подтаскивают боеприпасы. Сняв крышку с похожего на гроб зарядного ящика, артиллеристы доставали из него мешочки с порохом и снаряды и складывали рядом с орудием.

— По-моему, пушка у них какая-то маленькая, — заметил Виченте.

— Длинный ствол и не требуется, — объяснил Шарп. — Точность тут не нужна — ее дело забрасывать нас снарядами. Будет шумно, но переживем.

Он сказал это, чтобы ободрить португальца, хотя получилось не очень убедительно. Все могли решить два-три удачных попадания. Но, по крайней мере, появление орудия отвлекло его солдат от гнетущих размышлений об угрожавших им куда больших опасностях, и теперь они с любопытством наблюдали за действиями неприятеля. Шагах в пятидесяти перед орудием установили флажок — очевидно, для того, чтобы командир мог учитывать при стрельбе силу ветра. Через подзорную трубу Шарп видел, как французы закрепляют хобот лафета, как забивают под короткое дуло деревянные клинья. Распоряжавшийся на позиции тощий офицер, похоже, приказал поставить самые большие, чтобы поднять ствол на максимально возможную высоту и тем самым добиться увеличения угла падения. В дуло опустили первые мешочки с порохом.

Заметив солнечный блик, Шарп понял, что офицер подрезает запальный шнур:

— Сержант, всем укрыться!

Укрытие выбрали уже все — за большими камнями, которых на вершине хватало. Большинство стрелков расположились на редутах, за каменными стенами, а около полудюжины, включая Шарпа и Харпера, устроились в сторожевой башне, возле развалин лестницы, которая вела когда-то к бастиону. Оставшиеся четыре ступеньки заканчивались теперь зияющим проломом в стене, откуда Шарп наблюдал за французами.

Гаубицу накрыло облаком дыма, а через мгновение последовало плотное, гулкое «бум» взорвавшегося пороха. Шарп вскинул голову, пытаясь обнаружить в небе снаряд, и почти сразу увидел тонкий, дрожащий хвостик серого дыма от горящего фитиля. Следом пришел звук снаряда — раскатистый гром в вышине. Дымовой хвост мелькнул, казалось, в паре футов от зазубренных обломков, все затаили дыхание и тут же облегченно выдохнули — снаряд взорвался где-то на южном склоне.

— Слишком короткий фитиль, — изрек Харпер.

— В следующий раз не ошибутся, — хмуро заметил Танг.

Дэниел, бледный, с закрытыми глазами, сидел у стены. Виченте и его люди расположились чуть ниже по склону, за громадным валуном размером с дом. Прямое попадание им не грозило, но снаряд мог отскочить от башни и свалиться на них сверху. Шарп заставил себя не думать об этом. Он знал, что сделал все возможное, чтобы обеспечить их безопасность, а остальное зависело уже не от него.

Оставалось только ждать.

— Ну же, давайте, — пробормотал Харрис.

Харпер перекрестился. Шарп выглянул из-за стены и увидел пушкаря с пальником. Он ничего не сказал, зная, что предупреждением послужит выстрел, а вниз смотрел только для того, чтобы не пропустить момент, когда в атаку пойдет французская пехота. В данной ситуации такой вариант представлялся самоочевидным. Обработать осажденных артиллерийским огнем, загнать их в укрытие, а потом бросить на штурм пехоту. Пока. Однако никаких признаков готовящегося приступа не наблюдалось. Драгуны держались в отдалении, пехоты видно не было, и только артиллеристы хлопотали у пушки.

Между тем обстрел продолжался, и снаряд за снарядом, описав дугу, падали на склон. После первого выстрела фитиль стали подрезать на нужную длину, и теперь они взрывались на камнях. Раскаленные осколки металла со свистом разлетались в стороны, били по булыжникам, впивались в землю. В воздухе стоял запах пороха, дым тянулся вверх, просачивался через трещины, обволакивал вершину, цеплялся за покрытые мхом стены башни, тем не менее при этом никто серьезно не пострадал. Лишь одному из португальцев осколком разрезало предплечье. И все же испытание было не из легких. Люди сидели скорчившись, втянув голову в плечи и считая выстрелы, которые следовали один за другим с равным промежутком примерно в минуту. Секунды растягивались в напряженное ожидание, все молчали, потом снизу доносилось «бум», снаряд врезался в землю или ударялся о камень, следовал взрыв и пронзительный свист разлетающихся осколков. Один снаряд не взорвался, и все ждали, затаив дыхание, пока не поняли, что фитиль, должно быть, погас.

— Черт, сколько ж у них этой дряни? — обронил Харпер через четверть часа.

Ему никто не ответил. Шарп смутно припоминал, что в зарядном ящике и передке британского шестифунтовика помещалось больше сотни снарядов, но он промолчал — кто знает, сколько их у французов. Вместо ответа он обошел холм, перебегая от редута к редуту, всматриваясь в окружающий холм лес, однако так и не обнаружил ни намека на готовящийся неприятелем штурм.

Он вернулся к башне. Хэгмэн достал из-за пазухи деревянную свистульку, что смастерил за время болезни, и выводил какие-то трели, напоминающие обрывки старых мелодий. Трели звучали как птичьи голоса, потом холм встряхивал очередной взрыв, осколки били по стенам башни, но, когда звуки ярости и злобы стихали, тоненький напев снова плыл в воздухе.

— Всегда хотел научиться играть на флейте, — сказал Шарп.

— А я на скрипке, — вздохнул Харрис.

— Только не на скрипке, — поморщился Харпер. — Она ж скрипит.

Все засмеялись. Харпер ухмыльнулся. Шарп мысленно отсчитывал секунды до следующего выстрела, представляя, как пушку откатывают на место, как прочищают жерло банником, как артиллерист затыкает запальное отверстие, чтобы от притока воздуха не взорвался оставшийся в казеннике порох. Погасив искры, если таковые еще оставались, в дуло бросают мешочки с порохом и осторожно опускают снаряд с подрезанным фитилем, выступающим из деревянной затычки. Вот пушкарь загоняет в запальное отверстие пробойник, прокалывает мешочек с порохом и вставляет заполненную порохом тростниковую трубочку. Все отступают, закрывают уши, канонир подносит к трубочке фитильный пальник…

Шарп услышал «бум» и почти сразу сильнейший грохот в самой башне и понял, что снаряд пролетел через брешь в стене в том месте, где была лестница, и упал между двумя ранцами с провизией. Упал и лежит с курящимся фитилем. Глядя на тянущийся вверх дрожащий дымок, он понял, сейчас они все умрут, и, не думая, что делает, прыгнул. Времени на то, чтобы вытащить догорающий шнур, не оставалось, и Шарп упал на снаряд животом, стиснув зубы, чтобы удержать в себе крик, потому что не хотел умирать. Все будет быстро, сказал он себе. Быстро. По крайней мере, ему не придется больше принимать решения и ломать голову. И никто не пострадает. И… черт, да почему эта дрянь так долго не взрывается? Шарп вдруг поймал себя на том, что смотрит на Дэниела Хэгмэна, который таращится на него в полном оцепенении с как будто прилепившейся к губам свистулькой.

— Вы еще немножко полежите, сэр, — пробормотал осипшим голосом Харпер, — и, может, цыпленочек выведется.

Хэгмэн нервно рассмеялся. К нему присоединились Харрис и Купер. Шарп сполз со снаряда и увидел, что деревянная затычка с фитилем уже почернела, а сам фитиль каким-то образом выскочил из пробки. Он поднялся, схватил чертов снаряд обеими руками и швырнул в брешь:

— Господи… — Его трясло. По лицу катился пот. Дрожали ноги. Чтобы не упасть, Шарп прислонился к стене и посмотрел на покатывающихся со смеху стрелков. — Господи…

— Долго б, сэр, у вас живот болел, если б эта штука жахнула, — сказал Хэгмэн, и все снова захохотали.

Шарп, чувствуя, что сил не осталось, опустился на землю:

— Если вам, придурки, нечем больше заняться, то достаньте фляжки и дайте каждому по глотку.

Воду берегли так же, как пищу, однако день выдался жаркий, и он знал, что все мучаются от жажды. Вслед за стрелками лейтенант выбрался из башни. Виченте, не знавший, что случилось, но видевший, как из башни вылетел неразорвавшийся снаряд, шагнул ему навстречу:

— Что такое?

— Фитиль вывалился, — ответил Шарп. — Просто вывалился фитиль.

Он спустился к северному редуту и посмотрел на пушку. Сколько ж еще снарядов у этих сволочей? Стрелять стали немного реже, но объяснялось это, наверное, не недостатком боеприпасов, а усталостью пушкарей. Гаубица пальнула. Шарп даже не стал прятаться, и снаряд упал где-то за башней. Орудие отскочило футов на восемь-девять, намного меньше, чем полевая пушка. Артиллеристы уперлись в колеса и вернули его на место. Воздух между Шарпом и пушкой колыхался из-за жары, усиливавшейся еще и горящей травой. Трава горела давно, с начала обстрела, и перед гаубицей уже получилась темная, в форме веера заплата выжженной земли. А потом он увидел кое-что еще, кое-что странное, достал подзорную трубу, развернул и присмотрелся. За орудийным колесом сидел на корточках офицер с поднятой рукой. Что за странная поза? Зачем человеку прятаться за колесом? Проклиная Кристофера за украденную трубу, Шарп подстроил резкость и разглядел кое-что еще. Тени. Солнце стояло низко, и тени были длинные, а отбрасывали их два камня, каждый размером с двенадцатифунтовое ядро. Когда колеса коснулись камней, офицер опустил руку, и пушкари занялись обычным делом.

Шарп задумался. Зачем в ясный солнечный день офицеру понадобилось отмечать позицию камнями? Обитые железными ободьями, колеса сами по себе оставляли на земле четкие отметины. Зачем еще и камни? Он нырнул за стену, увидев вырвавшийся из дула клуб дыма. Снаряд упал с небольшим недолетом, и осколки простучали по каменной стене редута. Из-за стены высунулся Пендлтон:

— Почему они не стреляют ядрами, сэр?

— Потому что гаубицы не стреляют ядрами.

И все-таки для чего им камни? Зачем класть их под колеса? Может, привиделось? Он посмотрел еще раз — нет, камни на месте.

Пушкари отошли от орудия, а их сменил десяток пехотинцев.

— У них, наверное, ужин, сэр, — предположил Харпер. Он принес воду португальцам за самым нижним редутом и теперь опустился рядом с Шарпом. Помолчав немного, сержант смущенно поерзал и усмехнулся. — А вы храбрец, сэр.

— Ты поступил бы так же.

— Вот уж черта с два. — Харпер покачал головой. — Я бы вылетел оттуда как ошпаренный, да только ноги как будто к земле приросли. — Он посмотрел на оставленную артиллеристами пушку. — Так что, на сегодня закончили?

— Нет, — ответил Шарп, потому что он вдруг понял, для чего нужны камни.

И понял, что может сделать.

Бригадир Виллар, успевший неплохо освоиться в Квинте, налил себе лучшего белого португальского портвейна из погребов Сэвиджей. Баранья нога, которую генерал делил с подполковником Кристофером, дюжиной офицеров и тремя женщинами, требовала дополнительного места, и ему пришлось расстегнуть не только крючки на мундире, но и пуговицу на бриджах. Все три гостьи были француженками, определенно не женами, и одна из них, с отливавшими золотом волосами, сидела рядом с лейтенантом Пеллетье, взгляд которого, скрытый двойными стеклами очков, будто приклеился к глубокому вырезу, в мягкой тени которого темнели полоски, проложенные ручейками пота по напудренной коже. Одного ее присутствия оказалось достаточно, чтобы лишить несчастного лейтенанта дара речи и той уверенности, которую он явил при первой встрече с бригадиром.

Удивленный тем, какой эффект произвела женщина на самонадеянного артиллериста, Виллар наклонился, дабы принять подсвечник с горящей свечой из рук майора Дюлона. Вечер выдался теплый, окна были открыты, и вокруг большого канделябра в центре стола кружилась какая-то большая мошка.

— Верно ли, — спросил бригадир у Кристофера, раскуривая сигару, — что в Англии женщины выходят из-за стола перед тем, как мужчины закуривают?

— Почтенные леди — да.

Прежде чем ответить, подполковник вынул изо рта зубочистку.

— И все-таки, на мой взгляд, даже почтенные леди составили бы достойную компанию доброй сигаре и бокалу портвейна. — Раскурив наконец сигару и выпустив полновесный клуб дыма, бригадир удовлетворенно откинулся на спинку стула и прошелся взглядом по собравшимся. — Во сколько завтра всходит солнце?

За столом возникла пауза, офицеры переглянулись.

— Солнце взойдет в двадцать минут пятого, — ответил наконец Пеллетье и покраснел, — но достаточно светло будет уже без десяти четыре.

— Вы такой умный, — прошептала ему блондинка по имени Аннет.

— А что у нас с луной? — спросил Виллар.

Лейтенант смутился еще больше:

— Она будет почти незаметна. Последнее полнолуние отмечалось тринадцатого апреля, а следующее будет… — Бедняга умолк, заметив, что взгляды всех обращены к нему, — эрудиция молодого офицера явно произвела на всех впечатление.

— Продолжайте, лейтенант, — подбодрил его генерал.

— Двадцать девятого этого месяца, сир, так что луна растет в первой четверти и сейчас очень тонкая. Следовательно, большого света от нее не будет.

— Мне нравятся темные ночи, — шепнула ему Аннет.

— Вы, лейтенант, настоящая ходячая энциклопедия, — сказал Виллар. — Скажите же мне, какой урон противнику нанесли сегодня ваши снаряды?

— Боюсь, сир, крайне незначительный. — Близость Аннет, исходящие от нее ароматы явно не шли несчастному на пользу, — казалось, он вот-вот лишится чувств. — Вершина надежно защищена камнями и редутами, поэтому, если вести себя осмотрительно и не высовываться, большой опасности нет. Но я уверен, что одного или даже двоих мы убили.

— Одного или двоих?

Пеллетье пожал плечами:

— Нам нужна мортира, сир.

Виллар улыбнулся:

— Когда человеку требуется инструмент, лейтенант, он пользуется тем, что у него под рукой. Не правда ли, Аннет? — Генерал извлек из жилетного кармана толстые часы и откинул крышку. — Сколько снарядов у вас еще осталось?

— Тридцать восемь, сир.

— Не употребляйте их все сразу. — Виллар насмешливо вскинул бровь. — По-моему, лейтенант, вас ждет работа, не так ли?

План бригадира заключался в том, чтобы продолжать обстрел всю ночь, не давая противнику покоя, затем сделать паузу за час до рассвета и, когда издерганный враг уснет, провести атаку силами пехоты.

Пеллетье отодвинул стул:

— Да, сир. И спасибо.

— Спасибо? За что?

— За ужин.

Виллар принял благодарность с легким кивком:

— Мне очень жаль, лейтенант, что вы не можете остаться. Уверен, мадемуазель Аннет с превеликим удовольствием узнала бы о том, как вы, артиллеристы, заряжаете, забиваете и так далее.

— Вы думаете, она стала бы это слушать? — искренне удивился Пеллетье.

— Идите, лейтенант, — вздохнул генерал. — Идите. — Пеллетье торопливо вышел из комнаты под смех оставшихся, а Виллар покачал головой. — Господи, откуда только их берут. Должно быть, прямо из колыбели. Вытирают с губ молочко и отправляют на войну. Однако ж, следует признать, лейтенант знает свое дело. — Он еще раз взглянул на часы и лишь затем опустил их в кармашек и повернулся к Дюлону. — Итак, майор, светает уже без десяти четыре.

— Мы будем готовы, — заверил генерала майор. На щеке у него темнел синяк, и настроение было соответствующее.

— Надеюсь, ваши люди успеют отдохнуть и набраться сил?

— Мы будем готовы, — повторил Дюлон.

Виллар кивнул, но продолжал смотреть на майора:

— Амаранте взят, а это означает, что в Порто могут вернуться какие-то части Луасона. Если все сложится удачно, майор, у нас будет достаточно сил для марша на Лиссабон.

— Надеюсь, что так и будет, — ответил Дюлон, не вполне понимая, к чему клонит бригадир.

— Но дивизия Одле все еще расчищает дорогу на Виго, а пехота Фуа прочесывает горы в поиске партизан. Даже если мы получим в свое распоряжение бригады Делабора и драгун Лорже, нам не достичь нужной концентрации сил.

— Уверен, сир, у нас все получится, — вставил Дюлон.

— Каждый человек будет на счету, майор. Каждый. И я не хочу отвлекать людей даже на охрану пленных.

За столом повисло молчание. Дюлон сдержанно улыбнулся, давая понять, что понял скрытый приказ, однако промолчал.

— Вам все ясно, майор? — спросил Виллар тоном человека, который ждет четкого ответа.

— Все, сир.

— В таком случае, — генерал стряхнул пепел с кончика сигары, — пристегните штыки и поработайте ими как следует.

Дюлон поднял голову. Лицо его словно застыло.

— Пленных не будет, сир.

— Вы мыслите в верном направлении, — с улыбкой сказал Виллар. — А теперь идите и немного отдохните.

Майор вышел из комнаты, а генерал налил себе еще портвейна.

— Война жестока, — произнес он тоном моралиста, — но жестокость бывает порой необходима. Остальные, — его взгляд скользнул по притихшим офицерам, — могут готовиться к возвращению в Порто. Я рассчитываю закончить здесь к восьми утра, чтобы выступить маршем в десять.

К тому времени сторожевая башня на холме будет взята. Измотанный ночным обстрелом, противник уснет перед рассветом и станет легкой добычей пехотинцев Дюлона. Враг будет уничтожен. Полностью. До последнего человека.

Итак, все закончится на рассвете.

Набравшись терпения, Шарп ждал до последнего и, лишь когда холм полностью накрыло покрывало ночи, выступил из-за стены и, сделав знак Пендлтону, Тангу и Харрису, осторожно двинулся вниз по тропинке. Харпер тоже хотел пойти и даже обиделся, получив отказ, но Шарп оставил его на тот случай, если он сам вдруг не вернется. Он взял бы и Хэгмэна, да тот еще не совсем оправился после ранения, а потому компанию ему составили Пендлтон, как самый молодой, ловкий и хитрый, и Танг с Харрисом, оба хорошие стрелки и умные ребята. Каждый взял по две винтовки, а вот свою кавалерийскую саблю Шарп отдал Харперу — длинная и тяжелая, она могла стукнуться о камень и выдать их противнику.

Спуск дался нелегко. Узкий краешек луны лишь изредка выглядывал из-за туч, причем и тогда ему недоставало сил, чтобы осветить им путь. Шли медленно, на ощупь, молча, но при этом далеко не бесшумно. Впрочем, в ночи хватало и других звуков: стрекотали насекомые, вздыхал ветерок, лаяла вдалеке лисица. У Хэгмэна получилось бы лучше, думал Шарп. Бывший браконьер мог передвигаться легко, словно не касаясь земли, а вот им определенно недоставало его грации. Да и откуда ей взяться, если все четверо выросли в городе. Пендлтон, уроженец Бристоля, подался в армию, чтобы не пойти под суд за воровство. Танг, как и сам Шарп, был родом из Лондона, а вот откуда Харрис, лейтенант вспомнить не мог.

— Из Личфилда, сэр, — ответил шепотом Харрис, когда они остановились на минутку в нижней части склона. — Откуда и Сэмюель Джонсон.

— Джонсон? — Шарп наморщил лоб, но так и не вспомнил, где слышал это имя. — Он не из первого батальона?

— В общем-то, да, сэр, — шепнул Харрис.

Тронулись дальше. Склон стал более пологим, и они уже почти не шумели. Шарп ощутил прилив гордости. Да, в отличие от Хэгмэна, они не были прирожденными охотниками, однако ж сумели многому научиться и стали настоящими стрелками, чья главная задача — убивать.

Они не знали, сколько прошло времени — может быть, около часа, — когда Шарп увидел наконец то, что рассчитывал увидеть. Мерцание. Желтоватый свет появился всего на мгновение и сразу исчез, но лейтенант уже знал, что это было: кто-то, скорее всего какой-то пушкарь, отодвинул створку зашторенного фонаря. Через минуту он заметил и еще одну вспышку, на этот раз красную. Пальник.

— Ложись, — шепнул Шарп. — Закрыть глаза.

Они закрыли глаза, а через мгновение орудие выплюнуло в ночь дым, пламя и снаряд. Над головой как будто зашуршала рвущаяся бумага, за опущенными веками мелькнула тусклая вспышка, а потом Шарп открыл глаза и несколько секунд ничего не видел, лишь чувствовал запах пороха. Красный огонек переместился, — очевидно, пушкарь отложил пальник.

— Пошли! — сказал он, и они двинулись дальше.

Снова мигнул фонарь — орудийная команда вернула гаубицу на прежнее место. Шарп еще на закате понял, для чего понадобились два камня: ночью полосы от колес разглядеть трудно, в отличие от камней, а французам требовались четкие ориентиры. Именно эта догадка помогла ему предвосхитить действия противника и составить собственный план.

Пауза между выстрелами затянулась. За это время Шарп и его люди прошли путь в двести шагов и были почти на одном уровне с гаубицей. Промежуток оказался гораздо длиннее, чем предполагал лейтенант, но, подумав, он решил, что французы не спешат специально, что их задача в том, чтобы не дать осажденным покоя в течение ночи, а снарядов, возможно, осталось не так уж много.

— Харрис? Танг? Направо, — прошептал он. — В случае чего возвращайтесь к Харперу. Пендлтон? Со мной. — Они двинулись влево, осторожно крадясь между камнями. Отойдя от тропинки шагов на пятьдесят, Шарп поставил молодого солдата за большим булыжником, а сам притаился за кустом утесника. — Знаешь, что делать?

— Да, сэр.

— Ну так отведи душу.

Он и сам отвел душу. Странно, ночное приключение доставило ему огромное удовольствие. Поиграть с врагом в прятки — чем не забава? Даже если противник знает, что происходит. Впрочем, времени на сомнения и беспокойство не оставалось — только на то, чтобы внести сумятицу в ряды французов, и он ждал и ждал, пока не убедился, что ошибался, что стрелять больше никто не будет, но тут вдруг тьму пронзил длинный язык белого пламени, который моментально поглотили вырвавшиеся следом клубы дыма, и Шарп увидел, как орудие прыгнуло назад, а колеса подскочили на добрый фут. На какое-то время он ослеп, но через несколько секунд все же заметил желтоватый свет фонаря и понял, что артиллеристы откатывают орудие к камням.

Шарп прицелился в фонарь — квадрат света вырисовывался достаточно четко. Он уже собирался спустить курок, когда кто-то из стрелков второй пары выстрелил, и фонарь упал. Заслонка отвалилась, и в ярком свете Шарп увидел две темные фигуры. Он сдвинул винтовку и выстрелил. Следом выстрелил Пендлтон. Шарп схватил вторую винтовку и направил ее в круг света. Какой-то француз выскочил на свет, наверное, чтобы погасить фонарь, и тут же три винтовки ударили почти одновременно. Француза отбросило в темноту. Что-то звонко щелкнуло, — видимо, одна пуля попала в дуло гаубицы.

И тут свет погас.

— Пошли! — крикнул Шарп Пендлтону, и они рванули еще левее. В темноте кричали французы, кто-то стонал и ругался, потом чей-то громкий голос потребовал тишины. — Ложись! — прошептал Шарп.

Они рухнули на землю и перезарядили винтовки — дело в темноте совсем не легкое. Там, где они только что были, вспыхнул огонек, — должно быть, от пыжа загорелась сухая трава. Пламя держалось недолго, несколько секунд, и быстро погасло, после чего в темноте проступили фигуры. Охранявшие гаубицу пехотинцы бросились на выстрелы, никого не нашли и, затоптав огонь, вернулись к деревьям.

Снова пауза. Французы негромко переговаривались, наверное, обсуждали, что делать дальше. Донесшийся в скором времени шорох ног подсказал, что пехотинцев послали к холму прочесать местность, но в темноте они только спотыкались о камни, путались в кустах, падали и ругались. Офицеры и сержанты кляли солдат, которые никак не желали растягиваться в шеренгу, понимая, что в таком строю легче отбиться от своих или попасть в засаду. В конце концов пехотинцы вернулись к лесу. Последовало еще одно ожидание, и Шарп еще долго слушал, как артиллеристы готовят следующий выстрел.

Наверное, решил Шарп, французы подумали, что нападавшие уже ушли. В них больше не стреляли, и они успокоились, почувствовали себя в безопасности, а какой-то артиллерист даже принялся размахивать потухшим пальником. Скорее всего, ему требовался не жар, а свет, чтобы найти запальное отверстие. А когда он подул на пальник, то подписал себе смертный приговор. Винтовка грохнула в темноте совершенно неожиданно как для французов, так и для Шарпа. Кто стрелял, Танг или Харрис, он не знал, однако на этот раз неприятель отреагировал быстрее. Пехотинцы развернулись в шеренгу и дали залп из мушкетов.

От пыжей опять загорелась трава. Пламя было слабое, но Шарпу все же удалось рассмотреть суетящихся возле гаубицы пушкарей, и он поднял винтовку, выстрелил, сменил винтовку и выстрелил еще раз, целясь в темное скопление людей. Один упал. И тут ударил Пендлтон. Кто-то пальнул справа. Огоньки в траве разгорались, набирали силу, и пехотинцы, поняв, что превратились в мишени, бросились затаптывать эти крошечные пожары. Пендлтон, однако, успел разрядить вторую винтовку, и еще один артиллерист растянулся возле колеса. Напомнили о себе и Харрис с Тангом.

Прежде чем перезарядить винтовки, Шарп и Пендлтон отбежали шагов на пятьдесят.

— Здорово мы им поддали, — сказал Шарп.

Разбившись на маленькие группы и подбодряя себя криками, французы устремились к холму и снова никого не нашли.

Они задержались еще на полчаса, послали в неприятеля еще по четыре пули и вернулись на вершину, потратив на обратный путь около двух часов. И все же возвращаться было легче — тьму разбавил серый полусвет, и на фоне неба обозначились контуры сторожевой башни. Танг и Харрис прибыли примерно через полчаса и, шепнув пароль часовым на склоне, поспешили вверх, чтобы поведать товарищам о своих приключениях.

Гаубица сделала еще всего лишь два выстрела, которые, как и предшествующие, не причинили осажденным никакого вреда. Никто не спал, что было неудивительно после всех дневных испытаний. Перед рассветом, когда восточный край горизонта заметно побледнел, Шарп сделал обход, желая удостовериться, что никто не спит. Харпер лежал у костра возле стены башни. На ночь костры потушили, чтобы французы не могли использовать их в качестве ориентиров, а к утру развели снова — вскипятить чая.

— Мы здесь и месяц простоим, сэр, если только чай будет, — заявил Харпер. — А вот как кончится чай, придется сдаваться.

Светлая полоса на востоке растянулась, сделалась ярче. Виченте, всю ночь дрожавший рядом с Шарпом — ночь выдалась на редкость холодная, — покачал головой:

— Думаете, придут?

— Придут.

Запасы снарядов у французов были не бездонны, и если они стреляли всю ночь, то только для того, чтобы не дать противнику выспаться, заставить нервничать, сделать легкой добычей для пехоты.

Вывод был один — они придут с восходом.

А восход приближался — сначала бледный и чахлый, как смерть, он оживал, трогал застывшие в небе облака, менялся с серого на белый, с белого на золотистый, с золотистого на красный.

Красный — под цвет пролившейся крови.

— Сэр! Мистер Шарп!

— Вижу!

Неясные фигуры смешивались с тенями на северном склоне. Французская пехота. Или, может быть, пешие драгуны. Так или иначе, неприятель пошел в атаку.

— Стрелки! Приготовиться! — Шарп повернулся к Виченте. — Вы пока не стреляете, лейтенант, понятно?

— Конечно, — отозвался португалец. Прицельное расстояние для мушкетов — не более шестидесяти шагов, и Шарп рассчитывал приберечь их на крайний случай, а пока собирался продемонстрировать французам преимущество семи винтовочных нарезов. Виченте заметно нервничал, нетерпеливо переступал с ноги на ногу, поглаживал усики и то и дело облизывал губы. — Ждем, пока приблизятся к вон тому белому камню, да?

— Да. Почему вы не сбриваете усы?

Виченте недоуменно взглянул на Шарпа:

— Почему я не сбриваю усы?

— Вам нужно их сбрить. Будете выглядеть постарше. И на адвоката меньше походить. — Шарп усмехнулся — прием сработал, Виченте отвлекся от беспокойных мыслей — и посмотрел на восток, туда, где над низиной висел туман.

Нет, оттуда им ничего не грозит. За южным склоном наблюдали четверо, но и этого было достаточно. Шарп не сомневался, что неприятель сосредоточит силы на одном направлении, и, окончательно удостоверившись в этом, отослал свою четверку на северный склон, а к южной тропинке поставил двоих португальцев.

— Быть начеку, парни! — крикнул он. — И целиться ниже!

Шарп этого не знал, но французы опаздывали. Дюлон хотел достичь вершины еще до рассвета, да вот только подъем в темноте потребовал гораздо больше времени, и к тому же его люди устали после беспокойной ночи, когда им пришлось гоняться за призраками. Только вот призраки оказались вполне реальными и убили одного артиллериста, ранили еще трех и нагнали страху на остальных пушкарей. Дюлон, приказав не брать пленных, испытывал к противнику невольное уважение.

А потом началось побоище.

Именно побоище. У французов были мушкеты, у британцев винтовки, и французам на пути к вершине пришлось в какой-то момент сосредоточиться на узком хребте, где они стали легкими мишенями для стрелков. Шестеро упали в первые же секунды, но Дюлон посчитал, что сломит врага за счет численного перевеса. Однако винтовки били и били, над склоном плыл дым, и пули находили цели. Лишь теперь майор на практике усвоил то, о чем раньше слышал только на лекциях. Да, нарезное оружие имело преимущество. Ведя огонь с расстояния, на котором мушкетный залп батальона не нанес бы неприятелю ни малейшего урона, британцы укладывали его людей с непостижимой точностью. Он также заметил, что винтовочные пули и звучат по-другому. Короткий, как удар хлыстом, едва различимый свист — и глухой удар. Сами винтовки не кашляли, как мушкеты, а издавали сухой, отрывистый треск. Отдача у них была сильнее, чем у мушкетов. Дюлон уже видел стрелков: не обращая внимания на летящие через их головы и взрывающиеся где-то на вершине снаряды, они поднимались из-за каменных стен редутов, чтобы перезарядить оружие. Майор кричал своим, чтобы стреляли, только мушкеты звучали хлипко, пули уходили в сторону, а пехотинцы не спешили лезть на узкую тропинку.

Зная, какое значение для солдат имеет личный пример офицера, Дюлон решил рискнуть. Может быть, ему повезет и пуля пройдет мимо, а он сумеет добраться до редута.

— За мной! — крикнул он, вытаскивая саблю и бросаясь вперед. — За Францию! За императора!

— Прекратить огонь! — скомандовал Шарп.

Никто не последовал за Дюлоном. Никто. Он остался один на склоне. Шарп оценил смелость врага и в знак признания шагнул вперед и отсалютовал ему саблей.

Дюлон, увидев, что его приветствует враг, остановился и оглянулся. Потом снова повернулся к Шарпу, поднял саблю в ответном салюте и бросил ее в ножны. Его люди отказались идти за ним и умирать за императора. Он кивнул Шарпу и побрел вниз, а через двадцать минут с холма ушли все французы. Солдатам Виченте, занявшим позицию на открытой террасе башни, так и не довелось пострелять. Тем не менее двое из них погибли от взрыва снаряда. Ранение получил и Гейтакер, которому осколком разрезало правое бедро. К счастью, кость оказалась не задета. Что гаубица вела огонь во время атаки, Шарп понял только тогда, когда она умолкла. Он огляделся. Солнце поднялось довольно высоко, и долины уже грелись под его лучами, а сержант Харпер, винтовка которого раскалилась от стрельбы, даже успел приготовить первый утренний чай.

Глава седьмая

Около полудня на холм вскарабкался французский солдат с белым флагом перемирия, привязанным к стволу мушкета. Солдата сопровождали два офицера, один — в синей форме французской пехоты, другой, подполковник Кристофер, в красном британском мундире с черным кантом и обшлагами.

Шарп и Виченте вышли навстречу офицерам, которые, оставив угрюмого солдата с белым флагом на склоне, направились к башне. Едва увидев француза, Виченте поразился сходству между ним и Шарпом: оба высокие, темноволосые и даже отмеченные шрамом. Потрепанный синий мундир украшали погоны с зеленой бахромой, указывавшие на принадлежность офицера к легкой инфантерии. Плюмаж из красных и белых перьев над белой металлической бляхой с изображением орла и числом «31» выглядел довольно новым и свежим на фоне замусоленного кивера.

— Первым убьем лягушатника, — пробормотал Шарп. — Опасный ублюдок. А потом возьмемся за предателя. Порежем на рагу.

— Что вы такое говорите! — ужаснулся португалец. — Над ними белый флаг!

Они остановились в нескольких шагах от подполковника, который вытащил изо рта зубочистку и приветливо кивнул Шарпу.

— Как дела, лейтенант? — спросил Кристофер и тут же поднял руку. — Подождите… секунду… — Он открыл трутницу, высек искру и стал прикуривать сигару. Раскурив ее должным образом, захлопнул крышку и улыбнулся. — Со мной майор Дюлон. По-английски ни слова не понимает, но почему-то захотел посмотреть на вас.

Шарп взглянул на француза, сразу признал в нем офицера, столь доблестно пытавшегося вести своих людей в атаку, и почувствовал жалость к человеку, вынужденному сопровождать предателя и вора.

— Где моя труба? — спросил он у Кристофера.

— Там, внизу. — Подполковник небрежно махнул рукой. — Можете взять, когда захотите. — Он затянулся и обвел взглядом склон, на котором лежали тела убитых. — Бригадир Виллар немного переусердствовал, не правда ли? Хотите сигару?

— Нет.

