Холодные зори

НЕУЛОВИМОЕ СОЛНЫШКО

Светлой памяти Ершовой Евгении Федоровны, верного друга по партии и по жизни, жены моей и матери моих детей.

К столетию со дня рождения Марины Ивановны Ершовой, моей матери и старшего товарища…

1. ДЕВОЧКА ИЗ ПОЛЕСЬЯ

Уже вторую неделю стояло вёдро. Все взрослые в эту страдную пору, как и в прежние годы, были заняты уборкой озимых хлебов на барских угодьях, что лежали в тридцати верстах отсюда. До своих трав, которые сжигало огненное солнце, и до своей спелой ржицы у людей не доходили руки. Надо было отрабатывать барину за мешок зерна да две-три копны сена, взятые ранней весной в долг во время лютой бескормицы.

Маринке наказали пасти гусей да присматривать за иной живностью.

В густом сосновом бору на небольшой холмистой полянке стояли три крепких крестьянских дома с пристройками: зимними крытыми дворами, хлевами да амбарами. Срублено все это было добротно и основательно. Ворота, калитки и двери строений плотно прикрывались, запирались еще и на засовы изнутри. Одна лишь дворовая калитка имела щеколду снаружи. Во дворах гуляли куры, в хлевах подрастали поросята. К вечеру пастух соседней деревеньки пригонял коров, телят с овцами и ягнятами. Всю эту животину крепкие сосновые срубы надежно охраняли не от людей, а от волков, лис и иного прожорливого зверья, которым кишмя кишели заповедная помещичья и казенная дубравы.

Задавать курам корм, поить-кормить поросят тоже входило в Маринкины обязанности.

А было ей тогда от роду пять годков.

В позапрошлую весну, когда все ушли к помещику сеять рожь, крохотную Маринку, как обычно, оставили в избе, положив рядом на стол ржаного хлебушка, придвинув к нему глиняную кружку с молоком и обливную плошку с гречневой кашей. Случилось, кто-то из прохожих громко крикнул: «Есть тут жив человек?» — и тем сильно перепугал девочку.

Она привыкла к тишине. Возится на дедовой кровати с тряпичной куклой, свернутой бабушкой на скорую руку из свивальника. Поест немного, потом спит. Лишь поздним вечером приходят с барского поля хозяева заимки. А тут вдруг средь белого дня оклик. Девочка упала на пол, закатилась в слезах, а утром заметили, что не может она ступить на ножки от боли, горько плачет.

Местный лекарь сказал, что это детский паралич у нее от испуга.

Теперь трудно судить, что было истинной причиной Маринкиного недуга. Только вот как об этом ни суди, ни ряди, но девочка плохо ходила. Одна ножка совсем ее не слушалась, другой она владела с трудом. Неторопко могла, припадая на левую ногу, ходить, а как побежит — острая боль вдруг пронзит все тело, в глазах красные круги поплывут. Падет девочка наземь, а отойдет, все равно передвигается лишь с помощью крепнущих рук. Подберет больные тоненькие ножонки, поднимется на ручонках и выбросит свое тело вперед. И вновь опустится на подогнутые ноги. Это, конечно, когда никто не видит. А при людях стеснялась и норовила опереться на комли деревьев или передвигалась, держась за слеги огорожи, за пеньки, а то и хватаясь за подлесок, кустики. Хоть и потихоньку двигалась, а все-таки стоя, Пусть и на слабеньких, больных ногах.

Особенно трудно стало, когда приказали пасти свиней. Бегут словно оглашенные в лес, прутся в болото. А иной боровок залезет в грязную лужу, пора домой, а к нему никак не подступиться.

Пришлось привыкать свистеть по-мальчишечьи: два пальца в рот, большой и указательный, особым колечком сложенные, язык горбышком, воздуху побольше втянет, да так иной раз свистнет, что не только свиньи или боровок боятся — вороны над лесом поднимутся; а однажды видела Маринка — от ее свиста лисий хвост вдруг огнем мелькнул на просеке. Удирала со всех ног голубушка, любительница даровой курятинки.

Потом стала на все лады посвист разучивать. Подсвистывает, трели пускает — манит свиней к воде, к грязным лужам; ровно свистит, без переливов, но с промежутками — сейчас корму задаст дополнительно. А как свистнет резко, пронзительно — домой пора или напроказили, далеко ушли: возвращайтесь назад.

Когда все спокойно и поросята заняты своим делом, похрюкивают себе, почавкивают или нежатся в грязной луже, и гуси мирно щиплют траву, любила Маринка песни петь. Сидит себе, на свинок да гусей поглядывает, а сама потихонечку песенку тянет:

Ты-ы гори-и, гори-и, моя лучи-и-на,

До-о-ого-о-рю-у с тобо-о-ой и я-а-а…

Пела и другие, все больше заунывные, безрадостные, песни — про загубленную молодость, тяжелый труд на барщине, про горькую судьбину крестьянскую, злую и безрадостную жизнь мужичью.

Пели в те дальние годы крестьяне барские да податные о темной ночи, а думали-мечтали, конечно же, о лучшей доле, о светлом дне.

Мысль о радостном, солнечном времени издревле жила в народе, от одного поколения простых людей к другому перелетала мечта о мужицком счастье.

Иначе чем объяснить, что самой большой и страстной мечтой Маринки с детства было дойти до другого края леса, куда прячется солнце, и заглянуть за край земли — не потухает же в самом деле оно, как свечка. Горит же где-то! Только бы разик взглянуть, как это оно ночью горит — такое ли огненно-жаркое, круглое? Или, может, остывая от соприкосновения с землей, как луна, холодным становится и не печет. А скорее всего, еще более накаляется, да оттого, что тут же остывает, начинает из белого делаться красным — потому и горизонт весь перед закатом такой, словно кумачи развешаны. Но сколько и других красок в закате, да и в восходе — и желтая, и золотисто-голубая, и оранжевая, и фиолетовая. Видно, солнце, когда прячется за лесом или под край земли уходит, и впрямь, как радуга, рассыпается на разные цвета. И каждый из них один на другой накладывается, застя солнечный свет. Оттого и темно на земле становится.

Надо, обязательно надо успеть дойти до другого края леса, где солнышко спать ложится. Только вот ноги помеха. Разве на таких далеко подашься? Не на неделю же из дома уходить? Дедушка с бабусей иной раз всю ночь работают на помещичьем поле, домой не приходят. А в лес без спросу пойдешь, до колотушки доходиться не долго — куры не кормлены, гуси и свиньи не поены. Хороша хозяйка!

А хозяйке уже восьмой годок.

Горько плакала девочка, когда узнала о внезапной смерти в далеком городе своей матушки. Отец был на заработках в той же первопрестольной Москве и почему-то вестей о себе не подавал. Брат Гриша нянчил теткиного сына в их же уезде, а Маринка по-прежнему жила на лесной заимке у бабушки с дедушкой.

Только хозяевать в доме стал к тому времени молодой работящий мужик дядя Митяй. Пришел он в семью примаком, едва исполнилось пареньку шестнадцать. Дедушка просватал тогда за него свою четырнадцатилетнюю дочку Фросю. А иначе и нельзя было бы жить. В один год у деда Силантия погибли два сына. Землю же делили по мужикам. Сразу отобрали два надела. А на один дедов надел впятером — бабушка, Фрося, Маринка с братом да сам дед — не прокормиться.

Вот и пришел в их дом молодой работник Дмитрий Курсанов. Еще ранее того дедушка вынужден был отвезти Маринкиного братика Гришу в Витебск к средней своей дочери Паше Бурновой. Там он за ее меньшим приглядывал.

Хлопотать о Фросиной с Дмитрием свадьбе пришлось там же, в уездном городе, у самого архиерея. Еле уговорил дед высокую духовную особу дать разрешение женить зрелого подростка на девочке. Хороший, породистый хряк, отданный отцу благочинному Серапиону, приходскому священнику, за то, что взялся уладить это дело у самого владыки, да слезы горькие помогли беде. С тех пор и вошел Митяй в дедушкину семью. Дали ему надел, как мужику, да еще один — третий надел — стали они с дедом арендовать у помещика исполу.

Не легкое это дело — аренда землицы у барина.

Все от него зависит, от его соизволения и милости.

Оказывается, не одна есть земля, по которой привыкла ходить Маринка, исполняя свои нехитрые обязанности пастушки.

Земли есть самые разные. Коли березняк порубать, на дрова разделать, а что осталось — сучья там, листву, выкорчеванные гнилые пеньки — собрать в кучи и сжечь, получается  л я д а. По пожогам хорошо сеять рожь. Два года кряду будет хороший хлеб, а потом  п о л я д к и  оставят зарастать травами для покоса и выгона скота.

А есть  о б л о г и. Это пахотные, полевые земли, только запущенные. Их трудно драть-пахать-бороновать, зато ладный ленок вырастает.

Но такую землицу потруси немного навозцем, и после льна снова будет хороший урожай хлебов, не хуже, чем на мягких землях.

А мягкие земли как раз и есть та основная пашня, которую из года в год обрабатывают. Сколько одного навозу туда кладется, почитай, десятки возов на одну десятину!

Есть еще и просто  п у с т о ш и — бросовая земля.

— О т р е з к и  нас душат, — жаловался дед. — Своей землицы с гулькин нос, а вокруг земля, отрезанная от нас по государеву положению в одна тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Это или барские пахотные земли, или его же, барский, лес. Есть и барский выгон, а для нашей скотины выгона нет…

— А где же мы свою скотину пасем, дедуля? — спрашивает его как-то Маринка.

— От то-то и дело, что на барских выгонах, — ответил дед Силантий и тяжело вздохнул.

Дядя Митяй вышел из-за стола. Маринка забилась в уголок кровати за теткину спину.

— Силов инда нет никаких этот выгон обработать, — сказал в сердцах Дмитрий. — Ить как… Свой хлеб сеять приспело. А за долги по выгону — иди на барское поле. Свой хлебушек сыплется, а все мужики и бабы — из Спиридонок ли, из Старинников ли — гнут на барина; его урожай убираем вроде бы  т о л о к о ю  — ну, щец с хлебом поставят, иной раз и водочкой побалуют… А только сваво хлеба не жди, не уберешь и половины. Весной опять к барину на поклон. И теперь не только выгон — и должок свой отрабатывать будешь.

— Нет хуже, как мы с бабкою летось на  к р у г и  подрядились, — промолвил дед.

Маринка так и не поняла в тот раз, что еще за круги и почему на них надо подряжаться. А дело-то вроде бы и немудреное. Попросят мужики у барина семян для посева да еще на новый срок снимут барский выгон. Помещик не отказывает, помогает крестьянам. Только условие поставит: взять у него всей деревней пяток кругов. А это значит и впрямь «на круг», то есть обработать три десятины земли: одну под рожь, другую под овес, третью под лен или клевер вкруговую — вспахать, посеять, сжать или скосить, убрать, обмолотить весь урожай и зерно ссыпать в барские закрома. Траву и солому высушить, сено сметать в скирды или свезти в сараи. И все это «на круг» — своим тяглом, своей сохой, своей бороной, своим серпом, своей косой, своим трудом, по́том и горбом. И тогда зачтется каждому долг, а всему селу будет разрешено выгонять скот на барскую пустующую землю, где и трава-то уже не родит.

Вот что означало взять у барина землю «на круг». Коров на весь выселок пять, да и работников в Спиридонках кот наплакал. У Спиридоновых — один старый дед остался, да теперь, слава богу, Митяй Курсанов главную тяжесть крестьянствования на свои молодые плечи принял. Смычковы своего старшого, Якима, на Волгу отпустили в рабочие, а у Бондарей одна Васена, да разве что Петька подрастает, скоро двенадцать, давно работать пора. Сродственник Спиридоновых, дед Пялдун, не в счет. Он не крестьянством, а знахарством живет. Вот и маются со стариками Смычковыми да старухой Пялдуна тетка Васена и Спиридоновы. Дед с бабкой и тетей Фросей с весны до осени на барских землях, А Дмитрий один на своей земле должен управляться. И того нет-нет да на толоку, то есть на добровольные работы всем миром, к барину зовут. И чаще — когда свое поле не пахано, свой хлеб не убран, а сено не кошено. Так-то вот! Смычковы с трудом один надел тянут, а дед Пялдун свой надел наполовину под целебные травы пользует, да и там ему жена помогает.

Много пота пролил дядя, обрабатывая три надела, да еще и на отработках со всеми гнул спину, Потому и стал он в доме хозяином.

И не понять теперь, на чьих хлебах росла Маринка у дедушки с бабушкой, скорее, видать, на дяди Митиных, только верно одно — без отца и без матери.

— Ты у нас что былинка в поле, что горох при дороге, словно круглая сиротинушка, — жалела девочку тетка.

От этой жалости становилось на сердце еще горше прежнего.

Да и кому же с детства не западает на память известная русская присловка о том, что лучше жить в зависти, чем в жалости.

Один был верный заступник от вольных и невольных обидчиков — старший братец, да жил он теперь далеко в городе, а приезжал в деревню только летом, и то ненадолго. И те дни для Маринки становились настоящим праздником.

Целую зиму копил Гриша деньги по грошику. Старался у тетки в няньках — ходил на базар и в лавку, мыл посуду, полы, прибирал в доме, ухаживал за коровой, присматривал за свиньей и гусями, пеленал да качал младенца. За все это кормила, одевала его тетка и разрешала посещать школу. Иной раз перепадала ему копейка на булку, но он не тратил всех денег. Один грош, да откладывал себе в копилку, а когда скапливался пятак или, еще лучше, гривенник, покупал фарфоровую кукольную головку.

И тогда начинались новые заботы. Месяцами нянчил он соседских детей, оставался с ними по вечерам. За его труды портниха-соседка пришивала к фарфоровой головке тряпичное тулово с ручками и ножками, шила штанишки и платьице.

Очень любила Маринка своего брата Гришу, но не меньше, чем его самого, ждала, что привезет он ей в подарок новую куклу.

Чуть только солнышко пригреет землю, появятся проталинки, еще апрель на дворе, а Маринка уже начинает ждать, когда же приедет братец с куклой.

Подолгу стоит она на дороге и смотрит вдаль…

А брата все нет.

И вот уже потемнела светлая, весенне-чистая зелень, луга запестрели цветами.

Лето развернуло свои дары. Начался кое-где сбор ягод, полевых трав, а там и до грибов недалече.

Маринка уже не выбегает на дорогу, занятая новыми хлопотами.

И тогда вдруг донесется до чуткого слуха какой-то по-особому родной скрип колес, неуловимо особенное дребезжание телеги.

Маринка, бросив все, мчится, превозмогая сильные боли в ногах, по пыльной дороге навстречу брату.

Вот на проселке уже показался потный, усталый Серко. На телеге сидят два человека. Тот, что повыше и поплечистее, — дядя Митяй, а по другую ее сторону свесил с гряды ноги в черных ботинках с новыми шнурками, в брюках навыпуск, — ее родной брат. Он в синей косоворотке, подпоясанной желтой тесьмой. И в руках у него долгожданная кукла. И какое же на ней нарядное, лазоревое в крапинку, новенькое ситцевое платьице!

Еще одно последнее, волнительно-сладостное мгновение ожидания — и радостно и бережно подхваченная братом девочка уже трясется в телеге, крепко прижимая дорогой сердцу подарок.

Все теперь будто вновь расцвело вокруг. Весело щебечут птицы, солнышко залило своим теплом и хуторок, и опушку леса, и разнотравье душистых лугов. Тихо и ласково шумят придорожные ветлы, мирно и звонко журчит ручеек. Кажется, что радости нет границ.

И все-таки, когда проезжали мимо Чертова глаза, перекрестила Маринка свою куклу, чтобы не унес ее дедушка домовой, не уволок черт смурый, с рогами, в свое страшное болото.

— Глупышка, ей-бо, — заметил ее замешательство дядя. — Да то ж не черт или леший-домовик таскает кукол твоих. Не кажи ее подружкам — целее будет!

Да где там! Вот уже бегут гурьбой маленькие хуторянки. Ну разве можно пропустить такое редкое событие: не каждый день приезжает молодой горожанин.

— Эвона, глянь, сестрицы, у Маришки опять новая кукла!

— Счастливая наша сиротка… Ишь, братец-то как прынц выряжен.

— А кукла-то, кукла! Девоньки! Личико беленькое, а щечки как ягодки!

— Вишь, подружки! Платье-то лазоревое. А крапины-то, крапины, что твои ромашки, куда там, еще ярче цветут!

У товарок по заимке от зависти глаза блестят.

На другой день настал большой девичий праздник, так называемый «семик», то есть седьмой четверг после пасхи, за три дня до троицы. В этот день по стародавнему обычаю девушки и девочки срубают макушку березки, украшают ее разноцветными ленточками и идут с нею в лес, в поле, а затем бросают в реку. Но там, где нет реки, ее зарывают в землю.

Ходили подружки-девчонки и на этот раз в лес с разубранной в ленты березкой. Была там со своей новой куклой и Маринка. И когда начался обряд похорон, уговорили Маринку вместе с березкой захоронить на время и куклу.

— Не плачь, несмышленая, — увещевали ее сестрицы Смычковы. — Придешь завтра утром, разроешь холмик — и бери свою куклу, нынче ж — схорони в лесу: порядок такой…

А когда наутро пришла Маринка на это место, не было там ни холмика, ни ее куклы: в разрытой ямке лежала лишь одна пожухлая березка.

Горькая обида сдавила Маринкино сердечко.

Лучше бы поплакать. Но слез не было.

2. В ПОИСКАХ КРАЯ ЗЕМЛИ

Был тот вечерний час последнего летнего месяца, когда природа как бы задумывается: что же делать дальше, хватит ли на сегодня солнечного тепла и яркого света? А потом, сразу решив, что хватит, начинает быстро тушить солнечный свет, словно торопится наверстать упущенное в раздумье время. Налетает порывистый холодный ветерок, проветривая землю после душного и яркого дня.

Девочка, закутанная в длинную бабушкину кацавейку, спешила к лесу. Она догоняла солнце. Сегодня она должна во что бы то ни стало дойти до того места, где кончается темный бор и открывается край земли, за который, наверное, и прячется небесное светило.

В берестяном туеске под кофтой, на тесемке, перекинутой через плечо, лежала краюха хлеба, посыпанного солью, вареное яйцо, большой мосол с еще не совсем объеденным мясом.

Далеко впереди, то обегая кустик или пенек, то скрываясь в лощинке или останавливаясь в ожидании маленькой хозяйки, бежал пес Кудлай, верный Маринкин дружок и защитник.

Давно ли дедушка принес его на заимку. Псу было очень худо. На помещичьей охоте ему перебили лапу, а когда пес, истекая кровью, запрыгал на трех уцелевших, один из егерей так исполосовал его арапником, что бедняга не смог уже самостоятельно добраться домой. Тут вот и пожалел его Маринкин дед: укутал в дерюжину и принес на руках к себе.

Выхаживала больную собаку Маринка. На глубокую рану прикладывала листья столетника да тряпочки, смоченные каким-то особым лечебным отваром из диких трав, собирать которые для всяческих нужд ее бабушка была лучшая в округе мастерица.

В помои от обеда, которыми кормили больного пса, бабушка тоже добавляла свои лечебные смеси. Раны затянулись, Кудлай окреп. Слегка приволакивая залеченную лапу, двинулся он теперь в дальний путь вместе с маленькой хозяйкой.

Видно, какой-то веками выработанный собачий инстинкт заставлял Кудлая быть впереди, чтобы вовремя предупредить человека о грозящей в лесу опасности — змея ли ползучая вывернется, или коварный зверь лесной набежит, А Маринка и не думала об этом. Да и не была она никогда еще далеко в лесу и диких зверей знала разве только по дедушкиным рассказам. Правда, лисиц, известных охотниц на кур, не раз отпугивала Маринка, если те осмеливались подходить ко двору. Доводилось видеть ей и волков.

Хуторок Спиридонки стоял на поляне среди густого смешанного широколистного и хвойного леса, который тянулся более чем на тридцать верст, до самого центра уезда… Если же пойти назад, в сторону губернского города на большой реке или в сторону Брянщины, там и вообще леса немереные.

К деревенским, крытым соломой дворам лес примыкал так близко, что волки очень часто, особенно зимой, подходили к самым воротам. Не однажды в темные осенние вечера, когда не жгли лучину, доводилось Маринке видеть сквозь маленькие оконца своей хаты, как в черной дали, на гумнах, яркими зелеными огоньками светились волчьи глаза.

Зимой волчье завыванье слышалось даже в избе. Иной раз они забирались по наметанным сугробам снега за дворами на крыши хлевов и амбаров.

Однажды волк, путешествуя по крыше, свалился во двор. На него бросились собаки. Выскочив на помощь верным сторожам, хозяева убили волка оглоблями.

Приходили волки и на водопой к большой полынье, из которой хуторяне брали воду. Мальчишки пугали их пучками зажженной соломы. От яркого света черная бездна полыньи делалась еще чернее и больше. Мальчишки назвали ее Чертовым глазом.

А когда ребятам хотелось покататься вечером на салазках, обязательно на всякий случай разводили костры.

Что за чудесная это была картина!

Искрился, вспыхивая то синими, то ярко-желтыми огоньками, снег на зеленых лапах мохнатых елей. Порою казалось, сами ели шагнули к кострам, будто собираясь в наступление на хуторок.

А тот спрятал свои маленькие приземистые домики со всеми хозяйственными службами под рыхлым снегом, что теперь сверкал в алых отсветах костериков. И затаился. Пойди найди его! Крыши хатенок, надворные постройки, плетни и даже ведущие в хутор дороги, закрытые толстым покровом пушистого снега, сливались с иссиня-белым от такого же снега полем перед хутором.

На отлете от лесной заимки, словно бы прячась в темноте еловой рамени, одиноко стояла банька. Ее занесенная снегом крыша, то исчезая, то вновь появляясь в блестках костров, будто плавала в воздухе. А иной раз, когда пламя особенно ярко разгоралось, вырывая из тьмы продымленные от топки по-черному отдельные венцы ее сруба, чудилось, что стоит эта избушка, и впрямь как в сказке, на курьих ножках: то повернется к лесу дверцею, то встанет к нему глухой стеной.

Трещат сучья в кострах, весело перекликаются мальчишки, катаясь на ледянках. И все-таки слышно, как где-то в лесу гулко прозвенит обломанная тяжестью снега ветка или вдруг заскрипит снежный покров под волчьими лапами.

Когда заслышат где-то поблизости или даже в далекой лесной глуши протяжный волчий вой, игры тотчас прекращают. Все жмутся к кострам, пока не раскатится громким эхом по лесу ответный собачий лай. Теперь вновь можно садиться и лететь в лесную темень на своей ледянке.

Тогда была зима. Но сейчас еще осень стояла в самом разгаре. Днем и тепло и хорошо в лесу.

Что могло сейчас в нем пугать девочку? Опускающиеся сумерки? Неизвестность пути? О зверье она не думала. Но это как раз и заботило и удивляло Кудлая. Ну мог ли он, умный и хожалый пес, хоть что-нибудь знать об истинной цели рискованного путешествия Маринки?

Разве дано собаке все понять в поступках людей?

Взять хотя бы молодого барина. Ну и досталось же егерю, когда он заметил, что тот плохо кормит свору! А не успел месяц вырасти в полную луку, как на первой же охоте этот барин, вместо того чтобы выстрелить по волку, которого он, Кудлай, уже ухватил было за ляжку, пальнул в него, Кудлая, да и поскакал на своем сером в яблоках дальше. И не подумал остановиться и хотя бы для приличия сказать: «Эх, мол, брат Кудлай, что ж это ты сам под пулю метишь?» А егерь тому и рад. Сорвал-таки свое зло на пораненном Кудлае. Барин о псе и не вспомнил.

Или вот Маринкин дед. Сколько ни рычал на него Кудлай, как ни старался укусить старика, все равно тот взял его на руки. За семь верст приволок на себе Кудлая да еще такого верного друга к нему, псу неблагодарному, приставил: свою внучку родную Маринку. Нет, трудно понять их, людей. Лучше нести свою службу исправно возле хозяйки. Сама знает, что делает.

Так вот они и шли. Маринка, опираясь на толстую суковатую палку с замысловатыми колечками и шашечками, вырезанными братом по свежей еще еловой коре в последний его приезд. Кудлай бежал с хворостинкой в зубах. Эту хворостинку хозяйка только что бросила далеко в сторону, так же как бросала она Кудлаю сахарную косточку, которую он обычно долго валял по земле, прежде чем в укромном уголке разгрызет ее своими крепкими зубами.

День клонился к вечеру. Лучи еще теплого солнышка ласкали уже стылую землю. Холодный ветерок, и раньше не раз пробегая по лесным полянам и просекам, теперь подул резко, не унимаясь.

Шумели вершины деревьев; а сучки под ногами начали хрустеть вдруг так гулко, будто нарочно предупреждали в час предвечерья лесных обитателей: «Идет человек, человек идет в наш темный лес!»

Громко крикнула ворона, прострекотали сороки, где-то далеко в лесу тявкнула лисица.

Ночь упала на землю неожиданно. Стало вдруг темно и очень холодно. Из черной лесной глухомани повеяло сыростью и смрадной осенней прелью.

Кудлай попытался вернуть хозяйке ненужную ему хворостинку, но та не поняла его. Ничего не оставалось, как отбежать в сторонку, разрыть землю возле огромного пня, положить туда и слегка прикопать хозяйкин прутик, а затем, подняв заднюю лапу, сделать на этом месте свою заметку, чтобы не потерять прута на обратном пути. Теперь он догнал свою подружку и побежал, чуть поотстав, невдалеке от нее, потому что не знал, почему вдруг она все больше и больше отклоняется от прямого пути, забирая влево к непролазному зыбуну, куда ни охотники, ни их собаки не отваживались углубляться, если даже шли по следу верной добычи.

Но Маринка не сомневалась в том, что идет правильно.

Она ведь знала, в какой стороне село за лесом солнышко. И ей никак нельзя было сбиться с этого выверенного по солнышку пути. Ни боль в ноге, ни сильная усталость, ни страшные лесные шорохи не могли остановить Маринку. Там, на краю земли, она увидит то, о чем мечтала длинными зимними вечерами, согреваясь возле бабушки на печке под овчиной.

Сколько манящих в тот дальний край дивных сказок наслушалась она от нее! Перед глазами и сейчас стоит кудрявое деревце. Оно купается в нежных лучах полуденного солнца, весело сверкая золотом своих сочных райских яблочек. И каждое из них светится, словно красная лампадка под бабушкиными образами в большие праздники.

— С твоими слабыми ножонками, — не однажды говорила бабушка, — трудно жить в миру. Не работница ты ни на жнивье, ни на молотьбе, ни на посеве. Ни воды наносить, ни огород прополоть, ни скотинки уходить не дадут тебе твои больные ноженьки. Живи, крепни, пока дед с бабкой в силе.

А Маринке до боли в сердце захотелось самой взять дедусю своего и бабушку да и привести туда, куда садится солнышко, в этот райский сад. Пусть не изнывают на тяжелой работе у барина, не думают о каких-то его кругах и отработках, пусть будут свободны и от непрестанной нужды, и от постоянных хлопот в своей избе. Здесь-то, в райских кущах, и она, Маринка, свои ножки поправит. Мертвой воды попьет, а затем бабушка ее живой водой окропит — и будет она жива и совсем здорова.

Надо, ох как надо Маринке поскорее дойти до края земли, чего бы ей это ни стоило!

Над лесом взошла луна. Ее холодный тусклый свет с трудом пробивался сквозь лохматые вершины елей, мокрую от вечерней росы листву высокого орешника и свилеватые ветви дубов, вязов и ясеней, которые почти наглухо закрывали небо над маленькой путешественницей.

С большим трудом преодолевала она теперь причудливое сплетение огромных древесных корней. Бабушкина кофта то и дело цеплялась то за колючие и влажные ветки кустарника, то за сухие безлистые сучья лесного бурелома. Иной раз дорогу преграждало поваленное дерево. Надо было искать обход или подлезать под него, пробираясь между землей и сучьями, на которых оно еще держалось.

Несмотря на ночную сырость и холодный ветер, в лесу было душно и тяжело дышалось от гнили и каких-то неведомых испарений. Они устремлялись сюда из глубины лесной чащи.

Лес теперь не шумел. Он был полон таинственных шорохов и неожиданных вскриков. Казалось, не сверху, от вершин, а из-под земли исходят глубокие вздохи. До слуха маленькой девочки долетало то приглушенное прерывистое дыхание зверя, то характерное шипенье и шуршанье проползающей змеи, то отголоски смертельной борьбы, в которых чудились взмахи крыльев, птичий клёкот и леденящий сердце могучий звериный рык. Потом все замирало.

Тогда вновь доносились и шумы верхового ветра, и глубокие, подспудные вздохи земли.

Будь Маринка постарше и знай лучше лес, жизнь его обитателей, она многое могла бы прочесть сейчас даже при слабом лунном свете.

На этой большой поляне, куда они с Кудлаем только что выбрели из лесной чащи, совсем недавно произошла смертельная схватка. Кудлай, что бежал по-прежнему чуть впереди, вдруг приостановился, напрягся, словно для прыжка, но потом снова побежал, делая большие круги. Он-то чуял и по-своему понимал тут многое.

Вот на большом смертном маху, когда или сердце разорвется, или ноги вынесут, был настигнут крупный заяц. Судя по другому следу, его схватила лиса. Но сама лисица угодила в лапы матерым волкам, которые шли наперерез ее пути целой стаей.

Отголоски этой лесной битвы и слышала Маринка, но об этом догадался своим особым собачьим чутьем лишь Кудлай. Ему ли не известны были следы зайца, лисицы, волка! Не он ли еще издали учуял запах битвы, а теперь вся шерсть на нем стояла дыбом, потому что он ясно различал на опушке, куда подходила Маринка, совсем свежий след коварной и беспощадной росомахи, совсем недавно боролась она здесь с отставшим от стаи волком.

Нет, не могла маленькая девочка почувствовать опасность, как почувствовал ее многоопытный пес Кудлай. Потому и не подивилась ни его испугу, ни настороженности.

Свой путь к неуловимому солнышку Маринка преодолевала с неимоверным напряжением всех своих не очень больших и не очень надежных сил. Вскоре непривычно долгое блуждание по лесной чащобе, ночной холод, гнилостный воздух измотали ее вконец.

Она брела теперь, не разбирая направления, то и дело спотыкаясь о валежник, иной раз больно ударяясь о низкие пни или толстые корни деревьев. Больные ноги в насквозь вымокших опорках так сильно ныли, а глаза шаг от шага все больше слипались то ли в силу приобретенной на глухой заимке привычки в это время крепко спать, то ли от чрезмерной усталости, что лишь одним каким-то упорным внутренним зовом принятого на хрупкие плечики большого долга девочка заставляла себя идти. Беспрестанные ее падения не прошли даром: разбитые коленки, поцарапанное лицо и руки саднили, причиняя все новые и новые страдания.

Не заметила Маринка и того, как исчез Кудлай. Она и не окликнула его. «Сесть, отдохнуть, уснуть, — сверлила мысль. — А как же красное солнышко?» — упорно спрашивала себя девочка. И все шла и шла вперед, чтобы увидеть то обетованное место, где земное светило прячется на ночь.

Хотя она еще и пересиливала усталость и перебарывала возникшую острую боль в ногах, продвигалась теперь Маринка очень медленно и с невероятно большим трудом.

Бабушка с дедом и тетей Фросей заночевали в ту пору на помещичьем току. А дядя Митяй был по делам хозяйственным в городе. С восходом солнца бабушке и тете Фросе надо было с другими женщинами выходить в поле убирать хлеба, а дедушке с молодой ядреной бабой, матерью Петьки Бондаря, Васеной, провеивать прошлогоднее зерно из помещичьих закромов. Управляющий решил часть этого зерна пустить на сев озимых, а что останется — выдать крестьянам в расчет за прошлогодние труды, которые до сих пор еще оставались невознагражденными. Некому было дома побеспокоиться об исчезновении Маринки. Правда, поздно вечером вернулся дядя, но, не найдя никого на заимке, подумал, что старики взяли с собой Маринку, напился молока с хлебушком да и лег спокойно спать.

На долю Кудлая выпала нелегкая ночь. Маринка еле-еле продвигалась по ночному болотистому лесу, и пес далеко забежал вперед, инстинктивно взяв много правее, в обход болота. Он все-таки надеялся, что девочка сообразит и пойдет за ним. Когда пришлось ему пробираться сквозь густой малинник (дикие кусты малины не редкость в этих местах), в нос неожиданно шибанул густой, острый запах, какой не приведи ни одной одинокой собаке встретить. Будь иной оборот дела, гуляй он просто так, пес и не подумал бы связываться с властителем леса. Благо, тот стоял на задних лапах и, пастью забирая ветви со спелой ягодой, срывал их вместе с листьями. Он так был увлечен, что сразу и не заметил пса. Но где-то позади Кудлая шла его верная подружка. Не пойдет же она болотом, — значит, свернет сюда.

Инстинкт подсказал: надо отогнать опасного соседа. Кудлай зарычал, громко тявкнул и со вздыбленной от страха шерстью все-таки постепенно начал подступать к медведю.

Тот не заставил себя долго ждать. Оскалил пасть и столь неожиданно бросился на Кудлая, что пес едва успел увернуться от смертельного удара его мощной лапы. И все-таки, видимо, одним из когтей зверь зацепил Кудлая за крестец. Истошно взвизгнул от страшной боли пес. Его хвост и клок шерсти с мясом остались на лапище хозяина леса. Оставляя кровавые следы, лишившийся хвоста, Кудлай пустился в самую чащу малинника. На пузе пробирался он под кустами, пока медведь бушевал, подминая колючий подлесок. Но пес сумел-таки улизнуть от преследователя. И медведь, у которого было испорчено предрассветное блаженное время в малиннике, решительно подался в глубь леса, видимо, в поисках свежинки среди мелкого лесного зверья.

Далеко от него убежал Кудлай. И долго затем, свернувшись калачиком, вылизывал пораненное место, тихо скуля по утраченному хвосту.

Брезжил первый рассветный луч, когда пес вспомнил о подружке и, принюхиваясь, побежал искать ее след.

Маринку нашел он спящей на еловой валежине неподалеку от проклятого зыбуна. Лизнув раз-другой ее руку, пес заскулил, потом затявкал, но и тогда она не проснулась. Очень заволновался Кудлай от огорчения, что хозяйка его не слышит, и, невзирая на щемящую боль в том месте, где раньше у него красовался хвост, вдруг, что-то по-своему сообразив, резво бросился в сторону дома.

Дядя Митяй умывался у колодца, когда окровавленный бесхвостый пес влетел стремглав в незапертую калитку и завертелся у его ног. Он то припадал к сапогу дяди Митяя, то бросался снова в калитку и поджидал его. Потом вновь возвращался.

Растерзанный вид Кудлая, его взволнованность заставили Дмитрия схватить ружье и поспешить за псом. Тот бежал так быстро, что дядя Митяй не раз терял его из виду, и Кудлаю приходилось часто поджидать хозяина. Шли долго, и все время в сторону зыбуна. Это укрепляло дядю Митяя в уверенности, что не зря ведет его собака, видно, гибнет в трясине человек. Замешкался Кудлай разве лишь у огромного пня, долго выкапывая что-то лапами из-под земли. Но вот он схватил спрятанную Маринкину хворостину и снова быстро побежал по лесу, ни разу больше нигде не задерживаясь; хворостинка служила ему, видно, надежным компасом в этом малохоженом лесу.

Когда Кудлай вывел Дмитрия к тому месту, где оставил Маринку, она еще спала.

Ни холод, ни утренняя роса не смогли потревожить ее тяжелый, глубокий сон. И сотни шагов достаточно было, чтобы непролазный зыбун поглотил незадачливую путешественницу. Ее силы сломило полное изнеможение, и тяжелый сон не замедлил тут же лишить ее последней воли. И это спасло Маринку от неминуемой гибели. Но истинным ее спасителем был Кудлай. Это он охранял ее во время всего пути по ночному труднопроходимому лесу, он отвлек от нее медведя и привел к ней на выручку названого дядю.

Девочка продрогла, простудилась. Все ее тельце горело. Дядя взял ее, спящую, на руки и понес, обходя болото, напрямки через лес домой, на родную заимку.

Давно перевалило за полдень, когда дядя Митяй подходил к дому.

Маринка уже не спала. Еще в лесу она поделила с дядей содержимое своего туеска. Дмитрий отломил себе большую половину хлебной краюхи, Маринка съела яйцо с остатками хлеба. Кудлаю достался обглоданный дядей Митяем мосол. Он показался псу особенно сладким здесь, в лесу, после голодной и холодной ночи, полной стольких приключений и волнений. Напились все из лесного родничка.

Теперь Маринка сидела за спиной у дяди Митяя в привязанной к его плечам бабушкиной кофте, как в кошелке. Было тепло и уютно.

Покачиваясь за дядиной спиной, Маринка вновь сладко уснула.

Сонную и принес ее домой дядя Митяй.

Проснулась Маринка лишь с утренней зорькой. Счастливо улыбнулась она и раннему утру, и яркому лучику приветного солнышка, и родному крову в дедушкиной теплой избе, и тому, что дядя Митяй нашел ее в лесу, спас от холода, голода и других лесных напастей.

Теперь она снова дома.

Хорошо ей у дедушки с бабушкой!

С той поры потекли для Маринки дни по-новому. Все ее радовало, все ей были милы здесь, все любимы.

Жаль вот только верного Кудлая. Оторвал ему кто-то хвост в лесу, и долго бегал он с узелком на куцем обрубке, завязанным бабушкой. Но с первым снегом поправился снова Кудлай, и радостно блестели его глаза, когда к нему во двор выходила Маринка. А куцый хвостик при этом так смешно подергивался, что им обоим было весело.

3. ВАСЯТКИНО ДЕТСТВО

У всех людей счастье в ту пору было разное: кому нрав судьбой веселый уготован, — на свет смотрит весело, без оглядки на нужду и повседневные несправедливости жизни, у кого достаток хороший — ему за одно это и почет и уважение, но вот печали и невзгоды житейские у многих так или иначе, а все-таки оказывались схожими.

В двух верстах от Маринки в сельце Осинниках жил неведомо ей у старух — теток по матери — смышленый мальчонка. И звали его Васяткой. Отец его, Константин, Никаноров сын, отбывал на военном флоте цареву службу. Васятка помнил его разве что по выцветшему снимку, который висел на стене, пониже иконостаса, среди многих других светло-желтых, белесых дагерротипов теткиных родичей. Старухам теткам самим-то, и без его матери — «племянницы с мальцом», — приходилось туго. Разве что комнатенка была своя в домике, где другие, поболе этой, сдавали они жильцам, с чего обе и жили. Васяткина мать Аграфена нанялась в трактир при заезжем доме черной кухаркой. Она ставила большие пузатые медные самовары, топила печи, кухонную плиту, мыла полы, стирала грязные, засаленные ручники и кухонные полотенца, скоблила столы в трактире. Да мало ли ей было там еще каких дел?

А Васятка рос. Тесной становилась ему их комнатенка, где ютились они вчетвером. Не веселил больше Васяткиного сердца и небольшой дворик, занятый грядками. Сюда разве только и позволяли ему выходить одному.

Потихоньку от бабок, возившихся в доме, самовольно выкарабкался он как-то на улицу. По запаху от жирных, наваристых кислых щей, по глухому рокоту, что далеко разносился от большого заезжего двора, нашел Васятка и сам двор, и его харчевню.

Бородатые крестьяне-возчики, увидев мальчонку, не оттолкнули, а приветили. Посадили с собой, накормили горячими щами, вареным горохом, жирно политым конопляным маслом, Васятка послушно и по-взрослому степенно — сам мужичок! — сидел с ними, аппетитно уплетая все, чем его потчевали. С удовольствием отщипывал он от большого пухлого калача, такого мягкого здесь, пахучего и вкусного.

— Батька-то игде? — спросил бородатый степенный мужик.

— Царю служит в матросах, — смело, не переставая жевать, отвечал Василек.

Малец понравился мужичкам. Бородач поднялся, погладил мальчика по кудреватой голове и поцеловал в самую макушку. Другой мужик степенно вынул пятиалтынный, потер его о свой кожушок и протянул Васятке:

— Бери, сиротинка, бери, ладушко, пряничков мать накупит.

— А моя маманька издеся поварит, — сказал Василек, неторопливо пряча монету в карман телогреи.

Вызвали мать. Она прослезилась, увидев дитятко среди добрых людей. Ласково потрепала Васяткины вьющиеся мягкие волосы, бережно нахлобучила мальчонке до самых глаз дедов малахай и легонько, но бесповоротно выпихнула сына за двери харчевни.

— Иди, иди, лапушка, бабуси хватятся тебя, иди, родной. Придешь еще кады, иди, милый! — она улыбалась, но выпроваживала сына домой решительно.

Васятка прытко побежал через овраг, сгорая от желания скорее поделиться с тетками своей радостью. Какие щи! Какой вкусный и мягкий калач! А еще вот он — пятиалтынный, такой блескучий, совсем новенький…

С тех пор не раз Васятка убегал в заезжий дом. И говорить стал по-новому, подражая мужикам, без детской скороговорки, а как бы с ленцой, будто каждое слово — серебреник. Потому, видно, и не спешил со своим словечком, словно бы выжидал, пока оно не наберет нужной силы, не округлится, не засверкает Васяткиным неразменным пятиалтынным, особенно если выставить его на ладошке под солнцем.

Но бабуси редко теперь пускали его сюда, к мужикам, что отбывали свою очередь на извозе.

Василек стал подмечать, что старухи чураются других людей, а гордятся разве что только собою да своим, как они сами говорили, «старообрядным» образом жизни. У них, оказывается, и бог-то был свой, и вера иная, чем у многих других сельчан и заезжих. И попов они вовсе не признавали. И в церковь православную не хаживали. И боги у них были какие-то особенные. А стоило к ним в комнату зайти «мирскому», они тут же закрывали все свои иконы специальными, на этот счет приспособленными занавесочками от «сглазу» и «скверны».

Взял как-то Василек вместо своей теткину большую красивую чашку, чтобы напиться. Увидела это тетка, ужаснулась и в сердцах выхватила посудину.

— Хочешь, чтобы я свою святыню нарушила или дорогую мне вещь разбила? — тяжело дыша, прошипела старая.

— А зачем, бабушка, ее разбивать? — искренне удивился Васятка.

— А потому, что вы с мамкой — мирские, попы вас крестили, попы причащают, в церкви о пол каменный вы, как и все мирские, лбы расшибаете, а хоронят вас на погосте, как скотинку какую. Негоже нам, старообрядным, из единой с вами посудины и есть и пить.

— А у вас, бабушка, и погост наособицу? — не утерпел Василек.

— У нас обстроено кладбище для людей старой веры, и заранее там каждому из староверов место уготовано.

— Чем же вы таким, бабуся, от нас отличаетесь? — любопытствовал Василек.

— А тем, дитятко, что люди старой веры и крестятся иначе, и в бога веруют, а не в церковь, да и ведут себя в миру по-иному.

— Как же они себя ведут, бабуся? — не унимался побочный внучонок.

— Не пьют самогона или царской водки, не курят, скверным словом не пакостят слух других, не пляшут, как пьяные мужики и бабы, песен мирских не поют: нам всего этого делать божий закон не позволяет.

Слушал Василек, а сам в уме прикидывал: «Мамка моя рази курит? Не курит, — отвечал сам себе. — И не сквернословит», — домыслил про себя. Но тетка Таисия не умела ждать. И не давала Васятке получше обдумать услышанное. Она торопилась излить внучатому племяннику свою душу.

— Наша вера, сынок, — продолжала она, войдя во вкус своей проповеди, — учит любить людей, как самих себя, помогать друг другу. А вера мирская — корыстна! Много зла делают мирские: живут они не дружно, злобятся друг противу друга, как поступал с вами и твой дед родной Никанор Адеркин: выгнал тебя, родного внука, и жену сына своего, твою мамашу, на лютый мороз. Что бы делать вам с матерью, если бы не мы, старые?

Последние теткины слова все-таки угодили в цель. Василек искренне пожалел, что они с матерью «мирские», а не люди старой веры, как его тетка. Уж больно убедителен был пример столь корыстного, несправедливого к ним отношения со стороны его самых близких родичей.

На себе успел испытать Васятка властный и жесткий характер деда Никанора. Их с матерью после ухода отца на царскую службу в крепкий, с достатком дедов дом пускали лишь на время весенне-полевых работ да летом в покос и страдные дни жатвы. К зиме, когда полевые работы прекращались и нужда в лишних руках пропадала, но лишние рты становились заметнее, дед каждый раз выпроваживал их снова к материным теткам.

Васятке смерть как захотелось скорее вырасти, чтобы самому разобраться получше во всех верах. Но школа в деревне была мирская — двухклассное церковно-приходское сельское училище.

И Васятка, с усердием размазывая по щекам мальчишечьи, не без труда вызываемые слезы, стал зудить своей матери чуть не каждый день:

— Ма! Хочу в школу! Отведи. Буду стараться лучшее всех. Отведи, родненькая!

Но мал был еще Василек, чтобы бегать в сельскую школу.

4. В ПОРТУ ОДЕССКОМ

В Одесском порту, этих южных воротах России, случались и в старые времена самые неожиданные встречи, знакомства. И лучшим клубом бывали матросский кубрик, ближние к порту кабачки или одесские бульвары.

В одном из шумных, угарных от самокруток, папирос, сигарет и множества трубок портовых кабачков и встретил Иван Борисов хорошего знакомого еще по молодым годам. Встречались в детстве, поближели позже, когда оба стали парнями и хаживали на деревенские улицы то к Адеркину в Осинники, то в сельцо Старинники, а то и к Борисовой дролечке в Спиридонки. Потом один — Иван Борисов — с молодой женой подался на заработки в город, стал заводским, другой — Константин Адеркин — ушел на цареву службу.

Сидел Константин Адеркин в кругу морячков и вспоминал один из своих походов через Дарданеллы. Тут и подсел к ним скучающий в Одессе одиноко Иван Борисов, прибывший сюда кое за каким из заморских материалов для московских строек…

— Тю, братва, видать, взаправду говорится: месяц с солнцем никогда не сойдутся, а молодец молодца и посередь океан-моря завсегда могет встренуть.

С этими словами Константин крепко обнялся и смачно расцеловался со своим корешем.

Сгрудились потеснее, усадили дружка, налили по новому бокалу пива. И Константин Адеркин продолжил свой прерываемый дружным хохотом и возгласами одобрения рассказ, который мы не можем отказать себе в удовольствии передать так, как он тогда всем, думается, послышался. Что в нем правда, где выдумка, сам ли то Константин Адеркин сочинил или слышал от кого, не нам знать. А суть дела состояла в том, что попал Константин Адеркин в турецкие бани. Об этой диковине и шла теперь дружеская, задушевная, но бурная беседа.

— Да, так вот, братаны, не хошь не слухай, а врать не мешай, — начал Константин. — Сошли мы как-то на берег. Дело было, кажись, в Константинополе. Печатаем строевым по грязным улочкам, сплошь заставленным лотками и лавочками. На всех языках лопочут торговцы, хватают за рукав и силой тянут, расхваливая свой товар. Под ногами снуют целые своры жирных, откормленных псов. Шум, гам на этих улочках. А отчинили ковер, что заместо двери в баню служит, вошли туда — и тишина, покой.

Огромная мраморная лохань — бассейном называется — по самой средине обширного каменного помещения. Красотища. По стенам все горшочки, расписанные узорами невиданными, а на медных крюках повсюду клетки с певчими птичками покачиваются. Одна стена — горячая — это большая печка сюда выходит, а возле печки — ну прямо целый базар самых диковинных трубок для табака (без трубки во рту и турка не турка). А еще стоит множество кофейников. Очень турки кофий черный любят. Глянешь в чашку — одна гуща чернющая, а он все тянет и тянет.

У турок бани почище иных российских дворцов — и пол, и стены мраморные. Повсюду турецкие письмена выбиты, и на столбах малахитовых, и на мраморных скамьях. Пол каменный и такой горячий — голой ногой не ступишь, деревянные колодки дают. Не успеешь одежонку скинуть, набегают служители. Один такой здоровенный детина, грудь, руки черным волосом кольцами, как на барашке, заросли, бородища — что усы, а усы — что две бороды вразлет. Зубы белые, глаза словно буркалы с красными белками навыкате — ну, страсть погибельная. Мигом стянул с меня этот банщик и ботинки, и клеш флотский, с головы до ног крепенько так укутал в белую простыню, словно в саван, а на голову чалму накрутил из мягкого банного полотенца. Ну, на ноги, я говорил уже, деревянные колодки. И поцокали по каменному полу вниз, в теплую баню. А там уже новый банщик ждет. Берет, словно вазу хрустальную, и кладет на рогожу вроде китайской циновки, расстеленную прямо на полу. Положено у них отдыхать, привыкать к жаре банной, перед мытьем сил набираться.

Лежит слуга ваш покорный, Адеркин Константин, сын Никанора, минный механик первой статьи крейсера «Адмирал Нахимов», простыней укутанный, на циновке в теплой бане и от приятного тепла и такого ладного запаха, будто в клеверах идешь, меня даже малость сморило и в дремоту кинуло. Но банщик тут как тут. Снова колодки на ноги, под локотки вежливенько поддерживает, а сам толк-толк — в другую баню ведет.

Купол здесь высокий, как в церкви, но сплошь в сквозных прорезях-оконцах с разноцветными стеклышками. Словно звездочки на небе, стеклышки мерцают, а кругом колонны белые, что у наших русских бар в усадьбах. Посередь бани вроде трона царского или лобного места возвышение. Туда-то и положил меня, разнесчастного, огромадный, расстрашенный и неугомонный турка. И снова в приятной истоме задремал русский моряк. Но опять вдруг толк-толк, чеботы деревянные на ноги — и в другую баню. Вот где жара так жара: пекло адово.

И вновь я на полу. А банщик на волосатые ручищи свои еще и шерстяные варежки натягивает. Потом взял вместительное серебряное блюдо с вдавленными в него турецкими надписями, наполнил его с краями водой — и шарах в меня. Рядом медная чаша стоит, а в ней кисть из рогожи вроде малярной, только без деревянной палки. Банщик начал пену мыльную взбивать. И давай обеими перчатками в мою плоть эту пену втирать — и щекотно поначалу и ужасно как приятно, когда с пеной и соль морская, и грязь земная с тела прочь сходят, все поры воздуху открываются.

Но тут-то вот и началось то, чем турецкие бани славятся. Ни с того ни с сего вдруг как кинется страхолюда-турка на меня, прижал к полу своим сизым от загара коленом да как шваркнет косточками пальцев не то локтем по хребтине, ажно у меня искры из глаз посыпались.

А бронзовый от загара турка злобствует, не унимается. Теперь начал хватать меня то за руку, то за ногу, да и давай их мять, крутить-выворачивать, будто вывих вправляет, а сам все вновь и вновь локтем по хребтине, а потом перчатками щип да щип по всему телу. И тут снова за руку так крутанул, что перевернул одним махом меня на спину, а сам всей силой на грудь навалился. Тут и дыханье у меня занялось…

И что же вы думаете? Словно из чистилища вышел. На мое крайнее удивление, не только жив остался, но скоро вдруг все совсем отлегло. И не больно, когда руки выкручивает, и когда по хребтине локтем прохаживается, и когда все ребрышки перещупывает. А на душе благостно так и покойно. И стал морячок русский жизнь каждой своей жилочки чувствовать, а по косточкам приятная истома разлилась.

Банщик же знай поливает водой — горячей, похолодней, теплой, еще холодней, пока до совсем холодной не дошел.

И тут почувствовал я себя так, будто заново народился. Стал как свежий огурчик. Не только Черное, а и Средиземное море мне теперь нипочем.

И началось возвращение в предбанник. Снова простыни с головы до ног и чалма на голову, опять малиновый рай, где высокий сводчатый потолок с куполом и стекляшками, что словно звездочки мерцают. Полежал теперь там я еще разок в свое удовольствие, ну, а затем вернулся на галдерейку, где диваны длинные, простынями накрытые, а на них турки лежат, кофе пьют и трубками попыхивают. От трубки турецкой я отказался, а шипучки холодной да чашечку кофейку турецкого отведал с приятствием душевным и усладой.

А тут и одеваться команда. Боцман ходит от банщика к банщику, от слуги к слуге — расчет за свою команду держит. Это вроде чаевых: бакшиш у них называется.

— Вот это баня так баня, четверти водки не жалко за такую головомойку! — восхищенно воскликнул Иван Борисов.

— Не жалко, — так ставь, братан, с пива только опух в животе и бурчанье.

— Так нет же бани-то? — оборонялся от непомерного запроса Иван.

— Будет, — не унимался Константин Адеркин. — Приезжай к нам в Осинники, не хуже турки тебя и напарую, и веничком исхлещу, и бока тебе наломаю. Ставь, Иван, за встречу по первой, не жадничай, за мной не пропадет.

И начался тут небывалый кутеж.

Но сколь ни хмельны были, а успел-таки Борисов поведать дружку о беде своей с женою Матреной Силантьевной, сказал и о том, что до сих пор дочка меньшая в Спиридонках у деда… Только боится он, Иван Борисов, и нос туда казать.

И договорились, что навестит Адеркин Маринку Борисову, когда домой вернется. На том и по рукам ударили, Иван Константину даже денег на подарки дочке сумел ввернуть, как только тот ни отбояривался.

Но жизнь повернула все иначе.

Только сначала надо рассказать о Маринкином житье-бытье.

5. СОЧЕЛЬНИК

Сбылась Маринкина мечта. Дедушка смастерил ей маленькую прялку и веретено с тяжелой головкой, чтобы оно быстрее вертелось и плотнее скручивало нитку.

И теперь сидит Маринка на низенькой скамеечке возле теплой русской печи. Под себя, по бабушкиному примеру, подсунула широкую доску от прялки, сучит одной рукой серую пряжу, а другой вертит между худеньких, но сильных пальчиков тонкий конец веретена.

Слабый свет короткого зимнего дня едва мерцает сквозь студеный морозный узор на подслеповатых стеклах крохотных оконцев, не проникая в избу, где уже зажгли лучину. Железный чапельник на длинной палке, привязанный к крюку на потолке, крепко сжимает длинную, ровно нащипанную березовую лучину. И она горит ярко, без сильной копоти.

Широкие дубовые скамьи тонут в сумерках. Они почти не видны, а скорее угадываются возле стен полутемной прохладной избы.

На них устроилась дружная работящая семья. Дедушка, в новых скрипучих лаптях и чистых онучах — разминает на своей ноге обнову, — готовит лыко для следующей пары. Дядя Митяй плетет из пеньки толстую веревку, привязав один ее конец к железной ручке входной двери, которая ведет в холодные сени. Бабушка, в наброшенном на плечи полушалке, вьет тонкую пряжу на своем старом, видавшем виды веретене. Все работают молча под заунывное жужжание тети Фросиной самопрялки да пощелкивание горящей щепы, от которой нет-нет да и летит в большую глиняную лохань с водой, стоящую под чапельником, а то и далеко в сторону с резким хлопком кусочек горячего огара.

И только изредка раздается в избе немного скрипучий, привычно требовательный, но уютно-родной и ласковый голос деда:

— Мариша, утри нос!

Значит, лучина закоптила, пламя уменьшилось и надо быстро обломить большой черный нагар на ее конце, а заодно посмотреть, не запала ли искорка или тлеющий лучинный огарок в расщелину пола или в уголок, не запалила бы паклю, не то, не ровен час, без догляду искрой и избу можно спалить. А если лучина кончается, надо успеть зажечь от нее и поставить в чапельник другую. Теперь снова можно вернуться к своей прялке.

Бревенчатые, гладко выструганные стены от лучины потемнели, а местами вовсе закоптились, будто избу топили по-черному.

С наступлением сумерек на улице и в избе по углам, на полатях и за печкой стало так темно, что кажется, будто стены избы сдвинулись, еще больше приблизясь друг к другу, все в избе будто тянется к слабо мерцающему огоньку лучины, по краям вместо стен образовались пугающие черные провалы. «Видно, так вот и выглядят тартарары, куда сбрасывают неисправимых грешников», — вспоминает Маринка любимую дедову шутку об их избе в вечерье.

А по слабо освещенным ближним к лучине стенам и по серединной части потолка бродят причудливые тени. Вот поползла по стене, вытянулась и изогнулась на потолке тонкая уродливая шея с утиной головой, а по ней, то занимая всю стену, то пропадая вовсе, дрожит и пляшет сам дьявол с рожками и длинным-предлинным хвостом. И все это исчезло вдруг. А на стене появилось огромнейшее туловище человека с такими великаньими руками, что они стали двигаться одна по одной, другая по другой стенке, а на потолке четко обозначилась голова, покачалась немного и стала опускаться по противоположной стене все ниже и ниже, пока совсем не исчезла. И теперь проступили, как в рассеивающемся тумане, знакомая фигура тети Фроси у самопрялки, а рядом, повыше, — бабушкина с быстро крутящимся веретеном в невидимой руке.

И опять заплясал на стене хвостатый черт с рогами.

Еще недавно Маринка замирала от внутреннего трепета, который неожиданно охватывал ее в полутемной избе. Особенно бывало страшно после того, как лишилась она вдруг самого близкого и родного человека. Однажды, когда летом гостила она здесь у бабушки, из города пришло письмо. Долго рассматривала его бабушка, потом вертел в руках дед Силантий, а когда дядя Митяй начал читать, Маринка почувствовала, как все вокруг завертелось и земля начала проваливаться под ногами.

— Мама, мамочка! — крикнула Маринка и больше ничего не слышала. Не скоро очнулась она, уже на широкой скамье. Вокруг нее суетились бабушка и тетка. Глаза у обеих были красные, а концами своих полушалков они то и дело смахивали слезы, часто сморкались, тяжело вздыхая и с трудом сдерживая готовое вырваться из груди рыданье.

— Бедная сиротинушка, — впервые услышала тогда Маринка из уст своей молодой тетки.

Прошел не один год с тех пор. Но каждый вечер, когда таинственные тени начинали свою пляску на стенах и потолке полутемной избы, Маринке казалось, что нечистая сила таится в темных углах их дома и с каждым новым мгновеньем все ближе и ближе подбирается к ней. Эти минуты куда-то все больше и больше отдаляли от нее дедушку и бабушку, и вот-вот она останется совсем-совсем одинешенька в страшном и темном лесу зловеще пляшущих теней.

Но сегодня она вдруг решила проследить за проделками этой нечисти, стала с неослабной тревогой, но и с неустанным вниманием наблюдать, куда все-таки пропадает недобрая тень и когда вновь появляется.

Разгадка развеселила ее.

Дед Силантий мастерит, улаживает лапоть, а в нем торчат необрезанные кончики лычек. Они-то и отпечатываются на стенке как тулово с рожками как раз в то время, когда дедушка поднимает лапоток повыше, чтобы приладить новую длинную лычину, которая на стене извивается дьявольским хвостом. Но вот новое лыко вставлено в нужное гнездо, дедушка опускает лапоть, затягивает потуже петлю и начинает окончательно заплетать лапоток. Тут и черту конец. Зато по стенам разбегаются в разные стороны громадные ручищи, а на потолке то появляется, то исчезает такая привычная и такая родная дедова голова.

Смеется Маринка и не слышит дедушкиного:

— Маринка, утри нос!

Лучина вспыхивает последний раз ярко-ярко и гаснет. В лоханке шипит уголек. Но в избе все равно не темно. Горит на небе яркий месяц, и лунный свет мягко струится сквозь слегка подтаявшие стекла окон.

— Смотрите, родненькие, взошла полночная звездочка, — радостно поднимается со своего места бабушка.

Все спешат покинуть избу. В желтом лунном сиянии все звезды кажутся блеклыми, но их много. Они усыпали небо, словно бисером расшитый синий бархат. А одна из них — северная полуночница — горит призывно, ярко, завораживающе.

— Фрося, поди скорей, иде твоя коса-краса, вишь, хочу полуночную — ярка да блескуча — замест броши те в косу… Как смотришь? — от души шутит дядя Митяй.

— Оставь, Митя! Не быть хороводу без заводу, ныне полуночница в небе — главная звезда, — отшучивается тетка Ефросинья.

А на языке у Маринки начинает вертеться веселая игровая песенка: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…» «Боже ж мой, — невольно думает девочка, — хорошо-то как!»

Пока все ходили на улицу, бабушка прибрала избу, а над тесовым крашеным столом вздула большую лампу. Она весело, каким-то необыкновенным теплом и радостным светом озарила все вокруг. И недавно заново побеленная печь, и аккуратно застланная белым покрывалом единственная в избе кровать под полатями, где спят теперь дядя Митяй и тетя Фрося, и дубовые скамьи, еще вчера тщательно выскобленные ножом, и чисто вымытый, а нынче покрытый по случаю большого праздника разноцветными дерюжками пол — все это выглядит торжественно, празднично. И даже прокопченные стены играют праздничными цветами-самоцветами, отливая под ярким заревом керосиновой лампы то иссиня-черным глянцем, то красновато-рыжими бликами с белесо-рыжими зайчиками, словно от весеннего солнышка, заглянувшего в их отполированную временем гладь.

Взрослые с утра сегодня в рот крошки не брали. Только Маринке бабушка дала кусочек селедки в постном масле да кусок ржаного хлеба. Может быть, потому, что долго не появлялась эта полночная звездочка, все с нетерпением ждали, когда наконец-то можно будет присесть к столу.

Одна бабушка была, как всегда, спокойна и деловита. Она начисто вымыла стол, хотя со вчерашнего дня на нем никто не ел, принесла большую охапку заранее, припасенного душистого сена, где было много сухих пахучих цветочков, и тонким слоем разбросала все это по его широким доскам, а затем покрыла их белой праздничной скатертью. По краям стола поверх скатерти бабушка разостлала широкие холщовые полотенца с петухами.

И вот вся семья правит праздничное застолье. Дедушка и дядя Митяй надели чистые холщовые косоворотки. Дядя Митяй выглядит молодцевато: он пригладил лампадным маслом волосы, перетянул свою рубаху длинным цветным кушаком. Сбоку с него свисают две распущенные бахромки. Дедушка надел только что сплетенные лапоточки и закрутил на ноги бабушкин подарок — новые полотняные онучи. Тетя Фрося заплела длинные русые волосы в одну толстую и впрямь очень красивую косу, перекинула ее через плечо на цветастую ситцевую кофточку, а на хорошо выглаженную самотканую юбку положила полотенце, чтоб не облить ее супом. Бабушка надела свое праздничное платье. В нем она бывает на свадьбах, куда часто зовут ее, как хорошую стряпуху и хозяйку. Зовут и деда Силантия. Его любят за душевную игру на самодельной скрипке. Поверх платья сегодня у бабушки повязан передник, который побывал с ней не на одних крестинах, свадьбах и похоронах. Маринка тоже в новых лапоточках и только что подаренном люстриновом платьице с лифом, оборочками и таком желанно длинном, что, когда стоишь, только кончики лапотков выглядывают наружу, как у взрослых.

Платьице это — большая и неожиданная радость. Его прислал из Москвы брат Гришатка, который уехал туда к отцу от тети Паши, долго не подавал о себе весточки. И вот как хорошо вновь откликнулся.

Но с лапоточками была целая история.

Страсть как хотелось Маринке иметь новые лапоточки к большому празднику. Ан вот не получается у нее с плетением лыка, да и все. И у дедушки не было времени под праздник возиться с ее обучением: очень много было сторонних заказов. И задумала девочка сделать лапти по-своему. Из кружочков, которыми бабушка закрывала крынки с молоком (хорошие, толстые дощечки!), с немалыми трудами вырезала она по форме своих ступней две деревянные подметки.

А вот как просверлить в них дырочки?

И тут видит, дедушка взялся чинить свою трубку, засорилась так, что дым не идет сквозь нее ни в какую. Накалил дед Силантий гвоздь и прожег нужную дырочку в своей люльке. Теперь вновь задымила она у него под усами.

Когда взрослых не было в избе, разложила Маринка на загнетке из щепочек костерок и сунула в него гвоздь, чтобы раскалить его докрасна.

Огня было мало, но печная вьюшка и заслонка, которую Маринка не выдвинула из жерла трубы, подвели Маринку. Дым стал быстро наполнять избу, Маринка распахнула окошко, и дым повалил на улицу. В избу прибежал дед. Маринка подтянула ведро с водой и плеснула в свой полыхающий костер. И понаделала тем еще больше дыма и пара.

Дедушка сразу понял, что происходит, и Маринке осталось лишь повиниться. Дед молча вынул из запечья лозу для метел, выбрал большую хворостину и для порядка больно хлестнул ею внучку. С тем и вышел из избы.

Больше никто из домашних не знал о Маринкиной проделке. А дед Силантий сам прожег в ее дощечках дырочки и продернул оборки.

Маринка быстро обернула ноги портянками и, наспех обмотав их веревочками, продетыми дедом в дырочки дощечек, отправилась в соседнюю деревушку Осинники в двух верстах от их Спиридонок, если идти через лес.

И вот она счастливо бредет по тихому заснеженному лесу и встречает на своем пути то длинную рыжую еловую шишку, то слегка пожухлый, но еще сохраняющий свою причудливую форму золотисто-серый кленовый лист. Особенно порадовали девочку красивые веточки брусники с яркими красновато-желтыми, а кое-где и еще совсем зелеными листочками.

На крутой извилине лесной дороги прямо на Маринку вдруг вымчала пара гнедых с бубенцами. Лошади натужно храпели, а ямщик в тулупе поверх овчинной шубы, перетянутом желтым кушаком, все настегивал и настегивал их длинным ременным кнутом.

По колена провалилась Маринка в снег, прыгнув на обочину. И тут ей послышалось, будто что-то хрустнуло под санями, они неестественно подскочили, а кони, словно почуяв свободу, так быстро понеслись, что уж не только не видно, а и не слышно стало ни топота копыт, ни ударов хлыста, ни конского храпа.

Но что это лежит на дороге? Обронили какой-то узел.

Маринка выбралась на дорогу и вскрикнула от неожиданности: в глубокой колее, весь в кровяных ссадинах и подтеках, лежал мальчик, ее одногодок. Он с трудом дышал и был в беспамятстве.

По Маринкиным расчетам, до ближайшей деревни Осинники оставалось не менее версты. Слабые Маринкины ноги не позволяли ей нести на себе мальчика.

Пришлось наскоро распустить бечевку, снять свои лапоточки-дощечки, благо они обледенели и хорошо будут скользить по дороге, словно добрая ледянка.

Как могла, намотала на свои босые ноги заледенелые портянки, связала бечевкой один с другим лапоточки, осторожно сняла с мальчика вязаный шарфик, продела ему под руки и с превеликим трудом натащила его тельце на дощечки. Затем, связав оба конца бечевки, которая освободилась, когда Маринка размотала онучи-портянки, прикрутила мальчонку к каждой из своих лапотков-дощечек.

Не раз и не два пришлось ей тянуть, затем раскачивать из стороны в сторону, подталкивать, заходя сзади, и снова тянуть за шарфик, пока дощечки точно не улеглись в колее, накатанной коваными полозьями проехавших саней, и заскользили. Вот когда пригодились Маринке ее крепкие руки! Она цепко держала концы шарфа и медленно, но неуклонно продвигалась по дороге вперед к Осинникам.

Горячий соленый пот застил глаза, стекал за ворот овчинной шубейки, а ноги стыли в колючем снегу и были давно все исколоты ледышками.

Но Маринка думала о другом: только бы не ударила вновь та страшная острая боль, которую не однажды уже ей пришлось испытать.

И она упорно везла свою невиданную лесную находку навстречу людям и теплу.

Так и не помнила, как добралась до Осинников. Увидела себя Маринка уже в холодных сенях чужой избы. Незнакомые люди сначала снегом, а потом суконкой докрасна растерли ей ноги, густо смазали их гусиным жиром и унесли Маринку в теплую избу. Там она увидела и покалеченного санями мальчонку. Он постанывал во сне, разметавшись на своей высокой постели, устроенной на одном из огромных кованых сундуков. Маринка лежала на чьем-то деревянном топчане. Лежать было мягко. И Маринке вспомнилось, как однажды дедушка и дядя Митяй, вытряхивая домашние дерюжины, посадили Маринку на одну из них и, приподняв за концы с обеих сторон, устроили ей качели. Она затаилась в ложбинке, промятой ее тельцем, а они полегоньку ее раскачивали, посмеиваясь, а потом осторожно вывалили из дерюжины в копну душистого сена. И сейчас вот, когда молодая круглолицая женщина подошла к ней и напоила отваром веток малины с цветами, Маринка поплыла, словно вновь раскачиваясь на холщовых качелях. Женщина легко, словно пушинку, ласково подняла ее на своих красных, с грубоватой кожей руках и понесла, чтобы положить на теплую лежанку. Сверху укутала тулупом. И девочка уснула.

Лишь поздно ночью прибежал в Осинники запыхавшийся дядя Митяй. Дома долго искали ее по лесу, пока не сообразили наведаться в соседнюю деревню.

Никто дома не ругал Маринку. Все были рады, что и на этот раз все обошлось благополучно. Но теперь дедушка между отдыхом и началом работы понемногу все подплетал и подплетал лыка в новые маленькие лапоточки, которые и подарил внучке незадолго до праздника.

Да еще дядя Митяй посмеивался иной раз:

— Что ж ты, Маришенька, не сходишь в Осинники, не навестишь своего нареченного?

— Будет тебе, — вступалась тетя Фрося. — Да золотая она у нас, Мариша. Из воды легче вытянуть, хуже коня она измаялась. А тебе бы все шутковать!

От дяди Митяя Маринка узнала, что сумела-таки дотянуть мальчонку до окраины Осинников, а там потеряла сознание: видно-таки накатила на нее изнутри страшная боль, которой она так всю дорогу опасалась.

Тетка Вера, хватившись племяша, бежала по дороге. Она-то и нашла их неподалеку от Осинников, скликала людей, и те принесли Маринку с Васяткой в дом.

6. ЧЕГО НЕ ЗНАЛА МАРИНКА

Совсем маленькой была Маринка, когда мама оставила ее у своих родителей.

Однажды только не надолго приезжала она сюда — на свадьбу Фроси с дядей Митяем. Привезла тогда городские обновы — большой пуховый платок бабушке, красивый отрез на платье своей сестрице Фросе, а дедушке — табак и трубку, которую он теперь часто курил. Дяде Митяю подарила она большую ладную косу, набор точильных брусков к ней и кожаный мешочек на сыромятном ремешке, для того чтобы точильный камень был всегда с ним на покосе.

Долго еще судачили соседи-родичи, осуждая Маринкину мать за такой подарок шурину:

— Знамо ли дело, острую вещь молодым в день свадьбы дарить? Так недолго и беду накликать.

— Полно вам, родные, — увещевала их бабушка. — Ну где такую звонкую косу чистых сталей у нас найти? В самый раз молодому хозяину дар, от чистого сердца. Табакерку деда нашего чай не хаете! И ему полюбилась она. А по мне вот лучше бы ее и не было: весь вечер сосет, дымит боле, нежели лучина в светце.

А последнее время забылись все эти пересуды. В тот год еще на денек наведалась к дочке мать, вскоре же и пришла горькая весть о ее кончине. Но и тогда не окончились длинные разговоры в семье о Маринкином отце и ее матери. Только дедушка, прежде чем начать их, отсылал Маринку на улицу не то к соседям.

— Пойди, внученька, поразомнись на воздушке. Да и мы приотдохнем, дверь приоткроем чуток, чад пусть выветреет.

Нелегкий это был семейный пересуд. Говорили долго, но почти не спорили. Особенно часто выпроваживали Маринку, когда дедушка вернулся из поездки в Москву. Не случайно проделал он это большое по тем временам путешествие. Ездил, чтобы встретиться с зятем, которого винил в гибели дочери.

Старшая дочь Спиридоновых, Матрена Силантьевна, по мужу Борисова, была женщина видная. Отличалась она и статью, и трезвым самобытным умом, была обучена грамоте, а хозяйкой слыла отменной.

Не было конца тихой отцовской радости, когда шли первые годы ее замужества. Тогда у нее и дома все ладилось, и на сердце было спокойно, подрастал старшенький, а лет через шесть народилась еще и девочка — правда, болезненная, и пришлось отдать ее, пока не подрастет, на воспитание в деревню.

Не хотели Силантий Прокопьевич и Наталья Анисимовна отдавать Матрене Силантьевне ее девочку, пока она плохо ходит. Куда ей в шумном и людном городе обезноженной.

Знали, что и дочке не сладко в городе. Муж ее все время в разъездах. Простой мостовик-рабочий, а начальство уж очень его ценит. Никогда не уезжают в Москву инженеры, чтобы не взять с собой Ивана Борисова. Умеет он хороших мастеровых подобрать и материалы нужные раздобыть, а главное, завезти их к началу работ, да и сам работает за двоих, так что, глядя на него, и другие подтягиваются. Тогда Матрена Силантьевна дома оставалась, в Бежице, мальчика растила, да и по хозяйству дел хватало.

А когда строили бежицкие инженеры в Москве Чугунный мост, стал Иван десятником. Кутят инженеры в «Славянском базаре», в «Яр» катают, почитай, через день, а Иван и работу обеспечил да еще и денег добыл. Вишь, удумал как ловко — деньги подсказал по подряду получить на рабочую силу сполна, сам набрал мастеровых на треть меньше положенного. Зато каждому, кто работает, как он, за двоих, — щедро платил всякую неделю с половинной надбавкой. И смотри-ка ты, строительство моста движется на славу, и еще лишек денег, у Ивана остался, ездит теперь, угощает инженеров по два-три раза в неделю.

— Увертливый, разворотистый мужик, — похваливают его между собой инженеры и компании с ним водить не чураются.

Пришлось теперь Матрене Силантьевне подолгу живать в Москве у друзей мужа, чтобы помогать ему, вовремя сготовить, если задумает муженек застолье, убрать за всеми. Мужа обиходить.

В эту пору расцвел Иван Борисов, приоделся, приосанился. Хоть по росточку неказист, но кость крепкая, надежная. На каждый выход готовила ему Матрена рубашку чистую. И теперь Иван в котелке да в пальто касторовом выглядел так, что не токмо купцу, иному барину из дворян захудалого достатка ни в чем не уступал. Разве говорок немного простоват да еще, когда пил, буен был больно.

Перед престольными праздниками начистит сапоги до блеска, белую сорочку с галстуком наденет, на голову шляпу, в руки трость, а сам в церковь.

При входе накупит всем святым по свечке, а потом еще в престол десяток восковых пошлет, а любимому святому, Николаю-угоднику, такую огромную да толстую свечу поставит, какую раздобыть только Иван может. Молится чуть не весь день истово, с усердием и благоговением, все иконы перецелует, на церковь серебра в поднос горстью сыпанет.

А из церкви — сразу в казенку и несет домой четверть горькой. Тут и начинается. Иной раз пьет один, а чаще со случайным гостем или с родными. Пьет не рюмочками — стаканами тонкими. Почти ничем не закусывает.

А там и пошло. Сначала обложит самой длинной площадной бранью Николу-угодника. И давай про него всякие гадости рассказывать. Мастак он был на анекдоты о святых. Каждого вспомянет, каждого проматерит и соленый анекдот о каждом святом выдаст, словно в преферанс с ними режется, — потратился в церкви, а сейчас свои висты назад отбирает.

Ну тут, как начнет куражиться, и впрямь всех святых выноси, а под горячую руку не лезь.

Не однажды бивал он Матрену Силантьевну, не глядя, что и ростом она много выше, и крупнее его, да и силенки у бабы не занимать стать. Но…

— Жена да убоится мужа! — кричит подгулявший десятник.

А жена ему в отместку за богохульное поношение святых:

— Убоится мужа, да не дюже.

Тут он и дает ей выволочку. Иной раз косу на руку намотает да жену головой об пол, другой — всю одежду на ней поиздерет, чтобы не противилась она его силе и норову.

Хорошо, богато жила дочь Силантия Спиридонова за десятником Иваном Борисовым. И, казалось, забывать порою стала и Спиридонки, и дочку свою болезную. Забыла, что и Гриша у старшей сестры Паши давно уже вдали от семьи живет. Не было у нее самой одного постоянного, обжитого места, своего дома. Одного мальца в Бежице не оставишь, а в Москве у Иванова приятеля и двоим тесно. Так и сынок Гриша жил от нее вдали. Но сердце материнское свое брало. Не раз уже говорила она мужу, что надо забрать детей к себе и жить семьей. Гришу давно бы по-настоящему учить пора. Да и младшую не век же у деда с бабкой держать. Да вот высказала ему все это, когда он в очередном загуле был. Затих мужик, побледнел, зверем пошел на жену и так вдруг ударил кулачищем промеж глаз, что она как подкошенная упала плашмя на спину. Сильно ударилась о порожек теменем: крови нет, а сознание помутилось, вся сделалась белая, словно смерть пришла, губы посинели, прикусила их до крови, а изо рта пена красная да тошнота — весь праздничный наряд испортила.

От такой неожиданности протрезвел Иван, упал на колени, склонился над хрипящей женой:

— Мотя, милая, ну прости меня, пьянь горемышную, подымись, родненькая!..

Лежит она, глаза полузакрыты, еле дышит. Кинулся Иван за доктором.

Увезли Матрену Силантьевну в больницу.

Там лежала долго, бред сменялся беспамятством, а когда пускали Ивана, так не узнавала.

— Глубину разрушительного действия, что произвел ушиб темени, трудно сейчас себе и представить, — сказал доктор.

А дней через пять пришло Ивану на московскую квартиру известие, что его супруга Матрена Силантьевна Борисова, не приходя в память, преставилась. Но Ивана Борисова в Москве уже не было: уехал по делам. Без него и без родных покойную отправили в морг, а оттуда и захоронили в числе безродных, бедных и бездомных.

А когда вернулся Иван в Москву, прибежал в больницу, ему выдали одно лишь свидетельство о кончине жены его Матрены Борисовой, даже места захоронения не указали.

Вот тогда-то дед Силантий и ездил в Москву, разыскал Ивана, и они вместе, сунув сторожу и могильщикам, соорудили на Донском кладбище могилку, заранее заготовил Иван у каменотесов и теперь поставил на могиле дорогой каменный крест, а на нем было высечено: «Новопреставленной рабе божьей Матрене Силантьевне Борисовой», а от кого — не помечено.

Вышел крупный спор.

— Убивец ты, Иван, судить тебя мало, — сказал в сердцах дед Силантий и что было мочи ударил зятя сухим кулаком в грудь так, что тот пошатнулся, потом тихо опустился на землю возле могилы, чтобы не отвечать старику. Плюнул дед Силантий в его сторону и ушел. Своего имени Иван тоже поставить после этого не посмел.

Много лет после того не рисковал Иван появляться ни у деда в деревне, ни в своем городе. Жил безвыездно в Москве, строил торговые ряды на Красной площади, напротив храма Василия Блаженного.

Года через два после смерти жены вызвал он к себе старшего, Гришу, и устроил учиться в ремесленное. Жили они вместе у дальних родственников здесь же в одном из внутренних флигелей строившихся торговых рядов. Иван Борисов получил подряд на установку металлического каркаса, начиная с подвальных этажей и до самого верха, многоэтажного и одного из самых больших по объему тогда, не меньшего, чем манеж, но высокого и не менее долговечного строения.

Завершал он и строительство Чугунного моста возле Балчуга. В Москве теперь долго не засиживался. Постоянно в разъездах то за материалами, то в поисках новой рабочей силы. Все время, рабочее и свободное (когда только спал?), тратил он на эти стройки.

Да пришла, видать, пора инженерам за кутежи свои, которые стали требовать столько денег, что Борисов их уже не мог доставать и их брали из кассы хозяина, ответчика искать. Тут вот и кивнули на того же Борисова: пьяница, мол. И жену-то свою по пьянке убил, а может, чтобы теперь вот с Волги другую, моложе привезти. Быстро окрутили десятника, повязали его да и засудили в Сибирь на вечную, пожизненную каторгу.

Потому и не было от него дочке затем ни одной уже весточки.

7. РОЖДЕСТВО

Наступили долгожданные рождественские дни.

На середине праздничного стола, вкусно дымясь, потихоньку остывает в миске пряженина. А по краям его в глиняных мисках высоко подымаются горки пышных и вкусных блинов из гречневой муки.

Приятные запахи обостряют чувство голода. Давно хочется есть. Но бабушка еще не все собрала. Вот она подает квашеную капусту и ставит на стол крынку с брусникой, вымоченной с корицей и сладкими стручками. А завершает все дедушка большими ломтями теплого пахучего ржаного хлеба.

Теперь бабушка моет руки, снимает передник, готовится идти к столу.

А Маринка тем временем думает: «Почему для одного Христа, который только-только родится, нужно столько места за столом? Видно, не один он будет у нас праздновать, прилетят с ним все ангелы, если бабушка напекла столько вкусных блинов и поставила на стол так много всяких мисок, горшочков и крынок с самыми вкусными кушаньями. Такой стол собирают разве только после окончания толоки. Ох как всей заимкой тогда дружно работали, вывозя навоз на свои поля! И все-таки плохо будет, если ангелы, ничего не сделав для нас и других хорошего (они даже в толоке не участвовали), слопают все блины, почистят крылышки и упорхнут, как воробьи-воробушки. Уж лучше бы тогда накормить чертей. Те работяги. Мальчишки говорят, что нашей бабушке черти помогают в работе, потому у нее все так ладится.

Уж это верно, что бабушка работает по целым дням, а часто в лунное время и ночь целую за веретеном сидит. Но вот как было у нее одно платье, так и сейчас одно. В нем и на свадьбы, и на похороны, в нем и праздник встречает».

В эту минуту бабушка подошла к столу, а дедушка встал и громко начал молиться. Все про себя что-то шептали и быстро крестились.

И наконец дедушкина ложка опустилась в пряженину. За ним начали хватать из миски бараньи ребрышки и другие домочадцы. И так из каждой посудины.

Тетя Фрося брала сразу и для себя и для Маринки.

В избе заметно потеплело. Дядя Митяй начал вытирать рукавом праздничной рубахи взмокший лоб. Тетя Фрося промокала кончиком полотенца капельки пота, что выступили под глазами и возле носа.

Теперь начиналось для Маринки долгожданное и, пожалуй, самое интересное на этом Христовом празднике.

Свет в керосиновой лампе приспустили. В избе снова водворился полумрак. И один лишь спокойный густой, низкий голос дедушки Силантия, веселого и доброго, нарушал тишину.

— В позапрошлом годе, што ль, это было, — не спеша и распевно начал дед Силантий. — Слышь, Наталья, благочинного Серапиона, чать, не раз видывала? — обратился он вдруг к Марининой бабушке.

— Как же, знаю, наш приходской, царство ему небесное, с Ласосинской церкви, что в Старинниках, — подтвердила бабушка Наталья.

— А тогда был живой, — продолжал дед. — Видный такой собою, в полном облачении — в рясе и подряснике, а на груди серебряный крест. Стоит на амвоне. Волосы седые, что треста льняная, по плечам свисли. А округ дых от него легкого перегара от матушкиного пития огненна идет, с запахом лампадного масла мешается — волосы, вишь, на пробор прямой расчесаны, а чтобы не рассыпались, он их маслицем все, маслицем. Сапожки новые — чистый хром — похрустывают…

Сказывал дед свои смешные и лукавые притчи без улыбки, но и слова и поступки тех, о ком шла его речь, были смешны и озорноваты. Они пробирали его слушателей нередко до слез.

— Творит поп святую молитву. К причастию идут сюда прихожане, индо на цирк, прямо толпа за толпой. Ясное дело, толкаются. Да рази ж есть какая преграда бабке Евфросинье? Ну да вы ее знаете, ледаща така да языката. Из той же деревни Старинники, что и благочинный. Толк одну, толк другую. Глядь, и уж возле батьки Серапиона. Дробно так, по-бесовски, тоненьким голосом лопочет преподобному:

— Батюшка, отец ты наш свет Серапион, сделай мя, рабе, свое полное и навещное отпущение грехов перед всевышним и всем его святым семейством.

А поп-то знал за ней слушок, мол, не бабка Евфросинья на краю деревни Старинники живет, а всамправдашная ведьма во образе старицы-крестьянки.

И давай тут батюшка пытать ее по порядку…

Дедушка замолчал и полез в карман за табачком. Долго набивал он свою трубку, прибавил в лампе огоньку, зажег лучинку, обождал, пока разгорится. Потом прикурил трубку, притушил в лампе и тихо, раздумчиво сказал:

— А надо вам знать. Во образе ледащей старухи Евфросиньи и впрямь стоял-то перед ним самый что ни на есть натуральный черт. И было у него задумано — грехи бабкины выкладывать попу не сразу, а по одному, не боле. — Дед Силантий подтянулся, подобрался весь и строго зычным, не своим голосом как ахнет: — Богохульничаешь, поди, когда, бабка Евфросинья?

Маринка вздрогнула от неожиданности, а дедушка уже своим спокойным голосом продолжал:

— Черт во образе бабки изогнулся в три погибели, ждет, когда поп подрясником его накроет, и верещит, не торопясь оттуда.

И дедушка заговорил вдруг так нудно и пискляво, что Маринка невольно напрягла свои глаза, чтобы увидать — дед ли это перед ними сейчас.

А тот продолжал:

— Большой хулы не держу в сердце, батюшка, отколь же ей на языке телепаться… А в малом… грешна, батюшка…

Но вот снова слышит Маринка степенный, размеренный голос дедушки:

— Тянет время окаянный, а сам часом шарит, где же тут поповская сума. Говорила Евфросинья намедни, висит та сума на цепочке, переброшенной через поповскую шею, и схоронена от глаз людских поповским подрясником.

А поп бормочет невнятно свою молитву, отпускает, знать, грехи рабе божьей Евфросинье и снова:

— Не едала ли ты, мать, постом великим скоромного?

Черт во образе Евфросиньи еще пуще скорчился, чтобы под его плотнее от глаз прихожан подрясником укрыл:

— Грешна, отец родимый, наш батюшка преосвященный Серапион, — еще пуще тянет черт, а сам уже нашарил суму, с защелкой возится — больно мудрена, не знает, как ловчее ее без шума лишнего открыть.

А попу нашему отцу Серапиону надоела эта тянучая чертова болтовня из-под подрясника.

«Когда же ты, — думает, — жадина, сквалыга несчастная, будешь мне ручку серебрить, иль я на тебя за грош ломаный святое время терять стану?»

Черт успел-таки лапу в суму запустить, денежки гребет.

Набрал отец Серапион поболе воздуха в легкие да как рявкнет:

— Какого черта ты так долго тянешь!

Тут-то вот и потерял черт свои колдовские чары. Как был, с запыленным хвостом да черными, загнутыми будто у козла рогами, и предстал вместо бабки Евфросиньи перед поповскими глазами.

Поп так был напуган этим бесовским явлением, что схватился рукой за сердце. Чуть, ан нет там спрятанной сумы, ощупал другой рукой пониже, нашарил суму, батюшки святы — пустая!

— Мать пресвятая богородица! — взревел отец Серапион и кинулся из церкви. А черт не успел лапу из сумы вытащить. Отец Серапион ее тем временем с превеликой силой захлопнул. И защемил бесовы когти.

Бежит поп из церкви мимо прихожан, вылетает к нищим на паперть, а черт за ним волочится. Тянет черт лапу что есть сил, из поповской сумы когти свои освободить хочет. А цепочка на шее у попа вдвое была надета. Она и сдавила попу дыхание. Чует поп, смертушка приходит, да как возопиет:

— Помоги мя, господи! Люди, люди, шар огненный в очах моих, ратуйте, люди добрые!

Услыхал на колокольне звонарь церковный про огонь да как вдарит в большой колокол! Поплыл над селом набат. Кинулись прихожане из церкви по домам.

— Пожар, — кричат, — пожар!

Дед Силантий устал. Вытер пот со лба рукавом своей чистой рубахи. Но слушатели затаились: что-то будет дальше?

— Сказывай, дед, сказывай, — проговорила бабушка.

А дедуся тем временем отдохнул немного и вдруг вновь тоненьким голоском пропищал:

— Где горит, христьяне? — И тут же пояснил своим слушателям: — А это уже настоящая бабка Евфросинья тут подоспела.

Спрос не деньги, да никто ничего толком ей ответить не может. Но тут старица сама увидела: волочет отец Серапион через площадь черта. На том от звона колокольного, беспрестанных поповских призывов ко господу лица нет: маленький, сморщенный стал, последних сил лишился. Да на его беду, увидела Евфросинья свой полушалок — телепается он на чертовом хвосте.

— Ах ты, окаянная твоя сила, вот почему ты вечор около меня все крутился! Утянул мой плат праздничный, — кричит бабка.

И вдруг видит: как бежал поп с паперти по площади по направлению к дому своему — знать, к попадье, — так по земле вместо следа сапог его хромовых все полтинники да двугривенные, лишь изредка пятаки медные дорожкой тянутся. Видно, черт с испугу язык высунул, они изо рта бесовского и сыпались.

Бросилась Евфросинья деньги собирать прямо в праздничный передник. Все собрала. Тут черт как-то изловчился, когти свои из сумы высвободил. И был таков.

Застыл поп посередь площади. Начало тут понемногу отпускать его. В себя приходит. А тут к нему уже доподлинная бабка Евфросинья:

— Батюшка, отец ты наш свет Серапион, сделай рабе свое полное и навещное отпущение грехов перед всевышним и всем его святым семейством.

У отца Серапиона глаза на лоб повылазили.

«Опять это чертово наваждение, — думает он. — Надо от греха подальше». Повернулся поп спиной к бабке Евфросинье да как припустит к своей попадье.

Стоит теперь Евфросинья посередь площади. Над селом набат гудит. Но поняли уже люди, что нет никакого пожара. Староста на колокольню полез унимать звонаря.

А прихожане столпились вокруг бабки Евфросиньи, заглядывают в ее передник, полный полтинников, двугривенных да гривенников, и дивятся.

«Ведьма, истинная ведьма эта бабка Евфросинья, вишь, как ладно на пару с чертом сработала», — думает каждый, но никто у нее денег не отнимает, черным словом не поносит. Можно ли с такою чертовщиной связываться?

А бабка Евфросинья сообразила-таки промашку попа, умилилась и на всю площадь заверещала:

— Господь всевышний, спасибо тебе и отцу нашему Серапиону за прощение грехов моих полное и навечное. Да озолочен будь каждый христианин твоей великой силой и могуществом, владыка!

Сгребла поповы денежки, распихала побыстрее куда попадя и подалась, богатая и счастливая, к себе домой…

Улыбается бабушка, утирает слезы от смеха тетя Фрося, проводит руками по глазам дядя Митяй. Весело и хорошо Маринке, хотя и не все ей здесь понятно, где же правда, где сказка.

Бабушка снимает лампу и гасит ее. Надо беречь керосин. В избе становится темно. Хотя видно все-таки, как стелиться. И все укладываются на свои места. Маринка сегодня ложится с тетей Фросей, а дядя Митяй приносит большую охапку душистого сена, набрасывает на него дерюжину с пола и накрывается дедушкиным тулупом. Бабушка забралась на печку, а дедушка еще сидит на скамеечке, прислонив спину к теплой стенке печи.

Тепло и тихо в избе. Незаметно, как сон подкрался. Посмотреть со стороны — все спят. Не спалось лишь Маринке.

Ее, Маринкина, сказка только-только начиналась. Вся сегодняшняя ночь ею заранее была продумана.

Сколько раз слышала она в деревне, что ее бабка колдунья. А на днях Петька Бондарь прямо сказал: «Вот погляди, на праздники ночью сядет твоя бабуся в ступу, возьмет помело, пошепчет, с тем и взовьется аж под небеса».

И Маринка решила поспать хорошенько днем, чтобы ночью глаз не сомкнуть, а выследить, как полетит ее бабушка «к своим чертям».

Очень боялась Маринка, что все-таки не выдержит, задремлет, а потому тихонечко соскочила с кровати и придумала забраться в ступу. Свернулась там калачиком. И по-настоящему уснула.

— Мариша, Мариша, где же ты, — шепотом звала внучку бабушка. Проснулась тетя Фрося. Начались поиски. Зажгли лучину. Дядя выскочил в сени. Стоял такой трескучий мороз, что босые ноги сразу зашлись на холоде. Морозный воздух пахнул в избу. Дядя долго растирал свои ноги, пока не обулся.

У всех свежи были в памяти осеннее Маринкино блуждание в лесу ну и, конечно, случай с ее лаптями-дощечками.

Стали искать по соседям. Всполошились Спиридонки: опять пропала девочка, словно в воду канула. Снова в избу кинулись. Все теплое, что могла бы она надеть, уходя из дома, было на месте. Не было только ее платьица и самой Маринки. Даже ее новенькие лапоточки стояли под скамьей.

Разбуженный пес удивленно, однако спокойно взирал из своей конуры на всеобщее волнение. А дядя, увидев Кудлая, понял, что Маринка не могла уйти далеко. После случая с мальчиком, сбитым санями в снегу, никогда не ходила она теперь без любимой собаки. Да и пес был не из таких, чтобы не увязаться за своей любимицей.

— Что за черт? — вгорячах воскликнул дядя и получил подзатыльник от дедушки: не богохульствуй в святые дни.

Бабушка, отодвинув заслонку, заглянула даже в русскую печь.

А Маринке снился удивительный сон.

Будто она в большой ступе с метлой в руке летит высоко-высоко над лесом. Вот уже облетела вокруг яркого месяца, увидела сверху лесную поляну. Там горит большой костер, и искры от него рассыпаются далеко в стороны, зажигая хвоинки леса. Те взлетают вверх, к небу, и становятся новыми звездочками в темной ночи. Но кто там у костра? Под высоким кряжистым дубом на замшелом пне сидит их сродственник, старый дед Пялдун, и железной клюкой мешает какое-то варево в большом чугунном котле. Ветви огромного дуба увиты длинными и скользкими телами серых, черных, белых змей. Они качают головами и по очереди далеко высовывают их вперед, чтобы оказаться над котлом. И тогда со змеиного языка капает вниз черный яд, а в котле вспыхивает зеленый огонек, потом все заволакивает пар. Дед Пялдун опять помешивает варево, и пар пропадает, пока новая змея не вытянется над котлом и не сольет туда тяжелую черную каплю своего яда.

Но кто там лежит под раскидистым кленом на куче опавших листьев? Да это ж она, Маринка. Ее тело застыло от холода, и жизнь ушла из него. Теперь она не может пошевелить и одним пальчиком. Не только ноги, но и ее проворные руки совсем не слушаются девочку.

Но вот что-то заголосило, зашумело, задвигалось, змеи спрятали головы под ветки, а дед Пялдун перестал помешивать варево своей железной клюкой. Ломая сучья, подымая вверх прошлогодние листья, на поляну влетела бабушкина ступа, а в ней — бабушка Наталья с большим помелом.

На лету опустила она свое помело в адское дедово варево и обрызгала Маринку. И вот под Маринкой нет уже прошлогодней холодной листвы, она легко распрямляет руки и ноги, кровь горячит ее тело, повисшее над костром. Сверху что-то мягкое и теплое прикрыло Маринку. Ей стало так хорошо. Каждый пальчик на руках и на ногах шевелится, а сама она может и летать и бегать. И не болят ее слабенькие ноженьки, и дышится свободно. А какая она красивая: с длинной русой косой, как у тети Фроси. Только Маринкина коса достает до самой земли. И на ней такое белое и такое блестящее, словно перламутровое, платье и красные высокие сапожки. А на голове яркая атласная шапочка. А вот у нее в руках и пахучий букет алых роз.

Кругом журчат ручьи, поют птицы. Разве что немного жарко на солнышке, которое слепит глаза. И кто-то все говорит, говорит на разные голоса вдалеке.

И почему-то ей не видно тех, кто говорит, и не может она никак понять, о чем они говорят, и так вновь становится тревожно на сердце. Неужто ее глаза так и не открылись и, значит, она еще спит? Но видит же она и березку, и зеленую лужайку и слышит, как ручейки журчат.

Ах это несносное жаркое солнце! Жаль, конечно, что не дошла до той каемочки земли, за которой оно скрывается на ночь. Но сейчас ей оно ни к чему. Зачем так нещадно печет оно и так слепит глаза? Вот потому-то Маринка и не может ничего увидеть.

И почему бы ей отсюда не убежать? Снова мешают ее ножки. Они опять одеревенели.

Так снилось Маринке. А в избе в это время произошло вот что. Бабушка заглянула в ступу и ахнула. Съежась и закоченев на предутреннем холоде, Маринка холодным комочком полулежала-полусидела в тесном ложе ступы. Бабушка подняла хрупкое тельце внучки, крепка прижала ее к себе. Потом торопливо положила на Фросину постель, быстро раздела девочку и остатками водки стала растирать ее тельце, ножки, ручки, а потом, надев на нее чистую рубашку, укрыла одеялом. Щеки девочки горели ярким румянцем, на лбу выступил пот. Внучка заболела, у нее был сильный жар.

Вся семья толпилась возле кровати. «И зачем было девчонке забираться туда и прятаться ото всех?» — думал каждый, но никто не мог найти какое-либо объяснение этому странному Маринкиному поступку.

Вот и стояли над нею, разметавшейся на широкой постели, строя всевозможные догадки. И только бабушка была вновь занята делом. Она приготовила отвар из сушеной малины, для верности прибавила туда сохраненного еще с приезда средней дочери Паши полпорошка дорогого городского лекарства аспирина, положила мокрое полотенце внучке на голову, а в рот влила свое «зелье».

Маринка спала. Вскоре вновь улеглись и взрослые вздремнуть часок-другой до утра.

На следующий день Маринке стало лучше, а еще через день она была здорова.

Но сон не выходил из головы. Как ей было хорошо, когда вдруг ожили ее ножки, она могла свободно бегать, не чувствуя ни боли, ни скованности в движениях! Какое там бегать? Ей ходить-то по-прежнему было трудно.

А только-только начал подтаивать снежок, бабушка вновь показала свои знахарские чары. Долго беседовала она с дедом Пялдуном и решила облегчить внучке ее недуг.

Пришел как-то дед Пялдун к ним в избу, принес сухую змеиную голову и стал шептать над лоханью с водой, бросая туда угольки, приговаривая:

Коли сделались болести,

Угольки потонут вместе.

Боле коль не быть беде,

Угли плавают в воде.

Девочка не видела, как вели себя угольки. Когда заклинание окончилось и дед Пялдун ушел, а бабушка вышла проводить его, Маринка подбежала, схватила оставшиеся уголечки и побросала их в воду.

Угольки сожженной березы быстро потонули, а сосновые зашипели и поплыли в лохани.

Как хотелось Маринке с кем-либо сразу же поделиться этим ею разгаданным «секретом»! И вскоре такой случай ей представился.

Долго и тяжело болел Васятка, покалеченный санями, что раскатились неожиданно на крутом повороте так далеко и сбили мальчонку, а он очутился под полозом нарядной кошевы. Мчали в ней местного пристава. Тот спешил по вызову к губернскому полицмейстеру. И некогда было разбираться ни ему, ни ямщику, кого сшибли и почему трудно стали вдруг тянуть кони, а сани вроде бы клонятся на одну сторону. Благо длилось это не очень долго, сани сильно тряхнуло на неожиданной колдобине, кони подхватили их, и все пошло как по-писаному — ни сани больше не клонились, ни кони не храпели и не притормаживали.

Васятка подолгу надрывно кашлял, с каждым днем все больше бледнел и чах. Лишь в весне выправился немного и встал с теткиного сундука, где устроена ему была постель. С того дня он вновь перешел спать на сенник, который бросала к ночи мать посередь сундуков. Маленькая комнатенка позволяла матери с сыном спать лишь на полу, головой к окну, а ногами под стол.

Адеркины получили в те предвесенние дни весточку от сына: прибывает, мол, на побывку, недавно встретил дружка старинного, Ивана Борисова, и просит тот узнать о судьбе его, Ивановой, дочери Маринки, что живет у деда с бабкой в Спиридонках.

Не поддерживал никаких сношений с лесной заимкой дед Никанор, хотя много наслышан был и о скрипке деда Силантия, и о лечебных травах бабки Натальи. Но просьбу сына решил уважить. Слетала сноха младшенького, которая после смерти его старухи хороводила в доме Никанора, была за на́большую, и передала наказ свекра Васяткиной матери сбегать в Спиридонки, разузнать что можно о Маринке, внучке Спиридоновых.

Дома у теток мать обсуждала это повеление свекра.

— И не ихний ли, Спиридоновых, примак — Митяем, кажись, звали — прибегал за девчонкой, что зимой Васятку из лесу приволокла? — спросила Васяткину мать старшая из тетушек, Таисья.

— И впрямь девчонку-то вроде бы Маринкой кликали, — припомнила тут и Агафья.

Васятка давно мечтал разыскать эту смелую девчонку, которая, как сказывала тетка Вера, спасла его, вывезя на деревянных планочках из леса.

— Босыми, слабыми ноженьками ступала прямо по снегу, а досочки, что ей, болезной, лапотками служили, под Васятку пристроила, так и везла, пока силы саму не оставили, — рассказывала тетка Вера, вздыхая и утирая набежавшую слезу.

В устах старухи рассказ этот был искренним словом великой благодарности за спасение внучонка. Васятке захотелось сказать этой девочке самые важные, самые нужные мальчишечьи слова. Пусть-де она знает — есть у нее рядом названый братец ее и защитник.

Как ни уговаривали тетки, что ни твердила мать, обычно послушный и ласковый, стоял теперь Васятка на своем: пойду и пойду, хошь что, а возьми с собой в Спиридонки, и все тут.

Наконец настал большой праздник. На третий день рождества пошагали они с матерью тем же лесом, где в прошлую зиму спасла его Маринка, в ее Спиридонки.

Наталья Анисимовна, по обычаю своему, приветливо встретила гостей. И Маринка обрадовалась Васятке. «Слава богу, здоров и невредим», — подумала она. А у Васятки глаза так и заблестели черными угольками, щеки разрумянились. С большим трудом сдержал он себя, чтобы не броситься к худенькой, маленькой девочке и не обнять ее. Но мальчишка, видать, всегда остается маленьким мужичком и прежде всего думает о том, как бы на все это взглянули другие люди, со стороны. Вот и сдерживает даже самый чистый, самый искренний свой порыв. Только глаза да румянец выдают.

Бабушка пригласила гостью садиться, снова взяла в руки свое вязанье, поудобнее устроилась на скамейке и со вздохом сказала:

— Беспокойная, егозистая стала у нас девчонка. То, вишь, солнце куда садится, искать ушла, чуть в елани не утонула, а то ить что удумала: залезла в ступу да и уснула там, ну и простудилась. А тогда, с вашим мальчиком, тоже ведь сколь ее искали, ну да тут ее ругать не за что, правильно, по-христиански поступила, ко времени помощь оказала.

— Мы вот, поди, неблагодарными выходим, — с душевной искренностью сказала Васяткина мать.

— А какая тут благодарность нужна, каждый так должон поступать, — заметила бабушка, и, видно, чтобы уйти от этой неприятной для гостьи темы, по природе своей деликатная, бабка Наталья, словно бы продолжая давний разговор о Маринке, начала рассказывать случаи из ее, Маринкиного, раннего детства.

— Маленькой-то была спокойным ребятенком. Бывало, уйду летом на работу, оставлю одну дома в корзинке, а она знай себе спит там во все завертки. Вот только тихонькую-то такую чуть было и не потеряли… Поставила как-то корзину с нею во дворе, да, видать, не плотно заперла калитку. Как на грех, соседская свинья забрела к нам, увидела живое в корзине, хвать за ногу. Хорошо, девка вопить начала. Услышала я и прибегла. Еле ее от хавроньи отбила. Случалось, малых детей в соседних селах свиньи совсем заедали.

— Не приведи господь, — вторила Агафья, не зная, как подступиться к тому, с чем сюда пришла.

Бабушка разволновалась от своего рассказа, отложила вязанье и, ласково посмотрев на свою собеседницу, сказала:

— У меня кот был. Ну такая умница. Стоит внучке заплакать, он прыг с печи и давай хвостом махать возле носа ее. И мурлычет, мурлычет. Пока та смеяться не начнет. А язычишко-то еще слов всех вязать не мог, она мне и кричит: «Бабка, мотьи, т о т  пишел», — мол, смотри, бабушка, кот пришел.

Затем бабушка рассказала Васяткиной матери, как носила она Маринку по святым местам, только все оказалось впустую. До четырех лет ходить не могла.

— Хорошо вот, дед Пялдун надоумил, — говорила бабушка Наталья, глядя на Маринку. Ох, догадлива, видно, была старая добрая фея лесная, вместе с Маринкой подумала в одночасье о секретах Пялдуна, разгаданных ненароком сметливой внучкой. — Накопаю я в лесу муравьев, — продолжала бабушка, — целый муравейник притащу в лохани, а потом — по бутылям, чтобы муравьиный спирт получить. Этим вот спиртом и делаю примочки внучке. Жалко, конечно. Муки мученические, ревет, закатывается, ажно вся посинеет. Но десять таких спиртовых примочек муравьиных ей ножки укрепили: устойчивей сделалась.

Пока бабушка рассказывала подробно тетке Агафье о спиртовых муравьиных компрессах, о змеином яде, которым лечили они Маринку с дедом Пялдуном, Маринка потихонечку дерг за рукав Васятку и увела его за печку, где стояла лохань с водой.

— Смотри, колдовать буду, — тихонечко сказала ему Маринка. Достала из укромного местечка заготовленные заранее угольки из березы и сосны, побросала в лохань угольки из березовых поленьев и запричитала, как дед Пялдун:

Коли сделались болести,

Угольки потонут вместе.

И березовые уголья все постепенно пошли ко дну.

Васятка смотрел на «колдунью», не понимая, к чему все это.

А Маринка разъяснила:

— Теперь наколдую тебе здоровье, слухай:

Боле коль не быть беде,

Угли плавают в воде.

И стала бросать в лохань сосновые угольки.

И что за чудо Васятка увидел: теперь угольки вовсе не тонут, а плавают в лохани.

А Маринка радовалась, хлопала в ладоши и тараторила:

— Видишь, видишь, совсем здоровым станешь, я наколдовала, я наколдовала!

— Что вы там шепчетесь? — окликнула бабушка. Маринка ответила:

— Колдую, бабушка, ну, знаешь, на угольях. Как дед Пялдун.

Но бабушка рассердилась:

— Дед Пялдун, дед Пялдун… Рази ж можно его передразнивать,?

— А я, бабушка, и вправду колдую, а в угольках сама разобралась.

— Идите к нам, — еще не успокоившись, строго ответила бабушка, и ребята вышли на свет из-за печки.

— Ну что ты там знаешь? Причет один, и все. А дед Пялдун тебя и муравьями, и ядом, и травами лечит. Причет лишь самое изначало той науки народной. Смотри, девка, не играй боле в такое — тем навлечешь на себя и на всех нас лишь гнев силы нечистой.

И бабушка, вслед за нею Агафья, а с ними Маринка с Васяткой несколько раз перекрестились.

Только Агафья заметила, что Васятка не складывает пальцы в щепоть, а крестит, бесенок, лоб двумя прямыми пальцами.

«Поди ж ты! — подумала Агафья, — у теток перенял», — но при людях замечания ему не сделала.

Тут вот она и рассказала бабушке Наталье, что пришло письмо от мужа, Константина Никаноровича, военного моряка, а также о том, что встретил он дружка своего старинного Ивана Борисова, батьку Маринкиного, тот кланяться велел и разузнать о дочери своей.

Бабушка помрачнела:

— Прости меня, бабку старую, Агафья, не ведаю, как вас величать по батюшке, но порешили мы с дедом Силантием не поминать это имя в дому нашем; почитай, три года, как о себе вестей не давал, и бог ему судья! А мы, пока силы есть, сами дитя, то есть внучку нашу, блюсти будем. — А чтобы чем-то скрасить эту суровую отповедь, бабушка ласково сказала: — Вас, Агафья, и мужика твово Константина Никаноровича завсегда рады приветить.

Агафья стала прощаться.

— И ты, Мариша, забежала бы к нам на час. Авось не дальний-то путь.

— А меня маманя в классы определила! — выпалил вдруг Васятка.

Но Маринка не знала, что это такое, и потому сказала:

— Коли мать решила, слухаться надо во всем.

Далеко в тот раз вместе с бабушкой провожала Маринка Васятку с его матерью, но так и не собрался малый высказать ей все то доброе, что носил на сердце.

И только когда попрощались в лесу и разошлись в разные стороны, вдруг обернулся Васятка и звонко крикнул:

— Прощай, сестренка названая, никому я тебя в обиду не дам, пока жив-здоров, пока ноги по земле идут!

Бабушка обняла сухонькой, но еще крепкой рукой своей Маринку за плечи, и поцеловала в лобик, а сама украдкой смахнула невесть откуда взявшуюся слезу.

8. ПОД РОДИТЕЛЬСКИМ КРОВОМ

Мать еще осенью выполнила свое обещание, впихнула-таки Васятку в двухклассную сельскую церковноприходскую школу.

Вошел он в класс, и его оглушило: каждый по-своему, не обращая внимания на других, тянул нараспев: «А-аз, буки, веди…»

И Васятке показал учитель три эти начальные «глаголи». Стал и он нараспев твердить одно и то же. Да быстро ему это все надоело, подластился к учителю и с ним прочитал эту «глаголицу» до «тверди». А удивительней всего было, что сразу все это и запомнил. Всю ночь мучил свою тетку и добил-таки всю азбуку вместе с «юсом» и «ижицей». Учителя утром он просто ошеломил своей образованностью. Шутка ли, за один день всю «труднющую», как любил повторять сельский учитель, азбуку одолел. И он с ходу перевел Василия на «склады». Недели через три Васятка стал бойко и с расстановкой, как учили в школе, читать по складам. После чего засел за ученье письму. И это у него пошло как по маслу.

Маленький был, совсем несмышленыш Васятка, когда отца забирали в матросы. А теперь вот, через многие годы безупречной службы царю и отечеству, поздней осенью получил Константин Адеркин, минный матрос первой статьи, увольнение с крейсера «Адмирал Нахимов». И, приехав на побывку домой, в родные Осинники, не узнал в смышленом парнишке сына.

Настороженный и молчаливый, вошел в дом к теткам. С любопытством приглядывался к ихнему житью-бытью. Положил бескозырку свою на стол и начал искать икону — перекреститься. А Васятка взял шапку, повернул хвостиком от себя и громко прочел на тулье: «Адмирал Нахимов».

Отец повернулся на близкие, видно, сердцу, неожиданные здесь слова и спросил:

— А кто тебе сказывал про мой крейсер?

— Какой крейцер, батя? — в свою очередь спросил его Васятка. — Тут на ленте написано просто: «Адмирал Нахимов».

— Никак читать умеет? — восхищенный и удивленный, ласково посмотрел на сына отец, тиская своими огромными красными ручищами Васяткины плечи.

И мать, со слезинкой в глазу, тихо, но с гордостью в голосе сказала:

— В школе — он лучшей всех читает, сынка наш. И напрямки теперя, без складов, глянь, каки «буки», «аз» да «глаголи» всяки выводит, почитай, как учитель евонный Микола Мироныч.

И тут пошел отцовский экзамен.

— Ну-тко, ну-тко, сынок! — Отец разорвал желтый пакет из-под пряников. — Бери-тко карандаш, выводи.

— Он и перышком могёт, — взахлеб расхваливала Васятку счастливая мать.

А тот, весь зардевшись от такого большого к себе внимания, по грубой бумаге смело крупными буквами старательно начертил:

«Адеркин Константин Никаноров папаня мой в матросах», подумал и приписал: «военных а на ево ленте золотом писано Адмирал Нахимов». Еще подумал, помусолил карандаш и размахнулся на всю нижнюю часть бумаги:

«К сему подписал Василий Константин Никанор Адеркин».

То-то было ликования! Отец сгреб его в охапку, целовал в вихрастую, потную от усердия голову, в розовые от большого счастья щеки, а потом поставил перед собой и решительно сказал, обращаясь к матери:

— Собирайся, Ганя, вместе с грамотеем нашим. Пожили бобылями. Хватит. Пойдем в отцову хату. Там наш дом.

Мать кинулась молить отца:

— Не надыть, Костенька, родной, живи себе, просторней в отцовом дому будет, а я забегу, да и Васятка тож. Хорошо тут нам, у теток-от.

Но Адеркин остался непреклонен.

— Благодарствуйте за хлеб, за соль, — подымаясь, сказал он теткам, как когда-то маманя Васяткина деду говаривала. И к матери опять: — Собирайся, Ганя, по-быстрому. — Сгреб сына, поднял на руки, толкнул дверь и вынес, как был Васятка в рубашонке и портах, на улицу.

Подгоняемый свежим ветерком и зябким предзимним холодом, Адеркин твердо направил свой солдатский шаг в дальний конец села.

— Идуть, идуть! — кричали мальчишки, когда появился вдруг отпускной моряк Константин Адеркин с сыном Василием на руках, крупно вышагивая деревенским порядком, тронутым первой порошей.

Агафья, неся на руке наскоро стянутую узлом пеструю ситцевую занавеску со всем ее и Васяткиным скарбом, с трудом поспевала за мужем. Грудь ее теснило предчувствие неминуемой семейной ссоры и больших обид.

Вечерние сумерки притенили дома. Белела разве что сама дорога, присыпанная легким первым снежком, да на закраинах лохматых от времени соломенных кровель слегка бугрились, белея, первые снежные намети.

В избе было темно.

Подчеркнутым молчанием встретила она семью отпускника-матроса. Не по обычаю гол и пуст был стол. На нем ни солонки с солью, ни привычного дощатого кружка с коврижкой хлеба.

Широко расхлябив дверь, уверенно шагнул Константин в тепло натопленную родную избу. Густо пахнуло памятным с детства ядреным застойным парком от мужицкого кислого дыха с острым, щекочущим ноздри, привкусом чеснока.

Возле самого стола опустил Константин Васятку, Агафья в растерянности словно застыла у порога с высоко вздернутым на локтевом сгибе узлом.

Васятка еще не чувствовал этой недоброй, настороженной тишины. Его зоркие глазенки вырвали из сумеречных теней грузную, осанистую фигуру деда Никанора. И он кинулся к нему со звонким возгласом:

— Папаня! Глянь-ко, ну глянь сюды — от он, дедуся!

Но дед молчал. Тогда и Василек ощутил всю леденящую силу сторожкой, напряженной тишины, которая стояла в этой душной избе. Оторопь взяла Васятку, И он, будто прося прощения за свое простодушие, жалостливо протянул:

— Де-е-да! Мы с папаней… Сам он сюды, к тебе… И мамка эвон!..

Дед по-прежнему молчал.

Тягостную тишину разорвал визгливый, резкий выкрик большухи, младшей снохи Никанора.

— Эва дело! — передразнивая Василька, завизжала она. — «Мы пришли!» — И, оборвав визг, властно выкрикнула: — Как сюды пришли, так отседа и изыдитя!

Свято чтил матрос нерушимые устои родительского крова. Но и он не смог вынести этого.

— Баста! — тихо просипел Константин с явной угрозой. — Еще позырим, — перешел он вдруг, сам того не замечая, на моряцкий жаргон, — кому кубрик, а кому гальюн драить. Проходь, Агафья, а ты, Меланья, отзынь… — И Константин смачным и грязным словом зло обозвал невестку.

Со скамьи медленно, выпрямляясь во весь свой недюжинный рост, вставал дед Никанор. Его большая нечесаная борода закрыла и глаза, и нос Константина. Отец с силой рванул старшего сына так, что даже привычные к любым неожиданностям моряцкие ноги легко вдруг оторвались от досок. И Константин рухнул бы, не потяни отец его снова на себя. Матрос попытался высвободиться от неласковых отцовых объятий. Обеими ладошами вжался он в мускулистую отцову грудь. Но Никанор еще плотнее притиснул сына к себе, мертвой хваткой зажав его плечи.

— Не озоруй, морячок! — гудел низкий простуженный бас Никанора. — Не позорься сам и Меланью не замай: назвал ее на́большей в своем дому, и будет она, пока я жив, на́большая. А ты норов свой поубавь, прикопи на ровню, а не на родню!

— В том-то и суть, что не ровня мне твоя Меланья, — не сдавался сын. — Кака баба ни хошь, волос длинен, а в волосу — одна вошь!

Традиционная мужская солидарность в отношении к иному, бабьему племени пересилила злость. Никанор слегка оттолкнул от себя Константина, и тот вновь еле удержался на ногах.

— Ежели и есть кака дурья башка, — разряжая напряжение, сказал отец, — так рази только твоя, Кинстинтин! — Почему-то Никанор, так еще издавна повелось, старшего сына своего во гневе называл через «и» — Кинстинтин. Может быть, он вкладывал в это «и» всю силу обидного, как думалось ему, уничижения, возникающего от такой мягкости произнесения звучного имени Константин. И при этом жестко добавил: — Ты мотри мне тут, не строй из себя хозяина.

Агафья, позабыв об узле, вместе с ним бросилась в ноги свекру. Она стала униженно молить:

— Простите, батя, нас, глупых и сирых. Бесприютные мы. Вот и пришли, дураки безмозглые, незвано-непрошено. Смилуйтесь, батяня, не огневитесь на детей своих неразумных.

Старик явно был тронут бесхитростной мольбою старшей снохи, но боялся размягчиться от такого приступа униженной преданности. Он в сердцах оттолкнул ее, беззащитную, голенью босой ноги, на глазах всей родни перешагнул через опрокинувшуюся от толчка навзничь Агафью и вышел в сени. Там влез в огромные валенцы, набросил кожушок и надолго застрял в приоткрытой во двор двери, глубоко вдыхая вечерний морозный воздух и бездумно глядя, как по двору хороводит игривая метелица.

А в избе Васятка причитал над зашедшейся в слезах матерью:

— Стань, родненькая! Плюнь на их, уйдем отседова.

Константин не без внутреннего вызова крутой встрече опустился на лавку, где только что сидел его отец, и, вынув большой платок с широкой каймой по краям, стал вытирать им вспотевшие вдруг лоб, шею, лицо. Агафья медленно поднималась с пола.

И тут вновь ввязалась Меланья:

— Ишь кака нашлась плаксива да вкрадиста, аж в самые что ни на есть печенки свекру въелась… — Уперев руки в боки, она пошла на Агафью: — Ни весну эту, ни летом было те недосуг забежать в поле — всю работу сами справили. А зима на двор — сноха за стол: хлебушко дармовой унюхала!

Агафья стояла у порога избы, держась за косяк двери, словно боялась снова упасть.

— Цыц, ты!.. — и еще раз грозно и опять по-флотски, со смаком, черными словами покрыл большуху моряк, а придвинувшись к ней, уже спокойнее бросил: — Ишь расхорохорилась, ваше благородие! — По примеру отца он заклещенил своими крепкими узловатыми пальцами ее плечи. Большуха взвизгнула.

— Чё ты, чё ты, братан! — послышалось из темного угла где-то в запечье. — Не лапь, не твое. — Это не выдержал младший брат Федор.

Меланья выскользнула и опрометью кинулась в запечье под защиту мужа.

Федор, здоровенный, крепкий мужик, сажень косая в плечах, подав голос в защиту жены, правильно понял дальнейшие действия Константина, как остатний пар в остывающем котле: фукает, шипит еще страшней, а силы уже давно вышли, скоро весь выкипит. И потому сидел смирно.

Но тут и на него налетела неуемная, властная и языкатая женушка.

— Чё сидишь, пентюх губошлепый, — шипела она от оскорбленной царственной своей неприступности, коей уже привыкла пользоваться в семье. — Поддай ты ему, охальнику. Пусть вспомянет свой шесток!

Федор даже не пошевельнулся. Знал: за него, Федора, много лет назад просил перед старшим сыном родной отец, и за него теперь тянет Константин солдатскую лямку.

Константин понял свое: не поднять большухе брата супротив брата. В нем окрепла уверенность, что настоит-таки на своем. И душную темноту притихшей густонаселенной избы наполнили тяжелые слова его горькой исповеди.

— Шестой год на флоте. И все муки мои, сказать начисто, за одного тебя, Федя! — Константин говорил очень тихо и, может быть, потому особенно проникновенно.

— Заладил одное — за Федора ды за Федора. Ваши дела с батей, его и нуди…

— Примолкни, ты! — грозно прогудел Федор. Знать, глубоко вошли в него и разбередили душу братнины простые и горькие, годами выстраданные слова.

Все это еще более ободрило моряка. Константин решительно шагнул к столу:

— Слухайте все, и малые и набольшие: Ганина с Васяткой хлеба тут у вас напасено поболе, чем им двоим прокормиться надоть, не на одну зиму хлебушка этого горького ей с сыном хватит.

Он солдатским, твердым шагом направился в чулан, нащупал там на ларе большой каравай хлеба и вернулся с ним в избу.

— Бери, Ганя, никого не бойся. Твоя кровушка, твой труд и твой пот в хлебушке нашем. А там его в чулане богато, на всех хватит. Гостюй здеся, угощай родных и сродственников.

Меланья заметно притихла. Она не посмела не только вырвать каравай из рук солдатки, но и слова более не вымолвила в укор старшей снохе.

Все уже давно свыклись с темнотой, и теперь отовсюду в избе видели, как Агафья подошла к столу и положила каравай на самую середку. Никто не подал голоса ни за, ни против Константина. Не было хозяина, и каждый ожидал, чем кончится эта тяжелая семейная распря между отцом и старшим сыном. Но знали обычай: хлеб семьи в руках молодой придает ей силу хозяйки. Однако в этой семье давно уже свыклись, что одна в доме хозяйка — Меланья.

Положение казалось безвыходным. Тревожно думали: не избежать нового скандала… И тут Федор не выдержал, рванул из своего угла и выбежал на холодную половину. Там зажег привезенную Константином большую, на тяжелом поставе, тридцатилинейную настольную лампу и вошел с нею в жилую избу. Так здесь стало светло, что все, как по команде, кто рукой, кто платком, кто шапкой, кто варежкой от света закрылись. А когда попривыкли к свету, лица родичей подобрели, словно ярким лучом смыло вдруг накатившее было на всех мрачное настроение.

Успокоенный холодом и картиной снежной ночи, вслед за Федором в избу вошел Никанор и занял на лавке у печи свое место. Споры стихли. А когда согрелся и окончательно оттаял в избе от сумасбродной одури, подал свой грозный, могутный и властный хозяйский голос:

— Агафья, ставь самовар, давно пора вечерять.

И было в этом его повелении именно то добро, ради которого и тянул под отчий кров свою Ганю и сына Васятку Константин.

Всем стало ясно: ссоре положен конец. Смирился батя, и, значит, ныне Константинов верх: настоял-таки на своем. Не зря Ганя, как набольшая, положила круглый ржаной каравай на середину стола. Его поджаристые корочки ласково поблескивали теперь на ярком свету Костиной чудо-лампы. И даже тяжелый, застойный дух плотно набитой родичами избы не смог поглотить сытного, приятного запаха свежего ржаного хлеба.

Все повставали с лавок, настежь отчинили дверь и, кто был одет, стали поочередке выходить в сенцы и во двор. А свет в избе помутнел, заколыхался, скрытый встающим с пола белым парным туманом. Но вот с воли сильно потянуло морозным свежим воздухом, и туман стал оседать капельками на лавки, оконные притолоки, стены, на пол и быстро сох: его выдувал бодрый, морозный ветерок.

Агафье не впервой было возиться с большим медным самоваром. Сколько таких, и поболе, и медных, и посеребренных наразжигала и наносила она, не одну зиму работая в извозной чайной.

Вконец присмирев, Меланья принялась собирать на стол. Теперь тут появились и подхлебница, и соль в деревянной плошке. Только что вынули из печи большой чугун. В избе приятно запахло свежими щами. Их разливала Меланья в несколько больших глиняных посудин. Другие бабы помогли разложить ложки, сдвинуть лавки к столу. Никанор сел с Константином в красном углу. И вся семья с родней начала усаживаться по заранее установленному ранжиру. Между дедом и отцом ноне посадили Василька. Повеселев, Константин совал сыну в рот жирные куски говядины и все приговаривал:

— Жуй веселее, жуй, не боись, сынок!

Никанор, уступив старшему сыну свое привычное место под самыми образами, сидел теперь там, где обычно все видели Федора. А тот поместился сейчас по другую сторону отца, обочь стола. Рядом села Меланья, а с нею — средняя сноха, жена усланного в волость на базар Степана. Агафья к столу не присаживалась. Но уже по праву хозяйки. Может быть, и не набольшей, лишь на сегодня, а все-таки ноне полноправной хозяйки многолюдного семейного торжественного ужина.

Стукнула калитка, заскрипели ворота, во двор въехал Степан. Он сразу же выставил перед отцом целую четверть водки, с форсом выбросив рядом связку кренделей.

Все были сыты, но семейный праздник как бы только-только начинался. Теплая волна приятного чувства признательности шевельнулась в душе Константина. Он воочию увидел, что сердце не подвело служивого: у родного очага все-таки исподволь готовились по-родственному, по-адеркински в семейном кругу встретить и его, отпускного матроса, и его жену Агафью, и его первенца Васятку.

Перед Никанором поставили стакан. И он, с краями налив его, первому протянул Константину, еще раз подчеркнув: ныне старший сын в застолье — почетный гость. Затем по старшинству выпили другие два сына. Каждому отец наливал в тот же стакан по полной. Затем выпил сам. И стал обносить женщин.

Все шло по-адеркински — строго и степенно. Когда взрослое население большой семьи получило свой первый стакан вина, старик искоса бросил взгляд на стряпуху, снова налил дополна единственный в застолье стакан и сказал:

— Выпей, Агафья, с приездом Константина.

— Благодарствую, батюшка, — засмущалась вдруг Васяткина мать, но стакана не приняла.

— Берить-ко, — спокойно сказал Никанор, — пей до дна!

— Пей, Ганна, смело пей! — подбодрил жену Константин.

И Агафья, взяв стакан обеими руками, медленно вытянула водку до самого донышка. Потом краем кофты вытерла губы и, счастливая, присела на лавку. Константин подал ей большой мосол с жирным слоем доброго мяса. Она круто посолила и стала есть.

Степенно, соблюдая очередь по старшинству, к Никанору начали подходить, поднимаясь с дальних лавок, дальние родственники. Их радушно поили, давали плотно закусить, словом, принимали сердечно, по-родственному.

Расходились уже с первыми петухами…

Агафья убирала со стола. Семья расползлась по своим местам. Константин окликнул клевавшего носом Васятку:

— За́раз, на́ печь к деду, ну! — и дал ему легонько шлепка.

Васятка быстро устроился в дальнем уголке на жесткой, но теплой поле дедушкиной овчины.

Константин с женой пошли спать в холодную, нетопленую горницу. В жилой избе для них все-таки места не было.

9. ШЕСТЬ СЧАСТЛИВЫХ НЕДЕЛЬ

Шесть недель безмятежно и счастливо прожил Васятка с отцом под дедовым кровом.

Даже ранним утром, когда отец, сам еще в одних портах, стягивал Васятку с печи и, разомлевшего, вносил в холодную половину дома, где ставил теплыми ногами на стылый пол, а вокруг еще было серо, неприютно и клонило ко сну, даже эти минуты позже вспоминал Васятка с каким-то душевным трепетом. Отец занят был только им, сыночком, думал только о нем и по-своему, по-флотски, заботился.

— Ну что стоишь, дрожжами торгуешь! — весело подтрунивал над сыном отец, подбрасывая к Васяткиным захолоделым ногам валенки, старенькие, да зато хорошо латанные: ни снегу, ни морозу не пробраться к ногам. Бегать в школу было в них тепло и легко. Где бы без мужа раздобыть Агафье своему дитятке такую теплынь на ноги. Еще и снег толком не успел закрыть поле и дороги, а Васятка уже в валенках топает. Разве ж это не счастье, не благодать?

А отец с утра еще и игру затеет. Подсунет свою чубатую голову сыну сзади под ноги и забросит на закорки. Тут только следи, чтобы головой о потолок не шарахнуть. Отец пригнется и бегом в дверь да на двор. Вот где холодно! Ажно дыхание сопрет. Васяткин отец — матрос и холода не боится. Сам без рубахи. Спустит мальчонку наземь и примется снегом себе грудь либо бока натирать. И Васятке велит лицо умыть снежком. А разотрется докрасна и давай приседать на корточки да руки то вверх, то в стороны вскидывать. Не то туловищем начнет крутить или бить земные поклоны, аж до земли руками достает. Васятка все у него старается перенимать, пока не посинеет весь.

Тут отец спохватится и давай его теплыми ладошками растирать, внесет в избу, своей тельняшкой трет и спину, и грудь, и лицо, и шею. После чего они быстро начинают одеваться. А у матери уже и картохи готовы, и самовар гудит.

Рано утром только Меланья с дедом Никанором да мать с отцом садились к столу. Постоят немного, два-три креста на лоб, на грудь положат и за еду.

Васятка, обжигаясь, хватал и чистил картоху за картохой, и никто его не оговаривал. Даже постного масла давали на стол в миске. И можно было обмакнуть кусок хлеба ржаного туда не то полить на картоху.

А когда чаю надуешься — ажно жарко станет. Веселый и сытый, Васятка, схватив отцовский карандаш и отцовский подарок — тетрадку в клетку, — бежал в школу.

В школе тоже было все хорошо. Сельский учитель, дядя Николай, встречал Васятку ласковой улыбкой:

— Ну-тко, ну, сметливый школяр-наставник, поди принеси от меня книжки, да двери прикрыть за собой не забудь.

Васятка с радостью бежал выполнять наказ учителя. И вскоре в классе устанавливался рабочий порядок. Одни зубрили вслух «аз», «буки», «веди», другие повторяли «склады», а Васятка с сыном дьячка, нескладным верзилой Афоней, принимался за псалтырь.

Часто учитель оставлял класс на Васятку и уходил к себе обедать.

— Ну, наставник-проказник, примай всю паству на свое попечение. Смотри у меня, — грозил он классу пальцем, — без баловства!

Наступали блаженные минуты. Афоня вставал в ряд с ребятами своего, Ильинского, конца, а Васятка со своими, из-за овражья, и начиналась лихая битва стенка на стенку.

Метали друг в друга бумажные пыжи из старых газет или жесткой пакетной бумаги, которой были обернуты тетради, а то запускали и собственным валенком. Гнули, ломали, валили на пол друг друга и громко при этом галдели.

За дверью избы учителя следил обычно самый маленький, негодный для стенок, но шустрый и зоркий Ванька Лонин.

— Иде-е-ет! — приоткрывая дверь в бушующий класс, испуганно вытаращив глаза, визгливо орал он с порога.

Все мигом утихало. Ученики чинно сидели на лавках и, разбившись по двое, с удовольствием громко и нараспев тянули шутейное: «Ер-еры», — выкрикивал один, а другой отвечал: «Упал с горы». «Ер и ять», — кричали в другом углу. И тут же ответ: «Некому поднять», «Ер и юс». — «Сам поднимусь».

И только повисшая в суматохе тряпка, которой стирали обычно мел с классной доски, или забытая второпях под учительским столом линейка, запущенная туда в азарте боя, а то и того хуже — чья-нибудь тетрадь выдавали учеников.

Учитель спокойно приказывал:

— Василий, а ну-тко распорядись, чтобы тряпка снялась с гвоздя и попала на место, ей уготованное, а линейка с тетрадкой вернулась бы к своим хозяевам. — И тот в мгновение ока успевал сорвать с гвоздя меловую тряпку, по пути достать из-под стола учителя предательски забытую там линейку, схватить на ходу злополучную тетрадь и, положив злосчастную тряпку на место, пройтись концом линейки по макушке провинившегося: получай, мол, за свою оплошку. Тетрадку Васятка забирал себе. За нее полагался выкуп с растяпы.

Выкуп был разный. С детей зажиточных крестьян брали леденцами или горячими сайками, с бедняков — по щелчку в лоб от каждого. Девчонок наказывали особенно жестоко — например, босиком на морозе поцеловать замерзшую щеколду, на которую затем дед Егор закрывал школу. Девчонки могли откупиться поцелуями, но целовать надо было каждого из мальчишек. И они соглашались лучше идти босиком на мороз или дежурить по классу три дня подряд вне очереди. Да и редко бывало, чтобы какая-нибудь из девчонок вообще-то проштрафилась.

Учитель в дела своих учеников не вмешивался, а ябед терпеть не мог. Поэтому к нему с жалобами на ребят девчонки давно ходить перестали. Они расправлялись с обидчиками по-своему. Подстерегут паренька, повалят и держат, пока не набьют ему снегу и за шиворот, и за пазуху, и в валенки, а то и в порты. На прощание еще царапнут или синяк влепят. Так что многие ребята стали остерегаться девчонок.

Васятка слыл в классе первым учеником. Учитель доверял ему даже читать на уроке вслух разные происшествия и объявления, напечатанные в губернской газете.

Дома Васятке теперь тоже было хорошо. Дед Никанор любил рассказывать детворе про старинное житье-бытье. Рассказал однажды и о том, как был крепостным. Он работал у барина в кузне. Как-то наехал в их село важный сановник, рессора в его экипаже сдала и пристяжная расковалась. Никанор и тогда славился своим проворством и сметкой в работе по кузнечному делу. Сумел он заварить большую трещину в рессоре, вместе с барским кучером завел в станок резвую каурую кобылицу и перековал ее на все четыре ноги. Очень сановнику работа Никанора приглянулась. Вот и стал торговать кузнеца. Их барин был уже готов уступить Никанора за четвертной билет. Вступился за Никанора барчук: «Где же нам, батюшка, сыскать сразу такого, чтобы и кузнец был ладный, и шорник, и хозяин добрый? А Никанор вот он. Да за него и полста мало». И барин прекратил торг. Так Никанор остался и при кузне, и с родной семьей. А были в то время у него и жена и двое детей — старшая дочь да только что народившийся сын Константин.

Дед Никанор и впрямь был мастером на все руки, знал и бондарное, и шорное ремесло. На всю округу славился как лучший кузнец, да к тому же умел еще плести рыболовные снасти, ладить бабам корыта и даже ступы, а сколько понаделал и пообковал железом колес — этого и не перечесть.

Васятке дед Никанор иной раз позволял качать меха, раздувать горн, где калилось железо, которое дед выхватывал большими щипцами, кидал на наковальню, постукивая молоточком, а старший внук Игнат бил кувалдой, размягчая и сплющивая горячий металл, из которого со временем получится или железный сошник, или топор, или шкворень.

Смотреть на эту работу было так интересно, что куда и усталость пропадала от монотонных потягиваний туговатого рычага горна.

А дом тем временем готовился к весне: дед с сыновьями, Константином и Федором, ладили на заднем дворе сохи да бороны, потом они принялись за телеги, хомуты и сбруи. Женщины перебирали вместе с детьми посевное зерно, починили лукошко, из которого Никанор засевал свои наделы. Агафья по-прежнему была черной снохой на обслуге.

Дружная совместная работа притупила семейные распри. Присутствие Константина, который взял верх в главном — вернул-таки в дом жену и сына, утвердив их в большой семье, сдерживало семейные страсти. Грамотей и повидавший свет моряк получил в семье досель никем не виданное здесь право вслед за отцом указывать и свояченицам, и золовкам, и братьям, и их детям, не исключая и большухи Меланьи. А ему, кроме Никанора, никто был не указ. Это все поумерило и власть большухи.

Но «не все коту масленица — придет и великий пост» — говорят в народе. А для Васятки эта поговорка прямо указала день, когда кончились шесть его счастливых недель. В прощеное воскресенье всей семьей в последний раз поели всласть блинов со сметанкой, взрослые сызнова распили четверть водки. А поутру, с началом поста, отец уехал во флот.

И в доме власть перешла опять к Меланье, которая вновь теперь крутила-вертела дедом Никанором, как ее волюшке только хотелось.

Все для Васятки пошло на старый лад. На печку к деду его не пускали.

— Весна ужо, поди к матери, ослобонилось, чай, местечко опосля отца, — зло сказала Меланья.

И Васятка перешел в холодную половину.

Видно, не вина, но беда молодости, что за хлопотами каждого дня, особенно если это падет на счастливую пору, когда в семье лад и все в доме спорится и тебе каждое утро по-доброму улыбается солнышко ярким лучом, забывается многое из того, что сам порешил и без чего, кажется, и жить далее немыслимо.

Забыл Васятка и о Маринке из соседних Спиридонов и о том, что назвался ей братом, и о том, что так и не сбегал хотя бы еще разок туда. А может быть, это все, наоборот, было вызвано теми грозными переменами, которые наступили в его судьбе.

10. ТРУДНОЕ ВРЕМЯ

В школу больше Васятку не пускали: нужен был по хозяйству. Закончили вывозку навоза, начали с матерью сено возить. А луга были дальние. Чуть рассветет, выезжают, перекусят холодными картохами с сальцем в пути. Едут долго по тряской и грязной дороге, а потом с трудом пробираются покрытой водою луговиной. Мать вилами подает, Васятка укладывает воз. Когда навьют, мать ведет коня, шлепая опорками по холодной воде, по грязи, подталкивая груженный сеном тяжелый крестьянский воз на взгоре или поддерживая на колдобинах и больших промоинах. Васятка лежал на возу, перекатываясь из стороны в сторону. Случалось, и скатывался прямо наземь. И ушибался.

После обеда отправлялись вновь. Возвращались затемно. Пожуют корочку хлеба, запьют сырой водицей — и спать: завтра вставать ни свет ни заря. Трудно им далось это сено. А только с ним управились, началась пахота. Васятку приспособили водить в борозде лошадь. От долгой ходьбы по вязкой глинистой пашне красные и синие круги в глазах стоят. Но Васятка ведет коня, а сам слушает, куда конь тянет.

— Куды тебя, растудыть твою в корень! — осипшим голосом кричит дядя. Остановит коня, подбежит да как жахнет кнутовищем по закоркам.

Взревет Васек от боли, бросит повод и тикать, а Федор за ним. От ударов кнута на рубахе так черные полосы и отпечатаются. Вечером Агафья промывает красные ссадины на Васяткиной спине, на ночь холодную тряпку прикладывает. А наутро снова вставать. И все начинается сызнова.

В длинной холщовой рубахе по колено выходил в поле сеять дед Никанор. Васятка от ребят приговорку слыхал: «Три на пашне бороды, на троих — одни порты». А зерно бросают в землю из лукошка. Сеют без портов, будто для большого урожая, потому и длинная рубаха.

После обеда Никанор снова в кузне. И снова до седьмого пота бьет большим тяжелым молотом внук Игнат. И внук и дед оба работают до упада, чтобы денег добыть на подати да налоги. А Игнатов отец Степан с тем же на отходных промыслах.

Снегу в тот год было мало, подули сухие теплые ветры. Стало засушливо. Яровые взошли вяло, просо все пожелтело, свернулось, пожухло. Лен и того был хуже, все поле льняное с проплешами, а гречиха совсем стояла худосочная. Озимые рано выколосились, отцвели и на жаре стали сохнуть, так и не набрав нужного налива. Обойди все поле — и одного колоска не найдешь, чтобы в нем было полное, сытное зерно.

И покосы не радовали: травы низкорослые, торчат словно солома, какого уж тут ждать сена… Значит, быть бескормице. Крестьяне погнали скот на продажу в надежде на хорошую цену за мясо. Но раньше их знали о видах на урожай помещичьи управляющие, крепкие хозяева да купцы-прасолы. Они еще с весны сбили цены на мясо. И когда потянулись гурты ненагулянных, тощих крестьянских коров, их скупали за полцены и того дешевле. В России властвовал неписаный, но непреложный закон сельскохозяйственного рынка: когда дорог хлеб — дешево мясо. Недород ничем нельзя было поправить.

В эту осень почти не было видно скирд на крестьянских полях. Озимь всю молотили сразу, как только сняли с поля, да и немудрено: всего намолоченного зерна едва достанет на новый посев. Да только и сеять его нельзя: уж больно худосочно, невсходисто. Кинулись крестьяне на базар, наменять на новину или подкупить хороших семян, ан не тут-то было — хлебушко подскочил в цене втрое против того, что был совсем недавно.

Картофель уродился мелкий и с большими проредьями, просо такое было изреженное и низенькое, что серп не брал, рвали руками прямо с корнем. Убранные и обмолоченные овес и просо не дали семян даже для нового посева.

Деревня была обречена. Нет ничего страшнее голода. Помещики и кулаки получали дешевые руки для любых сельскохозяйственных работ: крестьяне готовы были работать за один лишь харч. Но зажимает барин зерно до весны. Когда оно что золото блестит, пойдет голодный люд на любую работу: на все лето закабалится и свои земли забросит, дай только корку хлеба да жменю круп для каши детишкам.

Осенью бабы обычно стлали лен на лугах, чтобы вымочило его дождем, выбило ветром, потом его сушили, мяли, готовя пряжу на долгие зимние вечера.

Ситцы в то время были в деревне редкостью. Газеты писали, что на званом обеде королева Англии поразила все благородное общество. Подумать только, ее величество вышла в платье, сшитом целиком из чистого батиста.

В деревнях пряли сами из всего, что только прядется. Сами на ручных станках и ткали рядно, деревенское полотно. Из этого шили себе и порты, и сарафаны, и рубахи.

Этой осенью мало кто был занят льном — все оставили на семя, и тресты льняной почти ни у кого не было.

Пришли еще более черные дни и для Агафьи с Васяткой. В нетопленую половину к ним неожиданно вплыла Меланья.

Она сложила на груди свои ухоженные руки: холодно было в нетопленой избе.

— Ты не серчай тока, мотри, сильно, Агаша! — незлобиво сказала. — Не судьба нам вместях — двум хозяйкам ноне прокорму и недосыть нету. Померзнете тут, в холоду-то. Отец велел (так она звала деда Никанора) тебе вернуться к теткам. Оговорил он с ними, пустят на зиму.

Горько плакала Агафья, да беде, видно, слезами не поможешь. Как пришли, так налегке и ушли мать с Васяткой к старым теткам.

Но на этот раз произвола такого не стерпели односельчане. Мирской сход заставил Никанора Адеркина выдать матери с сыном шесть пудов ржи, меру пшена да пять мер картошки. В голодное время и это было щедро. И в жилье помогли солдатке крестьяне. Подыскав на окраине села курную избушку-развалюху, всем миром по грошику собрали немалые деньги — 25 рублей и уплатили их пьянице и моту, хозяину избы. Схватив деньги, тот навсегда покинул Осинники.

Когда мать топила печь, Васятка садился на пол, а сизый дым все равно разъедал глаза, лез в нос, в горле что-то словно комом вставало. Вскоре вместе с матерью он начинал надрывно кашлять. Зато в своей, да еще и теплой избе забывались все тяготы и недостатки — и дым, и кашель, и слезы. Лежи себе на лавке и мечтай о том, когда вырастешь и станешь таким же ладным, как отец. Тетки дали матери козу, она еще развела в избе кур, а под Новый год тетка Вера, взяв своего поросенка, забрав свою чашку, ложку и тарелку да два чугунка и постель, перешла неожиданно жить в избу к Агафье.

Всю зиму ходила Агафья на подённую молотьбу хлеба к деревенским богатеям, стирала на них, мыла полы, а по вечерам допоздна пряла чужой лен.

От Константина Адеркина давно не поступало никакой весточки. И Агафья теперь уже сама потребовала собрать сход, чтобы выделить надел мужа из хозяйства деда Никанора.

Шумели долго. Никанор наотрез отказался со снохой дело иметь, пока Константин сам не вернется и не потребует своей доли. Но сходка была на стороне солдатки.

— Дождешься, Никанор, пустят тебе люди красного петуха, — пригрозил Назар Великанов, могучий статный старик. Жил он бобылем, но хозяйство имел завидное и не признавал ни попа, ни барина; поговаривали, будто и перед самим волостным не робел. Слово Назара привыкли уважать, а уж если он погрозит — быть по тому, думали многие.

И Никанор смирился. По решению волостного суда, принятому на основании приговора схода, Агафье выделили тягло на всю семью. Она получила наконец мужнин надел земли, да еще и корову.

Поле пахал и засевал по сговору сосед. За это ему Агафья с теткой сжинали весь урожай, да еще и молотить помогали.

Теперь в семье Агафьи Адеркиной было немалое хозяйство.

И Васятка стал настоящим крестьянином. С раннего утра уходил он в поле. На поводке вел телку. Возле поля теленка подвяжет к колышку где-нибудь в овраге, а сам с песенкой елозит на коленках по льняной или просяной полоске и дергает сорную траву, репей и цветы. Ни тебе окриков, ни брани и попреков. Делай свое дело, и земля отблагодарит. И впрямь урожай выдался отменный. Что просо, что горох, что ленок — ни травинки, ни полынки, словно и не крестьянские, а барские это полоски.

— Твоей снохе, Никанор, видно, сам лешак помогает, — показывая на Агафьины полосы, поддразнивали старика сельчане.

В семье Никанора окончательно невзлюбили Агафью. Васятка опасался даже выходить на свою полосу, если рядом работали Адеркины.

Они так начинали браниться, с такой злостью смотрели на Васятку, что, не ровен час, могли и прибить.

Спокойнее становилось, когда на поле появлялся дед Назар Великанов.

— Здоровья, дед, жить тебе сто лет! — улыбаясь во всю бороду, кричал он Васятке, приветливо махая ему рукой.

— Здоровья желаю, Назар Захарович, — почти по-солдатски браво отвечал Васятка.

И не опасаясь теперь Адеркиных, смело шел на свои полосы.

По вечерам любил Васятка бегать в просторную светлую избу Великанова. Старик ласково привечал парнишку. Всякий раз находил Васятка у деда Назара какую-нибудь новую резную деревянную игрушку — то мужичок в малахае, длинной рубахе, широченных портах и лапотках, то медведь с лукошком на ремне через плечо, а иной раз конь с дивной гривой. Только с горбом почему-то и на задних ножках стоит, а передние с копытцами, как все одно барская махонькая болонка, поднял.

Стеснялся сначала Васятка даже подходить к этим игрушкам: «Маленький, что ли!»

— Бери любую, будет чем вечером займаться.

И Васятка с радостью начал забирать все, будь то конь, медведь или мужик в лаптях. У него теперь завелся целый угол с этими игрушками. Заберется Васятка сюда, расставит своих любимцев деревянных, а потом игру затеет.

— Скоро-скоро, дайте подрасти маленько, — обращался он к своим деревянным резным друзьям, — стану я, робята, энтим вона мужиком — и порты широки, рубаха холщова, как у деда, и кушак такой, и лапоточки. А куплю я себе коня саврасого, дюжего да послушного. И грива будет такая вот — ну и грива! И хвост красивый, большой. — Берет Васятка коника резного, гладит и словно извиняется перед ним. — Токо вот горба не надоть и такой собачьей выучки. Коню в борозде ходить или по сено там, по дрова. Где ж это видано, чтобы конь на задние ноги вставал? Срамота! — И Васятка задумывался, о чем бы еще помечтать.

— И еще, робяты, — брал он в руки медведя, — в лес ходить с отцом будем, зайцев, белок промышлять, а то и волка свалим.

С устатка клонило ко сну. Расстилал Васятка прямо тут же на полу овчину — старый теткин полушубок и сгребал всех своих резных любимцев к себе, а сам, засыпая, бормотал:

— А изба кака, робяты, кака изба будет! Знатно срубит отец, как у деда Назара — светло, просторно! Трубу над коньком поднимем — чисто чтоб топить, без дыма, без копоти. И еще, робяты… — но мысль терялась во сне.

Трудное время наступило и в семье Спиридоновых.

Дмитрий — хороший, трудолюбивый, выносливый работник. Возьмется пахать, борозду ведет ровно и не абы как землю царапает, а выворачивает пласт как следует, не на малую глубину загоняя сошник. После бороны земля у него будто опара — легкая, пушистая, а значит, плодородная. Сеет в широкий размах, но семя ложится ровно, не скучивается и не изреживается при разбросе. Чувствует Дмитрий и силу руки, и ветерок, под который зерно кидает. А косит — любо-дорого смотреть. «Вжжик, вжжик», — звонко поет коса. Широкий захват и сильный ровный срез. Линию укоса держит, хоть по веревочке равняй — лучше не будет.