— Как хотите. — Кристофер выпустил струйку дыма. — Хорошо поработали, Шарп. Молодцом. Горжусь вами. Эти ребята, — он кивнул в сторону Дюлона, — не привыкли проигрывать. Показали чертовым лягушатникам, как умеют драться англичане, а?

— А еще ирландцы, — сказал Шарп. — И шотландцы. И валлийцы. И португальцы.

— Какой вы благородный, всех помните. Но теперь дело кончено, лейтенант. Пора собирать вещички и уходить. Лягушатники предлагают вам все воинские почести. Уйдете с оружием и под развернутым флагом. Без обид. Они, конечно, не очень довольны, но мне удалось их убедить.

Шарп снова взглянул на француза, который стоял с каменным выражением лица в паре шагов от подполковника, словно показывая, что не имеет никакого отношения к миссии предателя. Он повернулся к Кристоферу:

— Вы что, за дурака меня принимаете?

Подполковник оставил реплику без комментария.

— Не думаю, что вы успеете вернуться в Лиссабон. Крэдок уйдет через день-два, а с ним и вся армия. Они вернутся домой, лейтенант. В Англию. Так что для вас лучший вариант — подождать в Порто. Французы согласились репатриировать всех британских граждан, и корабль уйдет через неделю-другую. И вас прихватит.

— А вы тоже возвращаетесь?

— Очень возможно. Спасибо, что спросили. Не сочтите за нескромность, но, думаю, я вернусь на родину героем. Человеком, принесшим мир Португалии! За такое могут и в рыцари произвести, согласны? Мне, конечно, все равно, а вот Кейт была бы не против стать леди Кристофер.

— Не будь ты под белым флагом, я бы прямо здесь, на месте, выпустил тебе кишки, — сказал Шарп. — Знаю, чем ты занимаешься. Обедаешь с французскими генералами? Приводишь их сюда, чтобы они тут нас перехлопали? Ты предатель, Кристофер. Мерзкий, гнусный предатель, и ничего больше. — Тон Шарпа, очевидно, подсказал французу, о чем речь, потому что по губам майора скользнула улыбка.

— Ох, господи. — Кристофер скривился, словно от боли. — Ох, господи. — Несколько секунд он смотрел на лежащий неподалеку труп француза, потом покачал головой. — Я оставлю без внимания вашу наглость, лейтенант. Полагаю, без моего бывшего слуги здесь не обошлось? Да, у Луиша талант по-своему интерпретировать события и обстоятельства. — Подполковник затянулся, выдохнул и проводил взглядом подхваченный ветерком дым. — Меня направило сюда правительство его величества с целью определить, стоит ли нам воевать за Португалию, стоит ли проливать за нее английскую кровь. Я пришел к выводу — вы, скорее всего, с ним не согласитесь, — что она того не стоит. Теперь мне предстоит выполнить вторую часть поручения, то есть договориться с французами об урегулировании ситуации. Заметьте, речь идет не о капитуляции, а об урегулировании. Мы выведем наши войска, они выведут свои, хотя ради проформы им будет позволено пройти парадом и силами одной дивизии по улицам Лиссабона. А потом — bonsoir, adieu, au revoir. К концу июля на португальской земле не останется ни одного чужестранного солдата. Это большой успех, лейтенант, большое достижение, ради которого стоило обедать с французскими генералами, французскими маршалами и французскими чиновниками. — Кристофер сделал паузу, может быть ожидая какой-то реакции, но Шарп молчал, сохраняя скептическое выражение, и он вздохнул. — Такова правда, лейтенант, и, как бы ни трудно было вам поверить в нее, не забывайте, что есть многое…

— Знаю, — перебил его Шарп. — Слышал про мудрецов, которым чего-то там не снилось, только какого черта вы здесь делали? — В его голосе проступили сердитые нотки. — Почему надевали французскую форму? Луиш все рассказал.

— Подумайте сами, не могу ведь я носить красный мундир в тылу у французов! А цивильная одежда в наши дни особого уважения не заслуживает. Да, приходилось носить и французскую форму. Это, лейтенант, ruse de guerre.

— Мне наплевать, что это такое! — рявкнул Шарп. — Эти ублюдки лезли сюда, чтобы убить нас, а привели их вы!

— Ах, лейтенант, лейтенант, — грустно вздохнул подполковник. — Нам потребовалось тихое местечко, чтобы спокойно все согласовать и подписать. Чтобы никто не мешал. Чтобы толпа не давила. Я предложил Квинту. Признаю, не подумал, чем это вам может грозить. Моя вина. Извините. — Он даже изобразил подобие поклона. — Французы пришли, сочли ваше присутствие здесь западней и вопреки моему совету решили вас атаковать. Еще раз простите. Но теперь все кончено, Шарп. Все позади. Вам позволено уйти. С оружием. С почетом. И вы сами пройдете с гордо поднятой головой. Так что примите мои самые искренние поздравления. Разумеется, я сделаю все, чтобы ваш полковник узнал о ваших подвигах. — Он подождал ответа, а когда такового не последовало, усмехнулся. — И конечно, для меня будет честью вернуть вам подзорную трубу. Поверьте, просто забыл захватить ее с собой.

— Ничего ты не забыл, ублюдок! — прорычал Шарп.

— Не будьте таким грубияном, лейтенант, — укорил его Кристофер. — Постарайтесь понять, что дипломатия подразумевает и разведку, и хитрость, и обман. И не забудьте, что это я выговорил для вас свободу. Так что можете сойти с этого холма как триумфаторы.

Секунду или две Шарп смотрел в невинное лицо предателя.

— А если мы останемся здесь? Что тогда?

— Понятия не имею, — пожал плечами подполковник. — Но конечно, попытаюсь выяснить, действительно ли таково ваше желание. И все же, боюсь, французы сочтут такое поведение как враждебный жест. К сожалению, в этой стране многие противятся достижению мирного соглашения. Некоторых людей ввели в заблуждение, и они предпочитают драться и отвергают любые договоренности. Думаю, если вы настоите на своем и останетесь, нарушив таким образом достигнутые соглашения, французы привезут из Порто мортиры и убедят вас уйти уже иными средствами. — Подполковник затянулся и вдруг вздрогнул — опустившийся на склон ворон принялся выклевывать убитому глаза. — Майор Дюлон хотел бы собрать своих. — Он ткнул сигарой в ближайший труп.

— У него есть один час, — сказал Шарп. — Может привести сюда десять человек, безоружных. И скажите, что здесь будут и мои люди. Тоже безоружные.

Кристофер нахмурился:

— А вашим людям что делать на склоне?

— Нам нужно похоронить своих, а наверху только камень.

Подполковник задумчиво затянулся, потом негромко сказал:

— Было бы лучше, лейтенант, если бы вы ушли с холма прямо сейчас.

— Я подумаю.

— Вы подумаете? — раздраженно повторил Кристофер. — И долго, позвольте осведомиться, собираетесь думать?

— Сколько понадобится, — отрезал Шарп. — Решать второпях не по мне.

— Так вот, лейтенант, у вас есть ровно один час.

Кристофер сказал что-то Дюлону. Тот кивнул Шарпу. Шарп кивнул в ответ. Потом подполковник бросил недокуренную сигару, повернулся и зашагал вниз по склону.

— Он врет, — сказал Шарп.

— Откуда вы знаете? — Виченте, похоже, не разделял его уверенности.

— Я вам скажу откуда. Этот ублюдок не отдал мне никакого приказа. В армии не предлагают, а приказывают. Сделай то, сделай это. А он не приказывал. Раньше приказывал, сегодня — нет.

Виченте перевел аргумент Шарпа сержанту Мачедо, которого, как и Харпера, пригласили для совета. Оба сержанта выглядели обеспокоенными, но молчали.

— И почему, по-вашему, он не приказал вам уйти отсюда?

— Потому что хочет, чтобы я сам принял такое решение. Потому что ничего хорошего нас там, внизу, не ждет. Потому что он врет.

— Это только ваше предположение, — твердо, как адвокат, сказал Виченте. — А наверняка вы и сами не знаете.

— Наверняка здесь никто ничего не знает, — проворчал Шарп.

Виченте повернулся к востоку:

— У Амаранте уже не стреляют. Может, они и впрямь договорились о мире.

— Договорились о мире? — усмехнулся Шарп. — А зачем им мир? Зачем французы вообще сюда явились?

— Чтобы заставить нас отказаться от торговли с Британией.

— Так с какой стати уходить теперь? Торговля снова возобновится. Уходить, не доведя дело до конца, такое не в их характере. К тому же французы не сдаются так быстро.

Виченте ненадолго задумался.

— Может, они не хотят продолжать, опасаясь больших потерь. Война идет тяжело, врагов много, снабжение затрудняется. Может, они поняли наконец, что победы не достичь, и решили удовольствоваться какими-то уступками.

— Мы имеем дело с лягушатниками, — возразил Шарп. — А лягушатники малым довольствоваться не привыкли. И еще одно. Кристофер не показал мне никакой бумаги. Никакого подписанного и скрепленного печатью договора. Ничего.

Виченте кивнул, признавая силу аргумента:

— Если хотите, я спущусь и попрошу показать бумагу.

— Никакой бумаги нет, — сказал Шарп, — и с холма никто не спустится.

Виченте помолчал.

— Это приказ, сеньор?

— Да, приказ. Мы остаемся здесь.

— Что ж, значит, остаемся.

Виченте похлопал по плечу Мачедо, и они повернулись и отправились к своим, чтобы сообщить о принятом решении.

Харпер сел рядом с Шарпом:

— Ну что, теперь вы уверены?

— Ни черта я ни в чем не уверен, — признался Шарп, — но думаю, он врет. Даже не спросил, какие у нас потери. Будь он на нашей стороне, обязательно бы спросил, так ведь?

Харпер пожал плечами — ответа на этот вопрос он не знал.

— И что, по-вашему, будет, если мы спустимся?

— Что будет? Они возьмут нас в плен. И отправят в свою чертову Францию.

— Или отошлют домой?

— Если война закончится, то да, отошлют домой. Но если бы война закончилась, нам бы об этом кто-нибудь сообщил. Какой-нибудь португальский чиновник. Только не Кристофер. И если война закончилась, с какой стати давать нам час на раздумье? Спешить ведь некуда. Ну, будем мы сидеть на этом треклятом холме целый год, кому от этого хуже?

Шарп приподнялся и посмотрел вниз, туда, где французские пехотинцы заканчивали собирать тела убитых. Пехотинцев привел майор Дюлон. Он же принес две лопаты, чтобы осажденные могли похоронить своих: двух португальцев, убитых снарядом во время утренней атаки, и стрелка Донелли, лежавшего на вершине с того самого времени, когда они выбили оттуда французов.

Выкопать две могилы для своих Виченте поручил сержанту Мачедо и трем солдатам. Вторую лопату Шарп протянул Уильямсону:

— Отроешь могилу, и на этом твое наказание закончено. — Со времени стычки в лесу Шарп постоянно давал Уильямсону те или иные поручения, не оставляя смутьяну времени и сил на пакости, но теперь решил поставить точку. — А винтовку оставь здесь — она тебе не нужна.

Уильямсон взял лопату, бросил на землю винтовку и сопровождаемый Харрисом и Доддом направился вниз по склону, туда, где камней было меньше. Когда могила была готова, Харпер и Слэттери перенесли убитого и опустили в яму. Потом сержант прочитал короткую молитву, Слэттери склонил голову, а Уильямсон снова взялся за лопату. Додд и Харрис смотрели на французов, которые уносили своих убитых.

Харпер тоже наблюдал за французами:

— А что будет, сэр, если они доставят сюда мортиру?

— Тогда нам крышка, — сказал Шарп. — Да только, прежде чем ее доставят, много чего еще может случиться.

— Чего?

— Всего, — раздраженно бросил он. Откуда ему знать, что будет дальше и как все повернется. Подполковник мог убедить кого угодно, и только присущее Шарпу врожденное упрямство не позволило принять его предложение. Это да еще поведение майора Дюлона. — Может, я и ошибаюсь, Пэт. Все дело в том, что мне здесь нравится.

— Вам здесь нравится? — удивился сержант.

— Нравится, что мы отдельно, сами по себе. Не люблю армию. Я не против капитана Хогана, но остальных терпеть не могу. Мне лучше, когда надо мной никто не стоит. Здесь надо мной никто не стоит. Так что мы остаемся.

— Да, — согласился Харпер. — Наверное, вы правы.

— Ты действительно со мной согласен? — удивился Шарп.

— Конечно. Только имейте в виду, сэр, моя мама никогда не считала меня шибко умным.

Шарп расхохотался:

— Ладно, Пэт, иди да почисти винтовку.

Купер нагрел воды, и кое-кто из стрелков прополаскивал ею дуло винтовки. После каждого выстрела в стволе остается осадок из спекшегося пороха. Со временем нагар забивает ствол, и винтовку можно выбрасывать. Но горячая вода растворяет осадок. Некоторые, правда, верили в другие средства. Например, в мочу. Хэгмэн, ополоснув ствол горячей водой, прочистил его шомполом.

— Хотите, почищу вашу, сэр? — предложил он Шарпу.

— Это подождет, Дэн. — Лейтенант огляделся и увидел, что сержант Мачедо и его люди уже вернулись. А где его могильщики? Спустившись к северному редуту, Шарп увидел, что Харрис и Додд утаптывают землю на могиле Донелли, а Уильямсон стоит рядом, опершись на лопату. — Вы что, еще не закончили? Поторопитесь!

— Уже идем, сэр! — отозвался Харрис и, подобрав с земли мундир, вместе с Доддом зашагал к вершине.

Уильямсон взял лопату и вроде бы собрался последовать за ними, но вдруг повернулся и помчался вниз по склону.

— Господи! — Подбежавший Харпер вскинул винтовку.

Шарп остановил его. Не потому, что хотел спасти Уильямсону жизнь, а потому, что французы даже один-единственный выстрел могли счесть нарушением правил перемирия, и тогда гаубица вполне могла бы накрыть находящихся на открытом склоне Харриса и Додда.

— Вот же дрянь! — пробормотал Хэгмэн.

Уильямсон мчался так, словно ожидал выстрела в спину и хотел перегнать пулю. Шарп стиснул зубы. Уильямсон ему никогда не нравился, но в любом случае, когда дезертирует солдат, виноват всегда офицер. Офицера, конечно, наказывать не станут, а солдата, если поймают, расстреляют, тем не менее Шарпу от этого было не легче. В том, что так случилось, виноват только он сам.

Харпер, заметив состояние командира, но неверно истолковав причину, попытался его ободрить:

— Нам же без него лучше, сэр.

Додд и Харрис, ошеломленные случившимся, переглянулись, и Харрис даже повернулся, словно вознамерившись броситься вдогонку, когда Шарп окликнул его.

— Не надо было доверять Уильямсону эту работу, — с горечью пробормотал он.

— Почему, сэр? Вы ведь не знали, что он сбежит.

— Не люблю терять людей.

— Но вы ж не виноваты! — запротестовал Харпер.

— А кто виноват? — сердито бросил Шарп. Уильямсон уже добежал до французских позиций, и лейтенанту оставалось утешаться лишь тем, что он не смог унести с собой винтовку. — Нам всем надо укрыться. Эта чертова пушка долго молчать не будет.

Гаубица открыла огонь за десять минут до истечения срока перемирия, но, поскольку ни у кого на холме часов не было, эта французская хитрость осталась незамеченной. Снаряд ударился о булыжник под нижним редутом, срикошетил вверх и там взорвался свистящими осколками, один из которых врезался в приклад винтовки Додда, а остальные простучали по камням.

Все еще коря себя за побег Уильямсона, Шарп наблюдал за главной дорогой в дальней долине. Над дорогой расстилалась пыль, и, присмотревшись, лейтенант разглядел движущихся с северо-запада, со стороны Порто, всадников. Везут мортиру? Если так, то пора подумать об отступлении. Возможно, им удастся прорвать кордон на западе и уйти в горы, где преследование осложнит каменистая местность? Но в любом случае без потерь такой маневр не обойдется. А если попытаться уйти ночью? Но до ночи еще надо продержаться. Развернув подзорную трубу и проклиная Кристофера, он долго всматривался в даль, пока не убедил себя, что никакой повозки, на которой могли бы везти мортиру, на дороге нет. Впрочем, расстояние было слишком большое, и сомнения оставались.

— Мистер Шарп? — окликнул его Дэн Хэгмэн. — Может, мне попробовать?

Первым желанием лейтенанта было посоветовать старому браконьеру не тратить его время попусту, потом он обратил внимание на странную тишину вокруг. Побег Уильямсона стал для всех неприятной неожиданностью, и теперь стрелки — по крайней мере большинство из них — опасались, как бы лейтенант в приступе ярости не наказал всех за предательство одного. Некоторые, меньшинство, возможно, и хотели бы последовать примеру Уильямсона, но чувствовали, что пятно измены замарало всех. Они служили вместе, были друзьями и товарищами, вместе переносили тяготы армейской жизни и разделяли успехи, и вот теперь один из них предал остальных. Хэгмэн предлагал стереть пятно бесчестья, и Шарп, подумав, кивнул.

— Давай, Дэн. Иди. Но только ты один. Пойдет только Хэгмэн! — крикнул он, понимая, что остальные с удовольствием составили бы ему компанию, да вот расстояние было слишком большое, и, пожалуй, только Хэгмэн мог рассчитывать на успех.

Шарп снова посмотрел на далекое облачко пыли, но всадники свернули к Вилья-Реал-де-Жедеш, и он так и не смог понять, сопровождают они какое-либо орудие или нет, а потому направил трубу на артиллерийскую позицию и увидел, что пушкари загоняют в дуло новый снаряд.

— Всем укрыться!

На открытом склоне остался один Хэгмэн. Заряжая винтовку, он сначала засыпал в ствол пороху из рога. Вообще-то, Хэгмэн пользовался патроном, в котором пуля и порох были для удобства завернуты в вощеную бумагу, однако для выстрела с семисот ярдов у него имелся особый, высококачественный порох в рожке. Отправив в ствол заряд чуть больше того, что содержался в обычном патроне, Хэгмэн отложил винтовку и достал пригоршню пуль, что лежали вперемешку с чайными листьями на дне патронной сумки. Когда очередной снаряд, описав дугу, разорвался на крутом западном склоне и осколки пробарабанили по камням, он даже не поднял головы, хотя от взрыва и заложило уши. Высыпав пули на ладонь, стрелок покатал их по очереди средним пальцем и, обнаружив самую круглую, отправил остальные в сумку и снова потянулся за винтовкой. В прикладе штуцера имелось углубление, закрытое бронзовой пластинкой. Углубление состояло из двух отделений: в большем хранились принадлежности для чистки оружия, а в меньшем — смазанные свиным жиром кусочки кожи. Хэгмэн взял один лоскуток, поставил на место пластину и тут заметил, что за ним пристально наблюдает Виченте. Стрелок подмигнул:

— Медленно, сэр, да?

Завернув пулю в кожу, он опустил ее в ствол таким образом, чтобы при выстреле лоскуток задерживал газы и концентрировал силу пороха, и стал забивать шомполом. Работа эта не из легких, и Хэгмэн благодарно кивнул Шарпу, когда тот взялся помочь. Лейтенант упер шомпол в камень и толкал штуцер до тех пор, пока не почувствовал, что пуля легла на порох. Он вытащил шомпол, поставил его на место и вернул винтовку Хэгмэну, который насыпал пороху на полку, разровнял его почерневшим пальцем и снова улыбнулся Виченте.

— Она как женщина, верно, сэр? — Стрелок похлопал по прикладу. — Заботься о ней, и она позаботится о тебе.

— Заметили, сэр? Он доверил мистеру Шарпу забить пулю, — с невинным видом прокомментировал Харпер.

Португалец рассмеялся, а Шарп вдруг вспомнил про всадников и, схватив подзорную трубу, навел ее на дорогу, ведущую к деревне, но увидел только оседающую пыль. Всадники скрылись за деревьями. Доставили они мортиру или нет? Оставалось только гадать. Он выругался. Ладно, скоро все само выяснится.

Хэгмэн лег на спину, ногами к противнику. Прислонился затылком к скале. Скрестил ноги. Опустил дуло винтовки на сапоги. Штуцер был меньше четырех футов длиной, и Хэгмэну пришлось скорчиться, чтобы упереть приклад в плечо, но в конце концов он устроился. Со стороны поза выглядела неуклюжей, но многие стрелки отдавали ей предпочтение, потому что она позволяла придать винтовке фиксированное положение.

— Ветер, сэр?

— Слева, Дэн. Очень слабый.

— Очень слабый, — негромко проворчал Хэгмэн, оттягивая кремень.

Изогнутый наподобие лебединой шеи спусковой крючок скрипнул, сжимая пружину, потом щелкнул. Хэгмэн поднял прицел, совместил отметку на нем с прорезью на мушке. Голову ему при этом пришлось неуклюже наклонить. Стрелок вдохнул-выдохнул и замер. Все остальные застыли в ожидании.

Хэгмэн еще немного подладился, сдвинул ствол чуть влево, слегка опустил приклад. Стрелять было трудно, но не столько из-за расстояния, сколько из-за положения. Никто не двигался. Шарп наблюдал через трубу за артиллеристами. Пушкарь как раз взял в руки пальник, и лейтенант знал, что должен отправить всех в укрытие и, может быть, помешать тем самым снайперу, однако в этот момент Хэгмэн спустил курок. Громкий треск спугнул птиц, дым змейками растекся между камнями, и лейтенант увидел, как пушкарь пошатнулся, выронил пальник, схватился за правый бок и упал.

— В правый бок, Дэн, — прокомментировал Шарп, зная, что Хэгмэн из-за дыма оценить свой выстрел не может. — Ты его уложил. Всем укрыться! Всем! Живо!

Другой пушкарь схватил пальник и подскочил к гаубице. Все спрятались за камни и вздрогнули, когда снаряд взорвался, ударившись о выступ скалы. Шарп хлопнул Хэгмэна по спине:

— Невероятно, Дэн!

— Вообще-то, сэр, я целился в грудь.

— Ты испортил ему праздник, Дэн.

Поздравить снайпера подходили и другие. «Старик», как его называли иногда, оправился от раны и снова доказал, что у него самая крепкая рука и самый верный глаз. А еще он продемонстрировал всем, на что способен настоящий стрелок, и они гордились собой. Выстрел Хэгмэна отчасти компенсировал предательство Уильямсона. Они снова стали элитой.

— Попробовать еще разок, сэр? — спросил Хэгмэн.

— Почему бы и нет?

Если французы доставили сюда мортиру, то пусть, по крайней мере, орудийная прислуга знает, что и их положение не безопасно.

Хэгмэн снова взялся за штуцер, но еще не успел завернуть пулю в лоскуток кожи, как артиллеристы поставили хобот лафета на передок и орудие оттащили к деревьям. Отлично, подумал Шарп и тут же испугался. Что, если гаубицу убрали только для того, чтобы поставить на ее место мортиру? Он ждал. Мортира так и не появилась. А вот охранявшие пушки пехотинцы тоже исчезли. Драгуны еще патрулировали западные и восточные подступы, но примерно через полчаса и они повернули и ускакали в деревню.

— Что происходит? — спросил Виченте.

— Бог его знает.

И тут вдруг Шарп увидел все французское войско — пехоту, кавалерию и пушку — на дороге, ведущей из Вилья-Реал-де-Жедеш. Похоже, они возвращались в Порто. Некоторое время он следил за ними с замиранием сердца, не смея верить собственным глазам.

— Должно быть, какой-то трюк. — Он протянул подзорную трубу Виченте. — Посмотрите сами.

— Может, это и есть мир? — предположил португалец, глядя вслед отступающему врагу. — Может, война и впрямь закончилась? А иначе зачем им уходить?

— Они уходят, и это главное. — Шарп забрал трубу, приник к окуляру и увидел повозку с ранеными. — Господи Исусе, они и впрямь уходят!

Но почему? Из-за того, что наступил мир? Может быть, те всадники, которых он видел, привезли не мортиру, а какое-то важное сообщение? Например, приказ об отступлении? Или это трюк? Они рассчитывают, что он спустится с холма и не успеет вернуться, когда налетит кавалерия? Что происходит? Кто подскажет? Ничего не понять. Полный конфуз.

— Я спущусь. Купер, Харрис, Перкинс, Кресэйкр и Симс — со мной. — Последние двое были приятелями Уильямсона, и Шарп хотел показать, что по-прежнему доверяет им. — Остальные ждут здесь.

— Я бы тоже хотел пойти с вами, — сказал Виченте и, увидев, что Шарп собирается отказать, торопливо объяснил: — Деревня, сеньор. Мне нужно посмотреть, что в деревне. Что с людьми.

Виченте, как и Шарп, взял пять солдат. За старших на холме остались сержанты Харпер и Мачедо.

Спустившись со склона, обе группы осторожно миновали выжженный участок и подошли к артиллерийской площадке. Шарп поглядывал по сторонам, ожидая, что в любой момент из-за деревьев откроют огонь укрывшиеся в засаде французы. Никто, однако, не стрелял. Пройдя по тропинке, они оказались у Квинты, выглядевшей совершенно мирно с затворенными от солнца голубыми ставнями и, похоже, ничуть не пострадавшей за последние часы. Кошка, умывавшаяся на теплых камешках под аркой, прервала свое занятие, чтобы наградить солдат высокомерным взглядом. Шарп попробовал открыть дверь в кухню, но она была заперта. Он справился с соблазном снести ее с петель и повел свой небольшой отряд к передней двери. Но и та оказалась закрытой. Двор пустовал. Шарп отошел от особняка, настороженно следя за ставнями, однако они так и не распахнулись. Большой дом как будто дремал, наслаждаясь теплым денечком.

— Думаю, сэр, там пусто, — сказал Харрис, нервно сжимая винтовку.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Шарп и, повернувшись, зашагал к дороге.

Под ногами похрустывал гравий, и он сошел на обочину. Остальные последовали его примеру. Было жарко, душно, и даже птицы не подавали голоса.

А потом Шарп почуял ее. И сразу вспомнил Индию и даже представил на мгновение, что вернулся в эту загадочную страну, потому что именно там ему чаще всего доводилось чувствовать этот запах. Густой, насыщенный, приторно-сладковатый. От этого запаха ему всегда становилось не по себе, изнутри поднималась тошнота, слюна делалась кисловатой. Потом все прошло, но на глаза ему попался Перкинс, которому было совсем худо.

— Дыши глубже. И держись. Будет еще хуже.

Виченте, нервничавший, похоже, не меньше Перкинса, взглянул на него.

— Это… — начал он, но не смог договорить. — Это…

— Да.

Это была смерть.

Деревня Вилья-Реал-де-Жедеш никогда ничем не отличалась. В ее церковь не стремились паломники из дальних мест. Святого Жозефа здесь почитали, хотя его влияние не распространялось дальше виноградников. И все же, при всей ее незначительности, деревушка была не самая плохая. Работу давали виноградники Сэвиджа, земля — хороший урожай, и даже возле самого бедного дома всегда зеленел небольшой огородик. Некоторые жители держали корову, многие птицу, а кое-кто откармливал поросят, хотя сейчас никакого скота не осталось. Власть в дела деревни практически не вмешивалась. Самым влиятельным человеком в Вилья-Реал-де-Жедеш считался, если не брать в расчет англичан в Квинте, отец Жозеф. Священник бывал порой вспыльчивым и раздражительным, но он также учил деревенских детей грамоте. И никогда не был жестоким и чересчур суровым.

И вот теперь он был мертв. Его неузнаваемое тело лежало на пепелище церкви вместе с другими телами, обуглившимися и съежившимися от огня, среди обгоревших и рухнувших стропил. На улице валялся дохлый пес с засохшей на морде кровью — над раной в боку роились с жужжанием мухи. Тот же звук доносился из обеих таверн, и Шарп, открыв дверь ударом приклада, содрогнулся при виде открывшейся ему картины. На единственном целом столе лежала обнаженная девушка, в которой лейтенант узнал ту самую Марию, что нравилась Харперу. К столу ее прикололи воткнутыми в руки ножами, а жужжащие насекомые кружились и ползали по окровавленным грудям и животу. Винную бочку раскололи, все горшки, миски и кружки разбили, мебель переломали. Шарп закинул винтовку за спину и вырвал ножи из бледных ладоней Марии. Перкинс остановился у двери, в глазах его застыл ужас.

— Не стой колом, — бросил Шарп. — Найди одеяло… что-нибудь… и накрой ее.

— Есть, сэр.

Шарп вышел на улицу. У двери замер Виченте. В глазах португальца блестели слезы. Трупы были в половине домов, кровь во всех, и ни одного живого на всю деревню. Те, кто выжил, бежали из Вилья-Реал-де-Жедеш в страхе перед жестокостью завоевателей.

— Нужно было остаться здесь, — зло обронил Виченте.

— И умереть вместе с ними?

— Их никто не защитил! За них никто не вступился!

— У них был Лопес, — возразил Шарп, — да только он не умел драться так, как надо, а если бы умел, то здесь не остался бы. И мы бы тоже не помогли. Только убитых было бы больше.

— И все равно нужно было остаться здесь, — стоял на своем португалец.

Шарп отвернулся:

— Купер? Симс? — Стрелки подняли винтовки. Купер выстрелил первым. Шарп досчитал до десяти — Симс спустил курок вторым. Лейтенант еще раз досчитал до десяти и сам выстрелил в воздух. Это был сигнал Харперу — вести в деревню остальных. Он посмотрел на Виченте. — Надо найти лопаты.

— Лопаты?

— Да. Мы их похороним.

Кладбище находилось к северу от деревни и представляло собой огороженный участок с будкой у входа, в которой нашлось несколько лопат. Шарп раздал их своим людям:

— Копайте так, чтобы звери не добрались, но не слишком глубоко.

— Почему не глубоко? — взвился Виченте, считавший мелкие могилы оскорблением для мертвых.

— Потому что местные, когда вернутся, все равно их раскопают, чтобы найти родственников.

Обнаружив в одном сарае большой кусок мешковины, Шарп расстелил ее на земле и стал вытаскивать из-под обломков и пепла обгоревшие тела. У отца Жозефа, лежавшего под большим распятием, оторвалась левая рука, но Симс, увидев, что случилось, пришел на помощь, и они вдвоем перекатили почерневший, сморщенный труп на мешковину.

— Я оттащу, сэр, — сказал Симс.

— В одиночку не справишься.

Симс смущенно почесал голову.

— Я не сбегу, сэр, — пробормотал он и отступил на полшага, словно боясь, что лейтенант его отчихвостит.

Шарп посмотрел на парня — вор, пьяница, стрелок — и улыбнулся:

— Спасибо, Симс. Скажи Пэту Харперу, чтоб дал тебе святой воды.

— Святой воды?

— Бренди. Он у него во второй фляге. Той самой, про которую, как он думает, я не знаю.

Позднее, когда спустившиеся с холма помогали хоронить убитых, Шарп вернулся к церкви, где его нашел Харпер.

— Пикеты выставлены, сэр.

— Хорошо.

— И Симс говорит, что я должен дать ему бренди.

— Надеюсь, ты дал.

— Дал, конечно, сэр. Мистер Виченте, сэр, хочет прочитать молитву.

— Надеюсь, Бог его услышит.

— А вы там будете, сэр?

— Нет, Пэт.

— Я так и думал. — Ирландец зашел на пепелище и огляделся. Там, где стоял алтарь, в воздухе еще вился дымок. Сержант наклонился и вытащил из-под головешек покореженное черное распятие около четырех дюймов в высоту. Он положил его на левую ладонь и перекрестился. — Мистер Виченте недоволен, сэр.

— Знаю.

— Твердит, что надо было защищать деревню. Я сказал ему, сэр, мол, убив пса, кролика не поймаешь.

Шарп тупо смотрел в дым:

— Может, лучше б было остаться.

— Ну вот, сэр, теперь вы говорите как ирландец. Поверьте, сэр, уж мы-то знаем. Сами сколько раз пробовали драться за проигранное дело. И что? Кто дрался, все в земле лежат. И вот что еще, сэр. Коли увидите, что у Гейтакера на винтовке скоба болтается, сильно парня не ругайте — шурупы сточились.

Шарп улыбнулся, разгадав попытку сержанта увести его в сторону.

— Я знаю, Пэт, что мы поступили правильно. Жаль только, что лейтенант Виченте этого не понимает.

— Так он же законник, сэр, а у них все не по-людски. А еще он молод. Ради кружки молока и корову продаст.

— Мы все сделали правильно, но что делать дальше, Пэт?

Харпер попытался выпрямить распятие.

— Однажды я заблудился. Кроха был, годков семь или восемь. В общем, не больше Перкинса. Возле деревни стояли солдаты, ваши, красномундирники. Не знаю, что они там делали, да только я от них удрал. Они за мной и не гнались, но я убежал. Убежал, потому что, когда появляются красномундирные черти, остается только одно — бежать. В общем, я бежал и бежал, пока уже и сам не знал, куда забежал.

— И что ж ты сделал?

— Пошел по ручью и пришел к двум домишкам, и в одном жила моя тетя. Она меня и отвела домой.

Шарп рассмеялся и, хотя рассказ был вовсе и не смешной, не смог остановиться.

— Тетя Майра. Упокой, Господь, ее душу.

Сержант опустил распятие в карман.

— Хорошо бы, Пэт, она была тут с нами. Но мы не заблудились.

— Нет?

— Пойдем на юг. Найдем лодку. Переправимся через реку. И пойдем еще дальше на юг.

— А если армия ушла из Лиссабона?

— Пойдем к Гибралтару, — сказал Шарп, зная, что до этого дело не дойдет. Если наступил мир, значит какой-нибудь чиновник отошлет их в ближайший порт. А если продолжается война, то он найдет с кем драться. — Выступим вечером, Пэт.

— Так вы думаете, что мы еще на войне?

— На войне, Пэт, — сказал Шарп, оглядывая пепелище и думая о Кристофере. — На войне.

Виченте стоял у свежих могил. Услышав, что Шарп собирается выступать вечером и идти всю ночь, португалец кивнул, но заговорил только после того, как они вышли за кладбищенские ворота.

— Я отправлюсь в Порто.

— Поверили в мирный договор?

— Нет. — Виченте пожал плечами. — Может быть. Не знаю. Но я знаю, что подполковник Кристофер и генерал Виллар должны быть в городе. Я не дрался с ними здесь, поэтому поищу там.

— То есть вы идете в Порто, чтобы умереть?

— Может быть. — В голосе лейтенанта зазвучали торжественные нотки. — Но человек не может прятаться от зла.

— Не может. Но если уж драться, то драться с умом.

— Драться я еще только учусь, а как убивать, уже знаю.

Рецепт для самоубийцы, подумал Шарп, однако спорить не стал.

— У меня план вот какой, — сказал он. — Вернуться тем же путем, каким мы пришли сюда. Найти дорогу будет нетрудно. А когда попадем в Барка-д’Авинташ, поищем лодку. Должно ведь у них что-нибудь быть.

— Думаю, есть.

— Ну так давайте пойдем вместе, пока нам по пути. А там разделимся. До Порто будет уже недалеко.

Виченте согласился, и из деревни вышли вместе, чему Шарп был только рад, потому что ночь выдалась темная, и без португальца, который хорошо знал местность, он вполне мог бы сбиться с пути. Тем не менее шли медленно, неуверенно и в конце концов остановились и устроили привал, возобновив путь только с рассветом, когда по восточному краю горизонта пролегла бледная полоска.

Приняв решение возвращаться к Барка-д’Авинташ, Шарп так и не избавился от сомнений. С одной стороны, деревня находилась в опасной близости от Порто и риск наткнуться на французов был достаточно высок, с другой — лучшего места для переправы он не знал. А если не найдется лодок, то всегда можно построить какой-нибудь плот из того, что под руку попадется. Виченте с его аргументами согласился, добавив, что русло Дору проходит по большей части по каменистому ущелью, где трудно даже просто приблизиться к берегу. Конечно, французы могли оставить в Барка-д’Авинташ небольшой гарнизон, но, убеждал себя Шарп, скорее всего, они удовлетворились уничтожением лодок.

Восход солнца застал их между поросшими лесом холмами. Остановились у реки, где и позавтракали черствым хлебом и копченым мясом, настолько жестким, что им вполне можно было подбивать сапоги. Шарп запретил разводить костер для чая, и это его решение встретили неодобрительным ворчанием. Забравшись на вершину ближайшей возвышенности, Шарп развернул трубу и тщательно осмотрел окрестности. Противника он не обнаружил. Как, впрочем, и вообще признаков жизни. Чуть дальше по течению виднелся сельский дом, примерно в миле к югу возвышалась колокольня, но людей видно не было.

— Думаете, там могут быть французы? — спросил присоединившийся к нему Виченте.

— Я всегда так думаю.

— А не думаете ли вы, что британцы ушли? Вернулись домой?

— Нет.

— Почему?

Шарп пожал плечами:

— Если бы мы хотели уйти, то ушли бы сразу же после отступления сэра Джона Мура.

Виченте посмотрел на юг:

— Я знаю, мы не смогли бы защитить деревню.

— Жаль.

— Просто они все мои соотечественники.

— Понимаю.

Шарп попытался представить французскую армию где-нибудь в долинах Йоркшира или на улицах Лондона. Горящие коттеджи, разграбленные пивные, кричащих женщин… Нет, это невозможно. В Англии такого ужаса быть не может. В Ирландии — да, всякое случается, о чем и Харпер рассказывал. Но не в Англии.

— Почему они так себя ведут? Почему так обходятся с людьми?

Шарп сложил трубу. Потер о землю мыском правого сапога. На следующий после подъема на холм день он поставил промокшие сапоги сушиться у костра, но слишком близко придвинул их к огню, и кожа потрескалась.

— На войне правил нет, — ответил Шарп, понимая, что Виченте такое объяснение не устроит.

— Правила есть, — возразил португалец.

Шарп пропустил сию реплику мимо ушей:

— Солдаты — не святые. По крайней мере большинство из них. Это мошенники, пьяницы, воры. Неудачники. Не добившись успеха ни в чем другом, они добровольно или по воле судьи записываются в армию. Потом им дают оружие и приказывают убивать. То, что наказывается дома повешением, в армии поощряется, и, если офицеры не держат их в узде, они начинают думать, что убивать позволительно всех. Эти парни, — он посмотрел вниз, где под пробковыми дубами отдыхали британские и португальские солдаты, — прекрасно знают, какая кара их ждет, если они переступят черту. Но что будет, если я отпущу поводок? Они растопчут эту страну, а потом сделают то же самое с Испанией и не остановятся, пока не перебьют всех. — Шарп замолчал, поймав себя на том, что несправедлив к своим людям. — Имейте в виду, они мне нравятся. Они не самые худшие, просто неудачники и чертовски хорошие солдаты. — Он нахмурился, смущенный собственными словами. — А лягушатники? У них нет выбора. Это называется воинской повинностью. Любого бедолагу, будь он булочником или кузнецом, могут призвать, надеть на него форму и отправить в другую страну. Им это не нравится, а поскольку у французов солдат не порют, то и удерживать их нечем.

— А вы кого-нибудь пороли?

— Я — нет. — Шарп подумал, не рассказать ли Виченте о том, как его самого высекли на раскаленном плацу в далекой Индии, но потом решил, что это будет звучать как хвастовство. — Я просто отвожу нарушителя подальше и поколачиваю. Так быстрее.

Виченте улыбнулся:

— Я бы так не смог.

— У вас свои средства. Я бы лучше под кнут стал, чем связался бы с законником. — Власть должна быть сильной и не стесняться эту силу демонстрировать. Может быть, подумал Шарп, Уильямсон и не сбежал бы, если бы отведал кулаков. А может, это ничего бы не изменило. — Далеко до реки?

— Часа три, не больше.

— Тогда пора трогаться.

— А французы? — занервничал Виченте.

— Здесь их нет, там тоже. — Шарп указал на юг. — Дыма не видно. Птицы не кружат — значит, и кота внизу нет. А французских драгун можно за милю учуять. У их коней от седел потертости, поэтому и несет от них, как от выгребной ямы.

Выступили через четверть часа. На траве еще лежала роса. Прошли через выглядевшую вымершей деревеньку — жители, вероятно, укрылись в лесу, увидев приближающуюся колонну. О недавнем присутствии людей свидетельствовало развешанное на просушку белье, только сами люди так и не появились, хотя сержант Мачедо и прокричал во все горло, что они свои. Кресэйкр, внимание которого привлекла лежащая на лавровом кусте приличная мужская рубашка с костяными пуговицами, отстал с тем расчетом, чтобы прихватить добычу, когда колонна пройдет вперед, но Шарп, разгадав его намерения, громко предупредил:

— За кражу — петля! А вешать тут есть на чем.

Кресэйкр сделал вид, что его это не касается, однако поспешил вернуться в строй.

Выйдя к Дору, остановились. Барка-д’Авинташ лежала западнее, и Шарп, зная, что люди устали, объявил привал. Бивак устроили в леску над рекой. Вокруг все как будто притихло. Далеко к югу в небо тянулся столб дыма, а над западным горизонтом висела дрожащая дымка, указывавшая на близость большого города. Виченте сказал, что до Барка-д’Авинташ осталось не больше часа пути, но Шарп решил продолжить марш только на следующее утро. Несколько человек стерли ноги и хромали. Раненный в бедро Гейтакер жаловался на боль. Один из португальцев разулся и шел последний час босиком, и Шарп уже подумывал последовать его примеру. Главную причину задержки он объяснил Виченте так:

— Если французы там, на рассвете проскользнуть мимо будет легче. А если их нет, у нас будет целый день на постройку плота.

— А как же мы? — спросил португалец.

— Вы по-прежнему хотите идти в Порто?

— Полк набран там. Люди волнуются. Все хотят знать, как их семьи.

— Тогда проводите нас до Барка-д’Авинташ, — предложил Шарп, — а потом идите домой. Только поосторожнее, и все будет в порядке.

Сам он верил в это слабо, да вот ничего другого сказать не мог.

А пока все отдыхали. В какой-то момент где-то далеко прогремел гром, но сверху не капало, и Шарп решил, что это не гром, а пушки. Неподалеку храпел Харпер. Некоторое время лейтенант смотрел на него, прикидывая, не исходят ли сомнительные звуки от ирландца, однако гром повторился, только теперь уже тише. Он толкнул сержанта.

— Что?

— Пытаюсь уснуть.

— И я тоже.

— Слушай!

Но слушать было нечего — только неразборчивое бормотание реки да тихий шорох листьев, беседующих с восточным ветром.

Взять десяток человек да наведаться в деревню — посмотреть, что к чему? Подумав, Шарп отказался от этой мысли — дробить и без того мелкие силы опасно, а опасности, если они там и есть, могут подождать до утра. Около полуночи вроде бы снова загрохотало, но налетевший ветерок отнес звуки в сторону.

Рассвет выдался тихий. Накрытая мягким туманом река поблескивала, как полоска стали. Луиш, приставший к отряду Виченте, оказался неплохим скорняком и починил с полдюжины разбитых сапог. Он даже предложил Шарпу услуги брадобрея. Лейтенант отказался:

— Побреюсь, когда переправимся.

— Надеюсь, борода отрасти не успеет, — заметил Виченте.

Дальше дорога лежала между высокими холмами. Точнее, это была даже не дорога, а широкая тропа, разбитая, местами заросшая кустарником и постоянно петляющая, так что шли медленно. Но враг не встретился, а потом холмы отступили, сменившись равниной, тропа выровнялась, с обеих сторон к ней подступили виноградники, и наконец впереди показались белые, ярко освещенные поднявшимся солнцем стены Барка-д’Авинташ.

Французов в деревне не было. Местные жители при виде людей в форме поспешно исчезали в домах, но с некоторыми Виченте удалось поговорить. Его собеседники сообщили, что лодок в деревне нет, что все их сожгли или забрали с собой французы. Французы появлялись редко. Иногда наведывались драгуны, которые смотрели на реку, прихватывали, что плохо лежит, и уезжали. Новостей было мало. Одна женщина, продававшая на рынке в Порто оливковое масло, яйца и копченую рыбу, рассказала, что все французы охраняют побережье между городом и морем, но Шарп не очень ей поверил. Ее муж, согбенный здоровяк с заскорузлыми пальцами, осторожно допустил, что плот построить можно, если собрать в деревне поломанную мебель.

Шарп выставил пикеты на западной околице, там, где ранили Хэгмэна, потом забрался на дерево и с изумлением обнаружил, что видит на холмистом горизонте окраинные здания Порто. Он сразу узнал большой белый дом с плоской крышей, неподалеку от которого в первый раз встретился с Виченте. Как же близко! До города было никак не больше трех миль, и за подступами к нему, несомненно, наблюдали французские пикеты.

Шарп быстро слез с дерева и отряхивал от коры и веточек мундир, когда его поманил какой-то молодой человек в лохмотьях и с растрепанными волосами. Незнакомец не издавал членораздельных звуков и лишь тупо мычал. У него были голубые глаза и рыжие волосы, а из уголка приоткрытого рта стекала слюна. Шарп уставился на него, и незнакомец замычал снова и сделал приглашающий жест. Ну конечно, деревенский дурачок. Вроде Ронни, парня в Йоркшире, которого родители привязывали на день к вязу на деревенском лугу и который ревел на пощипывающих травку коров, говорил сам с собой и рычал на местных девчушек. Этот во многом походил на Ронни, разве что вел себя назойливее: хватал за рукав и пытался куда-то тащить.

Нет, не куда-то. К реке.

— Нашли дружка, сэр? — осведомился с ухмылкой Танг.

— Вот прицепился, — покачал головой Перкинс. — Как репей.

— Вреда от него никакого, сэр, — добавил Танг. — Просто приглашает вас, сэр, искупаться.

Шарп отступил от дурачка, сбросил с плеча его руку.

— Тебя как зовут? — спросил он и тут же спохватился — какой смысл разговаривать по-английски с идиотом-португальцем.

Дурачок, однако, обрадовался, что к нему обратились, заулыбался во весь рот и запрыгал на месте. Потом снова схватил Шарпа за локоть.

— Буду звать тебя Ронни. Что тебе надо?

Стрелки смеялись, но лейтенант все равно собирался сходить на берег поискать что-нибудь для плота, а потому позволил Ронни вести себя. Дурачок оказался словоохотливым и всю дорогу до реки бубнил без передыху. На берегу Шарп попытался освободиться, однако хватка у португальца оказалась на редкость сильная. Дотащив англичанина до густых кустов, подходивших к самой воде, Ронни разжал наконец пальцы и захлопал в ладоши.

— А ты не такой уж и дурак, а, приятель? Я бы даже сказал, что ты чертовски умен.

Лодка. Шарп сам видел, как французы сожгли и затопили паром, но, должно быть, лодок было две, и вторую местные спрятали здесь. Плоскодонное, неповоротливое, неуклюжее суденышко, годящееся для перевозки скота или даже повозки с лошадью, лежало на дне небольшого заливчика, придавленное грузом камней. Почему крестьяне ничего не сказали о нем в первый раз? Наверное, потому что боялись всех солдат, независимо от формы, и хотели сохранить свое самое ценное достояние до наступления мирного времени. Все прочие лодки французы уничтожили, а о существовании этой не догадались.

— Да, приятель, ты чертовски умен, — повторил Шарп и дал своему новому знакомцу свой последний кусок хлеба. Ничего лучшего для подарка у него не было.

Зато теперь он заполучил лодку.

А потом Шарп получил и кое-что еще. Гром, который он слышал невнятно ночью, загремел снова, уже ближе, только это был не гром. Подполковник Кристофер солгал ему — мир в Португалии не наступил.

Пушки еще стреляли.

Глава восьмая

Звук стрельбы доносился с запада и шел по речной долине, зажатой между крутыми берегами. На каком берегу Дору, северном или южном, идет бой, Шарп определить не мог. Он даже не мог уверенно сказать, бой ли это. Может быть, французы установили артиллерийские батареи для защиты города с моря, и эти орудия практики ради палят по каким-то слишком близко подошедшим фрегатам. Узнать, чем заняты орудия, можно было только одним способом — подойти поближе.

Шарп бегом вернулся в деревню, сопровождаемый Ронни, громким ревом оповещающим мир о своем славном достижении. Первым, на кого он наткнулся, был Виченте.

— Паром есть. Он мне показал.

— А кто стреляет? — спросил Виченте.

— Надо выяснить, и мы это сделаем. Сначала попроси местных поднять лодку. Она еще может нам понадобиться. Но мы пойдем к городу.

— Мы? Все?

— Да. Все. Скажи, что лодку нужно поднять до полудня.

Мать Ронни, сухонькая, закутанная в черное женщина, отвела сына в сторону и выговаривала ему пронзительным голосом. Шарп отдал ей кусок сыра из запасов Харпера, объяснил, что Ронни настоящий герой, и повел свой отряд вдоль берега.

Укрыться здесь было где. На узкой полоске земли жались друг к другу сады, оливковые рощицы, загоны для скота и крохотные виноградники. Пушки, скрытые высоким холмом, на котором стояло вытянутое здание с плоской крышей, напоминали о себе спорадическими выстрелами. Иногда они начинали вдруг палить с такой интенсивностью, словно там завязалось крупное сражение, иногда умолкали на несколько минут. Потом установившуюся тишину нарушал одиночный выстрел, и его эхо разносилось между холмами и катилось по речной долине.

— Может, нам стоит подняться к семинарии, — предложил Виченте, указывая на белое здание на холме.

— Лягушатники наверняка уже там. — Шарп сидел на корточках за кустом и по непонятной причине говорил тихо, почти шепотом. Странно — и это еще слабо сказано, — что французы не выставили пикеты с этой стороны города, но уж здание, занимающее доминирующее положение над рекой к востоку от города, они пропустить не могли. Тем более что такое здание можно легко превратить в крепость. — Как вы его назвали?

— Семинария. — Заметив на лице Шарпа озадаченное выражение, португалец пояснил: — Заведение, где обучают священников. Я и сам одно время собирался пойти в священники.

— Господи, — удивился Шарп, — вы хотели стать священником?

— Я об этом подумывал. А вам разве священники не нравятся?

— Теплых чувств у меня к ним нет.

— Тогда я рад, что стал юристом, — улыбнулся Виченте.

— Вы не юрист, Хорхе, а такой же солдат, как и все мы.

Отпустив сей комплимент, Шарп оглянулся — его люди, перебежав небольшую лужайку, прятались за кустами. Если в семинарии и есть французы, подумал лейтенант, то либо они дрыхнут, либо, увидев синие и зеленые мундиры, приняли их за своих. Хотя перепутать не так-то легко, потому что форма у португальцев и стрелков хотя и одного цвета с французской, но более темного тона. Впрочем, издали так сразу и не разберешь. А может, в семинарии никого нет? Шарп достал подзорную трубу и долго смотрел на заинтересовавший его объект. Здание было большое, четырехэтажное, и только на южной стороне помещалось не меньше девяноста окон, однако никакого движения ни в одном из них лейтенант не заметил, как и не обнаружил никого на плоской крыше с красным черепичным карнизом, представлявшей собой наилучший пункт наблюдения за восточной частью города.

— Ну что, проверим? — спросил Виченте.

— Может быть, — осторожно ответил Шарп. Предложение выглядело заманчивым, но он никак не мог поверить, что французы не оставили в семинарии хотя бы патруля. — Но сначала пройдем еще немного вдоль берега.

Первыми шли стрелки, чья зеленая форма сливалась с листьями и травой. Впрочем, никаких французских пикетов им не встретилось. Не заметил Шарп и признаков французской активности на южном берегу. Тем не менее пушки продолжали постреливать, и над холмом уже выросло грязно-белое облако дыма, которое медленно двигалось в сторону реки.

Чем дальше они продвигались на запад, тем больше встречалось домиков, окруженных огородами, крохотными виноградниками и оливковыми деревьями. Пробираясь между ними, Шарп постоянно ощущал грозное присутствие громадного здания на холме, из окон которого, как ему представлялось, за ними наблюдали сотни глаз притаившегося там неприятеля, тем не менее каждый раз, когда он поворачивался к семинарии, она отвечала ему равнодушным взглядом пустых стекол.

Французы появились неожиданно и не со стороны холма, а спереди. Точнее, не французы, а француз. Шарп свернул за угол и увидел его. Лягушатник стоял на середине мощеной дорожки, что вела от лодочной мастерской к реке. Мушкет и кивер лежали на камнях, а сам француз — это был пехотинец — наклонился, чтобы поиграть со щенком. Где один, там и другие. Не забрел же солдатик в деревню сам по себе! Шарп бросил взгляд в сторону тополиной рощицы у дальнего конца дороги. Может быть, патруль там? Но почему так тихо? И где все остальные?

То ли француз услышал какой-то шорох, то ли почувствовал, что за ним наблюдают, так или иначе, он выпрямился, повернулся, понял, что мушкет лежит на земле, потянулся за оружием и застыл, увидев перед собой черный глаз винтовки. Шарп покачал головой и жестом предложил французу оставаться на месте. Лягушатник повиновался. Был он совсем еще молодой, не старше Пендлтона или Перкинса, с круглым невинным лицом и голубыми испуганными глазами. Когда Шарп шагнул к нему, французик невольно попятился и заскулил. Лейтенант схватил его за грудки, оттащил за угол, выхватил из ножен штык и бросил его в реку.

— Связать, — приказал он Тангу.

— Легче глотку перерезать, — предложил Танг.

— Нет. Свяжи, заткни чем-нибудь рот и не упускай из виду. — Он повернулся к Виченте. — Я видел только одного.

— Их должно быть больше, — сказал португалец.

— Других не видать.

Шарп выглянул из-за угла — никого, кроме щенка, пытавшегося утащить оставшийся на дороге мушкет, — и подозвал Харпера:

— Я никого не вижу.

— Не один же он здесь.

Тем не менее никто не появлялся.

— Я хочу добраться до той рощицы. — Шарп посмотрел на тополя в конце дороги.

— Придется пробежаться, сэр.

Они рванули к деревьям через открытое пространство и, добежав до рощицы, бросились на землю. Никто не стрелял, никто не кричал им вслед, и только собачонка, решив, что с ней играют, с лаем помчалась за ними.

— Господи! — воскликнул Шарп.

Причиной восклицания стал не шумный щенок, а то, что лейтенант увидел на реке. Лодки. Предполагалось, что французы уничтожили или увели все, что могло плавать, но здесь перед ним лежали на грязном, илистом берегу три громадные винные баржи. Три! Может, их привели в негодность? Пробили дырки в днище? Пока Харпер пытался успокоить щенка, Шарп спустился к воде и забрался на борт ближайшей баржи. С севера его закрывали от любопытных глаз густорастущие деревья, из-за которых, возможно, французы и пропустили эти суда. Другая приятная новость заключалась в том, что баржа оказалась совершенно целой, без пробоин. Вода на днище, правда, плескалась, но это была пресная, дождевая вода, а не та соленая, что приносила по два раза на день приливная волна. Не обнаружив на стенках следов топора, Шарп прошел к носу, где обнаружил шесть громадных весел, связанные вместе обрывком растрепавшейся веревки, а потом вернулся к корме, где нашел крошечную шлюпку, потрескавшуюся и облупленную.

— Сэр! — прошипел с берега Харпер. — Сэр!

Сержант указывал куда-то за реку, и Шарп, обернувшись, увидел на южном берегу всадника в красном британском мундире и треуголке. Незнакомец смотрел на него. В первое мгновение Шарпу показалось, что это подполковник Кристофер, однако всадник был заметно плотнее, да и хвост у его лошади, как заведено в британской армии, был обрезан. Лейтенант помахал рукой, но всадник не ответил, — возможно, его смутила зеленая форма стрелка.

— Собери всех сюда, — распорядился Шарп и снова посмотрел на незнакомца.

Тот отвернулся, словно обращаясь к кому-то невидимому, а потом, указав на баржи, показал, что их нужно перевести через реку.

Что делать? Офицер на южном берегу был определенно старше его по званию, и Шарп, стоило ему переправиться, сразу попал бы в жесткие тиски армейской дисциплины. И тогда прощай свобода действий. А что, если отправить туда Луиша? Он не военный и приказы исполнять не обязан. Подозвав брадобрея, Шарп помог ему подняться на баржу:

— Со шлюпкой справишься?

Португалец поначалу растерялся, потом, подумав, решительно кивнул:

— Конечно справлюсь, сэр.

— Тогда плыви к южному берегу и узнай, чего хочет тот британский офицер. Скажи ему, что я собираюсь проверить, есть ли французы в семинарии. И передай, что в Барка-д’Авинташ есть еще одна лодка.

Судя по всему, армия вела наступление на север и остановилась, наткнувшись на Дору. Утренняя пальба, скорее всего, именно с этим и была связана. Да вот только без лодок британцы ничего не могли поделать. И где, черт возьми, их хваленый флот?

Харпер, Мачедо и Луиш общими усилиями спустили шлюпку на воду. Прилив гнал воду, но баржи пока сидели прочно. Оттолкнувшись от берега, Луиш взял весла, устроился поудобнее на узкой банке и с удивительной ловкостью пустился в плавание, время от времени оглядываясь через плечо, чтобы не отклониться от цели. Рядом с первым всадником появился второй, в красном мундире и черной треуголке, и Шарп, словно боясь, что армия утащит его в свои тенета, спрыгнул с баржи и выбрался на берег.

— Вы оставайтесь здесь, — сказал он Виченте, — а я взгляну на холм.

Португалец вроде бы собрался возразить, затем согласно кивнул, и Шарп сделал знак стрелкам следовать за ним. Уже ступая под сень тополей, он оглянулся и увидел, что Луиш почти достиг южного берега. Шарп раздвинул кусты и обнаружил, что стоит перед дорогой. Той самой, по которой они ушли из Порто. Французов видно не было. Семинария казалась заброшенной. К черту, подумал он. Надо идти.

К холму двинулись стрелковой цепью. Склон был открытый, лишь кое-где торчали деревца да на полпути стоял покосившийся навес. Окажись в семинарии французы, спрятаться было бы негде. Шарп понимал, что сильно рискует, что надо бы выслать вперед разведчиков, но из окон никто не стрелял, никто не окликал, и он все прибавлял и прибавлял шагу, пока не закололо в боку.

Но вот наконец и вершина. Шарп поднял голову и увидел перед собой зарешеченные окна первого этажа и семь арочных дверей. Он толкнул первую — заперта. Пнул — и поморщился от боли. Дверь даже не шелохнулась. Шарп пригнулся, ожидая, пока подтянутся последние из его стрелков. Глядя на запад через долину, лежащую между семинарией и городом, он видел, что французские батареи бьют по какой-то цели за рекой, хотя саму цель закрывал холм на южном берегу.

— Все здесь, сэр, — сказал Харпер.

Шарп двинулся вдоль стены, сложенной из массивных каменных блоков. Шел он на запад, в сторону города, справедливо полагая, что главный вход должен выходить на Порто. Открытых дверей не попадалось. Но где же, черт возьми, французы? Почему их здесь нет? Мало того, их не было видно даже на окраине города, в полумиле от семинарии. Шарп свернул за угол и увидел каменные ступеньки, ведущие к резной двери. Вход никто не охранял, но французы наконец появились — по дороге, проходящей через долину к северу от семинарии, двигался конвой из нескольких десятков запряженных быками повозок под охраной драгун. Развернув трубу, он обнаружил, что повозки заполнены ранеными. Так что же, маршал Сульт отправляет раненых во Францию? Или просто освобождает госпитали перед очередной битвой? И разумеется, ни о каком марше на Лиссабон речь уже не шла. Скорее всего, сэр Артур Уэлсли прибыл-таки в Португалию и гальванизировал пребывавшие в спячке британские силы.

Вход в семинарию обрамлял декоративный фасад, восходивший к каменному распятию, изрядно попорченному мушкетным огнем. Поднявшись по ступенькам к главной двери, как и все прочие деревянной, Шарп повернул тяжелую кованую ручку, и дверь, к его величайшему изумлению, открылась. Он толкнул ее дулом винтовки — за дверью начинался пустой коридор с окрашенными в грязно-зеленый цвет стенами. На правой стене висела картина с изображением святого, истощенное тело которого было в нескольких местах пробито пулями. Другой рисунок на той же стене, менее искусный и еще более выразительный, — его героями были французский солдат и женщина — служил косвенным доказательством того, что французы в семинарии все-таки побывали. Шарп прошел по коридору — эхо шагов звучало между стенами.

— Иисус, Мария и Иосиф, — пробормотал Харпер, осеняя себя крестным знамением. — Ну и здоровенный же домище! — Взгляд его пробежал в конец коридора. — Сколько ж священников стране требуется?

— Все зависит от того, сколько в ней грешников, — сказал Шарп. — А теперь давай-ка осмотрим этажи.

Оставив шестерых у входа, он спустился, чтобы открыть одну из дверей, выходящих в сторону реки, — если явятся французы, через нее можно будет уйти. Позаботившись о безопасности, лейтенант осмотрел спальни, ванные комнаты, кухни, лекционные залы и трапезные. Повсюду поломанная мебель, а в библиотеке еще и сотни разбросанных по полу книг. И ни одной живой души. Побывали французы и в часовне — алтарь порублен на дрова, хоры послужили уборной.

— Ублюдки! — процедил Харпер.

Внимание Гейтакера привлекла любительская картина, запечатлевшая знакомство двух португалок с тремя французскими драгунами. Неизвестный художник выцарапал свое творение на оштукатуренной стене, там, где над алтарем висел некогда триптих, посвященный рождению Иисуса.

— Хороши, нечего сказать, — заметил Гейтакер тоном знатока, осматривающего новинку летней выставки в Королевской академии искусств.

— Мне больше бабенки попышней нравятся, — сказал Слэттери. — А эти уж больно отощалые.

— Хватит болтать! — рявкнул Шарп.

Первостепенная задача состояла в том, чтобы отыскать винный погреб, который наверняка был в семинарии, но когда он наконец нашел подвал, то с облегчением обнаружил, что все бочки расколоты, а бутылки разбиты.

— Вот ублюдки! — с чувством промолвил Харпер, хотя и знал, что лейтенант в любом случае сделал бы то же самое, дабы не дать стрелкам напиться до поросячьего визга.

Подумав об этом, он понял, что про себя уже принял решение задержаться здесь как можно дольше. Французы, конечно, хотели удержать Порто, и тот, кто владел семинарией, контролировал восточный фланг города.

Длинный фасад с множеством окон вводил в заблуждение, поскольку само здание было узким и в сторону Порто было обращено не больше десятка окон. В задней части семинарии, дальней от города, имелось еще одно, вытянутое на север, крыло. В углу, образованном двумя крыльями, приютился небольшой сад с дюжиной яблоневых деревьев, срубленных, увы, на дрова. Две внешние стороны сада были защищены высокой каменной стеной с красивыми железными воротами, которые открывались в сторону города. В сарайчике, скрытом сваленной на него сетью, которой укрывали от птиц плодовые кусты, обнаружилась кирка. Шарп вручил ее Куперу и показал на садовую стену:

— Пробивай амбразуры, Патрик! Найди еще какой-нибудь инструмент. Отправь шестерых в помощь Купсу. Остальные пусть лезут на крышу, но не высовываются. Понятно? Сидеть тихо.

Отдав распоряжения, Шарп прошел в большую комнату, бывшую, наверное, кабинетом ректора семинарии. Как и все прочие помещения, она была разграблена, и многочисленные полки пустовали. Разорванные, с переломанными корешками книги устилали пол, у стены лежал опрокинутый стол, а в камине валялась порезанная и наполовину сгоревшая картина с изображением некоего святого, в худосочном теле которого зияли пулевые отверстия. Не пострадало только большое, покрытое сажей распятие, висевшее на стене над каминной полкой.

Шарп распахнул окно, находившееся ровно над главной дверью, и, развернув подзорную трубу, долго смотрел на город, лежавший так соблазнительно близко, за долиной, — только руку протяни. Потом, в нарушение собственных инструкций, насчет «не высовываться», высунулся из окна и, вытянув шею, попытался увидеть, что происходит на южном берегу, однако ничего особенного не обнаружил. Он еще не успел слезть с подоконника, когда за спиной прогремел незнакомый зычный голос:

— Вы, должно быть, лейтенант Шарп. А я Уотерс. Подполковник Уотерс. Отлично сработали, Шарп. Молодцом.

Шарп повернулся — офицер-красномундирник шагнул навстречу через разбросанные книги и бумаги.

— Я Шарп, сэр.

— Чертовы лягушатники, похоже, дрыхнут. — Уотерс был плотный мужчина, с кривыми, как и положено кавалеристу, ногами и обветренным лицом. Лет сорока с небольшим, он выглядел старше из-за рано поседевших волос. — Любой на их месте прислал бы сюда батальон, а то и полтора. Вот какие у нас враги, Шарп. Чертовы сони.

— Это вас я видел за рекой?

— Меня. Собственной персоной. Ваш португалец переплыл через реку. Ловкий парень! И смышленый. Потом перевез меня, и вот теперь мы отправляем туда чертовы баржи. — Уотерс усмехнулся. — Придется потрудиться, но если мы спустим эти штуковины на воду, то сначала переправим Баффов, а потом и остальную Первую бригаду. То-то будет смеху, когда маршал Сульт обнаружит, что мы проникли через заднюю дверь. Кстати, выпивка здесь есть?

— Уже нет, сэр.

— Молодцом, Шарп.

Уотерс ошибочно решил, что Шарп сам избавился от соблазна, не дожидаясь прибытия красномундирников. Он шагнул к окну, достал подзорную трубу из кожаной сумки, которая висела у него на плече, и направил ее на Порто.

— Так что происходит, сэр? — спросил Шарп.

— Что происходит? Гоним лягушатников из Португалии! Пусть теперь попрыгают. Посмотрите-ка! — Подполковник кивнул в сторону города. — Они ведь и не догадываются, что мы здесь! Ваш португальский друг сказал, что вас отрезали. Это правда?

— Да, с конца марта.

— Господи, так вы все пропустили! — Подполковник убрал трубу и, взгромоздясь на подоконник, рассказал, что сэр Артур Уэлсли прибыл наконец в Португалию. — Он здесь меньше трех недель, а дух в войсках уже совсем другой. Крэдок приличный парень, ничего сказать не могу, но духу ему не хватает. Так что мы на марше, Шарп. На одном месте не задерживаемся. А британская армия там. — Он протянул руку в направлении южного берега. — Чертовы лягушатники, похоже, вбили себе в голову, что мы придем с моря, и все теперь охраняют берег реки от города до моря. — (Шарп вспомнил — женщина в Барка-д’Авинташ говорила ему то же самое, а он ей не поверил.) — Сэр Артур хочет переправиться, — продолжал Уотерс, — а тут ваши парни предлагают три баржи. Говорите, есть еще и четвертая?

— В трех милях вверх по течению, сэр.

— А вы молодец, Шарп. Неплохо поработали. — Уотерс дружески усмехнулся. — Осталось только помолиться…

— Чтобы французы не заметили, что мы здесь?

— Точно. Так что мне, пожалуй, не стоит демонстрировать всем красный мундир. — Уотерс рассмеялся и прошелся по комнате. — Пусть себе дрыхнут да видят свои сладкие лягушачьи сны, потому что, когда проснутся, денек у них будет жаркий. Согласны? Сколько могут взять те баржи? Каждая? Человек тридцать? И бог знает сколько времени потребуется на всю эту переправу. Как бы нам не сунуть голову в пасть тигру.

Шарп хотел сказать, что все последние недели только и сует голову в пасть тигру, но сдержался. Глядя за долину, он пытался представить, как будут атаковать французы. Скорее всего, пойдут напрямую из города, через долину и вверх по совершенно голому склону. Северный фланг семинарии выходил к дороге в долине, и тот склон тоже был голый, если не считать одинокого дерева с блеклыми листьями примерно на середине подъема. Целью атакующих будут, вероятно, садовые ворота или главный вход, для чего им придется пересечь широкую террасу, где пехоту можно расстрелять из окон семинарии и с крыши.