Понимает Дмитрий, когда что сеять, когда какую траву косить, когда ее разбить-раструсить, когда вовремя сухую в копешки пособрать, когда в стог сметать. И труда на крестьянские работы тратит поэтому не боле, а помене, чем иные. Знает: хозяйство водить — не разиня рот ходить. И работает по-русски — разудалыми порывами. Вёдро не ждет, гляди только, а то дождь ударит, и половина труда впустую пошла. Надо спешить.

А вовремя рожь убрал, сено скосил — ходи себе гоголем. И семья сыта, и скотина будет накормлена.

Но, видать, одно дело работать сноровисто да ухватисто, другое — всей душой хозяйство любить. Так в крестьянствование войти, что только бы хлеб да навоз, скот да земля в голове сидели. Не успел одного дела спроворить, а в голове сама и о другом думка созрела, и к третьему деньку мысль готовится. Мало только сегодня успеть, ему непременно надо суметь и о завтрашнем дне подумать. Этой глубокой хозяйской сметки на долгие годы вперед как раз и не было у Дмитрия. Может быть, она и пришла бы со временем. Да дело-то обернулось по-иному.

Два года подряд засушливы. А весны, наоборот, мокрые и холодные: сеялись поздно. А палящее солнце высушивало, сжигало всходы. Яровое совсем пропало. Первый год поддержала только озимь. Рожь хорошо зацвела и выколосилась.

Но и тут ждали беды.

Дмитрий, получив полторы десятины землицы в аренду, распахал ее и засеял по первому году льном. И угадал. Хороший удался ленок. Труда много, да отдача дорога: тресту продал — на весь год ржицей запасся. А потом посеял хлебушко. И опять хорошо.

На третий год стало хуже, а на четвертый земля истощилась и отказала, кормилица. Еле на новый посев зерна собрал, и все оно жиденькое, тощее и невсходистое. А пока с яровым копался, думал хоть на семена урвать, — трава погорела. Скосил, конечно, а и половины обычного не сметал.

Долгий совет держали дед Силантий и дядя Митяй. Впереди целый год, а у зимы рот велик. Нужен хлеб, нужен корм скоту, да и на посев зерна хорошего надо.

Скрипкой да травами, свадьбами да похоронами семью не прокормишь. Лапти — невелик доход, а и тот сократится. У всех одна беда, всех голодный год ожидает.

Кабы думать только о себе, много ли деду Силантию, скажем, надо? Котомку на плечи, скрипку под мышку — и по селам да ближним городам. А скотину куда? Она прокорма требует. А без скотины не вспашешь, не посеешь, на оброк не заработаешь. Он один оброк-от, почитай, рублей тридцать пять, а то и все сорок вытянет. А это четыре-пять кулей ржи, которую не посеешь — не пожнешь.

Все это обдумал Силантий, а потом сказал:

— Барин ни в жисть не даст, до весны будет тянуть с хлебом, а там возьмешь два круга, и пропадай своя пашня, свой покос, своя скотина.

— Может, попытать на зиму призанять у мельника? Все одно какая-никакая, а рожь ему везти молоть.

У мельника еще никогда Силантий не одалживался. Там больше все безлошадные батрачили.

Так и порешили — ехать Дмитрию с рожью к мельнику и попытать заодно об условиях займа деньгами или хлебом.

Маловодна, но быстра, напориста Светлая речица. По высокому берегу низко над водой склонились повислые березки, ракитники да плакучие ивы. Еще недавно тихо здесь было, нелюдимо. А теперь шумит. Всю свою нерастраченную силушку обрушивает на лопасти мельничных колес. Грохочут жернова, дробя тощую крестьянскую рожь, крупорушка обдирает с проса шелуху. А поодаль стоит сукновалка. Бьют бивки сукновалки, готовя самотканое крестьянское рядно.

Митяй выехал еще затемно. Восход встретил в пути. Слышал, что осенью на мельнице завоз немалый и жернова загружены непрерывной работой до самых белых мух. Редко найдешь теперь в их округе крестьянина, что не стал бы здесь в черед со своей ржицей.

Два мешка зерна и те с каким трудом нынче с поля урвал Дмитрий, но и горсть зерна смолоть надо, чтобы мука была.

По утреннему зоревому холоду ходко бежит Серко. Дмитрий свернул цигарку: для дум и при пустом желудке затянуться — одно удовольствие. А тут еще нагнал такого же работягу-крестьянина из соседних Осинников. Пораньше Дмитрия, видать, выехал внук известного во всей округе крепкого крестьянина Никанора Адеркина Игнат, да возок у него потяжелее, потому и коник быстрее пристал.

Игнат еще совсем молодой, неженатый, но в крестьянстве сызмала. Не очень и разговорчив на людях, стеснительный, а вот встретил знакомого (Курсанов из их села, Осинников) — разговорился.

— Не боись, за тобой буду, только мой Серко вроде бы свежее, возок мой мал, обгоню тебя, прыгай на мои мешки, погутарим, а твой за моим ходчее потянет! — крикнул Игнату Митяй, обгоняя адеркинский возок.

Игнат понял: тянет Митяя к односельчанам, все дни один. Не село, где живет ноне Курсанов, — глухая заимка. Пробежался Игнат со своим коником. На ходу отвязал повод от колечка под дугою и захлестнул крестьянским узлом за крюк на задке Митяевой телеги. А сам забрался к земляку.

— Сколь везешь? — спросил Митяй.

— На первый раз четыре куля, а дале видно будет.

— Едешь впервой?

— Один — впервой, а так с отцом да с дедом, почитай, кажиный год езживал.

— Мельника знаешь?

— А кто его не знает? Да и он всех нас крепенько помнит.

— Почто так думаешь?

— Мельник — наш мужик, с ухваткой. К примеру, он сам следит за помолом, каждому крестьянину ставит зарубки на бревне.

— А это пошто?

— Дак замету делает своим приписным. Ты чё? Разве николи не бывал?

— Нет, не случалось.

— Ну так и тебе у мельника зарубка особая будет.

— А сколь денег берет за помол куля зерна, не слыхивал?

— Расплата у нашего мельника не зерном и не деньгами!

— А как?

И тут Игнат рассказал Митяю такое, о чем он, сидя у себя на заимке, и слыхом не слыхивал.

— Помещика нашего небось знаешь? — начал Игнат.

— Ну, знаю. Дед с бабусей да и Фрося моя на барщину ходят.

— Так вот слухай. Богат наш помещик — лесные угодья чуть не до самого уездного города, все выгоны в любом селе округи — помещичьи, а сколь земли ему понаотрезали, да еще и самолучшей, вокруг кажного селенья!

— Так на то он и тайный советник царев, почитай, один из самых богатых в уезде, — по привычке сжимая пальцами вконец докуренную, но еще тлеющую цигарку, ответил Митяй.

— Дык наш мельник прикупил у него землицы столь, что, гляди, пять — семь лет пройдет, и догонит богатством самого помещика.

— У помещика сколь приписных крестьян, все взаймах еще с самого освобождения, есть кому землю его обрабатывать, — пояснил Митяй.

А Игнат разулыбался.

— Ну и неправда твоя. Почитай, все отрезки мельник уже скупил у помещика. Тому спокойней, денежками живыми запасся, в банке проценты текут. А о землице теперь вся забота на мельнике. Ему рабочие руки позарез, только дешевые, чтобы затраты на землю оправдать да еще и в барыше остаться. Понял?

— Начинаю кумекать. А ты-то все откель знаешь?

— Есть люди, рассказывали, — потускнел вдруг в беседе Игнат.

Митяй почуял: опасается парень назвать своего наставника.

— Чё ты обиделся? Мало ли что у нас, мужиков семейных, с языка слетает! — Митяй был лет на пять старше Игната, но уже много лет женат. — А ты не принимай к сердцу. Дело говоришь, и слушать тебя горазд я хоть весь день.

— Хорошо бы нам в день-то управиться, — заметил Игнат. — Иной мужик и по трое суток возле мельницы на одном мешке ржи сидит. А другой поначалу еще отработает на помоле неделю или две, а свое зерно нетронуто в мешках преет, да к тому же еще и коника мужицкого в эти дни хозяин для своих дел пользует.

— За плату?

— Что, коня?

— Да о мужиках я! За деньги, говорю, работают?

— За землю, за зерно. Прежний заем у мельника отрабатывают. А тем, кто рожь свою сам на ручных жерновах пытается порушить и на мельницу не едет, тем и не призанять никогда у мельника ни ржицы, ни клочка земли не приарендовать — откажет и разговаривать не станет.

— Выходит, и заем, и работу, и землю получает у мельника лишь его приписной, чья зарубочка им собственноручно поставлена? Так, что ли, Игнат?

— Выходит, что так.

За поворотом показался широкий съезд на большое подворье. Повсюду крестьянские телеги, не густо груженные зерном. Стоят мужики, ожидая очереди на помол одного-единственного мешка зерна ржаного, а дома у каждого дел невпроворот. Да и хлеб весь еще вчера съеден.

Игнат, наверное, подъезжал уже к Осинникам (мельник отдал ему очередь ближайшего из мужиков), когда Митяй попал в мельничный двор.

На вечерней зорьке подошел его срок. Помогло полезное знакомство с молодым Адеркиным, замеченное мельником. Взвалил Дмитрий с телеги на плечи сразу оба кулька своей ржицы и понес по скрипучим ступеням на высыпку. Недолго ссыпал зерно в прожорливую пасть постава и сразу заспешил с порожними, накрепко залатанными мешками к ларю, куда текла сероватая струя муки. Осенью еще ничего, многие идут за мукой весело. Вот ближе к зиме крестьянин с тоской будет ждать конца помола: тяжелые жернова быстро перетрут последний запас его зерна. И горькая дума о том, насколько хватит хлебушка и под какие работы призанять у мельника хотя бы мешок ржаной муки, на худой конец отрубей, чтобы как-нибудь, с грехом пополам дотянуть до новины, не оставляла его ни на мельнице, ни в долгом пути домой.

А сейчас год особый. Снова неурожай, о весне ноне и помину нет: дотянуть бы со своим хлебом до зимнего Николы. И горько видеть Дмитрию, что из его двух туго набитых рожью мешков едва набралось на мешок муки. Уж больно много ушло на отсев.

Мельник наперед знает, что сказать крестьянину, когда тот, оторопев от горя, с тоскою смотрит на полученные крохи от помола.

— Рожь-то землиста, хозяин, — глядит он то на латаный мешок, то на худого жилистого Дмитрия, — бедна больно, все в полову идет. Ну да я тебе полову отдам, добавишь в мучицу, больше хлебов баба напечет. И еще припек, не забудь, получишь.

И, на удивление Дмитрию, вдруг сам предлагает:

— Ну ладно. Вижу, ты мужик справный, не строптивый. Спроворишь мне кружок, приходи, как ни то мешка два с двумя мерками в придачу на весну дам. Сам видишь, расчет без запросу, без прижиму, как людям.

Кланяется Дмитрий, благодарит мельника, затылок чешет. Знает, что один кружок — это три хозяйственные десятины земли.

«Нет, не управятся на этот раз Силантий со старухой, придется и пахать и сеять мне, да и в уборке помощь понадобится», — думает Дмитрий. А делать нечего. Где взять зерна, если поле не родит? Но как ему родить, коли хозяйские руки будут на кругах заняты?

Да и выгонов, даже тех, с которых сняты рожь или трава, нонче барин не дает крестьянам без отработки. Придется идти к мельнику на круги, а еще две-три десятины скосить за выгоны для скота.

Не повезло и деду Силантию. Как ни молил оброчный, не дал немец-управляющий в долг ни полушки.

— Весна приходишь, кружки получайт и вперед за милость барина мешочек мучка. Ауф видер зейн, майн либер гроссфатер, — словно отрезал, повернулся спиной и ушел.

Когда встретились дома с Дмитрием, стало обоим ясно — трудная, голодная будет зима. Весна и того хуже. Грибы разве что да щавель. Хорошо, ныне капусты кислой еще много осталось, овец зимой подкармливать можно. Коню и корове, известно, — солома со двора и пристроек.

Мрачные сидели мужики. Света в этот вечер не зажигали, вечерять отказывались.

С тем и легли спать.

11. ЛИШНЯЯ

Сидит Маринка, примостясь в дальнем углу родной избы, слушает дедушкину скрипку и мечтает. И уносит ее мечта в светлый мир тех дедушкиных сказок, которые навевает ей и эта волшебная музыка.

Видит себя Маринка в храме обетованном, где живут красивые, добрые люди, а вокруг раскинул зеленые пышные ветви большой цветущий сад. Она уже большая и свободно ходит по дорожкам среди цветов и жужжания пчелок. Вот она легко подпрыгнула и сорвала большое золотисто-румяное яблоко. И еще одно, прозрачно-желтое, пахучее, и еще вон то, мягкое и сладкое, для бабушки. А теперь бежит Маринка на зеленую полянку лесную, где на завалинке маленькой красивой избушки сидит отдыхает бабуся. Но где же дедушка? Ах, да он же в лесу играет на своей чудесной скрипочке, и они с бабушкой слушают и не могут наслушаться. А день такой теплый и ласковый, и солнышко улыбается всем так доверчиво и весело.

Скоро-скоро она вырастет, станет большой и статной. И как же хорошо они все будут жить. И Гриша, и братик названый черноглазый Васятка приедут к ним в гости.

Но жизнь и мечта часто в разной упряжке ходили.

Росла у Фроси девочка, еще один роток при том же старом наделе истощенной, бедной земли. А впереди — тяжкий год. Всем не прокормиться. На новый роток не накинешь платок. К тому же Митяй с Фросей и дочкой — семья. О стариках и речи нет, они выросли здесь, и дом сами одни наживали. Только старым теперь не прожить без Митяевой помощи. Он — хлебопашец, а Фрося — пастушка. А дедушка с бабушкой — лапти сплести да на свадьбы-похороны за харч да полтину с готовкой и со скрипкой — лишь малая подсоба хозяйству.

Куда ни кинь, выходит — лишняя в доме Маринка.

Пришлось деду Силантию писать спешно в город, снова просить среднюю дочь, у которой некогда жил внучок Гриша, взять теперь и Маринку. Впрок пошел Григорию город. Живет в Москве не то в Бежице, слыхать, на свои самостоятельные заработки.

Но есть еще кого нянчить в городе. У средней дочери теперь двое. И муж при хорошем деле. Маринка, пожалуй, будет там нужнее, чем был когда-то Григорий.

Еще и словом никто при ней не обмолвился о предстоящей перемене в Маринкиной судьбе, а сердцем девочка уже почувствовала, как в семье сразу изменилось к ней отношение каждого. Никто ей вдруг не стал приказывать или хотя бы просить в чем-либо помочь, никто теперь и не ругал и не наказывал, даже дедушка перестал на нее ворчать. Все повели себя так, будто она тут временная гостья. Дядя Митяй ухитрялся вообще не встречаться с ней взглядом, а когда Маринка улучила его свободную минутку и сама взглянула ему в глаза, тот не выдержал и виновато отвел от нее свой обычно такой добрый и участливый взгляд. Тетя Фрося даже Катюшу перестала давать ей нянчить, всякий раз стараясь подсунуть девочку прямо в руки бабушке. А бабушка и вовсе смотрела теперь на Маринку, словно та лежала с тяжелой болезнью в кровати, печально-печально и всякий раз тяжело при этом вздыхала. Бабушка стала задумчива и очень рассеянна и с Маринкой почти не разговаривала.

Зато когда обедали или ужинали, всегда теперь за столом было очень оживленно. Много и с азартом говорили о городе, каждый старался, как только мог, показать, как там хорошо живется и сколько вокруг интересного. И все наперебой начинали сетовать на деревенскую серость и нищету.

А когда работали, все прежние Маринкины обязанности как-то сами по себе распределялись между бабушкой и тетей Фросей. Разве что нагар с лучины иной раз снимала Маринка, и, если не успевала вовремя, дедушка не серчал, а просил как-то, наверное по-городскому, уж очень отстраненно-вежливо:

— Будь ласкова, замени, девочка, лучинку.

Как хотелось Маринке вновь слышать от дедушки его ворчливо-требовательное, но такое доброе и родное:

— Маринка, утри нос!

И сказок больше не рассказывал дед Силантий, и шуток не шутил. А последнее время даже скрипку забросил. После возвращения из города стал разве что часто похваливать свою среднюю дочь.

И вот наступило время, когда Маринка должна была узнать ту правду, которая носилась в воздухе, но еще не высказывалась вслух.

— Иди, девочка, погуляй, — сказал ей как-то дедушка, — нам одним крепко поговорить надо. Понадобишься — кликнем.

Екнуло сердечко, но слезы не приходили. Все как бы замерло в ней, закостенело, как порою бывает в бедре и голени несгибающейся короткой ее ноги. Дальняя тупая боль лишь угадывалась где-то в глубине души, в которой еще теплилась надежда на лучшее.

«Все перемелется, мука будет», — почему-то вспомнились ей теперь слова, которые часто срывались с бабушкиных губ, когда соседки приносили ей какую-нибудь свою неприятность или делились семейным горем.

Накинув на плечи ветхую кацавейку, Маринка босиком выбежала из сеней, оставив взрослых, как она ясно теперь догадывалась, решать ее судьбу.

День клонился к вечеру. Солнце еще посылало на землю свои яркие лучи, но воздух начинал быстро остывать.

Маринка села на свежий пенек от недавно спиленного старого вяза.

Ее взгляд по привычке был обращен к солнышку. Слегка приплющенное, оно опустилось еще ниже. На землю упала легкая тень. Налетел свежий ветерок, зашепталась листва на одиноко стоящей березе, чуть качнулись верхушки елей. Над лесом стали собираться темные тучи. И вот уже сумерки словно бы накинули на землю свою серую пелену. Да солнце помешало. Прорвав неплотную пелену туч, оно вновь озарило все вокруг красновато-желтым светом. И тучи приобрели теперь густой вишнево-палевый оттенок. А солнце будто рассердилось на них и побагровело. И вскоре совсем скрылось, окрасив тучи в пурпурно-красный цвет.

Шумит, волнуется под верховым ветром частый ельник. В лесу становится совсем черно. Теперь мрак ползет оттуда низом. По небу, насколько видят глаза, протянулись пурпурно-желтые ленты заката. Вершины деревьев еще купаются в густой небесной синеве.

И вот солнышко совсем скрылось за лесом. И весь горизонт теперь заняла широкая полоса туч тяжелого, мрачно-багряного цвета.

Долго сидела Маринка неподалеку от дедова дома. Сидела в немом бездумном оцепенении. Ее взгляд по-прежнему был обращен вверх, туда, где за лесом исчезало ее неуловимое солнышко. На сердце было грустно и тревожно.

Высоко над заимкой, над лесами и полем, надо всей притихшей вечерней землей величественно и холодно выплыла полная луна, заливая землю мертвенно-белесым светом, словно бы пытаясь сейчас вот, сию минуту, беспощадно и бесповоротно обнажить перед всем миром ее, Маринкину, еще не известную и ей самой беду.

— Ма-ри-ша, Ма-ри-ша! — именно в этот миг услышала девочка, как громко позвала ее в дом тетя Фрося. В большой тревоге с трудом поднялась с пенька Маринка и медленно, сильно хромая на больную ногу, пошла к избе.

И вот все снова сидят за вечерним столом. В большой глиняной миске мирно дымятся картошки в мундире. Сегодня зажжена почему-то подвесная керосиновая лампа, которую используют лишь по праздникам или с приездом родни.

У дедушки в руках исписанная бумага, рядом с ним лежит конверт с почтовым штемпелем на марке.

Все чего-то ждут и как-то странно, будто впервые ее увидели, с нескрываемым любопытством рассматривают Маринку. Но стоит девочке взглянуть на того, чьи глаза только что неотрывно следили за ней, как у него вдруг опускаются веки.

Только бабушка не взглянула на внучку. Она молча чистит большую картоху, молча подает ее Маринке, пододвигая к ней поближе солонку. А дедушка какой уж раз вертит перед носом письмо.

Ни жива ни мертва сидит Маринка. На краю стола стынет ее картошина. Девочка и не думает о еде. И слышит ли она, о чем говорит сейчас дедушка?

— Письмо, вишь, из города, от дочки, от тети Паши, значит. У нее, помнишь, Гришатка жил. Зовет она тебя. Поживешь там у них, поможешь с младенцем. Большая уже, на второй десяток начала жить. Надоть и к делу какому-нито определяться. Шитью обучить тебя обещает Паша, на портниху выучить вроде. В городе это завсегда хороший кусок хлеба.

Маринка молчит и теперь ни на кого не смотрит, даже на дедушку, хотя чувствует, что разговор он ведет с ней одной. В голове сверлит одна неотвязная и невеселая мысль: «Гонят. Не работница больше я тут, у бабушки с дедушкой. Лишняя стала. И изба не моя, и эта картошка не мне положена. Что я плохого вам сделала, что все так согласно хотите прогнать меня из родной избы, от родной бабушки, от родного дедушки?»

Повзрослела и как-то высохла Маринка за эти несколько дней, а сейчас сидит совсем как старушка. Болят ноги, ломит голову, и мысли теснятся такие взрослые, вовсе не как у детей. Очень ясные мысли, но тяжелые. И недетская безысходная грусть-тоска гложет ее маленькое неокрепшее сердечко.

Так и не притронулась Маринка к бабушкиной картофелине, и чаю не пила, хотя бабушка положила на этот раз перед ней конфетку.

Никто не остановил, не окликнул ее. Даже бабушка ничего не сказала, когда вдруг вышла Маринка без спроса раньше всех из-за стола и направилась в свой уголок.

Прошла минута, другая.

И тут разразилось это страшное, дикое, оставив навсегда глубокий след в ее душе.

Дедушка с необычным для его лет проворством вскочил со своего места. Никто и опомниться не успел, как он схватил арапник, с которым ходил, бывало, на барскую псарню, подбежал и больно, с потягом, хлестнул Маринку. Кровавые ссадины на плече, руке и больных ногах долго набухали в последующие дни, пока не покрылись коростой; она с болезненным зудом постепенно отваливалась от молодой кожицы, которая очень медленно нарастала снизу.

Бабушка кинулась к деду Силантию и повисла на его руке. Он оттолкнул ее грубо, и она упала на пол, рыдая. Подбежал дядя Митяй, но дед Силантий с бешеной силой стал молотить его по плечам, по голове, по спине медной ручкой арапника, приговаривая:

— Хозяином стал, сучье племя, власть почуял, добра не помнишь, людям жизнь уродуешь… — Каждый взмах руки сопровождал он такой грязной бранью, которой отродясь от него никто и от пьяного-то не слыхивал.

Дядя Митяй закрывал лишь голову, подставляя плечи и спину под страшные удары. Он не сопротивлялся и не унимал деда Силантия.

И тот как-то быстро сник, набросил кожух на плечи, успел схватить лишь свою скрипку и выбежал из избы.

Несколько дней не показывался дома дед Силантий. Слышали, будто играет он далеко отсюда, верстах в двадцати, не менее, по трактирам и беспробудно пьет.

Бабушка слегла в постель, и за нею ухаживала тетя Фрося.

Маринка тоже не вставала. Два дня во рту и маховой росинки не держала она. На третий день встала, поела хорошо. Подошла к бабушке, упала на ее худую, истощенную работой грудь и долго безутешна рыдала.

А еще дня через три приехала за Маринкой тетя Паша и увезла ее с собой.

12. ЧУЖАЯ

С поезда шли пешком через весь город.

Уездный городишко, зеленый, приветливый, с одноэтажными и двухэтажными домами, чаще деревянными, рублеными, как в деревне, но обшитыми тесом и с парадными крылечками-сенцами на улицу, показался Маринке сказочно большим и красивым. Когда же встречались кирпичные строения, крытые железом, покрашенным в ярко-красный или зеленый цвет, Маринка останавливалась и вспоминала дедушкины сказки о теремах с петухами и совами на коньке, о дворцах из хрусталя и червонного золота.

— Пошли, пошли… — торопила тетя Паша, дергая за руку. — Ишь невидаль какая — дом о две трубы да крылечко под масло крашено. У нас и самих не хуже.

И правда. Как ни устала Маринка — ноги давали себя знать уже не тупой, а острой, режущей болью, — когда подошли к тетиному дому, показалось ей, вся боль прошла. Неужто она будет жить в такой хоромине?

За палисадником, где цвели золотые шары, а через штакетник свешивались запыленные ветки давно срезанной сирени, стоял большой двухэтажный дом. Нижний приземистый постав каменный, из хорошо побеленного известью кирпича, и на улицу весело смотрит четырьмя окошками. Наверху еще целый дом, но из теса, покрашенный в зеленовато-серый цвет, и крыша железная, крашеная. Особенно поразили Маринку железные трубы. Под кровлей крыши широкие железные воронки, а водостоки тянутся вниз до самой почти земли, изогнутые внизу коленом, словно у дедовой дымокурки. Посередке на крыше дома — удивило Маринку — и впрямь две кирпичные трубы.

«Просторно, как в царском тереме, — подумала девочка. — Вот что значит город! Позади дома сад большой, просторный. Гуляй сколько хочешь, не соскучишься». И Маринка заметно приободрилась. В дом вошла веселая.

Мишенька был только месяца на два младше Маринки. И когда приходил с получкой дядя Ваня, он всегда приносил одинаковые гостинцы «старшеньким», как называл он Мишатку и Маринку. Только вот Мишенька получал свою конфетку открыто, сразу из рук отца. Маринке же дядя подсовывал ее, когда не было хозяйки. Тетя Паша одаривала лишь своих детей. Маринка для нее — просто нянька, взятая на харчи из сострадания к ее сиротству.

Ходила Маринка в длинной старой вельветовой рубахе, поданной из жалости учителкой начальной школы Симой Кетовой, временной тети Пашиной жиличкой. В лавку и на базар бегала босиком, перед тем как войти в дом, ополаскивала в лохани ноги, вытирала их старой рогожкой, а подошву и пятки досуха терла о половик. Тетя Паша любила в доме порядок и чистоту. Мыть полы, стирать на детей и нянчить грудную было главным Маринкиным делом.

Иногда в воскресенье или в будни под вечер Маринке разрешали поиграть в саду с Мишей и соседскими детьми.

Когда гоняли «чижика», Маринка всегда брала верх. Она ловко и сильно била палкой, и «чиж» летел далеко, а когда водила — умела ловить свечи. А при игре в лапту надо было бегать, и Маринку все обгоняли, больно пятная гуттаперчевым мячом. Но в прятки она проявляла столько сообразительности, терпения и находчивости, что нередко выбегала последней и успевала «выручить всех».

Собирались на эти дворовые игрища и мальчишки и девчонки.

Маринка очень страдала от своей неловкости в пятнашках и лапте. Но за себя всегда умела постоять.

Как-то соседский Сенька Низов по прозвищу Рябой, здоровенный двенадцатилетний верзила с большими навыкате глазами и маленьким — пуговичкой — носом, прямо в упор сильно ударил Маринку черным тугим мячом. Та рассердилась, в сердцах подлетела, толк-толк плечом, а рукой пыталась схватить за косматые Сенькины вихры. Парень повыше задрал голову, чтобы девчонка не оцарапала, и стоит, не увертывается, а только гогочет, издевается над Маринкиной слабостью, делает вид, что ее колотушки ему не боле чем укус комара. Все ребята весело над ней смеются.

Обидно стало Маринке до слез.

— Гогочешь? — крикнула она обидчику. — Слабак ты и трус!

— Тебе чего? Али мало? — Сенька вдруг, слоено клещами, схватил Маринку за руку да так крутанул, что она еле на ногах устояла.

— А ты давай по правилам, — пересилив боль, спокойно сказала Маринка. — Вот мои пальцы, вишь, растопырены, все десять. И ты давай растопырь, и будем пальцами гнуть друг дружку, кто кого. По правилам.

Сенька криво усмехнулся: что, мол, с тобой, козявкой, поделаешь, коли сама напрашиваешься, и, растопырив пальцы, приложил к поднятой вверх Маринкиной ладони.

Но что это? Нестерпимая боль пронизала его всего, и здоровенный парень вынужден был встать на колени. Еще острее обожгла новая волна боли, и Низов рухнул на землю. А Маринка успела к тому же, пока он валился на бок, дать ему еще и хорошего леща по шее.

— Смотри, смотри!.. — удивленно загудела детвора.

— Ну и хитра… — не одобрил Маринку Мишатка.

— А и сильная, дьявол ее побери! — восхищались другие.

Ребята видели: как только Сенька растопырил пальцы и подставил свои ладошки, Маринка дикой кошкой неожиданно подпрыгнула, вставила свои крохотные пальчики в Сенькины лапы и вывернула их так, что аж хруст раздался. Тогда вот Сенька и упал на колени. И тут она повторила все сначала, но уже навалившись на противника сверху, пока тот вовсе не опрокинулся наземь.

Теперь заспорили все. Кто говорил одобрительно:

— Давно его надо было проучить. Ай да Маринка!

Сенькин обожатель Мишатка кричал:

— Не по правилам!

А сам Сенька так растерялся, что встал с земли красный весь, хотел было кинуться на Маринку, но, как увидел вновь ее растопыренные пальцы, повернулся и молча пошагал прочь.

Улица все-таки встала и сейчас на сторону сильного, хотя этим сильным оказалась вдруг маленькая худенькая девчонка-хромоножка.

Да тут еще совпадение такое вышло: уехал Сенька Рябой куда-то на Волгу, будто на завод большой хотел с отцом пристроиться.

С тех пор мальчишки связываться с Маринкой побаивались: кто ее знает, может, еще что такое выдумает, осрамит, как Сеньку. И это решило главное для всех: Маринку признали улочной заводилой. Теперь при ней играли в те игры, которые она предлагала, и никто не упрекал ее в неповоротливости, хотя в лапте били жестким мячом больно по-прежнему.

Но все отметили про себя, что именно в лапту на улице теперь с Маринкой играли чаще всего. И еще показалось, что стала она увертливей, научилась ловить трудные свечи, да и бегала вроде резвее.

Только игры эти были для Маринки большой редкостью. Много было работы по дому. Немало хлопот доставлял и младенец.

К тому же еще появилась одна непредвиденная неприятность.

Мишатка на улице хотя и заносился, но был с ней, как и другие, на равных. Дома же ему дозволялось все. Мать надышаться не могла над старшеньким. И спал он дольше всех, и кормили его отдельно. И молочко ему, и яички. А придут с улицы, вывозится весь в пыли, будто на нем рубашка десять лет не стиранная. Маринке снова работа: чистить его ботинки, стирать рубашку, очищать грязь со штанов. Когда вместе бывали на улице, еще куда ни шло, но он каждый день бегал сколько хотел и нередко приходил домой чуха чухой. Правда, это еще можно было стерпеть.

Да вот беда! Оказался Мишатка ужасно противным — лживым и злопамятным.

Мать за дверь, сынок в новые ботинки, новые штаны, подавай ему рубаху чистую.

— Мишатка, мать не велела нынче, слыхал, чать!

Подойдет Мишатка к Маринке, схватит ее за руки, начнет выворачивать за спину, а сам подножку под здоровую ногу. Если упадет Маринка, он ее ногами и в живот, и в бок. Сам выбежит на улицу полураздетый, ботинки и те не зашнурует, а там снова драку затеет, ну ему и подольют. Идет домой с синяком под глазом. Дома притихнет, ожидая прихода родителей. Ботинки снимет, почистит их сам, а потом сядет возле входной двери, чтобы родители сразу его заметили, да и уснет. Не успеет тетя Паша двери открыть — запричитает: «Опять сынуленька спит в коридоре, нас не дождался».

— Маринка, что у вас тут еще стряслось?

А Мишатка уже проснулся, ревмя ревет, заливается и напоказ матери синяк свой выставляет.

— Не-не ос-та-вляй, маманя. Дерется она, бьет аж до синяков… У, нечисть лютая…

Пытается Маринка сказать, что не слушался, дрался…

— Тебя вся улица боится… Так я тебе и поверю, притвора! — кричала тетя Паша. — Рази ж маленький мальчик справится с такою?

И тогда провозглашал свою примирительную дядя Ваня:

— Видать, оба хороши, споры свои на кулаках решали.

И ставят Мишатку в угол, а Маринку столбушкой посреди той же комнаты. Стоять им, пока взрослые спать не лягут.

Миша через минутку-другую хвать пальцы в рот, пошевелит в горле, закашляется, на глазах слезы. И ну блажить, а тетя Паша, конечно, сынку на выручку, ахает да причитает. Умоет сына, разденет, положит в постель, а там еще и стакан молока с ватрушкой или конфеткой даст.

Маринка же будет стоять, пока взрослые не заснут. Упрямая. Так и уснет под утро, сморившись, тут же, на голом полу. Никто ее не накроет, никто на постель не положит. Проснется раньше всех от холода, поднимется на ноги и вновь будет стоять, пока тетя Паша не крикнет:

— Ну чего торчишь, настырная. Подай девочку мне да беги, фунт хлеба купишь! Спроси, может, спички есть!

И начинается новый день с новыми заботами и неприятностями.

С первым снегом приезжала из Спиридонок бабушка Наталья, привезла Маринке свои старенькие, подшитые дедушкой валенцы на зиму и свою стеганку, тут же подпорола и ушила в боках, а пуговички переставила, чтобы поплотнее запахнулась пола, сохраняя тепло и в морозные дни.

А незадолго до рождества у Маринки была большая стирка — все постельное и носильное белье с детей тетя Паша велела приготовить к празднику. Очень трудный был день, всю кожу на косточках пальцев обеих рук состирала Маринка. Ноги еле держали, такая вдруг боль разлилась от бедра до голени в укороченной больной ноге, а другая нога занемела от перенапряжения. Пот лил ручьями, а во рту пересохло. Хотелось пить, и Маринка, сполоснув саднившие руки, пошла зачерпнуть воды в чистом ведерке, но так и не смогла вернуться к корыту, присела рядом с ведром на скамейке.

Тут и услыхала она разговор матери с сыном.

Тетя Паша спрашивала, хочется ли Мише носить косоворотку и какой цвет ему больше нравится.

— А зачем она мне? — вяло тянул Мишатка.

— Как же, сыночка, праздник ведь, рождество Христово. Может, купим тебе с отцом на зиму и яловые сапожки.

— Маринке платье надо, не видишь, что ль, какая страшная на ней рубаха, — сказал вдруг Мишатка.

У Маринки сердце наполнилось теплым чувством благодарности к братику. Забылись все его проделки. Поднялась она со скамьи, чтобы скорее достирать его белье. «Подсинить надо бы рубашечку белую Мишатке и подкрахмалить к празднику, раз новой покупать не хочет».

— Может, и не косоворотку, — упорствовала в своем тетя Паша. — Иное что купим тебе, — продолжала она, будто и не заходила речь о няньке.

— А Маринке? — опять спросил Мишатка.

Девочка вновь насторожилась, стоя у корыта. И услышала страшные для нее слова. А произнесла их тетя Паша как-то безразлично, приговорила на смертную тоску походя, сказав о самом постыдном, как о чем-то само собой разумеющемся:

— Марина  ч у ж а я, не наша, сынок. Куском ее не обносим. Пусть и этому будет рада.

Что-то будто надломилось в девочке, она покачнулась и, тяжело упав на колени, горько-горько заплакала.

Несколько дней не могла встать с постели Маринка, высокая поднялась температура, сильно ломило в ногах, иной раз от резкого укола в бедре и голени она вскрикивала, а потом, измучившись от боли, в слезах засыпала. Сон был чугунно-тяжел, словно после долгой непоправимой болезни. Просыпалась вся мокрая, тело дрожало в мелком противном ознобе. И такая слабость разливалась по всем ее членам, что и повернуться было невозможно.

Долго проболела бедная девочка.

Поднялась через силу перед самым праздником. К тете Паше пришла монашенка из пригородного скита.

— Вставай, хватит ужо! — окликнула тетка Маринку. — Умойся, расчеши лохмы да выходи к столу, нашлась за тебя заступница святая, хочет поговорить, как лучше устроить твою сиротскую жизнь.

Тетя Паша не гневалась, не упрекала ее болезнью. Утром и в обед приносила чего-нибудь поесть — краюшку хлеба и кипяток с куском сахару или тарелку варева. Только сейчас уколола, снова походя.

И Маринка заспешила. Быстро умылась, расчесала косички, туго их заплела белыми тряпочками, набросила на плечи свою грязную рубаху (понять теперь, из какой она сшита материи, было уже невозможно) и подошла к столу.

Монашенка устроилась в красном углу под образами и лампадкой, в которой чуть теплился дрожащий синий огонек. Края белого платка, что покрывал ее голову, торчали из-под черной шали. Она сидела, не раздеваясь, в черном бурнусе, сухая и старая. Глаза, не мигая, придирчиво и строго смотрели на Маринку.

— Садись послушай, о чем у нас тут разговор, да смекай, — сказала тетя Паша так, будто и не ждала ничего иного от Маринки, как полного согласия и беспрекословного послушания.

— Мала еще отроковица-то, говорю, а постриг разума требует зрелого и души, готовой на вечное служение господу, отцу и учителю нашему. Да восславится имя всевышнего и простятся нам, рабам божьим, все прегрешения мирские! Умеют ли делать что сироткины руки-то?

— Может, матушка, может, — отвечала тетя. — Учена в семье нашей труду и прилежанию.

— Мастерству какому обучена? — пытала монахиня.

— Не сказать чтоб мастерству… Слыхала, учили немного в деревне на станке самотканом, прясть научили… Так-то девка смекалиста на руки, ноги вот порченые да малюсенька, в городе все одно в старых девках засядет.

— Господу Христовы невесты нужны, а им о мирской вашей суетной жизни и понятия давать не надо, мать моя, — упрекнула тетку за излишнюю откровенность монахиня.

— Дело ваше, сами спрашивали… Я как на духу…

— Говеет? Исповедовалась? Причастие, словом, принимала? Сколь глубока вера в господа, знать хочу! — блеснув глазами в сторону Маринки, проскрипела монашенка.

— Крещеная, господа нашего чтит, как и все мы. И порядок церковный блюдет. Была и под причастием, а без креста мы и своих детей к столу не пускаем, — отрапортовала тетя Паша, задетая повелительными нотками, прозвучавшими в голосе монахини.

— Постриг — дело навечное, а судьба монашеская — судьба сестер господних. Они и совесть и упование веры русской, они и рабочая сила, которою мощь скита держится. И в мыслях наших одно: вещное и трепетное служение господу богу, Иисусу Христу, всему святому семейству с его апостолами.

Монашенка поднялась, вышла из-за стола, повернулась к иконам, мелко-мелко, как-то уж очень суетливо перекрестилась. Потом сказала:

— Готовьте отроковицу в вере тишайшей и безропотной, в долготерпении и послушании безгрешном воле всевышнего… И ремесло надо ей по швейной части, — деловито заключила она свою короткую речь, добавив: — Через год наведаюсь вдругорядь.

— Подойди к ручке! — скомандовала тетка.

Монахиня опять мелко-мелко перекрестила Маринкин лоб и сунула свою худую руку к ее губам. Затем, положив широкий крест на всю избу, попрощалась с тетушкой, взяла от нее узелок, видно заранее оговоренный, и отбыла восвояси.

13. ПИСЬМА, ПЕРЕВОДЫ, ПОСЫЛКИ

Пришел нежданно-негаданно почтарь. Сумка холщовая через плечо, вроде как по куски собрался. Которые начисто подъелись, «в кусочки ходят»: иной раз подают. У этих точь-в-точь сума такая. И тоже на шнуре через плечо.

А почтовик — тот государственный человек. Он царев слуга и хлеба не просит. Он сам в своей сумке доставляет людям всякие вести: письма, газеты, извещения о почтовых переводах и посылках.

Пришел почтовик, а только Васятка и есть один дома.

Шасть глазами в одну, в другую сторону — бороденка в три волоса, конопатый сам да носатый, — а Васятка в любимом месте, в закутке меж бревен и печки.

— Есть жив человек? — прохрипел мужичонка глухо.

— Тута я, — звонко отозвался Васятка.

— А матерь игде?

— На поле.

— На дворе кто ишо?

— Маруська там да Зорька.

— Кака така Зорька?

— Ну, телка, а чё?

— Маруська-то, баю, кто будет?

— Ну корова наша.

— Фу-ты, господи. А я-то подумал — баба кака.

Почтарь порылся в суме и вытащил толстую, склеенную по краям желтую бумагу. «Отец таку саму «пакет» называл, конфеты в ней привозил с города», — подумал Васятка.

— Вылазь, слышь! — прикрикнул почтарь. И Васятка махом подскочил к столу.

— Адеркины будете?

— Ну Адеркины, а чё?

— Разделенные с Никанором третьегод?

— Ну?!

— А мать Аграфья, что ль?

— Агафья мать наша, батька Ганей звал.

Почтарь больше ничего не спрашивал, положил пакет посередь стола и строго наказал:

— Мотри, парень, суровый пакет с царскими печатками, не балуй, матери покажь.

И ушел.

А пакет и в правду был страшен. Большой, из грубой желтой бумаги, а по краям красные сургучные печатки да в середке еще одна, с веревочкой. И везде понаписано, какой уезд, какая волость, какое село, а пониже — «Передать Агафье Пантелеевне Адеркиной». И еще какие-то числа отштемпелеваны.

Что пакет и взаправду серьезный, лишний раз убедился Васятка, когда пришла мать. Увидела она этот пакет, вскрикнула, прижала его к груди, а сама как заголосит, будто по покойнику.

— Родный ты наш муж и отец Константин, кормилец ты наш любимый! — причитает мать. — На кого же ты нас сирых бросил-спокинул! И пошто, господи, на нас одних шлешь напасти?! Смилуйся над нами грешными! — Мнет в трясущихся руках пакет Агафья, то отодвинет от себя, подумает, то крепко притиснет к груди и горько зарыдает.

Прибежала-запыхалась тетка Вера, увидела в руках у Агафьи пакет — и тоже в слезы. Не выдержал тут и Васятка: на три голоса рев в избе стоит.

— Горе мне горькое!.. — громко, сквозь слезы причитает Агафья.

А мысль о письме сверлит и сверлит голову: «К кому бежать с письмом, к дяде Назару или к учителю? Может, лучше погодить, отойти от горя немного, в себя прийти?» Но и другая мысль не дает покоя: «Держи, соломенная вдова, держи, солдатка, страшный смертный пакет в тайне, пока в селе не узнали. Нет хуже стать совсем вдо́вой и всеми спокинутой».

Света не зажигали, не садились вечерять.

Но, видно, так мир устроен, что привычное, повседневное над всем берет верх. Встала вдруг мать, вздула огонь: посветлело в избе. И застучала Агафья горшками да глиняными плошками, собирая на стол. Письмо подвинули на край, где сидел Васятка. Он долго смотрел на красные сургучные печатки, даже и не насмеливаясь прочесть буквы и числа, выдавленные на них.

И будто что осенило Васятку. «Постой-постой! — шептал он. — Что же это, выходит, простые буквы: вот «твердь», вот «рцы», и «аз» тоже есть. Ну а коли по складам?» И стал «складывать» про себя: «Санкт-Пе-тер-бург». Вспомнил. Как ясно вспомнил вдруг Васятка, что рассказывал ему отец незадолго до отъезда: «Вот кончится служба, и махну, брат, я в самую столицу, в стольный град Санкт-Петербург, где наш царь-батюшка живет. И тебя с мамкой в Питер стребую. Будь я не Константин Никаноров сын!»

— Маманя! Тетя Вера! — крикнул вне себя от радости Васятка.

— Что ты, что ты, родненький, — все еще находясь в чаду горьких дум о своем вдовстве, мягко остепенила мать.

— Глянь, маменька, Сы-ант-кт-Пе-тер-бург, — уже спокойно сказал Васятка.

Ничего не поняли из всех его слов ни мать, ни тетка.

— На вот плошку, хлебай, — сказала мать и чуть не поставила глиняную посудину на пакет.

Васятка схватил пакет со стола и решительно, как это сделал бы разве что сам Константин Адеркин, стал срывать сургучные печати.

— Не смей, что ты делаешь?! — бросаясь к нему, неистово закричала мать.

Но сын уже доставал из пакета большой лист глянцевой белой бумаги.

Почерком отца там было написано:

«А еще низко кланяюсь…»

Мать вырвала письмо из рук сына, вперилась в него и будто застыла. Из оцепенения вывела ее тетка Вера.

— Ну грехи! От темна… Слава господу нашему! — И вдруг она сильно тряхнула племянницу за рукав. — Как это мы забыли? Васятка-то читат хорошо. Отдай бумагу. Отдай!

И мать вернула сыну письмо Константина Адеркина. Теперь Васятка повернул его другой стороной и начал читать с самого главного.

«…а также сообщаю тебе об окончании моей службы на флоте и возвращении из кругосветного путешествия в Петербург, где вот уже боле месяца живу и работаю на Путиловском заводе».

А дальше шли бесконечные поклоны родителям, родственникам и односельчанам, а потом особо Васятке и поклон, и «родительское мироблаговоление».

В письме говорилось, что четыре года Константин Никанорович провел в кругосветном плавании и накопил немного деньжат. Писал он Агафье и о том, что собрал большую посылку.

Поклоны передать решили при случае, а сейчас счастливая мать усадила сына писать ответ.

Письмо сочиняли сами, и писалось оно рукою Васятки. Может быть, и получилось оно поэтому как и надо было: без ложной скромности и застенчивости, без обилия фраз вроде «а еще тебе кланяется», а потому простое, сердечное и о самом главном в жизни семьи.

Утром Агафья сама сбегала в лавку и купила конверт. Васятка аккуратно вложил туда согнутые вдвое тетрадные листки с письмом, а на старательно заклеенном конверте написал отцов адрес. Мать понесла дорогое письмо в волость на почту.

И тут случилась новая оказия: вернули Агафье письмо. На конверте сначала стояло: «Отцу нашему Константину Никаноровичу», а фамилии не было. Город же «Санкт-Петербург» Васятка поставил в самом конце. Не было на конверте и обратного адреса.

Мать ударилась в слезы. Семнадцать верст не шуточка. А теперь иди еще семнадцать. И все попусту. «Да так ли Васятка вдругорядь напишет этот адрес», — думала Агафья. И стала слезно молить самого почтмейстера написать все по правилам. Он согласился с трудом, а когда писал — все спрашивал:

— Кто вы сама-то будете?

— Крестьянка я, крещеная, сынок на руках да престарелая тетка. Безлошадная, коровка и телочка есть.

— Да не о том я. Скажи мне, из какой деревни пришла, какой писать дом?

— Осинники, мил человек, свой дом солдатки Адеркиной Агафьи Пантелеевны.

— Теперь так… Постой, постой. Да ты ж та самая и есть Агафья Адеркина! Тебе вот повестка на целую сотню. И вот еще — посылку получи.

…Очнулась Аграфена уже на лавке. Лицо, шея, грудь — все было мокрое. Бабу отливали водой. «Помраченье нашло», — слышала, как сказал кто-то. И ему ответили: «Бывает. Счастье бабе иной раз — ровно обухом по голове».

От нашатыря, а может, ударилась, падая, сильно болела голова. Но прошло еще время, и Агафье полегчало. Дали ей выпить лекарства какого-то, а потом она ставила крестики вместо расписки на многих бумагах. Отсчитали ей сотню еще совсем новенькими николаевскими, выдали тяжелую посылку. Деньги она сразу же сунула глубоко за пазуху, а посылку взвалила на плечо. Попутчиков не было, и весь обратный путь Агафья проделала пешком. «Прописали Константину выслать на лошадь, — радостно думала Агафья, — а теперь целых три да со своей сбруей купить можно». С деньгами и посылкой Агафья пошла не домой, а прямиком к Назару Великанову. «Он мужик надежный, присоветует, как теперь поступать». Богачкой себя почуяла сразу солдатка, нр сообразить, что с этим богатством делать, одна не могла.

Назар Захарович сразу дал нужный, толковый совет:

— Деньга немалая, а профинтить сразу можно. Дыр-от сколько в хозяйстве и в дому. Давай-ка, баба, все деньги мне под сохранную расписку, целее будут, а тем временем обдумаем не спеша.

Так и поступила Агафья. Вместе с Назаром и посылку распаковали, а там — целое состояние: новенький детский костюмчик с якорями на Васятку и бескозырка к нему с лентами, еще ниже два отреза: шерстяной и шелковой материи, а по бокам запиханы пачки настоящего чаю китайского, коробка монпансье и еще картонная коробка с конфетами, частый гребень, наперсток, иголки, нитки да коробочка с пуговицами, крючками, разной тесьмой. Ну прямо будто коробейник пришел — всякого товару, аж глаза разбегаются!

Поспешили мать с Назаром порадовать Васятку и тетку Веру.

Как натянули костюмчик на Васятку, так все и ахнули.

— Родные, глянь, словно по нем шито, ну вылитый отец, — со слезами на глазах запричитала мать.

— Писаный красавец, — поддержал ее дед Назар.

— Барчук, одно слово — барчук, — приговаривала тетка.

— Ну, Васятка, ходи ноне козырем, вишь, радости сколь. А само главно — Константин, отец твой, объявился.

Эти простые, от сердца сказанные добрым Назаром слова снова заставили женщин пустить слезу. Но теперь это были легкие слезы.

— Ставь косушку, Пантелеевна, — весело сказал Назар Захарович и плотно уселся за стол.

Мать встрепенулась, стала шарить за иконой, никак второпях не нащупывая потайку — старый бумажный целковый. Назар от души смеялся. И над тем, как суетится Агафья, как не может найти свой утаенный на черный день «капитал». А сам уже достал откуда-то из-под полы широкой поддевки заветную.

— Ан и у Назара праздник, ноне день ангела моего, вот и припас ее опрежь, — словно оправдываясь, сказал он, ставя цареву радость на стол.

Мать кинулась собирать угощение.

А по деревне уже разнеслось: «Адеркина, солдатка-то, сотенный билет огребла, прямо в руки сам почтмейстер, да еще посылку, вдвоем с Назаром, почитай, всю дорогу несли — даров тама невиданно сколь…» И все это в уши деду Никанору и его большухе Меланье.

— Брешут, балаболки, слухай тока, — отмахивался Никанор.

— А правда коли? — подзуживала Меланья.

— Не может Константин на бабий адрест, — настаивал кузнец. — Сын он мне али кто?

— Деда! — влетела Клашка, старшая дочь Меланьи. — А чё у солдатки, бают!..

Вслед за дочерью появился Федор, ее отец.

— На дальнем конце, в заовражье был. Народ к Агафье валом валит. А Назар давно там — слыхать, бражничает с больших солдатских денег.

Не выдержал дед Никанор. Накинул верхнюю одежку, натянул картуз и крупно зашагал к снохе.

Вошел в избу гордо, как хозяин, не помолясь, не поздоровавшись. Сел на скамью поодаль стола и сказал:

— Хвались, Агафья, каки таки дары понаприсылал мой Константин.

Снова наряжали Васятку, опять раскладывала солдатка отрезы и из шелка и из шерсти, угощала свекра конфетами, приглашала отведать чайку. Но будто бы ничего и не видел Никанор, сидел, молчал и не двигался.

Мать испугалась и этого непонятного ей внезапного посещения (впервые был свекор в ее захудалой избенке) и его молчания.

Но вскоре все разъяснилось.

— И сотенную прислал, не брешут люди? — спросил вдруг Никанор.

— Ой, счастье-то како! — вырвалось у Агафьи. — Знамо, прислал. И поклоны вам, Никанор Устинович, низкие, сыновние — еще в письме том были. И всем сродственникам кланяется.

— Так, значит. Прислал, говоришь, — словно и не слыша о поклонах, продолжал дед Никанор. — Сотенную. Это хорошо. — И встал, застегивая полушубок. Потом шагнул к Агафье и, как о чем-то само собою разумеющемся, властно сказал:

— Неси сотенную, некогда мне рассиживаться.

Всего могла ожидать от свекра Агафья, но чтобы так вот — вынь да положь — потребовать у нее кровные, Мужем присланные ей, и только ей одной, деньги, — такой наглости даже она не могла предугадать.

— Каки таки деньги? — с явным вызовом свекру спросила сноха и подумала счастливо: «Ладно вышло Назару отдать, не то силой взял бы, черт дюжий». Никанор сразу понял, что хватил, пожалуй, лишку в своих притязаниях на Костькин присыл.

Он спокойно сказал:

— Дыть глянуть похотел, не видал ить целого сотенного. Вот и покажь!

— Не сотенным присланы, косыми, — ответила спокойно Агафья.

Тут-то и началось.

— Отец я сыну али нет ужо? — гремел Никанор. — Кто поил его, поганца, кто кормил, кто труду обучил?

— А пошто меня зудишь? — не стерпела сноха. — Мне прислано, моя и печаль.

— Кака така печаль? Козе под хвост пустить, а они на хозяйство посланы.

— Распоряжусь небось, теперь свои заботы, свой какой-нито дом и хозяйство свое.

— Вот и кидай свою половину, — спокойно сказал Никанор. И с угрозой: — А мои полста отдай, бога не гневи!

— Нету денег твоих, свекор, выгнал ты меня. Сама живу, всю сотню сумею к делу привесть.

Затопал Никанор ногами, кулачище поднял, закричал:

— Цыц, постыдная! Отдашь все по закону, к волостному пойду, в уезд пожалуюсь, через исправника, но свое возьму!

Так и зашлось сердце у Агафьи. Была бы сотня с собой, кинула бы полста и крикнула: «Подавись, старый хрыч, а теперь изыди…»

Но нет в избе денег, разве что целковый за иконой. Присылка у Назара. И сидит Назар, словно в рот воды набрал. Одна расписка у Агафьи за пазухой, не рвать же ее надвое.

И тут распрямился Назар, не спеша выбрался из-за стола, со всей решимостью ухватил огромной лапищей Никанора под локоть и стал его легонько из избы подталкивать. Только теперь будто заметил его присутствие кузнец.

— И ты тута? Все воду мутишь, — зло сказал Никанор.

А Назар все его подталкивает и подталкивает к двери.

— Да отцепись ты, репей старый! — развернулся вдруг совсем по-молодому кузнец и с силой вырвал свой локоть из Назаровой клешни, чуть рукав напрочь не оторвал, хрустнуло только в плече и зазияла дыра.

Назар больше силы не применял. Он только сказал Никанору, что денег у Агафьи нет и тот зря старается, все равно не получит и гроша ломаного.

— Кто ты есть, чё встревашь? — вконец обозлился Никанор и грудью пошел на Назара.

Могутные плечи все прямились и раздавались и у того и у другого. Оба рослы, оба кряжисты, у каждого — лапища, не рука, пятерней могут подковы гнуть.

Изба стала махонькой, черной от копоти, потолок будто еще более снизился, половицы жалобно заскрипели, а от спин, застивших окошко, в избе стало совсем темно.

Кинулась Агафья промеж дедов, сделай они по шажку — и расплющили бы ее, словно не было.

Но Назар неожиданно миролюбиво сказал:

— Агафья тут ни при чем, Никанор. Со мною судись. Вся сотня схоронена в моем дому. Приедет Константин, вот с ним и разбирайся.

Хлопнул Никанор дверью так, что стекла в окне зазвенели, и выскочил вон.

Вскоре ушел и Назар. Подпортил ему дед Никанор день ангела. Но косушку он все-таки успел опорожнить и пустую опять засовал куда-то внутрь необъятной поддевы.

А в избу набился народ. Во время скандала стояли под окнами, а теперь входили, чинно поздравляя Агафью с деньгами, пришли посмотреть, что прислал морячок.

Дотемна рассматривали люди наряженного в отцовский костюмчик Васятку, мяли в руках кончики материи, расхваливая присланное, нюхали сквозь цветастую бумагу пачки китайского чая. Мать угощала леденцами из железной коробки, которая к концу дня почти опустела.

Все сочувствовали Агафье, осуждали деда Никанора за жадность.

— Отделенная живешь, в своем дому, стало быть, и пальцем тронуть ноне свекор не должон, — говорили крестьянки.

— Не то ишо сход скликнем. Тады боле повытрясем кузнечика — два коня у него справные, пара коров да телки, а бараны, свиньи, птица, и в кузне деньгу зашибает. Все мало, лиходею, — вторили бабам мужики.

— Мотри, Ганя, грозился тя побить, — упреждали Агафью сердобольные соседки.

Поздно вечером пришел Игнат, внук Никанора, сын Степана, среднего из Никаноровых сыновей. Поскребся в окошко, а когда Агафья открыла ему, смахнул с головы малахай и весело спросил:

— После дедова наскока внука не погоните?

— Проходи, — ответила уставшая за день Агафья, — мы сродственникам завсегда рады.

— Дело у меня, тетка Агафья. Слышал, будто из самого Питера пишет Константин Никанорович.

— Там он, видно, Гнат, при заводе ноне…

— Отпишите ему, тетя, мол, кузнец Гнат, сын Степанов, племянник твой, земно-де кланяется и просит поузнавать там на заводе, не нужон ли молодой кузнец, ну и, знамо, как там с жильем.

— Чё ты, Гнатушко, али кто тя гонит? Вроде ты и у деда в доверии?

— Обрыдла жисть в дому нашем, тетка Ганя. Бежать надо куда глаза глядят, и чем скорее, тем лучшее.

Подарков смотреть Игнат не стал, о деньгах уже слышал, но не завидовал, а лишь порадовался за семью солдатки.

— А ты вот чё, — сказала Агафья, — сам писулечку изготовь, а мы ее со своим письмецом в один конверт…

— Спасибо, тетя, нацарапаю как-нито, а на почту могу и сам протопать, чтобы заказным сдать, это надежнее.

На том и порешили.

Вскоре Константин прислал письмо отцу с официальным подтверждением своего желания на раздел, но Агафье запретил еще что-либо требовать у Адеркиных. Сам же стал снова слать жене письма и даже деньги. Долгими вечерами просиживали теперь у семилинейной лампы с пузатым стеклом (ее прислал отец посылкой). Васятка разбирал сначала сам, а потом медленно вслух читал отцовы наставления. И тут же на большом листе белой бумаги (мать купила в лавочке десять листов и десять конвертов) начинал писать отчет о строительстве нового дома, о том, как исполнили отцовы наказы, и обе всем, что в ту пору волновало и заботило семью.

Пришло однажды письмо от Константина и племяшу Игнату.

«Торопись, племяш, покуда я в Питере, устрою. Кузнецы нужны, а особливо, говорят, Волжским заводам. Приезжай поскорее ко мне, а тут все и раскумекаем. За тобою годика через два и Васятку в город налажу. Пусть к настоящей работе обвыкнет, городской жизни понюхает. А мы с Ганей поможем, пока живы будем. Поклон родителю твоему, а моему брату Степану».

И далее была приписка:

«Не забудь съездить в волость, стребовать метрики аль справку. Если сможешь, пишись Степановым, но не Адеркиным. Ты Степанов сын. Фамилии по отцу ныне разрешены. Так мне сподручнее за тебя хлопотать станет».

Поначалу не пускали Игната. Дед Никанор мрачнее тучи сделался, узнав о письме Константина. Да отец, Степан Адеркин, подсобил. Сам съездил в волость, выправил документы на Игната Степанова, собрал с женою харчи на дорогу, дал денег, сколь было, на проезд и на первые недели да и благословил своего Игната на новую, городскую жизнь.

Позже Игнат отписал отцу, что дяде Константину пофартило пристроить его к той партии рабочих Путиловского, что уезжала с семьями на Волжские заводы. Теперь он в кузнечно-штамповочном цеху подручным на паровом молоте, обедает в столовке, а квартирует, снимая угол у своего же мастера, у которого на молоте в подручных. У мастера хорошая приветливая жена и семнадцатилетняя дочка Даша Носкова. Девушка она славная, вместе ходят в вечернюю школу при заводском рабочем клубе, только Дарья грамотная и много помогает ему, Игнату, в ученье.

«У меня, батяня, что в цеху, что в рабочем клубе, что дома, одни и те же учителя — семья мастера Носкова, — писал он в письме. — Так что обо мне боле не беспокойтесь, дойду как-нито до своего дела».

В Осинниках снова зима, одиннадцатая после ухода Васяткиного отца в солдаты. Поосунувшийся, но степенный, моряк Адеркин теперь напрочно вернулся к семье и вот уже стоит задумчиво на пороге своего дома. Приехал он сюда нынче уже не служивым, а рабочим-электромонтером. Еще, правда, не сменил своего бушлата с блестящими медными пуговицами на крестьянскую поддеву. Но голову все-таки прикрывала не матросская бескозырка с синими лентами, а смушковая теплая городская шапка.

А Васятка в своем светлом, теплом новом доме никак не может наглядеться на своего милого папаньку. И так ему хорошо!

Но уже к вечеру того же дня была у них с отцом сокровенная беседа. Человек рабочий, мастеровой, отец и в сыне видел не крестьянина, а рабочего. Да сын и сам заговорил о том, что хотел бы продолжить ученье. «Лучше всего, — подумал отец, — сделать это в ремесленном, заводском училище или просто в учениках на заводе в каком-либо из цехов». И решил Константин Адеркин направить Васятку на Волжский завод к Игнату.

Снарядили Васятку быстро. Ни причитания матери, ни слезные просьбы теток не остановили Константина Никаноровича. С увесистой корзинкой, где было уложено все самое необходимое, и мешком с гостинцами из деревни Василия усадили в поезд. Отправился Васятка вслед Игнату в далекий город работать там, где и как сумеет пристроить его отцов родной племяш.

14. ПЕРВЫЕ ШАГИ

И вот он уже далеко от родной деревни в небольшом рабочем городке на берегу красавицы Волги.

Приютила Васятку одинокая старуха, владелица развалюхи-хибарки. Постоялец был выгодный: навез деревенских гостинцев сверх условленных денег. И хозяйка пожалела парня, взялась готовить ему обеды. Не на заводскую сухомятку с первого дня садиться же отроку.

Без раскачки началась и рабочая жизнь Василия.

Рано утром поднял его первый предупредительный заводской гудок. А только-только успел одеться, как широко распахнулась дверь его каморки и по-городскому одетый, в новом картузе, но еще с деревенским румянцем на щеках и стеснительностью Игнат Адеркин пробасил:

— Как спалось-моглось?.. Пора, годок! Завод не тетка, все ко времени там и к своему месту… Потопали?

Не до бабкиных чаев тут стало Василию. Схватил на ходу половину булки, накрыл куском сала и еще ломтиком ржаного прихватил сверху, завернул завтрак в платок и сунул в широченный карман деревенского зипуна.

Игнат старался шагать степенно и чинно. Мелкой иноходью за ним семенил Васятка, худенький, не деревенской стати подросток в больших латаных, с отцовской ноги, сапогах.

Черные глаза его старались и увидеть, и удержать в цепкой памяти как можно больше из того нового и необычного, что посылает ему его городская, рабочая жизнь. Огромный заводской двор встретил паренька грудами угля, хитросплетением нераспутанных мотков ржавой проволоки, горами неотесанных бревен, горбыля, битого кирпича и завалами из множества железных болванок самой разной длины и профилей.

За всем этим ему бы сразу и не разглядеть массивных, приземистых корпусов завода, если бы до слуха не доносился оттуда скрежет металла, который, как вскоре увидел Васятка, в этих больших домах режут, строгают, обдирают, шлифуют и куют. Поначалу Васятку пугали удары сбрасываемых со звенящим отзвуком железных балок. Тяжко ухали паровые молоты, сотрясая землю при падении на разогретый, готовый для ковки металл.

Низкое ржаво-серое небо плыло над Васяткой в вязком и чадном дыму. Его густые черные клубы валили из будто воткнутых в небо вершинами огромных столбов заводских труб. Васятку поразило несметное число железных костылей и скоб, которыми особенно были унизаны до самой макушки трубы кирпичной кладки. Смрадные дымы длинными серыми хлыстами расползались над корпусами завода. Порывом ветра прибило вдруг чад и гарь низко к земле, и едкий смрад скрыл и трубы, и заводские корпуса, застилая глаза идущим. В лицо полетели колючие кусочки шлака, вызывая в горле перхотку.

Вся проезжая часть меж корпусами была искромсана спекшимися от зноя и духоты глубокими колеями от множества телег, тяжелых полков — длинных дощатых коробов, наполненных глиной, углем, песком или шлаком. Эти короба напоминали гробы с отверстыми крышками. Возле самих цехов, словно в лесу, вились плотно утрамбованные тропинки. Их до блеска отполировали тысячи рабочих ног, десятилетиями утаптывая эту землю и ранним утром, и днем, и ночью.

Еще запомнилось Васильку великое множество рельсовых путей и пересечений. Повсюду, казалось, торчали переводные стрелки с длинными железными рукоятями и тяжелыми чугунными грузилами. Со временем Василек притерпелся и к чаду, и к жаркому запаху пыльной и едкой гари, и к неожиданному басовитому реву заводского гудка, что вновь раскатился по всей рабочей слободке до самых дальних волжских пристаней. Но и тогда он не мог без внутреннего трепета слышать нарастающее откуда-то сзади или сбоку погромыхивание и визгливый скрежет неуклюжей, воронкотрубой «кукушки». Она мчалась по рельсам, громко стукоча на стыках, словно старый астматик, натужно шипя поршнями и разрывая Васяткины уши своим сиплым, пронзительно-тонким душераздирающим воем. За ней, лязгая железом, тянулись тяжело груженные металлом вагоны и платформы. Для Васятки на долгие-долгие годы внутризаводские пути остались тем грозным миром, который всегда жил по каким-то неизвестным ему, своим, никем не писанным законам.

Жутковатая оторопь перед безжалостной железной мощью вряд ли несла Васятке радость первооткрытия. Скорее она пугала неожиданной суровостью того трудового быта, который отныне на долгое время станет его повседневной жизнью.

Игнат сам не очень-то давно начал привыкать к этому нелегкому духу заводскому, его скрежету и грохоту, однако хорошо понимал уже, как трудно дается людям заработанный в этих условиях ломоть ржаного хлеба. И все-таки он по-своему любил завод, умел ценить свою нелегкую работу. И теперь хотел, чтобы и Васек, как и он, Игнат, со всем прилежанием и рабочей сметкой на своем месте старался и не портил марки рабочего человека, не тянул обратно в деревню.

В этот день Игнат решил показать братику особо важные и трудные, по его мнению, для работы заводские цеха — кузнечный и сталепрокатный.

Когда они вступили под каменные своды кузнечного цеха, на Васятку с обвальным гулом и диким посвистом, словно стеной идущая февральская вьюга, обрушился неистовый грохот. Только не холодом, а жаркой испариной встретило его под высокими кирпичными сводами это не очень большое по протяженности здание.

За каждым сиплым нутряным могутным вздохом следовал тяжелый гулкий удар парового молота. У Василька в этот миг словно бы все переворачивалось, и чудилось: стоит еще раз ударить молоту, и у него что-то там лопнет внутри и оторвется. Грохот и гул наполнили все его существо, в голове зашумело, заломило, зазвенело в ушах. Леденящие душу скрипы, чудовищный лязг и неожиданный свист будто распирали изнутри все его тело. Наверное, так вода входит в утопленника, и он постепенно перестает ощущать и руки свои и ноги, теряет нить мысли, не понимая, где он и что с ним происходит. Каждый мускул, каждая жилка напряглись у Васятки до предела, и он словно бы одеревенел.

Громкий грубоватый голос Игната здесь был неузнаваем: он почти полностью растворялся и исчезал в иных звуках. Васятка ясно видел, как шевелились губы, вздрагивали Игнатовы брови, но ничего не слышал.

С каким облегчением вздохнул отрок, когда Игнат снова вывел его на улицу! И это несмотря на едкий туман, в котором им пришлось преодолевать все расстояние до следующего цеха. Теперь лишь приглушенно слышались тяжелые, натужные вздохи, будто могуче пошевеливался огромный зверь, безуспешно пытаясь развалить крепкие каменные стены и вырваться на волю. Голос Игната приобрел для Васятки и прежнюю силу и прежнюю знакомость.

— Смотри мне, след в след иди! — повторил тот свое предупреждение, которого в цеху не слышал паренек. — Не то, не ровен час, под паровоз угодишь или кран за губу зацепит, а зазеваешься, можешь и в яму живьем завалиться.

Вальцовка встретила их новым, особо неистовым гулом. Устрашая драконьим шипеньем и обжигая сухим паром, один за другим появлялись из огнедышащего жерла стана обрубки сортовой стали. Грозно извиваясь, длинные огненные змеи, окруженные красным роем искр, сновали по всему цеху. Раскаленные стальные болванки катились по валикам одна за другой, иногда попарно, сплетаясь в какую-то причудливую раскаленно-красную паутину.

Соленый едкий пот выступил у паренька, стекая из-под шапки по щекам и шее за воротник рубашки, трудно было лишний раз вздохнуть.

«И как только люди так долго, всю рабочую смену, могут выносить эту адову жару и ужасающую духоту при таком оглушающем вое и грохоте?» — подумал Васятка. Но эти люди здесь несли еще и тяжелое бремя изнурительного труда.

Вот несколько полураздетых, в одних портах, без рубах, краснотелых, ужасно худых, с изможденными лицами рабочих-вальцовщиков бегут по цеху рядом с вишнево-красной болванкой, обдаваемые снопами светящихся и обжигающих искр. И как только они успевают вовремя схватить огнедышащую болванку огромными черными клещами с длинными рукоятками, чтобы она резко изменила направление и покатилась уже по другим валькам, где медленно начнет остывать? Рабочий дальше уже не следит за нею, а, грохая опорками по скользким стальным листам пола, спешит назад, чтобы затем опять бежать уже за другой длинной огненной балясиной.

Гул, и крики, и нестерпимый сухой пал, и невероятное удушье Васятка теперь воспринимал, как бы глядя на все это откуда-то издалека, со стороны. Все здесь увиденное показалось ему жутковатым, горячечным сном.

И он заторопился на волю, беспрестанно дергая своего наставника за рукав. Оглушенного и ослепленного, Игнат крепко взял за руку Васька и вывел из цеха.

Как же легко вздохнулось Васятке, когда они попали в мостовой, где работает Игнат, в это тихое просторное здание. Высотой своих потолков, круглыми проемами сводчатых, довольно широких и устремленных ввысь окон, строгостью и своей огромностью мостовой цех чем-то отдаленно напоминал церковный храм, виденный Васьком в родном уездном городе.

— Ну вот и моя хоромина! — как бы разгадав мысли Васятки, весело воскликнул Игнат. — Получишься в ремесленном, а там, может статься, и сюда пристрою.

Игната окликнул мастер.

— Ты побудь чуток один, а я быстро.

И Васятка остался поджидать возвращения Игната Степанова. Тут вновь заревел гудок. Цех стал заполняться рабочими.

Васятка с любопытством рассматривал поток людей, которые спешили занять места у огромных монтажных столов, возле тисков, у кузнечных горнов, на висящем над цехом огромном мостовом кране.

Но вот его внимание привлек парнишка, судя по росту да и по годам, его сверстник, только какой-то уж очень бледный и ужасно тощий. Под воспаленными веками его прищуренных глаз залегли большие, будто чернилами намазанные круги.

— Чё, новенький? — дружелюбно ударил Васятку по плечу паренек.

— Но-о-вень-кий, — врастяжку ответил поначалу не сильно расположенный к беседе Васятка.

— Откель? С Волги аль с Оки? — не унимался паренек.

— Издаля мы, деревню звать Осинники, намеднись прибыл, — немного смущенно ответил Василий, удивленный неожиданной бойкостью обшарпанного, худого и бледного мальца.

— Видать, по лесу званное, все осина да осина? — поинтересовался тот паренек, но не стал ждать ответа и еще спросил: — А тебя как звать-то?

— Васятка…

— Василий, значит, а меня — Филя…

— Филя? — переспросил Васятка, соображая, что бы это значило, как же его назвать полным именем.

— Ну-к, Филя! А чё? — не то удивился, не то обиделся новоявленный кореш. И пояснил: — Филя и есть Филя, ну а ежели мужиком доживу, тогда Феофилактом прозывать зачнут. Да Филя-от лучшее, короче… Давай поручкаемся, — вдруг предложил он и протянул Васятке свою грязную заскорузлую руку, на которой вместо большого пальца синел рубец.

Кореши поздоровались. И Васятка, любопытствуя о руке новоявленного дружка, по-крестьянски начал издалека:

— В ремесленном-от давно ль?

— Ужо год, поди, опосля циркуля…

— Какой такой это цир-куль… как там его?

— Циркуль, говорю тебе, машина вроде… На модельщика ладился, ну вот при пиле и состоял, круглая така, со шкивом ремень, она и крутится, визжит и воет. Зато и циркульной прозывается, шо кругла….

— Ну и чё?

— А и то: вдж-ж-ик этим циркулем по пальцам… И один к хренам собачьим, други, вишь, порезаны до костей, все в рубцах.

Филя протянул чуть не к самому носу Васятки свою худющую беспалую руку.

— Дён семь, почитай, а то более сочила кровища. И вата и тряпки ей нипочем… Свету белого невзвидел. И до се, бывает, щемит, будто новый большой нарос, а ить нет ничего. — И Филя вдруг подул на стянутое лоснящимися узлами кожи место, где вместо пальца был теперь этот синеватый рубец.

— Господи, страх-то какой! — невольно вырвалось у Васятки.

— Несмышленыш был, — рассудительно продолжал грустную повесть своей жизни Филя. — А которые старше, ко времю не настращали, не упредили меня… Ночью дело было, страсть как хотелось спать… Вот и попал…

— Ну, а опосля?

— Что опосля? Тады ужо поздно стращать.

— Обратно, говорю, боязно теперь, где работал до се?

— Пошто боязно? Теперь-от я учен-переучен! Да не берут: калека! Спаси бог ссудную рабочую кассу, добились управленцы ейные, за счет хозяев определили в ремесленну… Теперь ужо в третьем колупаюсь.

— В третьем?! — восхищенно и с немалым удивлением этому совпадению воскликнул Васятка. — А мне завтра вступать туда. Не возьмут, поди, в третий, а то вместях будем. — Угольки его глаз накалились и заблестели в радости, что обрел товарища.

— Э, все одно вместях, — степенно ответил Филя. — Одна ремесленна.

Васятка теперь уже сам еще раз пожал культяпую Филькину руку.

— Ты, Васька, тут не боись! — сказал Филя. Он был явно растроган этим неожиданным повторным Васяткиным рукопожатием, исполненным, несомненно, дружеского участия.

— Тут дюже хорошо, знай учись — не ленись! Рази что батя, законоучитель наш, больно строг: ино и долбанет своею евангильей по макушке. Ну так и сам, браток, не зевай…

Вернулся Игнат Степанов.

Он издали видел, как мирно и задушевно беседовали пареньки. И теперь, подойдя к мальцам, обратился к Филе:

— Ты вот что, друг. Завод тебе, знаю, как дом родной. Видел, познакомились. Давай-ка, браток, проводи своего приятеля за проходную. Мне обещали, что после полной церковноприходской, может, и в третий сразу к вам в ремесленну попадет. Надоть только на практику нажать.

Радостный и обнадеженный, с новым дружком весело побежал Васятка из цеха.

И вот уже второй месяц, как он в ремесленной. И батюшка успел потаскать за вихры, постукать о парту лбом, чтобы лучше, не цокая, читал «Отче наш». А у Васьки все срывается на «Отце». Никак ему не дается этот звук.

Ругается он «цортом», а все ребята смеются: какое же это ругательство?!

Начнет отбрехиваться, опять смех.

— Ну цо, ну цо, — ворчит Васятка. Ребята же вокруг давятся от смеха.

— Скажи: «Чё причепились?», — гогочут парни.

А у Васятки выходит «цо прицепились». Разве ж он знает, что словечко «прицепились» он как раз говорит правильно, а они перевирают.

Зато на задачках отыгрывался: быстрее всех считал и прямо без бумажки, в уме складывал ответ. Не зря его сразу в третий класс приняли.

— Не башка — коцан прямо, — добродушно издевались теперь над его цоканьем ребята.

Уже и в мастерских ремесленного начал работать Васятка. Правда, не в таком цехе, как Игнат, а у электриков. Целый день цинковые пластинки надраивал, какую-то накипь с них счищал. И у тисков работал — опиливал железяку под угольник. Теперь с годами силенка пришла, и слушалось пилы железо, а рука подчинялась Васяткиному желанию пилить ровно, без завалов. Любили ребята набрать железных опилок на масленую руку — машинного масла хватало — да и сделать кому-либо «общую смазь». Сожмут грязной лапищей и лоб и нос покрепче и проведут всей пятерней вниз. И щеки, и рот, и подбородок, и шею так вымажут, что хоть пемзой оттирай.

Сегодня у них мастерские с полудня. А на завод ребята решили пробраться рано утром, задолго до гудка. Надумал Филя дружку завод показать. Знал он потайной лаз в каменной заводской стене. С улицы он скрыт горушкой шлаковой щебенки, а с заводской стороны прямо к стенке навалены бревна. Только у самой пробоины кто-то умело вытащил несколько бревен так, что образовался темный тоннель. Он ведет на дальний черный заводской двор, заваленный старыми строительными материалами да кучами ржавого железного лома.

— Ты, Васятка, не боись! — Филька по-хозяйски гостеприимно тянул своей культяпой рукой Васятку в узкую щербатую дыру пролома.

Шныряя меж горами железного хлама, ребята пробирались в ведомом только одному Фильке направлении, туда, где в заводском дыму подымался высоченный кирпичный сарай. Этот огромный, густо закопченный красноватый домище особенно удивил Васька размерами своих окон. В каждое из них свободно могла бы пройти вся целиком, с соломенной крышей и входным крылечком, изба, в которой они еще недавно жили с матерью в деревне. Разве что для этого надо было вынуть решетки, которые, как в тюрьме, железными прутьями делили эти окна на восемь частей. Впрочем, каждое из восьми таких засаленных и густо пропыленных стекол было выше Васька, хотя он уже и сам вымахал по мочку отцова уха. Окна эти поровну разделялись высоченными арочного типа въездными воротами. Далеко выступали вперед кирпичные стояки, подпирая массивные верхние балки строения. А посередине дома, прямо под конек крыши, проходил еще один такой широкий опорный кирпичный столб.

«И какой же он грязный, весь прокопченный, — подумал Василек, — неужто, как наша старая изба, топится по-черному?»

А Филька опять потащил его за рукав.

— Ну, раззявился… Мотри, долбанет тя «кукушка» — костей не соберешь!

Филя-то давно знал, что все волшебство этого неважнецкого снаружи цеха там, внутри. И он решительно поволок за собой дружка.

Василька не обидело даже презрительное слово: «раззявился». Он был ошеломлен немыслимо гигантскими размерами этого здания.

Конечно, это истинная правда, что ни наяву, ни во сне еще не приводилось ни Филе, ни Васятке видеть настоящий дворец. Разве что в сказках об этом слыхивали. Но, видно, так уж заведено у людей, что диво дивное, стоит ему открыться человеческому глазу, неминуемо сравнят с неведомым. Так и сейчас. Только-только попали ребята под высоченные, словно купол неба, своды нового паровозного цеха, как у Фильки вырвалось:

— От теперь вали, пяль глазишша свои немытые… Это, брат не кака-нибудь простая домина: дворец настоящий, хоромина.

И Васятка так же все это понял: ни дать ни взять дворец. Ширина — куда там площадь городская, а с конца в конец и глазом не измеришь, почитай, не аршинами, саженями кидать надо. Они с Филькой тут будто букашки махонькие. Да никто и не замечает их здесь даже. А кому и заметить — люди рабочие, так же, как и они, в этом просторе немыслимом растворились. Кругом работа идет — повсюду шипит, и стучит, и скрежещет, а людей почти и не видать.

На тяжелых стальных устоях вроде рельсов, только проложенных высоко над цехом по-над закраинами высоких стен, ходит громадный железный мост с тяжеленными, видать, чугунными крюками на массивных цепях. Вот он прошумел над головой у ребят, а позже они видели, как спустились оттуда цепи, опутали огромную чугунную станину не то раму, и вдруг этакая махина, словно перышко, взлетела над цехом и стала опускаться как раз в том месте, где просматривалась глубокая длинная траншея.

Зрелище это захватило пацанов, и они не заметили, как подошел усатый старик и сразу хвать обоих за вороты поддевок.

— Вам что здеся запонадобилось, шпендрики? — зашипел на них дед.

Филя не растерялся.

— Из ремесленного мы, ученики. Пришли поране нарочно, чтобы на завод поглазеть. — И Колокольников протянул деду справку, которая удостоверяла, что он действительно является учеником ремесленной школы по третьему году обучения.

— И как только таких шкетов до гудка проходная пропускает, — ворчит старик. — Ну-к вот шо, валяй поперед меня на галдерею, мастеру пролета сдать вас должон.

И ребята поплелись к большой деревянной лестнице, которая вела на длиннющий деревянный помост, что растянулся на всю протяженность огромного цеха. На галерее ребята увидели множество дверей с прорезанными в них окошечками и безо всяких окон. У окошек толпились рабочие. Это, видимо, были инструментально-раздаточные. Такая имелась и в учебных мастерских, На закрытых дверях блестели таблички. Мастера на месте не оказалось. И они стояли втроем у железных перил, ожидая его возвращения.

Отсюда, с галереи, открывалась вся панорама цеха. Он был двухсветный. Через сильно запыленные и закопченные, но огромные окна и сверху, и с боков сеялся слабый утренний свет, и его во много раз усиливало внутрицеховое освещение.

По всему цеху, словно островки, были разбросаны большие монтажные столы, где производилась сборка отдельных узлов будущего паровоза.

Превеликое множество всевозможных конструкций и приспособлений разместилось под высоченным потолком огромного цеха и на его стенах. Что уж и говорить о станках, что заняли свои места на обшитом листовым железом полу. Все это своим обилием и грандиозностью заворожило ребят.

Но неугомонный старик вдруг вновь схватил их и молча поволок вниз по лестнице. Выведя из цеха, он пригрозил:

— Мотри мне, больше чтоб и на глаза не попадались, не то пеняйте на себя. А сейчас — кругом арш!

Ребята взапуски кинулись по перехлесту железнодорожных путей, счастливые, что так неожиданно просто отделались от старика.

15. В УЧЕНЬЕ

«И впрямь, знать, не люба Пашке сестрина дочь, если монашескую долю девчонке уготовила, — решил дед Силантий. — Надо выручать внучку из беды».

И вот дядя Митяй, которому случилось быть в городе со своим Серком, вез неторопко Маринку к новому месту. С будущей Маринкиной хозяйкой все было заранее сговорено.

— Большая ты у нас девка стала, самостоятельная, — сказал Маринке в пути дядя Митяй. — Будешь отныне жить у портнихи: есть у тебя способность к швейному ремеслу, говорит тетя Паша. Поживешь в людях, делу научишься, а монастырь от тебя не уйдет, коли захочешь, портниху туда скорее примут.

Пожелал дядя Митяй Маринке успехов в ученье, передал туесок меда — гостинец от дедушки с бабушкой — да материи белой аршина три на простынку и наволочку от себя и тети Фроси, распрощался с ней и ее будущей хозяйкой и уехал к себе в Спиридонки.

Портниха слыла известной мастерицей, и заказы к ней поступали из многих богатых домов не только с ее улицы, но и с заречья, где селятся очень богатые люди, а сама улица носит старинное название — Замковая. Это не близко отсюда, с Присмушок, расположенных а северной окраинной части города, отгороженных от центра широкой рекой и оврагами.

Хозяйка, пани Снизовска, — женщина худощавая, юркая, неопределенного возраста. О ее летах судить можно было разве что по ее старшим детям. С ними Маринка больших забот не знала. Но нянчить ее четырехмесячного Михасика ей пришлось с самого первого дня. И здесь она осталась такой же чужой, униженной и бесправной, как и у родной тетки. Каждодневный изнурительный домашний труд прачки, поломойки, кухарки и няньки вновь заполнил ее беспросветную жизнь без ласки и радости, вдали от родных.

«Что теперь делает братик? Почему он меня не разыскивает и не берет к себе?»

Но ни писать, ни читать она не умела. И ничего не знала о том, что люди друг с другом могут разговаривать письмами по почте. А у людей, среди которых она жила, было много своих забот о куске хлеба, о доме и детях. Где что можно подешевле купить, а потом перепродать на копейку-другую дороже — это им было близко. Об этом и говорили они охотно и слушали с интересом. Никому и в голову не приходило, что у девочки, отданной в ученье к портнихе, есть брат.

Пани Снизовска часто завидовала узгорцам — тем, кто селился на взгорье, окаймленном широкой, по веснам шумливой рекой и более узкими речками, ее притоками, а с их заречной стороны — еще и глубокими оврагами. И рынок там, по ее словам, богаче, и цены не выше, а сторговать было куда легче, нежели здесь, где селилось много народу и каждый норовил покупать самое дешевое. Особенно ее не устраивала дальность толкучки от этих окраинных мест уездного города. Было бы это рядом, глядишь, чаще можно бы доставать за полцены спорки, которые в умелых руках мастерицы превращались в новенькие, «с иголочки», верхние вещи — поневы, бурнусы, кафтаны, поддевы. А уж о том, что на толкучке по случаю можно дешевле достать сколько надо стекляруса и бисеру и из-под полы льняного полотна, которое тайно умелые люди проносили с ткацкой фабрики, недавно построенной бельгийским акционерным обществом, и говорить не приходится.

Конечно, спроси Маринка прямо у хозяйки, как ей разыскать отца и брата, может быть, пани Снизовска что-нибудь и придумала бы.

Но Маринка ни о чем таком никогда у нее не спрашивала. Мечта о встрече с братом слилась у нее с мечтой о дальнем путешествии.

На подходах к городу строилась чугунка, а напротив того места, где впадают в главную реку два притока, стояла пристань, куда подходили пароходы. И Маринке теперь было ясно, что пешком, да с ее ногами не добраться ей до Москвы. Вот если бы пароходом или по чугунке? Но такое доступно разве только самостоятельным людям. Может быть, и не очень богатым, но таким, как пани Снизовска. Она все может. Сошьет выгодно побольше одежки, вот и капитал: кати куда хочешь.

Пани Снизовска мастерица на всю округу.

«Проше, пани», «дзенкую, пани» — только и слышит Маринка, добрые, любезные слова, обращенные к хозяйке ее заказчиками.

И Маринка решила, что единственная ее дорога к такому же завидному положению среди людей — это умельство. Надо хорошо научиться шить, чтобы самые богатые заказчики, даже с Замковой улицы, шли с просьбами только к ней. Подружиться с ними, глядишь, можно стать и компаньонкой прославленной портнихи. Возвращаться она не будет. У нее нигде теперь нет родного гнезда.

Маринка так старательно работала и была так исполнительна, что хозяйка сжалилась над девочкой. Она стала учить ее кроить, разрешала помогать в работе над не очень сложными заказами, учила правильно сидеть за машинкой, вести ровную и красивую строчку. И в этом у девочки были успехи. Пани Снизовска, принимая ее работу, нередко с улыбкой говорила:

— Но вшистко в пожондку, мила!

Маринка теперь и понимала даже, что это значит: «все в порядке, милая!» И это было очень приятно.

Обида на дедушку и бабушку не проходила. Не могла им простить девочка, что оттолкнули ее от отца, прогнали от себя, лишили родного очага. «Они от старости выжили из ума», — со злостью думала она.

Швейное ремесло давалось Маринке легко. У нее были сильные и проворные руки, а привычка к повседневному труду выработала в ней теперь и настойчивость. Через полгода она уже самостоятельно и свободно шила ситцевые платья для детей, подростков и девушек. Хозяйка позволяла ей брать деньги с ее клиентов за работу. И Маринка стала копить серебро и медь, складывая деньги в гипсовую копилку-собачку, купленную из первого заработка. Но хозяйка теперь помимо ее основных обязанностей по дому и уходу за младенцем все чаще поручала ей скучную и трудоемкую работу: метать петли, заметывать внутренние швы, подшивать подкладку, утюжить юбки и жакеты. Особенно нудно было распарывать старые вещи, которые пани Снизовска за бесценок покупала на толкучке, а затем пускала в перелицовку и продавала там же как новые. Зато хозяйка стала к ней менее требовательна в домашних делах, все чаще сама возилась с младенцем, почти не посылала Маринку по лавкам или на базар, помогала в стирке белья.

Вскоре Маринка стала первой помощницей своей хозяйке в ее главном деле — швейном ремесле.

Соседи любили Маринку за ее веселый и открытый характер. Хозяйкиным детям она часто шила из обрезков материи платьица для кукол, рассказывала им дедушкины сказки, защищала, если кто-нибудь обижал их на улице.

Особенно дружила она с соседскими мальчишками. Она никогда не плакала и не обижалась, если кто-нибудь нечаянно причинял ей боль. Но если кто с затаенным злом ударит по ее больным ногам бабкой, «чижиком» или мячом, а то и толкнет так, что Маринка валится наземь, она встретится с обидчиком один на один и объяснит ему его подлость, а затем надает таких крепких тумаков, что другой раз трогать ее у того надолго отпадает охота.

— Пожалуешься кому, получишь вдвое крепче! — вразумляла она на всякий случай поверженного противника.

Стала Маринка сильной и увертливой. А пожатия ее руки побаивались даже рослые подростки. И не дай бог, если Маринка схватит за запястье или сожмет пальцами суставы на локте — будешь кричать и извиваться, пока не запросишь пощады. А если Маринка за тебя держится, ее уже с ног не собьешь!

Девчонки любили Маринку за песни. Когда хозяйка разрешала взять свою гитару или приносили гитару девчата, Маринка, усевшись поудобнее где-нибудь на поленнице дров или на бревнышке, брала сильный переливчатый аккорд, проходясь пальцами по всем семи струнам. И запевала. Голос у нее был сильный, петь она любила громко. Хороший слух и приятный тембр голоса привлекали многих. Играть на гитаре обучил ее муж тети Паши. А теперь не раз приходили ее послушать и взрослые, особенно на праздники или в воскресный день. Приглашали играть, как когда-то ее дедушку, на семейных вечеринках. Маринка всегда отказывалась, но делала это не обидно, словно бы сама напрашивалась на будущее в гости.

— Можно как-нибудь в другой раз, когда мы с хозяйкой приберемся, заказы она свои сдаст и сможет с ребятишками сама остаться, — простодушно говорила она. — Пригласите еще, не обижайтесь, что не смогу сегодня.

И от нее отступались.

Девчонкам своего двора помогала она советами, как лучше скроить и сшить из малых кусков материи платьице для куклы, ловко шила она сама, набивая старой ватой или всякими обрезками материи тряпичные мячики для лапты и других игр, ею оструганные «чижики» лучше других летали, их удобно было подсекать и отрывать от земли.

Мальчишек научила она игре в ножики и свайки, ловко играла, когда не было взрослых, в расшибалочку или орлянку, всегда выигрывала, потому что очень точно, ближе всех к куче с монетами приладилась бросать пятак, а выбивала чаще всего без промаха, так ударяя по краешку, что монета не катилась, а перевертывалась вверх орлом.

В ножички она проигрывала мальчишкам. Ей трудно было кидать ножик с носка, с колена. Но если бросала его в тесину, ее нож вонзался почти без осечек, только уходил иногда глубоко и трудно его было вытаскивать.

Прыгала Маринка с девчонками через веревку, но быстро уставала, да и фигур таких, как другие, сделать не могла. Она прыгала неважно, зато веревку крутила так, что все любили прыгать, если она водит.

Однако жизнь научила Маринку и житейским хитростям. Но были они беззлобны и, пожалуй, даже остроумны.

Вышла она как-то из дома. Дело было перед праздником. Видит, многие девчонки, как и она, несут на задний двор к куче с золой свои самовары. Начали чистить. Мальчишки крутятся тут же, наблюдают, какой самовар заблестит ярче.

А Маринка подмигнула мальчишкам да и кричит:

— Девчонки, давайте вместе чистить по очереди самовары. Сначала мой, потом каждый свой.

Привыкли девчонки к Маринкиным затеям, побросали свои самовары и давай Маринкин самовар надраивать. Быстро с ним справились; блестит на солнышке, словно только из магазина.

Взяла Маринка свой самовар и направилась домой.

— Так нечестно! — орут ей вдогон девчонки.

А мальчишки смеются:

— Вы что, условие не помните?

— Помним, помним, сначала мой! — кричат девчонки.

— А потом каждый свой, — напоминают мальчишки.

А Маринка несет свой самовар и думает: «Зачем я так, нехорошо это». А внутри словно бесенок какой: «Нельзя век простофилей жить, иначе меня всегда оставлять с носом будут». Видно, не забылись ей еще похороны Гришиной куклы. И весело Маринке, как вспомнит свою проделку, и почему-то печально. Снова думает о брате. «Он теперь, поди, совсем взрослый стал, дядя Митяй говорил, окончил Гриша ремесленное училище». Но не подает весточки братец и не едет к ней. Хорошо ему там, в Москве.

А тут еще горе навалилось. Тряхнула перед праздником, как обычно любила делать, свою копилку, веселый звон трудовых монет послушать, а копилка пустая. Большая уже Маринка, пошел ей пятнадцатый год, не заплакала от огорченья. Пошла хозяйке своей сказала. Но та как раскричится. Никогда с ней такого не бывало.

— Бесчэльна дзевка, — топает ногами пани Снизовска.

И орет на весь дом, будто и не видит пострадавшую, а отчитывает она какую-то другую Маринку, ее, пани Снизовской, бесстыдницу прислугу.

Излив свою душу по-польски, хозяйка начинает честить свою «дзевку» по-русски:

— Ее деньги! Ее деньги! Моя машинка, мои нитки, моя помощь… А кто ее учил, неблагодарную! За ученье платят!

И, вознося горе руки, пани Снизовска снова переходит на польский:

— То дьябло! Сама есть швента, як матка боска… Же мысь мы? Злодзеи?! А я-то, езус Мария, сама ей ситчику… Проше, сядай, шей себе, кохане, к празднику обновку[1].

Даже слезу пустила по случаю такого своего благородства пани Снизовска. Но теперь она обращалась прямо к Маринке и говорила подчеркнуто на чисто русском языке:

— Про копилку забудь. Живешь с нами, ешь со всеми… Какие тебе еще, как это ваша хлопска мова… шиши нужны?

Знает Маринка — пожалуй, на круглый золотой накопила она меди да серебра. Материя же эта стоит хорошо если три гривны. А жаловаться не пойдешь. Хозяйка всегда права. И всегда перед ней в неоплатном долгу Маринка.

Так рухнули ее планы заказать себе по колодке специальные ботинки на больную ногу, как посоветовала ей одна из заказчиц.

И подумала впервые Маринка о доле женской, об участи бедных, одиноких, как она, людей. Много ли их, богатых? Ее хозяйка портниха вон, а и то дыры заткнуть не всегда ей удается. Небось, в душе и сама не рада тем деньгам, что в копилке Маринкиной были. Да праздник на носу, а с заказчиц деньги сразу не получишь. Чего-то побаивается пани Снизовска. Всегда с ней говорит только по-русски, а тут враз столько всяких польских слов припомнила — и самых святых, и самых обидных. Нет, не может даже в эту горькую минуту сказать Маринка, что ей живется всех хуже. У нее и крыша над головой, и постель, и голодом не морят.

Каково же тем, кто вовсе не имеет ни кола ни двора, а если и имеют…

Вон фабричные. Вроде бы и с ремеслом, а живут — углы у хозяев снимают, работают от зари до зари, ходят кто во что одеты и всегда животы подтянуты, а в кармане разве что вошь на аркане.

Тем, у кого есть дети, почитай, и того хуже — ребенка не на кого оставить, хоть с собой на фабрику волоки, а хозяева каждый день еще скандалят: не там веревку натянула белье просушить, не тогда стирать взялась, грязь, вишь, развела, в хлеву будто. И пойдет перепалка — ночь коротка! Утром с гудком опять на работу. Получит баба получку, не знает, какие дыры заткнуть, хорошо еще, коли муж не пьяница да не драчун.

Нет, какой уж раз думает Маринка, надо такое вот ремесло выбрать, как у ее хозяйки, — вся работа на дому и мало хоть, но все денег больше, чем у фабричных.

Потому и молчит, не перечит хозяйке. А как денег жалко! Не подаренные, свои ведь, кровные, по копейке заработанные, год целый копила, ни на что не тратила, в самой малости себе отказывала.

Даже выигрыш в орлянку — копеек двадцать, а то и тридцать небось набежало, — и тот в копилке был, да сплыл.

«Неужто меня так и не вспомнит братец, не приедет посмотреть, как живу-тружусь, горе мыкаю?»

Невеселые думы лезут в голову. Одно спасенье от них — песня громкая да раздольная. Хорошо, что хозяйка ушла с детьми обновы покупать к празднику.

Развернула Маринка ситец, купленный хозяйкой, наметила по выкройке — из газеты ее давно себе приготовила, — взяла ножницы и давай кроить сарафан. А с работой и песенка на ум пришла. Поет Маринка и чует: вместе с тихой песенкой и горечь из сердца повылилась, стало спокойнее на душе и приветнее. Села Маринка за машинку, строчит, а песенку не обрывает. Не заметила, как и сарафан изладился.

Тут и хозяйка пришла. Диву далась.

— Ну и торопыга! Покажи. Похвались.

Натянула Маринка обнову по-быстрому, сидит сарафанишко как влитой, не ведет, не морщит, словно клубничка-ягодка красуется в нем девица о пятнадцати годов.

— А и впрямь умелица! И на руку скора! — похвалила ее хозяйка. — Петельки обметать да пуговки уладить — и готово, носи себе и в пир, и в мир…

Видно, поскребывают кошки на душе, что копилочку сироткину повытрясла, говорит Маринке, словно так и задумано:

— Сарафан добже, мила! Бери еще полтину: прикупи на кофту. Тесьмы хочешь? Монету додам — пятак, а то и гривну.

Сует Маринке пятак, гривенник и серебряный полтинник, а Маринка узнала его.

Как-то ночь не спала, все не верилось — две полтины за работу заказчица выплатила. Такая полная луна светила в ту ночь, заливая комнату серебряным сиянием, а Маринке чудилось, будто от ее полтинников расходится этот дивный свет с холодком, но зато какой блескучий.

Вот и вмятинка. Слышала, будто серебро в огне не горит и в воде не тонет. Бросила один на уголья, долго ждала и впрямь лежит в печи, только поблескивает, словно золото, в рыжеватый отлив, а опустила в ведро с водой — зашипел и пошел на дно. И тогда в сердцах как трахнет Маринка его колуном, что торчал в подпечье, посмотрела еще на полтинник и увидела вмятину. Испугалась, не испортила ли, схватила свои полтинники — и в копилку их, к медякам да гривенникам.

Ан теперь один из них, как раз самый приметным, вновь к ней в руки пришел, но уже как подарочек к празднику.

А что сделаешь? Поблагодарила хозяйку и шасть со двора. Скорее полтиннику надо голову сломать, не то еще раз, гляди, уже к ней не вернется. Так и появилась у Маринки полная справа праздничная. А помылась начисто и ленточки в косы вплела да надела кофточку белую под новый сарафан — не девочка, невеста стала. Соседки увидели, запричитали:

— Красулечка-сиротиночка! Чиста, бела и нарядна… Хоть завтра смотрины открывай…

— А цо, шановные, невяста правдива, пятнаша лет скоро[2], — гордится нянькой своей и помощницей Маринкина хозяйка.

— Хромота вот ее, сапожки бы ей протезные… — отвечает молодуха с соседнего крыльца. Говорит без злобы, без укора, жалеючи. И другая тут как тут:

— Вот подбросили б ей рубликов с триста — и с такими ногами от парней отбою бы не было. Девка — что говорить! Не девица, а клад у тебя, хозяйка. Слыхала, вишь, к празднику сама кофту и платье себе сладила.

— Бавелиа моя, а праца ее[3], мастерицы, — вставила хозяйка для верности, чтобы все оценили ее доброту, и от похвалы притом няньке своей не отказалась.

— Хорошая хозяйка у тебя, девица, заботится, вишь, к празднику, словно мать родная.

А Маринке все это — в сердце нож острый. Стоит бабы, языками чешут, а ей — будто в ножички играют. И так ловко у них получается: что ни бросят словцо — ножичек прямо в сердце, прямо в душу, прямо в самое больное, сокровенное.

Убежать — еще хуже того осудят: «Ишь, гордячка, с каким норовом».

И стоять невмоготу.

— Пойду малых посмотрю, не завозились бы перед праздником, примерили мы все обновки свои, теперь можно к завтрему их прибирать. Побегают авось и в будничном, не видать к вечеру-то.

Сказала — ее и след простыл. А бабы опять о ней:

— Разумница, экономница, заботница.

И не знает никто из соседушек, что второй уже день лежит на комоде под скатеркой у хозяйки письмо от Маринкиного брата Григория Борисова. Просит написать, когда лучше приехать, чтоб забрать сестру.

Не прошло и недели, как увидела наконец-то покинутая было всеми сиротка своего брата родного. Увидела и испугалась. Стоит в проеме дверей высокий, стройный господин в хорошо отутюженной серой тройке, с пальто-деми наперевес на согнутой в локте левой руке, с тростью и шляпой-котелком — в правой. Верхняя, такая родная припухлая борисовская губа закрыта щеточкой нависающих над ней рыжеватых усов.

Пани Снизовска не знает, где и усадить такого элегантного гостя.

Ее глаза не верят, что у такой простушки, как ее работница, столь интересный и респектабельный брат. Маринка явно дичится братца. И только бесконечно теплый, ласковый взгляд его смеющихся глаз, глубоко сидящих на худощавом лице, его прежняя открытая и мягкая улыбка, которая обнажает, как всегда, очень ровный и белый-белый ряд мелких, словно на выставку каким-то чудо-мастером изготовленных зубов, заставляют девушку сделать сначала робкий шаг навстречу ему. Но затем она с криком безмерного счастья бросается к нему в объятья, обвивает своими красноватыми от стирки, мытья полов и кухонных работ руками его шею. Провожаемая явно завистливыми взглядами соседушек, Маринка, разрумянившаяся от радости и быстрых сборов, покидает домик пани Снизовской.

Та картинно, явно для соседей и Маринкиного братца, обнимает и троекратно целует Маринку, смахивая носовым платком будто бы набежавшую от грустного ей расставания слезу.

Не менее картинно и Маринкин брат Григорий Борисов расшаркивается перед Маринкиной бывшей хозяйкой, и они с Маринкой отбывают на станцию. Их ждет неожиданная для Маринки поездка в Москву.

Решение это пришло Григорию неожиданно. Все расхваливали ему Маринкино швейное умельство, но он-то хорошо знал: чтобы стать настоящей портнихой, надо окончить портняжную школу, и не где-нибудь, а в Москве. Там можно и ноги подлечить Маринке. Благо Григорию через Москву ехать к новому месту работы, на Волжский завод, где ему светит должность инженера паровозостроительного цеха, почти такая же, как была у него в родной Бежице. Вот и завезет и устроит у знакомых отца, где и сам когда-то жил, в самом центре Белокаменной, в Верхних торговых рядах на Красной площади.

16. У МАДАМ АННЕТ

И вот Маринка с братом подъезжают к Москве-матушке — золотым маковкам. Скоро, скоро замелькают перед ее удивленным взором все «сорок сороков»!

Москва ее ошеломила. К вокзалу под цокот копыт по булыжнику и беспрестанное покрикивание «эй, сторонись!» вереницей тянулись всевозможные возки и экипажи с извозчиками на высоких облучках, коваными обручами грохотали но привокзальной площади огромные телеги-полки, тяжело и гулко ступали по мостовой огромные, с лоснящимися, чисто выскобленными крупами ломовые лошади.

Она стояла с вещами, а брат побежал нанять возок.

— Кренделя, сайки, бублики для московской публики! — Прямо на Маринку, будто ее тут и не было, двигался длинноволосый кучерявый паренек в высоком картузе, на тулье которого горкой подымалось нечто вроде кругов полтавской колбасы, а на всем этом покачивался огромного размера фанерный лоток с калачами, сайками, бубликами. На шее у лотошника, словно гигантские монисты, висели снизки сушек и баранок.

Маринку взяла вдруг такая оторопь, что она не нашлась даже посторониться, и парень с кренделями и сушками, сильно толкнув плечом, прямо над ее головой пронес угрожающе качнувшийся в ее сторону лоток, лишь каким-то чудом не сбросив и лотка со своей головы, и девицы с тротуара.

Теперь уже где-то за Маринкиной спиной кричал он хриплым тенорком:

— Кренделя и бублики для российской публики!

Визгливые и сиплые гудки паровозов, истошные крики лотошников, ржание коней, звон и скрежет железных ободов колес, чиркающих о камни мостовой, — все это покрывалось глухим гулом толпы, которая, сойдя с поезда, устремилась на привокзальную площадь, рокоча и накатываясь волной на волну…

— Куда вам, барышня? — шутя окликнул ее брат, сидящий в таратайке, а с высокого облучка ей улыбался седобородый старичок извозчик. Он быстро пристроил Маринкин нехитрый багаж. Брат ехал налегке, свой чемодан держал на коленях.

Извозчик взмахнул вожжами, прикрикнул на лошаденку, и та засеменила по словно бы сразу притихшей площади. Теперь Маринка слышала лишь слабый цокот подков стариковой рыжухи да отеческие, для острастки, покрикивания извозчика:

— Н-н-о-о! Ше-еве-лись, милая!

Маринка впервые видела большой город. «Шумная и больно суматошная эта Москва!» — думала Маринка, но с любопытством разглядывала ряды торговых палаток, дома с закрытыми воротами, а еще позже — грязно-зеленые откосы берегов Москвы-реки. На съезде к ней Маринке стало страшновато. Гулко ступали сытые ломовые битюги, сдерживая широкие, тяжело груженные телеги-полки, все больше и больше тесня старикову клячонку с разных сторон. И Маринке казалось, вот-вот сомнут они их утлый, хлипкий тарантас и даже не заметят этого. То слева, то справа фыркающие лошадиные морды появлялись перед Маринкиным лицом. И тогда возница шевелил свою клячу и ухитрялся выскакивать из клещей. А вот и плашкоутный мост. Маринка слышала, как дрожали и покачивались под чугунной поступью ломовиков широкие деревянные доски настила. Здесь поток выровнялся в строгие два ряда. Теперь никто не теснил их повозку, которая катилась мягко и совершенно неслышно даже чуткому Маринкиному уху. Однако вскоре снова застучало, заскрипело, зачавкало, тяжело задышало вокруг. Повозки стали подыматься в гору, въезжая на правый нагорный и в этом месте действительно холмистый берег реки.

Долго петляли приречными улочками, закоулками со множеством церквушек и часовенок, пока не выбрались на зеленое Садовое кольцо и не въехали на знаменитый Арбат, одну из центральных торговых московских улиц. Через Арбатскую площадь вскоре попали к Никитским воротам и покатились вдоль бульваров внутреннего московского зеленого кольца.

Москва встретила Борисовых теплым, ласковым солнышком. Оно весело просвечивало сквозь густые ветви деревьев и играло на верхушках кустарников.

Основательно, надежно сложенные из гладко отесанных каменных кубов старинные торговые здания и в отличие от них воздушно-легкие красивые особняки с колоннами и лепкой перемешались с церковными постройками, которые привлекали внимание высокими колоколенками и пестрыми — синими, зеленоватыми, голубыми, серебряными и золотыми — главами и маковками.

Старик, видно, заметил, с каким открытым восхищением смотрела Маринка вокруг, и сказал:

— Махнем, сударыня, по Тверской?

Ему согласием ответил брат. И стал рассказывать о Тверской-Ямской, самой богатой, самой людной и самой просторной улице Москвы.

И вот как бы снова отдалились показавшиеся было зубцы знаменитой Кремлевской стены с островерхими башенками, с огромными тяжелыми золочеными двуглавыми орлами на них.

Мелкой трусцой бежит коняга, тарантас подскакивает на каждой колдобине и выбоине. Справа от Маринки узенький тротуар, довольно густо запруженный куда-то спешащими пешеходами, слева — зеленый людный бульвар.

— Сторонись! — послышался резкий, требовательный оклик позади, и только успел старик прижаться со своей таратайкой к тротуару, как мимо пронеслась шестерка вороных, легко увлекая за собой высокий крытый черный экипаж, на облучке которого сидели два кучера в картузах с большими тульями. На них были белые перчатки.

— Это дальние почтмейстерские, — пояснил брат.

И тут же зазвенели набатно колокольца, заверещал рожок — мимо промчалась пожарная лестница, за ней красная пожарная повозка с широкими брезентовыми шлангами, намотанными на большие катушки с железными красными закраинами.

Когда миновали Тверской бульвар, в пышной зелени лип Маринка увидела памятник Пушкину. Он стоял на высоком постаменте, окруженном большими стеклянными газовыми фонарями, спиной к бульвару, лицом в сторону Страстного монастыря.

— От Александра Сергеевича повернем на Тверскую, — предупредил возницу брат.

Маринкин взор был прикован к розовому облаку, что вздымалось над площадью в самом ее конце. Она впервые видела пышный и громоздкий Страстной монастырь с его неожиданно стройной высокой колокольней, которая и показалась девушке из провинции розовым облаком. Площадь была застроена красивыми особняками, церковками и торговыми белокаменными домами-лабазами.

А таратайка уже погромыхивала по клинкеру Тверской-Ямской. Здесь все чаще стали обгонять ее блестящие экипажи на высоких рессорах и резиновом ходу. Они летели, увлекаемые резвыми рысаками или тройками с бубенчиками.

Вот уже миновали и красивый высокий белый дом губернатора, впереди открылось другое высокое кирпичное здание, красное, и рядом стали видны зубцы знаменитой Кремлевской стены.

— А вот и матушка Иверская, — указал на ворота с часовней возница. — Сойдете аль прямо к месту? Проезжие завсегда свечку ставят матушке Иверской.

— Мы придем сюда особо. Проезжайте прямо к месту, — сказал Григорий.

— Как знаете, — недовольно проворчал старик и подхлестнул клячонку.

С большим трудом пробирались мимо запруженного людьми и повозками Охотного ряда, особенно возле узкого проезда на Красную площадь рядом с Иверской. В горку коняга тянул с трудом, шел мелким шагом, но возница торопил. Было много людей, и экипажи еле-еле протискивались сквозь густую толпу.

Но вот стало совсем просторно: выехали на Красную площадь. Маринке не бросились в глаза ни служебные казарменного вида белые одноэтажные длинные здания, тянувшиеся почти вдоль всей Кремлевской стены, от Никольских до Спасских ворот, ни каменно-зеркальные Верхние торговые ряды, что окаймляли площадь с противоположной от Кремля стороны, ни даже памятник Минину и Пожарскому, который стоял почти посреди площади, ближе к торговым рядам, ни белое Лобное место.

Все ее внимание было поглощено причудливо красивым шатром и башенками храма Василия Блаженного. Его радостные, всех цветов радуги купола, устремленные высоко в небо, царили над Красной площадью и Кремлевской стеной. Целостность светло-возвышенного впечатления от легкости, воздушности, ослепительной красоты этого великого и великолепного памятника русского старинного зодчества портил разве что разлаписто-широкий и неуклюже-низкий мертвенно-белый Вознесенский собор. Он стоял рядом, закрывая выход с площади к Москве-реке и самую Москву-реку от взоров людей.

Объехав собор Василия Блаженного, возница направил своего конька к воротам Верхних торговых рядов. От празднично нарядной пестроты московских улиц, улочек, проездов, тупиков и закоулков, от удивительной панорамы Кремля, памятного зрелища великолепной столичной Тверской и особенно при взгляде на собор Василия Блаженного у Маринки слегка кружилась голова. В ушах стоял непрерывный звон от городской коловерти и сутолоки.

Шумная, кудрявая, добрая и приветливая, вся в зелени садов и бульваров, Москва с первого взгляда пленила Маринкино воображение.

С отцовскими знакомыми на этот раз Борисовым не повезло. Маленький флигелек внутри темноватого колодца, образованного внутренними каменными строениями торгового двора, где помещались склады; был закрыт, а сторож соседнего лабаза сказал, что обитатели флигеля недавно выехали отсюда и живут где-то в Подмосковье.

И брат и сестра было приуныли.

— Эх, барышня, с больными-то ногами когда еще увидишь такую красоту в нашей тысячеглавой! — вырвалось у старика возницы. — Ноне день славный: ишь, поблескивают весенней радостью московские наши золоченые маковки, красуются белые колоколенки! Позвольте повезу поглядеть особняки-хоромины с расписными теремами да светелками, с разновеликими башенками да разномастными кровлями.

— Только нам надо подумать и о ночлеге, — сказал Григорий.

— Не сумлевайся, барин, есть у меня на примете надежный адресок.

— Тогда мы, дед, готовы, двигай, родной! — повеселел Григорий.

И вот они миновали уже белую Китайгородскую стену, начали кружить по московским улочкам, проездам и переулкам, которые оказывались порой длиннее иной большой улицы. Но возница знал свое дело, вовремя въезжал в проходные дворы. И попадал их возок неожиданно то на ровную, плотно вытоптанную, без травинки, без цветочка, поляну, то на зеленый лужок. А вынырнули где-то близ Ленивки. Здесь и открылся взору седоков милый сердцу русскому высокий нагорный берег матушки Москвы-реки, пышно изукрашенный удивительными стенами и башенками, соборами и дворцами кремлевскими. Близ Каменного моста в переплете переулков от Знаменки до Волхонки, где вверх пойдешь — в арбатских кривых коленах и тупичках заплутаешь, на Остоженку да Пречистенку спустишься — от звона сотен церквей и церквушек гул в голове пойдет, и приютились наконец-то Борисовы в одном из недорогих домашних частных пансионов. Маринке досталась махонькая, плотно набитая мебелью комнатушка с большим пузатым комодом под красное дерево, такими же резными и гнутыми краснодеревными диванчиком и вместительным креслом, с кроватью, по-московски покрытой пуховой периной, и тремя большими — целый киот — иконами в углу Иисуса-спасителя, божьей матери да Николы-угодника и еще десятком маленьких иконок-ладанок. А перед ними лампадка синяя с вечным гарного масла трепетным огоньком и посередине круглый, на трех гнутых ножках, столик — тоже под красное дерево. Трудно было уломать набожную ханжу-хозяйку, чтобы разрешила заночевать на диване в ее гостиной Григорию.

Никак не соглашалась старуха и с тем, чтобы на ее трехногом столе в Маринкиной комнате установить ручную швейную машинку, которую на другой день, как только открыли магазины, Григорий привез и подарил сестренке. Но не прошло и недели со дня отъезда Григория, как не только Маринка, но и старуха поняла, сколь ценен его подарок. Ей и платье не одно уже было перешито швеей-жиличкой, и салопчик с припуском на будущую полноту; а сколько белья перестрочено, перекроено, и сделалось оно будто вновь купленное, так что и стелить расхотелось — опять все ушло в бездонные кованые московские сундуки.

Девушка живет скромная, строгая, ласковая, работящая. Одно плохо: не напомни, так, лба не перекрестив, и начнет жевать, что на стол поставлено, благо не привередлива в еде.

Но разве на нее обидишься, если теперь и киот в гостевой комнате украшен ловко сделанными бумажными цветами ландышей, и из-за икон в другой комнате повсюду весело глядят розы — пунцовые, темно-палевые, бледно-розовые, с блестящими зелеными листочками.

Однако Маринке с ее больными ногами ездить отсюда к Постникову пассажу, куда она не без труда устроилась швеей, было более чем неудобно. Но ей вновь повезло. Познакомилась она в мастерской с молоденькой барышней, богатой заказчицей Лизой Нижайской, и та пригласила ее к себе домой, совсем недалеко от мадам Аннет, на Ильинке. Усадила ее Лиза пить чай по-московски и угощала сразу из пяти не то шести вазочек душистым вареньем из полевой клубники, сладким и очень вкусным вишневым, айвовым, с кислинкой, прохладным, хорошо утоляющим жажду, из крыжовника, росшего тут же во дворе, ну и, конечно, нежным земляничным, а также тяжелым, бросающим в жар малиновым и особенно хорошо сваренным из китайских, с крупную горошину, специально подобранных яблочек.

Как ни отказывалась Маринка, Лиза принудила ее откушать каждого. К концу чаепития шесть розеток со всеми шестью опробованными ею вареньями стояли перед гостьей.

И вот тогда, совершенно неожиданно, сама хозяйка сделала Маринке очень выгодное предложение.

— Вы такая ловкая мастерица и такая милая, скромная девушка! — воскликнула она. — Мы с мамой были бы вам признательны, Мариночка, если бы вас устроила свободная на целые полгода комнатка нашей Дуси. Я с вас ничего за комнату не возьму, будете разве тут же принимать от меня, моей мамы и ее подруг заказы и проводить примерки, а шить в мастерской у своей хозяйки мадам Аннет.

— Очень вам благодарна, — искренне обрадовалась Маринка. — Только вот заказы принимает в мастерской лишь сама мадам.

— Это пустяки. Я забегу к ней и обо всем договорюсь. Конечно, все расчеты, как всегда, будем вести с нею.

К вечеру того же дня молодая швея переехала со всеми своими вещами к Лизе.

Не знала Маринка о главном: ради чего вдруг Лиза предложила такую райскую жизнь почти неизвестной ей девушке из провинции.

Маринка устроилась в крохотной комнатке с маленьким окошечком. Стояла там лишь узкая деревянная кровать, на которой она спала, хозяйская швейная машинка с ножным приводом да маленький столик в углу с одним венским стулом. Но Маринка была счастлива.

Здесь к ней никто не приставал с молитвами. Утром уходила рано и дома ничего не ела. Вечером Лиза приглашала к себе пить чай.

— Лизонька, родная, можно я буду только с вишневым? — взмолилась Маринка.

И начались визиты.

— Милочка, Лизонька, я на одну минутку, — щебетала ее подружка.

— Познакомься, Нинуся, это Маринка, она мастерица от мадам Аннет.

— Боже мой, как это кстати. Сшейте мне что-нибудь экстравагантное, самое-самое модное. К Ильину дню сможете?

— Я не беру заказов, сударыня.

— Жаль, очень жаль! Впрочем, я попрошу мадам Аннет. Она вам поручит. Не откажите, милочка. Я еще забегу.

А потом заходила Лизонькина маман.

— Располнела что-то сразу, старею, видно, доченьки.

И Маринка вечерами усаживалась подпарывать, выкраивать, вшивать клинышки в одно платье, затем в другое, а там появилась необходимость перешить Лизин выходной костюм. И так почти каждый день до ночи.

А рано утром надо бежать в мастерскую к мадам Аннет. Здесь дела были посложней. Получили заказ фрейлины ее величества. По парче сложная вышивка золотом. Мадам Аннет такой жирный кус упустить не могла. Это было выше ее сил. А золотошвеек раз-два и обчелся.

— Миль родна Магын, — коверкая ужасно русский язык и при этом по-французски грассируя, обратилась, мадам к Маринке, — надо бить мастерство всем гуки.

С тем и дала работу — шить золотом по парче. Усадили ее в одном ряду с золотошвейками, те показали, посоветовали, дали кусок парчи, нитки золотые и рисунок несложной вышивки. Начался каторжный труд. Скудный свет, тесная, душная мастерская, с утра ни маковой росинки во рту — и такая адова работа, без навыка, без привычки. Однако девушка сметлива была и ухватиста в любой работе. Через месяц-другой она шила наравне с опытными золотошвейками. Правда, на ее долю доставалось шитье особо нудное — длинные, во все полотнище, золотые фигурные строчки — лепесток, жгутик, кантик или однообразная длинная, в линеечку, ветка мирта и вензель в виде геральдического орла или грифона.

А сколько навышивала она разных причудливых крестов, звездочек, таинственных знаков зодиака! Необычайно трудным оказалось все это выделить на безукоризненно ровной прямой строчке, будь то подол, борта, обшлага, карманы или воротники самых разнообразных форм.

Слезились глаза, похрустывали суставы пальцев, разламывалась от усталости спина. Работали с утра до темна, с перерывами на еду. Маринка приходила с утра голодной, и, когда время приближалось к обеду, в глазах стояли синие и красные круги. Второй раз ела вечером: стала приготовлять хлеб, воду, луковицу, кусочек сала, и ела одна в своей комнате перед сном.

Как и прежде, весь вечер она должна была еще гнуть спину на хозяев комнаты в благодарность за гостеприимство. В этом и состояла немудреная хитрость барыньки Лизы. Они отпустили гостить в деревню до зимы прислугу, сами вели хозяйство. Зато Маринка теперь должна была взять на свои плечи всю заботу об их нарядах. Принимала она участие и в уборке квартиры. Только мыть полы нанимали бабу — жену дворника.

Но мадам Аннет пронюхала, что Маринка работает вечерами не на нее. И поселила золотошвейку в своих «номерах». В тесной полутемной каморке получердачного помещения, здесь же, в Постниковой пассаже, каким-то чудом размещалось пять-шесть солдатских коек с жесткими вонючими матрацами, в которых кишмя кишели клопы. Под кроватями хранилось все личное имущество владелиц «номеров». Белье выдавалось хозяйкой. Раз в три недели его меняли. К этому времени оно становилось совершенно грязным и жеваным. Самим постирать белье было негде. Еле управлялись со стиркой и сушкой нижнего носильного белья. Это делалось на кухоньке, которой пользовались все обитатели пяти таких «номеров». Там всегда шла стирка, а под потолком на веревках обычно сушилось чье-нибудь белье. Труднее было гладить. Создавалась такая очередь, что, раз ухватив единственный утюг, норовили перегладить все свое да еще прихватить кое-что из наиболее срочного для девушек из своего «номера».

Третью часть из заработанного тяжелым трудом в мастерских мадам Аннет возвращали ей же как хозяйке «номеров» в счет оплаты за жилье, на питание выходило у каждой не более четверти заработка. И так как все портнихи перебивались буквально с хлеба на воду, самую большую часть получки они тратили на тряпки. Поздними вечерами, воскресными днями шили девушки себе наряды, чтобы появляться в городе, ходить на танцы и с кавалерами по ресторанам.

В «Яре» выступал красавец танцор чеченец Шамиль.

Кружась в огневом вихре по сцене, он держал в зубах кончики сразу нескольких кинжалов, которые расходились веером, а их черные рукоятки подчеркивали блеск его зубов. Но вот он выхватывал изо рта один за другим эти кинжалы и вонзал их в помост вокруг себя, теперь он танцевал в кругу своих кинжалов, стоя на кончике носка одной ноги.

Ему приглянулась Нюра, Маринкина подружка, русокосая славная хрупкая девушка с огромными голубыми глазами. Шамиль готов был часами выстаивать на улице возле пассажа или у подъезда, ведущего в «номера», чтобы только хотя бы мельком повидать ее, перекинуться словцом. Его всегда ожидал извозчик, за двадцать — тридцать минут до своего выхода в «Яре» он вскакивал в экипаж, и кони бешено мчали его по Никольской, по Тверской-Ямской к Петроградской заставе, на окраину Москвы, чтобы Шамиль смог успеть к выходу. И все равно не однажды он опаздывал. Но бывало, что и Нюра пускалась в путь с Шамилем.

Шамиль оставлял подругу в зале, а сам выскакивал на эстраду.

Его огневая пляска пользовалась диким успехом. И это приносило Шамилю хороший заработок. Он просил Нюру оставить мадам Аннет и перейти к нему. Ей останется лишь одно — все свободное время проводить в «Яре». Но Нюра ждала иного — церковного брака, свадьбы, предложения стать его женой. Он же, прирожденный артист, не хотел связывать себя. И Нюра больше не выходила к Шамилю.

Но и другие девушки любили покутить с молодыми и немолодыми, но богатыми людьми. Их привозили домой на рассвете. Частенько они были настолько пьяны, что Маринке и Нюре приходилось раздевать полусонных подруг, укладывать спать. А утром их невозможно было добудиться. Мадам Аннет нещадно штрафовала за опоздание, забирая из получки значительно больше того, что швеи заработали бы за пропущенное время. Девушки жили впроголодь. Начались заболевания. Это влекло за собой новые штрафы. Начинался туберкулез легких. Девушки таяли прямо на глазах. Из-за болезни плохо работали, и мадам Аннет в конце концов выгоняла их на улицу. Попадая в руки коммерсантов и жуликов с Хитрова рынка, бывшие мастерицы жили в ночлежках, где ютились босяки, воры и пропойцы.

Маринка работала много и усердно, мадам Аннет получила немало щедрых приношений от своих заказчиц, за ее труды, а потому вынуждена была сделать своей способной золотошвейке поощрительную надбавку к ее скудному заработку и даже взять на себя хлопоты по устройству в Екатерининскую больницу на операцию хромой ноги.

Больше двух месяцев пролежала Маринка в палате. И все эти и без того томительные недели унылой больничной жизни были отягощены у нее изнурительным трудом на мадам Аннет.

К сожалению, операция ее больной ноги прошла малоудачно, если не сказать хуже. Знаменитый университетский хирург-ортопед был на курорте, и операцию делал хотя и сам главный хирург клиники, но он специализировался в области полостных операций и как ортопед не годился. Маринкин же случай требовал работы особо ювелирной, может быть виртуозной. Сам доктор был недоволен собой.

И все равно Маринка искренне благодарила расстроенного бородача за большую заботу. И тогда он сказал:

— А знаете, милая, слышал я, будто бы можно ежедневной гимнастикой разработать суставы и даже укрепить их, сделать послушными командам мозга.

Он пообещал выслать Маринке подробный план этой гимнастики, как только вернется его друг-ортопед, а Маринкина нога достаточно окрепнет после операции, чтобы ее упражнять на лучшую подвижность. И доктор записал адрес пациентки в свою карманную книжку.

Работу Маринка сдала и тем рассчиталась с хозяйкой за больницу. Это был очень сложный заказ, и предназначался он для парадного наряда самой императрицы. Мадам Аннет столь была удовлетворена работой своей швеи, что назначила Маринку старостой «номеров». Этой чести удостаивались лишь опытные мастерицы, лучшие швеи и золотошвейки мадам Аннет. Впервые молоденькая девушка заняла этот почетный пост. На старосте лежало много обязанностей: распределение жилья в «номерах», наблюдение за порядком в дежурствах по кухне и в спальнях. Она лишь одна могла докладывать мадам Аннет о претензиях или разрешать их самостоятельно.

Словом, староста здесь был маленький правитель, от характера и воли которого зависел в какой-то мере уклад жизни вверенного ему общежития.

Маринка с жаром принялась за исполнение этой первой своей большой общественной обязанности.

От права самой выбирать теперь лучшую и выгодную работу в мастерских мадам Аннет и приходить на работу часом позже других, как и пораньше уходить в «номера», Маринка отказалась.

Зато все свои новые обязанности она приняла близко к сердцу. За неделю после избрания Маринка сумела посетить все «номера» и узнать о претензиях девушек к их хозяйке. Теперь и у нее самой сложились точные и ясные требования к мадам и программа деятельности по улучшению быта мастериц.

Нужно было начать работы на чердаке по сооружению запираемой на замок сушилки для белья, чтобы высвободить кухню от вечной сырости и капели на головы обитателей ее «вотчины».

Пора уже и кухню капитально отремонтировать: там, где они явно подгнили или провалились, поправить половицы, побелить черный потолок и серые стены, поставить еще одну плиту, приобрести удобные корыта и новые ведра для воды и для мусора, застеклить рамы с выбитыми стеклами.

Но прежде всего она подумала о починке кроватей, обновлении матрацев и беспощадной борьбе с клопами.

В Маринкину программу входило и приобретение нового белья, чтобы сдавать его в стирку не реже двух раз в месяц.

Необходим был в каждом «номере» бачок с кипяченой питьевой водой, а значит, надо будет потребовать оборудования внизу на черной лестнице кубовой, посоветовать хозяйке вменить в обязанность уборщице и дворнику заботиться о дровах, чтобы утром и вечером в кубе был кипяток.

Хорошо и красиво писала подружка Нюра. Она по пунктам изложила на бумаге все эти требования к мадам Аннет. И Маринка отправилась в мастерскую.

Увидев бумагу, которая ее обозлила уже своим заглавием — «Требования», мадам Аннет мило защебетала:

— Миль Магусенька, пагдон, добгый душенка… Потом, потом. Надо работа делать ского-ского.

«Требования» Аннет оставила у себя.

И только спустя неделю хозяйка как-то в субботний вечер пригласила Маринку, но не в рабочую контору, а к себе домой, в гости.

Такой высокой чести мадам Аннет не удостаивала еще ни одну из мастериц. Но Маринка спросила прямо: «А как с нашими требованиями, мадам? Сначала сейчас здесь, у вас в рабочей комнате, обсудим все, а потом можно будет и отдохнуть».

— Какой вздогный девиц, какой капгизный, ужасно, ужасно! — не выдержала хозяйка.

Хлопнула дверь, и мадам Аннет выбежала из мастерской. Не могла Маринка после всего этого отправиться «в гости» к мадам и возвратилась в «номера».

— Да ты с ума спятила, дурочка! — встретила ее Нюра. — Сейчас же собирайся. Ну, поворчит по-своему, по-французски, и отойдет. Иначе не простит тебе ни за что.

— А наши требования? — спросила упрямая Маринка.

— Ну что ты, глупенькая? — удивилась Нюра. — Неужто и впрямь веришь, что хозяйка так вот тебе и раскошелится и на это, и на то. Держи карман шире. Как бы не так.

— Зачем же ты все это писала? — еще более удивилась Маринка.

— Ты что, ребенок?

— А ты кто? Аннетина прабабка, что вдруг от своих же «требований» отказалась?

— Сочиняла-то не я, а ты, — ответила Нюра. — Да и не в этом дело. Хорошо, что всучила эту бумаженцию рыжей Аннете — словно скипидару под хвост плеснула; вишь, закрутилась как, забегала. В первый раз в жизни мастерицу к себе позвала. Иди, Маринка! Твоя взяла. Задобрить хочет, ведьма! И ты не промахнись! Хватай, пока возможно, не упускай счастья. Тебе трудней жить, чем кому другому. Все тебя поймут. Иди. А про «требования» забудь. Игра это все. Игрой и обернулось. Твой день, Марусенька, иди.

И Нюра бросилась под Маринкину кровать, чтобы достать ее выходной костюм, шляпку, белье. Впервые нарядится Маринка. Еще ни разу не уходила из «номеров» такая модная и хорошенькая. Но Нюра, видно, плохо еще знала характер своей подружки. Маринка и не взглянула на свои наряды. Она молча вышла из спальни.

Надо было искать другого грамотея, чтобы написать новое послание хозяйке и пригрозить ей отказом платить, если не приведет в порядок их жилье.

Целую неделю уговаривала Маринка подруг не выйти хотя бы один день всем вместе на работу, зато у себя можно будет навести порядок. А мадам пусть одна сидит в своей мастерской и улещает истеричных заказчиц.

И уговорила-таки.

Все в этот день было непохоже на обычные рабочие или свободные дни. В «номерах» сегодня встали очень рано, быстро поели, и началась веселая, дружная, деловая кутерьма: мыли окна, выносили и бросали во двор прямо на снежок клопиные матрацы, били по ним палками, трясли в руках, поливали кипятком, керосином, зашивали протертые места, ставили латы, простегивали суровыми нитками, чтобы дальше не сбивалось в комья мочало, которым они были начинены.

На работу к мадам Аннет в этот день не вышел никто. И мадам ни за кем не присылала. Одна сидела в своих мастерских, одна отбивалась от заказчиц.

На следующий день мадам Аннет и виду не подала, что у нее в мастерских произошла забастовка.

Она была приветлива, ласкова со всеми. К вечеру Маринку вызвала к себе в конторку.

Еще с порога Маринка увидела царственную позу и холодный, надменный взгляд мадам.

— Возьмите гасчет, — сухо сказала хозяйка. — На этой неделе вам надлежит покинуть мои мастегские и оставить койку в «номегах».

— Почему? — невольно вырвалось у Маринки.

— Получите гасчет, — мадам Аннет протянула Маринке конверт.

Все делалось подчеркнуто спокойно и так неожиданно и жестоко, что Маринка растерялась. Слезы предательски брызнули из глаз. Она повернулась и буквально выбежала от мадам, не взяв конверта с деньгами. В мастерскую она не вернулась. Подружки принесли ей полный расчет в «номера». С Маринки не удержали даже за прогульный день. Не удержали за него и с других. Хозяйка позже как-то мимоходом сказала своим швеям:

— Девиц мой, подгужка габочий. Знавайте мой добгата. Всех тгебований ваши хозяйка исполнил честно — габотный день жегтвовал целиком пгиведении погядок «номеров». Свой хозяйски счет купил куб и бачок для кипяченой вода для каждой «номег».

Но та, что вырвала эти уступки у жадной мадам Аннет, Маринка Борисова, в эти дни была уже в дороге. Нюра собрала и увязала ее вещи, прочла только-только пришедшее от Григория письмо, где он сообщил, что для завершения дел вернулся в Бежицу, достала билет на поезд до Брянска и посадила в вагон. Это была единственная добрая душа, которая осталась ей верной и в беде. Никто из ее старых подружек не пошел проводить Маринку, даже не попрощался с ней, не попытался сказать слов утешения или доброго напутствия.

После несправедливого расчета и последней встречи с хозяйкой у Маринки вдруг что-то словно оборвалось внутри. Она потеряла не только аппетит, сон, интерес к окружающим, но и желание жить. Сказалось, видимо, явное истощение организма от постоянного недоедания (и в клинике ее никто не навещал, а кормили так, что от одной этой бурды больничной ноги протянешь), перенесенной тяжелой, с большой потерей крови, операции. Подточенный изнурительной работой молодой организм не выдержал непосильной нагрузки.

И вот она, вчерашняя бунтарка, лежит отверженная и беспомощная.

«Одна, совсем одна…» — стучало где-то в глубине ее оцепеневшего мозга. Ах, как именно сейчас, когда она вдруг никому не стала нужна, ей недоставало брата! Когда он вновь оказался так далеко, почувствовала она, каким близким человеком был и оставался всегда для нее Гриша. Именно с ним, и только с ним, она могла разделить свою печаль, свою обиду.

Нюра по обратному адресу, указанному на конверте, телеграфировала Григорию Борисову о Маринкиной болезни и сообщала, что посадит ее в воскресенье на поезд, просила встретить Маринку в Брянске.

И вот Маринка, вконец измотанная адовой работой на мадам Аннет и переживаниями, в полудремотном состоянии лежит на верхней полке плацкартного вагона Москва — Брянск. Кажется, каждая клеточка ее души яростно протестует против той дикой несправедливости, которую обрушили на ее хрупкие плечи. Но вместе с тем ее не оставляло и горькое сознание непоправимости происшедшего, полной нелепости и полного краха этого даже столь малого и робкого ее протеста. А отсюда в душе еще больше росло и болезненное, щемящее чувство полной безысходности и беззащитности перед судьбой.

Четвертые сутки пошли, как она не смыкала глаз, не брала в рот ни крошки хлеба, а в поезде не пила даже воды. Во рту пересохло, губы покрылись твердой болезненной коркой. Даже язык, казалось, был сух, и Маринка не могла бы сейчас пошевелить им, чтобы попросить напиться или ответить на обращенный к ней вопрос. Правда, ее никто и не пытался ни о чем спрашивать. Нижние полки заполнены сидячими пассажирами, которые целиком заняты собой, а на соседней, против нее, верхней полке покачивался здоровенный пьяный мужик. Он громко храпел, разбросав ноги. С полки плетью свесилась его рука, кончики ее пальцев уже посинели от отека. Но все были заняты собой. И никому до других не было дела.

Совершенно больную и разбитую недугом, с остекленевшим взглядом ничего не видящих глаз, безучастную и безразличную ко всему застал Григорий Маринку, с трудом разыскав ее вагон в сутолоке станционной суеты. Сестра словно застыла в своем большом горе от первого лицом к лицу столкновения с дикостью социальной несправедливости.

При помощи нанятого усача-носильщика Григорию удалось вынести Маринку из вагона и уложить ее на лавке в шумном и людном вокзале. Сдав ее вещи в камеру хранения, Григорий купил на пристанционном базаре французскую булку и крынку молока. Маринка молча приняла из его рук и хлеб и кружку, налитую до краев. И ни капельки не пролила. Откусила кусочек булки, запила глотком молока и так же молча вернула все брату.

17. О ДРУЗЬЯХ И НЕДРУГАХ

У Феофилакта Колокольникова давно, с раннего детства, обнаружилась неуемная страсть к рисованию. И надо же, именно он лишился пальца на правой руке. Карандаш теперь приходилось держать наособицу: не вперед, а назад острием, зажимая его в культе между средним и безымянным, крепко надавив сверху на средний палец указательным. Но и теперь проведет на бумаге линию — любо-дорого, засмотришься.

Но сколько ни просил его Василий изобразить общий вид завода, хотя бы их электрического Централа, или столовую, где было когда-то их ремесленное, Филя стоял на своем:

— Людей я люблю рисовать, особливо приметных, чтобы линии были повидней — какой нос, какие губы или там чуб с вывертом.

Весь Филин альбом давно был полон портретами тех, кто ему приглянулся. Не дай-то бог, если кто понравится Филе-художнику. Не отлипнет. Целый день, если надо — неделю, а то и боле того станет ходить по пятам за тем человеком, постарается знакомство с ним завести, а удастся, поговорит всласть. Сам же просто глазами ест человека. Иного просит: «Потерпи, друг, прикорни на солнышке, а я с тебя набросок в альбомчик сделаю». Ну тот и тягу от малого: кому охота лишний раз личность свою выставлять напоказ. Это разве в охранке. Там быстро тебя срисуют — щелкнут раз из фотоящика, и вертись одним боком — профиль называется, затем другим, еще и с затылка прихватят, а потом в полный рост.

Да и бог его знает, с кем и в какую компанию тебя Филя в альбом свой всадит, случись с ним что, а личность твоя в альбоме. Нет, не то время, чтобы безопасно было лишний раз куда ни попадя рыло свое совать.

Один Васек готов был сидеть часами — только рисуй, да Филя честно признался:

— Не дозрел ты, Васек, до своего портрета, расти еще, матерей!

— Может быть, ты, Феофилакт батькович, художник такой хреновый, что не можешь просто, а на меня — «не дозрел, матерей», — обижался Василий.

— Может, и так, — покорно соглашался Филя.

И впрямь, не сразу пришло все это к нему — и желание страстное, и уменье рисовать. Жил по соседству с ними не молодой уже человек, а с чудинкой: весь день-деньской готов был возиться с красками, кистями и полотнами на треноге. Постоянно рисовал. То с восходом солнышка торчит на берегу Волги, рисует ее дальний, в утренней дымке, пологий пойменный берег. То соберет пацанов голопузых со всего порядка, усадит в саду своем возле клумбы, а кого на яблоню или попросит лечь на лужку поблизости, по конфетке пообещает, а потом знай рисует да покрикивает: «Петюня, не шебаршись! Кланя, вынь палец из носу! Филя, сиди спокойней!» Очень Филе это забавным показалось. Забрался как-то он после обеда (хозяин еще не показывался, всегда, как отобедает, дрыхнет без задних ног) к соседу в сад, смотрит — на треноге чистый холст, не раскрашенный, а так, только угольками деревцо намечено. А и кисти и краски тут же: бери и рисуй. Потрогал Филя кисточку, поводил ею в краске и на краешке холста попробовал — тоненькую провел полоску, обмыл кисть в воде и — в новую краску, и вновь чирк полоску потолще, пока все краски не перебрал. И каждую черточку все толще и толще выводил — красиво получилось: такая разноцветная лесенка, веселая, всеми цветами радуги играет. Филе бы теперь и деру из сада, так нет же — давай все кисти мыть да тряпочкой, как сосед это любил, вытирать. Тут и хозяин объявился. Смотрит на загубленный холст, а не ругается, вместе с Филей рад его лесенке.

— Кто тебя, Филя, обучил этаким делам? — спрашивает.

А Филя стоит ни жив ни мертв. Знает, что за такую проделку по головке его не погладят, — по чужим садам шастать, да еще и холст испортил.

— Так кто же, Филя?

— Сам это я, по глупости, простите, бога ради, мамке не сказывайте, вот сейчас водички поболе и все смою.

— Не надо, пусть так и будет, — говорит сосед, а сам уже красками по холсту мажет. А Филе говорит: — Приходи опять в это же время завтра.

Но куда там «приходи»! Не на таких напал, думает Филя, только бы отпустил подобру-поздорову, матери б не настукал. И был таков.

Только и сосед, видно, попался из прилипчивых, пришел-таки, разыскал Филину мать и все ей рассказал прямо при Филе.

Мать в слезы:

— Вы уж простите его окаянного. Я уши натреплю, а то порты спустить можно, чтобы по чужим садам не шастал, чужие вещи не портил.

А сосед смеется:

— Не так вы меня, дорогая мамаша, поняли. Не во зло я ему это все говорю, а добра хочу. Разрешите, — говорит, — мальцу приходить ко мне через день три раза в неделю, нам на первое время и хватит.

Мать Филина возрадовалась, что за сына ответа держать не надо. А насчет этих чудачеств она не против, пусть бегает.

— Рисуйте его сколь и когда хотите, — говорит. — Последний годок шалопутничает, а зимой — на завод.

Очень нравилось Филе рисовать карандашом или углем по белой толстой бумаге, и особенно — гипсовые головы. А как-то сидел дома да и срисовал свою матушку. Пал Палыч (так звали соседа) похвалил. Тогда нарисовал Филя Пал Палыча — и получил в подарок этот вот альбом, что лежит сейчас на столе перед Василием.

— Тот Пал Палыч был, — грустно усмехается Филя, — ажно в прошлом столетье, почитай, годов семь тому прошло. Помер он. Как был один аки перст, бобыль бобылем, хотя и богатый, так один и остался. У них, богатеньких, прислуга за людей не идет. Но хоронили его чин чином, а потом и дом, и все, что там было, в казну отошло, торги назначили, теперь там один из заводской администрации живет.

— Зря, — заметил Василий, — надо бы ему все тебе оставить.

— А я и так, выходит, Вася, один и есть истинный его наследник: рисовать, как и он, страсть люблю. Да только вот рисую не виды, стараюсь найти особых людей, душою, что ли, богатых, так вроде бы сказать. Вот один из таких. — И Филя раскрыл альбом. — Ты его не знаешь. Это наш местный пекарь — первый руководитель экономического кружка на заводе. Нет его давно среди нас, мается где-то в снегах сибирских.

С интересом рассматривал Василек крупное округлое, истинно русское, значительное лицо интеллигентного, умного, начитанного человека с задумчивым, спокойным взглядом больших открытых глаз.

— Решительный мужик и широкой, доброй души человек, — словно бы прокомментировал свой рисунок Феофилакт.

— И не скажешь, что просто рабочий! — с восхищением воскликнул Василий.

Мог ли тогда — еще не грянула и первая русская революция — понять Филя, начинающий художник, что в портрете русского революционера удалось ему показать частицу будущего, нарисовать того русского рабочего, рабочего-интеллигента, рабочего-марксиста, рабочего-борца, за которым вскоре пойдут сотни и тысячи людей на последний, решительный штурм российского самодержавия. Знал он только, что специальных сеансов для такого портрета ему не будет отпущено, рисовал тайком от самого прототипа. Благо тот соседом по дому был. Свою натуру изучал Феофилакт по отдельным деталям: то выразительный крупный нос, приметный и запоминающийся, а то частичку нижней губы, мясистой, упругой, основательной, в альбомчик свой набросает. И лоб! Один только лоб до бровей и даже еще без шапки пышных волос, но такой большой, крутой и выразительно открытый лоб мыслителя! Много позже удалось Филе свести все наброски в один рисунок, прямо на центральном развороте альбома. И, как говорят, словно вылитый встал перед глазами известный в тех местах рабочий-революционер, будто Филя только-только с ним свиделся.

Может быть, когда заполнял портретами свой альбом, Филя и не задумывался над тем, что хочет и будет рисовать именно таких вот людей, с явно положительным характером, с броской, запоминающейся, хорошо ложившейся на бумагу, яркой, необычной внешностью русского рабочего-революционера.

Дорого бы дал любой филер, любой провокатор, а в охранке ну прямо-таки озолотили бы Филю, попадись он кому-нибудь из этих со своим альбомом на глаза.

Но, видно, чутьем каким-то угадывал Филя, что показать этот альбом может разве что Василию, другу своему. А так всех дичился, и не очень-то кто знал (разве что мать когда приметила) и о его альбоме, и о его художествах.

И вот сидят они поздно вечером у Василия.

— Молодчага ты, Филька, вроде Шаляпина или Горького. У нас, выходит, свой рисовальщик объявился. Только альбом ныне твой совсем запретный. Надо заховать его, не то снести пропагандисту.

В природе бывает: небо спокойное, ясное, бегут высоко в небе небольшие облака, ничто не предвещает перемены погоды. И вдруг все потемнело. Черная тяжелая туча надвинулась откуда-то внезапно. Сразу подул холодный, порывистый ветер. А туча так низко нависла над землей, словно бы прогнулась под тяжестью влаги и электричества. Заиграли зарницы. И вот уже воздух сотрясают громы небесные. А на землю летят огненные кинжалы молний, разящих и дерево, и строения, и человека.

Все это почему-то вспомнилось Василию именно сейчас, когда он после своего предложения отдать альбом взглянул на Филю.

Мрачнее грозовой тучи сидел Феофилакт Колокольников, а из-под размашистых белесых дужек его бровей синие Филины глаза метали в Васятку и громы и молнии.

— Все кругом, все… — вдруг зло и нехорошо выругался Филя. Помолчал и в сердцах сказал: — Филеры и предатели. Не верю! Никому не верю. Разве вот только тебе да себе. И никому не доверю своей тайны художества, как и своего альбома. — Потом тихо добавил: — И ты молчи, если хочешь другом остаться. Слышь, молчи! А я его изорву. — И крупная слеза скатилась из Филиных глаз.

«Ну, пошел дождь — гроза миновала», — почему-то подумалось Васильку. И он обнял за плечи друга:

— Не горюй, братан, давай еще разок посмотрим, а там заховай ты свой альбом куда сам знаешь, и дело с концом.

И тут Василек воскликнул от удивления. Филя вновь раскрыл альбом, но на другой странице, оттуда на друзей глянули пронзительные цепкие глаза. Минуту словно завороженный смотрел Василий на Филин рисунок. И теперь видел, что взгляд этого удивительного человека устремлен не на них с Филей, а куда-то вперед, в дали дальние, которых им с Филей, может быть, и не дано увидеть.

— Вот это да! — с восхищением воскликнул Василек. — Дык это не иначе богатырь древнерусский, волжский воевода. А только он посильнее, пожалуй, самого Стеньки Разина или там Емельяна Пугачева.

Портрет этот был нарисован цветными карандашами. Не случайно разместил его Филя по диагонали разворота. И все равно на слегка округлые, но широченные могутные плечи бумаги едва хватило. Крепко скроенный, ладно сшитый человек с темно-каштановой, в красивых завитках, окладистой бородой и умным, твердым взглядом, устремленным в будущее, изображен на этом портрете. Каждая деталь слитна и едина в этом памятном облике. Прямой, словно специально вылепленный, подчеркнуто правильный нос обоими своими неширокими раскрыльями касается пышных усов, под которыми лишь слегка проступает алая полоска губ. А вверху — соболиные брови вразлет и густая, пышная, кудрявящаяся шевелюра, на висках прочно сросшаяся с бородой. Глубокие волевые складки сбегают от основания носа к концам усов, теряясь в них. Уверенностью и силой дышит каждая черточка мужественного лица, с такой любовью и восторженностью изображенного Филей.

— Прямо будто с иконы! — вырвалось у Василия.

— Како там с иконы. Родственник дальний наш по отцу мому покойному. Тот не хуже, говорят, могутный и статный был мужик.