— Западня! — Уотерс, похоже, думал о том же и пришел к тем же выводам.

— Не хотел бы атаковать через этот склон, — согласился Шарп.

— Уверен, мы сможем поставить на том берегу несколько пушек, чтобы подпортить им настроение.

Хорошо бы, подумал Шарп.

— Который час? — спросил подполковник и достал из кармана большие, похожие на луковицу часы. — Почти одиннадцать!

— Вы при штабе, сэр? — спросил Шарп, заметив, что на мундире Уотерса, украшенном золотыми галунами, нет полкового канта.

— Я в разведке, — объяснил подполковник. — Ездим везде, разнюхиваем, выведываем. Как те парни в Библии, которых Иисус Навин посылал к Иерихону. Помните? А дамочку, что дала им приют? Раав? Еврейское счастье, а? Посланников избранного народа встречает блудница, а меня стрелок. Но лучше уж так, чем получить слюнявый поцелуйчик драгуна-лягушатника.

Шарп улыбнулся:

— Вы знаете капитана Хогана, сэр?

— Того, что составляет карты? Конечно знаю. Отличный парень. — Уотерс вдруг остановился и посмотрел на Шарпа. — Господи, ну конечно! Вы тот самый стрелок! Теперь вспомнил. Хоган так и сказал, что вы вернетесь. Молодцом, Шарп. А вот, кстати, и наши доблестные Баффы.

По склону в сопровождении Виченте и его людей поднимались человек тридцать красномундирников, но только вместо того, чтобы воспользоваться боковой дверью, они потянулись к главной. Темно-желтый кант указывал на их принадлежность к 3-му пехотному Кентскому полку, Баффам[3]. Подъем дался им нелегко, по лицам солдат стекал пот. Приведший их худощавый лейтенант заверил подполковника Уотерса, что на берегу разгружаются еще две баржи, и с любопытством посмотрел на Шарпа:

— А что тут делают стрелки?

— Первыми в схватку и последними с поля боя, — ответил Шарп хвастливым полковым девизом.

— Первыми? Вы, должно быть, перелетели через эту чертову реку. — Лейтенант вытер влажный лоб. — У вас водички не найдется?

— Бочка за дверью — пользуйтесь добротой Девяносто пятого.

Люди все прибывали и прибывали. Баржи ходили взад-вперед, и каждые двадцать минут на берег выгружались восемьдесят, а то и девяносто человек. На весла с удовольствием садились местные, почитавшие за честь помочь британцам. С одной группой прибыл генерал Эдвард Педжет, принявший от Уотерса командование растущим гарнизоном. Молодой, ему не было еще и сорока, он получил высокое звание отчасти благодаря аристократическому происхождению и богатству своей известной семьи, но за несколько лет заработал репутацию генерала, популярного у солдат. Поднявшись на крышу, где заняли позицию стрелки, он заметил подзорную трубу Шарпа и тут же попросил разрешения воспользоваться ею.

— Я свою потерял, — объяснил Педжет. — Наверное, осталась с багажом в Лиссабоне.

— Вы прибыли с сэром Артуром, сэр? — спросил Шарп.

— Да, три недели назад, — ответил генерал.

— Сэр Эдвард, — пояснил Уотерс, — заместитель сэра Артура.

— Это ничего не значит, — вставил сэр Эдвард, — потому что он никогда ничего мне не говорит. Что такое с вашей чертовой трубой?

— Надо придерживать внешнюю линзу, сэр.

— Возьмите мою. — Уотерс протянул генералу свой инструмент.

Оглядев город, сэр Эдвард нахмурился:

— Черт возьми, что они делают? Понять не могу.

— Спят, сэр.

— Ну и ну. — Педжет покачал головой. — Не думаю, что они сильно обрадуются, когда проснутся. — Он вернул трубу Уотерсу и кивнул Шарпу. — Не буду скрывать, рад, что вы здесь, лейтенант. Смею предположить, возможность себя проявить скоро представится.

Еще одна группа поднялась на холм. Красномундирники уже заняли все окна на короткой стене западного фасада и четверть окон на длинной северной стороне. Португальцы и гренадерская рота Кентского полка расположились у бойниц, проделанных в садовой стене. Пока французы держали под наблюдением участок реки между городом и морем, за спиной у них, на высоком холме, собирались красномундирные силы.

Боги войны затягивали гайки.

Что-то должно было лопнуть.

Обязанность офицеров, стоявших у входа в Паласио-дас-Карранкас, заключалась по большей части в том, чтобы напоминать приходящим о необходимости снимать обувь.

— Его светлость, — объясняли они, имея в виду маршала Никола Сульта, герцога Далматского, успевшего получить прозвище Король Николя, — почивает.

Высокий, просторный, выстеленный плиткой холл напоминал громадную пещеру, и звук шагов эхом уносился вверх по лестнице, туда, где спал Король Николя. Рано утром явившийся со срочным донесением гусар зацепился шпорой о ковер у подножия лестницы и рухнул с ужасным шумом, после чего маршал распорядился выставить у входа офицеров, чтобы больше никто не потревожил его сна. Часовые не могли приглушить звуки канонады, но маршал, вероятно, был более привычен к артиллерийской пальбе, чем к стуку подбитых сапог.

Маршал пригласил к завтраку дюжину гостей, и все они теперь скучали в ожидании в одном из приемных залов в западной части дворца, где высокие стеклянные двери открывались на террасу, украшенную цветами в резных каменных урнах и лавровыми кустами, которые подрезал пожилой садовник с длинными ножницами. Гости — все, за единственным исключением, мужчины и все, кроме двоих, французы — то и дело выходили на террасу, откуда открывался вид через реку и, следовательно, на британские батареи, стрелявшие из-за Дору. Сказать по правде, смотреть было особенно не на что, поскольку пушки стояли на улицах Вилья-Нова-де-Гайя, и даже самым любопытным, вооруженным подзорными трубами, удавалось рассмотреть лишь грязно-серые клубы дыма да услышать, как грохочут ядра, ударяясь о здания, выходящие к городской набережной. Другим достойным созерцания видом был понтонный мост, восстановленный французами и снова взорванный ввиду приближения сэра Артура Уэлсли.

Кейт была единственной женщиной, удостоенной чести быть приглашенной на завтрак к маршалу, и пришла по настоянию мужа в гусарской форме. Настойчивость супруга вознаграждалась теперь восхищенными взглядами других гостей, которых привлекали ее длинные ноги. Сам Кристофер облачился в цивильное платье и выделялся на фоне офицеров, делавших вид, что близость британских орудий их ничуть не беспокоит.

— Палят по нашим часовым шестифунтовыми ядрами, — заметил драгунский майор, мундир которого украшали аксельбанты и золотые галуны. — Это то же самое, что мух бить дубинкой. — Он раскурил сигару, затянулся, окинул Кейт цепким, оценивающим взглядом и повернулся к соседу. — С такой задницей ей бы надо быть француженкой.

— Такую б завалить на спинку.

— Да, я бы не отказался.

Кейт ловила на себе эти липкие взгляды и не знала, куда от них деться. Она чувствовала себя неловко в облегающей, чересчур откровенной форме, которая к тому же как бы намекала на ее симпатии к французам.

— Постарайся произвести впечатление, — напоминал ей Кристофер.

— Я стараюсь. Стараюсь не выдавать радости при каждом залпе британских пушек.

— Не смеши меня.

— В этом есть что-то смешное? — нахмурилась Кейт.

— Обычная демонстрация, — объяснил Кристофер, делая жест в сторону Вилья-Нова, над черепичными крышами которой висели облачка порохового дыма. — Уэлсли привел армию сюда, но дальше ему хода нет. У него нет лодок, а его флот не рискнет подняться по реке и пройти мимо речных фортов. Постреляет из пушек, попугает трусов, а потом развернется и уйдет в Коимбру или Лиссабон. Выражаясь шахматным языком, у нас патовая ситуация, дорогая. Сульт не может идти на юг, потому что еще не получил подкреплений, а Уэлсли не может идти дальше на север, потому что у него нет лодок. А там, где военные не способны навязать свое решение, вопросы улаживают дипломаты. Вот почему я здесь, о чем тебе постоянно приходится напоминать.

— Ты здесь, — возразила Кейт, — потому что твои симпатии на стороне французов.

— Ты меня обижаешь, — усмехнулся Кристофер. — Я здесь потому, что здравомыслящие люди должны делать что-то, дабы не допустить продолжения войны. А чтобы разговаривать с противником, нужно быть на одном с ним берегу. Я ведь не могу вести переговоры через реку.

Кейт не ответила. Она не верила больше многословным и запутанным объяснениям супруга, не верила высокопарным разговорам о новых идеалах и новом порядке в Европе. Гораздо больше ей была понятна идея патриотизма, и больше всего на свете она хотела бы переправиться через реку и присоединиться к людям, которых считала своими. Но мост взорвали, а лодки через реку больше не ходили. Кейт шмыгнула носом, сдерживая слезы, и Кристофер, раздраженный столь очевидным проявлением неуместных эмоций, отвернулся. Удивительно, как женщина столь совершенной красоты может быть столь плаксива.

Смахнув слезы, Кейт подошла к садовнику, неспешно подрезавшему лавровый куст.

— Как я могу перебраться через реку? — спросила она по-португальски.

Старик даже не поднял головы:

— Это невозможно.

— Но мне нужно!

— Вас подстрелят, если попытаетесь. — Он посмотрел на нее, скользнув взглядом по закованной в гусарскую форму фигуре. — И это вам не поможет.

Часы в зале дворца начали отбивать одиннадцать, когда маршал Сульт спустился наконец по широкой резной лестнице. Поверх бриджей и рубашки на нем был шелковый халат.

— Завтрак готов? — недовольным тоном осведомился маршал.

— Стол накрыт в голубой приемной, сир, — доложил адъютант. — Гости там и ждут вас.

— Хорошо, хорошо. — Маршал подождал, пока откроют двери, и встретил гостей широкой улыбкой. — Садитесь, прошу вас. А, вижу у нас сегодня без формальностей. — Последняя фраза относилась к тому, что завтрак подали в серебряных кастрюльках, которые стояли на длинном буфете. Сульт поднял первую крышку. — О, ветчина! А что еще? Тушеные почки? Прекрасно! Говядина! И язык! Отлично! Отлично! И ливер. Мм, выглядит аппетитно. Доброе утро, подполковник! — Приветствие адресовалось Кристоферу, который ответил поклоном. — Вы и супругу привели? Очень мило. Садитесь сюда.

Сульт похлопал по соседнему стулу. Ему нравился этот англичанин, разоблачивший заговорщиков, которые планировали поднять мятеж, если он провозгласит себя королем. Маршал еще не отказался от честолюбивых планов, но понимал, что, прежде чем примерять корону и брать в руки скипетр, нужно разбить британцев и португальцев.

Внезапное наступление Уэлсли стало для Сульта неприятной неожиданностью, хотя и не более того. Его уверили, что за рекой ведется наблюдение и средств для переправы у противника нет, а потому ему ничто не угрожает, и британцы могут хоть сто лет сидеть на южном берегу и грызть ногти.

Стекла в высоких окнах задрожали от грохота пушек, и этот звук заставил маршала обернуться.

— Вижу, у наших артиллеристов сегодня бодрое настроение.

— У англичан, сир, оно еще бодрее.

— Так это они? И что они делают? Стреляют по нашим часовым на набережной. Хлопают мух шестифунтовыми ядрами. — Сульт рассмеялся. — И это все, на что способен их доблестный Уэлсли, а? — Он улыбнулся Кейт и жестом предложил ей занять почетное место по правую руку от себя. — Так приятно завтракать в компании очаровательной женщины.

— Еще приятнее поиметь ее до завтрака, — заметил какой-то полковник, и Кейт, неплохо говорившая на французском, покраснела от стыда.

Сульт положил на тарелку ливера и бекона и лишь затем опустился на стул.

— Итак, они бьют по нашим часовым. А чем отвечаем мы?

— Ведем огонь по их батареям, сир. Вы положили себе почки, сир? Позвольте, я вам принесу.

— Да, Кэлу, принесите. Люблю почки. Есть новости из Костелло?

В Костелло-де-Сао, местечке на северном берегу Дору, находился французский гарнизон, готовый в любой момент дать отпор британцам, если они вздумают предпринять высадку с моря.

— Два фрегата в пределах видимости, сир, хотя к берегу не приближаются.

— Он не решается! — удовлетворенно прокомментировал Сульт. — Этому Уэлсли недостает решительности. Наливайте кофе, подполковник, и, будьте добры, наполните и мою чашку. Спасибо. — Он взял булочку и намазал ее маслом. — Вчера вечером я разговаривал с Вилларом. И услышал массу извинений. Как он оправдывался!

— Нам бы еще один день, сир, и мы взяли бы этот холм.

Кейт уставилась в пустую тарелку. «Мы»? Ее муж сказал «мы»?

— Еще один день? — презрительно усмехнулся Сульт. — Ему следовало занять эту высотку без промедления, едва прибыв туда.

О неудаче Виллара в районе Вилья-Реал-де-Жедеш маршал вспомнил сразу же, как только услышал о наступлении британцев из Коимбры. Его раздражало, что такой опытный командир, как Виллар, не сумел справиться с численно уступающим ему противником. Конечно, никакого значения это не имело — сейчас перед ним стояла другая задача: преподать урок Уэлсли.

Никаких трудностей в решении этой задачи маршал не ожидал, поскольку знал, что армия у его оппонента невелика, а артиллерия слаба. Сведения эти Сульт получил от капитана Аржентона, которого арестовали пять дней назад и который рассказал все, что видел во время своего второго визита к британцам. Аржентон даже встречался с самим Уэлсли и собственными глазами наблюдал приготовления к наступлению. Своевременно полученное предупреждение позволило французскому полку на южном берегу уйти из-под удара, вовремя переправившись через реку. В результате Уэлсли оказался в незавидном положении, не имея возможности преодолеть водный рубеж и полагаясь только на флот, который, как выяснилось, вовсе и не представлял серьезной угрозы. Два фрегата, да и те боятся подойти к берегу! Ну нет, чтобы заставить герцога Далматского затрястись от страха, нужно кое-что повнушительнее!

Аржентон, которому обещали сохранить жизнь в обмен на признания, был изобличен благодаря показаниям Кристофера, так что теперь Сульт оказался в долгу перед англичанином. Кристофер назвал также имена замешанных в заговоре офицеров, Донадье из 47-го полка, братьев Лафит из 18-го драгунского и еще трех или четырех опытных офицеров, но маршал решил не трогать их. Арест Аржентона должен послужить им достаточным предупреждением, а расстрел популярных командиров не повысит боевой дух армии. Пусть они знают, что он знает, и понимают, что их жизнь зависит от того, как они будут себя вести. Таких людей полезнее держать на поводке, чем в могиле.

Кейт плакала. Она не шмыгала носом, не хныкала, и слезы просто катились по щекам. Время от времени она смахивала их, чтобы не выдавать своих чувств, но Сульт все же заметил.

— В чем дело? — мягко спросил он.

— Ей страшно, сир, — ответил Кристофер.

— Страшно?

Кристофер указал на окно, стекло в котором дрожало от продолжающейся канонады.

— Женщины и война, сир, несовместимы.

— Разве что под одеялом, — заметил добродушно маршал. — Скажите ей, что бояться нечего. Британцы не смогут переправиться через реку, а если попробуют, получат отпор. Через несколько недель к нам прибудет подкрепление, и тогда положение изменится. — Он и сам заставлял верить себя в то, что подкрепления рано или поздно прибудут, поскольку без них продолжение войны в Португалии представлялось невозможным. — Мы начнем наступление на юг и возьмем Лиссабон. Скажите ей, что мир наступит в августе. А, вот и повар!

В зал вошел пухлый француз с экстравагантными усами, в запачканном кровью фартуке и с устрашающего вида разделочным ножом за поясом.

— Вы посылали за мной, сир? — осведомился он довольно непочтительным тоном.

— Да! — Сульт отодвинул стул и потер ладони. — Нужно спланировать ужин, сержант Дерон. Ужин! Я рассчитываю на шестнадцать человек. Что предложите?

— Есть угри.

— Угри! — обрадовался маршал. — Фаршированные мерлузой и грибами!

— Хорошо, — не стал спорить Дерон. — Я поджарю их с петрушкой и подам с красным винным соусом. На закуску можно пустить барашка.

— Очень хорошо. А как насчет соуса с каперсами?

— Соус с каперсами? — Повар закатил глаза. — Уксус испортит барашка, сир. А барашек такой молодой, нежный.

— Но мы ведь сможем сделать очень нежный соус с каперсами? — предложил Сульт.

Канонада усилилась. Стекла снова задрожали. Зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Впрочем, ни маршал, ни сержант внимания на этот шум не обратили.

— Я бы вот что сделал, — предложил Дерон тоном человека, дающего понять, что не потерпит возражений. — Запек бы барашка с гусиным жиром.

— Хорошо, хорошо, — закивал Сульт.

— А в качестве гарнира подал бы лук, ветчину и грибы.

Дверь распахнулась, и в комнату торопливо вошел раскрасневшийся от жары молоденький офицер:

— Сир!

— Минутку, — остановил его Сульт и снова повернулся к повару. — Итак, лук, ветчина и грибы? — повторил он. — А может быть, добавить бараньего сала? Говорят, неплохо?

— Я, сир, подам барашка с луком, ветчиной и грибами, — твердо констатировал сержант. — И больше ничего.

Сульт вздохнул, признавая поражение:

— Знаю, вкус у вас отменный, Дерон. Так что спорить не стану. И спасибо за завтрак. Все очень хорошо.

— Было бы еще лучше, если бы его съели свежим, — укоризненно заметил Дерон и, фыркнув, удалился.

Маршал улыбнулся ему в спину и тут же нахмурился, вспомнив про запыхавшегося офицера.

— Капитан Броссар, если не ошибаюсь? Будете завтракать? — Сульт вытянул руку с ножом, указав на место в конце длинного стола. — Как дела у генерала Фуа?

Капитан Броссар был адъютантом Фуа, но ни завтрак, ни здоровье генерала сейчас не числились в списке его приоритетов. Он принес новости, и эти новости не могли ждать.

— Британцы, сир… они в семинарии.

Сульт уставился на капитана, еще не веря тому, что услышал:

— Британцы? Где они?

— В семинарии, сир.

— Но… но Кенел уверил меня, что на реке нет лодок! — запротестовал маршал.

Кенел был французским губернатором Порто.

— Их нет на южном берегу, сир. — Все имевшиеся на реке лодки давно вытащили из воды и сложили на набережной. — Тем не менее они как-то переправились. И уже заняли холм.

Сульт замер. Семинария располагалась на холме, под которым проходила дорога на Амаранте. Дорога, имевшая стратегическое значение, поскольку по ней осуществлялись поставки со складов в Испании, и она же связывала гарнизон в Порто с частями генерала Луасона на Тамеге. Перерезав дорогу, британцы смогли бы разделаться с французской армией по частям, а репутации маршала в глазах его собственных солдат был бы нанесен смертельный удар.

Отброшенный стул полетел на пол. Сульт поднялся.

— Передайте генералу Фуа мой приказ: сбросить британцев в реку! — проревел он. — Немедленно! Ступайте! Сбросить их в реку!

Через минуту в зале никого не осталось, кроме Кейт и Кристофера. Взглянув на мужа, Кейт увидела панику на его лице и ощутила прилив радости. Снова задрожали стекла и зазвенели хрустальные подвески на люстрах.

Британцы наступали.

— Ну и ну! Даже стрелки здесь! Вот уж Небесное благословение. А я и не знал, что здесь у нас еще и Девяносто пятый!

Говоривший был высоким, плотным мужчиной с круглым, пышущим здоровьем лицом и изрядной лысиной. Если бы не форма, его вполне можно было бы принять за дружелюбного фермера, и Шарп подумал, что он выглядел бы своим на рыночной площади какого-нибудь английского городка — у плетня, с упитанной овечкой и в ожидании начала торга.

— Вот тебе и Папаша Хилл, — сказал Харрис, подталкивая юного Пендлтона.

— Ну-ну, молодой человек, — прогремел генерал Хилл, — так и наказание заработать можно.

— Виноват, сэр, — покаялся Харрис, никак не ожидавший, что генерал его услышит.

— Прощаю только потому, что ты стрелок. И изрядный неряха, должен сказать. До чего докатится армия, если мы и внешний вид поддержать не можем, а? — Он сунул руку в карман, извлек пригоршню миндальных орехов и протянул Харрису. — Держи. Да в следующий раз языку воли не давай.

— Спасибо, сэр.

На крыше семинарии было теперь два генерала. Генерал Хилл, командир Первой бригады, прозванный за добродушие Папашей, присоединился к сэру Эдварду Педжету как раз в тот момент, когда вышедшие из восточного пригорода три батальона перестроились в две колонны, готовые двинуться в наступление на холм. Французы явно торопились, сержанты и капралы загоняли солдат в строй. Одна колонна должна была, по-видимому, наступать из долины в направлении главного входа семинарии, тогда как другая, формировавшаяся у дороги на Амаранте, могла бы ударить по северному флангу. Понимая, что британцы получают подкрепление с южного берега, французы выслали к реке артиллерийскую батарею с задачей потопить три баржи, и теперь колонны ожидали, когда артиллеристы откроют огонь, возможно надеясь, что пушкари, решив одну проблему, ударят и по семинарии.

Однако стоило французской батарее развернуться на берегу, как и британцы предприняли контрмеры, выдвинув на передовые позиции дюжину своих орудий, скрывавшихся прежде в тени в глубине террасы.

— Вот и пилюли для французов! — воскликнул генерал Хилл.

Первой выстрелила пятидюймовая гаубица, британская сестричка той, что бомбардировала Шарпа на холме в Вилья-Реал-де-Жедеш. Заряжалась она сферическим снарядом, изобретенным подполковником Шрапнелем. Применялся сей снаряд только британской армией, и секрет его тщательно оберегался. Помимо порохового заряда, в него закладывали мушкетные пули, которые и поражали врага вместе с кусками оболочки. Весь фокус заключался в том, чтобы снаряд взорвался в воздухе, при приближении к цели, и поражающие элементы несла дальше уже сила инерции. Разумеется, рассчитать момент взрыва и правильно обрезать огнепроводный шнур мог только опытный и искусный артиллерист. Пушкарь, стрелявший из гаубицы, оказался мастером своего дела. Пушка пальнула, отпрыгнула, снаряд пролетел над рекой, оставляя за собой хвостик дыма, и взорвался в двадцати футах от французской позиции примерно на такой же высоте. Последствия взрыва были ужасными: всех лошадей посекло осколками, все четырнадцать человек обслуги получили ранения или погибли, а само орудие просто слетело с лафета.

— О господи… — пробормотал генерал Хилл, моментально позабыв, с какой кровожадностью приветствовал только что появление своей артиллерии. — Бедняги…

Восторженные вопли британских и португальских солдат утонули в громе открывших огонь остальных орудий. Поскольку били они с более высокого южного берега, их снаряды и ядра наносили противнику страшный урон.

После первых же залпов французские канониры побросали свои пушки, бросили умирающих и покалеченных лошадей и пустились наутек, тогда как британские артиллеристы, поменяв прицел и развернув орудия, взялись обрабатывать ближайшую французскую колонну. Ядра пробивали спрессованную людскую массу, шрапнель косила фланги, и это уже походило на избиение.

Французские офицеры, видя, что лишились артиллерийской поддержки, погнали пехоту на склон. Ритм задавали находившиеся в центре колонн барабанщики. Передние шеренги прибавили шагу, несмотря на то что летящие навстречу ядра пронзали синий строй, оставляя за собой кровавые борозды. Солдаты кричали и умирали, но барабаны били все настойчивее, делая короткую паузу только для того, чтобы сотни глоток успевали прореветь: «Vive l’Empereur!»

Шарп видел колонны и раньше и каждый раз недоумевал — зачем? Британская пехота, идя в наступление против неприятельской пехоты, растягивалась двойной шеренгой, и каждый солдат имел полную возможность разрядить во врага мушкет. В случае же появления кавалерии шеренга трансформировалась в каре из четырех шеренг, но и опять-таки каждый солдат мог стрелять без каких-либо помех. У французов при наступлении колонной идущие в середине солдаты зачастую не успевали выстрелить даже по разу, поскольку им мешали передние.

Каждая из колонн имела примерно сорок человек в шеренге и двадцать в ряду. Используя такое построение, офицерам было легче контролировать новичков. К тому же на неопытного противника вид громадной людской массы действовал зачастую устрашающе. Но пускать колонну против красномундирников? Самоубийство.

— Vive l’Empereur! — выкрикивали французы под барабанный бой, хотя получалось у них это не слишком хорошо: как-никак колонна поднималась по крутому склону и люди уже запыхались.

— Боже, спаси нашего доброго короля Георга, — запел генерал Хилл на удивление чистым голосом, — и не стреляйте слишком высоко!

Услышав последние слова, солдаты на крыше заулыбались. Хэгмэн взял на мушку белобрысого офицера, лезшего на склон с саблей в руке. Стрелки расположились на северном крыле семинарии и противостояли той колонне, что не пострадала от британских пушек. К двум прежним батареям на южном берегу добавилась третья, но все вели огонь по другой колонне, так что остановить северную могли только винтовки и мушкеты. Португальцы заняли позицию у садовой стены, и народу там оказалось теперь так много, что на каждую бойницу приходилось по три, а то и четыре солдата. У некоторых на красных мундирах были зеленые обшлага и канты. Беркширцы. Значит, к семинарии прибыл весь Кентский полк.

— Целиться в офицеров! — крикнул Шарп. — Мушкеты, не стрелять! Приказ только для стрелков. — Стрелять из мушкета на таком расстоянии было бы бесполезной тратой пороха и пуль, а вот винтовки уже могли убивать. Он выждал еще секунду, набрал воздуху… — Огонь!

Выбранный Хэгмэном офицер дернулся, взмахнул обеими руками и выронил саблю. Другой офицер упал на колени и схватился за живот. Третий держался за плечо. Шедшие первыми переступили через трупы, и сразу по всей шеренге как будто прошла легкая дрожь — в нее ударили новые пули. Напуганные свистом пуль, французы запаниковали и открыли огонь по семинарии. От треска мушкетов закладывало уши. Дым раскатился по склону, как морской туман. Пули простучали по каменным стенам. Зазвенели, лопаясь, стекла. На несколько секунд наступающие скрылись за дымной завесой, но, выступив из нее, тут же попали под новый залп. Еще один офицер свалился на землю. Колонна разделилась, чтобы обойти одинокое дерево, и снова сомкнулась.

Вслед за стрелками Шарпа открыли огонь красномундирники и португальцы у садовой стены. К ним присоединились и те, что расположились на крыше и у окон семинарии. Трещали мушкеты, сгущался дым, пули валили идущих первыми, а следующие шеренги теряли темп и сплоченность, потому что старались не наступить на своих раненых товарищей.

— Стрелять ниже! — прокричал своим сержант из Баффов. — Не тратить попусту его величества свинец!

Подполковник Уотерс принес на крышу несколько фляжек с водой — у солдат, откусывавших патроны, быстро пересыхало во рту от входящей в состав пороха селитры, и они в промежутках между выстрелами успевали хватить по глотку.

Колонна, атаковавшая западное крыло семинарии, уже была рассеяна, причем самый страшный урон нанесли не винтовки и мушкеты, а ядра и снаряды британских пушек, бивших с южного берега. Артиллеристам редко выпадает случай пострелять по столь легкой цели, как поднимающаяся по крутому склону пехотная колонна, и они использовали возможность сполна, разрывая ее фланг буквально в клочья. Снаряды взрывались над головой, осыпая французов смертоносной шрапнелью, ядра прорубали в плотной массе кровавые просеки. В одном месте шрапнелью посекло сразу трех барабанщиков, в другом — мальчишке просто снесло голову ядром, и, когда их инструменты смолкли, пехотинцы как будто выдохлись и начали понемногу откатываться назад. С трех верхних этажей семинарии по ним ударили мушкеты. Казалось, громадное здание вспыхнуло — из всех окон повалил густой дым. Бойницы плевались огнем, пули терзали шеренги, и колонна сначала покатилась вниз быстрее, а потом и вовсе рассыпалась на охваченные паникой группки.

Некоторые из французов вместо того, чтобы искать спасения в домах на дальней стороне долины, домах, в которые даже теперь попадали ядра, домах, где трещали и ломались балки и где уже вспыхивали первые пожары, присоединялись к северной колонне, той, что не пострадала от британской артиллерии и продолжала наступление на семинарию. На ее долю выпало тяжкое испытание, но она как будто поглощала пули, а сержанты и капралы постоянно выталкивали кого-то вперед, чтобы заменить упавших и не оставлять брешей. Колонна шла упрямо, да только никто из французов, похоже, не подумал, что они будут делать, когда поднимутся на холм, а поднявшись, обнаружат, что никакой двери нет. Самым разумным было бы обойти семинарию сбоку и пытаться прорваться через ворота, ведущие в сад, но, когда первые шеренги увидели, что дальше идти некуда, они просто остановились и начали стрелять. Шарп почувствовал, как пуля прошила рукав. Слева от него недавно прибывший лейтенант из Нортгемптонширского полка с резким вздохом завалился на спину — пуля попала в лоб. Умер он еще до того, как упал, а потому выглядел странно умиротворенным. Народу на крыше было так много, что люди постоянно наталкивались друг на друга и, не имея возможности как следует прицелиться, стреляли наугад, в дым. Какой-то француз смело бросился к амбразуре, чтобы выстрелить через нее, но свалился, не добежав нескольких шагов. Шарп выстрелил всего один раз и потом только наблюдал за своими. Пендлтон и Перкинс, самые молодые, ухмылялись. Купер и Танг обслуживали Хэгмэна, заряжая и подавая ему винтовки, а старый браконьер спокойно, словно на охоте, укладывал французов каждым выстрелом.

Над головой просвистело ядро. Шарп обернулся и увидел, что французы развернули новую батарею на холме к западу. Стоявшую там часовню с колоколенкой заволокло дымом, и в следующее мгновение последняя рассыпалась — британские артиллеристы поразили «цель» с первого выстрела. Какой-то беркширец повернулся в ту же сторону, и пуля попала ему в рот, вышибла пару зубов и зацепила язык. Бедняга выругался неразборчиво и сплюнул кровь.

— Стреляй! — крикнул ему Шарп. — Не пялься на город! Стреляй!

Сотни французов палили из мушкетов вверх не глядя, и хотя бо́льшая часть пуль расплющилась о стену, некоторые находили цель. Додду попали в левую руку, но он продолжал стрелять. Какой-то красномундирник получил пулю в горло и захлебнулся кровью. Одинокое дерево на середине склона то и дело вздрагивало от пуль, теряя ветки, и последние зеленые листья кружились в сером дыму. Сержант из Баффов свалился с пулей в животе. И тут генерал Педжет послал людей с западной стороны крыши на северную.

— Отважные мерзавцы! — крикнул он Дэдди Хиллу, кивая в сторону французов.

— Им не устоять, Нед, — отозвался Хилл. — Не устоять!

Хилл был прав. Первые французы, осознав бессмысленность атаки, начали отходить. Сэр Эдвард, обрадованный столь легкой победой, подошел к парапету, чтобы взглянуть на отступающего противника, как вдруг пошатнулся и схватился за локоть. Шарп оглянулся — из разорванного рукава элегантного мундира торчала белая кость.

— Боже! — прохрипел Педжет, едва сдерживая боль.

Пуля не только раздробила локоть, но и прошла через мышцы. Генерал согнулся и побледнел.

— Отведите его вниз, — распорядился Хилл. — Ничего, Нед, все будет в порядке.

Педжет заставил себя выпрямиться. Подбежавший адъютант сорвал шейный платок и пытался перевязать руку, но генерал отмахнулся.

— Командуйте, — процедил он сквозь зубы Хиллу.

— Принял, — кивнул Хилл.

— Продолжать огонь! — заорал на своих Шарп.

Стволы винтовок раскалились так, что к ним невозможно было прикоснуться, да только сейчас важно было отогнать оставшихся французов к подножию холма и убить их как можно больше. Звук бегущих ног известил о прибытии еще одного подкрепления. Французские канониры еще пытались помешать переправе, но британская артиллерия решительно подавляла такого рода попытки, вынуждая французов забиваться в щели. Стоило нескольким смельчакам выскочить из укрытия и подбежать к стоящему на набережной орудию, как их тут же накрыло шрапнелью. Шесть или семь пушкарей были убиты и ранены, после чего уцелевшие скрылись в домах в конце пристани.

Огонь смолк как-то вдруг, и Шарп увидел, что французов на склоне больше нет. Повсюду валялись убитые и раненые, местами горела трава, и те, кто мог двигаться, убежали к дороге. Деревцо на склоне выглядело так, словно подверглось нашествию саранчи. Подпрыгивая на кочках, катился барабан. Сквозь дым Шарп разглядел французский флаг, но был ли на нем орел — разобрать не смог.

— Прекратить огонь! — скомандовал Хилл.

— Прочистить стволы! — крикнул Шарп. — Проверить кремни!

Французы вернутся. Он в этом не сомневался. Они вернутся.

Глава девятая

Все больше и больше народу собиралось в семинарии. Подошли и несколько десятков простых португальцев с охотничьими ружьями. Командовал ими полный священник с древним мушкетоном, наподобие тех, которыми вооружают театральных кучеров, готовящихся отразить нападение разбойников на большой дороге. Красномундирники развели внизу костер и принесли наверх несколько баков с горячим чаем и кипятком. Чай прочищал глотки, а водой промывали стволы от накопившегося нагара. Подняли и десять ящиков с боеприпасами. Харпер набрал целый кивер патронов, которые были похуже тех, которыми он обычно пользовался, но могли сойти за неимением лучшего.

— Это еще не нужда, сэр, — приговаривал он, раскладывая патроны на парапете, у которого стояли винтовки и шомпола.

Французы собирались в низине к северу от семинарии. Шарп думал, что на их месте доставил бы туда пару мортир, да только противник пока об этом не догадался. Или, может быть, все мортиры находились далеко от места событий и охраняли подступы с моря, а перебросить их просто не успели.