— Ой, Филя, не мели… Знаю я этого человека, или не вместях были позапрошлым годом Первого мая? Далеко теперь человек этот, за всех нас пострадал, но знамя красное не уронил, не запятнал трусостью. Один с красным флагом супротив целой роты солдат и эскадрона казачьего… Приукрасил ты, Филя, малость его, но, видать, у вас, художников, это положено. И взаправду ведь человек хороший, верный и честный сын своей волжской земли.

А Филя открывает новый лист в альбоме и переходит вдруг на шепот:

— Мотри мне, и словом нигде не обмолвись, что у меня его видел. Этот, сдается, не убоится и самой смертушки.

В Филином альбоме Васятка увидел вытянутое в высоту листа продолговатое, худощавое, мужественное и строгое лицо. Хотя и был тот в рабочей косоворотке, а смахивал на военного. Покатый морщинистый лоб по диагонали слева направо рассекает тщательно расчесанный пробор тонких, коротко стриженных волос. А из-под надвинутых бровей прямо на зрителя бьет острый, проницательный взгляд холодных, с грустинкой, выразительных глаз.

«Да, это действительно командир, военачальник», — подумал Василий. Сильная мужская стать чувствовалась во всем — и в энергичной посадке головы, и в решительном, строгом взгляде глубоко сидящих глаз, и даже в своеобразном энергическом изломе бровей.

— И как только тебе удалось этакого — слышал, будто он и есть ноне среди рабочих самый набольший — в свой альбом упрятать? — удивился Василий, глядя на портрет начальника сводной рабочей дружины на их Волжских заводах.

— А знаешь, Васятка, ведь это он помогал матери-то моей охлопотать на меня и пенсион, и одежку, и устройство в ремесленное через рабочую страхкассу, да и у дирекции чуток тогда вырвали.

— Да ну! — только и нашелся Василий.

Забрезжил в окнах свет, когда приятели наконец улеглись на брошенный в угол комнатенки сенник и, весело возясь, стягивая друг с дружки солдатское байковое одеяло Васяткиного соседа-тезки, Василия Масленникова, — он работал нынче в ночную смену, — постепенно угомонились и уснули.

Утром друзья ходили на последнее в этом году занятие в ремесленном.

Многие из парней сразу подались на все лето в деревню, их ждали полевые работы в хозяйствах у родных и родственников. Благо у многих родные деревеньки лепились неподалеку от Волжских заводов.

Василию ехать было некуда.

И Павел Александрович Хорошев, старший мастер Центральной электростанции, его наставник по ремеслу, взял Васятку на все каникулярное время рабочим в отделение, название которого запомнить было трудно, а можно разве только списать на бумажку с металлической таблички, ловко выделанной на гальванопластинке: «Оксидирационная гальванопластическая лаборатория».

И табличка на белой, как в заводской больнице у фельдшера, двери, и само отделение (оно помещалось на втором этаже электростанции) меньше всего походили на завод. Разве сравнить его с кочегаркой, где в жарком влажном воздухе, несмотря на то, что антрацит непрерывно обрызгивали водой из лейки, стояло облако угольной пыли. Там беспрестанно гудели раскаленные топки котлов, грозно свистя и фырча, рвался из предохранительных кранов излишек белого отработанного пара. Он порою заполнял всю котельню горячей туманной влагой. От этого тяжко было дышать, а когда откроешь туда тяжелую, обшитую жестью, дверь, не сразу разглядишь своего старшего дружка Пашку Хромова. Над головой здесь выли динамо-машины, дробно постукивая в фундамент, отчего в котельной мелко дрожали стены и временами осыпался потолок.

Не лучше было и на первом этаже, в машинном отделении, где в подсобке трудился Филя. Отсюда кисло воняло щелочью, в спертом воздухе повсеместно царил запах горелого машинного масла, подожженной кожи или резины. Постоянный грохот стоял от мощного махового колеса. Отсюда перекинутый крест-накрест шкив шел к нудно гудящей динамо-машине. С громовым треском иной раз отскакивали от щитка рубильники, гулко лопались от перекала электрические лампочки.

А у Васятки наверху было тихо и чисто, как на верхней палубе волжских пассажирских пароходов.

Спокойный благообразный худощавый усач, всегда подтянутый, в форменном костюме под синим с поясом рабочим халатом и в неизменной форменной фуражке на седеющей голове, Павел Александрович был теперь для Васятки примером трудолюбия и справедливости.

В первый же день летних каникул Васятка получил от Хорошева знакомую еще по ремесленным мастерским работу: скоблить щитки аккумуляторных батарей.

Сам Павел Александрович научил его, как нужно обращаться с пластинками, держать инструмент, куда складывать очищенные свинцовые и цинковые пластины. Правда, все это Васек знал уже и сам. Новое заключалось в том, что старший мастер задал норму на всю смену, что требовало известной расторопности и усердия.

А тут, как на грех, соседом по работе оказался другой ученик ремесленного — дылда, тугодум и задира Низов. Дня не проходило в ремесленном, чтобы не пристал к кому-нибудь Сенька, по прозвищу Рябой. Очень любил он власть и поклонение его силе. Сядет на пеньке возле узенького мостика через ручей неподалеку от школы и ожидает. Многие пробегали там, чтобы побыстрей попасть в ремесленное. А дорога загорожена. Стоит посреди мостика Низов, широко расставит ноги в штиблетах с галошами, ручищи огромные с толстыми мясистыми красными пальцами растопырит:

— Садись, милый, на пенек, подари мне свой денек, — с издевочкой всегда одну и ту же песенку, гундося и фальшивя, напевает Сенька.

А это значит — доставай свои домашние тетради, а он, будет в свою тетрадь решение задачек списывать или примеры по грамматике. Сам-то он дуб дубом, учился плохо, да и лентяй был — поискать такого. И не дай-то бог, стишки наизусть задали. Всех по очереди переловит. И каждого заставит читать. А сам подучивает.

На прощанье или нос прищемит меж указательным и средним пальцами до синяка, а чаще леща навесит по шее или пнет ножищей пониже спины. Вот и вся его награда за помощь.

Ну а если что не по нем, измолотит до кровушки, а потом скажет:

— Мотри у меня, нишкни. Не то хуже будет. — И зашагает прочь.

Самого его тоже били не раз ремесленники. Устроят темную и отдубасят так, что дня два-три в школу нос не кажет. Он потом всех подозревает и ни с того ни с сего вдруг то одного, то другого из сотоварищей по классу изобьет до крови.

Васятка ходил в школу с другого конца поселка. И встречи у мостика его миновали. В школе он был все время рядом с Филей, а с тем даже Сенька Рябой не вязался. Больно смел и норовист был Филя и никому обиды не прощал.

И вот теперь Васятка один на один с Рябым. Аж сердце замирало у парнишки от такого соседства. Недобрые предчувствия оправдались раньше, чем Васятка мог ожидать.

Вразвалочку подошел к нему сзади Сенька, сунул кулачищем под бок и загундосил:

— Поспешай, малыш, свово маловато, мово прихватишь, — и подсунул на край стола большую пачку нечищеных свинцовых и цинковых пластин. Потом, схватив все уже очищенные Васяткой пластинки, издевательски присвистнул и не спеша пошел к своему месту.

Когда он занялся наконец делом (а надо сказать, от силы, с какой он царапал по цинку, в комнате скрежет стоял), Васятка тихо взял со своего края стола все его пластины, подошел также сзади к Сеньке, схватил свою долю очищенных пластин, унесенную верзилой, и кинул ему на стол все его нечищеные. Со звоном те разлетелись по столу, часть попадала на пол.

Рябой рванулся, но Васятки уже и след простыл. И только на вторую половину смены поднялся он как ни в чем не бывало к себе наверх. Но когда увлекся работой, позади услышал зловещий гундосый шепот:

— Чисть, скреби, малыш! Сумерничать ноне опосля дуль моих на карачках дома станешь, коли доползешь…

У Васьки голова в предчувствии свинцового удара сама вобралась в плечи, а в душе закопошилась противная мыслишка: «Дурак я, дурак, ну что стоило поработать чуток в обед и вечером малость времени прихватить — зато был бы цел». Ни рост, ни года, ни вся тщедушная, хрупкая по сравнению с Сенькой, комплекция не позволяли Васятке принять бой. Но трусоватую и мелкую мыслишку он решительно прогнал от себя, «Нет, что же выходит? Сенька свою норму тогда и вовремя и с верхом сдаст, а я ить даже свово не исполню. Как на то Павел Александрович глянет? С чем к Филе приду?»

Васятке пришлось приналечь на работу. Более получаса оставалось до конца, когда он полностью выполнил свой урок. Хорошев увидел, что у Василия все сделано, и отпустил его пораньше домой.

Сенька лишился на этот раз возможности преследовать Васька. Он сопел и зло царапал металл, уродуя цинковые пластины сильными бороздами.

Вечером Павел Александрович насчитал у Низова более десятка пластин с яминами и бороздами и выбросил их, как безнадежный брак.

Сеньке за это здорово от него досталось.

На следующий день утром Низов сразу после начала работы молча подошел к Васятке сзади, поднял сжатую в огромный кулак длинную руку-клещину и навесил по Васяткиной тощей шее мощную затрещину.

От неожиданного удара Васятка всей щуплой грудью врезался в стол, аж ребра хрустнули, а вслед зазвенели, посыпались в разные стороны пластины.

Но, видно, в рубашке родился отрок. Павел Александрович появился в тот момент, когда Низов нанес Васятке свой удар.

— Во-он отсюда, немедленно во-он! — вне себя от гнева закричал на Низова мастер. Куда девалась его светлая улыбка, спокойный, добрый взгляд глубоких серых глаз. Даже фуражка с молоточками сдвинулась со своего привычного места. — Я не намерен возиться с бандитами, — сказал он уже тише, поправляя фуражку и успокаиваясь. — Моих учеников, — сделав особое ударение на слове «моих», — никто еще никогда не бил, — с достоинством сказал Павел Александрович. — И впредь бить не будет, — добавил он, угрожающе глядя на Сеньку. — Я тебя знаю, Низов, Но помни, это тебе не обмоточная, где и ты бил, и тебя били. И заруби у себя на носу: эта твоя выходка, пока ты работаешь здесь, у меня, первая и последняя. Твой отец о сегодняшнем поступке будет знать, хочешь ты того или не хочешь, Низов. Приступайте к работе.

И Павел Александрович, позабыв, видимо, о том, зачем подымался, вышел из мастерской.

С той поры Низов надолго присмирел. Больше ни разу и пальцем не тронул Василия не только в цеху, но и на воле. Однако так они с Васьком и не сблизились.

По-разному с каждым из парней дружил Васятка. Бывало, и от какого-либо из дружков тумака схлопочет за свое дотошное стремление к справедливости и честности.

Не мог он, к примеру, переносить, как это легко прощали более сильным другие, когда кто-либо даже из товарищей обзывал его широко распространенным прозвищем «тамойка», которое как-то само собою приклеивалось ко всем, кто говорил по-деревенски.

Услышит такое, глаза молнией черной блеснут, кулачишки намертво стиснет, а губы в ниточку вытянутся, словно и вовсе их нет. Берегись, обидчик! Тут и поддадут Ваську за строптивость излишнюю те, что посильнее да понастырней.

Но были у Василия и истинные друзья: одногодок Филя Колокольников — тот все еще работал в подсобке машинного отделения «электрички» на обмотке якорей и трансформаторов — и старший по возрасту кочегар Павел Хромов. Они никогда не дразнили Васятку ни «тамойкой», ни «цокалкой» и помогали отбиваться от обидчиков.

Только теперь с друзьями Василек мог видеться разве что на Волге в воскресный день или в роще за больницей. Правда, выпадали дни, когда неожиданно встречался он то с одним, то с другим из друзей во время обеденного перерыва, который изредка совпадал у него с кем-либо из них, когда те кончали пораньше или он мог задержаться подольше. Тогда можно было в кубовой, не то возле машины, или в наиболее тихом месте — в подсобке сесть на корточки с обжигающей руку кружкой и куском хлеба в другой, а то на доски или тумбу и вести разговор по душам о самых последних заводских новостях.

В тот военный год больше всего разговоров было вокруг получки. Шел третий месяц, как в конторе не выдавали ни одному цеху за все это время. Во многих семьях буквально куснуть было нечего, особенно у тех, кто недавно на заводе и не имел ни жилья своего, ни огородика, ни запасов барахла, чтобы обменять на харч. Да и какие могут быть в рабочей семье запасы?

Цеха бурлили.

Цеховое начальство объяснило, что туго идут заказы на заводскую продукцию, а выплату по реализованной продукции задерживает банк.

И вот по всем цехам были разбросаны листовки с призывом к рабочим усилить свой нажим на дирекцию, пригрозить хозяевам стачкой.

Во время обеда, когда Васятка бегал за кипятком, наткнулся он на такой листок, поднял его и притащил в машинный зал, где собирались они в обед встретиться с Филей. Но того услали на склад. Васятка налил себе в кружку кипятку, достал кусок сильно подзасохшего хлеба, натряс из кармана остаточных крошек колотого сахара и, хотя кипяток не стал и на чуточку слаще, все-таки с аппетитом начал уплетать свой обеденный припас, жадно читая написанное в прокламации:

«Граждане! Мы, рабочие люди, не щадя здоровья и сил, обливаясь потом и натирая кровавые мозоли, изо дня в день, голодая и холодая, бьемся с утра до ночи или всю долгую ночь до утра, работая на хозяев. И что же имеем мы от хозяев за это?

Они теснят нас штрафами за любую оплошность, за малейшее нарушение жестоких правил. Никому не дано правилами права даже на болезнь, а за увечья платят гроши.

Грудные дети сидят без материнского молока, так как матери неделями не имеют и корки хлеба во рту, дети постарше страдают голодным поносом и рвотами, взрослые от недоедания и усталости замертво падают у станков, паровых молотов и плавильных печей. И где же взять рабочему денег, если дирекция не платит вот уже два месяца ни гроша?

Заводская лавка служит делу наживы тех же хозяев и их прихлебателей. За негодные, гнилые продукты в лавке дерут втридорога.

Граждане! Разве ж можно так дальше терпеть!

У нас одно оружие — всеобщая стачка…»

— Брось этот грязный листок! — раздался сердитый голос Павла Александровича. — Брось, и я не видел, как ты его читал. Это преследуется законом и заводскими правилами. Слышишь, брось!

Васятка так напугался, что тотчас кинул листок.

— Разве так можно? Подыми сейчас же. Это зараза. Выбрось в нужник или спали в печке.

«С этим всегда успеется», — подумал Васек и положил листок в карман портов. В работе совсем забыл о листовке. В другом кармане у него лежал обрывок пергаментной бумаги, в нее он заворачивал кусочек мяса или сала, которые два-три раза в неделю удавалось для него выкроить старухе, у которой он на паях с Масленниковым снимал свою конуру.

Смело, ни о чем не заботясь, уходя с работы, шагнул он в коридорчик проходной и увидел: там сегодня обыскивали всех поголовно. Вот тут-то и захолонуло впервые сердечко у Васька: вспомнил о листовке. А его, как на грех, сразу же схватили чьи-то проворно щупающие руки. В кармане захрустел пергамент.

— Чё у тя? — грозно спросил контролер. И, не дожидаясь ответа, сунул лапищу в Васяткину порточину и вытянул… пергамент.

— Дык обед в ней ношу, — наконец нашелся Васятка.

— Проходь, не задерживайсь! — крикнул контролер и дал Васятке легкого подзатыльника, просто так, для острастки.

Васек был ни жив ни мертв. Сразу понял он угрозу, которая таилась в сердитых словах мастера.

Ему захотелось вдруг еще раз получше и до самого конца прочитать листок, из-за которого такой сыр-бор стоит в проходной.

«Почему так ярятся на нас? — подумалось при этом Ваську. — Мне вот и то уже рублей, почитай, двенадцать положено получить, даром что ученик, но работал же многим поболе месяца. И отец не присылал ничего давно. Надо требовать, раз так не дают».

Придя домой, Васятка тут же сел на топчан и начал с жадностью перечитывать запретный листок. А на листок этот снова легла, теперь уже волосатая, лапища. Не думал Васек, что сосед его не спит. А тот уже стоит в одном исподнем перед ним:

— Чё ты, али сдурел, паря? — сипло гудит над ухом сосед, жердина Масленников.

— А цо? Ходу и цитаю! — зло возразил Васек, позабыв и о своей слабости к цоканью, да и о строгом наставлении мастера порвать листок, чтобы никто не узрел Васька за этим тайным делом.

— А то, мил человек, что за таки дела околоточный засадит в кутузку, а оттель в острог городской переправит. И прощевай как звали.

«И что им всем далось листком пугать? — невесело подумал Васек. — Правда тут рабочая сказана — лихоимствуют хозяева, копеечку рабочую крепко держат», Скоро и ему самому жевать станет нечего.

А Масленников нажимает:

— Глупый, совсем глупый ты, видать… Ишь, на грехи мои, с листком выпятился. Прочел хоша, что там писано?

— Процел… прочел, — поправился Васятка. — Правда там рабочая про получки. Робим, корпим. Возьми Филю — пальца как не было. Сам ты с первого гудка и до ноци, иной раз и всю ноць на заводе безвылазно. Кусать где возьмешь без полуцки? Вон как высох-то. Краше в гроб кладут.

Слышал не раз Васятка еще в деревне от отца своего Константина Никаноровича про то, как рабочие бастуют. Только сам отец не разделял таких крайних мер со стороны рабочих. «Плети обухом не перешибешь! — с безнадежностью и неверием в их борьбу говорил он о стачечниках. — Бунтуют против хозяев, — пояснял отец Васятке, — а потом не дядин, а свой зад для порки подставлять приходится».

А Масленников на чем-то своем стоит и все спрашивает Васятку:

— Где ты ее взял? Прокламация ить, а не просто газетный оторвыш. За таки дела и тебе попадет, и тому, кто дал, и тем, кто за делом этим видел тебя да и не донес, то бишь мне, соседу твоему.

— Аль донесешь? — не то что испугался, а удивился Васятка.

— Ты чё, сдурел, паря? Я упредить хочу, читай себе, только помни, чтоб никто, даже отец родной, не видел, а потом…

— Ладно, разорву да в сортир выброшу, говорили мне уже о том, — в сердцах прервал вдруг Масленникова тезка.

— Ну и сызнова дурень ты дурнем, — опять вмешался Масленников. — Зачем же выбрасывать? Люди сочиняли, трудились, печатали опять же, бумагу тратили, а ты… Эх, Василий. — Масленников сожалеюще покачал головой и добавил тише: — Ты ее спрячь, браток, понадежнее, а случай выпадет, незаметно положи кому надо из надежных ребят. Разве плохо, если и еще кто из рабочих на бумажку эту глянет, сам ведь говоришь — рабочая правда в ней.

Больше и разговоров об этом с соседом не было.

Ильин день выдался жаркий, душный, и пыльный. Еще на подходе к проходной люди то и дело терли глаза. Сверху, словно черная крупа, сыпалась угольная окалина, под ногами клубилась черно-желтая дорожная пыль.

Васек, прижатый уже неподалеку от дверной щели, почти возле вертушки, заметил, что многие поднимают прямо с земли белые листки. А рядом с заводскими воротами возвышался над всей толпой его сосед Масленников. И не понять было Васятке, отбирал тот у людей листки или раздавал. Только и Васятка успел поднять из-под ног такой точно листок, какой уже как-то вынес он с завода. Теперь Васек уже сознательно далеко упрятал его, пока протолкнули его к вертушке, и протянул дежурному сторожу свой рабочий жетон. И вновь отметил про себя, что эти листки многие уносили с собой в цеха. Полицейского в тот день у проходной не было (видно, для него Ильин день и впрямь обернулся одним праздником!), а поэтому все сошло благополучно: дневная смена была неплохо обеспечена листовками.

Следующий день оказался для Васятки памятным на многие годы. В обед его отозвал в сторону самый старший и самый уважаемый из друзей по «электричке» Павел Хромов.

— Надумали мы, Васятка, помимо ремесла знакомиться с более важными науками. Про политическую экономию слыхал?

— Откель мне такое знать, не на учителя меня готовят, в электрики!

— Ну вот и верно, что в электрики. Значит, в рабочие, а политическая экономия учит, как фабрикантам и заводчикам удается охмурять рабочих.

— Чего тут учить — требовать надо своевременной выплаты за труд твердых казенных денег и низких цен на товары в заводской лавке, — бойко и со страстью затараторил Василек.

— Э-э! Да ты и впрямь, вижу, кое-что кумекаешь. Только, брат, наука эта сложная, не ать-два! Главное, хорошо знать о прибавочной стоимости. Вот в чем корень зла!

— Чё за стоимость така? — Васятка внутренне улыбнулся тому, что так свободно начал говорить, по-рабочему, на твердое «ч».

— Ну, этого за час или два не расскажешь. Приходи к нам, своих немало повидаешь, и ума прибавится!

Адеркину и впрямь показалось обидным отставать от сверстников.

— Ну-к, цо, — сорвалось опять на цокающий говорок, — коли все наши, так и я приду.

В подпольном кружке у Васятки поначалу голова мало что вмещала, прямо-таки дух захватывало от обилия новых, никогда ранее не слыханных слов и понятий.

Конечно же ему еще не хватало ни усидчивости, ни познаний, чтобы самому преодолеть полутысячу страниц теоретических работ руководителя подлинно марксистского движения в России той поры — Владимира Ленина. И не были понятны, скажем, перипетии воинственной ленинской полемики с русскими народниками и так называемыми «легальными марксистами». Но главное, что рождало уверенность и вливало новые силы для активной борьбы за рабочее дело в каждого сознательного рабочего, участника подпольного кружка, крепко западало в памяти и вызывало у Василия, так же как и у других кружковцев, необычайное чувство гордости и за тот класс, к которому он отныне принадлежал, и за ту партию большевиков, от имени которой выступал их молодой пропагандист из губернии Знаменский, — это главное было написано в листовке, которую они читали и разбирали на нескольких занятиях кружка, и состояло оно в том, что именно «русский рабочий, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет русский пролетариат (рядом с пролетариатом всех стран) п р я м о й  д о р о г о й  о т к р ы т о й  п о л и т и ч е с к о й  б о р ь б ы  к победоносной коммунистической революции»[4].

Каждый день Василий Адеркин по десять — двенадцать часов работал на «электричке», но никогда раньше не представлял себе, что и его труд, как и труд других сотен, тысяч и десятков тысяч рабочих, претворялся в деньги, лишь малая толика которых возвращалась ему для того, чтобы он не умер с голоду, мог во что-то одеться и платить за свою камору хозяйке. На другую же, значительную часть этих денег акционеры-хозяева расширяли производство, покупали новые станки, нанимали новых рабочих и вместе со своей челядью — приближенными, чадами и домочадцами — покупали меха, красивые дома, целые деревни, содержали армию, полицию, огромный чиновничий аппарат России. Армия, жандармерия и полиция вместе с заводскими чиновниками и были призваны охранять частную собственность хозяев от любых на нее посягательств, особенно от рабочих волнений, стачек, крестьянских бунтов.

Теперь заводские правила и установленный ими порядок — один для рабочих, другой для начальства, третий, не записанный ни в каких правилах, для хозяев-акционеров — уже не казались Василию чем-то раз и навсегда установленным, незыблемым и нерушимым. Он знал, есть сила — это они, рабочий класс России, — которая, сплотившись воедино и окрепнув со временем, скажет грозное «нет» и этим пресловутым заводским правилам, и акционерам-заводчикам, и самому царю!

Жизнь была наполнена отныне и большой горячей мечтой, и повседневными делами во имя исполнения той большой цели, которая стояла перед передовыми рабочими России.

И как всегда, рядом с очень большими были свои маленькие, обыденные заботы и тревоги.

Бойкий и острый на язык с товарищами, дома и на работе, в кружке Василий терял все свое красноречие. Вроде бы и понимает главную мысль, а на уме лишь одно: «Только бы меня не спросил, не дай-то бог, Знаменский». Куда девалась в эти секунды вся Васяткина бойкость и находчивость?

А конспирация пришлась ему по душе.

Каждый раз после кружка приходилось ему выпивать в кабачке или в чайной рюмку-другую водки для запаху, чтобы квартирохозяйка не догадалась об истинной цели его длительных отлучек. Морщился, а пил.

Так и прослыл он на улице своей гулякой.

Но когда хозяйка каморы, учуяв, что от Васятки нередко водочкой попахивает, стала его увещевать и допрашивать — с кем связался, кто спаивает, куда шатается по два, по три раза в неделю, он с удовольствием и бойко отвечал:

— Все пьют, куды же мне-то не в ногу, друзей потерять, авось не в монастыре живу!

— А ты вот что, сынок, — повернулась старуха к Васятке, — пить пей, да только до опохмелки себя не доводи. Самое последнее дело, кто еще и опохмеляется…

— Хорошо, бабуся, учту и во злобу ни себе, ни вам пить много не стану, а гулять с друзьями — дело ить наше молодое.

У самого в эти минуты сверлило в мозгу словами сокамерника, а теперь сокружковца, сказанными после первого занятия кружка, когда темными улочками возвращались домой:

«Кто бы тебе, друг, когда и где ни сказал, что видел, будто ходишь на тайные собрания, и даже если верный адрес укажут и товарищей твоих назовут, даже если скажут, мол, товарищи сами признались и уже выдали тебя, — молчи, парень, прикуси язык, сиди, будто в рот воды набрал».

18. ДНИ И НОЧИ РАБОЧЕГО ПОСЕЛКА

Размеренно и монотонно, словно на засиженных мухами ходиках в деревянном домушке, где теперь живет со своими родителями Василий Адеркин, текут серенькие будни рабочего поселка.

На смену одному бесконечно трудному, безрадостному дню шагает по улицам поселка с ручейками очередной рабочей смены день следующий.

С чувством постоянной неустроенности, тревогой за будущее, с непроходящим ощущением физического недомогания заполняет узкие улочки и переулки приволжского рабочего поселка новый рабочий поток, чтобы своими страданиями, соленым потом и непосильным трудом насытить заводскую ночь. В этом царстве Молоха отсутствует даже деление людей на женщин, мужчин и подростков: все одинаковы перед всесилием общего для всех закона, разработанного верными слугами заводчиков — юристами и утвержденного акционерами в Питере. Закон этот носит бесстрастное наименование: «Правила о найме рабочей силы на Волжские железоделательные заводы».

В металлургических цехах во исполнение этих бездушных правил, которые обрекают рабочих на полное бесправие, люди задыхаются от нестерпимой жары и духоты, вынужденные работать полуголыми, несмотря на снопы горячих искр и знойного пала от плавильных печей. Там нет даже воды, чтобы, облиться и немного охладить свое разгоряченное тело или хотя бы утолить Жажду, всласть попить, освободиться от спекающейся горькой слюны во рту, постоянной перхотки в пересохшем горле, частых приступов сухого болезненного кашля.

А на открытых стапелях у самой реки, где строятся суда, в силу тех же самых железных «правил найма» рабочие стынут на холодном ветру и под проливным дождем, часто коченеют на морозе и не имеют права хотя бы через час-другой сбегать куда-либо поблизости отогреться, выпить кипяточку — ни перерывов, ни помещений для обогрева и короткого отдыха администрацией завода вовсе не предусмотрено.

В иных заводских цехах и температура вроде бы терпимая, не очень жарко и не сильно холодно. Здесь людей донимают сквозняки: холодный ветер врывается в цех сквозь давно разбитые стекла и с шумом летит в настежь распахнутые ворота. От сквозняков люди часто болеют, хватаются за поясницу, надрывно кашляют, нередко наживая хронический бронхит, а то и чахотку. Но «правилами найма» за рабочими не предусмотрено право требовать улучшения условий труда или защиты от производственного травматизма.

Да и увечья люди получают по-разному. Калечат людей не только машины, но и мастера, и начальники цехов, и даже инженеры. Случается, прямо у станка палкой или железным прутом избивают того, кто «провинился». Наемные здесь все. Разве что директор тут сам себе хозяин. Недавно был директор — он теперь пошел на повышение, работает непосредственно у акционеров в Питере, — так тот даже по заводу ходил в сопровождении самых надежных своих помощников — пары огромных, с волчьим оскалом, сторожевых псов. И ко всему этому женщины и дети, которые наряду с мужчинами несут все эти тяготы и трудятся на тех же условиях, получают за одинаковый с мужским труд вдвое меньше, чем мужчины.

Тяжелым трудовым потом и уничижениями добывает рабочий свой ломаный грош. А иной раз и кровью. В модельном еще помнят покалеченные циркуляркой Филины пальцы. А недавно в чугунолитейном сгорел ученик, подручный завальщика печи, совсем еще ребенок.

Медленно еще, очень медленно нарастает сила рабочей солидарности.

Крепко держат в хищных когтях скипетр власти золоченые двуглавые орлы, выштампованные на каждом створе главных заводских ворот, склепанных из толстых металлических листов. А вверху на крепкой медной арке золотыми буквами выписано многословное подробное название Волжских заводов. И двуглавые пернатые хищники и сама арка с золотой вязью, названия заводов питерских богачей-акционеров выглядят еще непоколебимым и достойным олицетворением той власти и могущества, которые многим наемным и ненаемным кажутся чуть ли не вечными, словно все это было здесь со дня сотворения мира.

Падение Порт-Артура, сокрушительный разгром русской армии под Мукденом, внезапная гибель лучших морских сил России — «Варяга», «Стерегущего», «Петропавловска», смерть выдающегося русского адмирала Макарова — все еще расцениваются людьми, что живут здесь, за десятки тысяч верст от трагедии кровопролитной войны, как временные военные, чисто тактические неудачи отдельных частей русской армии и флота. Здесь, далеко от театра бесперспективной войны, даже и говорят-то о ней очень мало.

Именно в такую, самую будничную пору Василек получил по условному каналу подпольной связи вызов своего товарища по рабочему кружку Петра Ермова.

Среди тысяч рабочих Волжских металлических заводов разве что Василек Адеркин переживал в эти дни на работе необычайный внутренний подъем, ужасно гордый тем, что именно ему доверили ответственный пост у самого пульта Центральной электростанции заводов. Свой труд, столь однообразный, что время иной раз тянулось будто волы на пахоте, Василек искренне считал живым и интересным делом. Сейчас он просто-напросто забывал, что работает на чужого дядю.

Нет, Василек теперь не чувствовал себя наемной рабочей силой, вынужденной отбывать необходимую трудовую повинность ради куска ржаного хлеба. Свой пост у центрального пульта Василий воспринимал как некий неисчерпаемый источник совершенствования своих способностей, рабочей сметки, знаний будущего механика-электрика. Именно в труде видел он сейчас весь смысл своей жизни. Видимо, еще и поэтому добился-таки он своего и впрямь отныне стал механиком-электриком, часто подменяя Адеркина-старшего, особенно на ночных сменах. Конечно, такое заманчивое и для других рабочих местечко получено было не без ходатайства его отца перед Павлом Александровичем, который любил порадеть своим лучшим ученикам, а тем более первейшему по опыту из мастеров-механиков, каким слыл Адеркин-старший. Но справедливости ради необходимо заметить, что немалую роль в этом сыграли и сама незаурядная способность Василька к математике и технике, да и вообще его пристрастие к знаниям, безотказность, исполнительность и сноровистость в работе.

Благо ни отец, ни старший мастер не могли знать, что именно к этому времени Василий наконец-то плотно засел за «Капитал» Карла Маркса. Уже и товарищам своим по кружку он не раз о прибавочной стоимости сам рассказывал.

Однако все-таки свои духовные силы — правда, иной раз и немало физических, он ведь дружинник в боевом рабочем отряде, — весь до минутки досуг, урывая часы от сна, тратил Василий на выполнение партийных поручений. Недавно он был принят в члены РСДРП, а партийная работа, особенно в нынешних условиях, стала делом чрезвычайно трудным и опасным.

Надолго запомнил Васек мудрую притчу, слышанную когда-то еще в деревне от школьного учителя, про их еловую рамень. На многие версты к губернскому городу и в сторону непроходимых болот уходила она от села. Многие века стоят эти высокие старые ели. И ветры бичуют деревьями дожди секут. Зимой мороз наваливается, долгие дни и ночи метут метели. Летом нещадное солнце палит. А стоят великанши. Они сцепились под землей глубокими и мощными корнями, века стоят одна к другой рядами — и потому никакая сила их не берет. Так вот и он теперь — в партии рабочего класса, где каждый — за всех и все — за одного. И это такая мощь, что нет иной силы, чтобы ее смогла одолеть. А он в этой партии — надежный и верный солдат.

Но с каждым днем становилось труднее и труднее скрывать свою партийную работу от родительского глаза, особенно когда предстояло неожиданно отбыть на явку. Изворотливости требовалось тут прямо на троих.

Вот и сегодня впереди, видно, какое-то щекотливое дельце, если Петр к себе на поздний вечер вызвал да еще передал, что ждет Василия с ночевкой. Явка была назначена «при полном параде», что предполагало наличие на нем единственного выходного костюма, неношеной новой шляпы при подаренном Петром на день ангела зонтике.

— Слушай, Васек, а если нам прямо так вот и рвануть…

— Ты о чем?

— Ну, при полном параде…

— Так убей меня бог, если б я знал, куда ты собрался.

Василий давно подметил привычку Петра Ермова размышлять вслух о вещах, известных только ему одному. «И ведь как поднаторел, чертяка, — любуясь товарищем, думал Василий, — сути дела из него клещами не вытащить, словечка не найти, которое бы можно было потом ему поставить «в пику». Говорит столь туманно, чтобы и дома конспирацию соблюсти, а тебе вот приходится голову ломать, чтобы понять всю суть дела».

Однако они немало вместе соли съели, а это не прошло и для Василия даром. Он знал твердо: надо выжидать, отвечать односложно, полувопросами-полунамеками, главное — не торопиться. И тогда наступит момент — осенит тебя, и суть этой непонятной для любого иного и далеко запрятанной мысли друга теперь станет ясной и тебе.

Вот и сейчас Васек задавал другу односложные, хотя иной раз и рискованные вопросы в наивном стремлении бесхитростной прямотой быстрее приблизиться к цели. Но друг и полшага навстречу его «наводящим» словечкам не сделал. Более того, на время и вовсе умолк. Только вертел перед зеркалом подвижной тонкой шеей, безуспешно пытаясь завязать пышный узел на галстуке. Капельки пота выступили на высоком лбу Петра и даже на кончике его длинного конопатого носа. Туго накрахмаленная рубашка похрустывала, словно суставы у ревматика, но узел никак-таки не давался.

— Погоди, чертушко, — сжалился, наконец, Василий и ловким движением длинных узких пальцев развязал галстук и создал, как по волшебству, необходимой пышности и элегантности узел, как в лучшем мужском салоне Санкт-Петербурга. Этому научился он у бывалого в жизни наставника своего по боевой рабочей дружине щеголеватого Бориса Черняева, когда гостевал у него дома.

Петр долго не отходил от зеркала, с удовлетворением рассматривал красиво повязанный Василием модный галстук, а потом, видно отвечая потоку своих мыслей, громко сказал, словно подвел черту под готовым чертежом, где осталось лишь поставить подпись:

— Конечно, только в параде. Налей, Васек, по маленькой, легкий душок не помеха.

И они дружно и молча выпили по стопке казенной или, как называли ее еще, романовки.

Теперь очередь была за отлично наглаженным двубортным пиджаком с розовым платочком, засунутым в верхний карман так, что кокетливо торчал лишь уголок, предварительно смоченный цветочным одеколоном.

Грудь немного излишне топорщилась, нарушая главную линию силуэта прекрасно пошитого костюма.

«Набил внутренние карманы, обалдуй, никак не может расстаться с бумажником, паспортом и заборной книжкой потребиловки», — подумал Васек. И тут-то вот его и осенило. Он молча подошел к другу и быстро сунул свои тонкие пальцы за лацканы пиджака. Под рубахой слегка зашуршало, но этому виной был не крахмал, а спрятанные там листки сложенной в плотные пачки бумаги…

«Ага, листовки. Значит, я приглашаюсь на очередной опасный вояж по поселку в качестве «стремача». Теперь Василию Адеркину все окончательно стало ясно. А Петр без колебаний изрек:

— Да, и только в параде. Бери шляпу, трость, перчатки — потопали.

Схватив свою тросточку и шляпу, Василий первым вышел в сени, предоставляя Петру право хозяина — захватить замок, закрыть дверь и ключик запихнуть под половик в сенцах.

На улочке было темно, и лишь кое-где из слабо освещенных окон лениво падал вялый отсвет на грязную, неровную дорогу, на утрамбованную тропку близ палисадников, на голые, уже без листвы, скучные, чахлые кустарнички.

Где лунный блекло-желтый свет попадал на комель березки, казалось немного виднее. Береста будто слегка подбеливала его в цвет своей коры и тем усиливала.

Но свет начисто пропадал, и лишь привычка к этим улочкам позволяла находить тропу и шагать, не сбавляя скорости. А приятели явно спешили, работенка предстояла не из легких и не из самых безопасных.

На главной улице рабочей слободы — большой дороге — стало и просторней и светлей. Из окон вторых этажей блики от керосиновых ламп достигали чуть не противоположной стороны шоссейной. И тогда лоснилась середка улицы, проступали надраенные коваными обручами повозок, проскобленные лошадиными подковами залысины крупного булыжника. Сейчас, когда по ночам каждую улочку хрупкой пленкой сковывал осенний гололед, наносимый с реки резкими холодными ветрами, можно было спокойно разгуливать не только по большаку.

Дома на высоких подклетях с подсобными службами, конюшнями, дощатыми заборами, из-за которых еще кое-где, сохраняя цветную осеннюю листву, темнеют кроны раскидистых кленов, рождали чувство надежной устроенности, неколебимости лениво-размеренной, полусонной жизни, слоновую неподвижность которой лишь еще больше подчеркивала темная ночь. Но франтовато одетые молодые люди, поеживаясь на свежем морозном ветерке, что называется без пальто, но в шляпах, шагали среди этих провинциально степенных домов, хорошо зная, что не одни задубелые в своем мещанском благополучии хозяйские слуги, надежные и верные защитники царского престола и веры Христовой, укрылись в ночи за этими унылыми заборами. Все сараюшки, многие конюшни, бани, подклети, чуланы и чердаки битком набиты пришлым рабочим людом. Ему-то и несли они свое слово рабочей правды, написанное горячо и взволнованно горсткой революционеров — людей, в чьих сердцах горит нетленный огонь справедливости и заботы об угнетенных и униженных.

Впрочем, сегодняшние листки могут шевельнуть живое и в заматерелых душах деловых, хозяйственных мужичков-собственников, потому что касаются кровного для многих — самой сути так называемой «святой копейки», собираемой администрацией на завершение строительства заводского собора. Протест против новых поборов объединит добрый десяток тысяч людей разного достатка, связанных с Волжскими заводами и рабочей слободой.

Отсюда и важность задачи, поставленной Петру, одному из активных членов экономического кружка завода и слободы: не пропустить ни одного дома, ни одного двора на большаке. Пусть каждый хозяин и каждый жилец увидят листок со словом партийной правды, которая во что бы то ни стало должна восторжествовать.

Шли молодые люди, торопились, рассовывая листки в вырезы для приема почты, за неплотно прикрытые ставни, в щели между створками парадных входных дверей, откидывали, где было можно, доски подворотен и забрасывали листки во дворы. Листки были приметны. Их специально напечатали на красной афишной бумаге с ярким синим заголовком.

В одной из боковых улочек у ворот большого углового дома с плотными ставнями вышла заминка. Модных молодцов с листовками за пазухой и раньше, в других дворах, облаивали псы. Они долго не унимались, растревоженные появлением чужаков, но Василий с Петром успевали быстро сунуть листовки, а затем убежать далеко, чтобы не наткнуться на хозяев, растревоженных лаем дворового пса. Когда, оглядев дворы и ничего не заподозрив, хозяева успокаивали своего Полкана, друзья возвращались к следующему за беспокойным дому и продолжали свое дело.

Но тут случилось так, что Василий долго провозился с доской в подворотне, действуя на этот раз один, без помощи Петра. Тот стоял «на стреме», хоронясь за углом дома, откуда ему открывался обзор сразу и по главной и по боковой улицам.

И когда Василий справился наконец с доской и глубоко просунул руку в подворотню, чтобы подальше забросить во двор листовку, расторопная дворняга тяпнула-таки его за палец. От неожиданности и боли Василий выхватил руку из-под ворот, не успев даже оставить листовки. Из пальца обильно текла кровь, подпортив край манжеты. В два-три прыжка Петр был возле друга, выхватил из кармана свой носовой платок и накрепко затянул Васятке палец выше прокуса, чтобы остановить кровь.

Теперь пригодился бы, как никогда, смоченный одеколоном модный платочек, что уголком торчал из кармана Петиного пиджака. Его бы разорвать на полосы да туго забинтовать палец. Но Василий решительно запротестовал. Это бы нарушило в какой-то мере безупречно фатоватый вид Петра. Пришлось вновь развязать Петров платок, разорвать его на полосы и частью бинта прикрыть кровоточащую рану, а другой стянуть до посинения прокушенный палец. Петр — по своей революционной специальности санитар боевой рабочей дружины — проделал эту операцию решительно, быстро и надежно.

Осталось пять-шесть неподброшенных листовок. И Петя намерен был поспешить, чтобы закончить на сей раз очень удачно сошедший вояж.

Но Адеркин оставался Адеркиным. Всякое дело он должен был довести до конца. Он быстро подбежал к подворотне и стал дразнить собаку.

— Оставь ты ее, — сердито проворчал Петр.

— Иди, Петя, на большак, догоню.

Собака чуть не сдохла от злости. Она рычала и лаяла так, что выбежали хозяева с фонарем.

Василий успел-таки отогнать тростью собаку и проворно сунуть в подворотню листовку. Да еще заглянул под ворота и подождал, пока чья-то рука не подняла ее.

Догнав Петра, Василий, казалось, начисто позабыл о всяческой конспирации и всей Петровой науке — в разговоре обходить запретные слова. Сейчас он прямо на главном шоссе под неистовый лай, поднятый собаками, громко сказал:

— А ну их к черту! Что злая собака не к месту, что жандарм — одно дерьмо!

Острые глаза Ермова как раз в этот момент различили в отсветах уличного фонаря, раскачивающегося возле кирпичного здания церковноприходской школы, фараона.

— Тише ты, оратор! — сердито зашипел на Василия Петр. — Вон он — накаркал! — заступник наш, благодетель, — и показал на дрожащее пятно под тусклым фонарем, где, видно, неспроста в столь поздний час мерно прогуливался жандарм.

С Василия беспечность словно ветром сдуло. Быстро сорвал с головы шляпу, схватил перевязанной рукой свою тросточку чуть пониже набалдашника и прикрыл ее шляпой, а сам уже ворошил свои с таким тщанием уложенные волосы. Потом выхватил у Петра его парадный шелковый платочек, запихнул в кармашек своего пиджака, лихо выставил наружу уголком. Обняв свободной рукой шею Петра, он вдруг пьяно забормотал:

— А стерву-у Маньку… — и он грязно выругался.

Так поздно можно было возвращаться разве что с ярмарки, где рестораны работали за полночь.

Жители слободы знали, что извозчик никогда не повезет по ее темным, грязным и небезопасным ночью улицам, а высадит пассажиров, не доезжая до большой шоссейки.

Петя, конечно, сразу понял и оценил маневр своего расторопного ученика. Он с охотой принял на себя роль крепенького дружка, которого еще не сморила после кутежа длинная дорога, не опьянил свежий воздух.

Он тоже намеренно стал разговорчив:

— Ну чего ты, не расстраивай своего здоровья, дружка, тьфу ее к лешему, бабу грязную! Пойдем, родной, домой.

— Не-ет, не-е-е пойду, а чё ты хошь, чё хошь? — выкобенивался Василий. — И где наши салопчики? Тю-тю!

— Успокойся, милый. Вон, мотри, господин-от пристав, — сразу повысив на несколько чинов в звании и умышленно спутав понятия жандармерии и полиции, затараторил Петр. — В холодную, да-а-с, всех безобразников-с, особливо который блюсти себя не могёт или что. А мы пойдем сейчас, по косой хватим. И согреемся. А? Дружка? Эй, да не спи ты, окаянная твоя душа! Топай!

— Косушечка, Гриня, милый ты мой, родной, — и Василий опять смачно выругался.

Жандарм направился к гулякам.

— Откель это, люди добрые, позднь такую?

— Су-уки-и-н с-сын, — вдруг прохрипел Василек, и его рука поползла к Петиной шее, а корпус подался вслед за пьяно расслабленными ногами куда-то в сторону темных окон школьного здания.

Это было уж слишком. При жандарме и пьяница не смел так распускаться. Петя даже малость струхнул. А Василий уже валился в его сторону. Вот он ухватил Петра за шею и пьяно повис на нем.

— С-с-те-ер-ва-а Манька, — снова повторил первую фразу своей роли Васек. — И ямщик с-стер-ва, — бормотал пьяный в лоск дружок.

Теперь Петр понял всю его игру. Тут не могло не осенить.

— Сам ты трухляк саратовский, — взвился Петр, — ну куда она двоих, мне что — под кровать? Еще друг называешься. Сказывал, сунь трояк ямщику! Нет — рупь, и баста! Вот и тащись теперь с тобой пёхом. А шубки-то тю-тю! Пошел ужо, лопоухий.

Вот этого ему Василий долго не мог простить. Это была уже явная месть за переигрыш. Но все-таки хорош гусь. Уши у Василия как уши, а вот у Петра они и впрямь были не маленькие, и он, страдая от этого, старательно их скрывал под копною длинных волос. А обвинил теперь в собственной лопоухости своего дружка Василия.

Жандарма такая обычная в этих местах громкая беседа подгулявших друзей, видимо, успокоила. И он даже документов не проверил.

Хотя обстановка была тревожной. Не раз уже доносились сюда полицейские свистки, слышался требовательный стук в калитки и в ворота. Видимо, все-таки полицейские ищейки напали на след и разыскивали по дворам листовки, а прежде всего, конечно, тех, кто мог их подбросить.

Когда друзья были снова дома и, не зажигая света, укладывались спать, Василий не вытерпел и проворчал:

— Стоило выряжаться в эти костюмы. Пьяни среди рабочих поболе. А разыгрывали-то мы все равно пьянчуг-простолюдинов.

— Равно, да не лыко, — отрубил Петр. — За купеческого сынка ваше благородие приняли-с, господин Адеркин. Не то проверили бы документики. А уж тогда добрались бы, как пить дать. А так, вишь, сошло все нам, и шито-крыто.

— Тоже мне конспиратор! — язвительно проворчал Василий. — Осень лютая на дворе, а мы в костюмчиках по городу разгуливаем. Продрогли, аки тать в нощи.

— Так в дымину ж пьяные! А шубы у Маньки твоей забыли, не то у извозчика! — отшучивался Петр.

— Спи, бывай, философ! — вконец обозлился Василий, натягивая свое модное деми-пальто на голову, чтобы теплее было спать.

19. НЕРВНЫЙ СТУПОР

Визит к доктору ничего не дал.

— Да, батенька, — сказал единственный на весь город земский врач, который лечил и нервные заболевания. — Думаю, это — нервный ступор. Купите валериановый корень, может, будет полегче, но заставить двигаться ее ноги ни я, голубчик, ни мои лекарства не смогут.

Всю дорогу до Бежицы Григорий не сводил глаз со своей тяжело больной сестренки.

Маринка, кажется, и не заметила, что брат привез ее в их старый бежицкий дом. Теперь сидит она в светлой и теплой комнатке в удобном венском кресле с причудливо изогнутой спинкой и удобными подлокотниками.

На окнах яркими красными огоньками приветливо светит садовая герань. Широкие желтые половицы пола чисто вымыты, и от их блеска комнатка кажется очень торжественной и большой.

Только ничего этого не видит Маринка. Она не чувствует даже, что на стуле возле овального стола, покрытого белоснежной новой скатертью, сидит и грустно смотрит на нее приземистая, но крупная, с большим крестьянским лицом женщина. Это родная сестра ее матери Ефросинья Силантьевна, ее родная тетя Фрося.

К вечеру была приготовлена и комната, в которой теперь будет жить Маринка. Фрося старательно взбила перину, застелила ее свежей простыней, положила подушки, а брат помог Маринке перейти сюда и оставил одну. Механически, ни о чем не думая, словно ничего не видя, Маринка с трудом разделась, молча легла в постель и натянула на себя ватное одеяло. Ей снова было холодно. Так, с открытыми глазами и без единой мысли в голове, пролежала она до рассвета. Несколько раз на цыпочках к ее кровати подходили то брат, то Фрося. Григорий с силой разжал десертной серебряной ложкой ее плотно стиснутые зубы и влил в ее сухой рот настой валерианового корня. Маринка проглотила настой, но сон не пришел.

— Какой уже день по-настоящему корки хлеба во рту не держала, — шепотом пожаловался в соседней комнате Маринкин брат. Но Фрося в ответ лишь тяжко вздохнула и вышла на кухню приготовить Григорию поесть перед работой.

Фросину беду не сравнить ни с пожаром, ни с наводнением, ни даже с эпидемией холеры. А то, что постигло ее в этом злосчастном году, было вместе с тем немалым горем и для Григория, и для Маринки. Только нельзя сейчас Маринке знать и половины того, о чем она когда-никогда, но должна будет узнать.

Тяжелое, хуже не бывает, время выпало.

Рождество в Спиридонках было горькое и сухое, а новый, 1904 год и того хуже. Дедушка всю зиму болел, работать и вовсе не мог. У него вздулся живот. Поначалу думали, от голодухи, но вызвали фельдшера из Старинников, тот сказал — закупорка мочевого пузыря, медицина бессильна. В больших муках, но с ясным взором (его глаза виновато и печально смотрели на Наталью Анисимовну, будто говорили: «Прости, мать, не сумел пожить доле, пособить в хозяйстве»), не проронив ни слезинки, не издав и единого стона, отошел в первые дни нового года дед Силантий. И даже скрипочки его сладкозвучной не осталось на добрую память о нем. Унес ее фельдшер за визит — сынок у него подрастал смышленый, так он сам предложил Спиридоновым такую расплату за пользование больного. Да больной-то недолго протянул. А долг платежом красен.

Шла далекая и близкая маньчжурская война. Бились солдатики и падали, истекая кровью, на поле брани за тридевять земель, а горе мыкала, почитай, вся бедная матушка-Россия.

К весне призвали в солдаты и Дмитрия Курсанова и вскоре отправили в полную безвестность. Значит, на тот самый далекий и кровавый маньчжурский фронт. Их подросшая уже, такая сметливая и ласковая Катенька приказала долго жить еще по весне прошлого года — унесла ее черная оспа, что свирепствовала в тех местах.

А когда гуляли на заимке, провожая рекрутов, пришли в избу Митя с Фросей, чтобы побыть последний час вместе наедине, и нашли возле порога остывающее тело Натальи Анисимовны — не выдержало старое сердце стольких кряду напастей и надорвалось.

Ефросинья хоронила мать уже без мужа, в одиночку. Заступом и ломом сама выбивала и выковыривала смерзшуюся землю, сама сколачивала из нетесаных досок большой и неуклюжий гроб, сама несла на руках ко гробу, установленному возле могилы на погосте, завернутое в одеялко тяжелое, несгибаемое тело покойной матери, с большим трудом укладывала его в гроб, забивала крышку и на веревке — сначала одну, а потом другую сторону — опускала его в холодную могилу.

Долго ждала весточки от Дмитрия, а когда получила его треугольничек и узнала адрес, тут же отписала ему, что покидает родные места и едет к Григорию Борисову в Бежицу, где и будет ожидать возвращения мужа с войны. «Здорового или покалеченного, только бы вернулся», — закончила она письмо, смоченное горькими бабьими слезами.

Долго не находилось охотников и за бесценок в такие трудные времена купить дом со всею нехитрой крестьянской утварью. Только к осени Фросе удалось развязаться с крестьянским хозяйством. Гриша еще раньше писал ей, что она может приезжать, живет он бобылем и вместе будет веселей.

Недавно Фрося поселилась в Бежице и со всем рвением принялась за домашние дела. Устраиваться на работу Григорий ее не пускал, просил вести его холостяцкий дом по-семейному, наладить завтраки, обеды и ужины, потому что от сухомятки он совсем извелся и стал терять здоровье.

И вот она, новая печаль.

Фрося неустанно хлопотала вокруг занедужившей племянницы, а Маринка, хотя и одетая, и причесанная, и обласканная Фросей, была по-прежнему как неживая. Она молча сидела у окна с широко открытыми, но какими-то пустыми, бездумными глазами.

Григорий очень рано сегодня ушел и быстро вернулся на таратайке. С ним в дом вошел его друг, возчик Прохор. Они вместе со стулом подняли тепло укутанную Фросей Маринку и вынесли на улицу, глубоко усадили на мягкое сиденье тарантаса. Брезентовый с кожей верх этого немудреного экипажа был поднят.

— К пристани, — распорядился брат.

Разные пристани бывают. На Волге иной раз это ну прямо-таки настоящий дворец — тут тебе и билетные кассы, и трактир, и пакгаузы для хранения ценных товаров.

Другое дело на реках несудоходных. Но и здесь, на Десне, ниже Брянска, верстах в десяти — пятнадцати от небольшого сельца Кокина, не то Кочина, была своя пристань — скорее, небольшой плот из трех рядов бревен среднего сечения и горбыля, с будкой от дождя и от ветра для перевозчика.

Река в этих местах еще не очень быстрая и не такая бурная, как там, где течет она узкой лентой меж крутых берегов. Здесь она делает широкий поворот в сторону левобережья с большими пойменными лугами. Вот отсюда она и пойдет делать одно за другим свои речные коленца, словно этими бесконечными зигзагами нарочно сдерживая свой прямой бег перед стремительным подкатом к непроходимым лесным дебрям, что встанут бок о бок с ней где-то неподалеку от славного Трубчевска.

Игрива Десна и норовиста. Иной раз ее шальные, быстрые воды так подопрут берега, что тем впору в стороны податься. Только вот многовековые дубы, глубоко в землю пустив свои могучие корни, да мощные прибрежные рамени еловые реке мешают. Одно остается тогда Десне: прорвет озорница «лесной фронт» в более широком месте и выкинет новое свое коленце. На такой реке глаз да глаз нужен. На обязанности перевозчика лежит еще и присмотр за рыбачьими баркасами, что стоят на приколе под ракитами, которые низко нависли над излучиной широко, плавно и спокойно текущей здесь реки.

Есть у него и своя рыбачья шаланда о два весла, широкая, уемистая и легкая на ходу. Сюда-то и слетал еще вчера Григорий с другом Прохором на его безотказной Лыске. Сговорил у перевозчика на две недели эту лодку. Тут же у рыбаков призанял котел для ухи, пару надежных удилищ с лесками и крючками да перемет. Подкинули ему рыбаки по-братски две новые рогожи и пару больших холщовых мешков, чтобы набить для спанья травой или соломой. Дали на время и две теплые стеганые ватные поддевы. Одеяло и подушечку для Маринки и весь съестной припас Григорий вез сейчас с собой в Прохоровой возке.

Спички и зажигалка всегда были с Григорием: он давно уж стал заядлым курцом. И путешествие это его придумка.

Недавно он получил письмо от Нюры, сердобольной Маринкиной подружки. Она подробно рассказывала о Маринкином бунте против мадам Аннет.

«Переутомилась, переволновалась, получила неожиданный удар, что называется, ниже пояса, — думал брат и не по врачебной науке, но по сердечной, родственной логике решил: — Устала, надорвалась сестренка. Нужен хороший отдых».

И вот сестра с братом уже на корме рыбачьей лодки, плотно нагруженной немудреным скарбом путешественников.

Брат сел на весла, скрипнули уключины, и лодка заскользила вниз по реке, выбираясь на быстрый стрежень.

Прохор прощально махал кнутом, мысленно благословляя друга и его сестру на удивительное в те времена плавание по капризной, вертлявой и многоводной реке.

Начался первый день лечения Маринкиного недуга по методу, не предусмотренному еще тогда ни одной медицинской книгой, но подсказанному добрым сердцем брата.

20. ПО ДЕСНЕ-РЕКЕ

Весь долгий день плыли без остановок. Отдыхая, Григорий пускал лодку самоходом по течению. Тогда пересаживался к сестренке на корму и подруливал одним веслом. Часа через четыре перекусили здесь же, на плаву, кусочками вяленой рыбы, купленной у рыбаков, да хлебом и сыром из Гришиных запасов. Запивали еду из фляги холодным чаем вприкуску.

Еще днем проплыли следующий паромный перевоз. На высокой холмистой круче правобережья просторно раскинулось большое, видно торговое, сельцо с ладными, крепкими рублеными домами, которые нередко скрывались за высокими стройными липками. Они, наверное, не очень давно были высажены двумя правильными рядками вдоль всего порядка мастеровито рубленных изб, далеко разбежавшихся влево и вправо по крутому берегу, а два рядка спускались вдоль съезжей дороги почти к самой пристани.

Не было у Григория карты этих мест. Может быть, еще и вообще не проходили в этих местах топографы. Так и миновали сельцо, не узнав его названия.

Сильно измотался на веслах Григорий, когда к вечеру проплыли еще одну, гораздо меньшую деревушку, В ней было с десяток дворов. С реки ее закрыли низко склоненные над водой ивы. По верхней кромке берега, куда ни глянь, рос густой, невырубленный лес. Слышался могучий лесной гул. Это шумели, растревоженные верховым предзакатным осенним ветром мохнатые вершины гигантских сосен и саженные ветви разлапистых дубов.

Григорий причалил к берегу, заведя лодку в тихую гавань; она открылась позади песчаной отмели. Долго пришлось повозиться Григорию, пока он перегонял лодку к облюбованному берегу. По всей длине узенькой бухты он был вязкий и илистый. Только у самого основания косы, в глубине бухты, наконец-то Григорий нашел кусочек тверди, куда и затащил нос тяжелого баркаса. Маринка не сразу смогла встать на ноги, так затекли они и устали от долгого сидения на одном месте, И все-таки она выглядела теперь живее, чем утром, хотя по-прежнему оставалась скупа на слова. Гришу и такое начало очень порадовало.

Теперь оставалось хорошенько устроиться на ночлег.

Сначала Григорий нашел надежную тропу к роще, куда с большим трудом по болотной зыбучке довел Маринку.

Расстелив прихваченную из лодки рогожку под кряжистым необхватным дубом, что стоял на лесной полянке, брат как мог удобно устроил сестренку.

Собрав сучьев и нарубив ветвей с большой сосновой орясины, Григорий с трудом разрубил ее на три длинных и довольно толстых круглых полена. Умело сложив все это, он зажег костер.

Стало заметно темнеть. Лес и берег реки потонули в вечерних сумерках. Лишь вода еще отражала красноватую желтизну холодного заката. Подул низовой ветер, но густой подлесок неплохо заслонял новоселов от его неистовых порывов.

Костерок горел весело, согревая Маринку всполохами жаркого и светлого огня. Лишь со спины начал понемногу просачиваться холодок. Брат принес из лодки ватную поддевку, и вечерняя прохлада отступила. Приятные волны тепла от яркого, приветливого костра создавали тот особый, незабываемый уют, каким всегда памятны такие вот лесные биваки.

На всякий случай Григорий перенес из лодки весь запас провианта, кухонные, спальные и иные принадлежности, а затем и весла. Лодку длинной и прочной цепью крепко примотал к комлю толстой ракиты.

Над костром в котле давно уже булькала вода, и Григорий, заварив кусок плитки кирпичного чая, разлил его по кружкам, а в остаток кипящей воды бросил крупы для каши. Маринка стала сама следить за костром, на коленках ползала к куче с хворостом, ломала его и подбрасывала в огонь. С радостью отметив про себя и эту перемену в сестренке, Григорий с легким сердцем ушел к реке ставить переметы, а затем, отдыхая от дневных трудов, примостился с удочкой на корме баркаса. К тому времени, когда у Маринки на костре поспела каша, у брата, неожиданно для столь позднего часа, на кукане бились несколько рыбешек по полфунта каждая — карасики, два жереха и линь. Попались на крючок и ершики. Теперь можно было варить двойную уху.

Сестренка помогла почистить рыбу, и получилась знатная ушица. Рыбу ели, как в ресторане, с гарниром из недавно сваренной каши.

За глухим забором частого кустарника Григорий запалил и второй костер, а когда тот хорошо прогрел землю, брат отодвинул огонь на край поляны, тщательно палкой разгреб пепел, затушил зеленые угарные огоньки, сверху набросал ивняка, затем елового лапника и устроил мягкую постель для сестры. Неподалеку, ближе к кустарнику, лениво теплился теперь лишь небольшой огонь.

Сам Григорий устроился возле дуба, поддерживая ровное пламя в своем костре.

Впервые за много дней и ночей Маринка сразу уснула глубоким сном.

А Григорий в эту ночь почти не спал. Он то и дело подходил к Маринке, подбрасывая влажные сучья в ее чуть тлеющее огнище так, чтобы валежник не очень разгорался, но все-таки огоньки были видны издалека. Осторожность никогда не повредит: вдруг набредет волк или медведь. Кроме большого кухонного ножа, ничего не было у Григория под рукой, что могло бы служить оружием против такого нашествия. А на огонь зверь не пойдет. Опасался он также, как бы не приползла сюда на тепло гадюка или медянка, которых немало водилось в этих лесах.

Подолгу сидел Григорий то около сестры, то у своего костерка, слушал, как стонет угрюмый темный бор, и невольно на память пришли недавно читанные стихи любимого русского поэта Федора Ивановича Тютчева, Гришиного земляка, который родился, как и он, где-то в этих местах. А Тютчев, видно, не очень-то жаловал свой край родной или стихи сложились у него в такую же вот осеннюю холодную и длинную ночь.

«…Песок сыпучий по колени, — вспоминал Григорий. — Мы едем… поздно… меркнет день, и сосен по дороге тени уже в одну слилися тень».

А дальше, кажется, следующие строчки особенно жутковато вспоминать в такую ночь. Как это у него? Ах, да, об этом лесе.

Черней и чаще бор глубокий!..

Какие грустные места!

Ночь хмурая, как зверь стоокий,

Глядит из каждого куста.

Григорий, словно бы подбадривая себя, громко, вслух повторил:

Ночь хмурая, как зверь стоокий,

Глядит из каждого куста.

И сразу побежал снова посмотреть, не погас ли сестрин охранный костерок.

— Гриша! — испуганно прошептала Маринка. — С кем это ты разговаривал?

Она уже не спала, сидела у огня и подбрасывала в него лапник из своего ложа.

— Спи, спи, — добродушно, хотя и наставительно пробурчал брат. И вдруг схватил суковатую палку и со всего маху ударил по ветвям лапника, приготовленного Маринкой, чтобы бросить в костер. Бурая, с черной зигзагообразной полосой на спине змея зашипела и быстро уползла в сторону болот.

Больше ни брат, ни сестра уже не ложились. Они развели большой костер и сидели, ожидали рассвета.

Было очень холодно. Маринка закуталась во все одежины, какие только попались под руку, хотя костер горел ярко и горячо.

А когда забрезжил рассвет и на реке немного развиднелось, двинулись дальше.

Теперь гребла Маринка. Это ей не очень-то давалось: она впервые в жизни села на весла. Лопатки весел глубоко погружались в воду, и нужного толчка, чтобы лодка двигалась вперед, не получалось. Упираться в планку баркаса Маринка могла лишь одной ногой. При каждом взмахе веслами сильная боль появлялась в бедре и в обеих ногах. Гриша лопастью короткого рулевого весла пытался выравнивать движение лодки в русле очень извилистой реки, но Маринка, неумело работая веслами, кидала ее из стороны в сторону. И лодка почти не двигалась вперед, делая лишь крутые зигзаги от берега к берегу.

Устала Маринка быстро. Несмотря на холод, крупные капли пота стекали со лба по ее лицу, нижняя рубашка взмокла, и теперь все тело ныло от усталости. Но, упорная, она не бросала весел.

И вот к ней пришло то состояние, которое теперь называют вторым дыханием. Весла опускались в воду не так глубоко, взмахи сделались ритмичней и уверенней, толчок сильней. И лодка, как показалось Маринке, вдруг пошла так быстро, что стала опережать течение реки.

Григорий, с силой подгребая кормовым веслом, помогал Маринке двигать лодку все быстрее и быстрее, а верное направление она теперь держала веслами сама, вовремя выравнивая лодку, если та начинала уклоняться в сторону.

Григорий вспомнил струги, которые видел, когда бывал в Нижнем Новгороде на Волге, и начал громко командовать:

— И раз, и два…

Маринка сообразила, что на «раз» надо успеть опустить весла на воду, а на «два» — сделать рывок, далеко откинувшись назад.

И дело наладилось. Теперь они плыли по Десне, как заправские речники. Сердце начало работать ровнее, сильная одышка прошла, понемногу начала исчезать и острая боль в бедре. Ломить, правда, стало спину и на ладонях появились мозолистые рубцы. Но это уже был пустяк.

За день с лодки вдоволь налюбовались они первозданной красотой Брянского полесья.

Сосновый бор, покрыв, казалось, немереные дали древнего песчаника, сменялся вдруг небольшими дубравами, где царил могучий дуб, а дальше в глубь Полесья уходили еловые рамени. Высокие старые пни теперь все чаще встречались по берегу реки. Они заросли зеленым мхом, из которого торчала крупная голубика, а возле нередко прятались грибы.

И брат и сестра с детства хорошо знали и любили лес.

Иногда они и дневали на том же месте, где провели ночь. Тогда ходили по лесу, собирая голубику и осенние грибы.

Попадались изредка на крепкой мясистой ножке, цвета пенки топленого молока боровики, или белые грибы, истинное лесное мясо по своему вкусу и запаху. Особенно много было опят. Только искать их надо умеючи: увидишь издали среди слегка пожухлой травы особенно густую и еще зеленую высокую травянистую куртину, этакую броскую зеленую подкову, спеши туда — здесь притаились под сенью высоких трав целые колонии опят.

А Григорий залезал в самые, казалось бы, непролазные чащи молодого дубняка с высоким кустарниковым подлеском, и там, на моховых пластах, открывались ему очень редкие в это время позднего лета гнездовья лисичек. И как же было радостно смотреть на этот желтый табун красивых раструбов с извилистой бахромой по краям! Каждая в отдельности лисичка была похожа на малюсенькую граммофонную трубу резковато-желтой окраски. Но так тесно они росли друг к другу, что смотрелись одним ярким пятном. А стоит на мгновенье отвлечься, и вся эта лесная компания исчезнет вдруг в мягкой влажной почве, спрессованной из старых прошлогодних листьев, будто в прятки с тобой играет. Можешь и пропустить во второй раз, уйдя отсюда ни с чем.

Набрав полный картуз красивых лесных граммофончиков, Григорий весело кричал:

— Маринка, готовь котел!

— Масло у нас на исходе, — громко отвечала брату, сложив рупором ладошки, сестренка.

— Ничего, — вылезая из дубравы навстречу ее голосу, спокойно говорил Григорий, — а мы — на водице!

А еще труднее было находить в лесу поддубник. Ловко прячется белый поддубник под осенними листьями. Его шляпка напоминает перевернутый зонтик, а низенькая ножка прочно привязывает его к земле, чтобы, видно, ветром его не унесло. Искать его надо возле могучих дубов, где они располагаются правильным полукружком, в точности копирующим кривизну закругленной линии комля.

Если знать хитрые повадки грибов, не придешь домой из леса с пустой корзиной!

Маринка выросла в грибных лесах Полесья. И от ее острого взгляда не ускользал ни один нужный гриб.

Григорий брать грибы научился в подмосковных лесах близ Лосинок. Практиковался он и здесь, на берегах Десны и Сейма, в Брянских лесах, выезжая с друзьями то на рыбалку, то на пикник, а то и прямо на сбор грибов. Особенно в августе — за рыжиками. Борисовы умели хорошо солить их и мариновать: отец их очень любил маринованные рыжики, считая их лучшей закуской под водочку. А ранней весной, когда с питанием вообще было туго — редко кто запасы своих осенних засолов, маринадов, квашений, варенья дотягивал до весны, — а продукты в лавках дорожали, — в лес уходили часто не ради отдыха и развлечений.

По первым тропинкам, проложенным десятками ног на рыхлой и вязкой почве, которая только-только освободилась из-под снега, идут, аукаясь, парни и девчата, старики и дети, старухи и подростки. Ищут первый и единственный в это время гриб — сморчок. Кто запасся длинным прутом или палкой, а кто надеется на зоркий глаз. Только все равно не легкое дело сыскать в лесу небольшой сравнительно грибок на высокой ножке: его сморщенная шляпка сливается по цвету с прелым прошлогодним листом. Это тебе не подосиновик или подберезовик с красно-бурыми большими шапками или краснушки и сыроежки, которые полезут на свет божий, как только заколосится рожь и выпадут хорошие теплые летние ливневые дожди. На зелени сочной травы красные, бурые, малиновые шляпки видны издалека — бери успевай да клади в свою корзину.

А сейчас, осенью, если и найдешь сыроежку или подосиновик, ножка обязательно с червяком, а шляпка тоже часто рыхлая, трухлявая.

Но брат с сестрой не жаловались на осень. Они брали хоть и осенний, но крепкий, здоровый гриб. И это было еще одним большим подспорьем в их необыкновенном путешествии.

— Ты ходила по сморчок? — спросил Григорий Маринку.

— А ты? — вопросом на вопрос откликнулась сестренка.

— Сморчок горожане-рабочие ищут весной в лесу, чтобы не погибнуть с голодухи.

— А я слыхала, и богатые сморчком не гребуют, — высунувшись из-за куста, сказала, как отрубила, Маринка.

— Это верно. Говорят, как и шампиньоны, они в сметане больно хороши.

— А ты — «рабочие», «рабочие»! Да они, твои рабочие, и летом сметаны этой не видят.

— И это правда, — невозмутимо, со свойственными ему внутренней выдержкой и тактом, согласился брат. Только все же добавил: — В том-то и разница, сестрица, что не в сметане мерещатся голодным лесные дары. Потому сыроежки, например, и зовут сыроежками, что многие готовы есть их без всяких приправ и даже сырыми. И сморчки для рабочих иной раз — один из последних шансов не свалиться от голода.

— Голод не тетка, — сказала бездумно Маринка и вдруг вспомнила тетю Пашу, свою безотрадную жизнь в ее доме, куда привела ее эта вот самая бескормица, пришедшая на лесную заимку Спиридонки.

А брат продолжал, не обратив внимания на замечание сестры.

— Самое удивительное, — сказал он, — что голод прежде всего приходит к крестьянину, как раз к тому, кто соленым потом, горбом своим добывает у природы хлеб для людей. Голод гонит крестьян из деревни в город. Кто они, эти рабочие из жарких, душных и пыльных цехов, хотя бы нашего Бежицкого завода? У горячих печей в сталеплавильном, у паровых молотов, у кузнечных мехов и с кувалдами у наковален, возле верстаков с тисками и на машинах — везде стоят пришельцы от плуга и сохи, бедные, разоренные крестьяне.

— Братик, милый, мы-то с тобою тоже из того самого крестьянского корня вышли, ан ты вон как высоко взлетел, чуть ли не инженером считают…

— Но разве ж можно, сестренка, спокойно жить, если каждый день видишь рядом с собою людей, лишенных всего: и крыши над головой, и самого необходимого человеку — скажем, одежки, обувки. Да что там — вещей, нередко у многих нет даже черствого куска хлеба.

— Надо что-то для этих людей сделать! — горячо воскликнула девушка, до глубины души взволнованная этим важным и доверительным разговором. — Разве мало хороших людей вокруг: от себя оторвут, чтобы других поддержать.

— Все это не так просто, родная. Если бы было да-же очень много таких отзывчивых людей, все одно мелкими подачками не облегчить горькой участи миллионов. А к тому же, пойми, святое чувство человеческого трудового братства и единения во имя общего блага для всех, к сожалению, еще пока крепко дремлет в людях, и даже в людях труда и лишений. Человека надо еще уметь разбудить от многовековой спячки, чтобы миллионы тружеников земли и фабрик осознали наконец необходимость борьбы за свою свободу от гнета и угнетения.

— Так в чем же дело? — воскликнула Маринка. — Надо будить людей, рассказывать им повсюду, что живут они неправильно. Только вот малограмотна я, Гриша, и сама еще в толк не возьму, кто все-таки виноват, что так несправедливо получается на земле.

— А это, сеструха, и очень мудрено и очень просто. Возьми, к примеру, тот завод, где я так пока хорошо устроен. От силы пять, ну, десять из всех, кто к нему отношение имеет, получают львиную долю прибылей от труда рабочих и от того, что рабочие вынуждены втридорога в фабричной лавке покупать продукты, да и одежду. И лишь остаток накопленного трудом рабочих капитала делится на десять и более тысяч рабочих, да так, что хозяйские приказчики — мастера да инженеры — получают в пять, а то и в десять раз больше рабочего, обладающего самым высоким мастерством и сноровкой.

— Вот и надо на эту несправедливость открыть глаза всем рабочим! — запальчиво выкрикнула Маринка.

— Открыть глаза? — переспросил Григорий. — Целая система устройства современного общества — церковь, полиция, заводская администрация, даже школа, не говоря уже о царе и его министрах, вся власть которых держится на штыках и пушках, только и делают денно и нощно, чтобы глаза эти были плотно закрыты, а тех, кто пытается идти против хозяев, власти и церкви, ждет тюрьма да каторга.

— Я, братик, не про церкву. Всем хочется жить, какая же тут политика?

Брат усмехнулся:

— А в твоих требованиях к мадам Аннет разве была политика?

— Ну, ты сам говорил, я там бунт подняла!

— Бунт? Ты хотела помочь девушкам хотя бы чуть-чуть облегчить вашу незавидную жизнь. Речь шла буквально о копейках. А мадам тут же вышвырнула тебя за дверь. Кстати, хорошо для тебя кончилось: могло быть и хуже. Но твои требования во сто раз были скромнее тех, о которых надо думать, чтобы сделать всех рабочих счастливыми…

— Но должны все-таки люди когда-то по-людски жить?..

— Ах, по-людски? — с едким сарказмом сказал брат. — Почему же ты в свои семнадцать лет ни школы не окончила, ни даже диплома о своей специальности не получила? Ты бедна — вот ты и была унижена. Таков закон общества наживы и эксплуатации, в котором мы живем. Вот тебе и «не политика». Нет, девочка, где стремление к нормальной человеческой жизни сталкивается с интересами наживы на горе людском, там всегда политика. У власти стоит малая горстка людей. А у них все, вспомни хотя бы ту же мадам Аннет, — право брать к себе на работу кого захочется, и право на то, чтобы нанятые ими горбили спины за ничтожную плату, и право жаловать их или выгонять, лишая последнего куска хлеба. У тех же, кто на них работает, одно лишь право — всегда быть нищими и обездоленными, лишенными человеческого достоинства и человеческого образа жизни. Только разорвав цепи этой нещадной эксплуатации, человек-труженик станет хозяином своей судьбы.

— Выходит, мы с тобой, братец, останемся и вовсе в стороне, — с болью сказала Маринка.

— Нет, конечно, умница моя. Но нужны время и упорная работа, чтобы рабочие почувствовали свою силу. Это необходимо для дальнейшей и не просто экономической, но и политической борьбы. Борьбы за власть рабочих! Да. За власть! Только власть в руках самих рабочих даст людям труда место под солнцем. Парижские коммунары кровью своей заплатили за стремление к свободе. Но дело их и теперь живет в сердцах многих людей труда на земле.

— Как все это страшно, Гриша! — невольно вырвалось у Маринки.

— А вот страшного-то в этом как раз ничего и нет. Страшнее, если человек смирится с этой рабской идиотской жизнью. Это действительно страшно. Да читала ли ты хотя бы Горького «Песню о Соколе»?

— Да, Гриша, про «Песню о Соколе» я слышала, когда была в Москве, но мне еще многого там не понять, и сама пока этой книжки не видела.

А брат уже доставал откуда-то из-за голенища сапога тоненькую тетрадку с помятыми, пожелтелыми газетными листами.

— Это «Самарская газета». Лет семь, если не более, храню этот листок. Тут она просто «Песней» названа. А в книге — «Песня о Соколе». Только вот книги у меня нет. Бери листки.

И брат прочитал:

— «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь купаться в небе, свободном небе, где нет помехи размаху крыльев свободной птицы, летящей кверху». — Высокий голос его дрожал. Читал он с восторгом и верой в силу этих строк. А потом сказал: — Нет еще только в этих листках тех главных слов, которыми кончается эта песня в книге. — И он звонко выкрикнул: — «Безумству храбрых поем мы славу!»

— К чему же слава безумству?

— А затем, что это — безумство храбрых, отважных, самых бескорыстных людей. В этих словах и есть итог всему, о чем там, в этой «Песне», сказано.

— И все-таки, Гриша, в чем я не права? — воскликнула Маринка и задорно, как и раньше, когда она была совсем здорова, вскинула голову с большими рыжеватого отлива косами.

Григорий сидел на поваленной осине и с каким-то особым любопытством вглядывался в разгоряченное, оживленное лицо сестренки. Он провел всей пятерней по лицу, волосам и снова тепло улыбнулся, теперь своим неожиданным мыслям: «Отошел твой мудреный ступор, — с радостью за сестру подумал он, — а сердце у тебя, девка, доброе, отзывчивое к людскому горю. Это величайшее счастье — иметь такую душу».

Григорий теперь явно медлил с ответом. Думал, как бы нагляднее все это объяснить сестренке. Он понимал ее почти детскую наивность и ее горячее желание сразу помочь людям. Да, принимать к сердцу чужую беду как свое личное горе — это уже немалый шаг к тому идеалу человечности, которым жил и он. Только не знает еще Маринка, что пускай еще очень робко, но уже ступила она на тот путь, который требует осознания этих самых целей, этого добра. Человеку, который твердо решил помочь другим обездоленным и бесправным, без твердых и немалых собственных знаний истории и современных условий борьбы передовых людей за справедливость, против насилия и зла, не одолеть темноты других.

А сестренке нужно еще овладеть самой грамотой в буквальном смысле этого слова. Жизнь «в людях» не дала ей книжных знаний.

Наконец раздумчиво и тихо Григорий начал говорить:

— Видишь ли, Маринка! В жизни всегда так получается. Коли не хочешь сам наверняка быть битым, в любой схватке с противником приходится хитрить. По крайней мере действовать осторожно, не торопясь и с дальним прицелом. Удалось тебе первому нанести удар, сразу думай, как отступить, чтобы самому не досталось. Полезно это еще и потому, что дает время выбрать новый удачный момент, чтобы второй удар снова пришелся по противнику без промаха, наверняка.

Не зная законов борьбы, лучше до поры до времени, по крайней мере одной, не ввязываться в серьезную драку.

Маринка, затаив дыхание, слушала брата.

Она понимала, что здесь, в глухих дебрях Брянщины, брат начал с ней вдруг разговор о самой сути жизни, о том, как надо уметь отстаивать свое человеческое достоинство. Она поняла брата в том смысле, что сколько же ей, Маринке, еще не хватает, чтобы до конца, не получив ответного удара, выдержать бой с мадам Анкет. И сколько же, видно, ей и после придется еще узнать, чтоб научиться борьбе хотя бы за простую человеческую справедливость!

А брат весело подумал:

«Продолжай тянуться к своему солнышку, милая. Не навеки оно для тебя будет неуловимым. Не долго тебе быть не с нами, скоро сама все узнаешь». Но и другое невольно подумалось брату: «В зоревое время живем, а зори — они холодные. И это также придется тебе испытать».

Сестре он сказал:

— Что-то мы с тобой о весенних сморчках заговорили, а ядреные осенние грибы тем временем от нас все попрятались. Этак и впрямь сегодня придется нам на ночь животы потуже поясами затянуть. — Быстро встал и пошел опять «досматривать» осенний гриб.

Не в первый, но сейчас в последний раз собирали они грибы в густом бору по берегам красавицы Десны. Сегодня насобирали не так густо, но зато вчера дело шло лучше, а теперь можно пошевелить немного и вчерашний запас.

И вот на поляне вновь пылает большой костер. Маринка удобно устроилась, так, чтобы не сильно припекало, и с азартом начала чистить собранный лесной урожай на варево или грибное жарево, как прикажет брат. Сидят они так, и каждый будто бы свою думку думает. Часто случается этак-то с людьми, если приятно им коротать время в дремучем лесу, сидя у походного лесного огонька. Здесь у каждого из них есть еще третий собеседник, чей глухой верховой, немного таинственный шум располагает к особой откровенности.

А думали они друг о друге.

«Хорошо иметь такого старшего брата, — думает Маринка. — Это он увез меня из города в лес и помог отдохнуть душой, успокоиться. Умный он и заботливый. Что бы я без него делала?»

«Сколько у этой больной и несчастной девочки позади испытаний! Безрадостное, тяжелое детство, да и юность не из легких выпала на ее долю», — думал о сестренке в это время старший брат. И винил в этом прежде всего себя и своего отца. Но что еще ждет ее впереди с ее почти неподвижной больной ногой, зашнурованной даже здесь, в привольном лесу, в высокий специальный ботинок с жесткой массивной пробкой-протезом внутри? Бедная, родная моя сестренка! Отныне он, старший брат, возьмет на себя всю ответственность за ее судьбу.

Григорий сидел по другую сторону костра, возле котла, наполненного водой. Здесь они помоют очищенные грибы, перед тем как их пожарить или, скорее, крепко повялить, так как масла уже не осталось.

На завтра намечен обратный, куда более трудный путь, вверх по течению, к дому. На этот случай Григорием заранее были припасены парус и вся необходимая оснастка. Новый, свежий запас впечатлений, которые принесло с собой это лесное бродяжничество, почти вытеснили у Маринки все то мрачное, тягостное, что еще несколько дней назад, казалось, навсегда завладело ее мыслями и чувствами. Такое путешествие для Маринки стало целительней любых аптекарских лекарств.

Словом, на пятый или шестой день путешествия докторский «нервный ступор» с Маринки как рукой сняло. Правда, была еще она грустна и задумчива. Но брат все-таки решил, что настало время поговорить с сестрой по душам и о семейных делах.

И теперь, у костра, стараясь особенно не бередить ее сердца, осторожно повел он рассказ о том, что случилось на их родной лесной заимке в Спиридонках и почему тетя Фрося очутилась в Бежице и будет жить с ними, ожидая возвращения дяди Мити.

Маринка заплакала, и брат не унимал ее слез: они очищают душу.

Обдумывая свою жизнь, размышляя о рассказанном братом, Маринка не заметила, что давно сидит одна. Брат куда-то исчез, а костер еле тлеет.

Но что это с рекой? Словно бы кто-то огромный там надрывно, тяжело дышит. А совсем недавно было совсем тихо, шумел разве что лес.

«Нет, это не река, — решает Маринка. — Но что же тогда там, на реке? Будто огромное живое существо ломится сюда, подминая кусты и лозы, хлюпая громко по зыбуну и воде, и от невероятно тяжелых усилий натужно, устало дышит». А еще через какое-то время Маринка поняла: это поют люди, много людей, но поют хриплыми, совсем осипшими голосами, и протяжные заунывные звуки песни порою тонут в прерывистом, тяжелом дыхании.

С трудом разобрала Маринка слова:

Э-э-й, ду-у-би-и-ну-шка, ух-ни-и…

По-о-де-е-ерни-и-м. П-о-о-д-е-ерним,

Да-а-а ух…

Словно бы само мерное чавканье хляби от грузной поступи множества идущих рождает высокий голос. Он выводит неторопливо и трагично:

На-а т-е-е-с-со-о-овый гро-о-об по-оло-ожат…

Другие натужно подхватывают:

А-а-ай-эй, дуби-и-ину-у-уш-ка-а,

Ах!

И снова высокий голос:

За-а-ар-а-сте-ет мо-о-оя мо-о-о-ги-ил-ка…

И вновь, глухо, но могутно:

И эй, ах, ду-уби-ину-ушк-а-а,

Ух! Ух!

И вдруг кончилась тягучая, печальная, и сразу ворвалась лихая, бодрая, озорная песня. Ее пели быстро, хотя и растягивая слова:

А-ареста-антска-а-ая как рота

Та-а-ащит че-ч-е-е-ерта из бо-о-олота!

Ай, дубинушка, ухнем!

Эй, зеленая, са-а-ма-а пойдет…

Вскоре песня оборвалась. Запыхавшийся, прибежал брат.

— Быстро собираться! В лодку и к городу… с бурлаками. Приболел там один, взяли в барку, кровь горлом пошла.

Собирая вещи и увязывая все в большой узел, брат сказал:

— Ты на баржу! Там и поедешь. А я с бурлаками, в лямке. День-другой, и будем у нашей пристани, если дело ходко пойдет. Тяжелая она, торговая барка, проклятущая. От самого Чернигова тянут к нам под Брянск…

Теперь поняла Маринка, что за песню слышала.

Брат помог ей сесть в лодку, оттолкнулся веслом и выгреб к высокой и длинной барке, что стояла почти на самом стрежне реки. Ее удерживал длинный толстый пеньковый канат, которым она была причалена к лесистому левому берегу. Канат был закреплен вокруг огромного пня недавно кем-то сваленного гигантского дуба. Неподалеку, прямо на влажной высокой траве, отдыхали бурлаки. На обветренных и обожженных солнцем красных, оливковых, черных лицах как-то особенно выделялись белки глаз, словно у слепцов.

Маринку приняла на борт судна сама жена купца, хозяина барки. Григорий забросил туда же узел с Маринкиными пожитками и остатние съестные припасы — сухари, соль, сыр, а лодку цепью прикрепил к корме. Затем сам поднялся к Маринке, поглядел, как она устроилась, снял с себя весь свой наряд, облачился в какое-то рубище и опорки, после чего хозяин на своем шлюпе отвез его к бурлакам.

Вскоре и бурлаки начали подниматься, лениво натягивая на плечи свои лямки. Барка с усилием, сначала покачиваясь на месте из стороны в сторону и поскрипывая канатом, трущимся о железную скобу, тихо двинулась вперед против течения Десны, держась ее правого берега.

Григорий лямки не надевал. На его обязанности было, шагая прямо по воде, следить, чтобы канат не путался в сучьях ломаемых кустарников, отводить его от берега, если низко опускались сюда большие деревья, которые походя не сломать, а канат можно увязить так, что впору его рубить в этом месте. Работенка была не из лучших, но все-таки не лямку тянуть. И на том спасибо парням и хозяину!

И хотя шли вверх до пристани более трех дней, все же Маринка с Григорием должны были две ночи еще провести на берегу возле перевоза, ожидая Прохора, который и прибыл за ними на своем безотказном Лыске к ранее условленному сроку.

Гриша сильно кашлял. Внутри у него все горело, страшно ломило спину, ноги, плечи и грудь. Бурлацкое «рукомесло» не всяк вынесет. Три дня, которые он шел с канатом, на всю жизнь запомнились ему. Совершенно больной и измученный, но искренне довольный, что одержал победу над сестренкиным недугом, привез он ее на Прохоровой бричке домой.

Маринка порозовела, глаза стали веселыми, а настроение ровным и спокойным. Теперь она многое видела по-новому и смело вошла в дом.

Они долго стояли, крепко обнявшись, с Фросей, словно только что встретились впервые, не скрывая друг от друга непрошеных слез.

А когда поправился и Гриша, в семье, казалось, снова надолго установился добрый и мирный покой.

Нередко теперь можно было наблюдать, как Фрося сидит в кресле, а Маринка примостилась рядом на двух стульях, поджала под себя ноги, положив голову на теткины колени. А та костяным частым гребнем расчесывает длинные, волнистые, светло-каштановые с золотистым отливом, пышные волосы племянницы и тихо напевает.

Григорий уже давно привык к тому, что все силы и способности отдавал работе. Его ценили за безотказность, большую сноровку. Он мог сам встать за станочника на фрезерный или сверлильный, умел сделать любую деталь и на зуборезном и на токарном или строгальном станках. Но он еще и учил хорошей работе других, помогал мастерам в точном расчете технологии изготовления деталей, подсказывал, как лучше и полнее использовать особенности того металла, который поступал на обработку.

Но сейчас, когда после бурлацкой трехдневки его здоровье сильно пошатнулось и давний недуг — легочная чахотка — вдруг резко обострился, Григорий работал с большим напряжением, что называется, «на износ». И домашние хорошо понимали — долго такая равномерно-однообразная и внешне для них благополучная жизнь продолжаться не может. Тем более в ту суровую для России годину кровопролитной и явно заранее проигранной войны с Японией.

По ночам теперь не только Фрося, но и Маринка горько плакала от страшных мыслей о безвестной судьбе заброшенного на холодные поля далекой Маньчжурии дяди Митяя, а прислушиваясь к тому, как лютая болезнь — чахотка — терзала Григория (брат подолгу и надрывно кашлял, курил, пил воду и, видно, за всю ночь почти не смыкал глаз), сострадала его мучениям, догадываясь, что не от одной болезни своей не спит Григорий: и его беспрестанно гложет печаль по тысячам и тысячам понапрасну загубленных жизней в этой несправедливей и такой ненужной и жестокой для России войне. Ефросинья Силантьевна теперь также думала не только о Дмитрии, о его нелегкой солдатской доле где-то там, на краю земли, тревожась за его жизнь. Фрося не могла не видеть, что заботы о семье, каждодневная напряженная работа и даже редкие часы вечернего отдыха в кругу друзей не оставляют вовсе никакого времени Григорию на то, чтобы подумать о себе, серьезно заняться лечением. А болезнь все более и более подтачивает его силы. Да разве уговоришь его, тощего, бледного, с синяками под глазами — краше в гроб кладут! — заняться собой, хотя бы поехать в Брянск к врачу? Фрося знала от матери своей хорошее народное средство против чахотки. Весной, когда молодые сосенки пустят новые побеги, надо собрать их побольше, сделать из них крепкий, пахучий настой и пить его вместе со смальцем. Да уж больно далеко до весны. Еще и зима-то как следует не наступила.

У Маринки вскоре появилась и еще новая боль. Втайне ото всех, даже от Фроси, по Маринкиной настойчивой просьбе брат начал было обучать ее письму. И теперь она украдкой листала вторую часть только что выпущенного «Букваря» графа Льва Николаевича Толстого, из которого выписывала по совету брата короткие стишки и рассказики в свою тетрадь по чистописанию. Но ей самой пришлось и отказаться от занятий с братом. От Фроси она узнала, что почти сразу после того, как с завода ушли на фронт первые рекруты военного времени, дела брата в цехе резко ухудшились. Он поссорился с одним из мастеров своего цеха, взяв как-то под защиту солдатку, которую тот беспрерывными придирками по работе и угрозами увольнения склонял к сожительству. А мастер был родственником одного из влиятельных конторских служащих, да к тому же подлец из подлецов. Он стал распускать слухи о Борисове. В их числе немалое место занимали россказни о том, что будто бы Борисов подкапывается под начальника цеха Бежицкого завода господина Лучникова. Сам же мастер больше всего боялся попасть на фронт, а наиболее надежной защитой была инженерная должность, которую занимал Борисов. И если бы начальник цеха освободился от Борисова, ему, мастеру, не трудно бы было занять его место.

Не знала Маринка многого. Если бы одно это, для Борисова было бы полбеды. Но тут зашевелилась местная жандармерия. То ли там, как нередко случалось, специально состряпали на Григория какое-то дельце, то ли филеры (они особенно ныне усердствовали, чтобы угодить начальству) и впрямь кое-что сумели пронюхать о его, Григория, подпольной деятельности. И Григорий Борисов попал вдруг в разряд не сказать чтобы прямо неблагонадежных, но взятых «на подозрение». А это крепко ему связывало руки не только на самой работе, но и в его подпольной деятельности.

Постепенно ранее хорошо ему знакомые инженеры, начальники других цехов и даже мастера начали стороной обходить Борисова, более того, многие стали открыто относиться к нему настороженно.

Эту перемену к себе прежде всего он, конечно, увидел в изменении добросердечного отношения к нему со стороны его прямого начальника.

Человек богобоязненный, большой службист из тех, что почитали всякого, кто стоял хотя бы одной ступенькой выше, и не были настроены мирволить панибратству с простолюдинами из лапотников, Фрол Саввич Лучников стал ныне во всеуслышание порицать Григория за беседы, которые тот любил вести с рабочими. Излишний демократизм как раз и был, на взгляд Лучникова, хотя пока что и единственным, но явно слабым местом у его техника, взятого на инженерную должность. И если раньше начальник кое-что ему спускал, теперь не пожелал более мириться и с этой слабостью Григория Борисова.

И тому оставалось одно — немедля взять расчет, чтобы успеть получить чистые документы и приличные отзывы начальника. И Григорий решил использовать неписаное, но верное по тем временам право, предоставленное ему, как человеку, близкому по своей инженерной должности (он честно завоевал это право на заводе как сменный инженер) к начальнику, обратиться к его милости через одного из самых доверенных его людей.

Вот и появился Борисов нежданно и незвано в особняке Лучникова с красивым букетом цветов. Его блистательный вид во всем преуспевающего, даже чуть фатоватого, но искреннего поклонника больших талантов своего начальника не мог вызвать у мадам Лучниковой никаких подозрений в его добропорядочности, когда он галантно вручил цветы стареющей даме. Григорий не раз высказывался в кругу друзей, что самый страшный враг России — это провинциальное мещанство, которое мешает рабочему классу идти прямым путем чистой, незамутненной правды и требовать справедливой платы за свой тяжелый и честный труд. Теперь он сам счел надежней всего принять вид этого ходкого типа времени — верного слуги православия, государя и отечества, густопсового, уверенного в своем преуспевании мещанина.

Играя заранее обдуманную роль перед мадам Лучниковой, Борисов сокрушался жестокостью века, в котором они живут, в самых общих и витиеватых словах высказал суждение о множестве несправедливостей, кои существуют и поныне в мире, их окружающем, таком холодном и неприветном.

— Посмотрите вокруг, — витийствовал Борисов. — Дикие леса, полные непроходимых топей и хищного зверя, отсутствие электрического освещения даже в доме, где живет такой, как ваш муж, высокоталантливый инженер и руководитель процветающего производства.

Мадам Лучникова благосклонно внимала красивым словам и не менее выразительным взглядам обаятельного и недурного, оказывается, собой молодого человека.

А Борисов ретиво продолжал:

— Скажите, пожалуйста, о чем говорит почти полная безграмотность населения не только в деревнях, но и в городе? Ужасные болезни косят мужика как траву, повсюду поголовное пьянство, в деревне дикость! А равнодушие, жестокосердие к людям?

«К чему он это клонит?» — в легкой растерянности соображала мадам. Борисов и сам, казалось, был упоен всепокоряющим даром своего красноречия, которое, он видел, ошеломило собеседницу и, конечно, должно еще больше расположить ее сегодня к нему.

«Надо сделать теперь удар на личные невзгоды и страдания», — подумал Григорий и, театрально сложив обе ладошки перед грудью и глядя мадам Лучниковой прямо в глаза, воскликнул:

— Поверьте, дорогая Полина Петровна, я просыпаюсь ночью в холодном поту и рыдаю от своего бессилия и ничтожества. Как мы живем? Заботами о куске хлеба, которого завтра может и не быть, без доброго прошлого и какого-либо просвета в будущем.

— Ну, зачем уж так, — не удержалась Лучникова. — Вы молоды, говорят, способны в работе, у вас-то вся жизнь впереди! — утешала она как могла своего визитера.

— Ах, милая Полина Петровна, — распинался Григорий. — Если бы вы знали, что больше всего меня гнетет: моя чудовищная слабость.

— Да полноте вам себя виноватить, родненький. Ну какая у вас, мужчин, может быть слабость? Это вот нам куда уж и деться. Слабы мы и беззащитны, женщины.

Григорий присел на стул и долгим, полным тоски и печали взглядом смотрел на Лучникову.

— Да не больны ли вы? — засуетилась Лучникова.

Он приподнялся навстречу ей и, глядя куда-то в пространство, тихо, трагическим голосом выдохнул из себя:

— Иной раз не хочется, не хочется жить, Полина Петровна. Я так одинок.

— Да не случилось ли что, не дай-то бог, с вами? Не таитесь, скажите. Как на духу.

Тут вот скромненько, но по-деловому кратко и точно Борисов изложил суть нехитрой своей просьбы, на поддержку которой и надеялся теперь, преданными глазами глядя в лицо Лучниковой.

— Да не отчаивайтесь, дорогой. Давеча Фрол Саввич высоко о вас отзывался. Бог даст, все устроится, получите хорошую его аттестацию — и ищите себе счастье, коли здесь его не нашли.

— Простите меня великодушно, простите, Полина Петровна, разволновал я вас, сердце у вас доброе, христианское, беречь надо, а я тут со своими болячками… Простите, молю вас, милая Полина Петровна!

— Что вы, что вы, молодой человек. Заходите завтра обязательно об это время, Фрола Саввича застанете.

Она величественно подала свою ручку Григорию, и тот прильнул губами к толстым, покрытым жирком, коротким пальцам хозяйки дома. А сам подумал: «Даже стакан чаю не предложила. Как всегда, скупенька мать-инженерша, прижимиста».

— Приходите завтра. Я сама Фролу Саввичу о вас словечко замолвлю.

— Не извольте беспокоиться, еще раз простите за это мое неожиданное вторжение.

— Что вы, что вы! Приходите завтра, будем рады вас видеть у себя.

Григорий резко открыл парадную дверь и выбежал на заснеженную улицу.

Он поспешил к заводу, чтобы успеть разыскать начальника и принести ему свои извинения за то, что, проходя мимо, навестил его милую супругу, добрейшую Полину Петровну.

Расчет Григория оказался точным. Назавтра из рук самого Лучникова получил он самые блистательные письменные отзывы о своей службе на Бежицком заводе. Теперь предстояло срочно сменить местожительство и работу, пока все в порядке и надежные рекомендации на руках. Зачем ждать, когда жандармерия возьмется за него вплотную? Благо во время поездки на Волжский завод он таки сумел в общих чертах договориться о своей будущей работе.

Друзья давно рекомендовали Григорию перебираться с Десны на Волгу. Вот уже который год едут сюда, на знаменитый Волжский металлургический, снимаясь с насиженных мест в Москве, Петербурге, Коломне, Брянске, рабочие всех самых высоких квалификаций — слесари-лекальщики, умеющие делать доводку измерительных плит до десятой микрона на глаз, снимать еще один слой металла с пластины толщиною в лист тонкой писчей бумаги, токари, которые так чувствуют суппорт, что резец под их золотыми руками может сделать деталь такой замысловатой формы и с такой высокой точностью, что, скажем, кольцо, выточенное с одного захода, входит в другое, выточенное следом за ним, так плотно, будто специально эти кольца «притирали» лекалами. А быстрота работы у таких мастеров дает возможность втрое перекрывать скорость обычного хорошего мастера.

Едут сюда опытные мостовики, электрики, универсалы-механики, столяры-модельщики, блестящие формовщики, чудо-горновые, корабелы-плотники, корабелы-разметчики огромных стальных листов, корабелы-такелажники на сборке судов.

Какие только мастера не едут сюда, на Волгу! Слух прошел: разрослось на Волге дело. Привезли новые станки и инструменты. Там ныне строят не только суда, паровозы и вагоны. Волжские заводы получили выгодные заказы военного ведомства, будут готовить сложные механизмы для крейсеров и военных транспортов. Но больше всего по сердцу тем, кто сюда собрался, — это рекламные листы с изображением добротных домиков, построенных мастеровыми завода на участках земли, сдаваемой в аренду дирекцией. А еще привлекательнее — вид огромного красивого двухэтажного здания рабочей столовой, где можно получить готовые и завтрак, и обед, и ужин за сходную пену. Написано там, что есть при заводе и школа для мальчиков и девочек. А о ссудно-сберегательной кассе — первой легальной организации рабочих — слух давно прошел.

Не знали ни Маринка, ни Фрося, что не по своей воле Григорий оставляет хорошее место инженера на Бежицком заводе. А он не переставал расхваливать знаменитый Волжский завод, где ему давно обещали, мол, неплохую работу. Бежицкие друзья Григория знали многих из работающих на Волжском заводе. Блистательные рекомендации из Бежицы помогли ему с устройством там, на Волге, примерно на равную прежней инженерную должность в конторе нового паровозостроительного цеха Волжского завода.

И небольшая семья Борисовых запаковала самое необходимое, быстро по дешевке распродав все остальное, и двинулась из Бежицы поездом навстречу новым заботам, новым радостям и новым жизненным испытаниям.

ХОЛОДНЫЕ ЗОРИ

К столетию со дня рождения Александра Александровича Ершова, моего отца, старшего товарища…

1. ГОРОДОК НА ВОЛГЕ

Низкое ситечко-небо сеет мелкий, холодный и нудный дождь. Он прибил к земле мутно-желтую дымку, что обычно висит над заводом и поселком, выблестил главную улицу, замесил непролазную грязь по всей слободе.

И стоит в двух шагах от большака, в жирном глинистом придорожном месиве, длиннокосая, небольшого росточка девица, с трудом лишь с помощью нераскрытого зонтика сохраняя равновесие. А между ней и братниным домом — разливанное море липкой и вязкой грязи.

Хитроумный возница пожалел тарантас и лошаденку, бесстыдно высадил одинокую пассажирку прямо под дождь, на омытый дождем булыжник, и не подумав поискать съезда к угловому двухэтажному дому. Вот и мается барышня с зонтиком: все ее попытки высвободить ногу, чтобы переступить хотя бы еще на шаг, ни к чему не приводят. Высокие ботинки ее давно полны холодной воды, а зонтик все глубже уходит в мягкий, податливый грунт.

Ее саквояж и большой узел с постелью, перехваченный брезентовыми ремнями с деревянной ручкой, также безнадежно мокнут под дождем на обочине мокрого шоссе.

Эту, в общем-то печальную, но со стороны чем-то забавную картину уже несколько минут вынужденно наблюдает длинноволосый, с горящими угольями-глазами, прилично одетый молодой человек. Он сам с трудом пробирается по улочке к тому шоссе в деми-пальто и в шляпе, с раскрытым зонтиком над головой.

Василек Адеркин после очередной ночной вылазки с прокламациями спешит от Петра Ермова домой сменить свой «парад» на рабочую одежонку да и подзакусить перед сменой.

— Поостерегитесь, барышня, не дай-то бог, упадете! — издали звонко кричит он, а его острые глаза выискивают хоть какую-нибудь кочку или камешек вблизи терпящей бедствие барышни. И нашел-таки твердинку — камень, торчащий горбыльком. Большими прыжками начал приближаться к нему юноша.

— Ой, осторожно! — участливо воскликнула девушка. — Сами выпачкаетесь. Сапоги здесь нужны охотничьи, а не ваши галоши.

Но Васятка Адеркин неожиданно быстро появился совсем рядом. К Маринкиному удивлению, он даже галоши не испачкал. И теперь, стоя на какой-то кочке, командует с высоты своей найденной тверди.

— Кончик вашего зонтика, мадам! Держитесь крепче за ручку, а вот еще и мой, — протянул он ручку и своего зонтика. — Шагайте смелей, а я вас буду подтягивать к себе.

Не вдруг удалось Маринке вытащить больную ногу, из густой грязи.

И тут Васятка увидел ее ортопедический ботинок. Мгновенье — и он плюхнулся обеими ногами в грязь возле Марины, молодцевато легко поднял девушку и понес вместе с зонтиками над хлябью, сам увязая по голень в черно-желтой вязкой грязи. Так на высоко поднятых сильных руках паренек и вынес ее к самому дому, поставив на сухое место у парадного крылечка. Не мешкая, быстро побежал он по старым своим следам и с помощью своего зонта извлек одну за другой обе оставленные в грязи галошины. Маринка барабанила в это время зонтиком в окно, вызывая брата, но его не оказалось дома. Вышла Ефросинья Силантьевна.

Василек еще прыгал к валуну, а оттуда вновь по грязи выбирался на шоссе, когда Ефросинья Силантьевна успела притащить со двора тесину и бросить ее прямо в грязь, одним концом в сторону шоссе. Василий схватил в руки саквояж и узел. И теперь уже по доске благополучно добрался к крылечку с вещами.

Концы его брюк, ботинки и бесполезно торчащие рядом галоши являли собой жалкое зрелище. Но Маринка не видела ничего, кроме ласковых угольков Васяткиных глаз. Она стояла словно завороженная: «Неужто это и впрямь Васятка, тот некогда смешной, кукольный мальчик в матроске, что приходил к нам со своей матушкой в Спиридонки? Боже ж ты мой! Сколько времени прошло с тех пор?!» И Маринка решительно шагнула навстречу явно смущенному Василию. Юноша крепко пожал протянутую ему маленькую, но сильную руку. Василий давно узнал Маринку — еще тогда, как увидел ее ортопедический ботинок. Но тоже никак не мог представить эту невысокую хрупкую, но столь элегантную городскую барышню той маленькой худенькой девчонкой-пастушкой, что когда-то спасла ему жизнь. И только ее широко открытые ласковые, добрые серо-голубые глаза и такие милые ямочки на покрытых румянцем щеках свидетельствовали: это она!

Свою неловкость и растерянность Василек попытался скрыть за мальчишеской выходкой. Картинно присев, он начал потряхивать пальцами, подчеркивая этим силу Маринкиного рукопожатия. И получилось все у него так естественно и непринужденно, что Маринка, а за нею и тетка Ефросинья от души рассмеялись.

Чувство какой-то неловкости охватило Василия: как редко вспоминал он ее в своей хлопотной жизни. А память словно искру высекала: с неумолимостью самой правды подсказала она слова той его давней детской клятвы маленькой девочке-хромоножке там, в далекой лесной сторонке. Да, он давно нарушил эту клятву: не искал эту девочку, не писал в Спиридонки.

И ему оставалось одно: молча вспоминать и клеймить себя внутренне самым черным и самым презрительным словом — клятвоотступник. Но его живые глаза излучали совсем иное. Они были полны удивления и откровенного восторга: жизнь снова дарила ему счастье. «Вот она какой стала, Маринка из Спиридонок! Хорошенькой, нарядной, обворожительной девушкой. Нет, это все не то. Я должен, я обязан ей сказать именно теперь, сию минуту все то самое-самое, что не успел за все прошедшие годы. И это должны быть очень добрые и очень светлые слова».

Теперь Василий зарделся юношеским румянцем. Он с нескрываемой нежностью взял Маринкину руку, поднос маленькую девичью ладошку к своему учащенно стучащему сердцу и тихо-тихо, чуть шевеля губами, прошептал:

— Ну, здравствуй, голубка моя, сестрица названая, солнышко неуловимое!

От таких трогательных слов у Маринки будто узелком стянулись нити добрых воспоминаний об их встрече в таком далеком детстве на глухой лесной заимке с тем сегодняшним большим днем, который подарил ей столь неожиданную и славную встречу. Слезы глубокого чувства признательности этому удивительному случаю навернулись на глаза. Она смахнула их платочком, тихо и радостно улыбнулась Васильку, словно бы возвращаясь из детства, и протянула навстречу ответно свою вторую маленькую, но твердую ладонь, обхватив его мускулистое плечо.

— Здравствуй, свет мой Василек, братик найденный. Совсем я было, родной, потеряла тебя. А слова твои всегда согревали мою одинокую душу. — И она тоже тихо, почти шепотом, но точно и с большим чувством, слово в слово повторила его клятву: — «Никому в обиду тебя не дам, пока жив-здоров, пока ноги по земле идут».

Василий Адеркин по-братски обнял ее.

— На всю отведенную жизнь никому, Мариша! Слышь, никому и никогда! Будь весела, счастлива! А я и мои друзья, не только я сам, но и все друзья, — повторил он с большим чувством, — не забудь! — всегда твоя опора верная.

С этими словами Василий схватил свои галоши, зонтик и, крикнув весело:

— Ждите в гости, земляки Борисовы! — умчался в ту же улочку, на которой недавно появился.

У Василия уже давно произошли изменения в быту.

Распродав по сходной цене все свое хозяйство, из деревни приехали в поселок его отец Константин Никанорович и мать Агафья Пантелеевна. Василькову отцу дважды пофартило в городке на Волге — старый его начальник, капитан на «Адмирале Нахимове» (ныне он возглавлял Центральную электростанцию Волжских заводов), через неделю присвоил ему с помощью старшего мастера Хорошева высшую рабочую квалификацию — старшего электромеханика — и положил сносный оклад, а Павел Александрович Хорошев довольно быстро помог ему купить в поселке недорого и в рассрочку полдомика с большой комнатой и кухней внизу и теплой светелкой. Теперь Филя на полном серьезе иначе и не называл Василия, как «хозяин», «домовик» или «оседлый».

Игнат Степанов, племянник Константина Никаноровича, случалось, теперь на одной неделе бывал у них дома не менее двух-трех раз. Но только один из Василиев — механик Масленников — знал, что Игнат Степанович вступил недавно в ту же партию социал-демократов, членом которой уже несколько лет был и сам Масленников. Знал он хорошо и подружку Игната Дарью Носкову, кубовщицу и уборщицу из механосборочного цеха, опытную подпольщицу, связную местной организации социал-демократов с одной из губернских явок.

Девушка эта была не только расторопна и трудолюбива в цеху, но мужественна и находчива в своей нелегкой революционной работе. Явка для нее была установлена в винной лавке на окраине губернского города. Выходила она в самое безлюдное время, ближе к полудню, часов в 10—11. Каково же было ее удивление, когда однажды, подойдя к стеклянной дверце, увидела она за прилавком незнакомого человека. Уже было и дверцу приоткрыла, чтобы войти. И хорошо, не растерялась, все-таки вошла. Пришлось достать кошелек, окликнуть (теперь она это ясно видела) шпика и подать ему деньги. Что делать, и шпик вынужден был налить-таки ей вина. Выпила, поблагодарила и пошла дальше мимо лавочки, так и оставив того в неведении об истинной цели своего прихода. Оказалось позже, что, действительно, лавочка эта давно взята на подозрение. В утренние, а то и в вечерние часы вызывали вдруг хозяина в полицейский участок и начинали составлять протокол — то якобы по акту об антисанитарном состоянии лавочки, то по жалобе на недолив. А в эти часы вместо хозяина в лавке дежурил опытный шпик, которому поручено было искать в посетителях связного.

Дрогни хоть на секунду связная у двери, увидев чужого человека за стойкой, не войди, а замешкайся, за ней увязался бы филер. От верного человека на Волжских заводах знали жандармы, что именно в этой лавочке явка, но кто выходит на связь и с кем ее осуществляют, еще не установили.

А дело заварилось нешуточное. В губернскую тюрьму было брошено несколько рабочих по обвинению в убийстве шпика, портного по профессии. Ему будто бы в глаза сказал один из рабочих: «Ты шпион». Портной расплакался, стал приводить множество доводов, настойчиво отстаивая свою преданность рабочему движению. Но просчитался в одном: начал вдруг охотно и часто угощать того самого рабочего, который в глаза назвал его предателем. Рабочие увидели, что портной добивается возможности любыми путями сохранить свою связь с подпольем.

И этот рабочий сделал вид, что поверил портному Денькову. Чтобы доказать свою полную искренность, он даже сообщил стукачу время и место очередной сходки рабочих-подпольщиков.

И в эту ловушку опытный филер наконец-то угодил.

Утром рокового для себя дня Деньков побывал у самого начальника губернского охранного отделения, получил инструкции и напутствия. Не догадывался провокатор, что подпольщики установили за ним строгое поминутное наблюдение. И уж, конечно, не мог он предполагать, что молодые, цепкие глаза Полины Браудо, дочери губернской знаменитости, известного в Москве и Питере главы местной адвокатуры, отметили и время его прихода, и время отбытия из охранного отделения. Она вела наблюдение из окна своего будуара в респектабельном двухэтажном особняке, который большими окнами без переплетов, из целого стекла, смотрел на расположенную напротив охранку. Не подозревал Деньков и того, что даже в поезде, по дороге к поселку Волжских заводов, ехал с ним рабочий-дружинник.

Поздно вечером того же дня труп Денькова был обнаружен в глухом месте приволжского леса близ поселка Волжских заводов. На лацкане пиджака филера булавкой была приколота записка, написанная крупными печатными буквами и явно левой рукой: «Смерть предателям!»

Обо всем этом слыхали и Васек с Филей. Маринка же чувствовала себя в поселке далекой от каких-либо происшествий и дел. Наконец-то ей снова удалось более трех месяцев провести в Москве. Теперь уже с явным успехом. Сумела-таки настойчивая девица с помощью московских связей брата получить в Московской ремесленной управе аттестат швеи и золотошвейки да еще и другой аттестат — столичной шляпницы. И вот, вновь водворясь в столь желанном сердцу братнином доме, у родного очага, она целиком погрузилась в повседневные домашние хлопоты.

Работы по дому хватало. И прибраться надо, и постирать постельное, и брату свежие сорочки подготовить, и обед помочь Фросе сварить. Брат накупил полотна для постельного белья. Маринка принялась вышивать пододеяльники, наволочки, вязать брату носки шерстяные, Фросе чулки, себе перчатки.

Разве что по праздникам ей доводилось из окон своего дома видеть и безобразно пьяные драки, и поножовщину. Брат долгое время не разрешал ей одной выходить на улицу и провожал, когда она гуляла или ходила менять книги в заводскую библиотеку.

Однообразно и скучно шли дни и месяцы Маринкиной жизни в поселке. Наступила зима.

В читальном зале, правда, милая интеллигентная библиотекарша иногда подсказывала Маринке, какую книгу ей взять, рассказывала о писателях. Большим спросом в те годы пользовались произведения молодого, но уже знаменитого писателя-волжанина Максима Горького. Один томик его произведений Маринка прочитала с большим интересом. Многое, о чем он писал, находило самый живой отклик в ее душе, потому что она немало своими глазами видела из того, что послужило Горькому темой того или иного рассказа. И ей, как и ему, было жалко людей, живущих в нищете, пьянстве, грязи и невежестве.

Читала Маринка и некоторые произведения графа Л. Н. Толстого, но его «Детство. Отрочество. Юность» не захватили ее, а Пушкина и Лермонтова читать ей было еще трудновато, потому что к чтению стихов она не привыкла, а прозаические произведения никак не удавалось заполучить в библиотеке. Они всегда были на руках у читателей.

А вот стихотворения Некрасова она просто «глотала». Многое о нем и о его произведениях знала раньше от своего деда, и некоторые стихи теперь узнавала, потому что когда-то их уже слышала.

В середине зимы, незадолго до Нового года, Маринке неожиданно повезло. Кончилась ее безработица.

Гриша решил сшить себе у самого модного из местных портных, Ройтмана, костюм и взял с собою Маринку.

Ройтман извинился перед Маринкой, что она застала его в жилете и сидящим по-турецки на столе, а она ответила на это, что и сама любит работать по-мужски на таком вот столе, поджав под себя ногу.

— Уж не моя ли соперница вы, мадам! — пошутил Ройтман.

А Маринка и на это ответила, что в соперницы такому известному мастеру она, конечно, не годится, а вот помощницей, особенно по женскому платью, работать смогла бы.

— Любопытно, очень любопытно, — сказал Ройтман и вдруг предложил Маринке место своей помощницы.

Условия найма были более чем скромны, но обеспечивали гарантированную работу.

Сам труд швеи достаточно тяжел и доставляет мало радости. Главное было для Маринки в том, что она обрела наконец-то внутреннее спокойствие. Ежемесячно приносила она домой трудовые рубли.

Читала теперь меньше, да и ходить в библиотеку стало некогда, разве что по воскресеньям.

Брат, принимая ее заработок, выделял ей деньги «на булавки», то есть на личные расходы. И она была счастлива твердой уверенностью в своей небесполезности хотя бы для ее маленькой семьи.

Фрося устроилась работать на заводскую судоверфь маляром, и теперь они с Маринкой вели хозяйство на равных началах.

Иной раз к Маринке забегали соседки по улице, ее новые подружки, которых она взялась научить делать искусственные маки и сирень.

Квартиру Григорий нанял просторную. Здесь каждому из троих было по комнате. А выходили они в большую гостиную, где стоял купленный по случаю дешевенький рояль. В доме была парадная дверь с крытым крыльцом на улицу и второй, черный ход — из кухни во двор. Оттуда можно было калиткой выйти через соседний двор на другую улицу. Это было удобно тем, кто приходил к Григорию обычно ненадолго и уходил также незаметно, не появляясь на главной улице, где всегда был народ.

Ефросинья Силантьевна еще в Бежице привыкла к тому, что у племянника всегда какие-то свои дела, много знакомых молодых людей и девушек. Некоторые из них у Борисовых не задерживались. Другие нередко веселились в их доме, собираясь попить чайку, спеть под гитару, послушать мандолину, а бывало, и выпить в своей компании.

Гриша был всегда веселым и общительным, любил петь под гитару старинные романсы, часами готов был аккомпанировать, если пели другие, или играть на мандолине. Часто молодежь и танцевала под дуэт гитары и мандолины, хотя в семье был неплохой граммофон и много пластинок с танцевальными мелодиями.

Приятно удивило Ефросинью Силантьевну, когда однажды Маринка вдруг выхватила у брата гитару и, рассмеявшись, чистым, звучным голосом бойко запела под собственный аккомпанемент разухабистую белорусскую песенку про старого хрыча, что собирался жениться.

Вот и сейчас в доме вечеринка. Парни выпили по лафитничку, девушки пригубили вина. Разговор за столом разгорелся, как пламя в костре, когда подбросят сухого хворосту или лапника.

Долго сидела молодежь в тот вечер у Гриши. Молодые люди говорили между собой о заводских делах. Девушки пересели на оттоманку и повели свои «секретные» разговоры: кто, где, кого да с кем видел, кто кому нравится, потом о ярмарке — сколько там всякого добра накупить можно: и материи, и платья пошитые, и обувки, денег бы только поболе. Кроме Клавы Лаптевой, с явными видами на хозяина дома, в гостях у Борисовых были нынче учительница из церковноприходской школы, девица, как говорится, уже на возрасте, Сима Кетова, Наташа, дочка Пантелеймона Романовича Вавилина, мастера судоверфи, и совсем еще девочка Катя Садникова.

Мужчины говорили о последнем из событий в поселке.

— Слыхал, колокол для собора, что строится заводом, сами отливать будем, — сказал Гришин дружок, конторщик из потребиловки, Федор Лекарев.

— Что ты, Федя! Акционеры наши с кремлевский царь-колокол хотят его сгрохать, аж в тысячу пудов: где уж нашему заводу браться?

И тут в беседу ворвался взволнованный голос Михаила Крохина, мастера из того же цеха, что и Борисов.

— Что колокол? Разве один он? На гарное масло плати, на лампадное плати, почитай в каждом цехе икона. Есть дети, нет детей, а процент на школу — подай. А денег — шиш в кармане, до сих пор вместо денег кое-кому в цехах «фофан» ввернуть норовят.

Многим в поселке памятно июньское выступление рабочих, когда прежний директор навсегда сбежал из поселка вместе с семьей, скрываясь от рабочего гнева. Сама полиция не смогла устоять в те памятные дни перед грозным натиском многотысячной организованной толпы заводских. Сами, без табельщиков и заводской охраны, распахнули главные ворота рабочие, чтобы потребовать у администрации немедленной выплаты большой задолженности. Тогда в этой смелой и дружной борьбе за свои права была проявлена настоящая пролетарская солидарность. И удивительным был не сам этот стихийно возникший бунт. И даже не то, что сразу официально заменили самого директора и немедленно расплатились, проведя расчет с рабочими за все четыре месяца, к тому же отменили «фофаны» и установили обязательную ежемесячную выдачу заработка по цехам. Удивительной была победа силы организованного рабочего отпора над самой неприступной косностью — губернскими чиновниками.

Рабочие Волжских заводов вступились за арестованных зачинщиков «бунта», вожаков-активистов.

И сколь ни тщилась заводская администрация, и подкупами и угрозами нажимая на судебных исполнителей да присяжных поверенных, суд не мог доказать явной виновности обвиняемых: недавно почти все они были оправданы. Горстка осужденных получила не более трех недель или месяца тюрьмы с зачетом предварительного заключения, что фактически освобождало и их в день окончания суда.

Григорий понимал: затронутая Михаилом тема была слишком рискованной для такой вечеринки.

— Оставь, Михаил, эти разговоры. Ни к чему они сейчас. Давай лучше выпьем, — примирительно сказал он, косясь на девчат.

Но те, увлеченные своими заботами да пересудами, не слышали ни Михаила, ни хозяина дома.

Расходились парни навеселе. Пошли провожать девчат. Мелкая, въедливая серо-желтая заводская гарь, как обычно, окутывала поселок словно туман. Ни звезд, ни месяца на небе не разглядишь, не только неровную тропку под ногами. Куда там девушке по улице ночью одной!

Гриша тоже оделся потеплее и пошел проводить друзей.

Такие вечера у брата бывали нередко, но не всегда могла Маринка прийти пораньше от Ройтмана, часто держали ее срочные или сложные заказы.

Ройтман крепок на слово: сказал — работать весь день, пока свет с улицы помогает, того и теперь придерживается. Да и не в Маринкином характере работать с прохладцей, лишь бы отбыть положенные часы. Пусть день короток, а свой обычный урок стремится выполнить и в эти крайне сжатые сроки. Потому, когда нет самого хозяина, и сидит она теперь как заправский портняжка, забравшись с ногами на стол. Так куда удобнее, и работа в ее проворных руках спорится. Портняжит теперь она, что называется, без разгибу и уверенно, исключив любую возможность поправок и подпарываний. А главное — делает все быстро.

Хозяин оценил ее энергию, старался быть куда более к ней предупредительным. Разве что забывал о прибавке жалованья помощнице — золотые руки, что полагалось бы давно сделать.

Общительный, добрый характер приносил Маринке иное удовлетворение — большое уважение многих заказчиков. А с некоторыми из них завязалась сама по себе и крепкая доверительная дружба.

Курьезный случай сблизил ее с черноокой местной красавицей Фрузой. Шила тогда ей синий модный сак и чуть было не «запорола» заказ. Пришла высокая чернявенькая милая девушка с ярко-синим материалом. Сняла Маринка мерку и прикинула: точь-в-точь как только что сшитый польский зипун для барыни, супруги главного инженера. Еще и выкройка на месте — легче будет кроить по готовой, разве что в длину немного прибавить да уменьшить боковые вытачки: сак шьется просторнее зипуна. Очень ей девушка понравилась: улыбается тихо так, ласково, с разговорами не лезет, с вопросами не спешит. И такая стройненькая, женственная, а на щеках горит свежий обворожительный румянец, ей-богу, не хочешь — позавидуешь.

Вот и решила Маринка редкий фасон модной барыни перекинуть на сак для этой девушки. Все уже раскроено, приметано. Первую примерку делает сам Исаак Борисович Ройтман.

Но удивительно Маринке, всегда такой уравновешенный и галантный, сегодня он чем-то явно недоволен, пыхтит, сопит, с силой натягивая материал.

Т-р-р-ак, и обнова на плечах распоролась: не держится смётка на Фрузе. Слезла Маринка со своего высокого стола, глянула на Фрузу и ахнула. Только теперь поняла Маринка, что наделала: размеры-то почти те же, да статью Фруза куда как лучше барыни-инженерши вышла. И держится пряменько, не сутулясь, и грудь оказалась более высокой. Хорошо еще, что в проймах Маринка щедро против выкройки прибавила. Ройтман теперь материал и перетягивал, мелком расчеркивал другую пройму… И все равно в боках материала осталась самая малость, прямо-таки хоть в край тачай. И тут вдруг выручила сама Фруза.

Улыбнулась Ройтману стеснительно:

— Простите меня, Исаак Борисович, разрешите просить вас выйти на время: мне надо кое-что переодеть к примерке.

Снимает она быстро кофточку, а под нею толстый вязаный шерстяной жилет. Сбросила Фруза жилет и снова кофточку надела. Теперь пришла очередь вернувшемуся Ройтману подивиться — похудела клиентка, да так, что и впрямь Маринкина мерка ей впору пришлась.

Маринка узнала от Фрузы, что та хотела бы и сама научиться шить. Машинка у матери есть, доверяют Фрузе подбить простынку или сшить наволочку, а вот даже простенького платьица собрать да стачать не умеет.

И затащила Маринка Фрузу к себе домой, начала обучать сначала простому — шить ночные сорочки, простенькие блузки. Побывала Маринка и в домике, где жила с отцом и матерью Фруза. Ее отец был плотник-корабел, работал на внутренней опалубке судов, а мать вела домашнее хозяйство.

У Фрузы было много подружек, с которыми выросла она тут, в поселке. И с ними не преминула познакомиться Маринка. Многие уже были, что называется, девки на выданье, да вот пока еще подходящий маменькам человек не подвернулся.

И на этот раз Маринку выручил братец. Куда как завидный он был кавалер — и на инженерной должности, не пьяница, не мот, а семьянин, главное же — холост. Охотно отпускали мамаши своих девчонок к Борисовым. И те были довольны: здесь всегда собиралась молодежь, пели, играли на гитаре, на мандолине, пили чай с вареньем и домашними лепешками, а то и с пирогом. Но больше всего молодых девиц привлекали танцы. Немало случалось в этом доме кавалеров. Словом, бывало весело. Стал изредка захаживать на эти вечеринки даже полицейский ротмистр, начальник охраны завода, Приглянулась ему пухленькая, носик пуговкой, смешливая круглолицая блондиночка Зина Рокотова, дочка мастера из вагонной кузницы. Так, провожая, и увел он ее однажды из этого дома, женился, и больше, ко всеобщему удовольствию, полицейские чины сюда не наведывались.

Но сам факт столь выгодного знакомства, завершенного шумной свадьбой, придал в глазах обывателей особую респектабельность и дому Борисовых, куда некоторые из них за честь почли бы быть допущенными.

Словом, жизнь в городке на Волге у Марины вроде бы вошла в нормальное русло. А вот поиск цели жизни и своего места в ней как бы отодвинулся в далекое будущее, потому что настоящее опять занимала одна лишь работа да случайные вечеринки.

И вдруг такая неожиданная и такая большая радость: в гости к Максиму Горькому приехал сам Федор Шаляпин и завтра дает в губернском театре концерт.

2. НЕЗАБЫВАЕМОЕ

Скуп холодный октябрь на световой день: поздно рассветает, рано темнеет, глядишь, часам, к пяти уже и вечер на дворе. Но сегодня, казалось, никто и не заметил, что день короток. Зато все были наполнены ожиданием необычной встречи. Сегодня впервые в новом городском театре поет прославленный бас России.

Пришли кто в чем, и все-таки во всей этой пестряди угадывалось старание выглядеть почище, попригляднее. Кто имел, надели недорогие тройки: брючки с выутюженной стрелочкой, а под пиджаком — жилет. Ну и, конечно, в начищенных штиблетах. На иных зрителях блестели, словно самовары на ярмарке, русские сапоги. Эти были в черных, синих, желтых косоворотках, не без форса туго перетянутых разноцветными поясами из крученой ярмарочной тесьмы, и в портах из чертовой кожи или грубой шерсти. Некоторые, правда, заявились в стеганых поддевах, накинутых поверх не очень свежих рубах. Эти пришли, видно, прямо с работы, после пересменки.

Впервые в жизни попала Маринка в такой большой театр. Ей хотелось все видеть, все запомнить, все понять. И она не пыталась скрыть своего любопытства. Сейчас ее занимали разговоры соседей. И тех, что сидели одним-двумя рядами ниже, и тех, которые о чем-то весело и бойко спорили в последних рядках райка. Ей очень хотелось понять: какая она, эта молодежь, что собралась в театре, несмотря на приличную цену билетов даже на галерку?

— Нет, Петя, нет! Истинно душевная песня будит лучшее в человеке, зовет в светлое… — негромко, но напористо спорил со своим соседом по первому ряду галерки худощавый, подвижный, интеллигентного вида человек.

Проведя огромнющей пятерней по пышной и длинной шевелюре, его приятель высоким с надтрещинкой голосом застрекотал, и Маринка не без удовольствия уловила в нем приметы чисто волжского, окающего говорка:

— И-и-о-о-ох, друже мой, свет Олеша! Ино раз така песенка попа́дет, хоть в гроб ложись — тоска душу стиснет, и свету белому не рад. Иль не довелось повстречать волжских бурла-ч-ков?

— Слыхивал. Как не слышать? Чай-коть на Волге рос! Потому и говорю: песня наша одну боль родит, сердце людям студит. Иной песни, Петя, хочется. Иной! Чтобы жила в той песне живая душа! — прозвучал негромкий ответ.

Галерка продолжала гудеть.

Радостное, праздничное настроение царило тут. Большинство составляли молодые люди.

Оглядываясь вокруг, Маринка отметила для себя, что многие юноши носили длинные, ниже мочек ушей, волосы. В те годы это чаще можно было встретить разве что у сельских учителей. Бросались в глаза у части молодых крепко зажатые в руках массивные длинные самодельные палки. В партере приметишь разве что тросточку или зонтик у кого-нибудь из пожилых людей.

И тот, которого приятель называл Петром, пришел в косоворотке, перетянутой нешироким ременным пояском, и так же, как другие на галерке, опирался подбородком на толстую суковатую палку, видно, хорошо отполированную временем. Его темные брови, словно два крыла, разлетались высоко над широкими раскрыльями носа, сильно изъязвленного оспой. Массивный нос подчеркивал худобу его изможденного лица.

И Петру Ермову вдруг бросился в глаза слегка вздернутый девичий носик на скуластеньком небольшом личике и перекинутая через плечо тяжелая, длинная русая коса.

Отсидев, правда не очень долго, за листовку, случайно обнаруженную в его инструментальном ящике дотошным мастером, он лишь вчера вышел на работу, но уже не в цех, а теперь на скромное жалованье режиссера в недавно открытый вечерний клуб при столовке, где до того бесплатно исполнял обязанности руководителя местного самодеятельного, или, как принято было тогда называть, народного театра.

«Эта птичка залетела сюда на галерку явно случайно, — с невольной неприязнью подумалось Ермову. — Ишь как вырядилась. Явно не нашенская…» Но тут же он забыл о ней, вновь целиком уйдя в беседу с приятелем.

И вдруг по рядам словно сильный ветер пробежал. Взволновался, взбурлил раек. Многие повскакивали с мест, стараясь заглянуть в партер.

— Робя, никак сам Горький? — звонко выкрикнул кто-то.

Маринка вместе со всеми привстала, всматриваясь в партер и в ложи бельэтажа.

— Да вон, вон… С новым режиссером в ложе… Вишь, еще стоит, разговаривает! — услышала Маринка негустой голосок того, которого звали Петром. Он призывал своего дружка взглянуть вниз.

Маринка теперь так глубоко наклонилась вперед, будто пыталась на крылышках элегантных буфов своего коротенького бархатного жакетика выпорхнуть с галерки, туда, в аристократично-чопорный партер. Ее ярко-желтая шелковая кофточка давно бы выбилась из-под модной атласной юбки, если бы ее не удерживал крепко широкий кожаный пояс. Маленькая, тарелочкой, шляпа чудом держалась на самой маковке Маринкиной пышноволосой головы. Серо-зеленые глаза девушки напряженно блуждали по ложам, выискивая того, чье имя сейчас было на устах райка.

— Осторожней, Маринка! — предупредил брат.

Но Маринка была поглощена увиденным внизу.

И Григорий Иванович с таким же чувством открытого восхищения смотрел на Максима Горького. Высокий, сутуловатый и еще совсем молодой, стоял тот в длинной черной суконной блузе, перехваченной узеньким кожаным ремешком. Наклонив слегка голову, он будто к чему-то прислушивался. На его прищуренные глаза падала теперь тень от густых каштановых бровей. Горький с легкой улыбкой увлеченно о чем-то рассказывал своему собеседнику, молодому, элегантно одетому господину. «Спутница его, видно, как и я, невысокого роста. Совсем молодая и очень приятная дама!» — жадно вглядываясь в ложу, подумала Маринка. Зоркий, наметанный глаз портнихи не мог не отметить и того, что одета была эта дама и модно и вместе с тем не броско, с какой-то подчеркнуто непринужденной простотой.

Ах, как чисто по-женски завидовала сейчас девушка с галерки невысокой милой даме, что сидела в ложе с Горьким! Ей искренне казалось, будто та, счастливая, просто купалась в теплых и ласковых лучах его очень нежного взгляда. И был этот взгляд чем-то необычен: такими глазами, быть может, смотрят лишь очень любящие люди. А на нее, на эту маленькую женщину, так смотрит сам властитель дум тысяч и тысяч лучших сынов России!

При мыслях обо всем этом трепетно и больно сжалось сердце девушки из райка. Ее вдруг охватило странное чувство сопереживания и душевной боли за него, этого великого человека, когда она увидела, как он, стеснительно отворачиваясь от собеседницы, долго кашлял, закрываясь большим батистовым платком, а потом, аккуратно сложив его, несколькими легкими движениями смахнул со лба предательские капельки пота и большой крестьянской ладонью пригладил копну своих длинных темно-каштановых волос. Маринке особенно все это было близко и понятно, потому что она не раз бывала свидетельницей подобных же приступов кашля у брата.

Знаменитый Горький был там, внизу, в ложах. А она, Маринка, далеко от него, на галерке. Но Маринка вдруг ощутила, что именно в эти минуты от него к ней протянулась невидимая, но крепкая и устойчивая духовная нить. И каким-то шестым чувством она поняла, что эта нить отныне никогда не порвется. У нее она теперь на всю жизнь.

Раздался удар гонга. Зажглись огни рампы, осветив занавес.

Молодой румянощекий блондин в традиционном длинном сюртуке объявил о начале концерта.

Маринка, подобрав широкие расклинья пышной юбки, как-то по-особенному, торжественно опустилась на свое место, заранее решив, что для нее наступил самый памятный в жизни вечер: сегодня она дышит одним воздухом счастья со знаменитым Горьким.

Ее пытливая душа, так давно и трепетно жаждущая чего-то очень большого и светлого, всегда открытая для встречи с неожиданным, сегодня ликовала, чувствуя каждой самой малой своей клеточкой ту атмосферу свободы и раскованности, которая царила в театре.

И, словно отвечая ее неосознанному порыву к свободе и дерзанию, откуда-то с верхних рядов галерки раздался, как вызов, по-мальчишески звонкий и такой давно знакомый голос:

А вы на земле проживете,

Как черви слепые живут:

Ни сказок про вас не расскажут,

Ни песен про вас не споют!..

— Молодец, Василий, уже успел выучить, — одобрил густой баритон и, словно продолжая какую-то ранее им высказанную мысль, добавил: — Говорят, когда оба еще смолоду бурлачили на Волге, тогда вот с Горьким-то и встренулись. С той поры крепко дружат. Потому к нам и приехал, что Горький здесь. А сбор с концерта весь положил определить в пользу нашего заводского народного театра.

— Здорово! — только и нашелся Василий.

Маринкино сердечко ёкнуло.

«А ведь Сергей Сергеевич, собеседник Василька, — наш сосед-музыкант, — подумала Маринка. — Васятка-то смотри какой звонкоголосый!»

— Ти-ш-ш-ше, господа! — зашипели в партере.

На галерке обиделись. Вновь, но теперь очень громко, прозвучал в театре озорной звонкий голос:

Безумству храбрых поем мы славу!

Как все это соответствовало душевному настрою девушки, что жаждала проявления чувства сильного и необыкновенного!

На сцене появился Федор Шаляпин. Зал восторженно рукоплескал.

Артист, не ожидая, пока стихнут аплодисменты, уверенно и энергично качнул головой, так что растрепалась его пышная белокурая шевелюра, и оркестр погасил приветственные рукоплескания, утопив все иные шумы в звуках веселой буйной песни-былины инока Варлаама из оперы Мусоргского «Борис Годунов»:

Как во городе было во Каза-а-ни-и…

Шаляпин был без грима. Тем, кто знал оперу, достаточно было взглянуть на его встрепанные волосы, увидеть разудалый жест, чтобы воочию встал перед ними колоритный образ гуляки-бражника во Христе. А веселые, но неподвижные глаза артиста броско передавали сатанинский взгляд заблудшего инока Варлаама.

Дружные взрывы рукоплесканий потрясли теперь весь театр от партера до галерки.

А еще минуту назад в зале стояла мертвая тишина. Смолк оркестр, оборвался голос певца. И эту пустоту взорвал вдруг сатанинский ехидный хмельной смешок Шаляпина — Варлаама со сцены:

— Хе-хе — хе-хе!

Вот тогда-то и грянул гром аплодисментов.

Такой же бурный прием встретила и другая песня — ариозо другого пьянчуги и мота — Галицкого из оперы Бородина «Князь Игорь».

— Слыхал я, и сам-то он по части бражки — не вяжись! Весело ноне живет. Оттоль и песенки все веселые да пьяные… — зло прошипели где-то рядом.

Видно, не одна Маринка услышала этот ехидный шепоток.

— А ты, видать, из постных, от чарки нос воротишь? — крикнул весело и задиристо Сергей Ермов.

— Слышь, други! Наш он, воложский, из бурлаков. Ан, не слыхивали? Есть у нас на Волге и така побасенка: «Пей, да, мол, дело разумей!» Сам-то Федор Иванович из таких будет…

А Шаляпин будто слышал этот разговор.

Оркестр взял мощный аккорд и сразу оборвал мелодию.

В театре стояла такая тишина, будто вот-вот все хляби небесные разверзнутся и покарают любого, кто хоть малым шорохом посягнет на ее святость. И тогда на очень высокой ноте, но негромко запел Шаляпин:

— Что, попался, парень?

Долго ж ты гулял…

Самодовольное превосходство, нескрываемое торжество победителя звучали в этих почти теноровых модуляциях голоса, поистине волшебного в своей предельной простоте и необыкновенной чистоте звучания. Бахвалился барин, грозный господин, презирая пойманного им холопа. Барин спрашивал схваченного и безоружного с издевкой:

— Что же не поешь ты?

И неожиданно, чуть ли не на две октавы ниже, в ответ раздался густой, плотный бас плененного разбойника:

Нонче петь не след…

Нонче умирать нам

Смертию лихой…

Голос певца опять пошел ввысь, к баритональным, затем теноровым, но громоподобно сильным октавам:

Сам, чай, запоешь ты

С радости такой!

А вслед за этим мастерски исполненным музыкальным диалогом широко и свободно полилась раздольная, по-волжски широкая и могутная песня разбойника — сына вольных муромских дубрав, что презирал сейчас и самое смерть, оставаясь внутренне раскованным даже тут, в жестоком плену. Со злой издевкой разбойник бросает воеводе-мучителю слова, исполненные грозного гнева и лютой ненависти к своему господину. Они, эти последние слова смертника, прозвучали у Шаляпина с молодецким ухарством и богатырским бесстрашием.

Песню «Перед воеводой» Шаляпину пришлось повторить.

— Какой тут, к ляду, бражник? Что ты, братец мой, намолол? — снова раздалось где-то в середине галерки.

Видно, спор не погас, а лишь временно притих, пока пел Шаляпин.

— Да, — в нижних рядах галерки неожиданно громко раздался голос друга Петра, — так может взволновать душу только истинный волгарь, сын своей прекрасной и истерзанной земли.

Маринка при этих словах почему-то вновь привстала и посмотрела сначала на Петра, затем на его друга, потом вниз, туда, где сидел тот, для нее ныне единственный, ради которого все получили возможность весь вечер слушать певца, всемирно прославленного.

Максим Горький ссутулился, облокотясь руками на высокую, словно посох, очень толстую и, как показалось Маринке, суковатую палку. На руках покоился его подбородок, а густые длинные волосы двумя потоками спускались к его слегка приподнятым плечам. Сейчас Маринке он чем-то напоминал орла, вот-вот готового широко расправить крылья.

— Гриша, — услышала Маринка тихий-тихий шепот неподалеку от себя. Кто-то бок о бок сидел с ее братом и говорил ему на ухо: — Они намерены скрыть любые улики против незаконных действий старого правления, и теперь нам остается одно — добиваться безусловного исполнения нового устава. Во что бы то ни стало! Это сейчас наша главная задача. Помни — наше требование непреклонно: основную прибыль — на заборный рубль, а на паевой — лишь меньшую долю. И только так!

Маринка услышала этот разговор, может быть, потому, что было произнесено близкое имя, назвали ее брата. Внимание всех присутствующих и на галерке, и в партере было приковано к сцене. Там старый капрал, воссозданный силою шаляпинского дара артиста и певца, исполнял свой последний солдатский долг:

Грудью подайсь…

Раз, два, равняйсь!

— Моя задача? — Маринка слышала тихий голос брата.

Он говорил прямо перед собой, не поворачивая головы к собеседнику. И тот отвечал:

— Надо, чтобы об этом менее всего знали в конторе, а поболее того — как можно шире — на заводе, в цехах. Все готово, Повезешь в поселок в коробке для шляпок. Она в фаэтоне у твоего Прохора. Найдешь его, где всегда… Захвати сестру из театра и вручи коробку, пусть везет. Если не угодили по вкусу, шляпку можешь потом выкинуть.

И снова зал гремел, прося, настаивая, требуя повторения баллады.

Место рядом с братом опустело. Как ни наблюдательна была Маринка, ей не удалось припомнить, кто там сидел. Брата спрашивать бесполезно. Она и сама догадалась, что с этим разговором у брата связана какая-то большая тайна.

Григорий стал подчеркнуто оживлен. Когда объявили антракт, он бегал за шипучкой, угощал Маринку шоколадом и между прочим сказал:

— А я тебе сюрприз припас, да вот, видно, стар и болтлив становлюсь, не могу удержаться, чтобы не рассказать о том, что тебе сегодня купил.

— Шляпку? — неосторожно вырвалось у Маринки.

Брат изменился в лице, но быстро взял себя в руки и безразлично произнес:

— Может быть, может быть… А чего бы ты хотела?

— Милый братик, — весело сказала Маринка, — что может быть лучше модной шляпки?! Посмотрим, какой у тебя вкус!

Брат вдруг стал снова, как обычно, серьезен и деловит.

— Слушай, сестренка. Я познакомлю тебя сейчас кое с кем из моих друзей. Выйдем из зала.

Предложение брата несколько удивило Маринку: друзья часто приходили к нему. И вдруг новые знакомства в театре?!

Но все эти мысли прошли как-то мимолетно. По-настоящему взволновало ее другое. Она никак не могла объяснить себе, откуда вдруг набралось такое множеств во интеллигентных людей сегодня с ними на галерке? Они так свободно судят обо всем, немало знают, много читают, часто посещают театры, концерты, даже на ярмарке. И все такие образованные. Но почему же все-таки они одеты, скорее, как простые рабочие?

Об этом и спросила брата.

— Они и есть рабочие — слесари, вальцовщики, клепальщики, сталевары, формовщики, токари, столяры да кузнецы, словом — корабелы да паровозники, — ответил брат.

— Петя, Петр Леонтьевич, — окликнул он длинноволосого парня, которого Маринка еще до начала концерта приметила, когда он разговаривал с соседом.

Петр услышал и подошел.

— Знакомься, друг, вот это и есть моя родная сеструха.

Рябоватый длинноволосый высокий парень немного смутился: «Вот те и барынька!», но представился спокойно:

— Петр Ермов.

— Маруся Борисова, — слегка пожала его протянутую руку Маринка, помня, что ее всегда пробирали знакомые за то, что, здороваясь, она сжимает пальцы словно клещами.

— Эй, Василек, правь сюда, — в свою очередь Петр окликнул красивого чернобровенького паренька с длинной чернявой шевелюрой «под Гоголя». Маринка заранее заулыбалась, ей приятно было вновь встретиться с братцем нареченным. И она крепко стиснула протянутую Василием руку. Его глаза смеялись.

Подошел и скромно поздоровался сосед — Сергей Сергеевич.

— А это мой брат, Марина Ивановна, хотя и двоюродный, но самый близкий, — с чувством сказал Сергей Сергеевич, кладя руку на плечо Петра.

А Петр обнял Василия и весело сказал:

— Вот такие мы и есть: всяк на свой манер и все один к одному, Марина свет Ивановна. Любите нас и жалуйте.

Раздался гонг, и Петр взял под руку Марину, оставив в некоторой растерянности и Василька и Сергея. Григорий задержался, сказав, что к началу второго отделения он не опоздает.

Когда расселись и уже погасли верхние огни, Маринка вдруг услышала голос Петра:

— Марина Ивановна, познакомьтесь хотя бы издали с соседом моим — представляю: Алексей Садников, конторщик первой руки, не человек — голова, словом, мой друг и сотоварищ.

— Будем знакомы, — живо откликнулся тот, быстро повернув голову в сторону Марины, и почти крикнул: — Насчет первой там или десятой руки — не слушайте, а зовут меня и впрямь Алексей.

Тихо вошел и сел на свое место Григорий.

И вот вновь зажглись огни рампы. В зале свет погас. Началось второе отделение незабываемого концерта.

Шаляпин был в ударе. Он с блеском исполнил «Двух гренадеров» и любимую Горьким «Сижу за решеткой…», затем свою коронную «Блоху». Его без конца вызывали, просили петь еще и еще.

Федора Ивановича в этот вечер буквально и на полминутки не отпускали за кулисы, а он охотно и с большим подъемом пел и пел.

— Нелюдимо наше море — день и ночь шумит оно, —

раскатами грома гремел шаляпинский бас в театре, а Маринка все-таки услышала, как кто-то сказал неподалеку от нее:

— Нет конца и нет краю горюшку русскому…

— Мимо горя не пройдешь, — как бы отвечая на эти слова и на песню, которую сейчас исполнял Шаляпин, раздумчиво сказал Петр. И неожиданно с таким напором, будто держит речь перед большой толпой, заговорил, обращаясь к соседу, порывисто и страстно: — Слезы голодных, жестоко обманутых, боль сердца народного, его стон и плач в этой истинно русской песне. И все-таки, Олеша, люб мне Шаляпин наш более всего иным: каким-то буйным, что ли, озорноватым мужицким темпераментом… Шаляпинская песня — ты прав — подымает, брат, возвышает душу. Да, такая песня ведет вперед, и только вперед!

Новая волна аплодисментов заглушила слова Петра.

Федор Иванович уже в третий раз выходил к рампе, кланялся, но петь не собирался.

И тут с галерки, покрывая гул приветственных рукоплесканий, раздался властный, баритонально высокий, но необычайно свежий, молодой и зычный басок:

— Бра-а-аво-о, Шаляпин. По-о-овторить!

Шаляпин высоко поднял голову, приложил козырьком руку к глазам, начал всматриваться в население райка. В этом по-своему красивом голосе он готов был услышать силу и мощь соперника и, видимо, искренне тому порадовался.

— Пов-то-о-ри свое «браво»! — ответно крикнул он на шаляпинских низких октавах галерке.

Теперь уже стоя, Сергей Ермов еще громче, но высоко, чуть ли не в теноровом регистре, бросил сверху на сцену молодцевато и задористо:

— Про-о-о-сим Шаляп-и-и-ина-а!

И в ответ зазвучала любимая волжская «Дубинушка».

Галерка дружно подхватила припев:

— Подернем, подернем,

Да ууух-не-ем…

Шаляпину, видно, не впервой было слышать такую втору.

И официальный губернский город, а почти весь партер и ложи нового городского театра были заняты высокими губернскими чинами — и светскими, и военными, и духовными — впервые услышал со сцены своего театра гневные, бунтарские слова народной, по-разински удалой песни.

Глаза молодых парней сверкали. Те, что сидели в последних рядах, давно поднялись со своих мест. А к концу песни почти вся галерка пела стоя. Оглушительными хлопками крепких и жестких рабочих рук приветствовала она своего любимого артиста-волгаря. Когда опустились на свои места, крепко сжимали молодыми мозолистыми руками свои палки. Маринке почудилось, будто это и были те дубинки, которые помогут решить трудный многовековой спор между людьми труда и горсткой власть имущих.