В северной садовой стене пробили еще несколько амбразур, а двое красномундирников подкатили пару тачек и приставили их к воротам, чтобы стрелять поверх стены.

Харрис принес Шарпу кружку чая и, убедившись, что рядом никого нет, достал из патронной сумки холодную куриную ножку:

— Подумал, сэр, что вам тоже надо бы подкрепиться.

— Ты где ее взял?

— Нашел, сэр, — туманно пояснил Харрис. — И для сержанта кое-что найдется.

Он протянул вторую ножку Харперу, с ловкостью фокусника извлек куриную грудку для себя, смахнул прилипший порох и жадно вцепился в нее зубами.

Голод не тетка, и ножка выглядела такой соблазнительной.

— Так откуда это? — спросил он еще раз.

— Думаю, сэр, со стола генерала Педжета, — признался Харрис, — но он, кажется, потерял аппетит, сэр.

— Похоже на то, — согласился Шарп и посмотрел на Харпера. — Как думаешь, Пэт, не пропадать же такой вкусности, а? — Он повернулся на звук барабана и увидел, что французы снова выстраивают колонну, но на этот раз на северной стороне от семинарии. — По местам! — Косточки полетели в сад. Теперь французы прихватили несколько лестниц, взятых, должно быть, из тех домов, что разбили британские пушки. — Когда пойдут, цельтесь в тех, что с лестницами.

Лейтенант не верил, что французы смогут подойти к садовой стене вплотную, однако ж лучше подготовиться заранее. Большинство его стрелков воспользовались затишьем, чтобы прочистить винтовки и зарядить их завернутыми в кожу пулями, а это означало, что первые выстрелы будут особенно точными. Потом, если неприятелю удастся приблизиться, точностью придется пожертвовать в угоду скорострельности. Шарп тщательно забил пулю, но еще не успел поставить на место шомпол, как к нему подошел генерал Хилл.

— Никогда не стрелял из винтовки.

— Почти то же самое, сэр, что и из мушкета, — смущенно ответил лейтенант.

— Разрешите? — Генерал протянул руку, и Шарп подал ему винтовку. — Красивая, — грустно сказал Хилл, поглаживая приклад. — И намного удобнее мушкета.

— Отличное оружие, — с жаром заверил его Шарп.

Хилл поднял штуцер, прицелился и уже вроде бы собирался взвести курок, потом вздохнул, покачал головой и вернул оружие лейтенанту.

— Хотелось бы попробовать, да ведь если промахнусь, об этом узнает вся армия, а? Я этого не переживу.

Говорил генерал громко, и Шарп понял, что стал невольным участником небольшого представления. Хилла не интересовала винтовка — он просто хотел отвлечь людей от тревожных мыслей. А заодно и польстил им, признав, что не умеет делать то, что делают они. И действительно, солдаты уже ухмылялись. Шарп задумался. Генерал Хилл показал, как можно поднять настроение людей, и Шарп восхищался им. Но восхищался он и сэром Артуром Уэлсли, который никогда бы не снизошел до такого спектакля. Люди для сэра Артура словно и не существовали, но зато дрались как черти, чтобы заслужить его сдержанное одобрение.

Шарп никогда особенно не задумывался над тем, почему одни рождаются офицерами и джентльменами, а другие нет. Он перескочил разделяющую их пропасть, да только вот система совсем не стала от этого менее несправедливой. Впрочем, жаловаться на несправедливость мира это примерно то же самое, что ворчать на солнце, которое бывает слишком жарким, или винить ветер в том, что он меняет порой направление. Несправедливость была всегда и всегда будет, а чудом Шарп считал уже то, что некоторые, вроде Хилла и Уэлсли, получив богатства и привилегии через незаслуженные преимущества, сумели-таки достичь высот в избранных областях и превзойти других. Не все генералы хороши, многие просто плохи, но Шарпу везло — он служил под началом людей, знавших свое дело. Ему было наплевать, что сэр Артур Уэлсли сын аристократа, что его продвижение по карьерной лестнице обеспечивалось деньгами и что забота о людях столь же свойственна ему, как адвокату понятие милосердия. Главным было другое: длинноносый засранец умел побеждать.

Сейчас важно было отбить атаку тех вот собравшихся внизу французов. Колонна, намного больше первой, тронулась с места, подгоняемая барабанным боем. Французы кричали, ободряя друг друга и, возможно, находя дополнительное мужество в том факте, что британские пушки не могли достать их с другого берега. Но тут, к радости британцев, выпущенный из гаубицы снаряд взорвался прямо перед центром колонны. Артиллеристы били вслепую, наугад, перебрасывая снаряды через семинарию, однако делали это настолько хорошо, что после первого же выстрела восторги французов приутихли.

— Бьем только из винтовок! — предупредил Шарп. — Стрелять без команды. Хэгмэн! Видишь того верзилу с саблей?

— Вижу, сэр.

Хэгмэн слегка переменил положение, прицелившись в высокого офицера, гордо вышагивающего впереди и, похоже, совсем не думающего о том, какую отличную мишень он собой представляет.

— Не забывайте про лестницы, — напомнил Шарп остальным и, шагнув к парапету, поставил ногу на карниз, поднял штуцер и прицелился в солдата с лестницей.

Целился он в голову с таким расчетом, что пуля попадет в живот или пах. Ветер бил в лицо и отклонить пулю не мог. Шарп выстрелил, и дым мгновенно застелил глаза. Сразу за ним выстрелил Хэгмэн, а потом открыли огонь и остальные. Мушкеты пока молчали. Шарп прошел влево, туда, где дыма было меньше, и сразу увидел, что высокого офицера с саблей уже нет, как нет вообще никого, кому было суждено попасть под пулю. Колонна прошла по раненым и убитым. И только брошенную лестницу подхватил кто-то из третьей или четвертой шеренги. Он опустил руку в сумку, нашел патрон и начал перезаряжать.

Шарп не смотрел на винтовку. Пальцы сами делали то, что нужно, то, что они делали тысячи раз. Перезарядить штуцер он мог бы и с закрытыми глазами, и во сне. В саду ударил первый мушкет. И тут же затрещали остальные — стреляли и через бойницы внизу, и из окон, и с крыши. Семинарию снова заволокло дымом. Над головой прошелестел снаряд, да так низко, что Шарп невольно пригнулся. Грохнул взрыв. Начинка из мушкетных шариков и пуль хлестнула по шеренгам. В семинарии, под защитой каменных стен, собралось к тому времени около тысячи человек, и все они видели перед собой открытую цель, не попасть в которую было труднее, чем попасть. Шарп выстрелил еще раз и прошелся за спинами своих стрелков. Слэттери требовался новый кремень — он его получил. У Додда лопнула пружина — Шарп выдал ему винтовку Уильямсона, которую после ухода из Вилья-Реал-де-Жедеш носил Харпер. Неприятельские барабаны звучали все ближе, и первые французские пули застучали по стенам семинарии. Шарп зарядил винтовку.

— Палят наугад! — крикнул он. — Не спешить! Выбирать цели!

Последнее было не так-то легко из-за повисшего над склоном дыма. Потом налетевший ветерок разорвал завесу, и в просветах показались синие мундиры. Французы были так близко, что Шарп различал их лица. Он выбрал ветерана с длинными усами, спустил курок, но из-за дыма не увидел, попал в усача или нет.

Битва грохотала. Не утихая трещали мушкеты, тяжело ухали барабаны, громко рвались над головой снаряды, а снизу доносились крики боли и отчаяния. За спиной у Харпера упал с пробитой головой красномундирник, и кровь все шла и шла, собираясь в лужицу, пока сержант не оттащил раненого от парапета, оставив за ним красный след. Где-то далеко, наверное на южном берегу, оркестр заиграл марш, и Шарп поймал себя на том, что отбивает ритм прикладом. Неподалеку ударился о стену шомпол, — наверное, какой-то новичок запаниковал и поспешил спустить курок, позабыв вытащить его из дула. Шарп вспомнил, как во Фландрии, в его первом бою, у одного парня произошла осечка, а он продолжал перезаряжать и спускать курок, и когда потом мушкет разобрали, то обнаружили в стволе целых шестнадцать зарядов. Как же звали того парня? Кажется, он был из Норфолка, хотя и оказался в Йоркширском полку. Имя вертелось на языке, но не давалось, и Шарпа это раздражало. Пуля шмыгнула над ухом, другая расплющилась о парапет. Внизу, в саду, португальцы не целились, а просто просовывали мушкет в амбразуру, спускали курок и уступали место другому. Появились в саду и зеленые куртки — похоже, рота из 60-го, приданного бригаде Хилла. Чем палить впустую через бойницы, подумал Шарп, залезли б лучше на крышу, толку б было больше. Одинокое деревцо тряслось от пуль, словно под ураганом; ни одного листочка на нем не осталось, и голые ветки постоянно дергались.

Зарядив винтовку, Шарп увидел у садовой стены группку солдат в синих мундирах и выстрелил в них. Воздух наполнился свистом пуль. Черт бы их побрал, почему они не отступают? Несколько смельчаков-французов попытались прорваться к большим воротам, но их заметили артиллеристы с южного берега — ударила пушка, грохнул снаряд, на оштукатуренную стену щедро плеснуло красным. Стрелки морщились, загоняя пули в забитые пороховым нагаром стволы. Времени хватало только на то, чтобы заряжать и стрелять. Французы поступали точно так же. Сумасшедшая дуэль затягивалась, и, глядя поверх дыма за долину, Шарп видел движущуюся из города лавину синей пехоты.

Двое парней таскали на крышу ящики с боеприпасами.

— Свежий свинец! — кричали они на манер лондонских уличных торговцев. — Кому свежий свинец? Свежий порох!

Один из адъютантов Хилла выставлял на парапет фляжки с водой; сам генерал стоял рядом с красномундирниками, чтобы все видели — он не уклоняется от опасности. Перехватив взгляд Шарпа, генерал состроил гримасу, словно показывая, что работа оказалась не такой уж простой.

На крыше становилось тесно. Вместе с другими поднялась и стрелковая рота 60-го, командир которой, должно быть, понял, что его ребятам не место во дворе. Дружески кивнув Шарпу, он расставил своих людей вдоль парапета. Огневая мощь обороняющихся возросла, тем не менее французы все так же упрямо давили и давили, словно рассчитывая пробить камень мушкетным огнем. Им даже удалось бросить лестницы на садовую стену, но смельчаки замешкались наверху — их схватили, стащили и забили до смерти прикладами. Семь мертвых красномундирников лежали на дорожке со скрюченными руками и застывающей и чернеющей кровью на ранах, и еще больше убитых британцев было в коридорах семинарии, куда их переносили от окон, по которым палили отчаявшиеся французы.

Новая колонна поднималась по склону по следам первой, но хотя выглядела она весьма воинственно, на самом деле ее появление, о чем не догадывались обороняющиеся, было проявлением слабости французов. Испытывая нехватку сил, Сульт бросил в наступление всю имевшуюся в городе пехоту, и горожане, впервые с конца марта ощутившие свободу, устремились к реке и стали вытаскивать арестованные неприятелем лодки. Небольшая флотилия крошечных суденышек уже пересекала реку поблизости от взорванного понтонного моста, держа курс на Вилья-Нова-де-Гайя, где их подкарауливала бригада гвардейской пехоты.

Гвардейцев не ждал никто, ни Сульт, ни красномундирники, и когда они появились у восточной окраины города — это стало сюрпризом для всех. К этому времени вторая колонна достигла середины смертоносного склона, и по ней били все — с крыши, из окон, со стен. Такой же шум Шарп слышал при Трафальгаре, где едва не оглох от грома корабельных орудий. Здесь звуки были другие — пронзительные, режущие, свистящие, — и, сливаясь вместе, они напоминали один долгий, непрерывный, истошный крик. Верхняя часть склона пропиталась кровью, и выжившие французы прятались от пуль за телами своих убитых товарищей. Барабанщики еще пытались вдохнуть жизнь в захлебнувшееся наступление, но тут французский сержант предостерегающе закричал и вытянул руку. Дым рассеялся, и французы увидели наступающую им во фланг через долину гвардейскую бригаду.

Увидели и… побежали. Эти люди храбро сражались, наступая с мушкетами против каменных стен, а теперь вдруг запаниковали, забыли о дисциплине и рванули к дороге на Амаранте. Другие, кавалеристы и артиллеристы в том числе, бежали из верхней части города, спасаясь от красномундирников и жаждущих мести горожан. Последние рыскали по улицам и переулкам, нападая на раненых и отставших с ножами и дубинками.

Крики и вопли наполнили улицы Порто, зато в семинарии наступила непривычная тишина.

— За ними! — крикнул, сложив руки, генерал Хилл. — За ними! Не отпускать! Добить!

— Стрелки! Ко мне! — скомандовал Шарп. С его людей хватит. Врага пусть преследуют другие, а им пора отдохнуть. — Почистить оружие!

Стрелки собирались у парапета, поглядывая вниз, где строились, собираясь идти на восток, красномундирники и стрелки из Первой бригады. На крыше осталось с десяток убитых. Длинные кровавые полосы указывали, откуда притащили того или иного бедолагу. Дым понемногу рассеивался, открывая склон, усеянный телами французов и брошенными мушкетами и ранцами. Между двумя забрызганными кустами крестовника полз раненый. Пес обнюхивал труп. Запах смерти привлек воронов, и черные птицы уже кружили над склоном, расправив сильные крылья. Из ближайших домов спешили женщины и дети — чистить карманы, снимать с убитых форму. Раненый попытался уползти от девчушки лет одиннадцати, но она достала разделочный нож, полоснула несчастного по горлу и скорчила физиономию, когда на колено брызнула его кровь. Ее младшая сестренка тащила за собой шесть мушкетов. Кое-где от пыжей загорелась трава. Толстенький португальский священник с мушкетоном оглядел склон и осенил крестом людей, которых помогал убивать.

Выжившие французы в панике бежали.

Власть в Порто снова менялась.

На каминной полке в гостиной «Прекрасного чертога» лежало письмо, адресованное Ричарду Шарпу. Чудом было уже то, что оно вообще сохранилось, потому что, когда во второй половине дня здесь обосновались британские артиллеристы, они первым делом поломали мебель, чтобы развести огонь, и письмо пошло бы на растопку — в конце концов, лучшего материала не найти, — но прибывшему в последнюю минуту капитану Хогану удалось завладеть бумагой до того, как ее поглотил огонь. Капитан искал Шарпа и, думая, что лейтенант мог оставить записку, спросил пушкарей, не нашли ли они в доме каких-нибудь посланий.

— Здесь, парни, живут англичане, — сказал он артиллеристам, открывая незапечатанное письмо, — так что не забывайте вытирать ноги и прибирайте за собой. — Капитан пробежал глазами по строчкам и задумался. — Вы здесь офицера из Девяносто пятого, случайно, не видели? Нет? Ладно. Если увидите, передайте, чтобы шел в Паласио-дас-Карранкас.

— Куда, сэр?

— Большое здание на холме. Там теперь у нас штаб.

О том, что Шарп жив, Хоган узнал из разговора с подполковником Уотерсом, рассказавшим об утренней встрече с ним, но сколько капитан ни бродил по улицам, успехом поиски не увенчались, а потому теперь за неуловимым стрелком отправили двух ординарцев.

Через Дору уже перекинули новый понтонный мост. Город праздновал освобождение с флагами, музыкой и вином. Захваченных в плен французов заперли в складских помещениях, а неприятельские пушки выставили на набережной, где над задержанными врагом британскими торговыми судами снова развевались их собственные флаги. Армия маршала Сульта ушла на восток, к мосту у Амаранте, не так давно захваченному французами. К несчастью для себя, Сульт не знал, что генерал Бересфорд, недавно назначенный командующим португальской армией, отбил мост и поджидает неприятеля.

— Если они не смогут переправиться у Амаранте, то куда пойдут дальше? — Вопрос прозвучал из уст сэра Артура Уэлсли в голубой приемной Паласио-дас-Карранкас, где Уэлсли и его штаб обедали тем, что было, наверное, приготовлено для маршала Сульта и ожидало его на теплой плите. Обед состоял из барашка, против которого сэр Артур нисколько не возражал, вот только вкус безнадежно портили лук, ветчина и белые грибы. — А я-то думал, что у французов есть вкус, — проворчал он и послал ординарца за бутылкой уксуса.

Полив мясо уксусом и решительно отодвинув ненавистные грибы и лук, генерал отведал полученное блюдо и пришел к выводу, что в таком виде его есть можно.

После того как с ужином было покончено и тарелки убрали со стола, офицеры сели потеснее, а капитан Хоган расстелил собственноручно составленную карту.

— Они, конечно, захотят уйти в Испанию. — Палец сэра Уэлсли скользнул по карте. — Но как?

Он полагал, что на вопрос ответит подполковник Уотерс, но Уотерс не бывал в северной части страны, а потому кивнул капитану Хогану, самому младшему по званию из присутствующих. До вторжения Сульта Хоган провел две недели в Трас-ос-Монтес, неприветливых горах с петляющими тропинками вместо дорог, стремительными реками и немногочисленными узкими мостами. Португальские войска уже двинулись в горы, чтобы отрезать французов от этих мостов и таким образом не позволить им выйти к дорогам, по которым они могли бы вернуться к своим крепостям в Испании. Капитан постучал пальцем по пустому месту на карте севернее дороги из Порто в Амаранте.

— Если Амаранте взят, сэр, и если наши союзники возьмут завтра Брагу, — Хоган посмотрел на сэра Уэлсли, который раздраженно кивнул, — то Сульт попадает в очень сложное положение. Ему ничего не останется, как только идти через Сьерра-де-Санта-Каталина, а там на карете не проедешь.

— Что здесь? — спросил Уэлсли, хмуро взирая на белое пятно.

— Козьи тропы, волки, стежки, овраги и очень сердитые крестьяне, — ответил Хоган. — Отсюда, — капитан перенес палец к северу от Сьерра-де-Санта-Каталина, — начинается вполне сносная дорога, по которой они смогут вернуться домой. Чтобы добраться до этой дороги, им придется бросить повозки, пушки, кареты — короче, все, что нельзя унести на себе или на муле.

Над городом прогремел гром. Первые капли несмело постучали в стекла. Налетел ветер. Дождь вдруг зашумел, ударил по террасе.

— Чертова погода! — проворчал Уэлсли, понимая, что дождь помешает преследовать французов.

— Она и для них такая же, сэр, — заметил Хоган.

— К черту!

Уэлсли еще не решил, нравится ему или нет этот капитан, доставшийся в наследство от Крэдока. Во-первых, Хоган был ирландцем, служа генералу напоминанием о том, что его и самого угораздило родиться в Ирландии. Во-вторых, капитан определенно не принадлежал к знати, а Уэлсли любил, что его окружали выходцы из аристократических семей. Тем не менее, признавая последнее обстоятельство за предрассудок, генерал постепенно начал склоняться к тому, что его картограф — офицер вполне компетентный. Да и подполковник Уотерс, мнение которого Уэлсли ценил, отзывался об ирландце исключительно тепло.

— Итак, — подвел итог главнокомандующий, — противник на дороге между Порто и Амаранте. Вернуться они не могут, поскольку здесь мы. Если пойдут вперед, наткнутся на Бересфорда. Остается одно направление — на север, в горы. А куда потом?

— Сюда, сэр, на эту дорогу. — Хоган поднес к карте карандаш. — Она идет из Браги в Чавес, и если ему удастся проскочить мимо Понте-Нова и достичь Руйваенша… эта деревушка вот здесь… то дальше он пойдет вот по этой дороге, — карандаш пополз по карте, — пересечет горы, спустится к Монталегре, а оттуда рукой подать до границы.

Все офицеры сгрудились у карты, и лишь один человек, хрупкий мужчина в элегантном цивильном платье, не выказал к происходящему ни малейшего интереса. Более того, вытянувшись лениво в кресле, он всем своим видом демонстрировал оскорбительное равнодушие к обсуждаемой теме и даже легкое презрение ко всем этим скучным разговорам о картах, дорогах, холмах и мостах.

— Дорога эта, — продолжал Хоган, ведя карандаш от Понте-Нова к Монталегре, — сущий ад, сэр. Поворот на повороте. Вы проходите пять миль, а продвигаетесь только на одну. К тому же ее пересекают две речушки, очень быстрые, в глубоких ущельях. Следовательно, мосты тоже высокие, и, если португальцам удастся их перекрыть, мусью Сульт, сэр, окажется в западне.

— Что ж, будем надеяться, Господь на стороне наших союзников.

Сэр Уэлсли хмуро посмотрел в окно, опасаясь, что дождь помешает португальцам перерезать дороги, по которым враг сможет ускользнуть в Испанию. План заключался в том, чтобы португальцы прошли дальше и устроили засаду, а британцы выступили в роли загонщика зверя и направили французов на португальские пушки. Уэлсли посмотрел на карту:

— Сами нарисовали, Хоган?

— Сам, сэр.

— Она надежна?

— Надежна, сэр.

Сэр Артур хмыкнул. Если бы не погода, он добил бы Сульта, но дождь затруднял преследование. А раз так, то чем раньше начать погоню, тем лучше. Приказав адъютантам готовить армию к выступлению на рассвете, генерал зевнул и уже собрался распустить всех на ночь, когда дверь распахнулась и в комнату вошел стрелок — в мокрой, грязной форме и очень сильно небритый. Увидев генерала Уэлсли, он вроде бы удивился и по привычке вытянулся по стойке смирно.

— Боже… — устало вздохнул главнокомандующий.

— Полагаю, сэр, вы знаете лейтенанта Шарпа… — начал Хоган.

— Конечно, я его знаю, — перебил капитана Уэлсли, — только вот хотелось бы также знать, какого дьявола он здесь делает? Насколько мне известно, Девяносто пятого тут нет.

Хоган убрал подсвечники с уголков карты, и большой лист свернулся в трубку.

— Позвольте объяснить, сэр. Я встретил лейтенанта, когда он блуждал со своими людьми в Северной Португалии, и взял под свою опеку. С тех пор лейтенант постоянно сопровождал меня в поездках вдоль границы. Без него я бы с французскими патрулями не справился. Мистер Шарп, сэр, оказал мне огромную помощь.

Слушая объяснение Хогана, Уэлсли молча смотрел на Шарпа.

— Так вы заблудились и отстали от полка? — холодно спросил он.

— Нас отрезали, сэр.

— Во времена отступления к Ла-Корунье?

— Так точно, сэр.

Вообще-то, они отступали к Виго, да только разница была невелика, и Шарп давно понял, что отвечать на вопросы начальства надо как можно короче.

— В таком случае где же вы были последние несколько недель? — язвительно поинтересовался генерал. — Отсиживались?

— Так точно, сэр, — ответил Шарп, и находившиеся в комнате офицеры замерли — дохнуло высокомерием и дерзостью.

— Я, сэр, поручал найти одну англичанку, которая потерялась, — поспешил вмешаться капитан Хоган. — Если точнее, я приказал ему сопровождать подполковника Кристофера.

При упоминании этого имени некоторые вздрогнули, как от удара хлыстом. Никто не издал ни звука, зато развалившийся в кресле молодой человек, удивленно открывший глаза, когда прозвучало имя Шарпа, теперь приподнялся, и на лице его отразился живой интерес. Был он болезненно худ и бледен, будто избегал солнца, и во всем его облике, манерах и движениях проступало что-то мягкое, скрытное, почти женское. Платье его, весьма элегантное, больше подошло бы лондонским гостиным или парижским салонам, но здесь, в окружении небритых офицеров в нестираной форме, этот франт выглядел как избалованная собачонка среди борзых.

— Подполковник Кристофер, — нарушил тишину Уэлсли, — так вы были с ним?

— Оставаться с ним, сэр, мне приказал генерал Крэдок, — четко ответил Шарп и, достав из сумки приказ, положил его на стол.

Уэлсли и не взглянул на бумажку.

— Какого черта? Чем тут занимался Крэдок? — бросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Кристофер даже в армии не числится. Чертов лизоблюд из Форин-оффис! — Последние слова адресовались бледному молодому человеку, который вместо ответа лишь помахал небрежно белой ручкой. Взгляд его при этом пересекся с взглядом Шарпа, и небрежный жест обратился в приветственный. И лишь тогда Шарп понял, что видит перед собой самого лорда Памфри, с которым познакомился некоторое время назад в Копенгагене. Его светлость занимал какой-то непонятный, загадочный и важный пост в Форин-оффис. Объяснить свое пребывание в Порто Памфри, если бы и захотел, не успел, поскольку Уэлсли схватил со стола приказ генерала Крэдока, пробежал его глазами и швырнул на стол:

— И что именно приказал вам Кристофер?

— Оставаться в местечке, называемом Вилья-Реал-де-Жедеш, сэр.

— Для чего?

— Чтобы погибнуть, сэр.

— Чтобы погибнуть?

В голосе сэра Артура явственно прозвучали опасные нотки. Генерал знал, что Шарп может быть дерзким до наглости, и, хотя стрелок спас когда-то ему жизнь, был готов в любой момент поставить нахала на место.

— Он привел в деревню французов, сэр. И они атаковали нас.

— Насколько я вижу, без особого успеха, — саркастически прокомментировал Уэлсли.

— Без особого, сэр, — согласился Шарп. — Но их было двенадцать сотен, сэр, а нас только шестьдесят.

Он не стал ничего добавлять, и в комнате снова воцарилась тишина — каждый подсчитывал соотношение. Двадцать к одному. Небо за окном расколола молния, вслед за ней раскатился гром.

— Двенадцать сотен, Ричард? — спросил Хоган с ноткой сомнения, как бы предлагая Шарпу поправить цифру в сторону уменьшения.

— Может, больше, сэр, — твердо ответил Шарп. — Нас атаковал Тридцать первый линейный, но их поддерживали драгуны и одна гаубица. — Он снова замолчал, однако тут же вспомнил, что не отдал должного союзникам, и снова повернулся к Уэлсли. — Со мной, сэр, был лейтенант Виченте из Восемнадцатого португальского полка и тридцать его парней. Они очень нам помогли, сэр. К сожалению, лейтенант Виченте потерял двоих, и я тоже пару, сэр. Один из моих солдат дезертировал, сэр. Виноват.

На сей раз пауза затянулась до неприличия долго. Все смотрели на Шарпа, а Шарп пытался сосчитать свечки на столе. В конце концов вмешаться пришлось лорду Памфри:

— Вы сказали, лейтенант, что мистер Кристофер привел французов и те атаковали вас?

— Так точно, сэр.

— А может быть, все обстояло наоборот? — Лорд Памфри улыбнулся. — Может быть, это они привели его?

— Он привел их, — с нажимом повторил Шарп. — А потом еще имел наглость заявиться на холм и рассказывать, что война закончилась, что нам нужно спуститься и довериться французам.

— Спасибо, лейтенант, — с преувеличенной любезностью промолвил лорд Памфри.

На этот раз молчание длилось недолго — подполковник Уотерс прочистил горло.

— Позвольте напомнить, сэр, — негромко сказал он, — что именно лейтенант Шарп предоставил нам этим утром средства для переправы.

Иначе говоря, Уотерс давал понять генералу, что тот мог бы выказать герою свою благодарность.

Но сэр Артур Уэлсли был не в том настроении, чтобы выказывать благодарность. Генерал продолжал сверлить лейтенанта взглядом, и тогда капитан Хоган вспомнил про письмо, обнаруженное им в «Прекрасном чертоге», и вытащил его из кармана.

— Это вам. — Он протянул сложенный листок Шарпу. — Запечатано не было, поэтому я позволил себе прочитать.

Шарп развернул письмо и, поскольку оно состояло из одной строчки, прочитал вслух:

— «Он уходит с французами и вынуждает меня сопровождать его, хотя я и не хочу».

Письмо было написано явно в спешке и подписано Кейт.

— «Он», полагаю, означает Кристофер? — спросил Хоган.

— Да, сэр.

— Значит, причина отсутствия мисс Сэвидж дома… это подполковник Кристофер?

— Да, сэр.

— И она…

— Она вышла за него, — сказал Шарп.

Лорд Памфри удивленно посмотрел на него.

— Несколько недель назад, — обратившись к сэру Артуру, сказал Хоган, — подполковник Кристофер обхаживал мать мисс Сэвидж.

— Эта романтическая чушь поможет нам понять, чем занимается Кристофер? — осведомился генерал, не скрывая недовольства.

— Забавно, если не сказать больше. — Лорд Памфри поднялся из кресла, смахнул с рукава невидимую пылинку и улыбнулся Шарпу. — Так вы сказали, Кристофер женился на девушке?

— Да, сэр.

— Какой плохой мальчик. — Лорд Памфри со счастливым видом покачал головой. — Дело в том, что он уже женат. — Его светлость явно наслаждался возможностью сделать шокирующее заявление. — Десять лет назад женился на Пирс Кортнелл, пребывая в счастливой уверенности, что она имеет восемь тысяч годового дохода, но обманулся — бедняжка не стоила и шести пенсов. Брак, насколько я слышал, не самый удачный. Позвольте заметить, сэр Артур, что сообщенные лейтенантом Шарпом новости позволяют ответить на вопрос об истинных целях подполковника Кристофера.

— Вот как? — удивился генерал.

— Кристофер не решился бы на двоеженство, если бы рассчитывал вернуться в Англию или остаться в свободной Португалии. Что касается Франции… Или Португалии, управляемой Францией… Кто знает? Французам нет никакого дела до того, сколько жен у него осталось в Лондоне.

— Но вы ведь сказали, что он хочет вернуться.

— Я лишь высказал предположение, — поправил генерала лорд Памфри. — Если он увидит, что мы берем верх, то, несомненно, попытается вернуться и в таком случае, что также несомненно, будет отрицать факт женитьбы на мисс Сэвидж.

— У нее может быть другое мнение на сей счет, — сухо заметил Уэлсли.

— Если только она доживет до того, чтобы его высказать, в чем я сомневаюсь, — парировал Памфри. — Нет, сэр, ему доверять нельзя. Смею заметить, что мои хозяева в Лондоне были бы крайне признательны, если бы вы освободили его от службы.

— Так вот чего вы хотите?

— Этого не я хочу, — возразил Памфри с неожиданной для человека столь хрупкой наружности твердостью и силой. — Этого хочет Лондон.

— Вы так уверены? — холодно спросил Уэлсли, явно недовольный вмешательством представителя нелюбимого им Министерства иностранных дел.

— Он знает кое-что такое, что может серьезно нам навредить, — признал Памфри. — В частности, шифры министерства.

Уэлсли рассмеялся — звучно, по-лошадиному:

— Скорее всего, он уже выдал их французам.

— Сомневаюсь, сэр. — Памфри покачал головой и слегка нахмурился, рассматривая свои ногти. — Обычно лучшую карту придерживают до последнего. А в конце Кристофер попытается с кем-то сторговаться — либо с нами, либо с французами. Должен заметить, что оба варианта правительство его величества считает неприемлемыми.

— Что ж, в таком случае предоставляю вам решать его судьбу, — с очевидным неудовольствием заявил сэр Артур, — а для грязной работы можете воспользоваться услугами капитана Хогана и лейтенанта Шарпа. Что касается меня, то я отправляюсь спать.

Он коротко кивнул присутствующим и покинул комнату. За ним, собрав со стола ворох бумаг, последовали адъютанты.

Лорд Памфри взял со стола графин с белым вином и, вернувшись к своему креслу, опустился в него с картинно-жалобным вздохом:

— У меня от сэра Артура порой поджилки трясутся. Скажите, Ричард, вы действительно спасли ему жизнь в Индии?

Шарп промолчал, и за него ответил Хоган:

— Поэтому он и обращается с ним подобным образом. Носатый черт не может признаться, что обязан кому-то чем-то, а уж тем более такому отъявленному мерзавцу, как Шарп.

Памфри зябко повел плечами:

— Знаете, чего у нас, в Форин-оффис, больше всего не любят? Ездить в другие страны. Они все такие некомфортные. Но ничего не поделаешь, и раз уж я здесь, то давайте займемся нашими делами.

Шарп прошел к окну — за стеклом лил не переставая дождь.

— И что мне нужно делать? — спросил он.

Лорд Памфри налил в бокал вина.

— Если не вдаваться в подробности, Ричард, то ваши обязанности довольно просты: вам нужно всего лишь найти мистера Кристофера и… — Он не закончил предложение, но выразительно провел пальцем по горлу — жест, как в зеркале, отразился в темном стекле окна.

— Этот Кристофер, кто он вообще такой? — спросил Шарп.

— Он был толкачом в Министерстве иностранных дел, Ричард, — ответил Памфри, неодобрительно качая головой. — Ловким, надо отдать должное, толкачом. — Толкачом называли человека, который, участвуя в охоте, пробивался в голову партии за счет силы и наглости, расталкивая других охотников. — Тем не менее ему сулили большое будущее при условии отказа от стремления излишне усложнять дела. Его, видите ли, постоянно тянет к каким-то интригам. Форин-оффис в силу необходимости занимается секретными вопросами, и здесь на первое место выходит не авантюризм, а надежность и точный расчет. Тем не менее общее мнение склонилось к тому, что наш герой обладает всеми качествами, чтобы стать первоклассным дипломатом, и в прошлом году его отправили сюда для оценки степени готовности португальцев продолжать войну. Ходили слухи, к счастью совершенно безосновательные, что многие, особенно на севере, питают симпатии к французам, и Кристоферу поручили проверить эти утверждения.

— А разве посольство не могло само сделать такую работу? — поинтересовался Хоган.