Тут Маринка увидела, как Горький там, внизу, в ложе, энергичным рывком головы откинул свои длинные волосы, крепко схватил свою суковатую палку и только теперь помогает своей партнерше подняться с мягкого кресла. И на Маринку вдруг нашло какое-то прозренье. Она увидела на галерке множество таких вот Горьких — и волосы, и косоворотки, и кушаки, и палки — все было, как у него. Вот кому хотят подражать молодые рабочие. Даже своим внешним видом многие из них стремятся быть похожими на него, на своего кумира Максима Горького.

Теперь и Маринка твердо знала, у кого учиться тому, как жить. Не велика беда, что она не парень. Жаль, что до сих пор очень мало читала его книг, хотя и не раз слышала и о нем самом, и о его творчестве от брата и от его друзей. И еще одна мысль была неуемна: «Каков этот тихоня Сергей Сергеевич! И какой у него удивительный голос!»

Концерт окончился. И огни рампы погасли.

Вскоре к театральному подъезду подкатил закрытый фаэтон с двумя керосиновыми фонарями по бокам кучерского высокого сиденья. А на нем, в кучерской высокой шляпе, с белыми перчатками на руках, восседал уже знакомый Маринке по Бежице приятель Григория Прохор.

— Переманил-таки меня вслед за собой ваш братец, Мариночка, — мягко улыбаясь ей, сказал Прохор, — И место нашлось неплохое.

Маринка быстро забралась в экипаж и удобно устроилась на мягких подушках. Брат успел показать сестре коробку со шляпкой, но держать ее в пути не дал. Путь, мол, длинный, устанешь, дорогая.

Серый в яблоках жеребец с пристяжной каурой резво взяли с места. Звонко зацокали по клинкеру, а затеи по булыжнику подковы, впереди была неблизкая дорога к поселку дымных Волжских заводов.

3. ХОЗЯЙКА ШКОЛЫ РУКОДЕЛИЯ

Нет, не работа у Ройтмана определяла теперь Маринкину жизнь. На семейном совете принято было решение учиться Маринке дома: Борисов пригласил двух репетиторов.

Щеголеват и неизменно галантен со своей ученицей был репетитор по математике и черчению — черноволосый и стройный молодой техник Григорий Борман. Но становился жестоковато-надменным и беспощадно требовательным, когда спрашивал заданное или ранее усвоенное. Можно было его не понять, переспросить один и другой раз. Однако забыть усвоенное, как любил повторять Григорий, «на века» Маринка не имела никаких прав. «Пройденное однажды — вспоминать моментально!» — таков закон репетитора. Поэтому и был он непреклонен при опросе.

Алгебра давалась Маринке труднее, нежели геометрия, а черчение было для нее отдохновением души. Карандаш и резинка, линейка и угольник, рейсфедер и циркуль — все это одинаково было послушно в ее ловких руках, под ее острым и точным взглядом, при ее удивительной усидчивости и трудолюбии.

И наконец настал день, когда Борман заявил, что уроки черчения прекращает и все освободившееся время они посвятят урокам по математике.

Занятия велись по строгой программе специальных классов гимназии, чтобы Маринка в будущем могла сдать математику за гимназию экстерном.

У Петра Ермова, наоборот, и намека не было на систему или определенный объем знаний.

— Здравствуйте, Марина Ивановна! Я пришел вести, надеюсь, приятные не только для меня, но и для вас душеспасительные беседы из литературы россов и их новейшей истории, — такими словами он начал их первое занятие. Тогда же попросил Маринку написать пробный диктант, чем немало смутил свою слушательницу, которая с большим трудом могла разве что выписывать небольшие тексты из книги для чтения, И буквы получались при этом неровные, а строчки то ползли круто вверх, то вдруг опускались вниз. Тетрадями в линейку она никогда не пользовалась.

Пунцовая от волнения, с пером в руке, беспомощная и подавленная, сидела Маринка, низко склонясь над линованным листом белой бумаги, но так и не решаясь испортить его своими каракулями.

А воодушевленный тишиной и большим вниманием своей ученицы молодой репетитор ходил от окна к двери, затем обратно, заложив руки за спину, и медленно, слегка по-волжски окая, вдохновенно диктовал, читая нараспев:

Слободска больша дорога

Вся слезами улита,

По ней ходят и гуляют

Молодые некрута.

— Надо так и писать, как в народе говорится, — говорил Петр, — не «рекруты» — это по-книжному, а «некрута» — здесь и рифмовка опирается на народное окончание, на «а», скажем, не слесари или инженеры, а слесаря, инженера. И дальше идет, сложенная народом, я бы оказал с некоей лихостью, игривостью, припевка:

Некрута, некрутики,

У них железны прутики,

Свое сердце тешили,

На них платочки вешали…

— Написали? Давайте проверю, — подходя к Маринке, весело сказал Петр.

А Маринка сидела ни жива ни мертва, румянец схлынул со щек, и язык ей не повиновался.

Петр увидел девственно чистый лист линованной бумаги, но не смутился.

— Добро! — как ни в чем не бывало, продолжал он. — Теперь мы разучим это маленькое народное восьмистишье, на мой взгляд, шедевр современного народного стихосложения.

И Маринка с ходу слово в слово повторила эти поулочные припевки, которые уже не однажды слышала в поселке.

— Чудесно! — похвалил Петр.

После этого урока Маринка твердо решила заниматься с Петром Ермовым только литературой и историей, а писать взялась учиться сама. И прослыла вдруг зазнайкой и задавакой. Знакомые молодые люди оставляли, случалось, на ее имя записочку с изъявлением своих дружеских чувств или просьбами пойти, например, на спектакль рабочего театра. Маринка прочитывала записочки, но сама ответных записок никогда не посылала. Приходилось парням находить момент, чтобы устно повторить свое приглашение, и тогда, естественно, Маринка или отказывалась пойти, если не могла, или соглашалась.

— Ефросинья Силантьевна, — жаловался Маринкиной тетке Гришин товарищ Миша Крохин, — вы бы хоть подсказали Марине. Такая милая, работящая, умная девушка, лишенная всякого жеманства, теряет все свое обаяние из-за непонятного афронта.

— О чем ты? Растолкуй мне, что за этим непонятным словом стоит.

— Да уж больно барыньку из себя разыгрывает, — напишешь ей записочку, с добрым дружеским расположением напишешь. Но ответа не жди. Только при случайной встрече из нее ответ этот и выдавишь. Ни к чему, мне думается, эта столичная заносчивость.

Тетка отшучивалась, как могла, и ссылалась при этом на дурное воспитание, полученное, мол, Маринкой еще в отрочестве у мадам Снизовской, вздорной и гордой полячки.

— Видно, там, у них в Варшаве, не приняты эти записочки всякие да письма, — говорила она, еле сдерживая улыбку. — Налаживайте дружбу без помощи почты и бумаги. Так-то, может, оно и лучше.

Очень бы хотелось Фросе помочь Маринке, да она и сама писала с трудом, какие уж там занятия с племянницей.

Но занятия с педантичным и требовательным Григорием Борманом шли теперь у Маринки более уверенно, а Петр Ермов не мог нарадоваться цепкой памяти и сообразительности своей ученицы.

С каждым днем Петр все более убеждался, что пришла пора приобщить Маринку к более серьезным занятиям в коллективе кружковцев-подпольщиков.

И на одном из занятий прямо сказал свой воспитаннице:

— Ты у нас примерная ученица. Но ты, заметь, и сама плоть от плоти, кость от кости трудовой, рабоче-крестьянской семьи. И тебе мало простого ученья. Самой надо участвовать в борьбе за лучшую жизнь своего народа, своего класса.

— Петр Леонтьевич, а что такое класс? Я знаю, что так называется учебная комната в школе, но вы вкладываете в это слово какое-то иное понятие.

— О классах и классовой борьбе, Маринка, говорить открыто в наше время опасно, хотя понятия и определения эти строго научные, а наука эта называется марксизмом, то есть ученьем о рабочей революции против царя и помещиков. И пока что эта наука доступна лишь революционерам-подпольщикам. Они вынуждены собираться тайно, небольшими группами, чтобы их не предали шпики, чтобы не поймала полиция, не бросила в тюрьму.

Ермов рассказал Маринке об основах конспирации, принятой у революционеров.

— Я-то не болтлива, Петр Леонтьевич, мне верить можно, — твердо и убежденно сказала Маринка.

— Вот и я так думаю. А потому и предлагаю тебе вступить в наш кружок, где занимаются люди проверенные и надежные, познают азбуку сложной революционной науки. Ни родные, ни друзья не должны будут знать, где мы собираемся и зачем ты туда ходишь. Для них всякий раз надо будет подыскивать благовидный предлог. И чаще всего места сбора будут разные. Ну, а в субботу, часам к пяти, я заеду за тобой на извозчике, приглашу прокатиться по историческим нашим местам — на Пески, на Болото, в Марьину Гриву, в Больничную рощу, в Борки, на Волжский съезд к заводскому причалу. Сойдем неподалеку от места сбора, извозчика отпустим. Ну, а после кружка найдем другого и приедем домой, как с прогулки. Подойдет?

— Это замечательно, Петя, милый ты мой учитель и наставник. А мы и взаправду поездим немного?

— Ну конечно. И о нашей исторической экскурсии ты уже сегодня можешь рассказать и тетке, и брату, чтобы не был мой приезд для них столь неожиданным. А у Ройтмана в этот день освободись пораньше, чтобы к моему приезду быть дома.

— Спасибо, Петр!

— Погоди благодарить. Беру тебя на дело трудное, требующее и сил, и воли большой, и решимости. А иной раз и больших лишений. Не забывай об этом, милая подружка.

И вот уже Петр с Маринкой шагают под руку, словно муженек с любимой женушкой, по безлюдной еще в это сравнительно раннее время улице на Песках. Проходной двор, глухой закоулок, и они у калитки. Петр нажал на щеколду, и мимо одноэтажного приземистого домика они углубились в дальний зеленый уголок двора, где под раскидистыми ветвями старого клена в затишке примостилась банька — место явки членов подпольного рабочего кружка. И тут их неожиданно окликнули.

— Восход! — прошептала Маринка пароль. — Мы вместе, — добавила она, не отпуская Петра.

Дежурный невольно улыбнулся: он давно и хорошо знал Петра, старосту их кружка. Но сказал по-деловому:

— Проходите. Придется немножко обождать, не все собрались. Занятия сегодня будет вести сам товарищ Свердлин.

А однажды получила она и первое поручение подпольного местного комитета РСДРП.

Зашел к ней как-то субботним вечером — не заниматься, а в гости, это сразу было видно по его ослепительно белой рубашке с новым галстуком и «с иголочки» тройке из синего добротного тонкошерстного сукна — Петр Ермов, а с ним Василий Адеркин.

Бутылка вина, пирожные и даже цветы — все говорило, что пожаловали визитеры. Сели пить чай, болтали о поселковых новостях, о погоде. Подошел и Маринкин брат. Чаепитие продолжалось мирно и весело.

— Мать моя матушка, — картинно балагуря, ударил вдруг себя по лбу Василий, — совсем заболтались в гостях-то у вас, Марусенька, с Петром свет Леонтьевичем и чуть было главного не забыли.

— Просьба у нас к тебе, Маринка, — серьезно сказал Петр.

Брат с сестрой переглянулись.

И Адеркин уже деловым тоном разъяснил:

— Девчата и бабы наши заводские, слыхали мы, часто бегают сюда к вам, Марь Ванна, — не выдержал серьезной манеры Васек, — то скроить покажи, то научи цветочки вертеть.

— Я всегда, Вася, готова помочь подружкам в чем могу, — ответила Маринка.

— Вот и надумали умные головы, а не помочь ли тебе, Марь Ванна, открыть нашу рабочую школу кройки и шитья, — шутливо и вместе с тем явно серьезно сказал Василий.

— Такую школу в наших условиях можно открыть лишь как частную школу мадам Борисовой, — сказал Григорий.

«И как это я, тертый калач, до сих пор не придавал никакого значения тому действительно верному шансу, который при умелом подходе к делу может иметь обладательница всех тех многочисленных справок и дипломов, что Маринка вывезла во второй свой наезд в Москву», — невольно подумал брат.

А Маринка сообразила, что немалую помощь в открытии собственного «дела» могла бы оказать жена главного инженера Волжских заводов, с которой она месяца два назад познакомилась у Ройтмана. Маринке пришлось учить ее делать искусственные цветы. Та даже стала присылать за Маринкой выезд своего мужа. К счастью для Ройтмана, барыня быстро уставала от работы, которая требовала большого напряжения и усидчивости. И Маринка часа через полтора возвращалась к себе в мастерскую.

Старик получил возможность все чаще оставлять свою помощницу в мастерской одну, отправляясь по именитым заказчикам. Это позволяло Марине почувствовать вкус настоящей самостоятельности в работе, и теперь она ничуточки не страшилась стать сама хозяйкой швейного заведения.

А вскоре через верных дружков и приятелей, не без содействия Зины Рокотовой и ее муженька ненаглядного, известного всему поселку полицейского ротмистра, а также доброхотной второй половины главного инженера, было получено разрешение местных властей, и Марина Борисова ушла от Ройтмана, открыв свое дело.

Бедный старый еврей, как он долго и униженно просил мадемуазель Борисову войти к нему в дело на равных, какие только не сулил он теперь ей златые горы, но Маринка хотя и держалась скромно, если не сказать робко и застенчиво, как и прежде, но в своем решении была непреклонна.

И вот на дверях дома, нанимаемого Борисовыми, появилась небольшая, как на дверях докторов или адвокатов, но далеко видная с большака дощечка, изготовленная друзьями Василька из гальванопластины с яркими каллиграфически выведенными, пожалуй даже торжественными, буквами: «Частная школа женского рукоделья Марины Борисовой». Более мелким шрифтом, иным почерком и с другим наклоном было указано, что здесь обучают кройке и шитью дамских и мужских (трепещи, Ройтман!) вещей, шляпному, цветочному делу и золотошвейному искусству. И совсем меленько: «Плата за обучение умеренная».

В рабочем поселке слава об этой мастерской разнеслась молниеносно. Плата за обучение здесь была очень скромной. Мастерская предоставляла слушательницам право работы только на себя и свою семью. Слыханное ли дело, чтобы ученицы работали не на хозяйку, а сразу кроили и шили на своих детей или на самих себя!

От желающих посещать школу М. И. Борисовой не было отбою.

Особенно усилился приток после первых занятий, когда женщины увидели, что хозяйка мастерской хочет дать им не просто формальные знания и обычные навыки по шитью несложных вещей, а учит по-настоящему, как в отличных портновских школах. Она учит делать чертежи, а по ним и выкройки, самостоятельно производить замеры и затем самой кроить, показывает различные способы украшения одежды затейливой модной отделкой цветами, обучает изготовлению простых, дешевых, но модных дамских шляпок.

— Хозяйка наша, видать, столько знает сама, что ни капельки не боится нашего в будущем с ней соперничества среди слободских заказчиц, — случайно услышала Маринка восхищенный возглас одной из прилежных своих учениц — красавицы Фрузы.

Ей отвечала Зина Рокотова:

— Неспроста к мадам Борисовой вон сколь администраторш да полицейских женушек позаписалось — сама видела, надежные привезла из Москвы аттестации.

Словом, частная школа рукоделия удивительно быстро приобрела очень большую популярность среди населения.

— С Марьей Иванной, — так теперь все мамаши и бабуси стали называть Маринку Борисову, — девочкам можно дружить надежно, дурному не научит, сама ить какая самостоятельная. Позавидуешь ее братцу!

Итак, решено. Маринка начинает работу среди женской молодежи рабочего поселка. И ей известно — это теперь уже официальное поручение местного партийного комитета РСДРП.

Для парней и девчат с соседних улиц, улочек и тупичков дом Борисовых не перестал быть и местом приятных встреч, бесед и танцев.

Молодежь туда ходила охотно. Кто несет гитару под полою, кто — мандолину, не то — балалайку, а кто и с гармошкой. Если захватят четушку или бутылку — на общий стол пойдет, хозяева не осудят. Ну, а девицы шли и потанцевать, и по душам посудачить и о парнях, и о заводской заборной лавочке, что не переставала ущемлять бюджет бедных людей. Уверены были родные — дом этот далек от всякой политики, ну а если опрокинут парни по чарке да потанцуют вдосталь с девчонками, какая тут убыль да невидаль.

Как принято, идут на прогулку посередке мостовой и друзьям и подружки, семечки лущат. Целой ватагой шествуют, а где-то и разобьются по парочкам — да в приволжский лес. Каждая парочка следует своей тропой, своей лощинкой, пробивается сквозь свою чащу кустарника. Выходят же рано или поздно на один возглас; «Пароль!» Оттуда — на указанную лесную поляну.

А на поляне в ожидании слушателей, слегка озябнув, но дрожа скорее не столько от холода, сколько от нервного напряжения, ходит взад и вперед Маринкин домашний учитель, пропагандист местного комитета РСДРП Петр Ермов. Теперь ему доверили работу в «лесном университете», куда все больше и больше при Маринкином содействии стало приходить молодежи из поселка. Изредка посещают эти массовки и молодые, не очень связанные семьей женщины.

Молодежь понатаскала из леса коряжки и бревнышек. Девчата уселись на них, а рыцари стояли рядом.

Пора начинать.

Петр вышел к аудитории, снял шляпу и поздравил всех с благополучным прибытием без «хвостов» на массовку.

— Друзья мои, товарищи, парни и девчата! — прозвучал сильный и чистый Петин голос, — Мы, русские рабочие, сумели одержать ряд частных побед, которые приведут к дальнейшему укреплению нашего рабочего дела. Это наша страховая касса, наше участие в правлении потребительских обществ, наши рабочие дружины. Все это было взято с бою, путем десятков и сотен стачек — и по цехам, и общезаводских… И свои первые успехи мы должны упрочить.

Этого можно достичь только путем неустанной заботы о росте нашей рабочей солидарности.

Над лесом, прорвав полог облаков, заблистала серебряная подковка молодого месяца. Подул холодный ночной ветер. Девушки, спасаясь от холода, повставали со своих мест. Петр усилил голос и несколько убыстрил свою речь.

— Наши милые женщины, вы — наш один из самых больших, но еще мало используемых резервов в рабочей борьбе. Не многие из вас работают в цехах, большинство ведет хозяйство дома. Правильно я говорю?

— Правильно, — ответил кто-то из мужчин.

— А незанятость женщин на производстве — это ведь тоже один из видов безработицы.

У нас женщин считают людьми второго сорта. Женщина до сего дня бесправна — за нее все решает отец или муж. За тот же труд, что она производит наравне с мужчиной, ей платят вдвое меньше. Грязная работа по дому, детские пеленки — вот ее удел, а единственное место, куда ей разрешается ходить, — это церковь. И там ей толкуют только о послушании да о долготерпении: «Христос терпел и нам велел», «жена да убоится мужа», «без бога ни до порога».

Есть бог или нет бога — можно поговорить в другой раз. Сейчас хочу сказать вам, товарищи, что ваш прямой долг, долг женщин из трудовых семей, также объединиться в свои женские союзы, создать свои женские клубы, всеми мерами добиваясь равного права с мужчинами участия в общем труде при равной его оплате.

— Согласие в борьбе, вестимо, покрепче каменных стен, — сказал кто-то из дружинников.

— Попробуем, добрые мужички, как говорят, попытка не пытка, — ответила на реплику репликой, видно языкатая, молодая слушательница.

И Петр понял: живое слово пропагандиста доходило до сердец.

— А мне думается, все, о чем вы здесь говорили, давным-давно ни для кого не секрет. — И русокосая, статная, но еще очень молоденькая девушка, совсем еще девочка, засмущалась. Это была младшая сестренка Садникова — Катя.

— Что же вы замолчали вдруг, девушка? — изо всех сил напрягая зрение, чтобы разглядеть своего оппонента, повернулся к приумолкнувшей Петр. — Ну, скажем, не секрет. А что дальше?

— А дальше то, что доктор в народной столовой говорил о детских болезнях. И тоже призывал женщин к сознательности, чтобы они просвещались насчет болезней.

Петр никак не мог взять в толк, к чему все это.

— Ну, призывал. И что же? — еще раз спросил Петр, вытягивая буквально по слову ту мысль, ради которой осмелилась она говорить на массовке.

— А то, — выпалила та в сердцах, разгневанная тем, что ее не понимают. Большие глаза ее светились отвагой, звонко и решительно звучал ее голос, — а то, что там это все говорится свободно, при свете, в большом зале. Не холодно, и никто никого не боится. Вот и сюда мы зря забрались, в глушь такую. Лучше бы открыто, в зале столовой. Туда и народу придет больше, и сидеть удобней. — Девушка вдруг снова умолкла, глубоко, всей грудью вздохнула и закончила неожиданно очень спокойным голосом: — А разговор один и тот же — о сознательности женщин, об их правах на просвещение.

Эта почти детская наивность, которая сама по себе так хорошо объяснила ему столь же наивное бесстрашие вступить в спор с оратором при большом стечении людей, расположила к смелой девочке пропагандиста.

Петру пришлось коротко рассказать «лесной аудитории» о двух путях завоевания масс — реформистски-просветительском и революционном, о том, к каким результатам приводит один и другой, такие разные пути.

— Мы — революционеры! — громко и с гордостью бросил Петр в этот необычный зеленый и темный зал «лесного университета». — И у нас нет секретов от народа. Но пока власть не в наших рабочих руках. Военная, полицейская, жандармская сила у наших хозяев и их щедро оплачиваемых чиновных прислужников — управляющих, цеховых начальников, шпионов и провокаторов. Потому-то у нас с вами и есть от них секреты. И одним из сильнейших средств в борьбе с ними была и остается самая тщательная конспирация. Вот почему пока мы принуждены собираться тайно. Ведь наша цель — как можно скорее свергнуть неугодный нам строй эксплуататоров-капиталистов и помещиков. Мы с вами хорошо знаем: добровольно они никогда не уйдут.

— Волк кажинный год линяет, только нрава не меняет! — выкрикнул кто-то из парней народную присказку, которая пришлась как нельзя лучше к месту. Многие рассмеялись.

— Вот-вот, и я к тому же, про волков — господ заводчиков, — подхватил и Петр. — Милая, умная девушка, — по-братски доверительно и ласково обратился он прямо к Кате. И даже руку простер в ее сторону. — Вы правы, что призвали нас не чураться и легальных форм борьбы. Ходите, дорогие наши матери, жены, сестры и подруги, на лекции почтенного доктора Корзанова, но и там в рамках обсуждаемой темы сумейте договориться о своих правах, потому что только права предполагают наличие обязанностей. А обязанности без прав — это и есть угнетение человека человеком.

Расходились по лесу снова парочками и также разными путями. А неподалеку от поселка опять собрались гурьбой и вышли на главную улицу шумно, весело, как и полагалось обычно после далекой прогулки в сторону губернского города.

А у Борисовых танцевали. Так хотелось Маринке быть там, в лесу, вместе с Петей, но, увы, ее больные ноги не позволяли пока что гулять по большаку, а тем более продираться по снегу в лесную чащу. Ее место здесь, развлекать гостей и делать все как можно более шумно; если какая из мамаш, отпустив дочку к ней, и полюбопытствует издали, останется довольна: как никогда, людно и весело у Борисовых.

А вот и девицы одна за другой стали появляться в ее доме. Танцы и впрямь сделались очень шумными и веселыми.

Расходились поздно, тепло благодаря хозяев за милый вечер, заботу и хлебосольство.

Григорий пошел провожать Фрузу. В этом не было ничего предосудительного, так как родители Фрузы хорошо знали Григория и охотно отпускали свою дочь к Борисовым. Но только Григорий знал и о другом — о ее активной работе в Российской социал-демократической партии, членом которой был и сам.

А в доме Борисовых в это время случился пожар. Загорелось на чердаке. И прежде чем прибыла к дому пожарная команда, прибежал полицейский ротмистр с нарядом из военной охраны завода. Охранники не подпускали никого к дому, а ротмистр бережно принимал из рук Маринки, спускающейся с охваченного пламенем чердака, большую шляпную коробку.

— Осторожней! — только и нашлась Маринка, когда неожиданно увидела старого знакомого во всем его облачении. — Осторожней, — повторила она, когда ротмистр, удивленный тяжестью этой картонки, хотел поднять крышку, — там все мои драгоценности, только за тем я и кинулась в огонь. — С этими словами Маринка упала на ротмистра.

Это не было притворством. Маринке и впрямь стало дурно. Она-то знала, что будет ей, если ротмистр откроет коробку, — и вдруг так смертельно испугалась, что упала без чувств в объятия, полицейского начальника. Тому ничего не оставалось, как приказать ближестоящему полицейскому; «Держи и чтобы ни-ни — большие драгоценности! Головой отвечаешь!» — А сам занялся Маринкой.

Вскоре заработали помпы, и пожар на чердаке был потушен. Маринка очнулась от обморока, словно бы разбуженная звоном пожарного колокола. Ротмистр обрызгивал ее лицо водой, в дом вбегал взволнованный брат.

Ротмистр со вздохом явного облегчения сдал ему отошедшую от обморока Маринку, а сам поспешил к своей команде.

Маринка шепнула брату о коробке, и Григорий еще раз побеспокоил ротмистра. Жандармский офицер тут же взял коробку из рук полицейского и передал ее Григорию. Брат с этой коробкой направился в свой кабинет. Вскоре он вышел оттуда, так как пожарные не позволяли никому долго находиться в доме. Но, выходя, он незаметно от пожарных повернул ключ в двери, а затем положил его в карман.

К счастью, потолочные перекрытия не пострадали, некоторое время горели только стропила одной из секций чердака. При входе в дом царил хаос: были залиты водой и узкая лестничка, ведущая наверх, и входные сени. Сам дом от пожара не пострадал. В толпе даже поговаривали, что вряд ли его хозяину удастся добиться у страхового агентства выплаты какой-либо неустойки.

Вскоре все успокоились и пошли спать.

Григорий вышел к Маринке с ее коробкой. Она взяла ее из рук брата и почувствовала, что та пуста.

— Не волнуйся, твои драгоценности — два нагана и браунинг с патронами к ним — я спрятал в более надежном месте. А теперь я иду спать. Спокойной ночи!

На другой день неожиданно Григорий подарил Маринке дорогое бриллиантовое колье, перстень с изумрудом и гребень с полудрагоценными камнями.

— Будут подружки, — сказал Григорий, — хорошо, если бы ты достала все это из своей знаменитой шляпной коробки и продемонстрировала им. Деньги твои так хранить, пожалуй, даже надежнее, в драгоценностях, — сказал брат.

— Какие деньги, да еще мои, Гриша?

— А ты что, у Ройтмана за так работала?

— Но я отдавала все заработки тебе!

— Ну вот и разъяснилось!

— Ничего не могу понять! Откуда все это и зачем?

— Очень просто, девочка! Деньги твои я держал в банке на книжке, и мои сбережения за эти два года сюда же вкатил. Так лучше.

— И все-таки я ничего не пойму!

— Да ты же сама назвалась богачкой и бросилась спасать свои драгоценности. Теперь и держись слова своего, демонстрируй спасенный тобою клад драгоценный; а еще в коробке был вот этот любимый твой сувенир. — и брат принес из своего кабинета тяжелую мраморную доску с вмонтированной туда чернильницей с массивной медной крышкой.

— Отцово наследство, — сказал брат. — Вот и береги. Оно, помни, было в той же коробке. Но теперь будет всегда стоять на твоем ломберном столике. Красиво?

— Спасибо, Гриша, за науку, — только и сумела на все это ответить Маринка.

4. КАК ПРОУЧИЛИ ФИЛЕРА

Наступил грозный 1905 год.

Волжские заводы напоминали в эту зиму огромный котел, доведенный до критической температуры, когда внутри давно все бурлит и разогретый пар с большой силой давит на поршни машины. И тут делу помогает обычно только умелая, сноровистая работа машиниста. Он то посылает бо́льшую, чем положено, перегрузку на поршни, так что маховики начинают свистеть и уставать, раскручиваясь до бешеной скорости, то ослабляет ход, с ревом выпуская из горячего котла огромные белые клубы пара на воздух, что называется, в белый свет как в копеечку. Но кочегары так расшуровали топку, и жарища стоит там такая непомерная, что выпускай не выпускай его, а пар уже гонит стрелки манометра за красную черту. И того гляди, вот-вот котел замрет на секунду и ухнет, разлетевшись ко всем чертям.

Черная, страшная весть о том, как в воскресенье 9 января царь расстрелял перед Зимним в Питере безоружную, мирную толпу народа, с необычайной силой потрясла сердца рабочих.

В понедельник во многих цехах Волжских металлических заводов бешено крутились вхолостую невыключенные шпиндельные головки токарных станков. Привычно сопя, непривычно впустую, чертили воздух резцами огромные продольно-строгальные станы. Бесполезно надувались красными и синими язычками огоньков разогретые и оставленные рабочими горны. Бесцельно пыхтели мощные прессы.

Часть организованных рабочих покинула завод и двинулась к месту маевок, тайных рабочих собраний, к лесному берегу давно ставшей реки и собралась у песчаного карьера. От девственно нетронутого снега было кругом белым-бело.

Петр с Василием сегодня дежурили неподалеку в леске, на проселочной дороге, на случай появления котелков или гороховых шутов — филеров, не то и самой полиции.

На естественном возвышении, образованном невыбранным в этом месте песком, стоял человек, хорошо известный рабочим по его страстным, умным и не длинным речам. Стекла его непроизвольно играющего солнечными зайчиками пенсне, непокрытая черная кудрявая голова и не очень вяжущийся с этим обликом бледного, не сильного, видать, здоровьем интеллигентного человека громовой басистый голос — все это было таким давно родным и знакомым. Но что-то до того невиданное, мятущееся, несдержанно гневное, вызывая и боль и слезы, сквозило и в выражении его лица, и в жестах, и в самом его молодом, но грустном, хотя и полном гнева голосе.

— Запомните, товарищи! По мирной, ищущей слова царского, обманутой попом Гапоном толпе — шрапнелью… И детей и женщин — без пощады, в упор, всех наповал!

Маринка на этот митинг попала случайно. Петр с Василием пролетели было мимо их дома на извозчике, спеша занять свои посты до подхода участников тайного рабочего собрания. Но Маринка, спускаясь с крыльца, громко окликнула Петра, тот услышал и приказал извозчику вернуться. Молодые люди посадили с собой Маринку и помчали снова на окраину поселка, потом по проселочной лесной дороге до самого почти карьера, где ссадили Маринку и Василия, а Петр на пролетке — снова на большак, где и расплатился с извозчиком. Пока Петр вернулся в условленное место, Василий успел проводить Маринку к карьеру, рассказал ей о предстоящем митинге. Несколько старых досок, отрытых из-под снега, он уложил на песчаном взгорье для ожидаемого из губернии оратора. Потоптался на настиле, надежно утвердив его в снегу, и побежал на пост, куда уже пришел и Петр Ермов.

Маринка стояла на доске, брошенной Василием в снег. Тысячная толпа рабочих заполнила карьер, утрамбовала снег, перемесив его с песком.

Впервые видела Маринка такого пламенного оратора. Так просто, казалось бы, лишь сообщая слушателям сами факты расправы царевых войск над мирной народной демонстрацией, говорил Свердлин, но слова его западали в сердце тяжелым зерном гнева и скорби, а слезы непроизвольно текли по ее щекам, хотя в потрясенной ее душе все более и более разгорался огонь жгучей ненависти к насильникам и убийцам, к самому царю.

— Если вчера среди нас еще были люди, что слепо верили лживым словам о царском великодушии, басням о том, что царский престол чист аки агнец, что царь-батюшка заботливый отец народа, — взволнованно и веско говорил оратор, сопровождая слова энергичным, широким взмахом руки, — если вчера ложь во спасение могла держать в узде многих, то сегодня видят все — царство лжи не может больше торжествовать! Наступил час расплаты!

Долой царя-убийцу! Да здравствует всеобщее восстание рабочих!

— Ур-р-р-а-а! — крикнул кто-то в толпе.

— Долой царя! — раздалось в другом конце карьера.

Толпа гудела.

— Товарищи! — напрягая голос так, чтобы слышно было повсюду, несмотря на гул тысячной толпы, выкрикнул оратор. — Бросайте работу. Выходите на улицы, вооружайтесь, чтобы встать на защиту своих прав, своей жизни и свободы.

Раздались дружные сухие хлопки мозолистых рабочих ладоней.

Вверх полетели картузы и шапки.

«На великое дело и великое слово», — пришло Маринке слышанное от Петра народное речение. Теперь эти слова народной мудрости она связала со страстной и ясной речью Свердлина, отныне на долгие годы запавшей в мозг и в сердце.

А сам Петр сторожко нес свою службу дружинника.

В лощине что-то хрустнуло, и он окликнул Василия условным словцом: «Некрут?» Но Василий был уже близ лощины. Сметливый Адеркин заранее наломал несколько охапок сухих веток, разбросав их по всей лощине. И вот «птичка» подала весточку, наступив на веточку. Осторожно ставя ногу, пробирался в обход проселочной дороги старый знакомец — сам Семен Низов. А вдалеке маячила фигура Фили. Он шагал, пригибаясь, след в след за Сеней.

Все это очень смутило Василия. И тут условный позывной: «Эй, некрут!» — раздался вдруг издали в другом конце лощины. Василий видел, как этот окрик испугал Низова, и тот бросился наискосок, стараясь побыстрее скрыться за деревьями. Но там его поджидал Петр.

— С чем пожаловали? Охотитесь на дичь или просто так — моцион себе делаете? — с издевочкой спросил он Семена, выйдя прямо на него из-за деревьев.

Не стал бы Низов в привычной ситуации вступать с ним в объяснение, так как был зело опытен в делах неожиданного скулодробительного удара. Но теперь он знал, что его самого еще раньше выследили и гонят, как гончие зайца, на охотника.

— А чё, может, лес откупленный? — вопросом на вопрос, не на шутку струхнув (видно, знал о рабочей расправе с портным-провокатором) и от страха наглея, задиристо ответил Сеня.

Но Петр, не вынимая руки из кармана пальто, приказал:

— Повертывай назад, выходи к дороге и жди моего приказа. Ну, шевелись! — прикрикнул он на Рябого и стал потихоньку вынимать из кармана правую руку. Низов опрометью бросился в лощину, с трудом попадая в свои следы, а тем временем подошел Филя. Он молча указал Семену на другую сторону лощины, где уже маячила знакомая фигура Василия.

Низов немного пришел в себя. Теперь он шагал медленно и деловито, будто и не слышал приказа и спешить ему незачем.

На дорогу вышли одновременно все вчетвером. Со стороны овражного тупика, обойдя его, быстро продвигался навстречу Петр. На дороге уже стоял Василий, а позади себя Семен слышал учащенное дыхание Фили Колокольникова.

И вот Низов Семен в кольце дружинников.

Первым заговорил Филя.

— Ходкий, гад! От самой канцелярии исправника, где я его и поджидал, любезного, трусил он, скаженный, будто иноходец какой, прямо хоть садись на него да гарцуй до губернии. А в лес свернул, видно, приустал, шагом пошел. Шею все платком утирает. И вдруг исчез. Ну, как в воду канул. Я и назад, и вперед все бегом — ну нет нигде, да и только. Хорошо, вовремя вспомнил, как ударило мне в голову: «Лощина!» Я туда, скатился и прямо на его след. Ну, тут и я выдыхаться зачал, припозднился малость, крикнуть пришлось.

«Так, — промелькнуло у Васятки во время рассказа, — филер-то, видать, не цехового значения, а подымай выше, у самого господина исправника в доверии! И впрямь, знать, свинья завсегда найдет свою помойку!»

— И чего же, если не секрет, вам, господин хороший, в этом лесочке запонадобилось? — обратился он к филеру. — Вроде бы Павел Александрович сегодня на работе и на охоту не собирались…

— Собрание, баяли, ноне здесь будет. События-то какие, обманул нас царь Николай, людям не поверил, а доверился своим холуям, — спокойно и в общем-то разумно ответил вдруг Низов.

— Ну и что? — спросил явно для того, чтобы выиграть время, Петр. Никто из них не ожидал хорошо продуманного ответа.

— А то и выходит — одно горе у народа русского теперь, общее — веру в самого светлого монарха своего потеряли.

— Слушайте, ребята, и что только этот гад плетет? А ну расскажи, каки таки дела к господину исправнику тебя привели? Какое заданьице от его высокоблагородия получил? Зачем сюда шел? Отвечай! — на высокой ноте, взволнованно выкрикнул Филя.

Но Низов нашел единственно правильный тон в такой сложной ситуации. И стоял на своем.

— Ну, послушай ты меня, Василий. Сам знаешь, какой я был скотиной, сам меня и ловил на моей пакости. Сам и другим обо мне рассказывал. Кто же мне откроет, где можно услышать слово правды, наше рабочее слово.

— Ну ты и ловок, погань паршивая! — не утихал Филя. — Значит, только у самого господина исправника и есть такие сведения.

— При чем тут исправник? Он за казаками в губернию ухрял, исправник-то твой. Знакомый отца мово в канцелярии писарем, к ему я и кинулся. Ну, ясно дело, и он не думал, конечно, что, мол, от чистого сердца тута быть мне надо было. И там меня за подлеца засчитали. Вот я и прикинулся. Долго он пропадал, а я все ждал. Потом повел меня к старшому, ну, тот и послал — в карьере, мол, они соберутся, ноне нам их пугать не велено, а только надобно знать, кто там выступал да кто из тех, что позаметней, там был, а за нами, мол, не пропадет… С тем вот и попал я на карьер…

— Очень умно, рассудительно даже, если позволите, трогательно, господин Низов, это вы нам все разобъяснили. Нельзя ль еще об одном узнать? — вежливенько, с издевочкой сказал Петр, до того очень внимательно слушавший откровения филера.

— Спрашивайте, ваша воля, — ответил Низов, по-прежнему косясь на его руку, спрятанную в карман.

— Извольте ответить, какого лешего занесло вас в глубокий снег лощины, если прямая дорога на карьер по лесу проходит? — Петр явно горячился и торопил события.

А Низов стал еще более осторожен и расчетлив.

— Ей-бо! Странно мне вас даже слышать. Думал, дружина у вас куда как лучше обучена. Ну, посудите сами, как я мог идти в открытую, да еще по дороге, когда и младенцу ясно, что вокруг сходок всегда засады ставят из вас, дружинников, особливо на дороге. Да еще, признаться, чуял я, что и ко мне давно собственный филя приставлен.

— Ну ты, гад ползучий, — обиделся Филя, — поосторожней выбирай слова-то.

— Говорю правду, как на духу. Ить сам признавался, что вроде бы как филером на сходку шел. Узнай кто из вас меня там, может, сразу амба мне — жизни не видать, не то что схода.

— А сейчас как за жизнь свою распрекрасную дрожишь, сука! — не утерпел Василий. — Что, видать, волка ноги кормят? — и со всего маха неожиданно двинул кулаком под челюсть Рябому. Тот стерпел, на удар не ответил, стоял молча.

Петр не одобрил поведения Василия. Петушится, а дело-то более чем серьезно. Не убирать же здесь, на месте, Низова без пролетарского суда и следствия.

— Давайте обсудим положение спокойно. И не надо лишних эмоций, — сказал Петр.

— А что, тут дело ясное: где кошки нет, там мышь резвится. Я так думаю: не жилец он боле на этом свете. Вот и все. Выдаст всех нас в первую же минуту, как только в поселке объявится. Отпустим, — значит, выкормим змейку на свою шейку.

— Слышал? — спокойно спросил Семена Петр. Тот съежился от такого резкого поворота дела. Струхнул не на шутку.

Адеркинскую ненависть к себе знал и ощущал всей шкурой, а Филе терять нечего — был и есть культяпня голоштанная.

Решит дело, видать, все-таки этот, неизвестный ему старший, вон рука-то так и застряла в кармане, вынуть и пульнуть — один момент.

— Умный, видать, ты человек, рассудительный, — вновь с издевочкой обратился к нему Петр. — Тебе и последнее слово: как обезвредить тебя, чтобы спокойно жить, ну, хотя бы вот нам, троим?

Холодный, ровный, очень спокойный тон старшего не предвещал ничего хорошего. Низов собрал в кулак всю свою волю. Говорят, что бывает мужество и от отчаяния.

— Поверьте мне, — так же спокойно ответил он.

— Каким образом? — спросил Василий.

— Ну, сволочь я последняя, но мелкая, не гожусь ведь на службу в полиции. Не врал я вам, всю правду истинную высказал: перевернуло во мне, как и в других, вверх тормашками все мои понятия о жизни это страшное дело в Питере. Шатается, знать, царев трон, если на такое сам самодержец всея Руси пошел. Не выдам я вас и николи не подведу. Тока и с вами нет мне ни пути, ни счастьица. Отпустите! Тихо соберу вещички, сегодня же как в воду кану, никогда меня боле не встретите. Ну, а филера свово приставьте с наганом, пусть со мною идет, своими глазами проверит. Домой приглашаю: при нем вещи соберу, вместях и уйдем.

— Толково, — раздумчиво сказал Петр. — Теперь от нас некоторые добавления последуют. Пошли. — И все за Петром Ермовым направились к большому высокому пню, Он ногами расчистил местечко у пня, смахнул с него сухой веткой снежную шапку, вынул газету, расстелил ее, а на нее положил два листочка бумаги в клетку, вырванные из записной книжки. Еще порылся во внутренних карманах и вынул химический карандаш с медным наконечником. Карандаш был остро и красиво отточен.

— Теперь пиши! — Петр подал карандаш Низову и стал диктовать так же медленно и ровно, как привык он это делать в воскресной рабочей школе, где теперь преподавал русский язык и литературу. — Пиши!

Сгорбясь над листиками бумаги, Низов старательно большими буквами вывел под диктовку Петра!

«Господину исправнику поселка Волжских заводов.

Жаль мне, сучья твоя морда, что ноне в канцелярии твоей не сумел прикончить тебя, гада, царского холуя и палача наших людей. Но надеюсь еще встретиться и расквитаться за те унижения, которым был подвергнут твоими прихлебаями, что подослали меня на рабочую массовку, думая разжиться новым филером, предателем нашего рабочего дела.

После того, как сам царь порешил столь невинных и мирных людей, питерских рабочих, понял и я, что закачалась корона царская. И осталось теперь слегка только пнуть его трухлявый трон: вмиг на щепы рассыплется и погребет под своими обломками и самого Николашку и всю его волчью паству, а с ними и весь ваш гнилой поповско-помещичий холуйский режим. А меня здесь уже не ищите. Я нужен людям там, где поближе свернуть башку его империалистическому величеству, Остаюсь честным русским рабочим

Семен Низов.

Приписываю: родители мои ничего о делах моих филерских, как и делах бунтарских, не знали и знать не могли. Прости меня, отец!

К сему Семен Низов».

Рука предательски дрожала, когда Низов подавал Петру бумажки, целиком с двух сторон исписанные его каракулями. Петр бережно сложил их и спрятал во внутреннем кармане пиджака.

— Ну а теперь с богом, Филя, — сказал Петр, вынув руку из кармана пальто. В руке его зловеще блеснул браунинг.

Филя неловким движением схватил револьвер и вместе с ним сунул свою культю за пазуху.

— Близко ко мне не подходи, — предупредил он Семена. — При попытке к бегству или еще какие выкинешь кульбиты — стреляю без предупреждения!

И они пошли по дороге. Впереди, понуро склонив голову, еле волоча ноги, Низов, позади, шагах в трех от него, шел Филя, настороженный, собранный и готовый ко всяким неожиданностям со стороны предателя.

А вскоре на дороге стали показываться мелкие группки рабочих. Они возвращались после митинга.

Василий остался на посту. Петр заспешил к карьеру, чтобы помочь Марине Борисовой выбраться на проселочную дорогу.

Когда они пришли к тому самому пню, на котором Низов писал свое отчаянное письмо, Петр улыбнулся и сказал:

— А мы вам, Марина Ивановна, вчетвером этот пенек оборудовали. — И он вновь достал газету, сложил ее теперь пошире — вдвое — и усадил на пень свою ученицу. Сам зашагал в город, чтобы добыть извозчика.

Знала бы Маринка, что речь идет о пне, где только что подписал себе смертный приговор ее давний обидчик, верзила-хулиган Сенька Низов!

5. ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

Ночью начались обыски и аресты. Третьи сутки по-прежнему густыми мокрыми хлопьями падал снег, повсюду намело сугробов: жандармские кони по бабки увязали в рыхлом снегу, перемешивая его с дорожной грязью. К ночи хватило морозцем, снег пошел мелкой крупкой, которая больно хлестала по лицу.

Василий спал, когда черенками плетей заколотили в ворота. Мать поднялась открывать, но, пока одевалась, нетерпеливые гости стали постукивать по рамам, требовательно барабанить пальцами по стеклам окон. Василий продрал глаза, когда мать уже вышла во двор. В окно он увидел знакомую усатую морду околоточного, а когда заскрипели ворота и раздался цокот копыт по лесинам, проложенным от калитки до крыльца, одеваться было поздно и утекать уже некуда. Выхватив из-под подушки пачку листовок, Василий с этой явной уликой успел сбежать в холодные сенцы, где была дверь в такой же холодный нужник с широким очком. Сунув за пазуху, под нижнюю рубашку, прокламации, Василий спустился в отверстие нужника и повис на руках, схватясь за подпорный поперечный брус.

В дом ввалились жандармы, стали искать Василия, рыская по чуланам, сараям, чердаку, во дворе. Допрашивали мать, — домашние и сами понять не могли, куда мог деться Василий, но женский инстинкт подсказывал матери: «Правды говорить нельзя».

— Повздорили сильно, пьяный пришел, разобрала ему постель, а он как был одемши, так и завалился, — плела Агафья как умела.

— Иде же тады он? — допытывался околоточный.

— Дык спьяну вскочил и убег, а иде ж его черт опять носит?

— Брешешь, старая! — крикнул жандармский старшой. Он пощупал все и осмотрел: постель была теплой, а ботинки, носки, брюки, рубаха — все осталось тут, рядом с постелью. — Куда сховала? Где подпол?

Но и там не нашли Василия. Кто-то с треском распахнул дверцу в нужник и глянул сверху, но, к счастью Василька, в одну сторону, где его не было. А он, опираясь босой ногой на закраину бревна, продолжал висеть, коченея на ветру и морозе.

Долго рылись в доме жандармы, перетряхнули все Васильковы пожитки, вспороли матрац, подушки: явно искали улик, раз не нашли самого заподозренного, дивились, куда бы он мог сховаться; матерились, грозили матери, думая, что она должна знать, где ее сын. Мать теперь просто молчала. «Утек, и на том бог милостив», — думала Ганя.

Старший приказал околоточному:

— Оставайся пока, досматривай, на обратном пути еще завернем.

Василий слышал, как уехали конные жандармы. Мать словно осенило. Она пошла закрывать ворота и остановилась в сенях, а потом громко крикнула оттуда околоточному:

— Митрич, может, тебе самоварчик вздуть? — давая на всякий случай понять сыну, что не одна в доме, и, не ожидая ответа околоточного, вошла в избу, плотно притворив дверь, и громко застучала самоварной трубой, потом стала бить рукой по боку самовара, вытрясая золу.

Василий воспользовался поднятым матерью шумом, спрыгнул прямо вниз, с трудом выкарабкался, приподняв заваленную снегом крышку выгребной ямы. Ступая босыми ногами по натоптанному снегу и заметая след рукой, прошел к калитке, с большими предосторожностями открыл ее и просунулся на улицу. А там — бросился бежать. И ему снова не повезло. Чуть было не нарвался на казачий разъезд, успел нырнуть с головой в сугроб, а казаки, как назло, долго топтались на месте, свертывали цигарки, курили. Когда они отъехали, Василий так продрог, что не мог бежать, пошел прямо проселком, пошатываясь, на ходу немного согрелся и побежал. Почти в бессознательном состоянии, сам не зная почему, выбежал он в проулок дома, что выходил всем фасадом на Шоссейку, главную улицу слободки, откинул подворотню, вкатился ледяной глыбой во двор и едва нашел в себе силы подняться по ступенькам черного хода и забарабанить к Борисовым. На стук вышел сам Григорий, открыл дверь и втащил в холодные сенцы теряющего сознание Василия Адеркина. Там он его и оставил. Фросе сказал, что управится сам, друг-де его хорошего знакомого, запивоха вроде Сергея Сергеевича, заскочил к ним, заплутался, видно, в метель, блуждая по поселку. И тетка ушла к себе. А Григорий поспешил к Маринке и рассказал все как есть:

— Чую, бежал парень от ареста, лежит босой, в одном белье. Ты знаешь его, Василий Адеркин.

Маринка вызвалась постелить Василию на своей постели: «Всего безопасней, Гриша, если найдут у меня, разыграем любовную историю».

Брат согласился. Он влил в Василия стакан водки, растер его докрасна прямо в сенцах снегом. За это время настудилась Маринкина комната, и Григорий внес Василия туда, положив на пол. Здесь он снова растер парня водкой. Маринка тем временем накипятила воды, налила грелку. Григорий обрядил Василия в чистое белье и положил его на приготовленную постель.

Григорий успел немного поспать до гудка. Маринка дежурила возле больного. Уходя, брат сказал:

— Побудь с ним, а вернусь с работы, сбегаю к Викентию Викентьевичу, пусть послушает, лекарства пропишет, совсем было сомлел, бедняга, если бы не снег, водка да растирания, и замерзнуть мог.

Маринка прилегла с уходом брата у него на тахте и задремала.

Словно свинцом налитое, измученное тело Василия плотно вдавилось в матрац. И будто не кровать под ним, казалось парню, а камнем мощенная дорога, где каждая булыжина по-своему тиранит. Местами чем-то холодным, тупым и грубым с большой силой начинало вдруг давить на жилы и кости. А то неожиданно остро, словно лезвием ножа, глубоко полоснет, вопьется и кромсает все тело или колом в поясницу вступит, и тогда круги темно-зеленые с красными искрами пойдут в глазах.

Голова, будто бы огненным обручем схвачена, вот-вот начнет разламываться от нестерпимой боли, губы потрескались, в пересохшем рту — противная едкая горечь. Но хотя и помутненное, сознание не покидает его, мозг работает, чередой гоня мысли, будоража воспоминания детства.

Видит себя он сейчас на огромной, теплой дедовой печке. Слегка прикорнул после доброго харчевания, еще совсем маленький, и четырех годков нет. Лежит он на кусачей, но такой желанной и ласковой дедовой овчине в самом дальнем темном уголочке, возле рыжих, небеленых кирпичей еще горячей печной трубы. А в избе с обеда стоит ядреный и сытный дух кислых щей и ржаного хлеба, мешаясь с привычной сладковато-дурманной вонью испарины, ее источают, подсыхая на печке, валенцы. Временами, когда откроют дверь в сенцы и хлынет свежий, холодный ветерок, шибает в нос острой вонью животины. Это тянет из-под печки, где довольно похрюкивает, подрастая в избяном тепле, молочный поросенок.

Но вот становится вдруг очень холодно. Дверь — настежь. В сенцах, не заходя в избу, в одной рубахе и портах стоит хмурый дед и зло кидает старшей снохе Гане, Васяткиной матери:

— Ишь, кака ловка больно да разлаписта: хлебушко даровой унюхала. Чё же, зимник-то длинен и не работлив, — рази только щи да кашу лопать, а опосля полати улеживать? Собирайся, бог тебе на помогу, а Васятку мне оставишь.

Смотрит с печи Васятка: мать и полушалок — отцов свадебный дар — уже вокруг тулова своего окружила, сама в кацавейке, опорках и мешок с барахлишком за плечами. Захлебнулся в плаче, словно хлыстом стебанули, кувырком с печи да босой в сенцы.

— Не пущу! — кричит, задыхается. — Куды в таку морозь из хаты? Тепло тут и домно.

А мать слезы горькие рукавом смахнула и тихо говорит:

— Дедусь тебя приютят, остань с добром, сынок.

Но Васятка норовит поперед матки из сенцев на мороз выскочить прямо без обуток и одежки.

Тут мать сгребла мальца, мнет его, милует, а сама варежки из печурки достает. Напялила Васятке шерстяные чулки поверх портов, закутала сыночка в свой единственный полушубок. С себя стянула его, боле не в чем сына было на мороз тащить; схватив на руки малого, вышла вон. Деду перед тем успела сказать — смиренно и достойно:

— Соскучит без меня Васятка. И вам, батя, в тягость покажется: несмышленыш еще. Приму уж опять с собой. Прощевайте, не держите лиха на нас, сирот божьих, и благодарствуйте за хлеб ваш, за соль!

Как давно это было! А стоит перед глазами Василия и теплая, просторная дедова изба, и сам дед Никанор, разгоряченный, всклокоченный, босой в студеных сенцах, и двери в теплую избу распахнул, чтобы видно было сноху, когда гнал ее на мороз, а может, чтобы Васятку взбудить (чуял, не останется, слава богу, без матери!). Встали перед бредовым, но цепким взором Васяткиной памяти и дедовы жесткие, колючие льдинки-глаза, и лютая стынь на улицах родной деревни, где в семье отца, ушедшего в солдаты, царю служить, у родного деда не было им на зиму места.

Было у Никанора свое особое понимание родственного долга.

— По весне, — говорил сумрачно дед, — все под корень сожрато, без родных человек с голодухи подохнет, о ту пору и я сноху с дитем привечаю, до нови моим харчуются, потом еще подкормлю на добро, малость зажируют — там и сами в зиму-то прокорм могут добыть, везде хлебушко одинаково исть!

Без стука вошла Маринка спросить, не надо ли чего больному. Он не видел ее. Жаром пылало лицо, глаза полуприкрыты, а спекшиеся губы шепчут:

— Ить я пригубил тока… не надыть, бабуся, ой!.. Таку фарфорову посудину… пить, пить… не трожь чашки, бабусенька, милая… не бей посудину… водицы дай, водицы…

Маринка выбежала за водой. Подала больному. Он уже не бредил. С жадностью выпил чашку до дна.

— Посидите со мной, Марина Ивановна, — сказал тихо, как прошептал, Василий. — И простите меня. Сам не знаю, почему побежал к вашему дому, совершенно не помню и того, как попал в эту комнату.

Маринка пододвинула свое удобное мягкое кресло к кровати, забралась в него с ногами, накрылась теплым вязаным платком.

— Потерпите немного, Вася, придет Гриша, есть у него знакомый врач, надежный человек, он пригласит, и вам полегчает.

Но не слышал Василий этих Маринкиных слов. Веки его вновь сомкнулись, он тяжело и шумно дышал и глухо кашлял. А его сознание помутил сильный внутренний жар ослабевшего тела. Лежал Василек словно цепями прикованный, не отрывая ни головы, ни рук от постели. Маринка сменила мокрое полотенце на его горячем лбу, стерла густую зеленую слюну на губах, чайной серебряной ложечкой вливала ему понемногу в полураскрытый рот сладкого чаю и не могла понять — спит он, впал в беспамятство или так ослаб, что век поднять не может, не только спросить что-нибудь или сказать.

Его крик был столь тих и невнятен, что не ясно было Маринке, нынешняя боль терзает его или это вновь начинается бред.

Но вот он снова открыл глаза. Мелкие капельки пота выступили у него на лице, на полуоткрытой груди, на тяжело лежащих поверх одеяла руках с закатанными Маринкой по локоть рукавами братниной нижней рубахи.

— Марина Ивановна, — тихо позвал Василий.

— Я здесь, Васенька, здесь, что тебе?

— Хочу попросить стакан сладкого чаю.

Маринка напоила его чаем, дала кусочек хлеба с маслом и сыром. И Василий повеселел. Глаза его озорновато блеснули, будто снова кто-то раздул угольки его черных цыганских зрачков.

И тут Василия вновь потряс такой кашель, что Маринка испугалась: не задохнулся бы. Хотела поднять его на подушке повыше, но парень словно был влит в кровать. Подоткнула думку со своего кресла ему под голову, потом принесла еще подушку и с силой запихнула краем под низ той, на которой он лежал. Голова поднялась повыше, и кашель к тому времени поутих. А когда пришел Григорий и сходил за знакомым врачом, стало ясно — болеть Адеркину долго, видно, туберкулез у него, а сейчас еще и воспаление легких. Брат подобрал Василию брюки с пиджаком, дал теплые свои носки и боты, чтобы тот сбегать мог по нужде. Ночью Василий так же неожиданно, как и появился, вдруг бесследно исчез. Дверь была плотно прикрыта. На столе он оставил записку, нацарапанную угольком из печки: «Одежку верну, спасибо, не беспокойтесь». Подписи под запиской никакой не оставил.

Позже Григорий через друзей узнал: в ту же ночь, забежав накоротко домой, еле успел он переодеться в свое, как был схвачен полицией. За домом была установлена слежка. Василия увезли в губернскую центральную тюрьму, а родные Адеркина поздно вечером принесли Борисовым узелок с вещами, которые забрал он у Григория, постучали в дверь, а когда ее открыла Маринка, молча сунули ей узелок в руки и быстро исчезли. Не хотели подводить Борисовых знакомством с ними, родителями арестованного социалиста.

6. СЕМНАДЦАТАЯ КАМЕРА

Тюрьма как тюрьма — большой каменный мешок, Сюда по разным поводам на различные сроки на законном и на незаконном основании брошены власть предержащими подсудные или судимые люди. Они свезены из разных углов обширной губернии. Ее владения распростерлись и вверх и вниз по Волге-реке, и вдоль берегов полноводной красавицы Оки. И по непроходимым лесным дебрям дикого Керженца и Приветлужья — на восток — вплоть до древних вятских, а на севере — вологодских да озерно-болотистых олонецких нехоженых земель.

Были здесь, как и повсюду на Руси в острожных домах, шумные, густонаселенные общаги со множеством грязных, завшивленных нар и вместительными парашами, где от вонищи и превеликого скопления арестантов и не продохнуть. Зато тепло. Не то что в маленьких ледяных склепах-карманчиках, куда на время бросают по одному особо опасных и непослушных на пытку сыростью и холодом, тихим одиночеством, а иной раз и голодом.

Сидят в тех камерах и воришки, с которыми приустали возиться околоточные, и бедняки, брошенные сюда за недоимки. Встречаются в этих тесных, людных камерах и конокрады-цыгане с норовом, из тех, что не пожелали позолотить ручку полиции, и нечистые на руку татары-старьевщики, и бродяги отпетые. Полнится тюрьма и всяческими нелюдями — матерыми убийцами, насильниками, грабителями-бандитами.

Но самые беспокойные из завсегдатаев этой губернской тюрьмы — так это господа политические. Особо много развелось их теперь, когда повсюду, куда ни глянь, бурлит российское общество, буквально не имея ни часу покоя от множества «смутьянов» и «бунтовщиков», которым не терпится выступить и против хозяев, И против местных властей, а то и против самих устоев государства Российского. Нет у этих господ политических никакого патриотического чувства и трепета даже перед самим помазанником божьим: вишь ты, в самом Питере стольном полезли прямехонько к Зимнему целыми толпами. Словно бы и не знают славной русской пословицы, что незваный гость хуже татарина. Днем в камерах, сырых и тесных, сумеречно: маленькое узкое оконце под потолком, хорошо схваченное толстыми железными прутьями ржавой решетки, пробито в толстенной, полутораметровой стене. Это — забота об арестанте: постоянно освежается спертый воздух да подсвечивается параша, и арестанты лишены возможности лить беспрестанно мимо на зеленовато-плесневелый от сырости и времени каменный пол.

Чугунные двери плотно закрыты на огромный кованый штырь-засов, намертво прихваченный с наружной стороны за стальные дужки кольцом огромного замка. Баланду и жиденький кирпичный чай с куском ржаного подают здесь два раза в день через чугунную, со звоном падающую в коридор неширокую фортку. Надзиратель может «по желанию» откинуть также в сторону маленькую, сердечком, крышку и глянуть в камеру через круглый глазок.

«Беда стала с этими политическими, — жалуется надзиратель. — Сидеть с уголовниками начисто отказываются: хоть ты ему постель простыней застели, хоть обещай ему в камеру кофий с лимоном подавать. И каменные склепы-карцеры, и свинцовые примочки жандармской плетью не помогают. Скорее в одиночку согласится. Смехота».

В одну из камер с «политическими» втолкнули и полуживого от болезни Василия Адеркина.

Народ здесь подобрался все заводской, знакомый. Шестеро сидели уже около года по делу об убийстве пресловутого портного-провокатора. Не было среди них ни одного хлипкого, из тех, кто умышленно или случайно на одном из допросов продает товарища. Не было и чудаков, чтобы принять на себя убийство и попасть на всю жизнь в компанию к уголовникам. На допросах держались стойко: «Не видал. Не знаю. Ни в каких таких заговорах не состоял и не состою!»

Неприятнее всего для следствия — алиби. А почти все схваченные показывали, да и проверка подтверждала — в день убийства каждый был далеко от места приведения в исполнение революционного приговора портному-провокатору.

Сидел здесь и сам сопредседатель Совета цеховых уполномоченных Степан Кочурин — виртуоз литейщик, золотых рук работник, широкой души человек.

Надо полагать, его бросили в камеру, руководствуясь старым полицейским досье. Кто-то же должен был отвечать. И полиция лихорадочно в те дни искала и хватала первых встречных, чтобы создать видимость исполнительности, прилежания, служебного рвения. Кочурину до сих пор не сообщили, по какому делу его забрали, и официально он к «шестерке» отношения не имел.

Под его руководством в камере № 17 работал очень важный для дела революции кружок изучения права о найме и использовании рабочей силы по своду законов Российской империи: надо было вооружить своих сотоварищей юридическими знаниями для ведения легальной экономической борьбы с хозяевами и их покровителями — государственными чиновниками. Он же вел и занятия по изготовлению металлических рубашек, взрывных смесей, запалов и взрывателей ручных бомб, а также по теории бомбометания и по изготовлению и закладке простейших типов фугасов. В этой, второй части занятий ему теперь стал помогать Василий Адеркин.

Александр Розанов, за свой огромный рост и могучую силу еще на воле прозванный «Крошкой», охотно вызвался руководить гимнастическими упражнениями для сохранения мускульной силы рук и ног. Он же показывал приемы самозащиты против ножа, огнестрельного оружия и типы эффективной рукопашной схватки без оружия и с ножом, винтовкой, а затем и с веревкой или жгутом. Естественно, ни одного из этих предметов ни у кого в камере не было, а потому ножом служила деревянная ложка, роль жгута и веревки условно выполнял сыромятный ремень с пряжкой, который чудом удалось сохранить под штанами на кальсонах Василию Адеркину. Упражнения с палкой и винтовкой были отнесены на то время, когда надзиратель впихивал в камеру ведро и швабру для приборки пола. Пока двое, мыли пол вручную тряпкой, другие, взгромоздясь на нары, смотрели приемы, выполняемые Сашей (все это он, проделывал стоя спиной к глазку), а потом, по очереди слезая с нар, проделывали эти упражнения все остальные участники занятий.

Пол в камере всегда мыли одни и те же добровольцы.

Их было двое. Оба крестьяне. Они сидели как зачинщики бунта с поджогом барской усадьбы в одной из дальних отсюда приокских деревень. Держались от сокамерников обиняком, хотя охотно исполняли все дежурства, помогали надзирателю в уборке коридора, в мытье казенной посуды, в которой приносилась пища, сами выносили каждый раз парашу, мыли полы и пользовались неизменным расположением у тюремного начальства. Поначалу камера относилась к ним как к «подсадным уткам», потом привыкла. И они как-то сблизились с другими, стали общительнее. Нередко слушают и беседы на политические темы. Эту свою негласную работу староста камеры Степан Кочурин ведет систематически и неустанно.

Очень интересует крестьян-земляков, как решают эсдеки земельный вопрос. Об этом Кочурин особо говорит с ними, подробно отвечая на множество их вопросов.

Словом, Федот Пастухов и Михайло Крушалов, казалось, постепенно, выходят на путь союзников сидящих в семнадцатой рабочих социал-демократов.

Но на самом-то деле мужички по-своему честно пытались заслужить доверие… у надзирателей. Вслушиваясь в беседы сокамерников, они запоминали слова: «свобода слова», «свобода печати», «Учредительное собрание», «стачка», «эксплуататоры» и многие другие, — беда вот, что связать их воедино и повторить, по какому это поводу говорилось «сицилистами», не могли, чем приводили в великий гнев тюремную администрацию, представленную в данном случае старшим коридорным надзирателем. Не сговариваясь, все в камере и словом не касались темы ликвидации портного. А именно сведений по этому делу ждали от мужиков тюремщики. И получалась накладка.

— Грамоте-то обучены? — поинтересовался как-то у них Васек Адеркин.

— Крестики ставим, а буквы не могем, — ответил Михайло.

— Надо, Василий, заняться тебе, что ли? — подхватил разговор Степан Кочурин.

— Грамотой? — переспросил Адеркин.

— Ликвидацией неграмотности, — поправил Кочурин. — Могу помочь. Ты бери на себя одного, я — другого.

— Ну что ж, ликвидировать так ликвидировать, — удивившись такому необычному сочетанию слов, сказал Адеркин. Ему понравилась такая боевая терминология по отношению к безграмотности, темноте и невежеству. И он играл этим словцом, так неожиданно и по-новому употребленным Степаном.

Но что тут стало с мужиками! Федот спрыгнул с нар и панически застучал по железной фортке кулаками. Прибежал дежурный надзиратель, откинул железную фортку.

— Чё бухаешь, карцеру просишь? — закричал он. Но, увидав бледность и крайнюю подавленность одного из «подсадных», сообразил по-своему. — Ладно, не хошь в парашу, забирай и иди с ей в сортир, провожу.

Там вот, дрожа от волнения, и поведал Федот:

— Степан-то ликвидировать нас подбивает Василия, боюсь, кабы они уже ноне того… и с Михайлой, и со мною.

— Кого ликвидировать? Портной ужо ликвидирован ими, — поправило его не шибко высокое, скорее низшее начальственное звено. — Али, может, старое вспоминать зачали, мол, ты да я и есть, кто на тот свет портного пустили.

— Нас с Михайлой ликвидируют. Меня — Василий, а ево — Степан. Не губите, укройте, ради Христа, От них.

— Чё мелешь, чё мелешь?! — взвился старшой. — К чаму это им вас убирать, али сознались, паскуды? Так туда вам и дорога, — разозлился старшой, дал Федоту зуботычину да так с полной парашей снова в камеру и направил.

Сильно упирался мужик, все ведро расплескал, вновь Христом-богом молил, а втолкнули-таки его в камеру. Бросился к нему Михайло, встали они у дверей и ждут расправы.

Их поведение сильно смутило население всех трех этажей тюремных нар.

Стали расспрашивать, что вдруг с ними стряслось. Почему снова парашу невылитую принес? Где болит, где колет?

Молчат мужики. Стоят ни живы ни мертвы, холодный пот выступил.

Но и другим не до сна. «Что произошло? Какой комар их укусил?» — думает каждый.

И вдруг заверещал, что твой поросенок, да не кто иной, а один из самых степенных арестантов, по-молодому простодушный Павел Хромов. Хохочет, прыскает, от смеха ничего сказать не может.

«Дела, — думает камера. — Не политики, а сумасшедший дом какой-то».

— Утихни хоть ты, Пашка, — стал увещевать Степан. — А вы, мужики, ну чё всполошились? Сказывайте.

— Са-а-ам ви-иноват, — с ехидцей, тонюсенько взвизгивает Павел.

— Ну, будя! — бугаем взревел, разозлясь вконец, Степан.

Михайло поднапрягся да как саданет его прямо в скулу. Тот на что мужик крепкий, высокий, плечистый, а так по скользкому полу на плечах и отъехал. И стал ощупывать свою разбитую челюсть.

Тут же спрыгнул Пашка Хромов.

— Стой, да стой же, чертушко! — беззлобно кричал он на Федота, который теперь, сбычась, начал подступать к нему.

Вмешался Александр. Он встал спиной к Хромову, плотно загородив его от мужиков.

— Говори ж ты, наконец, окаянная твоя душа! — обращаясь к Хромову, в сердцах взревел Степан.

— Окаянная и есть, да токо твоя башка. Твои слова, что поручаешь Ваське Федота, а сам будешь ликвидировать Михаилу? — давясь смехом, прокричал Степану Хромов.

— Плетешь чё, спрашиваю? — снова обозлился было Степан. И вдруг сам брызнул смехом. — Дубы вы стоеросовые, а не борцы революции, — прервал он неожиданно смех, строго обращаясь к Федоту и Михаиле. — Услышали заученное словечко и понеслись начальству докладывать. Да, видать, не так пояснили, ваше степенство, — вновь распаляясь, теперь уже по-настоящему свирепо глядел он на Федота. — Ей-бо, дубы! Ведь что я сказал Василию? Хотим вас, балбесов, грамоте обучить, людьми сделать. А тут это словечко навернулось, спать ведь не дает ликвидация, ну и сказал: давай, брат Адеркин, ликвидируем не портного, его и так без нас ликвидировали, давай, мол, ликвидируем у этой темноты темноту, то есть неграмотность.

Долго в ту ночь гудела камера.

«Раскололись» мужики, покаялись искренне, что и сидят-то здесь, а не со своими, чтобы участь свою облегчить, ужасно как шкуру свою спасти захотелось. Да теперь вот навсегда поняли, что тюремщикам не нужны они вовсе — ни Федот, ни Михайло. За их жизни, видать, и полушки не дадут. А грамоте решили учиться по-серьезному, чтобы и бомбы самим можно было бросать, и листовки читать, и поумнеть сколь можно.

Крепко и безмятежно, как никогда, спала семнадцатая, когда под утро обоих мужиков начальство изъяло из камеры за ненадобностью. Неграмотные, но ученые, пошли они далее, теперь уже наверняка полною мерой тюремное горе мыкать. А в семнадцатой расположились попросторнее, отдав всю третью нару одному Александру Розанову.

Ранний подъем, когда уводили мужиков, не дал досмотреть снов, успокоить взбудораженные заварухой с мужиками нервы и просто отдохнуть. Поэтому все продолжали потихоньку дремать в ожидании зычного голоса:

— Дежурный, принимай харч!

Днем камера вернулась к своим обыденным делам уже без оглядки за соседей. Теперь здесь наконец-то остались те, кому можно верить, как себе.

Всякое в жизни бывает. Может быть, дружеская среда, возможно, и занятия гимнастикой, которых, несмотря на полученное разрешение не принимать в них обязательного участия, Василек ни разу не пропустил,-а скорее всего, сама его молодость помогла парню в этих диких условиях тюремного режима не только не зачахнуть, но и окрепнуть, поднакопить силенок.

Вскоре из камеры № 17 ушел на волю Степан Кочурин. Это, как показалось ему самому, произошло не без хлопот по его делу со стороны Полины Браудо, которая таки сумела найти возможность и заинтересовать его «делом» своего названого отца. А вслед за ним выпустили и Адеркина. Следствие по делу Василия провели на основе допроса других взятых в те дни рабочих, а главным образом, доносов Семена Низова и полицейских «чижей».

Но прямых улик против Адеркина, которые бы говорили о его причастности к социал-демократической организации, не было. Да к тому же мешала заключению в тюрьме еще и его болезнь (тюремный врач на основании справки, полученной от местного врача Корзанова, пришел к выводу: «чахоточный, слабый, болезнь будет прогрессировать»). И Василий получил на руки бумагу об административно-судебном назначении по месту жительства с отдачей на поруки отцу. По приезде в слободу ему приказано было отметиться в призаводском полицейском участке. Туда теперь он должен был заходить для отметки каждую неделю.

Василий сразу же из полицейского участка побежал к себе на «электричку». Благо ему дали жетон для оформления расчета в конторе. Павел Александрович Хорошев обнадежил его:

— Побудь недельку-другую дома, расчет не бери, а пока я здесь работаю, и отцу, и тебе у меня всегда местечко найдется.

7. НЕ КРАСНА ИЗБА УГЛАМИ

Генеральный директор знаменитых Волжских заводов Антон Захарович Притонских, увы, не мог похвастать своим происхождением. О голубой крови, скажем, как у генерал-губернатора или даже местного светила юриспруденции господина тайного советника Фриденштерна, ему, пожалуй, остается лишь мечтать. Зато он — внучатый, прямой наследник того самого штабс-капитана Притонских, что некогда положил основание и этим заводам, и этому так ныне бурно разросшемуся заводскому приволжскому поселку. Немалая заслуга в том, что именно он теперь держит главный пакет Санкт-Петербургского акционерного общества Волжского и Окского пароходств и железоделательных Волжских заводов, принадлежит и его личным качествам человека глубоко воспитанного, очень гибкого в отношениях с людьми и, несомненно, умного и приятного собеседника даже в самых избранных кругах современного общества. Кто, как не он, чувствует, в какую именно минуту можно начать разговор, пусть это будет самый высокопоставленный чиновник, а того лучше, супруга влиятельного лица, когда можно незаметно свернуть с темы, так интересующей вашего собеседника, на иную, но именно ту, которая его навсегда привяжет к вам. Надо только вовремя с милым, теплым взглядом преданно смотрящих на собеседника глаз, как это умеет не без мастерства сделать Антон Захарович, тонко перейти на личность высокого собеседника, но так, чтобы тот почувствовал бы свое превосходство над Притонских, нисколечко не потеряв при этом ни интереса, ни уважения к собеседнику.

А как улыбается воспитаннейший и приятнейший Антон Захарович! Улыбнулся по-притонских в военном ведомстве — и подряд на сотню-другую жерл или станин для пушчонок, одарил своей неотразимой улыбкой военно-морского министра — и тебе заказ чуть ли не на броненосец с именем самого цесаревича.

И еще умел Антон Захарович внимательнейшим образом, дыханье затая, слушать любого из влиятельных, будь то глубокий старец, безусый юнец или полнеющая с годами и быстрая на язык матрона. В эти минуты о его фигуре, позе, положении головы, о его глазах можно было сказать разве что короткой присказкой: «Весь — внимание!» А какой козырь — уметь вовремя и к месту вставить словечко, а то и разразиться целой тирадой («Прелесть какая вы, милая Марья Петровна! Сколько глубоких мыслей! Счастье слушать вас и говорить с вами. Счастье, что я именно в это время живу!»).