— Незаметно — нет. К тому же такого рода исследования легко могли вызвать недовольство и даже оскорбить страну, которая, что бы там ни говорили, является нашим старейшим союзником. Есть и еще одно обстоятельство. Попробуйте отправить на сбор подобного рода данных посольского работника, и люди будут говорить то, что, как они полагают, ему хочется услышать. Кристофер выступал под видом английского джентльмена, путешествующего по стране. И вот тут-то у него появился план. Генерал Крэдок проявил редкую недальновидность, представив его к офицерскому званию, после чего Кристофер и начал претворять замысел в жизнь. — Лорд Памфри скользнул взглядом по потолку, расписанному изображениями веселящихся божеств и танцующих нимф. — Подозреваю, что в этом забеге мистер Кристофер делал ставки не на одну лошадку. Нам известно, что он поощрял мятеж, но у меня есть основания полагать, что он же мятежников и предал. Содействием заговорщикам Кристофер хотел убедить нас, что действует в наших интересах, а благодаря предательству заслужил уважение французов. Похоже, решил, что в любом случае останется на стороне победителей. Но конечно, его главная интрига — разбогатеть за счет Сэвиджей, матери или дочери. — Памфри лучезарно улыбнулся. — Всегда восхищался двоеженцами. Я бы не вынес и одной жены, а некоторые справляются с двумя!

— Вы вроде бы сказали, что он хочет вернуться? — спросил Шарп.

— Полагаю, что да. Джеймс Кристофер не тот человек, который сжигает мосты, если у него нет альтернативного варианта. Отвечая на ваш вопрос, Ричард, скажу так: он подготовит возвращение в Лондон, если поймет, что французам нечего ему предложить.

— И теперь я должен пристрелить двуличного ублюдка.

— Мы в Форин-оффис предпочитаем выбирать другие выражения, — строго сказал лорд Памфри, — но суть дела вы поняли верно. Идите, Ричард, и застрелите его, и да благословит Господь ваш штуцер.

— А что вы тут делаете? — поинтересовался наконец Шарп.

— Помимо того что претерпеваю крайние неудобства? Да, меня послали приглядывать за мистером Кристофером. Он доставил Крэдоку сведения о готовящемся мятеже, Крэдок сообщил в Лондон, в Лондоне случилась большая ажитация — еще бы, поднять против Наполеона его португальскую армию! — но наверху решили, что для реализации замысла требуется присутствие на месте человека мудрого и здравомыслящего, и, разумеется, обратились ко мне.

— Теперь про замыслы можно забыть, — заметил Хоган.

— Да уж, придется, — согласился Памфри, поворачиваясь к ирландцу. — Кристофер приезжал к Крэдоку с одним из заговорщиков, капитаном Аржентоном, а когда Крэдока заменили, Аржентон самостоятельно пробрался к нам, чтобы поговорить с сэром Уэлсли. Хотел получить заверения, что в случае мятежа никакие внешние силы вмешиваться в события не станут. Уэлсли, разумеется, ни о каких заговорах и слышать не желал, а потому посоветовал капитану поджать хвост и проваливать в ту самую тьму, из которой он явился. В результате — никаких заговоров, никаких таинственных посланцев в темных накидках и с кинжалами за поясом. Никакой романтики, а только марши, пушки да тыловое обеспечение. Увы, похоже, в моем присутствии уже нет необходимости. Мистер Кристофер, если верить записке вашей знакомой леди, ушел с французами, вероятно полагая, что войну выиграют они.

Хоган, открывший окно, чтобы подышать свежим воздухом, посмотрел на Шарпа:

— Нам пора, Ричард. Надо еще все спланировать.

— Да, сэр. — Шарп поднял со стола свой потрепанный кивер, попытался придать ему положенную форму, но, не добившись желаемого результата, взглянул на Памфри. — Милорд?

— Да, Ричард?

— Помните Астрид?

— Конечно. Конечно, я помню белокурую Астрид, — спокойно ответил Памфри. — Дочь Оле Сковгаарда.

— У вас, случаем, нет о ней каких новостей? — смущенно спросил Шарп и почувствовал, что краснеет.

Новости у лорда Памфри были, но делиться ими со стрелком он не собирался, ибо правда заключалась в том, что и Астрид, и ее отец Оле Сковгаард лежали в могиле, а горло им перерезали по приказу самого Памфри.

— Кое-что слышал, Ричард, — мягко сказал его светлость. — В Копенгагене была эпидемия. Кажется, малярии. Или холера? Увы… — Он развел руками.

— Она умерла?

— Боюсь, что да.

— Ага, — не к месту пробормотал Шарп и замер, пораженный печальным известием. Когда-то он думал, что, может быть, уйдет из армии, станет жить с Астрид и начнет новую жизнь в чистенькой, обустроенной Дании. И вот теперь… — Жаль.

— Мне тоже, — кивнул лорд Памфри, — очень и очень жаль. Но, Ричард, расскажите о мисс Сэвидж. Она красивая?

— Да, красивая.

— Так я и думал, — заметил Памфри.

— И погибнет, — сердито бросил Хоган, — если мы с вами не поторопимся.

— Да, сэр, — сказал Шарп и шагнул к выходу.

Дождь еще шел. Выйдя из дворца, Хоган и Шарп направились к зданию школы, временно реквизированному лейтенантом для своих людей.

— А ты знаешь, что лорд Памфри — гомик? — спросил ирландец.

— Конечно знаю.

— Его могут повесить за это, — с нескрываемым удовлетворением отметил Хоган.

— И все-таки он мне нравится.

— Змея. Все дипломаты — змеи. Еще хуже законников.

— Он не выделывается.

— Выделывается, да еще как. Только ты этого не замечаешь. Будь осторожен, а то он и к тебе клинья подобьет. — Хоган рассмеялся — ему понравилась собственная шутка, и настроение поднялось. — А теперь расскажи, как мы собираемся найти эту бедняжку и ее гнилого супруга, а?

— Мы? Ты тоже собираешься идти?

— Дело слишком ответственное, чтобы доверять его какому-то английскому лейтенантишке. Здесь требуются прозорливость и благоразумие ирландца.

Добравшись до школы, офицеры уединились в кухне, где еще сохранился целый стол, а поскольку хорошую карту Хоган оставил в штабе у генерала, то новую ему пришлось нарисовать углем на ободранной столешнице. Из класса, где устроились на ночь солдаты, послышался женский смех. Дня в городе не пробыли, подумал Шарп, а девчонок уже нашли.

«Лучший способ выучить язык, сэр, — уверял его Харпер, — а нам, как вы знаете, образованности сильно не хватает».

Хоган притворил дверь.

— Посмотри на карту, Ричард. — Он показал, как британцы, пройдя по побережью, выбили французов из Порто и как португальцы в то же время атаковали на востоке. — Они отбили Амаранте, и это хорошо, потому что Сульт не сможет перейти реку по мосту. Он застрял здесь, Ричард, и у него нет вариантов. Ему придется пойти на север, через горы, чтобы найти вот эту дорогу. — Уголек оставил на столе прерывистую линию. — Дорога неважнецкая, одно название, и португальцы, если постараются, могут запросто перерезать ее вот здесь. — Уголь перечеркнул ленточку. — Мост называется Понте-Нова. Помнишь его?

Шарп покачал головой. За то время, что они сопровождали Хогана, он видел столько мостов и горных дорог, что в голове у него все смешалось.

— Понте-Нова переводится как Новый мост. Само собой лет ему столько ж, сколько и речке, через которую его перебросили. Достаточно щепотки пороха, чтоб он рухнул в пропасть, и тогда мусью Сульт влипнет по-настоящему. Но только если португальцы успеют вовремя. — Хоган мрачно посмотрел в окно — погода не располагала к быстрому маршу. — Если не остановят на Понте-Нова, то остается еще небольшой шанс, что им удастся настичь его у Сальтадора. Его ты должен помнить.

— Помню, сэр.

Мост высоко в горах, каменный пролет над глубокой и узкой пропастью, впечатляющая арка, получившая прозвище Прыгун — Сальтадор. Шарп помнил, как Хоган наносил его на карту, помнил деревушку с крохотными каменными домишками, но прежде всего помнил пенящийся, рычащий поток под нависшим над бездной мостом.

— Если они доберутся до Сальтадора раньше, нам останется только помахать им ручкой и пожелать удачи. — Капитан вздрогнул — сокрушительный удар грома напомнил о непогоде. — Что ж, сделаем что сможем.

— И что мы сделаем?

— Хороший вопрос, Ричард. — Ирландец взял из табакерки щепотку табаку, зарядил, закрыл глаза и оглушительно чихнул. — Да поможет мне Господь. Доктора говорят, прочищает бронхиальные трубы, уж и не знаю, что это за чертовщина. Так вот, случиться может одно из двух. — Он постучал пальцем по крестику, обозначавшему Понте-Нова. — Если остановить французов у этого моста, большинство из них сдадутся — ничего другого им не остается. Часть уйдут в горы, только там их ждут партизаны с острыми ножиками, которых хлебом не корми, только дай лягушатнику глотку перерезать или другую какую часть откромсать. Так что либо мы найдем мистера Кристофера в числе пленных, либо он уйдет, прикинувшись английским пленным. В таком случае мы идем за ним в горы, находим и ставим к стенке.

— Точно?

— А что тебя беспокоит?

— Я бы его повесил.

— Ну, этот вопрос мы с тобой можем обсудить позже, когда время подойдет. Если же французов до Понте-Нова не остановят, то придется нам двигать дальше, к Сальтадору.

— Почему?

— А ты вспомни, что там за место. Глубокое ущелье, повсюду отвесные склоны. Десяток стрелков могут задержать армию. Так что, если французы станут переходить мост, мы его увидим, а остальное сделают ваши бейкеровские штуцера.

— А поближе подобраться сможем? — спросил Шарп, вспоминая подходы к мосту.

— Сможем. Шагов на двести. Достаточно?

— Вполне, — кивнул Шарп.

— В общем, так или иначе, а мы его отыщем. — Хоган откинулся на спинку стула. — Он предатель, Ричард. Может, не такая важная птица, какой себя воображает, но, если попадет в Париж, мусью его досуха выдоят и узнают кое-что такое, что им знать не след. Если ж этот пройдоха вернется в Лондон, то можешь не сомневаться — вывернется. Сочинит чего-нибудь, мол, работал во благо интересов Короны, и эти дурачки его отпустят. Так что, как ни крути, лучше застрелить — тогда уж точно хуже не будет.

— А Кейт?

— Ну, Ричард, — укоризненно произнес Хоган, — ее мы, конечно, убивать не станем.

— Сэр, в марте вы приказали мне спасти ее. Тот приказ еще в силе?

Капитан посмотрел на черный от копоти потолок, утыканный зловещего вида крючьями.

— За недолгое время нашего знакомства, — сказал он, — я успел заметить у вас достойную сожаления склонность напяливать сияющие доспехи и искать попавших в беду дамочек. Королю Артуру, упокой Господь его душу, вы бы понравились. Дрались бы со всякой лесной нечистью да злодеями-рыцарями. Важно ли для нас спасение Кейт Сэвидж? Нет. Для нас главное — наказать Кристофера, а что до мисс Сэвидж, то это уж как получится.

Шарп посмотрел на нарисованную углем карту:

— Как доберемся до Понте-Нова?

— На своих двоих, Ричард. Пешком. Придется идти по горам, а там тропинки не для лошадей. Надо чем-то кормить, следить за подковами, вести в поводу — короче, обуза. Я бы взял парочку мулов, но где их найдешь ночью? Так что ни на мулов, ни на пони рассчитывать не приходится. Отберите несколько человек, самых лучших, самых крепких. Выйти надо до рассвета.

— Что мне делать с остальными?

Хоган почесал затылок:

— Может, передать их пока майору Поттеру для охраны пленных?

— Не хотелось бы потерять парней. А то ведь их могут и в Шорнклиф отправить.

Он знал, что полку наплевать на какого-то лейтенанта, а вот с отсутствием нескольких хороших стрелков там вряд ли смирятся.

— Мой дорогой Ричард, если ты думаешь, что сэр Артур вот так запросто расстанется даже с десятком солдат, то ты плохо его знаешь. Да он дорогу в ад перекроет, чтобы задержать вас здесь. А нам с вами надо поторапливаться, чтобы поспеть к Понте-Нова раньше всех.

Шарп состроил гримасу:

— У французов форы целый день.

— Ошибаешься. Эти идиоты пошли к Амаранте, не зная, что тамошний мост заняли португальцы. Сейчас они уже поняли, что просчитались, но вряд ли сразу повернули на север. Если поспешим, мы их обойдем. — Хоган нахмурился, разглядывая карту. — Насколько я вижу, помимо поимки мистера Кристофера, у нас есть только одна серьезная проблема.

— Проблема?

— Я знаю, как выйти к Понте-Нова из Браги, но что, если французы уже на дороге? Придется лезть в горы, а местность там дикая, недолго и заблудиться. Нам нужен хороший проводник. И нужен срочно.

Шарп усмехнулся:

— Если вы не против путешествовать с португальским офицером, который считает себя философом и поэтом, то проводник у нас есть.

— Я ирландец, — заявил Хоган, — а мы, ирландцы, больше всего на свете любим философию и поэзию.

— Он еще и законник.

— Если выведет нас к Понте-Нова, Господь простит ему это прегрешение.

Женский смех прозвучал музыкой, да только с развлечениями пора было заканчивать. Пришло время чинить сапоги и набивать патроны.

Пришло время для мести.

Глава десятая

Кейт сидела в углу кареты и плакала. Точнее, это была не карета. Даже не двуколка из Квинты, которую они оставили в Порто. И конечно, не тот удобный экипаж, на котором ее мать уехала в марте на юг, за реку. Теперь Кейт горько сожалела, что не уехала тогда с ней, а устремилась за романтикой, уверенная в том, что любовь даст ей и голубое небо, и чистый горизонт, и безграничную радость.

Вместо этого она сидела в двухколесном хакни с протекающей крышей, продавленными пружинами и истощенным мерином между оглоблями. Мало того, эта повозка еще и не ехала никуда, а стояла на месте, потому что дорогу на Амаранте запрудила французская армия. Дождь стучал по крыше, струился змейками по стеклу и капал Кейт на колени, но она не замечала, потому что забилась в уголок и лила слезы.

Дверца открылась, и Кристофер просунул голову:

— Придется немного подождать. Беспокоиться не о чем. — Он помолчал и, решив, что женских слез не остановить, закрыл дверцу. Потом снова открыл — резко, рывком. — Они снимают пушки, будут стрелять.

Кейт не слушала — пусть делают что хотят, ей все равно. Что станется с ней? Что принесет будущее? Перспективы выглядели настолько ужасными, что она разразилась рыданиями.

На следующее после падения Порто утро маршала Сульта разбудили страшной новостью о том, что португальская армия отбила Амаранте и что единственный мост, по которому он мог доставить орудия, боеприпасы, повозки и все прочее во французскую крепость в Испании, перешел в руки неприятеля. Горячие головы предложили пробиваться к реке Тамега с боями, но разведчики доложили, что у португальцев в Амаранте большие силы, что мост заминирован, что бой затянется на день и потери будут велики и при этом достичь цели, скорее всего, не удастся, потому что мост португальцы, несомненно, взорвут. К тому же Сульт не мог позволить себе потерять день, зная, что из Порто вот-вот выступит Уэлсли. Оставалось только одно: бросить весь колесный транспорт, все повозки, передки, зарядные ящики, телеги, передвижные кузни и орудия. Бросить все, а с остальным — двадцатью тысячами солдат, пятью тысячами прибившимися к лагерю, четырьмя тысячами лошадей и примерно таким же количеством мулов — постараться перебраться через горы.

Только вот оставлять пушки, чтобы ими воспользовался неприятель, Сульт не собирался, а потому в каждое орудие заложили по четыре фунта пороху и поставили их дулом к дулу. Тянуть не стали, чтобы порох не промок на дожде. Пушкари по команде прикоснулись пальниками к тростниковым трубкам, огонь пробежал к зарядам, орудия ударили друг в друга, отпрыгнули в дыму и пламени и застыли с покореженными, разорванными жерлами. Кто-то из артиллеристов смахнул слезу, кто-то выругался, кто-то молча протыкал штыком мешочки с порохом и рассыпал содержимое по земле.

Пехоте приказали выбросить из ранцев и сумок все, кроме боеприпасов и провизии. Офицеры устроили досмотр и заставляли солдат расставаться с добычей. Посуда, свечки, столовые приборы — все оставили у дороги. Лошадей, мулов, быков — весь тягловый скот — расстреляли, чтобы не достался врагу. Животные кричали, умирая. Раненых, которые не могли идти, оставили в повозках, дав каждому по мушкету для защиты от португальцев, которые, несомненно, поспешили бы отомстить беспомощным солдатам. По приказу Сульта армейскую казну, одиннадцать здоровенных бочек с серебряными монетами, оставили на обочине, чтобы каждый, проходя мимо, мог взять горсть. Женщины подобрали юбки, нагребли серебра и потянулись за мужчинами. Драгуны, гусары и егеря вели своих коней в поводу. Тысячи мужчин и женщин потянулись в голые холмы, бросив телеги и повозки, груженные бутылками вина, портвейном, украденными из церквей распятиями и снятыми со стен богатых домов картинами. Идя на Лиссабон, французы думали, что уже завоевали эту страну, что нужно всего лишь дождаться подкреплений, и никто не понимал, почему все так внезапно переменилось, откуда взялся противник и с какой такой стати Король Николя гонит их в отступление под проливным дождем.

— Если останешься, — убеждал Кейт Кристофер, — тебя просто изнасилуют.

— Меня и так насилуют, — сквозь слезы отвечала она. — Каждую ночь!

— Ох, ради бога, перестань! — Кристофер стоял перед открытой дверцей, одетый в цивильное платье. — Я не оставлю тебя здесь. — Он схватил ее за руку и, не обращая внимания на крики и сопротивление, вытащил из повозки. — Черт бы тебя побрал! — прохрипел он и поволок за собой через луг, вверх по склону. Шикарная гусарская форма, надеть которую ее заставил муж, промокла в считаные секунды. Его пальцы больно сжимали запястье. — Это еще не конец. Просто подкрепления вовремя не прибыли. Но мы вернемся.

Ее снова резануло это слово «мы». Кого он имел в виду? Их двоих? Или французов?

— Я хочу домой.

— Перестань капризничать! Соберись. И пошевеливайся! — Кристофер дернул ее. Новенькие, с кожаными подошвами сапожки скользили. — В этой войне все равно победят французы.

Он вовсе не был уверен в этом так, как раньше, но отказаться от всех расчетов, признать ошибку и выработать другой план не мог.

— Я хочу вернуться в Порто, — бормотала Кейт.

— Нельзя!

— Почему?

Она снова попыталась освободиться и едва не упала.

— Нельзя, и все тут! Идем!

Ну не признаваться ведь, что он не может вернуться в Порто из-за проклятого Шарпа. Кто мог подумать, что чертов лейтенант окажется таким живучим. Да, слово какого-то лейтенантишки, поднявшегося с самого низа, ничего не значит, однако ему известно слишком много такого, о чем не должен знать никто. Кристофер знал, что нужно сделать: найти тихое, безопасное место и отправить оттуда письмо в Лондон. Затем, получив ответ, решить, поверили там его истории о том, что, демонстрируя лояльность французам, он всего лишь пытался содействовать мятежу, который должен был ослабить вражескую армию и привести к освобождению Португалии. Ему самому версия представлялась вполне убедительной, да вот только португальцы сумели освободиться сами. Но потеряно еще не все. Пусть Шарп утверждает что хочет, но в конечном итоге люди наверху скорее поверят джентльмену, чем безродному ублюдку. Остается, конечно, еще одна деликатная проблема — что делать с Кейт, если его вызовут в Лондон? Вероятно, придется заявить, что никакой свадьбы не было, что Кейт все просто сочинила от отчаяния. Известно, женщины подвержены депрессиям. Он объяснит, что маленький спектакль в деревенской церквушке имел своей целью лишь успокоить совесть бедной девушки. Да, риск есть, но Кристофер достаточно долго вел опасные игры, чтобы знать: иногда самый большой выигрыш приносят самые рискованные ставки.

Если же блеф не пройдет, если спасти лондонскую карьеру не получится… что ж, возможно, это не так и важно, потому что… Потому что французы еще могут победить. И если они победят, он вернется в Порто, где его до сих пор считают супругом Кейт, и приберет к рукам состояние Сэвиджей. Кейт придется с этим смириться, а со временем она успокоится. Да, пока что замужество не принесло ей счастья, а радость ожидания сменилась ужасами брачного ложа — что ж горячие кобылки часто бывают недовольны, когда на них надевают уздечки, однако, отведав хлыста, быстро смягчаются и становятся тихими и покорными. Такой вариант представлялся Кристоферу наилучшим, потому что красота Кейт до сих пор заставляла его трепетать от желания.

Подполковник подтащил Кейт к лошади, которую держал под уздцы его новый слуга Уильямсон.

— Садись, — распорядился он.

— Я хочу домой!

— В седло! — Он едва не ударил ее торчавшим из-под седла стеком, но она не стала сопротивляться и молча позволила ему усадить ее в седло. — Держи поводья, Уильямсон. Не выпускай. — Не хватало только, чтобы Кейт ускакала от этого горе-слуги.

— Есть, сэр.

Дезертир все еще носил форму 95-го полка и лишь сменил кивер на широкополую кожаную шляпу. При отступлении из Порто он подобрал где-то французский мушкет, пистолет и саблю, что придавало ему вид зловещий и устрашающий. Кристофера сие обстоятельство вполне устраивало, поскольку Уильямсон исполнял обязанности слуги и по совместительству телохранителя и с последней ролью справлялся превосходно. Его рассказы о пьяных драках в тавернах, об уличных кулачных боях и жестоких поединках на ножах подполковник слушал с таким же интересом, как и горькие жалобы на Шарпа. В награду за службу Кристофер пообещал бывшему стрелку безоблачное будущее.

— Учи французский. Вступишь в армию. Прояви себя, и получишь повышение. У французов карьеру сделать легче, чем где-то еще.

— А если мне захочется остаться с вами? — спросил Уильямсон.

— Я за верность плачу щедро, — заверил его Кристофер.

В общем, они нашли друг друга, и оба смотрели в будущее с надеждой, хотя в данный момент в судьбе их и наступил отлив: с неба хлестал дождь, в лицо бил ветер, а на горизонте не было ничего, кроме унылых, голых скал и мокрых камней Сьерра-де-Санта-Каталина.

Позади них, на обочине дороги из Порто в Амаранте, осталась печальная вереница брошенных повозок и экипажей. Оставшиеся на повозках раненые, посматривая беспокойно по сторонам, молились, чтобы красномундирники пришли раньше крестьян, но британцы опаздывали, а португальцы были близко, и за завесой дождя уже мелькали мрачные тени с ножами в руках.

Раненым оставили мушкеты, да вот мушкеты под дождем не стреляли.

А потом тени сомкнулись, и под серым небом раздались крики.

Шарп и хотел взять с собой Хэгмэна, но старый браконьер еще не вполне оправился от ранения в грудь, и его пришлось оставить. Лейтенант отобрал двенадцать человек, самых стойких и понятливых, и никому из них не хотелось выходить под дождь, да еще затемно, да еще с больными после кислого вина головами, о чем каждый не преминул сообщить командиру.

— Может, вам это и не нравится, — предупредил Шарп, — но мне не нравится еще больше, так что лучше заткнитесь.

Компанию дюжине стрелков составили лейтенант Виченте с тремя своими солдатами и капитан Хоган. Виченте узнал, что рано утром в Брагу отправятся три почтовые кареты, и рассказал об этом Хогану, добавив, что почтовые кареты ходят быстро и только по хорошим дорогам. Почтари, собрав накопившуюся корреспонденцию, с радостью согласились потесниться, и солдаты, упав на мешки, мгновенно уснули.

В хмуром полусвете утра проехали через северные окраины города. Дорога и впрямь была хороша, но почтарям приходилось часто останавливаться из-за поваленных партизанами деревьев. На разборку каждой баррикады уходило до получаса.

— Если бы французы знали, что через Амаранте пути нет, — заметил Хоган, — они отступили бы по этой дороге, и мы никогда бы их не догнали. Вот только мы не знаем, ушел ли с остальными гарнизон Браги.

Гарнизон ушел, а почта появилась в городе вместе с отрядом британской кавалерии, которую с восторгом встретило местное население. Радость горожан не остудил даже проливной дождь. Хогана, отправившегося в экспедицию в своем синем мундире сапера, ошибочно приняли за пленного француза и, прежде чем Виченте успел убедить соотечественников, что перед ними англичанин, забросали конскими лепешками.

— Я ирландец, — поправил его Хоган. — Не англичанин.

— Какая разница, — отмахнулся Виченте.

— Боже! — пробормотал Харпер с нескрываемым недовольством и тут же рассмеялся — толпа подхватила Хогана на руки и принялась качать.

Главная дорога вела из Браги на север, к границе, но к востоку в сторону холмов шли с десяток троп, и одна из них, как сказал Виченте, к Понте-Нова. Впрочем, он сразу предупредил, что до нее же попытаются добраться и французы, а поэтому им надо быть готовыми в любой момент уйти в сторону.

— Если повезет, у Понте-Нова будем через два дня.

— А до Сальтадора далеко? — поинтересовался Хоган.

— Еще полдня.

— За сколько французы дойдут?

— Полагаю, за три, — сказал Виченте и перекрестился. — Я за это молюсь.

Переночевали в Браге. Сапожник, отказавшись от денег, чинил желающим сапоги, ставил подметки из лучшей кожи да еще подбивал их гвоздями, чтобы не скользили на мокрых камнях. Работал он, наверное, всю ночь, потому что утром смущенно преподнес Шарпу кожаные накидки для винтовок и мушкетов, которые были куда надежнее тряпок, которыми солдаты оборачивали замки. Для верности мастер промазал швы овечьим жиром, так что и Шарп, и его люди были в восторге от неожиданного подарка. Продуктов надавали столько, что в конце концов часть их пришлось отдать местному священнику, который пообещал распределить провизию среди бедных. Продолжили путь рано утром, под непрекращающимся дождем. Больше всех повезло Хогану: мэр Браги подарил ему мула, животное крепкое, косоглазое и отличающееся злобным нравом, на котором капитан прекрасно устроился, использовав вместо седла одеяло. Единственное, о чем оставалось заботиться, — это чтобы не цепляться ногами за землю. Поначалу Хоган отказывался от такой роскоши и предлагал погрузить на мула оружие, но, поскольку он был самым старшим в отряде и не отличался сильным здоровьем, Шарп уговорил его ехать верхом.

— Уж и не знаю, что мы там обнаружим. — Ирландец покачал головой. — Если мост Понте-Нова взорван, как то и должно быть, то французы просто разбегутся кто куда, спасая каждый собственную шкуру, и в этом хаосе отыскать мистера Кристофера будет не так-то легко. Но попробуем.

— А если мост цел?

— Перейдем, и все дела. — Ирландец рассмеялся. — Господи, как же опротивел дождь. Вы когда-нибудь пробовали нюхательный табачок под дождем? Примерно то же, что нюхать кошачью блевотину.

Дорога шла по широкой долине, ограниченной с обеих сторон высокими стенами из бледного камня, увенчанными серыми булыжниками. Севернее пробегала река Кавадо, чистая и достаточно глубокая, с зелеными лужками по обоим берегам. Весь скот в ближайших деревнях французы перебили, так что щипать свежую весеннюю травку было некому. Сами деревни, еще недавно вполне богатые по местным меркам, почти обезлюдели, а те, кто еще остался, посматривали на чужаков с недоверием и держались настороженно. Возможно, причиной был цвет формы, синий у Хогана и португальцев и зеленый у стрелков, которых местные принимали, должно быть, за пеших драгун. В конце концов сержант Мачедо привязал к самодельному древку португальский флаг, который он, предвидя такого рода путаницу, прихватил из Браги. Отношение переменилось мгновенно, и теперь уже каждый тащил все, что только мог. Шарпу пришлось обратиться к Виченте:

— Ради бога, скажите им, чтобы спрятали вино.

— Дружелюбный народ, — сказал Харпер, когда они миновали очередное село, где навозные кучи не уступали размером жилищам. — Не то что испанцы. Те уж больно надменные ублюдки. Не все, но многие.

— Испанцы англичан не любят, — сообщил Хоган.

— Не любят англичан? — удивился Харпер. — Так они и не ублюдки вовсе, а? Даже наоборот. — Он ухмыльнулся. — Так вы, сэр, хотите сказать, что португальцы англичан любят?

— Португальцы ненавидят испанцев, а когда ненавидишь большого соседа, то начинаешь искать большого друга.

— А кто ж у Ирландии большой друг?

— Бог, сержант. Господь Бог.

Харпер сделал благочестивое выражение и посмотрел в серое, затянутое тучами небо:

— Господи Исусе, проснись!

— Почему б тебе не податься к лягушатникам? — поддел сержанта Харрис.

— Хватит болтать! — бросил Шарп.

Некоторое время шли молча, пока любопытство не оказалось сильнее Виченте.

— Если ирландцы ненавидят англичан, то почему дерутся на их стороне?

Харпер ухмыльнулся, Хоган закатил глаза, а Шарп насупился.

Чем дальше от Браги, тем хуже становилась дорога. Между наезженными колеями росла трава. Французы так далеко не забирались, и кое-где по лугам бродили неприглядного вида овцы и тощие коровы, но пастухи, завидев издали солдат, тут же угоняли скот подальше. Виченте, так и не получив от спутников ответа на мучивший его вопрос, повторил попытку:

— Нет, правда, я не понимаю, почему ирландец идет воевать за английского короля.

Харрис открыл было рот, явно намереваясь предложить свою версию решения этой загадки, но, перехватив предостерегающий взгляд Шарпа, предпочел оставить ее при себе. Харпер начал насвистывать «За горами, за долами», потом, не сдержавшись, рассмеялся. Напряженное молчание нарушил наконец Хоган.

— Потому что голод, — объяснил он, — и бедность, и отчаяние. А еще потому, что дома хорошему человеку работы нет. Ну и есть люди, которым просто нравится добрая драка.

— И это все относится к вам, капитан? — поинтересовался португалец.

— Не совсем, — признался Хоган. — У моей семьи деньги всегда водились. Не много, однако тягать плуг ради корки хлеба не приходилось. Нет, я пошел в армию, потому что хотел быть сапером. А вот другие… — Он взглянул на Харпера. — Думаю, сержант воюет для того, чтобы не голодать.

— Верно, — кивнул Харпер.

— А вы ненавидите англичан? — спросил его Виченте.

— Осторожно! — рыкнул Шарп.

— Ненавижу землю, по которой они ходят, — бодро ответил сержант и, заметив, что Виченте недоуменно посмотрел на Шарпа, добавил: — Я ж не говорил, что мы ненавидим их всех.

— Жизнь — штука сложная, — философски изрек Хоган. — Слышал, во французской армии есть Португальский легион?

Виченте смутился:

— Они, сэр, увлеклись французскими идеями.

— Ха! Идеями! Идеи могут быть опаснее любого соседа, хоть большого, хоть маленького. Нет, я бы за идеи драться не стал. — Хоган покачал головой. — Думаю, и сержант Харпер тоже.

— Вы так думаете? — засомневался Харпер.

— Не стал бы, черт тебя дери! — рявкнул Шарп.

— Так во что же вы верите? — не унимался Виченте.

— В троицу, сэр.

— В троицу?

Ответ сержанта снова стал для португальца откровением.

— В бейкеровский штуцер, штык и меня, — пояснил вместо Харпера Шарп.

— И в это тоже, — расхохотался Харпер.

Помочь португальцу попытался Хоган:

— Представьте дом, где несчастливый брак, а вы спрашиваете насчет верности. Только сконфузите людей. Об этом никто не хочет говорить.

— Харрис! — предостерег Шарп, заметив, что стрелок открыл рот.

— Я только хотел сказать, сэр, что на горке, вон там, какие-то всадники.

Шарп обернулся, но успел лишь заметить, как всадники скрылись за верхушкой холма. День из-за дождя был хмурый, и разобрать цвет их формы он не успел. Хоган предположил, что это французский конный патруль, высланный вперед для разведки.

— Им надо знать, заняли мы Брагу или нет, — объяснил он, — потому что если нас там нет, то они попытаются уйти в направлении Понтеведра.

Шарп еще раз посмотрел туда, где промелькнули всадники:

— Если это кавалерия, то не хотелось бы мне попасться им на дороге.

Во всей этой дикой местности дорога была единственным местом, где кавалеристы имели бы преимущество над противником.

Во избежание неприятной встречи с дороги пришлось свернуть. Заодно переправились через Кавадо — брод оказался довольно глубокий, но за ним начались летние луга. Шарп постоянно оглядывался, хотя никаких признаков преследования не обнаружил. Тропа уходила все выше и выше, склоны становились круче, ложбины глубже, а растительность редела — только невысокая трава, папоротник да утесник. Кое-где встречались странные пирамиды из камней, — казалось, дотронься, нарушь равновесие, и они развалятся и раскатятся по склонам. Скудная трава привлекла лишь нескольких жалкого вида овечек со спутанной шерстью да десяток одичавших коз — легкой добычи волков и рысей. Единственная попавшаяся на пути деревенька состояла из горстки хижин с обнесенными каменными стенами огородиками. Проходящих солдат встречали и провожали равнодушно-унылыми взглядами рогатые козы да тощие коровки. За деревней миновали крохотное святилище, заваленное высохшими букетами полевых цветов. Виченте перекрестился.

Снова повернули на восток. Усыпанный большими круглыми камнями кряж исключал появление на нем кавалерии, но Шарп все же посматривал по сторонам. Ничего. В том, что неприятель появится, он не сомневался, потому что сам спешил на рандеву с ним. На рандеву с врагом, в один короткий день променявшим почти достигнутую победу на почти полное поражение.

Идти по горам тяжело. Передышку брали после каждого часа. Все промокли, устали и замерзли. Дождь хлестал безжалостно, а ветер переменился на восточный и дул прямо в лицо. Ремни натерли плечи. К счастью, во второй половине дождь стал стихать, хотя ветер оставался свежим. Ближе к сумеркам Шарп повел отряд вниз, к деревушке из нескольких каменных домишек с земляной крышей. Такой усталости он не чувствовал со времен отступления от Виго.

— Почти как дома, — бодро заметил Харпер.

Самыми сухими местами для ночлега оказались два длинных лабаза, поставленные ради защиты от крыс на каменные столбы. Места хватило всем, хотя пришлось потесниться. Шарп, Хоган и Виченте отправились в домик, где Шарп, продемонстрировав чудеса ловкости, развел огонь и приготовил чай.

— Самое ценное качество солдата, — сказал Хоган, когда лейтенант принес ему чай.

— Какое? — живо поинтересовался Виченте.

— Развести огонь в дождь.

— Вам разве слуга не полагается? — спросил у капитана Шарп.

— Полагается. Как и тебе.

— Мне слуги без надобности.

— Вот и мне тоже. Но с чаем, Ричард, у тебя отлично получилось, так что, если когда-нибудь его величество решит, что такой мошенник, как ты, ему больше не нужен, получишь работу у меня.

Выставили пикеты, заварили еще чая, глиняные трубки набили отсыревшим табачком. Хоган и Виченте завели горячий спор из-за какого-то Юма, о котором Шарп никогда не слышал и который оказался шотландским философом. Покойник, как выяснилось, утверждал, что на свете нет ничего определенного, и Шарп подивился, что еще находятся такие, которые не только его читают, но еще и спорят из-за него. Тем не менее Виченте и Хоган увлеклись, и он, устав их слушать, отправился проверить пикеты.

Снова пошел дождь. Потом небо содрогнулось от удара грома, а между скалами блеснула молния. Шарп с Харрисом и Перкинсом укрылись в похожем на пещеру святилище с печальной статуей Девы Марии, у ног которой лежали венки из засохших цветов. Потом к ним присоединился Харпер, и в святилище стало совсем тесно.

— Я ж не знал, сэр, что вы здесь, — оправдывался сержант. — Вот принес ребятам согреться. — С собой у него была деревянная кубышка с горячим чаем. — Господи, ну что тут можно увидеть в такую-то темень?

— Погодка как дома, а, сержант? — спросил Перкинс.

— Что ты знаешь, парень? В Донеголе солнце светит ярко, и девушки всегда говорят «да», а лесники все сплошь хромые. — Харпер отдал Перкинсу кубышку и прищурился, всматриваясь в темноту. — И как мы найдем вашего парня, а, сэр?

— Бог его знает.

— А так уж это надо?

— Хочу вернуть трубу.

— И что вы сделаете? Пойдете и попросите?

— Вроде того.

Весь день Шарпа не отпускало ощущение бессмысленности и бесполезности всего их предприятия, однако ощущение еще не повод, чтобы ничего не делать. Кристофер должен быть наказан — с этим Шарп был согласен полностью. Каждый человек должен быть верен своим корням, считал он, а вот подполковник, похоже, придерживался иного мнения. Поэтому он и умный. А если у Шарпа все получится, то скоро будет и мертвый.

Рассвет пришел холодный и сырой. Отряд снова выбрался на кряж, оставив под собой скрытую туманом долину. Дождь ослабел, но ветер бросал его в лицо. Шарп шел впереди и никого не видел, а потом слева вдруг бухнул мушкет, над камнем распустился дымовой цветок, а пуля шмякнула о валун и с визгом срикошетила в небо. Все попрятались, кроме Хогана, который повис на муле и при этом не растерялся и крикнул:

— Ingles, ingles!

Следующая пуля наверняка сбросила бы его на землю, но призыв был услышан, и второго выстрела не последовало.

Из-за камня выступила фигура в шкурах и лохмотьях. Наличие длинной бороды компенсировало почти полное отсутствие зубов. Виченте крикнул что-то, и незнакомец расплылся в широкой улыбке. Они обменялись еще несколькими фразами, после чего Виченте повернулся к Хогану:

— Зовут его Джавали, и он очень сожалеет, говорит, что не узнал в нас друзей. Просит простить его.

— Джавали?

— По-нашему это означает кабан. — Виченте вздохнул. — В этих краях у каждого какая-нибудь кличка, и каждый мечтает подстрелить француза.

— Он здесь один?

— Один.

— Тогда он либо чертовски глуп, либо чертовски храбр, — сказал Шарп, и в следующее мгновение оказался в теплых объятиях охотника, дыхание которого не напоминало о весенней свежести.

Мушкет у Джавали оказался невероятно древним и состоял из трех частей, удерживаемых вместе ржавыми железными кольцами. Был у него с собой и мешочек с порохом и разнокалиберными пулями. Услышав, что поблизости могут быть французы, португалец изъявил горячее желание сопровождать отряд. За поясом у него торчал длинный кривой нож, а на обрывке веревки болтался небольшой топорик.

Пошли дальше. Джавали трещал без умолку, а Виченте выборочно переводил. Рассказ был прост. Звали португальца Андреа, и был он лесником из Буро. В шесть лет стал сиротой, а теперь, по его расчетам, ему было двадцать пять, хотя выглядел он много старше. Работал на разные семьи, оберегал домашний скот от волков и рысей. Джавали с гордостью сообщил, что была у него и женщина, да только драгуны ее изнасиловали, а поскольку характер она имела горячий, то, наверное, обиды не стерпела да и ударила насильника ножом. За это ее убили. Его самого в то время здесь не было. Смерть подруги огорчила лесника не сильно, но он твердо решил отомстить и даже продемонстрировал, как именно это сделает, похлопав ладонью по ножу, а потом дотронувшись до паха.

Джавали хорошо знал все тропки, так что его присутствие оказалось не лишним. Вскоре выяснилось, что они прилично отклонились от дороги, с которой сошли, когда Харрис заметил всадников. Дорога эта шла теперь через широкую долину, которая постепенно сужалась к востоку. Река бежала неподалеку, то пропадая за деревьями, то появляясь, набухшая от сбегающих с холмов многочисленных ручейков.

Погода скорректировала прогноз Виченте насчет двух дней пути, так что следующую ночь провели в горах, укрывшись от дождя за камнями, а утром, когда продолжили путь, Шарп увидел, что долина резко сузилась. Часа через два внизу появился Саламонде, а потом, когда туман рассеялся, они заметили и кое-что еще.

Это была армия, больше похожая на неорганизованную орду, катящуюся по дороге и прилегающим лугам, громадное скопище людей и лошадей, спасающееся от идущего по следу неприятеля.

— Надо поспешить, — сказал Хоган.

— Им понадобится несколько часов, чтобы подняться по дороге.

Шарп указал вниз, туда, где из узкого горла долины выходила одна-единственная тропа, которая бежала дальше, петляя между холмами и не отрываясь от реки. Пока что армия двигалась широким фронтом, но вскоре она должна была сжаться и вытянуться, чтобы поместиться в узкой долине. Некоторые части, как заметил Шарп, позаимствовав у Хогана подзорную трубу, сохранили строй, хотя большинство шли беспорядочной толпой. Ни пушек, ни повозок. Маршала Сульта явно ждало неприятное объяснение с хозяином. Но только для начала он еще должен был провести свое войско в Испанию.

— Их там тысяч двадцать или даже тридцать, — сказал он, возвращая капитану трубу. Да они и за полдня деревню не пройдут.

— Когда дьявол хватает за пятки, поневоле побежишь.

Отряд прибавил. Выглянувшее наконец еще неокрепшее солнце осветило холмы, а севернее и южнее еще висели серые тучи. Внизу и за спиной у них громадная темная масса заполнила долину и, подобно песчинкам в песочных часах, изливалась тонкой струйкой через сузившееся горлышко. Над деревней подымались дымки пожаров.

Дорога пошла вверх. Теперь она повторяла все изгибы ущелья, по которому неслась напитавшаяся дождями Кавадо. Во главе отступающей армии шли драгуны, проверявшие, нет ли впереди партизан, не поджидает ли громадную колонну засада. Если разведчики и заметили маленький отряд Хогана, то оставили его без внимания: во-первых, он был слишком далеко и не представлял ровным счетом никакой угрозы, а во-вторых, ближе к вечеру у них появилась более важная причина для беспокойства. И звалась эта причина Понте-Нова.

К тому времени Шарп был уже над мостом и смотрел на него сверху вниз. Если французов и можно было остановить, то только здесь, потому что в деревушке за мостом собрались какие-то вооруженные люди.

— Успели! Это наши! — обрадовался Хоган, но настроение его заметно упало, когда он поднес к глазам подзорную трубу. — Это ordenança, — сказал он, — а не настоящие солдаты. И пушек у них нет ни одной. А самое главное, эти идиоты даже не взорвали мост.

Шарп снова взял трубу и присмотрелся к мосту. Он состоял из двух внушительных каменных контрфорсов, по одному на каждом берегу, и двух толстых перекладин, на которых лежал раньше деревянный настил. Ополченцы, вероятно не желая разбирать мост полностью, ограничились тем, что сняли доски и оставили балки. У края деревни, с восточного конца моста, они отрыли несколько траншей, очевидно рассчитывая обстреливать неприятеля из мушкетов и таким образом не давать ему чинить переправу.

— Может, что и получится, — проворчал Шарп.

— А что бы ты сделал на месте французов? — спросил Хоган.

Шарп посмотрел на ущелье, потом перевел взгляд на запад. Темная змейка французской армии растянулась по дороге, а вот британцев пока видно не было — преследователи отстали.

— Подождал бы до темноты, а потом атаковал бы по балкам. Ополченцы были сильны энтузиазмом, но всего остального — и главное, практики, дисциплины и хорошего оружия — им не хватало, а такое войско часто поддается панике. Да и слишком уж малые силы собрались здесь, у Понте-Нова. Их хватило бы, если бы мост уже взорвали, однако две балки оставляли французам неплохой шанс. — Шарп снова навел трубу на мост. — Балки широкие, пройти можно. Они проведут атаку ночью. Дождутся, пока защитники уснут.

— Будем надеяться, что не уснут. — Хоган слез наконец с мула. — А нам остается только ждать.

— Ждать?

— Если они здесь застрянут, то за мистером Кристофером можно наблюдать и отсюда. А если перейдут… — Капитан пожал плечами.

— Я спущусь, — сказал Шарп. — Попробую убедить их убрать балки.

— И как они это сделают? Драгуны не подпустят их к мосту. — И действительно, драгуны спешились, залегли на западном берегу, и над их позицией уже клубились белые дымки выстрелов. — Слишком поздно, Ричард. Им не помочь. Оставайтесь здесь.

Лагерь разбили прямо на камнях. Ночь наступила быстро, потому что снова пошел дождь и тучи закрыли низкое солнце. Шарп разрешил развести костры, чтобы приготовить чая. Французы, конечно, видели огонь, но это было уже не важно — тьма окутала деревню, и на холмах вспыхнули десятки огней. Партизаны узнали, что французы вышли к Понте-Нова, и собирали силы, чтобы помочь уничтожить врага.

Врага, который замерз, проголодался, устал и попал в западню.

Некоторые раны заживают трудно. Синяк на лице майора Дюлона давно сошел, а вот неудача у деревушки под названием Вилья-Реал-де-Жедеш снова и снова напоминала о себе, терзая гордость. Вспоминая иногда того лейтенанта на склоне оказавшегося неприступным холма, майор думал, что был бы не прочь иметь такого офицера в своем полку. А еще было бы неплохо вооружить полк винтовками… Впрочем, с равным успехом можно мечтать и о том, как бы снять с неба луну, — император твердо верил в преимущество мушкета и ни о каком перевооружении не желал и слышать. «Слишком капризны, слишком медленны… дамское оружие» — так говорил Бонапарт. Vive le fusil! И вот армия докатилась до какого-то старого моста, и маршал Сульт призвал к себе майора Дюлона, которого ему рекомендовали как лучшего солдата. Глядя на майора, Сульт пришел к выводу, что внешность, по крайней мере, соответствует молве: перед ним стоял высокий мужчина в потрепанной форме и с суровым, отмеченным шрамом лицом. Украшавший кивер яркий плюмаж Дюлон снял, завернул в смазанную жиром тряпицу и крепко привязал к ножнам. Собирался пройтись красавцем по улицам Лиссабона, но, похоже, не судьба. По крайней мере, не этой весной.

Они вместе поднялись на холмик, с которого был хорошо виден мост с двумя балками и даже слышны насмешливые голоса ополченцев, собравшихся на другой стороне пропасти.

— Их там не так уж и много, — заметил Сульт. — Сотни три, не больше.

— Больше, — проворчал майор.

— Итак, как вы от них избавитесь?

Дюлон долго рассматривал мост в подзорную трубу. Балки были около метра шириной, то есть достаточно широкие, хотя и скользкие после дождей. Слегка сместив трубу, он увидел и выкопанные португальцами траншеи, из которых они могли стрелять по мосту. Однако если ночь будет темная, а луну скроют тучи…

— Я возьму сотню добровольцев, по пятьдесят на каждую балку. Выступим в полночь. — Дождь к вечеру усилился, а значит, к полуночи мушкеты у португальцев отсыреют, а сами они замерзнут. — Сто человек, и мост ваш.

Сульт кивнул:

— Что ж, майор, если получится, дайте мне знать. Если вы меня подведете… об этом я и слышать не желаю.

Он повернулся и ушел.

Вернувшись в полк, Дюлон объявил, что ему нужны добровольцы, и нисколько не удивился, когда вся шеренга сделала шаг вперед. Он отобрал двенадцать надежных сержантов и поручил им взять солдат, предупредив, что дело опасное, рискованное и почти безнадежное.

— Рассчитывать будем на штык, потому что мушкет в такую погоду может и не выстрелить, а если и выстрелит, то его придется перезаряжать.

Дюлон собирался напомнить им про должок, позорную трусость на холме у Вилья-Реал-де-Жедеш, когда они бросили его одного, но потом решил, что хороший солдат в напоминании не нуждается, и промолчал.

Костров разводить не стали. Солдаты недовольно ворчали, но Сульт настоял на своем. А вот ordenança за мостом, полагая, что они в полной безопасности, растопили камин в домике над мостом, куда их командиры ходили погреться. В доме имелось всего одно окошко, но проникавший через него свет отражался от мокрых балок моста, служа хорошим ориентиром для добровольцев Дюлона.

Выступили в полночь. Главное, предупредил майор, как можно быстрее перебегать на другую сторону. Разделились на две колонны по пятьдесят человек в каждой. Дюлон шел во главе правой — с саблей наголо. Шли молча и почти бесшумно, так что ночь слышала только шум реки, посвистывание ветра между камнями да шорох шагов. Лишь однажды кто-то коротко вскрикнул — поскользнулся и сорвался в Кавадо. Прокравшись по склону, Дюлон обнаружил, что первая траншея пуста. Вероятно, ополченцы укрылись под навесом за второй траншеей, оставив мост без присмотра и даже не назначив часового. Простого пса хватило бы, чтобы предупредить о приближении врага, да только в ту ночь и люди, и собаки прятались от непогоды.

— Сержант, — прошипел майор, — зачистить дома!

Португальцы спали, и французы щадить их не стали. С первыми двумя домами все получилось быстро и тихо — никто даже не успел проснуться, — но крики в третьем разбудили остальных, и ordenanca выбежали под дождь и оказались лицом к лицу с блестящей французской пехотой. Штыки завершили работу быстро, а серьезного сопротивления никто и не оказал, потому что оставшиеся в живых запаниковали, испугались, услышав во мраке страшные звуки, и дали стрекача. В четверть первого майор Дюлон уже грелся у огня, осветившего ему путь к победе.

Маршал Сульт снял со своего мундира медаль ордена Почетного легиона, прикрепил к обшарпанному мундиру майора Дюлона и со слезами на глазах расцеловал героя в обе щеки.

А все потому, что случилось чудо и французы получили первый мост.

Завернувшись в сырое одеяло, Кейт стояла возле своей уставшей лошади и молча смотрела, как французские пехотинцы валят сосны, обрубают ветки и несут стволы к мосту. Такая же работа шла и по другую сторону от ущелья. Материала для покрытия всего пролета хватало, и задержка объяснялась тем, что для безопасного прохождения целой армии настил еще требовалось хорошенько скрепить. Солдаты, не занятые работой, стояли в сторонке, сбившись в кучки и дрожа от холода. Дождь не прекращался, а ветер заставлял вспомнить зиму. Вдалеке потрескивали мушкеты, и Кейт знала — это окрестные крестьяне стреляют по ненавистным чужакам.

Cantiniere, одна из женщин, продававших солдатам кофе, чай, иголки, нитки и прочую необходимую мелочь, сжалилась над англичанкой и принесла ей кружку чуть теплого кофе, сдобренного бренди.

— Если они не поторопятся, — она кивнула в сторону моста, — нам всем придется откинуться на спинку и раздвинуть ножки для английских драгун. Хоть какой-то толк от всей этой кампании!

Она рассмеялась и вернулась к двум своим мулам, груженным разнообразным товаром. Кейт отпила кофе. Никогда еще ей не было так холодно, так сыро и так мерзко. И она знала, что должна винить только саму себя.

Заметив, какими жадными глазами смотрит на кофе Уильямсон, Кейт перешла на другую от лошади сторону. Ей не нравился этот человек, не нравились голодный блеск в глазах и откровенная похотливость. Неужели все мужчины скоты? Кристофер, такой элегантный и манерный при свете дня, ночью превращался в жаждущего причинять боль зверя. Неужели… Она вдруг вспомнила тот единственный нежный поцелуй с лейтенантом Шарпом и почувствовала, как наворачиваются на глаза слезы. А лейтенант Виченте! Такой внимательный, заботливый и мягкий. Кристофер часто говорил, что в мире у всего есть две стороны, как черные и белые фигуры на шахматной доске, и Кейт понимала, что выбрала сторону черных. И она совершенно не представляла, как возвратиться на другую, правильную, белую.

Из головы колонны вернулся Кристофер.

— Что это у тебя? Кофе? — почти весело спросил он. — Отлично. Мне нужно выпить чего-то теплого. — Он взял у нее кружку, выпил все до дна и выбросил пустую жестянку. — Потерпи еще немного, дорогая. Осталось совсем недолго. Скоро тронемся. Потом пройдем второй мост, а там и до Испании рукой подать. У тебя будет мягкая постель и горячая ванна. Как ты себя чувствуешь?

— Замерзла.

— Даже не верится, что на дворе май, верно? Хуже, чем в Англии. Но, как говорится, дождь хорош для цвета кожи. Ты станешь краше прежнего. — Он повернул голову, прислушиваясь к стрельбе. Перестрелка продолжалась несколько секунд, и эхо ее разлеталось между холмами. Потом все стихло. — Наверное, бандитов отогнали — преследователям еще рано.

— А я хочу, чтобы они догнали нас.

— Не говори так, дорогая. А даже если догонят, у нас хорошая пехотная бригада и пара кавалерийских полков в арьергарде.

— У нас? — возмутилась Кейт. — Я англичанка!

Кристофер страдальчески улыбнулся:

— Как и я, милая. Но все мы в первую очередь хотим мира. Мира! Возможно, именно это отступление убедит наконец французов оставить в покое Португалию. Именно ради этого я здесь и нахожусь. Ради мира.

В седельной сумке у Кристофера лежал пистолет, и Кейт так и подмывало выхватить его, приставить к животу супруга и спустить курок, но она никогда не стреляла из пистолета, не знала, заряжен ли он, и к тому же совершенно не представляла, что стала бы делать без мужа. А уйти ей не позволил бы Уильямсон. Она почему-то вспомнила письмо, оставленное для Шарпа на столике в гостиной. Кристофер, к счастью, его не заметил. Зачем она написала это глупое послание? На что надеялась? И почему именно ему? Чего она ждала от него?

На вершине далекого холма появились какие-то люди. Кристофер тоже заметил их:

— Бандиты.

— Патриоты, — возразила Кейт.

— Крестьяне с ржавыми мушкетами, — язвительно заметил он. — Мучают пленных и даже не представляют, какие высокие принципы стоят на кону в этой войне. Они — олицетворение старой Европы, погрязшей в предрассудках и невежественной. Враги прогресса.

Он поморщился, потом расстегнул вторую седельную сумку — убедиться, что не забыл красный с черным кантом мундир. Если французы капитулируют, форма станет его страховкой. Уйдет в горы, а если встретит партизан, скажет, что англичанин, что был в плену и сбежал.

— Трогаемся, сэр, — подал голос Уильямсон. — Мост готов. — Он повернулся к Кейт со своей обычной наглой ухмылкой. — Вам помочь, мэм?

— Справлюсь сама, — холодно бросила Кейт. Чтобы подняться в седло, пришлось снять одеяло, и она знала — эти двое, Кристофер и Уильямсон, будут пожирать взглядами ее затянутые в тесные бриджи ноги.

Первый кавалерист проехал по мосту под восторженные крики товарищей. Пехотинцы тоже засобирались.

— Ну вот, дорогая, еще один мост — и мы в безопасности, — весело сказал Кристофер.

Еще один мост. Прыгун.

А Шарп уже мчался туда. К последнему мосту в Португалии. К Сальтадору.

Глава одиннадцатая

На рассвете стало ясно: все, чего опасались Шарп и Хоган, случилось. Сотни французских пехотинцев переправились через ущелье, от ordenançа не осталось ничего, кроме разбросанных по разграбленной деревне тел, а на мосту, над пенящейся водой, уже кипела работа — солдаты клали новый настил. В длинном, петляющем ущелье звучало эхо выстрелов — партизаны собрались к переправе, как вороны слетаются к добыче, и даже постреливали издалека из своих старинных мушкетов и охотничьих ружей. Человек сто вольтижеров, растянувшись цепью, двинулись в сторону холма, на котором обосновалась кучка смельчаков. Перестрелка длилась недолго, крестьяне отступили, а солдаты неспешно вернулись к дороге. Британцев видно не было, и Хоган предположил, что Уэлсли, скорее всего, отстал от Сульта примерно на полдня.

— Они ведь не напрямик пошли, — объяснил капитан, — и Сьерра-де-Санта-Каталина не пересекали. У них пушки, а значит, надо держаться дорог. Сначала в Брагу, потом на восток. А мы… — Он хмуро посмотрел на захваченный мост. — Нам остается только рассчитывать на Сальтадор. Там наш последний шанс.

На взгляд Шарпа, никаких шансов у них не осталось вообще. Двадцать тысяч человек сгрудились внизу, и где-то в этой темной, бурлящей массе затерялся подполковник Кристофер. Как отыскать предателя, лейтенант не представлял. Но он натянул мундир, подобрал винтовку и, не говоря ни слова, последовал за Хоганом, который, похоже, был настроен не менее пессимистично. Бодрился только Харпер, и это несмотря на то, что при переходе через приток Кавадо сержант промок чуть ли не до пояса. Мул Хогана заартачился перед холодным быстрым потоком, и капитан уже намеревался спешиться, когда Джавали врезал упрямому животному по морде и, воспользовавшись его замешательством, подхватил мула с седоком на руки и решительно ступил в воду. На Харпера такая демонстрация физической мощи произвела настолько сильное впечатление, что он даже зааплодировал португальцу, когда тот вышел на противоположный берег.

— Вот от кого прок, — одобрительно сказал он и рассмеялся — трудности перехода только добавляли ему настроения. — Помню, однажды мой дядя погнал в Белфаст стадо овечек на убой. Все такие упитанные, прекрасное мясо. Так вот, не успели мы и до Леттеркенни дойти, как половина этих тварей разбежалась. Столько денежек уплыло. А сколько корму на них потратили! И все впустую.

— И что ж, так вы их и не вернули? — поинтересовался Перкинс.

— Шутишь, парень. Я искал чертовых овечек полночи, а в результате заработал только подзатыльник от дяди. Хотя виноват во всем был он сам — не стоило гнать столько зараз. Дядя мой до того случая с овечками дел никаких не имел, но тут кто-то ему сказал, что в Белфасте за них хорошо платят, вот он и увел стадо у одного барышника в Колкарни — думал, получит кучу золота да богачом заделается.

— А волки в Ирландии есть? — спросил Виченте.

— Да, в красных мундирах, — ответил Харпер и, заметив, как насупился Шарп, торопливо продолжил: — Вот мой дедуля клялся, что самолично видел стаю около Дерринагриала. Здоровущие, с красными глазами и клыками с могильный камень. Гнались за ним до самого Гленлехиллского моста. Но он пьяный был, так что мог и сбрехать.

Джавали, узнав от Виченте, о чем речь, немедленно принялся рассказывать про то, как волки напали на его коз, и как он дрался с ними почти голыми руками, только палкой и камнем, и как вырастил потом волчонка, да только деревенский священник заставил его убить, потому что в волках живет дьявол. Сержант Мачедо подтвердил, что так оно и есть, и, в свою очередь, поведал о часовом в Алмейде, которого эти хищники сожрали холодной зимней ночью.

— А в Англии волки водятся? — спросил у Шарпа Виченте.

— Нет, у нас только законники.

— Ричард! — Хоган укоризненно покачал головой.

Повернули на север. Дорога, по которой французам предстояло пройти от Понте-Нова до испанской границы, вилась между холмами до встречи еще с одним притоком Кавадо, Мисареллой, в том месте, где над рекой висел еще один мост, Сальтадор. Шарп предпочел бы пойти по дороге впереди французов, но Хоган не желал и слышать об этом. Как только противник наведет мост, говорил он, драгуны сразу двинутся вперед, а дорога не самое лучшее место для стычки с кавалерией. Вот почему шли по горным тропам, все более узким, каменистым и трудным. Шли медленно, часто пускаясь в обход, когда на пути вставали громадные валуны или широкие провалы. Чтобы продвинуться на одну милю, проходили три. Французы вышли на дорогу и быстро нагоняли, о чем свидетельствовали редкие выстрелы в холмах над Мисареллой. Стреляли крестьяне, провожавшие таким образом непрошеных гостей, и выстрелы звучали все ближе и ближе, а около полудня Шарп увидел и французов.

Впереди — сотня драгун, за ними на небольшой дистанции пехота. Теперь они не напоминали бегущее войско, а шли четким походным строем. Увидев их, Джавали зарычал, сорвал с плеча мушкет, зачерпнул пригоршню пороху, половину которого тут же рассыпал, забил пулю и выстрелил вниз, в долину. Попал или нет, сказать никто не мог, но португалец радостно засопел и зарядил мушкет еще раз.

— Ты был прав, Ричард, — признал грустно Хоган. — Надо было идти по дороге. Теперь они нас обгонят.

— Нет, сэр, правы были вы, — не согласился Шарп и кивнул в сторону Джавали. — Такие вот парни не дали бы нам и шагу спокойно сделать.

— Может быть. — Хоган приподнялся и, вытянув шею, посмотрел вниз, на французов. — Только бы Сальтадор был разрушен.

Судя по тону, в отношении последнего капитан сильно сомневался.

И снова долгий спуск в седловину, а потом изматывающий подъем по заваленному камнями склону. На какое-то время они потеряли из виду и Мисареллу, и дорогу с марширующими по ней французами, и только редкие выстрелы извещали, что партизаны не ушли и намерены проводить врага до порога.

— Слава богу, в Португалии много мостов, — в десятый или двадцатый раз за день повторил Хоган и в очередной раз принялся излагать план командования.

Если все пройдет хорошо, то португальские войска, движущиеся параллельно армии сэра Уэлсли, блокируют Руйваенш и таким образом отрежут французам дорогу в Испанию, а потом пошлют бригаду к Сальтадору, последнему спасительному для Сульта маршруту. Если бы все пошло хорошо, португальцы уже сейчас перекрыли бы горную дорогу, поставив несколько пушек и усилив артиллерию инфантерией, однако погода сделала свое дело, Уэлсли задержался, и так получилось, что, кроме ополченцев, драться с маршалом Сультом было некому.

Их набралось немного, чуть больше тысячи человек, плохо вооруженных и кое-как обученных, и португальский штаб прислал к ним своего советника, майора-англичанина. Прежде всего он настоятельно порекомендовал уничтожить мост, но многие из ordenança жили в этих местах, и каменный мост через Мисареллу был единственным звеном, связывавшим их с цивилизацией. Без него жизнь здесь остановилась бы. И они отказались внять увещеваниям майора Уорра. Но пошли на компромисс: сбили парапет и сузили мост, обрубив края так, что осталась только каменная полоска, для защиты которой на северной стороне воздвигли баррикаду из колючих кустов, а по обе стороны от сей грозной преграды устроили земляные насыпи, стрелковые позиции, чтобы встретить французов смертоносным огнем из древних мушкетов и охотничьих ружей. Артиллерии, разумеется, не было.

Оставшейся ширины моста хватало ровным счетом для того, чтобы по нему проехала телега. Как только французы уйдут, мост будет восстановлен, расширен и торговля оживет. Для ополченцев каменная нить была символом надежды. Для армии Сульта — путем к спасению.

Хоган первым заметил, что переправа не уничтожена полностью. Соскочив с мула, он долго смотрел в подзорную трубу, потом от души выругался и протянул трубу Шарпу. Над ущельем уже вился пороховой дым: драгуны французского авангарда палили по ополченцам, а те отвечали из-за своих редутов. Интенсивность стрельбы первых была заметно выше.

— Перейдут, — уныло предрек капитан, — тут и думать нечего. Потери, конечно, будут немалые, но они перейдут.

Лейтенант не ответил — он думал. Хоган, конечно, прав. Активных действий драгуны пока не предпринимают, однако наверняка уже собирают ударную группу, а значит, ему нужно найти позиции для своих солдат, откуда они попытаются подстрелить Кристофера, когда он ступит на мост. На этой стороне подходящего места не обнаружилось, а вот на противоположном берегу Мисареллы лейтенант приметил крутой утес, на котором обосновалось до сотни ополченцев. Расстояние в двести шагов не позволяло португальцам вести прицельный огонь из мушкетов, но вполне устраивало стрелков. Едва Кристофер дойдет до середины моста, его встретит дюжина пуль.

Но как добраться до утеса? Пройти полмили нетрудно, да только что делать с Мисареллой?

— Придется переходить реку.

— Это долго? — спросил Хоган.

— Не знаю. Как получится. Другого нам ничего не остается.

Перестрелка то затихала, то усиливалась. Драгуны, сгруппировавшись на южном берегу, подавляли ополченцев, и Шарп ничем не мог помочь им.

В долине Кавадо, всего лишь в двенадцати милях от ущелья, где французский авангард перестреливался с ordenança, первые части британской армии наткнулись на арьергард Сульта, обеспечивавший охрану тех, кто еще шел через мост Понте-Нова. Вооруженным карабинами британским драгунам нечего было противопоставить французам, перегородившим долину от реки до южных скал. Но за драгунами шла гвардейская бригада, а за ней пара легких пушек. Стреляли они трехфунтовыми снарядами и относились к ним обычно снисходительно, как к игрушкам. Но когда другой артиллерии нет, то и игрушки идут на вес золота.

Пока французский арьергард ждал, авангард готовился атаковать Сальтадор. Два пехотных батальона выдвинулись на передовые позиции к мосту, но все понимали, что их перемелют в фарш, если не убрать баррикаду на другом берегу. Баррикада высотой в четыре фута и такой же ширины представляла собой две дюжины колючих кустов, связанных вместе и придавленных бревнами. Преграда, что и говорить, внушительная, и меры требовались отчаянные. Возглавить роту отчаянных, которой предстояло уничтожить баррикаду и умереть под огнем ее защитников, согласился майор Дюлон из 31-го полка, человек, на груди которого красовалась медаль ордена Почетного легиона. На этот раз на его стороне не было таких союзников, как темнота и внезапность, но суровое лицо оставалось спокойным, пока майор натягивал перчатки и обматывал вокруг запястья шнур, чтобы не потерять в пылу драки саблю. Командовавший авангардом генерал Луасон приказал собрать у моста все имеющиеся силы, чтобы подавить противника огнем и обеспечить Дюлону надежное прикрытие. Майор поднял саблю и, когда в треске мушкетов, карабинов и пистолетов растворились все прочие звуки, рубанул воздух — вперед!

Стрелковая рота его собственного полка бросилась на мост. Ширина моста — три человека. Дюлон был в первой шеренге. Ополченцы закричали и ударили из-за насыпей. Пуля попала в грудь, и майор услышал, как она ударилась о медаль. Отчетливо хрустнуло ребро. Он понял, что свинцовый шарик пронзил легкое, однако не ощутил боли и даже попытался крикнуть, но сил не хватило. Пальцы вцепились в колючки баррикады… А по мосту уже бежали другие. Кто-то поскользнулся, вскрикнул и полетел вниз, в бушующие воды Мисареллы. Пули били в людей, воздух наполнился дымом, треском и свистом, и тут Дюлон оторвал целую секцию баррикады, и в заграждении появилась брешь — узкая, но достаточно широкая для одного, для того, за кем могла пройти вся армия. Подняв саблю, шатаясь и сплевывая кровь, он ввалился в этот пролом. За спиной у него шел в атаку с примкнутыми штыками батальон поддержки. Солдаты Дюлона громили остатки баррикады, мертвых вольтижеров без лишних церемоний спихивали в реку, и вот уже весь Сальтадор накрыла темная людская волна. Ополченцы, не успев перезарядить мушкеты и ружья после первого залпа, бросились бежать. Сотни людей покатились на запад, спасаясь от штыков. Дюлон прислонился к земляной насыпи. Пальцы разжались, и сабля повисла на шнуре. Смешанная с кровью струйка слюны сбежала по подбородку и повисла. Он закрыл глаза и попытался помолиться.

— Носилки! — крикнул сержант. — Сделайте носилки! Лекаря сюда!

Два французских батальона отогнали ordenança от моста. Несколько португальцев остались на высоком утесе слева от переправы, но они были слишком далеко и не представляли никакой опасности, а потому их оставили в покое — пусть смотрят.

Майор Дюлон разжал челюсти последней западни. Дорога на север была открыта.

Отряд был еще на южной стороне Мисареллы, когда Шарп услышал отчаянную пальбу и понял, что французы пошли на приступ. Хотелось бы верить, что ополченцы отобьют штурм, однако он знал — им не устоять. Любители не остановят профессионалов, и, даже если все ополченцы погибнут, французы перейдут через мост, а потом за первыми последует и вся армия.

Времени оставалось все меньше, а ему еще надо перебраться на другой берег и пройти больше мили вверх по течению, чтобы подняться потом по крутому и скользкому после дождя склону на выбранную позицию. Мула пришлось оставить, потому что даже Джавали не знал, как справиться с упрямой скотиной в быстром потоке и на отвесной скале. С винтовок и мушкетов сняли ремни, из которых сделали одну длинную веревку. Джавали, презрев такие предосторожности, спустился в воду в одиночку и после недолгой борьбы с течением выбрался на противоположный берег. Шарп рисковать не хотел, а потому действовал не так быстро. К реке сползали, держась за веревку, потом переправили оружие. Сама река была довольно узкой, шагов пятнадцать, но глубокой и быстрой, а дно каменистым и скользким. Танг поскользнулся и упал, и его отнесло на несколько ярдов вниз.

— Виноват, сэр, — пробормотал он, поднимаясь и стуча зубами от холода.

Переправа и подъем заняли минут сорок, и когда Шарп наконец встал на утесе, то увидел далеко на севере затянутые дымкой облаков холмы Испании.

Едва повернули к мосту, как снова пошел дождь. Темные тучи ходили вокруг все утро, и теперь одна повисла прямо над ними. Загрохотал гром. Южнее, далеко впереди, солнце осветило лысые вершины холмов, но небо над Шарпом только темнело, а лило так, словно они попали под водопад. Отсыреет ли порох? Шарп в этом почти не сомневался, однако делиться опасениями не стал. Все промокли до нитки, и настроение упало. Французы вырвались из ловушки, Уэлсли опаздывал, а Кристофер, возможно, уже перешел мост.

Слева заросшая травой дорога вилась между последними португальскими холмами. По ней медленно брели драгуны и пехота. Утес был рядом, и Джавали предупредил укрывшихся на нем португальцев о приближении друзей. Ополченцы, чьи мушкеты оказались бесполезны в такую погоду, отводили душу, швыряя вниз камни, но французы не обращали на них внимания.

Командир ополченцев подошел к нему с какими-то словами, Шарп лишь покачал головой и опустился на самом краю обрыва. Дождь поливал камни, стучал по киверу. За раскатом грома последовало странное эхо, и Шарп, прислушавшись, понял, что это артиллерия. Значит, сэр Уэлсли догнал-таки французов и вступил в бой с арьергардом где-то у Понте-Нова. Но это слишком далеко, а здесь неприятель вырвался из западни и уходил.

Рядом, пыхтя от усталости, свалился Хоган. До моста было так близко, что Шарп видел усы на лице пехотинца и узор на юбке женщины, шедшей рядом с ним с мушкетом на плече и ребенком на руках. Сзади, привязанная веревкой к поясу, плелась собачонка. Следом ехал офицер на хромом коне.

— Уж не пушки ли я слышу? — спросил капитан.

— Они, сэр.

— Похоже на трехфунтовики. Нам бы здесь парочка не помешала, а?

Не помешала бы. Но у них не было ничего. Только они сами и отступающая армия внизу.

У Понте-Нова британские пушкари устанавливали два своих легких орудия на возвышенности, с которой открывался вид на французский арьергард. Дождя здесь не было, мушкеты стреляли, и гвардейцы, перезарядив оружие, пристегивали штыки и строились для наступления колонной поротно.

Пушки дали залп, и маленькие, чуть больше апельсина, ядра ударили по плотно сомкнутому строю. Музыканты заиграли «Правь, Британия», флаги развернулись на ветру, пушки ударили снова, брызнула кровь, и по французским шеренгам словно полоснули два невидимых гигантских ножа. Две легкие гвардейские роты и стрелковая рота 60-го двинулись на левый фланг неприятеля. Затрещали винтовки и мушкеты, выбивая из строя сержантов и офицеров. Стрелки прославленного 4-го полка, оставленного Сультом для защиты тыла, выбежали вперед, чтобы отодвинуть британцев, но их встретил прицельный огонь из винтовок, ответить на который с такой же эффективностью мушкеты не могли. Первый опыт знакомства с бейкеровскими штуцерами произвел на вольтижеров такое сильное впечатление, что они откатились.

— Вперед, Кэмпбелл, вперед! — нетерпеливо повторил сэр Артур, обращаясь к командиру бригады, и два первых батальона, Колдстримского и 3-го гвардейской пехоты, двинулись к мосту.

Меховые кивера добавляли им роста, барабанщики старались вовсю. Затрещали мушкеты, и две пушки снова подпрыгнули, прокладывая в длинных французских шеренгах кровавые борозды.

— Прорвутся, — заметил подполковник Уотерс, выполнявший в этот день роль проводника при сэре Артуре. Глядя в подзорную трубу, он видел, как дрогнул строй, как мечутся за шеренгами сержанты, заталкивая солдат в бреши. — Прорвутся, сэр.

— Будем надеяться.

Больше всего сэра Артура интересовало, что происходит впереди, удалось ли блокировать последний отходной маршрут. Да, победа близка, но будет ли она полной?

Два гвардейских батальона шли на врага, выставив сияющие на солнце штыки, под развевающимися знаменами. Пушки били снова и снова, и там, где ядра находили цель в растянувшихся французских шеренгах, расцветали кровавые цветы.

Артур Уэлсли перевел взгляд на далекие холмы, над которыми нависла черная грозовая туча.

— Господи, только бы им не дали уйти.

— Аминь, — добавил подполковник Уотерс.

Французы шли через мост над Мисареллой, и казалось, им не будет конца. Шарп смотрел на них с утеса и видел усталых, изнуренных, угрюмых людей. Еще совсем недавно, в апреле, они считали себя победителями, завоевателями Северной Португалии и готовились к маршу на юг, чтобы пройти парадным строем по солнечным улицам Лиссабона. К северу от Дору они делали все, что хотели: грабили дома и церкви, насиловали женщин, убивали мужчин и вели себя как петухи в курятнике, однако теперь с них сбили спесь, им дали под зад, и буханье двух пушек вдалеке говорило, что испытание еще не закончилось. Поднимая глаза, французы видели на скалистых вершинах молчаливых, озлобленных людей, которые внимательно следили за ними, готовые наброситься на любого, кто отстанет, отобьется от своих, заплутает. И тогда сверкнут хищно ножи и запылают костры, а что будет дальше, об этом знал каждый француз — по рассказам о найденных в горах жутко обезображенных телах.

Шарп смотрел на мост. Распоряжавшиеся на переправе офицеры то и дело останавливали движение, чтобы перевести по узкому пролету беспокойную лошадь. Всаднику приказывали спешиться, а два гусара завязывали животному глаза и вели его на поводу. Дождь сначала ослабел, потом снова усилился. Из-за ливня и сплошных туч темнеть начало рано. Какой-то генерал в потяжелевшей от дождя форме перевел коня, но никак не мог подняться в седло, и португальцы наверху свистели и бросали в него камни, которые, не долетев, безобидно скатывались по склону.

Капитан Хоган наблюдал за французами через подзорную трубу, стекло которой приходилось то и дело протирать.

— Ну где же вы, мистер Кристофер?

— Может, этот гад прополз раньше всех, — отозвался равнодушно Харпер. — Я бы, сэр, на его месте так и сделал. Ему ж надо убраться побыстрей.

— Может быть, — согласился Шарп. — Может быть.

Скорее всего, сержант прав, и предатель сейчас в Испании с французским авангардом. И все же…

— Подождем, пока совсем не стемнеет, — сказал Хоган и огорченно вздохнул.

Примерно в миле от них, там, где дорога подходила к Сальтадору, все еще толпились тысячи людей. Появление на мосту носилок с ранеными португальцы на утесе встретили радостными криками. Еще один раненый проковылял, опираясь на самодельный костыль. Лицо несчастного кривилось от боли, но он терпел, понимая, что если отстанет, то попадет в руки партизан. На середине пролета деревяшка подломилась, и француз упал под бурный восторг ополченцев. Какой-то пехотинец вскинул мушкет и спустил курок — искра попала на сырой порох, и выстрела не получилось, что вызвало новый взрыв насмешек.

И тут Шарп увидел его. Кристофера. Точнее, сначала он увидел и узнал Кейт — бледный овал лица и черные волосы. Даже в этом диком ужасе наступающих сумерек она оставалась невыразимо красивой. Только почему на ней французская форма? Ответ пришел, когда он заметил рядом с ней Кристофера и Уильямсона. Кристофер, одетый в штатское, отчаянно пытался пробиться сквозь толпу, но никто не спешил ему уступать. Шарп выхватил у Хогана трубу, протер рукавом линзу и навел на цель. Подполковник заметно изменился, как будто постарел вдруг на несколько лет, и лицо у него было серое. Потом Шарп увидел хмурую физиономию Уильямсона. Увидел и стиснул зубы от злости.

— Что там? — спросил Хоган.

— Это он. — Шарп вынул винтовку из кожаного мешка и опустился на мокрую землю.

— Точно, сэр, он.

Теперь Кристофера заметил и Харпер.

— Где?

— Двадцать ярдов от моста, сэр. Возле лошади. И миссис Кейт там. Она верхом. Господи! — Сержант увидел Уильямсона. — Уж не…

— Да, — коротко бросил Шарп, не зная, в кого стрелять раньше, в предателя или дезертира.

— Приятная девушка, — прокомментировал капитан, глядя в подзорную трубу.

— Да уж, сэр. Такую увидишь, и сердечко-то затрепещет.

Шарп снял промасленную тряпку, которой оборачивал замок, взвел курок и прицелился в Кристофера, и тут небо содрогнулось от удара грома и, словно испугавшись, выплеснуло на землю громадный ушат воды. Шарп выругался. Из-за ливня он даже не видел того, кого собрался убить. Черную тучу пронзила стрела молнии. Черт! Потоп. Настоящий потоп. Хоть ковчег строй. Господи! Он вскинул винтовку, направив ее в небо, и спустил курок. Он знал, что случится, и не ошибся. Искра погасла. Шарп швырнул бесполезный штуцер на землю, выпрямился и вынул саблю.

— Вы что, черт возьми, собираетесь делать? — воскликнул Хоган.

— Что делать? Забрать свою трубу, — ответил Шарп и шагнул к склону.

Он шел к французам.

Четвертый линейный полк, один из лучших пехотных полков в армии Сульта, сломался первым, а за ним сломались и два кавалерийских полка. Три полка стояли на небольшом возвышении, защищая подход к Понте-Нова, но, когда на них двинулась гвардейская бригада, когда к трехфунтовым ядрам британских пушек добавился град пуль, французский арьергард не выдержал. Задача была проста: задержать британцев насколько возможно, медленно отойти и уничтожить за собой мост. Но вместо этого они побежали.

Две тысячи людей и четырнадцать сотен лошадей сгрудились на крошечном участке у переправы. Никто и не пытался драться. Все они просто повернулись к неприятелю спиной и дали деру, и вся эта громадная масса разбилась о берег реки.

— Пушки вперед! — Сэр Артур пришпорил коня и помчался к артиллеристам. — Выдвигайтесь! Выдвигайтесь! Не отставать!

Дождь полил сильнее, небо потемнело, над холмами мелькали молнии.

Пушки протащили на сотню ярдов к мосту, выкатили на южный склон долины и развернули к небольшой террасе, откуда они могли бить по скопившимся у переправы французам. Дождь шипел и испарялся, ударяясь о раскаленные жерла орудий. Первые ядра прошили толпу, и кровавая дымка растворилась в водяных струях. Раненая лошадь взвилась на дыбы, сбросила всадника и тут же растоптала его копытами. Еще один залп. И еще. Те из французов, кто оказался далеко от моста, повернулись и подняли руки. Гвардейцы разомкнули строй, пропуская пленных, снова сомкнулись и ударили по бурлящей мешанине людей и лошадей. Давление на самой переправе возросло, а поскольку перил не было, кто-то соскальзывал и падал в реку. Тем временем пушки перенесли огонь уже на сам мост, и наспех положенные бревна окрасились свежей кровью. При взятии французами Порто на переправе через Дору утонули сотни людей, и вот теперь мертвые были отомщены. Ядер и пуль не жалели. Казалось, строй мстителей надвигается на охваченных паникой людей. Многие сдавались в плен. Некоторые плакали — от стыда, страха, голода и холода. Капитан 4-го полка швырнул на землю саблю, потом схватил ее, в отчаянии переломил тонкий клинок о колено и лишь затем поднял руки.

— Прекратить огонь! — скомандовал капитан колдстримеров.

Ржала раненая лошадь. Дым от мушкетов и пушек таял под дождем. С берега реки доносились стоны раненых и крики животных, сломавших кости при падении с моста. Налетая на дамбу из тел, поток вскипал, бурлил и, окрашенный кровью, спешил дальше, уносясь от страшного места. Раненый француз выбрался ползком из воды и испустил дух на берегу, у ног британских музыкантов, собиравших тех, кто еще был жив. Костоправы точили скальпели о кожаные ремни и укрепляли дух добрым глотком бренди. Пехотинцы отстегивали штыки. Пушкари отдыхали, привалясь к колесам своих трехфунтовиков.

Преследовать было некого. Сульт ушел из Португалии.

Шарп не шел, а бежал вниз по склону, перепрыгивая через камни и молясь только о том, чтобы не оступиться, не поскользнуться на мокрой траве. Дождь не стихал, в раскатах грома тонуло далекое громыхание пушек. Быстро темнело, словно сумерки и буря соединились в желании поскорее набросить покрывало мрака на холмы Северной Португалии. Шарп уже плохо видел мост, но, спустившись к подножию утеса, обнаружил, что Сальтадор вдруг опустел. Какой-то гусар вел через переправу напуганную лошадь, а потом за ней на мост ступили Кристофер, Уильямсон и Кейт. Группа пехотинцев спешила прочь от опасного места, и, когда Шарп вынырнул перед ними из-за завесы ливня, они лишь уставились на него в изумлении, и только один двинулся навстречу. Шарп коротко, в двух словах, посоветовал ему идти своей дорогой, и француз, если и не все понял, счел за лучшее благоразумно отвернуть.

Сальтадор был уже рядом. Гусар, переводивший лошадь, тупо вытаращился на взявшегося невесть откуда неприятеля. Кристофер попытался свернуть, но свернуть было некуда.

— Убейте его! — крикнул он французу и Уильямсону, и гусар послушно потянулся за саблей, да только Шарп взмахнул клинком, и рука француза повисла, почти перерубленная у запястья.

Шарп ударил еще раз, теперь уже в грудь, и солдат с криком полетел в реку. Лошадь рванула вперед и пронеслась мимо стрелка, едва не отправив его вслед за гусаром. Копыта выбили искры из мокрого камня, и в следующую секунду животное исчезло. На узкой дорожке остались только Шарп и два его врага.

Кейт вскрикнула, увидев окровавленный клинок.

— Беги! — заорал Шарп. — Беги к утесу! Кейт, шевелись! А ты, ублюдок, верни мою трубу!

Кристофер протянул было к супруге руку, но ему помешал Уильямсон, который бросился вперед из-за спины подполковника. Кейт, воспользовавшись шансом, проскочила мимо Шарпа. Уильямсон попытался схватить ее, но, увидев перед собой клинок, остановился и выставил мушкет. Сталь ударилась о сталь, и дезертир отступил. Шарп наступал, и сабля мелькала, как язык змеи, вынуждая противника пятиться. Кристофер схватил солдата за руку и толкнул к стрелку.

— Убей его! — взвизгнул он, и дезертир замахнулся мушкетом, как дубиной.

Шарп отпрыгнул в сторону и, уклонившись от удара, рубанул сбоку. Уильямсон покачнулся — клинок срезал ему пол-уха. От бо́льших неприятностей уберегла кожаная шляпа, смягчившая удар. Не давая дезертиру опомниться, Шарп провел прямой выпад. Острие пронзило мундир и скользнуло по ребрам. Уильямсон отшатнулся, поскользнулся и, взмахнув руками, полетел с моста. Теперь на узкой горбатой арке остались двое, Шарп и Кристофер.

Кристофер смотрел на Шарпа и, похоже, не верил своим глазам. Он попытался заговорить, потому что слова всегда были лучшим его оружием, но даже не смог разлепить губы. Шарп шагнул к нему, и тут нахлынувшая сзади толпа французов бросила подполковника на врага, прямо на его саблю. Кристоферу недостало смелости вытащить свою, и тогда, не видя иного выхода, он последовал за Уильямсоном в темную пучину ущелья. Он прыгнул.

Виченте, Харпер и Мачедо, спустившиеся за лейтенантом с утеса, наткнулись на Кейт.

— Присмотрите за ней, сэр! — крикнул Харпер, и они с Мачедо побежали к мосту.

И в этот же миг Шарп прыгнул в воду.

— Сэр! — заорал Харпер. — Тупой ублюдок!

Оба сержанта выбежали на дорогу и едва не столкнулись с кучкой французов. Те, возможно, и удивились, увидев перед собой людей в неприятельской форме, да только сейчас они спешили поскорее убраться из опасного места, а потому никто даже не остановился. Харпер, подбежав к краю обрыва, посмотрел вниз: мертвые лошади на камнях, тела в воде и никаких признаков Шарпа или Кристофера.

Уильямсону повезло — он попал на середину реки, где было довольно глубоко, а потом его еще отнесло к мертвой лошади, за которую дезертир и ухватился. Кристофера удача обошла — он грохнулся рядом со своим слугой, но левая нога попала на камень, и лодыжку пронзила острая боль, а вода обожгла холодом. Вцепившись в Уильямсона, подполковник огляделся, Шарпа не обнаружил и решил, что тот, должно быть, предпочел укрыться, чтобы не попасть в руки отступающих французов.

— Подтащи меня к берегу. Я, кажется, сломал ногу.

— Не беспокойтесь, сэр. Я с вами, сэр. — Уильямсон подхватил хозяина и потянул к ближайшему берегу.

— Где Кейт?

— Убежала, сэр, убежала. Но мы ее найдем. Найдем, сэр. Вот сюда. Здесь можно выбраться. — Уильямсон опустил подполковника на землю и огляделся. — Нам бы только на дорогу подняться, а там… — Он осекся, увидев Шарпа, и выругался.

— Что такое? — процедил сквозь зубы Кристофер.

— Опять этот чертов выскочка. — Уильямсон вытащил саблю, которую снял с французского офицера, убитого возле семинарии. — Шарп.

Шарпу повезло больше всех. Спрыгнув в овраг, чтобы не попасться французам, он успел ухватиться за какой-то куст, потом нашел под ногой опору, соскочил на камень, который не выдержал его веса, и в результате оказался в реке. Сабля, к счастью, осталась при нем. Поднявшись, стрелок обнаружил перед собой Уильямсона, а за его спиной промокшего и дрожащего Кристофера.

Шумел дождь. Темные стены оврага освещались только вспышками молний.

— Моя труба, — сказал Шарп.

— Конечно, лейтенант, конечно. — Подполковник сунул руку в карман и вытащил подзорную трубу. — Посмотрите, она нисколько не пострадала! Я брал ее только на время.

— Положи на камень.

— Отличная вещь! И ни царапинки. Все стекла целы. — Кристофер положил драгоценный прибор на камень. — А вы молодец, лейтенант!

Он толкнул в спину Уильямсона, который словно прирос к месту.

Шарп шагнул к ним, и оба его врага подались назад. Кристофер снова толкнул Уильямсона, заставляя его действовать более энергично, но дезертир не спешил проявлять инициативу. Привыкший обращаться со штыком, он не умел пользоваться оружием более длинным, тем более против гораздо более тяжелой кавалерийской сабли, которую держал его противник. Не зная, что делать, он отступил на шаг.

— Я даже рад, что вы здесь, лейтенант, — сказал Кристофер. — Как раз думал, как бы нам отделаться от французов. Вы ведь понимаете, они за мной следили. Глаз не спускали. Мне нужно о многом рассказать сэру Артуру. Как он их разделал, а?

— Разделал, — согласился Шарп, — а вот ты ему нужен мертвым.

— Перестаньте, лейтенант! Что вы такое несете! Мы же англичане. Мы не убиваем людей.

— Я — убиваю.

Стрелок снова сделал шаг вперед, и его враги опять подались назад. Он поднял трубу.

— Видите? Возвращаю в полной сохранности. Я о ней заботился.

За спиной ревела река, и подполковнику приходилось повышать голос. Он снова попытался подтолкнуть Уильямсона, но тот упрямо не желал вступать в неравный поединок. Оглянувшись, Кристофер понял, что дольше отступать некуда — за спиной обрыв, — и, поняв, что попытка договориться не удалась, отбросил в отчаянии притворство и заорал из последних сил:

— Убей его!

Толчок в спину вывел Уильямсона из транса, и дезертир махнул саблей, целя Шарпу в голову. Стрелок парировал удар и врезал дезертиру ногой по колену. Уильямсон покачнулся, а Шарп без видимых усилий полоснул его по шее и тут же нанес прямой колющий удар в живот. Повернув клинок, чтобы лезвие не застряло в теле, лейтенант отступил, а Уильямсон, выронив оружие, упал в реку.

— Ненавижу дезертиров, — проговорил Шарп. — Ненавижу.

Кристофер видел, как погиб его слуга. Видел и то, что Шарпу даже не пришлось напрягаться.

— Лейтенант, вы не понимаете!

Он отчаянно искал слова, которые могли бы заставить Шарпа остановиться, задуматься, засомневаться, да вот в голову ничего не приходило.

Шарп смотрел на Уильямсона. Умирающий попытался выбраться из реки, но силы уходили из тела с кровью из ран на шее и в животе, и он вдруг завалился на спину. Искаженное злобой лицо скрылось под водой.

— Ненавижу дезертиров, — повторил Шарп и повернулся к подполковнику. — Эта ваша сабелька годится на что-нибудь? Или только в зубах ковырять?

Кристофер вытащил саблю. Фехтовать он умел и потратил немало денег, беря уроки в Оружейном зале Хораса Джексона на Джермин-стрит, где выучился хорошо защищаться и освоил несколько хитрых приемов, за что удостоился скупой похвалы от самого Джексона. Но одно дело драться на полированном полу в зале на Джермин-стрит, и совсем другое — схватиться с Ричардом Шарпом в темном ущелье на берегу Мисареллы.

— Нет, Шарп, — успел сказать он и судорожно вскинул саблю, защищаясь от стремительного выпада.

То была лишь проба, разведка. Стрелок хотел посмотреть, на что способен противник и будет ли он драться, глаза их встретились, и Шарп понял — этот умрет как ягненок.

— Дерись, дрянь!

Он снова сделал выпад и опять наткнулся на вялую защиту. Кристофер увидел большой камень на середине реки и решил, что если вспрыгнет на него, то сможет добраться до другого берега. Он махнул саблей, освобождая пространство для маневра, повернулся и прыгнул, но сломанная лодыжка подвела, подошва соскользнула с мокрого камня, и дело закончилось бы падением, если бы Шарп не схватил его за мундир.

— Нет! — вскрикнул подполковник и поднял на Шарпа умоляющие глаза. — Вы спасли меня, — пробормотал он, осознав вдруг, что случилось, и попытался подняться. Новая надежда придала сил. — Вы меня спасли!

— Если б ты утонул, я бы не смог пошарить у тебя по карманам, — сказал стрелок.

Лицо его перекосилось от гнева. Тяжелая сабля взметнулась и опустилась.

Подполковник умер на камне, рядом с омутом, где утонул Уильямсон. Водоворот на мгновение окрасился свежей кровью, но кровь тут же ушла с потоком. Кристофер дернулся и захрипел. Клинок рассек дыхательное горло — Шарп подарил ему быструю смерть. Тело дернулось еще раз и затихло. Шарп окунул саблю в воду, вытер ее о мундир предателя и быстро проверил карманы. Обыск принес ему три золотые монеты, сломанные часы в серебряном футляре и кожаную папку, набитую бумагами, которые могли заинтересовать Хогана.

— Глупец. — Шарп выпрямился, поднял голову и увидел на краю оврага темную фигуру. Француз?

— Мертв? — спросил Харпер.

— Даже не сопротивлялся. И Уильямсон тоже.

Шарп полез по склону, а сержант протянул винтовку и втянул его наверх. С Харпером был Мачедо. Вернуться на утес не смогли — дорога была забита отступающими французами. От дождя укрылись за громадными валунами. Шарп рассказал, что случилось, и спросил, не видели ли они Кейт.

— Она с лейтенантом, сэр, — сообщил ирландец. — Последний раз, когда я ее видел, бедняжка плакала горючими слезами, а мистер Виченте ее утешал да по спинке гладил. Женщины, сэр, любят слезу пустить. Да вы, сэр, наверное, и сами заметили?

— Заметил, — проворчал Шарп. — Заметил.

— Поплачут, вот им и полегчает, — продолжал гнуть свое Харпер. — А вот у нас так чего-то не получается.

Шарп отдал один золотой ирландцу, второй Мачедо, а третий оставил себе. Наступала ночь. Долгая, холодная и голодная. Ну и что?

— А трубу я забрал, — сообщил он сержанту.

— Я так и думал, что заберете.

— Цела. Кажется.

Линза держалась прочно, и Шарп решил, что инструмент не пострадал.

Дождь ослабел. Шарп прислушался и не услышал ничего, кроме скрипа сапог, шума ветра и шороха реки. Никто не стрелял. Бой у Понте-Нова, вероятно, закончился победой. Французы уходили. Они познакомились с сэром Артуром Уэлсли, и сэр Артур Уэлсли обошелся с ними по-свойски, накрутил хвост. Шарп улыбнулся. Ну и пусть Уэлсли называют холодным и бесчувственным, сухим и высокомерным. Зато он чертовски хороший солдат. Вон какой конфуз устроил Королю Николя. А Шарп ему помог. Внес свою долю. Приложил руку к этой войне, от которой дрогнули французы. Войне стрелка Шарпа.

Историческая справка

Шарп снова присвоил чужую славу. На самом деле именно португальский цирюльник переправился на лодке через Дору и сообщил подполковнику Уотерсу о трех баржах на северном берегу, только сделал он это по собственной инициативе, только никаких британских солдат на том берегу первоначально не было, и стрелки из 95-го не участвовали в обороне семинарии. Французы полагали, что и впрямь уничтожили все плавсредства на реке, но те три баржи как-то пропустили, и именно благодаря им красномундирники попали в семинарию, оставшуюся по каким-то необъяснимым причинам без охраны. Эпизод со сферическим снарядом взят мной из «Истории войны на полуострове» Омана. Генерал Эдвард Педжет в том бою был ранен в руку. Руку он потерял, вернулся в Англию для лечения, потом возвратился на полуостров в качестве командира 1-й дивизии, но, к несчастью, попал в плен. Защищая семинарию, британцы потеряли семьдесят семь человек убитыми и ранеными, французы же в три или четыре раза больше. Не удалось французам и уничтожить паром в Барка-д’Авинташ, на котором утром в день боя прибыло подкрепление в составе двух батальонов Королевского германского легиона и батальона легких драгун. Именно они создали французам серьезную проблему при отступлении из Порто. Однако командовавший ими генерал Джордж Мюррей, хотя и прошел на север, к дороге на Амаранте, проявил пассивность и позволил врагу пройти мимо. Позднее в тот же день генерал Чарлз Стюарт провел с драгунами прекрасную атаку на французский арьергард, но Мюррей снова отказался бросать в дело пехоту. Я, возможно, допустил некоторый перебор в описании разговора маршала Сульта с поваром, однако он на самом деле проспал до одиннадцати утра, и все приготовленное для ужина досталось сэру Артуру Уэлсли.

Семинария сохранилась до нашего времени, хотя и поглощена пригородом. Мемориальная дощечка напоминает о ее обороне 12 мая 1809 года. Другая табличка, на набережной, неподалеку от знаменитого железного моста Эйфеля, сообщает о трагедии 29 марта, когда сотни бегущих из города португальцев ринулись на понтонный мост. Существует два объяснения того, что случилось затем. Одни утверждают, что отступающие португальские солдаты подняли мостик, чтобы не позволить врагу продолжить преследование. Другие, чье мнение мне ближе, говорят, что центральная секция моста просто-напросто не выдержала веса беженцев, а потом отломилась из-за давления реки. Так или иначе, результатом стала гибель сотен людей, по большей части гражданских, которые утонули в Дору.

Захватив Порто, маршал Сульт практически покорил Северную Португалию, и, собирая силы для похода на юг, к Лиссабону, он действительно обдумывал идею сделаться королем. И не просто обдумывал, но и обсуждал ее с некоторыми офицерами и старался добиться поддержки у португальцев, для чего в занятом городе стали издавать газету «Диарио-ду-Порту», редактировавшуюся одним священником, который был ярым сторонником сего сумасбродного плана. Нетрудно представить, что сделал бы с самопровозглашенным королем Наполеон, и, вероятно, именно перспектива вызвать недовольство императора убедила Сульта отказаться от реальных шагов.

Тем не менее планы существовали, о чем свидетельствует и полученное Сультом прозвище — Король Николя, и они едва не спровоцировали мятеж, во главе которого стояли полковник Донадье и полковник Лафит, а также еще несколько офицеров, имена которых неизвестны. Капитан Аржентон действительно совершил две поездки через линию фронта для консультаций с британцами. Капитан убеждал их воспользоваться своим влиянием на португальцев, чтобы подтолкнуть Сульта к провозглашению себя королем. В этом случае Донадье и другие поднимали бы мятеж и в результате уводили армию домой, во Францию. Согласно планам заговорщиков, британцы должны были бы блокировать все, кроме одной, дороги, ведущие в Испанию. Сэр Артур, сменивший генерала Крэдока, выслушал Аржентона и сразу же отверг все эти предложения. Аржентон вернулся к Сульту, был предан и арестован. Ему пообещали сохранить жизнь в обмен на сведения о заговоре. Помимо прочего, он сообщил о подготовке британцами наступления на север. Предупреждение дало Сульту возможность отодвинуть свои части, находившиеся южнее Дору, и избежать окружения, план которого вынашивал Уэлсли. Карьера Аржентона на том не закончилась. Он сумел совершить побег, прибыл к британцам и был переправлен в Англию. Затем капитан решил почему-то вернуться во Францию, где его схватили и на этот раз расстреляли. Раз уж мы заговорили о зловещих заговорах, стоит отметить, что устремления, приписываемые Кристофером Бонапарту, по созданию «европейской системы, европейского кодекса, европейского суда и единого народа, европейцев» действительно озвучивались самим Бонапартом.

История, изложенная в «Хаосе Шарпа», начинается и заканчивается на мостах, и рассказ о подвиге майора Дюлона при захвате Понте-Нова и Сальтадора основан на реальных событиях. Этот офицер, во многом напоминающий Шарпа, заслужил репутацию отчаянного храбреца, был ранен при взятии Сальтадора, но проследить его дальнейшую судьбу мне не удалось. Дюлон едва ли не в одиночку спас армию Сульта и заслужил право на долгую жизнь и легкую смерть, а никак не ту роль, что я отвел ему в придуманном рассказе о деревушке Вилья-Реал-де-Жедеш.

Эпизод с Хэгмэном, подстрелившим француза с семисот шагов, покажется кое-кому сомнительным, но он тоже основан на реальном факте, имевшем место годом раньше при отступлении сэра Джона Мура к Ла-Корунье. Том Планкетт, о котором пишет в своей книге Кристофер Гибберт, на самом деле убил французского генерала Кольбера «чудесным выстрелом» с семисот ярдов. Случай этот получил широкую огласку. В одной из недавних публикаций я прочитал о том, что бейкеровская винтовка имела радиус поражения около трехсот ярдов, но подобное замечание наверняка вызвало бы недоумение у стрелков, считавших такую дистанцию средней.

Маршал Сульт, так и оставшийся герцогом Далматским, вынужден был отступить, когда Уэлсли форсировал Дору, и это отступление описано в романе. Французов можно было бы окружить и принудить к капитуляции, вот только критиковать постфактум всегда легко. Если бы британцы шли чуть быстрее или если бы португальские ополченцы уничтожили хотя бы один из двух мостов, Понте-Нова или Сальтадор, Сульт оказался бы в западне, но везение и доблесть майора Дюлона спасли французов. На их стороне была и погода. Дожди и холода, необычные для начала мая, затруднили преследование, а кроме того, что отметил в своем докладе премьер-министру сэр Артур Уэлсли, армия, бросившая орудия, обоз и раненых, всегда имеет преимущество в скорости. Тем не менее после замечательной победы под Порто успешный отход Сульта считается упущенной возможностью.

Сам город значительно разросся, так что найти то место, где Баффы переправились через реку, довольно трудно, хотя любопытный всегда может отыскать семинарию на Ларго-Падре-Бальтазар-Гуэдеш. Сражения сэра Артура Уэлсли в Португалии наилучшим образом описаны в книге Джулиана Педжета «Война Веллингтона на полуострове». Книга проведет вас и к монастырю де Сера-ду-Пилар, где посвященный тому бою памятник стоит на месте столь удачно расположенных Уэлсли батарей, и на южный берег, где до сих пор находятся принадлежащие британцам винокурни. На северной набережной с ее чудесными ресторанами есть мемориальная доска в память об утонувших 29 марта 1809 года. Паласио-дас-Карранкас, где размещались штабы и Сульта, и Уэлсли, теперь является Национальным музеем и находится на Руа-де-Дон Мануэль II. Понте-Нова и Сальтадор существуют и поныне, но, к сожалению, только под водой, поскольку там создано водохранилище. Красотой здешних мест любуются многочисленные туристы.

Сульт ускользнул от врага, однако вторжение в Португалию стоило ему 6000 убитыми и ранеными из войска в 25 000, причем половина потерь пришлась на отступление. К тому же он потерял обоз, транспортные средства и все пятьдесят четыре орудия. Армия была разбита и едва унесла ноги, но поражение не поставило крест на планах Франции в отношении Португалии. Французы вернутся в следующем году и снова будут разбиты.

Так что Шарпу и Харперу скучать недолго.

Примечания

1

Война за независимость (исп.).

2

В. Шекспир. Макбет. Акт 3. Сцена 4. Перевод М. Лозинского.

3

Бафф (buff) — темно-желтый (англ.).

Content

Бернард Корнуэлл
Ружья стрелка Шарпа. Война стрелка Шарпа
(Шестой и седьмой романы цикла «Приключения стрелка Шарпа»)

Ружья стрелка Шарпа

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Историческая справка

Война стрелка Шарпа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Историческая справка

Примечания