О себе самом он и словечка не вставит, а тем паче — боже упаси! — не выскажет и намека на то, какая же все-таки нужда привела его сюда.

Для изъявления личных просьб Антон Захарович давным-давно в совершенстве разработал эпистолярный способ деловых общений. После предварительной милой встречи умело и вовремя написанное письмо равно седьмому чуду света: отказа не будет.

И вот на долю этого респектабельного и неотразимого в обществе господина, который в совершенстве овладел тайнами тайн того, как нравиться людям, выпала вдруг необычная для него задача. Стечением ряда сложных обстоятельств на Волжских заводах он был вынужден вести странное в условиях Российской империи заседание созданного рабочими вопреки сопротивлению дирекции и, мало того, уже избранного на собраниях в цехах и отделах заводов четыре месяца назад так называемого Совета рабочих цеховых уполномоченных. Правда, этот Совет призван, по мнению сторон, осуществлять лишь консультативно-согласительные функции между рабочими и администрацией при нем, генеральном акционер-директоре этих заводов.

И сидит он сейчас за большим столом, покрытым традиционным на заседаниях и конференциях зеленым сукном, а перед ним торчит ярко начищенная ручка медного председательского колокольчика, и еще дальше от него матово поблескивает красивый хрустальный графин. Внизу полный кворум представителей всех цехов и отделов. Чинно расселись они в длинном, освещенном электролампами зале рабочей столовой. Это общественное здание — немалая гордость администрации. Такой огромный домище удалось как-то им, акционерам, приобрести за бесценок на Всероссийской ярмарке перед ее закрытием — целый павильон! И вот теперь в руках у администрации, несомненно, веский козырь против воркотни наемных о недостаточной, мол, заботе о них со стороны дирекции. А столовая? А библиотека? А клубные комнаты для рабочего театра? И еще оркестровая комната для хранения духовых инструментов! Не случайно именно здесь, в этом просторном помещении, сдвинув столы к стенке и расставив лавки, устроили и это собрание цеховых уполномоченных. Пусть каждую минуту воочию предстают перед этими «уполномоченными» блага дирекции заводов.

Несмотря на приличное освещение зала, рабочие представители рисуются Антону Захаровичу некоей сплошной черной массой, не имеющей ни облика, ни каких-либо особых примет. Пусть себе погудят немного где-то там, внизу, далеко от него. Благо, что шумок хотя и идет оттуда, снизу, но ударяется о крепкие столы, которые образуют как бы сцену. К нему лишь изредка долетают озорноватые, молодые выкрики, наводя все же генерального директора на невеселые мысли о том, что даже в такое для них, видимо, важное собрание заводская цеховщина не сумела отобрать степенных мастеров.

Но каким-то шестым чувством ощущает генеральный, что дело предстоит нешуточное. Не случайно Притонских задолго до созыва первого собрания цеховых уполномоченных тщательно готовил себя к этакой необычной для него роли.

Сорок с лишним дней на водах пил он целебную минеральную из разных подземных источников, нежил свое статное и осанистое, хорошо упитанное и неплохо тренированное тело, совершал прогулки по длинной змеевидной тропе в горы, загорал, принимал нарзанные ванны, а по утрам, укрепляя нервы, — холодный душ.

Возвратясь на Волжские заводы, не менее двух недель обдумывал свою вступительную речь, от которой, но его глубокому убеждению, зависел весь настрой и сам ход этого вынужденного совещательного форума. В подготовку входило даже посещение некоторых наиболее надежных, по отзывам заводских осведомителей, рабочих семей, предпочтительно из числа тех, чьи главы были выдвинуты цехами в этот Совет. Были конечно же и мелкие подачки, и некоторые воспомоществования по случаю болезни жен или детей, а трем-четырем из цеховых генеральный лично вручил ценные подарки от себя и акционеров за усердие по службе: кому часы известной фирмы «Павел Буре», кому отрез на выходную тройку. Не принял подарка — шесть аршин добротной чесучи на летний костюм — один лишь начальник цеха, старейший и надежнейший мастеровой завода, он единственный из числа бывших рабочих входит тоже в самую администрацию. Это — Георгий Евлампиевич Тихий. Однако его отказ вовсе не обидел Притонских.

— С превеликим благолепием иной раз принял бы вашу милость, искренне высокочтимый Антон Захарович. Простите за такую откровенность, любое повышение по службе там или в заработке приму как волю божию и милость господ акционеров, но, судите сами, не в мои лета носить чесучу — уж больно нежна да чиста для меня, старика, не дай-то бог, за модника почтут, обид не оберешься. Простите добросердечно и увольте.

Пришлось пообещать старому на будущее некоторую прибавку к жалованью. На том и расстались. Да и теперь этот Тихий хотя и на сцене, за одним столом с ним, генеральным, но скромненько примостился с краешку и весь — внимание. Не чета вон той бабенке — ишь, вырядилась. Баба, видать, из простых, но малиновую косынку на голову повязала с форсом, не по-бабьи, а поверх ушей, сзади еще с этаким бантиком. И сидит-то, сидит, словно аршин проглотила, — вишь ты, княгиня выискалась, смотри-ко: взгляд так и стрижет, так и бреет, словно каждую бороду, каждую харю мужицкую заранее прощупывает, а вот не скажешь: «Вы-то, сударыня, в своих ли санях тут с мужчинами расселись?!» Да и этот ихний так называемый сопредседатель, а проще говоря, главарь профсоюзного стачкома Степан Кочурин, туда же. Знать, не случайно побывал в губернской каталажке. И человек уже немолодой, ишь, как все лицо избороздили морщины — и вдоль и поперек, а усищи топорщатся, будто, к бою приготовился. И глазищи большие глядят в зал словно бы по-молодому, и вопрошая и вместе с тем подбадривая собравшихся: «Не робей, мастеровые, вольготней себя чуйте, для того мы все сюда и собрались, чтобы рядком с самим главным акционером беседу вести». Нет, вы только посмотрите, какой мужлан и невежа. А ты сиди вот тут рядом с ним.

И с немалым для себя внутренним удовольствием ощутил вдруг Антон Захарович бархатистую гладкость своих чисто выбритых щек. Его покрытое легким загаром холеное лицо расслабилось и выдавило-таки кисловатую, не очень еще приветную, но все-таки улыбку.

«Пора», — подумал вдруг Притонских, словно кто подтолкнул его к действию, и не спеша поднялся над столом. Не спеша и с явным удовольствием потер, не без бодрящего ощущения и своей силы и своей власти, тонкими длинными пальцами ладони. Затем неожиданным для себя движением оперся самыми подушечками всех десяти своих музыкальных пальцев о сукно стола и, подаваясь всем корпусом вперед, солидным и приятным баритональным тенорком произнес:

— Уважаемые мои сотрудники, доверенные лица всех многочисленных цехов и отделов наших Волжских заводов!

И сразу почувствовал, как в зале начал затихать говорок, словно гул беспокойного морского прибоя сменился тихим ласковым всплеском у берега привычно текущей волжской воды.

И Притонских с удовольствием продолжал:

— Мне выпала, господа, не скрою, счастливая возможность самому, без каких бы то ни было посредников, пожалуй, впервые на таком представительном собрании встретиться в столь обширной и светлой зале, достоянии наших заводов, с лучшими из рабочих, мастеров и иных категорий умельцев — профессионалов нашего важного и всероссийски известного железоделательного производства, которое, не премину отметить, с честью несет гербы государства Российского и на главных входных воротах, и на лучших, всемирно известных изделиях ваших мускулистых, сноровистых рук. И могу вас уверить, братья по общему делу, что искренне горжусь этим. — Притонских сделал паузу, явно ожидая одобрения зала, но там царило молчание. — И, несомненно, этот день дружеской встречи служащих и управляющих нашего акционерного общества с цеховыми представителями мастеров и рабочих, — его голос вдруг зазвенел, сойдя с низкой октавы, отчего стал, пожалуй, и энергичней, и моложавей, — надолго останется в моей, надеюсь, и в вашей памяти. Среди многих других мне особо приятно отметить таких ветеранов наших Волжских заводов, как по праву сидящий со мною за одним столом выходец из вашей рабочей семьи, а ныне всеми уважаемый начальник цеха, старейшина железоделательного производства на матушке-Волге Георгий Евлампиевич Тихий.

В зале раздались дружные аплодисменты. Это было именно то рабочее «да!», которого и добивался своей речью Притонских, твердо уверенный в мудрости дедов и отцов-предпринимателей. Он хорошо помнил завет деда-дельца: «Важно с начала беседы о деле завоевать положительный ответ оппонента или клиента, чтобы затем надеяться на абсолютный успех начатых переговоров, умело развивая свою изначальную мысль, которую затем можно, уже направить в нужное для переговоров надежное русло».

Мысленно поздравив себя с успехом, Антон Захарович еще раз не без удовольствия вспомнил, как хорошо, что он так приятно и с такой пользой для нервов отдохнул на Кислых водах седого Кавказа и затем сумел столь блестяще подготовиться к этой весьма ответственной встрече.

«Нуте-с, что вы сможете мне теперь противопоставить, главари забастовщиков? А ведь я только начал, И речь моя впереди», — не без злорадного ехидства подумал Притонских и не удержался от беглого взгляда с высоты своего ораторского положения на жилистого и щетинистого предстачкома Кочурина.

Тот, на удивление, сидел с той же веселой, даже, можно сказать, не по летам озорноватой миной на лице.

Его глаза словно бы говорили: «Вот, други, сила в нас какая! Не робей, коли сам генеральный так с нами вынужден обходительно говорить! Дело-то наше, ей-же-ей, правое, и, что бы там нам ни говорили, сегодня на этой бренной земле нам и впрямь повольнее и получше!»

«Ну и что же? — подумал тут же оратор. — И я о том же — надо, с самого начала необходимо найти нам общий язык. Будьте как сейчас и верьте, пожалуй, и впрямь верьте в хорошее завтра. Это лучше, нежели ворошить неважное сегодняшнее!»

Притонских теперь мешал барьер стола, не нравилась ему эта импровизированная сцена. Она отделяла его некоей невидимой стеклянной стеной от зала. Он с удовольствием оставил бы это свое председательское место и шагнул к рампе, встал бы перед столом или даже, может быть, спустился бы туда, в зал, к рабочим, чтобы ход беседы стал более интимным. Но слева, справа и позади него на втором ряду стульев сидели начальники цехов и отделов да еще эта нахальная баба в косынке и ершистый предстачкома с большими молодыми глазами. Нет, не мог сейчас генеральный покинуть своего места. И он выпрямился, встав над столом в свой полный немалый рост. Затем несколько манерно, по-наполеоновски заложил правую руку за борт мягко сидящей на нем, с иголочки и идеально отутюженной тройки. Ладонь левой руки машинально легла на зеленое сукно.

— Ваши аплодисменты, дорогие коллеги, лишний раз, к моему удовлетворению, подчеркивают, что не правы те, кто берется утверждать, будто между нами, акционерами, и вами, тружениками, лежит какая-то пропасть и наши интересы, — а это ведь интересы общего дела процветания производства, а с ним и государства Российского, — часто (а не иногда, как смею утверждать и я, один из «приводных ремней» наших заводов), часто-де не совпадают. Тем больше в этом мнении я утверждаюсь, чем чаще мне доводится, по мере сил и возможностей, посещать ваши дома, своими глазами видеть и плохое, и хорошее в ваших семьях, а если представляется случай, оказывать тому или иному из вас посильную помощь. Мне довелось разговаривать со многими в ваших милых семьях, и я искренне рад, что наша встреча началась и проходит в столь дружественной обстановке. Нет, наша встреча — это не обычные будни, которые забудутся. Наша нынешняя встреча для меня лично — это большой и незабываемый праздник. И не побоюсь повторить: я горжусь, что именно мне довелось выступать перед вами. В этой светлой зале, смею себя и вас утвердить в такой мысли, нет людей равнодушных, среди нас нет посторонних. Мы единомышленники, сотрудники в большом, богом данном и богом освященном деле. Мы здесь сотоварищи и друзья!

Во втором ряду стульев позади директора прозвучали робкие, отрывистые и редкие хлопки его приближенных, но они потонули, заглушенные гулкой волной неожиданно проявившего себя многолюдья и многоголосья. В зале недоуменно обсуждали красивую, но расплывчато-общую, откровенно льстивую и выспренно-лживую речь председателя.

Генеральный директор, крайне возбужденный собственной речью, с алым румянцем на загорелом наигранно улыбчивом лице, грациозно опустился в кресло и не очень уверенно, уже сидя, с недоумением и трудом прорываясь сквозь громкий гул зала, сказал:

— Я готов предоставить слово сопредседателю от рабочих господину Кочурину.

Его услышали теперь разве что в передних рядах да в президиуме. Этакий малопонятный с первого взгляда и неожиданный поворот настроения в зале застал врасплох даже бывалого оратора Степана Кочурина. Он вышел из-за стола президиума и встал на самом краешке сцены, рискуя при неосторожном движении свалиться вниз.

На его бледных губах, полузакрытых густой щетиной усов, застыла застенчивая, виноватая улыбка человека, который искренне не понимает резкой перемены ситуации в зале, где спорят уважаемые на заводе люди. Но опытный зоркий взгляд вскоре отметил всеобщее расположение слушателей к нему, их избраннику, сопредседателю Совета уполномоченных. Волна шума схлынула, и на оратора как бы пахнуло явно дружелюбным, одобрительным говорком.

Кочурин, несомненно, заранее понимал всю ту полноту ответственности перед людьми, которая легла теперь на его плечи. Шутка ли сказать, каким огромным доверием уже облачили его две сотни избранных из числа десятков тысяч рабочих многих цехов и отделов этих огромных заводов. Почти незаметным движением расстегнул он верхние пуговицы, освободив худую, жилистую шею, которую сильно сдавил ворот черной сатиновой косоворотки.

— Говори, Кочурин, — подбадривали теперь его из зала.

И Степан Митрофанович, погасив улыбку и глядя, казалось, сразу во все четыреста глаз, тяжело размыкая губы, спекшиеся от волнения, глухо, но твердо сказал:

— Не величать друг дружку и не просить мы сюда пришли, а требовать.

Гул одобрения прошел по рабочей столовой.

— Тише! Не шебаршите! Дайте человеку сказать! — раздалось в дальних углах.

С первых этих слов Степан Митрофанович почувствовал, что сумел овладеть залом. Голос его теперь звучал уверенно, говорил он медленно и внятно, хотя и не так, как это принято на больших собраниях, не по-ораторски — по-семейному, без нажима на громкость.

— За нашей широкой рабочей спиной потоки материнских слез, горестные причитания жен и сестер наших, неуемный плач детей.

Напряженное и заинтересованное внимание царило в зале.

— И говорить мы нынче будем именно о нас, мужиках и бабах, прикованных невидимыми цепями нужды и нищеты к станкам, к машинам, к своим рабочим местам.

Многие в зале хорошо знали: говорит один из тех, кто еще в мае 1902 года шел за красным знаменем, впервые поднятым открыто, на глазах сотен казаков и солдат, полицейских и жандармов здесь, на Волге, небольшой горсткой мужественных и смелых рабочих людей.

— Нам нужны восемь часов для сна, восемь часов для домашних дел и ухода за детьми, а восемь часов мы на деле будем честно, с полной отдачей физических и духовных сил работать, как то подтвердил в своей речи генеральный директор, потому что без труда не вытянешь и рыбки из пруда, — спокойно и уверенно сказал оратор.

Серьезные, нужные, главные слова произнесены, а по лицам людей пробежала улыбка, раздался добрый смех. Эта кочуринская к месту вставленная «рыбка» сняла напряжение, смягчила сердца.

Генеральный директор заводов низко склонился к листу блокнота и сосредоточенно что-то записывает.

— Мы требуем немедленного увеличения заработка и на поденной, и на сдельной работах для всех категорий работающих.

В зале было слышно, как поскрипывает по глянцевой ослепительно белой бумаге золотое директорское стило.

И вдруг словно прорвало плотину. Громкими хлопками, топотом ног, бурно и ликующе зал поддержал своего оратора.

Раздосадованный столь эмоциональным ходом совещания, директор по привычке схватил колокольчик и энергично потряс им в воздухе.

Но люди продолжали возбужденно обмениваться мнениями по поводу сделанного Кочуриным заявления. И от сотен шепотков и даже негромко произносимых слов шум в зале стал снова заметно нарастать.

Степан Митрофанович — опытный оратор — с явным удовольствием использовал заметную психологическую промашку директора и словно крепкую пощечину походя влепил председательствующему. Он с протяжкой в голосе, чеканя каждое словечко, бросил в сторону Притонских:

— Я бы попросил вас, господин акционер-директор, крепко запомнить еще одно памятное обстоятельство в столь для нас значительный день: избранники народа  н е п р и к о с н о в е н н ы! Это закон людей труда, и вы должны исполнять его неукоснительно и постоянно.

— В председательский колокольчик и у нас есть кому позвонить — вот он, наш рабочий избранник! — с явной подковыркой и не без угрозы выкрикнул мастер из модельного Петухов.

В голове у генерального директора невольно вновь мелькнуло: «Как все-таки хорошо, что я окреп на Кислых водах, нервишки подправил и теперь могу сдержать себя, не ввязываясь в свару с этими так называемыми представителями».

Он взглянул на Кочурина, призывая его продолжать, а тот в его глазах прочитал: «Сколько еще все это может тянуться, будет ли когда конец?»

На мгновение увидев это упитанное и лоснящееся от сытости, но растерянное лицо акционер-директора, Кочурин твердо решил: «Надо развивать успех, достигнутый репликой из зала о своеволии дирекции». Острым тренированным взглядом рабочего вожака он выхватил из тезисов нужное сейчас место и резко повернулся всем корпусом в сторону директора. Словно бы в лицо ему бросил:

— Надо навсегда покончить в цехах со своеволием мастеров, строго ограничить шкалу денежных вычетов и впредь не допускать, чтобы штрафы становились одной из форм произвола.

Генеральный директор понял, что обстоятельства складываются по-иному, нежели он себе представлял. Используя право председательствующего, он встал, чтобы своевременно дать бой зарвавшемуся оратору, чем и перевесить чашу весов, сообщив им хотя бы солидное равновесие. Блеснув стеклами пенсне, подстрахованного от падения на пол изящной золотой цепочкой, он излишне громко воскликнул:

— Господа! Прошу все-таки не забывать: Совет цеховых уполномоченных есть орган всего лишь совещательный при мне, генеральном директоре заводов, и посему орган не имеет никаких юридических прав решать, акцентирую — никаких прав решать, а значит, и требовать. Тем, кто запамятовал, я вынужден напомнить: завод — это достояние акционеров. — После некоторого раздумья он более спокойно добавил: — Если хотите, достояние, охраняемое всеми основными законами нашей Российской империи.

Затем, протирая пенсне (от волнения у генерального выступил обильный пот), он сделал еще большую паузу. И вдруг жестко проскрипел на каких-то самых для него, видимо, низких октавах:

— Мы собрались сюда, господа, не предъявлять ультиматумы, а лишь обсудить самую процедуру взаимоотношений дирекции, как представителей акционеров, и вас, как представителей нашей наемной рабочей силы. И не более того!

В модуляции по-барски брезгливого голоса теперь довольно явно проступала жесткая угроза и полная безапелляционность его, генерального, суждений.

«Какой уж тут праздник, коли в голосе начальственный металл!» — подумали в зале.

Совет зашумел. Люди повскакали с мест и начали продвигаться ближе к столу президиума. Назревал крупный конфликт.

Не выдержали нервы господина генерального директора, и влез все-таки он в ту именно свару, которой так опасался. И потому Притонских поспешил закончить свой «экспромт» давно отработанной формулой:

— Если у вас, господа цеховые уполномоченные, есть просьбы и жалобы к дирекции и акционерам, прошу передать их мне в письменном виде прямо сюда вот, на стол.

Георгий Евлампиевич Тихий понял, что надо ему именно сейчас же, не медля ни минуты, выйти к зеленому сукну президиума. Он хорошо понимал, что в этой ситуации был, пожалуй, единственным лицом, которое пользовалось равным уважением и признанием как у возбужденной аудитории, так и у самого генерального директора.

И Тихий занял место Кочурина.

Зал опять начал успокаиваться. Все шумно рассаживались на своих местах.

Директор не без любопытства смотрел на одного из своих инициативных, опытных и изворотливых в делах производства начальников. Правда, истины не скроешь, многое о нем успели нашептать директору тайные осведомители. Порой ажно в ушах шумит от разговоров о его, Тихого, симпатиях к рабочим и даже о якобы его связях чуть ли не с самими эсдеками. К тому же болтали, что уж больно водочкой любит баловаться, почитай, через день его можно найти в трактире, запамятовал сейчас — не то у Мухина, не то у Калашникова.

— Господин генеральный директор, — Тихий подчеркнуто уважительно повернулся к Притонских, — вы абсолютно правы, и потому разрешите просить именно вас, как одного из самых доверенных людей акционеров Волжских заводов, лично рассмотреть предложения Совета уполномоченных. — Тон обращения к генеральному был доверительно спокойный и искренний вполне. — Я прошу вас, Антон Захарович, как представитель заводской администрации и от имени членов Совета цеховых уполномоченных, в числе которых волею людей и судьбы оказался. Явите милость, не гневайтесь на то, что документ этот, имея конкретные пункты, часть коих уже оглашена нашим уважаемым сопредседателем, все-таки озаглавлен традиционным в таких деликатных случаях словечком «требования». Если вспомните, далее в инструментальных наш брат начальник подписывает именно «требования» на выдачу того или иного инструмента.

«Требования Совета уполномоченных» — поверьте в мою полную искренность и лояльность, — Тихий театрально приложил большую ладонь рабочей натруженной руки к сердцу, — касаются удовлетворения тех первоочередных, неотложных нужд, без которых рабочий, как и без инструментов, не сможет оставаться честным и исполнительным сотрудником вашим, уважаемый господин генеральный директор.

Затем Георгий Евлампиевич резко повернулся лицом к залу и громко сказал, почти выкрикнул так, чтобы его слова дошли до самых дальних рядов:

— Мне лично думается, ежели мы попросим господина генерального директора и всю администрацию рассмотреть и принять все требуемые меры для выполнения выставленных Советом условий, ну, скажем, этак в течение месяца, — будет, пожалуй, справедливо.

С этими словами Тихий вновь вежливенько повернулся к президиуму и передал Притонских список «Требований Совета уполномоченных» к дирекции. Исполнив свои дела, он быстро отошел от стола, спустился со сцены и затерялся в зале. Кочурин, игнорируя права председательствующего, тут же поставил предложение Тихого на голосование. Директору ничего иного не оставалось, как вместе со всеми поднять руку. Была образована рабочая группа из представителей ведущих 15 цехов и отделов для окончательной редакции «Требований».

А слово получила работница, член Совета цеховых уполномоченных от судоверфи, Ефросинья Силантьевна Курсанова.

Еще неизвестная многим, худенькая женщина эта не имела возраста. Для молодой у нее были очень усталые, печальные, очень умные глаза, да и предательские морщинки залегли возле неяркого рта с мелкими, неровными и желтыми зубами. А пожилая женщина вряд ли бы вышла столь уверенно перед таким собранием, еще и в малиновой косыночке, из-под которой задорными колечками выбивались рыжеватые прядки волос. Да и держалась она прямо, не сутулясь, и голос был напористый, хотя и низкий.

Знал ли кто из присутствующих, какая сила выбросила ее из многочисленного потока таких же, как она, работяг в уполномоченные, а теперь заставила впервые в жизни держать речь перед таким многолюдным и таким высокоответственным собранием наиболее уважаемых в цехах людей. А это была пламенная вера в их дело, вера в самих людей, что твердо и навсегда встали в ряды социал-демократов революционеров. Она обязательно найдет отклик в сердцах большинства присутствующих и не меньший в сердцах тех, кто послал ее сюда, на этот совет старейшин, всецело полагаясь и на ее прежний революционный и жизненный опыт и на ее классовую совесть. И она никогда и ни в чем не подведет ни товарищей по труду и лишениям, ни товарищей по активной борьбе за лучшую рабочую долю на земле.

Курсанова громко, на весь зал, сказала:

— У всех нас еще свежа боль сердца по невинно убиенным на Дворцовой площади перед Зимним. Прошу всех почтить их светлую память.

Совет молча стоял, склонив головы в честь светлой памяти жертв Девятого января. Генеральный директор и акционер Волжских заводов Антон Захарович Притонских вынужден был также подняться и стоять со всеми в эту минуту всеобщего скорбного молчания.

Он уже был не рад тому, что ввязался во всю эту историю. Но отступать было некуда. И уже сейчас он обдумывал свою срочную поездку в Питер, к акционерам, чтобы выработать совместные действия, которые сделали бы видимость больших уступок, а на деле дали бы время, чтобы опять резко повернуть порядки на заводе на старый лад.

Сразу же после этой торжественно-траурной минуты Притонских поспешил покинуть зал. За ним ушли несколько членов Совета уполномоченных и почти вся администрация.

Закрывая заседание Совета, Кочурин сказал:

— Мы огласили сегодня, товарищи, главные, первоочередные свои требования к администрации. И мы никому не давали обещаний прекратить стачки. На каждое проявление несправедливости, невыполнение любого из наших требований рабочие в цехах должны отвечать стачкой.

Кочурин знал, что уже сейчас бастовали паровозо-механический и сборочный цеха, готовятся к стачке рабочие котельного, вагоностроительного, судостроительного цехов и судоверфи. Сегодня в ночь объявлена забастовка у металлургов, готовы продемонстрировать свой протест и некоторые другие цеха и отделы. Надо было дать нужное направление этим выступлениям рабочих. И Кочурин сказал:

— Помните и разъясняйте другим: экономические требования никогда не заменят политических лозунгов русского рабочего класса. Наш лозунг: «Долой абсолютизм! Долой войну! Да здравствует Всенародное учредительное собрание!» Имейте в виду, что дирекция мобилизовала на борьбу со стачками и конторщиков, и вахтеров, и пожарников, и сторожей, до полиции и заводской охранки включительно. Из губернии к нам припожаловали опытные шпики.

Вот почему для защиты своих прав, жизни и свободы мы, рабочие, должны создавать по цехам и отделам боевые рабочие дружины, неустанно помогать дружинникам вооружаться, приобретая или изготовляя оружие рабочей обороны у себя в цехах.

— В этом я вам не потатчик! — выкрикнул один из мастеров.

— Пошла-поехала! Ух, как завелась наша Маруся! — громко выкрикнул Федор Миронович Петухов, избранный вместе с начальником своего цеха в Совет уполномоченных. А для рядом сидящих добавил: — Этого пугаться не стоит. Вестимо дело, грому тут, как у Ильи-пророка, но язык он у нас будет держать за зубами. Не будь я Грач!

Собрание окончилось, но и одной и другой стороне оставалось над чем крепко призадуматься.

8. РАЗДУМЬЕ НАД ВОЛГОЙ

Сказать, что нынче Егор Евлампиевич был особенно взволнован в ожидании важных известий и новых поручений от губернской партийной организации, а может быть, и прямо из центра, — значит, плохо знать его натуру.

Конечно, и среди самых твердокаменных соцдеков — большевиков люди по складу характера, по своему отношению к конкретным обстоятельствам разные. Да и у них в местной организации РСДРП все они, пожалуй, совсем не похожи один на другого. А ведь все из одной рабочей семьи, одного голодного и обездоленного роду-племени, одной общей страсти — победить в неравной борьбе российское самодержавие.

Хорошо еще, что в их организации почти все люди оседлые, на месте проверенные. Для подпольной деятельности революционер оседлого образа жизни должен быть особо стойкий, прямо сказать, двужильный. Вся его революционная энергия — быстрота реакции на быстротекущие события и бесповоротная решимость в бескомпромиссной классовой борьбе, весь его организаторский дар чаще всего до времени должны быть скрыты, может быть, даже от друзей и близких (разве что не все спрячешь от жены!). Годами вырабатывается на людях и в общении со многими людьми такое устойчивое, привычное для всех и каждого поведение.

Взять того же Егора Евлампиевича Тихого. Как бы и что его ни взволновало, а внешне он все равно, как всегда, спокоен и нетороплив.

Посторонний глаз увидит деда Егора привычно миротворным, незлобивым, может быть даже по-старчески в чем-то немного медлительным. Нынче дело иное. Нынче он сильно был взволнован.

Вот почему сегодня в ожидании важных вестей Егор Евлампиевич, славящийся в слободе постоянным домоседством и нелюбовью покидать свое место на заводе ли, в своей конторке, дома или в облюбованном и закрепленном раз и навсегда месте за одним из дальних столиков в питейном доме не из самых роскошных, но и не очень расхожих, никого не поставил в известность о своей отлучке. Тихо, если не сказать незаметно, задами слободки один-одинешенек подался на излюбленный им лесистый высокий берег Волги в двух-трех верстах от поселка по направлению к губернскому городу.

Лет двадцать назад по обе стороны от большака, а кое-где и от самой слободки еще гулко шумела густая дубрава. Теперь же на две-три версты от него, почти до самого берега Волги, она повырублена да повыкорчевана, и лишь местами трепетно дрожит на ветру молодой березняк, осинник да по закраинам болотцев кустится подлесок, сплошь заросший кипреем, а по воде — болотной осокой. Здесь над полными плавными водами Волги высоко подняли к небу разлапистые кроны остатки старого могутного приволжского леса. Он сохранился еще от давних-предавних, позабытых времен. Есть кряжистые вековые дубы, тенистые мощные клены, а по обрыву, низко нависая ветвями над водой, тянутся раскидистые вязы. Отсюда открывается живописная степная даль Заволжья, по которой распластали свои русла обе великие русские реки.

Сидит Егор Евлампиевич на старом кряжистом пне по-над самым берегом Волги в тени могучих кленов и вспоминает рассказ отца о том, как пришел в эти болотистые, покрытые вековыми пущами места крепкий, атлетического сложения военный человек, армейский подпоручик войска русского, грек по национальности, жадный до денег, хитрый, прижимистый и расторопный делец.

Тогда еще и самих Волжских заводов-то не было.

Стояли, говаривал его дед Степан Булыга, два-три больших дощатых сарая с подслеповатыми оконцами, а внутри — машина паровая, горны, наковальни, несколько прессов, кое-где станки, что еще и сейчас работают от тех же трансмиссий.

Ворота в сараи днем не закрывались — все больше света, виднее работать, не ударишь по ноге, не оттяпаешь на машине пальцев. И вся работа — вручную. Надеялись только на собственную силу. Железные болванки тащили к печам на себе, нагретый металл огромными щипцами сами волокли к наковальне или прессу. В корзинах и мешках подносили к горнам древесный уголь, следили, чтобы горел жарко, не то простынет заклепка, не вложишь ее молотом в котел. Летит по цеху мальчонка-подручный, будущий отец Егора Евлампий, торопит горнового, такого же отрока лет четырнадцати — пятнадцати от силы: «Клепку давай!», хватает ее, чуть не добела каленную, особыми клещами — и бегом-бегом к клепальщику, отцу своему, Степану, а тот встречает с тяжелым молотом, поднятым над головой. И пошел долбить красную, пока не остыла. В котле — хуже всего. Там внутри согнулся в три погибели парень и жмет изо всех сил на стенку котла тяжелой железной поддержкой, чтобы клепка не «влетела» в отверстие, а плющилась под ударами молота, скрепляя шов. Такой долбеж и скрежет стоит, что голова от этакого адского шума разламывается, будто не по железу, а прямо по перепонкам в ушах грохают. От лязга, постоянной тряски в котле под ударами тяжелой кувалды года через два-три глохнет и физически крепкий клепаль.

Да что отец, все это хорошо помнит и сам Егор Евлампиевич. Ступенька за ступенькой прошел он сложную иерархию, начиная с «мальчика», бегая от горна с клепкой до «глухаря», рабочего — держальщика клепки в котле, потом от клепальщика до мастера. Но, пожалуй, на всех этих заводах он стал единственным, кому довелось из рабочих подняться до старшего мастера, а затем и начальника цеха, вхожего в административный совет при акционерах.

Задумался Тихий. Воспоминания начались было с истории хищнических порубок бора, но вот привели его вновь к своей судьбе. А она далеко, поди, не окончена. Ее еще, судьбу-то, вершить да вершить надо. Закурил. Посмотрел на небо. А оно не в пример тому, что рыжим, пыльным да дымным облаком вечно стояло над слободкой, над Волгой и заречьем, было по-летнему ясно-голубым. А по нему, легкие, как далекие парусные лодочки, одно за другим неслышно проплывали перистые облачка. Иные из них почему-то задерживались. Они подолгу мягким пухом висели на одном месте. Потом исчезали, словно растворялись в прозрачно-чистой холодной небесной выси.

В те давние времена, когда ступила сюда твердая нога предприимчивого грека, рабочих-то было еще очень мало. А крестьяне крохотных деревушек, густо разбросанных в этом богом забытом болотистом комарином междуречье, заняты были тем, что втайне от властей подпиливали вековые сосны да ели, дубы да вязы, липу да клены, пилили сваленный лес, рубили на поленья, и клячонки тянули возы с дровами в губернский город на дровяные базары. Это изнурительное ремесло давало лишнюю копейку бедному крестьянину.

Жадный глаз оборотистого грека узрел и иное. Баржи в те поры тянули по Волге бечевой бурлаки.

Это последняя на пути к губернии пристань. Здесь на берегу и сгружали мешки с зерном или мукой, привезенной с верховьев, из-под Твери, Рыбинска, Ярославля и иных земель.

Дорог в этих местах допрежь и вовсе не было. Грузы мучные и зерновые — больше все казенные — месяцами лежали под открытым небом. Зерно гнило, мука прела. И лишь сторожа уныния не ведали — стукотили деревянными колотушками день и ночь, отпугивая и птиц, и мелких воришек.

А у грека — широкий размах и хватка волчья. Он поехал в губернию, подмазал чиновников, те и запродали ему по твердой государственной цене весь хлеб этот к в зерне, и в муке. Вернулся он с купчей. Местный плотник сбил-сколотил будку, а какой-то богомаз изладил на ней вывеску: «Извозные подряды — рупь с воза до губернии». Деньги по тем временам это были немалые.

Клюнули мужики на приманку. Ни тебе пилить, ни рубить, ни ответа несть, а навалил восемь мешков и вези в город. Вернулся с квитком — получай рупь!

И поплыла мука в губернию. В городе хитрый грек заранее для ее хранения откупил лабазы. В другие лабазы, рядом, ссыпали зерно. Возили всю зиму по твердому насту. А весной всю эту уймищу хлеба по государственной, но уже весенней цене продал грек снова государственным чиновникам с наценкой на перевоз каждого куля всего в две гривны. Невелика, казалось бы, нажива! Но человек он стал в этих местах и у чиновной знати, и у мужиков — свой. Всяк мужик мог ему везти возок дров, разделанных или в бревнах: все забирал расчетливый хозяин. Платил за дрова по местной, даровой цене. «Все равно сверх местной цены рубля не заработать, если муку отказаться в город возить», — думали мужики. А следующей зимой отставной подпоручик погнал эти дрова на мужицких же лошаденках по полтиннику за поездку в губернию по мелким левобережным заволжским городкам и поселкам целыми обозами. Во главе каждого обоза ехал его доверенный. С каждого воза трояк, а то и боле того привозили хозяину. Год выдался голодный. У грека снова лабазы муки да зерна полным-полнехоньки. Тут-то он своих доверенных и распустил по всему Поволжью с хлебными обозами. И озолотился, да так, что стал земли по всей России скупать, хлебом засевать, а хлеб тот гнать в свои лабазы до новой нехватки. И разбогател, земли эти вот, почитай, все поскупал, и Волжские железоделательные заводы поставил.

Сидел Егор Евлампиевич, цигарку потягивал, и, будто дымок от самокрутки, вились и тянулись воспоминания.

Взглянул в сторону губернского города, вспомнилась яркая, пестрая ярмарка. Большой белый столб на ярмарочной площади, битком набитой простым людом. Собрались поглазеть на счастливчиков, осмелившихся взобраться по гладкому столбу, чтобы снять укрепленную на самой его верхушке пару ладных яловых сапог ходового размера. Помнит Егор Евлампиевич, уже и не парень — молодой женатый мужик был, но разулся и полез по столбу. Поначалу все вроде бы как и ничего шло. Цепко облапил сильными и длинными ручищами столб, а босые крепкие ноги с широкими по-крестьянски ступнями прижал что было сил к обеим сторонам столба, укрепился и хвать руками выше. Подтянулся. И вновь ноги хорошо в столб упер. Так и лез до самого, почитай, верха. Да под самыми-то сапогами столб оказался не то мылом, не то жиром каким обмазан. Только закинул руку Егор, чтобы сапоги схватить, ан на одной-то руке и подуставших ногах могутное тело его не удержалось — не заметил сам, как до половины столба скатился. Ну, а правило известно: «С одного раза!» Пришлось несолоно хлебавши под смех всей площади спускаться наземь.

И тут не видный ни ростом, ни телом, щупленький, поджарый такой парнишка, и картуза гимназического не снял, вдруг по столбу споро так полез. Не успела площадь и ахнуть, как он вместе с парой новых сапог съехал вниз. Очень тот паренек Егору запомнился — тоненький, аккуратненький такой, щечки беленькие, а снял внизу свой гимназический картуз — волосы черной большой копной, да все в завиток, словно каракуль на ином воротнике. По волосам — ну цыган цыганом… И еще заметил Егор. Прежде чем надеть новые сапоги, вынул тот из карманчика гимназической курточки, которую оставлял, пока лазил, на земле, очки без дужек и надвинул на длинный орлиный нос. И глаза его стали от этого еще как будто бы шире, да вдруг прорези их совсем сузились — ослепило, видать, солнышко. Но как был доволен парень! Пот с лица утирает и во весь рот улыбается, а зубы — ровные, белые. Но тут очки запотели. Стал протирать очки, а там и вновь их на нос, затем и сапоги надел. Хватился Егор, а парня — поминай как звали.

Ан довелось с ним встретиться и еще раз. И не так уж давно, года полтора-два назад и всего-то.

В местном партийном комитете обсуждали вопрос о том, кого оставить в глубоком подполье на случай репрессий и обескровливания верхушки революционного подполья после первомайской демонстрации, когда впервые открыто решили выйти на улицы слободки под красным флагом и с лозунгом: «Долой самодержавие!».

Согласно поручили в тот день руководство всем делом продолжения революционной подпольной борьбы в слободке и на заводе именно ему, Егору Тихому, члену местного комитета РСДРП с первых дней провозглашения партии рабочего класса России. Он был признан наиболее законспирированным из соцдеков и наиболее авторитетным среди населения поселка, так как уже к тому времени сумел занять должность старшего мастера и даже у начальства значился на самом лучшем счету.

И через год после того, как его товарищи большой группой были схвачены во время первомайского шествия, попали в тюрьму, а затем сосланы в далекую Сибирь на каторгу, тогда вот и встретился он вновь с кучерявеньким брюнетом в пенсне на выразительном орлином носу. Теперь разница в возрасте была еще заметней. Моложавый, несмотря на отпущенные усы, студент не то инженер не узнал в нем того молодого парня, что пытал до него счастья на ярмарочном столбе. И немудрено. Раздался в плечах, заматерел и, что уж там говорить, постарел заметно Егор Тихий.

После положенного при таких встречах пароля, в то время как подавали друг другу руки, моложавый коротко бросил:

— Свердлин, агент ЦК и член губкома РСДРП большевиков.

Егору Тихому представляться было ни к чему — не он был вызван, а сам Свердлин пришел к нему, хотя разыскивал через третьих лиц. Ну да это лишний раз подчеркивало, как и там, в высшем партийном руководстве, ценят его большую законспирированность.

Открыто и доступно любому жил он как старший мастер, один из старейшин этих заводов и самой слободы.

Вторая его жизнь — революционера-подпольщика — была известна лишь двум-трем товарищам по местному комитету да губкому РСДРП. Ну и Анне Максимовне, жене, конечно.

После раскола, который учинили в партии меньшевики, потерпев поражение от большевиков на II съезде, подчас трудно было Егору Евлампиевичу Тихому самому разобраться в обстановке и сплотить на работу в революционном подполье молодые кадры. Попробуй разберись, когда в одной РСДРП есть и «искровцы», и «новоискровцы», и «большевики», и «меньшевики», и твердые «искровцы», и «болото».

Однако к беседе со Свердлиным он был готов. Знал он и основные теоретические работы лидеров большевизма как главного, подлинно революционного направления, организующего революционную борьбу русского рабочего класса России. А через «Искру», затем «Вперед» и другие партийные органы печати был всегда в курсе конкретных событий политической жизни партии, рабочего класса и других слоев населения страны. Благо что, несмотря на аресты десятков агентов «Искры», несмотря на разгром в Кишиневе искровской типографии, партийная печать поступает сюда, на среднюю Волгу, регулярно и нередко в немалых количествах.

Но до сего дня памятна все-таки та короткая встреча, которая произошла у него с товарищем Свердлиным.

Свердлин был отлично подготовленный, глубокий теоретик-марксист, прямой последователь и соучастник той огромной и напряженной политической, идеологической, организационной борьбы с многочисленными противниками и в самой партии, и вне ее, которую приходилось долгие годы выдерживать основателю большевизма В. И. Ленину.

Хорошо и доходчиво разъяснил Свердлин в тот раз и международное положение, очень сложное и неблагоприятное для революционной работы. Особенно твердо запомнился один из важнейших практических выводов из сложившейся обстановки: солдат, призванный с Путиловского, с Гужона, с Волжских заводов, — вот кто станет бациллой революции в армии. Каждый солдат, вернувшийся с маньчжурских полей, с разгромленных и плененных тихоокеанских эскадр, — это подлинно золотой резерв революции.

Терпеливо, но настойчиво развивал Свердлин ленинскую мысль о необходимости обратить особое внимание на чисто военную подготовку кадров революции.

— Большевики вместе с Лениным, как стало теперь известно, — говорил Свердлин, — в большинстве местных организаций ведут успешную борьбу за созыв Третьего съезда РСДРП.

Т о л ь к о  б о л ь ш е в и к и  должны стоять у руля русской революции, если мы хотим, чтобы она победила.

Вот тогда-то и вручил Тихому Янис Свердлин одну из последних ленинских работ — «Шаг вперед, два шага назад».

— Помните, дорогой товарищ Тихий. Отныне до следующего съезда большинство — это не меньшевистский ЦК или Совет партии, не сборище эсдеков в Женеве. Большинство, как мне писала недавно Розалия Самойловна Землячка, — сказал он, — это местные комитеты партии в России. Большинство — это вся рабочая партия. И оно, это большинство, твердо и неуклонно идет за Лениным, за твердыми большевиками, старыми ленинскими искровцами.

Рассказал он и о создании Бюро большинства, и о программе новой большевистской газеты «Вперед».

И вот сегодня предстоит чрезвычайно важное заседание комитета местной организации РСДРП Волжских заводов, а какие материалы придут из центра или губкома, он еще и предположительно не знает. Уверен в одном: на связь со Свердлиным пошел хотя и очень еще молодой, но верный человек.

Невольно вспомнилась их первая встреча. Она произошла… в парилке слободской бани. Одно воспоминание об этой необычной ситуации заставило Егора Тихого улыбнуться.

…Был, как и сегодня, воскресный день, но стояла еще зима. Снег валил хлопьями. Непривычно было видеть родную слободку столь белой и чистой, не засыпанной гарью и черной копотью заводских труб, не заблеванной и не залитой конской мочой.

Белизна сама по себе рождала хорошее, светлое настроение. Самому захотелось смыть пот и грязь трудовой недели. Ну и решился: белье и веник под мышку — и айда в Марьину Гриву попариться в общественной баньке. И три версты не крюк. Медленно брел слободой и вышел на Пески: «Живут здесь Адеркины, пройдусь мимо окон, авось Васятка (рассказывал Масленников — парнишка смышленый, огонь, и предан революции беззаветно) сообразит и также в баньку подастся. Там можно с ним без лишних свидетелей условиться о встрече, любопытно самому его прощупать». Любил Егор Тихий людей, которые умеют других слушать. Таким доверял многое.

И впрямь в окошке метнулась чубатая голова и черные уголья глаз весело блеснули.

В бане шумно, краны шипят, то и дело любители пара льют на каленые камни воду, чтобы свежего горяченького парку поддать. От звона шаек и тазов, от говора мужицкого страшенный гул стоит. Помылся, помнит, Егор Тихий по первому разу — и в парилку, места ищет. А ему молодой, ладный, стройный такой, хоть и поджарый, парнишка рукой машет.

— Ты что, глухарь? — посмеялся Тихий.

А парень разве что блеснул острыми зрачками и вновь молча окатил водой лавку, мыло в шайке разводит. Подставил ему свою спину Егор — почувствовал: силенка есть у малого, но трет с умом, по всей спине, а не по одной хребтине, как иные банные ухари, абы только силушку показать.

И вдруг спрашивает:

— Почто тетеревом обозвали?

Вконец рассмешил старика.

Распрямился дед, пригнул парня за тонкую шею к лавке и давай ему спину сандалить.

Сам в ответ:

— Да думал, ты и впрямь из глухарей, слова не сказал, рукой машешь. А может, своя свою не спознаша? — рассмеялся вновь Тихий.

— Про глухарей я слыхивал, а сам работаю механиком на электростанции.

— Зовут-то как?

— Адеркин Василий.

На том беседа и кончилась. Надраил он Василию спину, а когда пошли одеваться, мимоходом сказал:

— Заезжий дом знаешь? Так вот в трактире Калашникова — там у меня завсегда столик есть. Будет нужда, приходи смело в среду или пятницу — народу помене. А теперь прощевай, мимо тебя гулять ходил, а живу не на Песках, один ступай.

На том и расстались.

И сейчас по-доброму вспомнил о парне: «И впрямь сообразительный и с умной головенкой на плечах оказался паренек. А как слушать умеет, с каким спокойствием и искренним вниманием, а за всем этим чувствуется неподдельная пытливая заинтересованность».

Состоялась и та встреча с ним, о которой еще в баньке условились. Как обычно, сидел в тот вечер Егор Евлампиевич уединенно за столиком в самом углу. Графинчик с водочкой, естественно, перед ним, огурчик соленый. А на другой тарелке селедочка с луком разделана. Было в тот час не людно у Калашникова, спокойно.

Подошел Василий, разрешения подсесть к столику попросил.

— Садись, стопку выпьешь, гостем будешь, — ответил Тихий.

Выпили по стопочке, селедочкой заели. Налил Тихий по второй, но пить не стал, а заговорил:

— Был у нас, Адеркин, случай такой. Года три-четыре назад, не боле. Может, с «шарманки» у горна, как многие иные, начинал он свой путь, а скорее, поначалу робил нагревальщиком заклепок или там ковалем хорошим, только поставили вдруг его мастером на целую смену. Молодой совсем. Не слыхал такого — Грабов ему фамилия?

— Это что уволили с завода без объяснения причин? Среди мастеров такое редкость. И правда, Грабов вроде. Ну да, Грабов, — не без тайной гордости за такую осведомленность вымолвил Василий. — Уехал он с квартиры, исчез из поселка…

— Ну-ну. Верно, о нем ты и слышал. Так вот, горячая у нас, брат, работа — с металлом огнедышащим. А металл, сам знаешь, что твой хамильон: миг один — и в новый цвет перекрасился — черным, грязным в печь забросишь, на глазах порозовеет, покраснеет, синим отблеском сверкнет, ан — уже белый, словно молоко в кругах мороженое, а схвати его, окуни в воду — и попали снова цвета от розового до соломенного, или, как еще называют его, цвета побежалости. Таков металл. И над ним один хозяин — рабочий человек, мастер своего дела. Он по цвету знает, когда и на что тот годится, — когда вязок и ковок, когда хрупок, но тверд.

Василий заерзал на стуле. Тихий заметил и сказал:

— Знаю, что видел ты это все и сам, говорят, деду своему помогал кузнечить.

— Откуда только, дядя Егор, вы столько обо мне знаете? — невольно вырвалось тогда у Василия. А продолжал вдруг озорновато: — Сказка ль, быль, но — в них есть прок, добру молодцу урок.

— Ты, брат, с перчиком. Ну что ж… да это, пожалуй, и неплохо. Давай опрокинем по стопочке для прояснения мозгов, — улыбнулся Тихий, поглаживая усы.

Но Василий отказался:

— Не захмелеть бы — разве что перед уходом рюмашечку, чтобы на улице разветрило. Мне в ночную ноне.

— Ну как хошь, — явно в лад пареньку ответил Тихий. И словно бы и не прерывал рассказа, продолжал: — А люди какие? Распинается иной из начальников. Он тебе и о вере православной, и о народе, и о благодетеле всея Руси, вестимо, ввернет к месту да и о щедрости его меньших братьев — акционеров не забудет. Стоит тот златоуст благостный, весь розовощекий, прямо аленький цветочек.

Слушает со вниманием Василий. А вот куда мудреный дед разговор клонит, к чему выведет, видно, еще никак ухватить не может. Но пришлось сделать вид, что этой растерянности молодого собеседника он вроде бы и не заметил. Так же негромко, как и раньше, продолжил свой рассказ:

— Рабочий наш люд грубоват на слово, невоздержан в требованиях. Кто-либо и гаркнет: «Бачки с водой когда будут, хозяин?»

И другой туда же: «В субботу бы часа на два ране кончать, телеса омыть, к заутрене чистым прийти». Ну и еще что-нибудь в этом роде.

Побелеет начальство, затем краснеть начнет.

— Понимать начинаю, дядя Егор, — повеселели глаза у парня, — вот где хамелеоны-то, значит!

«Разговорчики. Прекратить!» — гаркнет мастер.

Егор Тихий — опытный рассказчик. Он умеет так повернуть, что вроде бы и рассказ продолжается, и собеседника «приструнит». И это понял Василий. Тихий же теперь опять ровным голосом продолжал:

— А то и полиция заводская вмешается. Людей теснить, зачинщиков, кто голос смел подать и всю благодать испортил, искать начнет.

Он опрокинул стопочку, заел огурчиком, рукой молча показал Василию: можешь погодить, мол, не пей своего. Вытер большим платком носовым сивоватые усы и снова заговорил:

— Да, так вот об этом случае. Говорит как-то молодой мастер Грабов своим сотоварищам: «По цехам акционер ходит, конторщики шепчутся, директора сменят, может, этот новым будет. Надоело, браты, перед ними картуз ломать. Если в обед пожалует — обед нам и по заводскому распорядку положен, — не вставайте. Сидите, будто никто и не входил!»

Так все и произошло. Было пасмурно. Сквозь грязь и копоть на оконных стеклах свет со двора еле-еле просеивался, и темновато было в цеху. Словно в погасших костерках в лесу, в стылых горнах тускло мерцали иссиня-бурые огоньки. Шлепая начищенными штиблетами по цеховой грязюке, прошествовала свита, сопровождая будущего акционер-директора. Работая на холостом ходу, легонько гудели и повизгивали трансмиссии, лениво похлопывали изношенные брезентовые ремни, деловито вполсилы сопела паровая машина.

В сумеречной полутьме, молча жуя свой хлеб, сидели рабочие.

«Обедаете, братцы?» — в некоторой растерянности визгливо выкрикнул новый и смущенно смолк.

Никто из рабочих не встал. Никто не ответил на нелепый вопрос. А попробуй обвини рабочих в бунте: обеденное время, и каждый по закону занят своим.

Цеховое начальство подозвало Грабова. Тот медленно поднялся и не спеша пошел. А тут и обеденное время истекло. Рабочие поспешили к своим местам. Запыхтели прессы, завздыхали горны, взвыли трансмиссии, тяжело, натужно засопела паровая машина, застукотили молоты, забегали от горнов к котлам нагревальщики. В этом шуме и полном к нему безразличии, стоя посреди цеха, переминался с ноги на ногу новый заводской властитель. Постоял, постоял и понял, что его здесь никто не захотел заметить. С тем и покинул цех со всею своей свитою.

А неделей позже вызвали Грабова в контору за расчетом.

«Сменный мастер в цехе не нужен, а иных вакансий нет». Хитрые и жесткие правила найма на наших Волжских заводах. Мы, нанятые, не можем отказаться от службы до истечения срока найма, но пароходное управление, акционерное общество и дирекция завода имеют право отказать нанятому во всякое время, а «никаких возражений со стороны нанятого лица — так гласят правила — не допускается».

Помнится, Василий искренне был удивлен, как это он, Егор Евлампиевич, и в возрасте уже солидном, а такую память имеет, даже документы наизусть читает. Приятно было все это слышать от паренька. Умница! Но надо было заканчивать рассказ.

— Так вот хороший мастер остался без работы. Ворохнулось, правда, и тогда подозрение у цеховщины, что кто-то заушничает. Но подумать на своих никто не посмел. Разве кто-либо спьяна лишнего сболтнул? Про то как узнаешь? Так это дело тогда и забылось. А Грабову, ты верно сказал, пришлось с семьей уехать из слободки. — Тихий привстал, еще более наклонился в сторону Василия и длинной могутной своей рукой похлопал парня по плечу. И словно бы подмигнул, глаза его молодо блеснули, а на лице появилась добрая улыбка. — Вот я и хочу сказать: человек-то куда сложнее, чем металл. По одному цвету щек или там блеску глаз не определишь, когда он мягок, когда тверд, а когда просто-напросто подлец подлецом. — Тут он помолчал, поднес к мясистым своим губам до краев наполненную стопку, но пить снова не стал.

Тепло, по-отцовски, посмотрел Егор Евлампиевич на притихшего Василия и понял: паренек ждет пояснений. Так на вот, прими мои нравоучения.

— А веду я, друг мой хороший, все к одному: беречь мы должны настоящих, нужных делу людей, будь он простой рабочий, мастер или заезжий студент. Нужна такая рабочая спайка, чтобы не только доброму совету друга последовать, но и суметь, если что не так, грудью встать на его защиту да еще и других за собой поднять. — И словно бы между делом сказал: — Хочу тебя спросить: крепко дружишь с Масленниковым? По глазам вижу, что крепко. Вот и хорошо, помни: его слова — что мои, принимай как самые важные, а что поручит — выполняй, браток, без оговорок, зря он тебя не потревожит.

Вот теперь он решительно поднял стопку и чокнулся со стопкой Василия, а опрокинув ее, смачно крякнул и стал закусывать.

— Спасибо вам за угощение и добрый совет, — с чувством сказал, ставя порожнюю стопку на стол, Василий. Он спешил на завод: скоро его смена.

Тихий только помахал ему в ответ рукой.

Крепко задумался Василий над его словами. Надо, видно, уметь находить в своей среде провокаторов-доносчиков.

И вот что Егору Евлампиевичу неделей позже рассказал Масленников:

— Ну и быстр на науку Василий Адеркин. Ведь что удумал. Решил испытать в тот же вечер, когда с тобой встречался, своего напарника, тоже, как и он, теперь электромеханика Афанасия Низова.

…В цех Василий вбежал после звонка и, не раздеваясь, стал на свой пост у распределительного щита. Неподалеку по каким-то своим делам крутился Низов.

Слыхал Василий от него, Масленникова, как ловко обманывал приставленного шпика один из революционеров-подпольщиков с их Волжских заводов.

На глазах у рыжего жандарма, подосланного к ним под маской нового рабочего, выхватил он как-то торчащую из кармана своего товарища по партии газету (о том, что тот «не заметил» этого, было условлено заранее).

— Отдай газету! — набросился его друг на рыжего. Тот гогочет, зная, у кого газета. А подпольщик незаметно вложил в газету товарища пачку прокламаций. Настало время признаться в «розыгрыше». Смеясь, отдает он теперь газету «с начинкой». И все трое гогочут — сыщик над «разыгранным», а друзья — над ним.

Так вот, носил свои прокламации этот подпольщик в специальном узком мешочке, прикрепленном в одном из рукавов. Сыщик пошарит-пошарит в карманах пальто, а заглянуть в рукав не догадается.

И Василий сложил теперь свое пальто так, что изнанка одного из рукавов с порванной подкладкой осталась открытой взгляду любого первопопавшегося, а за подкладку засунул листок с напечатанными правилами найма на Волжские заводы — и так, чтобы торчал лишь уголок бумажки, очень смахивая на прокламацию.

А сам отошел от щита в глубину зала электростанции. Пробегал Филя Колокольников, глянул на пальто, увидел торчащий листок, сложил пальто так, чтобы закрыть рукав, и побежал озабоченный — видно, разыскивать неосторожного Василия.

А Василий тут как тут — вновь пальто свое сложил по-старому, чтобы листок виден был. И опять укрылся в глубине зала. Мимо проходил Низов, выхватил листок и, не читая, понесся с ним в конторку Павла Александровича. Вылетел оттуда красный, подбежал к пальто и сунул бумажку снова за обтрепанную подкладку рукава.

Застучали башмаки по лесенке, спускается в зал Павел Александрович, а Василий тут как тут, у щита стоит на своем месте.

— Что за черт, а мне сказали, что Адеркин оставил щит без присмотра.

— Здравствуйте, Павел Александрович! Как так можно — стою на посту, как часовой на мосту.

— Все шуточки, Василий, — а правила найма на работу зачем вам понадобились вдруг?

Василий, вежливенько потупив очи, ответил:

— Так ведь хотелось вам, Павел Александрович, приятное доставить, несут прокламацию мою показывать, ан это дозволенная и разрешенная и хозяевами, и цензурой «служебная инструкция». «Взялся за ум», — скажет мой начальник. И ему приятно, и мне честь…

— Тогда-то, Егор Евлампиевич, я и дал Василию Адеркину свое поручительство в партию, а ты меня в этом ноне поддержи…

…Сидит по-прежнему на дубовом пеньке над Волгой-рекой патриарх рабочей слободки. Сидит свободно, с прямой спиной, не сутулясь по-стариковски. Волосы с сединкой крутой волной на голове с открытого лба к затылку расчесаны. Борода рыжевата, окладиста. Сидит, раздумчиво смотрит на текучие воды родной реки. «Вечерняя зорька холодна и ознобиста», — подумалось старику. Медленным движением тыльной стороны руки погладил свои пышные усы, выбросил остатний кончик до предела выкуренной цигарки. Начал новую вертеть. А думы вновь о делах.

Вот уже две недели, как Адеркина приняли на комитете в партийные ряды. И впервые нынче ушел он самостоятельно на ответственную связь. «Ранние зори холодны. Впрочем, может быть, в этом они сродни зорям вечерним», — еще раз подумал об этом Егор Евлампиевич и решительно поднялся с пенька. Пора уже. Ныне у Кочурина соберутся. К нему и Адеркин, дай-то бог, должен прибыть к тому же часу с задания: материалы доставить. Ну, а еще через час-полтора после того и заседание можно, стало быть, начинать.

9. ИСТОРИЯ ТРЕХ ЛИСТИКОВ ПАПИРОСНОЙ БУМАГИ

Василек впервые видел такие большие цельные стекла в высоких оконных рамах без единого переплета. Они поблескивали на утреннем солнышке. Особнячок был о двух этажах, не так уж и высок, на видно, что жили в том доме просторно. Занимал его не генерал-губернатор и даже не шеф губернского жандармского управления, но все же лицо во всей губернии весьма известное — ученейший юрист Людвиг Леопольдович Фриденштерн, присланный из самого Санкт-Петербурга. И стоял он во главе губернской адвокатуры.

Затаясь в проеме дубовой калитки деревянного домика напротив особнячка, Василек глаз не спускал с парадного подъезда адвокатского дома.

И только отворились двустворчатые дверцы, выпустив на улицу двоих — среднего росточка приземистого и широкоплечего курчавого мужчину в пенсне и полную, со вкусом одетую рыжекосую девицу с небольшим кожаным саквояжиком в руке, Василек покинул убежище и, перебежав улочку, скрылся на другой, параллельной. Отсюда он спокойно пошел на условленное место.

Молодые люди оживленно беседовали, не замечая субъекта в гороховом пальто: он увязался за ними сразу, как только они сделали первые два-три десятка шагов по тихой улочке.

— Нет, мой друг, — безмятежно звенит голосок-колокольчик нарядной спутницы широкоспинного брюнета. — Мадам Жанлис обворожительна в своих нравоучениях. И если наша Вербицкая с ее «Ключами счастья» завоевала не одно сердечко городской мещаночки среднего достатка, то Жанлис всю жизнь работала на воспитание благородных девиц, потомков аристократических семейств и утонченно образованных людей из доброй поры так называемого столбового дворянства.

— Однако, я думаю… — попытался возразить брюнет.

— Но дорогой мой Серж! — громко воскликнула увлеченная беседой молодая дама.

— Вы, милая Полина, не даете мне и словечка вставить, — сверкнув на солнце стеклами пенсне, пробасил спутник.

— Ой, простите меня, мой дорогой! Женщина всегда остается женщиной. Теперь я внимательно слушаю вас.

Густой, низкий, чуть сипловатый и тихий голос мужчины не позволил субъекту в гороховом пальто так же отчетливо услышать его монолог. До ушей филера доносились обрывки фраз, отдельные фамилии:

…Мадам Бовари… Флобера… воспитанник… остросюжетном и высокохудожественном… своего класса… Замок «слоновой кости»… А… Ги де… «Милый друг»… с горячим желанием не разоблачать, а воспитать, улучшить…

Но не успел еще и сообразить «гороховый» субъект, как все это произошло, а молодые люди неожиданно исчезли, проворно нырнув на глазах филера в калитку приходного двора. Когда же он побежал и, тяжело дыша, влетел туда, их и след простыл.

Но одному из руководителей губернского подпольного комитета РСДРП большевиков Свердлину и приемной дочери господина Фриденштерна, связной губернской большевистской организации Полине Браудо было достаточно этого времени, чтобы незамеченными посетить представителя центра Александра Николаевича Симашенко. Тот был надежно укрыт на квартире Максима Ферпилова, любимого племянника известного волжского пароходчика Степана Федоровича Вокошенова. Получив необходимые материалы (они разместились всего на трех листиках папиросной бумаги) и спрятав их в потайном отделении портсигара Свердлина, исчезнувшая было пара вновь открыто появилась на той же улочке.

Дворнику соседнего дома, отъявленному служаке-монархисту, пришлось изо всех сил дуть в полицейский свисток с горошинкой, пронзительной соловьиной трелью вызывая с параллельной улицы тайного агента полиции.

И вот снова по-летнему ярко светит солнышко. И хотя еще неделю назад лежал снег, одетая по-весеннему, опять мило беседуя, прогуливается по улицам интеллигентная, из богатеньких, парочка. И за ней снова степенно и неотступно следует человек в котелке и гороховом пальто…

Теперь басистый рассказывает спутнице веселую историю о том, как где-то невзлюбили хозяина и подстроили ему такую «козу»: перед его приходом по всему полу в цеху разлили клей и забросали стружками.

Хозяин делает два-три шага, и подошвы обуви обрастают ворохами липкой стружки. Срывая стружку с подошв, хозяин видит, что и голенища его хромовых сапог обрастают чудовищными наростами из еще более завивающейся кверху стружки. И мастер не может помочь. Он сам запутался в стружке.

Истошно визжит циркулярная пила, широкими взмахами по доскам рубанками, шершебками, фуганками истово, с азартом гладят доски столяры-модельщики, только стружка да опилки в стороны летят.

Разозленный хозяин свирепо кричит на мастера и измученный, волоча за собой длинные хвосты из стружек, вылетает из цеха, где трудятся преисполненные усердия мастера. Вышло, что лишь хозяин да его верный служака мастер остались не у дел, попав в столь ужасно смешное и нелепое положение.

Звонко, от души смеется Полина Браудо. Ей есть теперь чем оживить очередную свою беседу о формах борьбы рабочих с хозяевами и их прислужниками.

А Свердлин вдруг быстро бежит по откосу в сторону Волги. Увидев человека с папиросой, достает на ходу портсигар, вынимает оттуда свою папироску и просит прикурить. Сидящий на откосе лезет в карман за спичками. Свердлин достает в несколько раз свернутые листики папиросной бумаги, перегибает их еще раз и всовывает в пустой коробок, откуда только что достал одну спичку, чиркнул ею о коробок, быстро и ловко закуривает и так же быстро возвращает коробок владельцу.

— Куда же вы? — успевает только крикнуть ему спутница, как он уже стоит с ней рядом и, улыбаясь, отвечает:

— Спички забыл, пришлось бежать, чтобы прикурить.

А сам берет под руку свою партнершу, и размеренным шагом беззаботно прогуливающихся людей они направляются по тротуару в сторону пристани.

Он все-таки успел шепнуть Василию Адеркину: «Сзади нас «горох», и тот спустился прямо по откосу вниз.

Филер имеет поручение следить именно за этой парой, на что и рассчитывал Свердлин. Теперь филер напрочно привязан к ним, но он уже им не опасен. Связь сработала нынче без осечки.

И вот уже Василек Адеркин в каморе у своей прежней хозяйки, где теперь один продолжал жить Масленников.

— Разрешите прикурить! — не удержался он повторить слова, обращенные к нему Свердлиным, когда остался наедине со своим тезкой. И жестом заправского фокусника двумя длинными пальцами левой руки весьма артистично извлек из глубины потайного карманчика заветный спичечный коробок. Передав его со всем содержимым своему старшему товарищу по партии, Васек с приятным чувством исполненного долга весело зашагал на завод, где его ждала вечерняя смена.

А Масленников, не теряя ни минуты, отправился с тремя листиками папиросной бумаги в дом Кочурина, где, он знал, его уже поджидают другие члены комитета местной партийной организации РСДРП большевиков.

И вот уже крупная мозолистая рука Егора Евлампиевича легла на заветные три листика, только что извлеченные из спичечного коробка. Матово поблескивая типографским шрифтом, лежат они на празднично, по-воскресному накрытом обеденном столе у Кочурина. Собрались члены партийного комитета.

Оседлав широкий, с синими прожилками, розоватый мясистый нос, Георгий Евлампиевич бережно, словно хрупкую деталь после доводки на меру высшей точности, поднял заскорузлыми, но еще сильными рабочими руками один из драгоценных листочков с мелким, но довольно четким печатным оттиском и неторопливо начал читать вслух:

— «Губернский комитет РСДРП большевиков.

Товарищи!

Идейно-политические и организационные принципы, разработанные еще органом революционных марксистских организаций — газетой «Искрой», а затем положенные II съездом РСДРП в основание программы Российской социал-демократической партии, показали, в практической деятельности большинства местных организаций, активно действующих в стране, свою высокую жизнеспособность в самый ответственный период очень трудной и сложной теоретической, организационной и политической работы по сплочению разрозненно действовавших революционных марксистских организаций в единую марксистскую партию рабочего класса России».

— Какие это принципы, Евлампиевич? — не удержался Сочалов.

— Уж больно ты резвый, как я погляжу, — перефразировав расхожие слова из хрестоматийного стихотворения, отмахнулся от вопроса Тихий.

— Читай, читай, товарищ Малыш, — назвал партийного руководителя по подпольной кличке Масленников. — Хочется поскорее узнать, что наш губком предлагает на нынешний день. И за работу! — Он был совсем недавно введен в состав руководства местной организации РСДРП и жаждал деятельности.

— «…Как уже вам известно, — читал Тихий, — в стране год от года нарастает мощное движение рабочего класса, поддержанное не однажды крестьянскими бунтами, самовольными захватами помещичьей земли, разорением помещичьих усадеб.

В этих сложных условиях именно в России теперь сама история поставила в качестве самой близкой и самой главной ту задачу, ради решения которой некогда и объединились в рабочую партию все наши марксистские революционные организации».

Георгий Евлампиевич посмотрел на слушателей, налил в стакан заварки из чайника и кивнул хозяйке дома, прося налить кипяточку из самовара.

— Давай, дед, что там еще про наши задачи? — не унимался Сочалов.

— Ну, командир, и скор же ты. Прямо как в лесу на учениях. Все ему сразу вынь да положь.

— Ладно, читай, послушаем дальше. Слова для меня будто и знакомые, но в чем тут соль?

— А что тут мудреного, — парировал Тихий. — Решения Второго съезда помним? Вот и сдается мне, что получили мы теперь конкретные разъяснения, как эти решения претворить в действие у нас, в нашей повседневной практической работе.

— Вот это в точку бьет! — невольно вырвалось у немногословного, но темпераментного боевика-комитетчика Кочурина.

— «…Их, эти созревшие для открытой борьбы с самодержавием силы, надо уметь точно направить, — продолжал, теперь явно увлеченный содержанием весьма своевременного документа, читать Егор Евлампиевич, — ими надо повседневно руководить, никоим образом не бросая людей, взявшихся за оружие, на произвол судьбы».

Тихий немного приостановился, по-отцовски требовательно посмотрел из-под кустистых бровей на Сочалова и сказал ему негромко:

— Теперь вот, кажется, непосредственно тебя касается, — и тем же размеренно-спокойным голосом зачитал указания губернского комитета РСДРП, которые призывали немедленно привести в действие боевые организации партии, разъясняя, что в назревающей революции есть особая и очень важная  в о е н н а я  сторона дела.

Далее губком предлагал всем местным организациям Приволжья начать активную подготовку на случай, если обстоятельства потребуют призвать рабочий класс России ко всеобщей политической стачке, за которой может последовать и вооруженное восстание против самодержавия. И каждый понял: в этих сложных условиях  н е т  у  п р о л е т а р и а т а  и н о г о  о р у ж и я  в  б о р ь б е  з а  в л а с т ь, к р о м е  о р г а н и з а ц и и.

В заключение шли задания по развертыванию самой широкой и активной подготовки всех местных организаций РСДРП к III съезду партии.

Георгий Евлампиевич, еще не окончив чтения всего материала, обратился к членам местного партийного комитета с короткой речью:

— Время открытой борьбы наступает. Зреет революционная пора во всей нашей державной России. А значит, речь идет и о том боевом духе, — да, да, именно боевом, дорогой ты наш Сочалов, о той радости великой схватки с врагами не на жизнь, а на смерть, к которой мы себя и готовили все эти годы. Не русский народ, а русское самодержавие начало с Японией колониальную войну. И кончилось это невиданно позорным поражением. Как никогда ясно должны мы отдавать себе отчет в том, что эта несправедливая, кровопролитная, жестокая война бьет в глаза всем и каждому, показывая всем агонию старой России, России бесправной, темной и забитой…

Неожиданно оборвав свою речь, Тихий дружески положил тяжелую руку на плечо Сочалову и спросил:

— Ну, теперь, друг командующий, ясна задача?

— Мне-то вроде бы ясна, Георгий Евлампиевич. Да только вот в такой сложной обстановке один я… командую. Дело-то, видимо, пойдет к объединению сил революции. Надо бы и меньшевистского вожака Садникова привлечь к такому-то серьезному делу.

— Ты прав, дружище Прохор. — Тихий от возбуждения даже поднялся со стула. Подумал и решительно сказал: — Твоя правда. Сам постараюсь уладить с Алехой. От крутого разговора нам с ним, брат, никуда не уйти.

Жена Кочурина Ксения Ипатьевна, заботливая хозяйка, вновь принесла и поставила на стол окутанный теплым парком, еще с горячими угольками, уютный, пузатенький, хотя и небольшой, но довольно вместительный самоварчик. И тот запел свою тульскую тихую, дремотно-ласковую песенку. И зажурчал кипяточек, разливаемый в граненые стаканы. Чай пили вприкуску, но с немалым аппетитом. И деловой разговор постепенно прекратился.

Пошло русское чаепитие.

10. К ВОПРОСУ О ПРИОРИТЕТЕ

В котельной завода стоял оглушительный гром: действуя тяжелыми молотами и огромными киянками, ремонтная смена освобождала котлы от окалины. Другие разбирали колосники, гулко выбивая огар шлачной массы. Третьи наждачными кругами снимали со стенок котлов толстые слои накипи.

Под аккомпанемент этих шумных работ неподалеку, в конторке мастера Гурия Кисина, собралась согласительная группа представителей двух заводских центров РСДРП — большевистского во главе с Тихим и меньшевистского, представленного Алексеем Садниковым и Матвеем Сыромятниковым.

Алексей Садников человек не очень приметный — худенький, узкогрудый, невысокого росточка, с чахоточным, иссиня-белым, словно мелом натерли, худущим лицом, однако с большим запасом энергии и жизнедеятельности. Энергия эта подчас была небезопасна окружающим, так как Садников обладал взрывным, самолюбивым характером и его вспыльчивость редко приводила к добру. К счастью, способный моментально воспламениться, он был так же неизменно готов к тому, чтобы в любую следующую минуту пожать руку, обнять, даже расцеловать человека, если тот неожиданно чем-то пришелся ему по душе или вовремя поддержал его личное мнение. А этому личному мнению придавал он особо большое значение и в таком своем качестве был легко уязвим, и, чтобы переломить его упрямство, надо было противное его принципам мнение суметь выдать за развитие якобы им, Садниковым, некогда высказанной мысли.

Страстность и яркая полемичность нередко давали ему известный перевес и вызывали явные к нему симпатии у мало знавших его людей. Иной раз он бросался в атаку лишь из-за простого желания поспорить, чтобы оставить последнее слово за собой. И этой его слабостью люди дальновидные научились пользоваться в своих целях. Всегда спокойный и уравновешенный, немногословный и необычайно тактичный в любом, пусть и очень жарком, споре Тихий производил впечатление кряжистого, надежного и зрелого человека, которого никому не дано вывести из состояния рабочего делового покоя.

Он обладал способностью рассматривать любое явление как бы со стороны и не спешил ни со своими оценками, ни со своими выводами. В этой неторопливости суждений и тактичности поведения проявлялись и его большая скромность, и его незаурядный опыт революционера-большевика.

Обе стороны пришли сегодня на встречу, внутренне подготовленные к пониманию того, что положение дел требовало взаимного обдумывания, а если надо, и компромисса во имя сохранения единства перед лицом трудной ситуации: за всем этим стояла насущная необходимость наиболее эффективной защиты прав рабочих на Волжских заводах, их семей да и вообще жизни населения поселка в целом.

Буквально на днях генеральный директор заводов сумел-таки подложить здоровенную свинью и Совету цеховых уполномоченных, и своим рабочим, и всему населению городка на Волге. Сюда по его просьбе и по распоряжению генерал-губернатора были введены войска разных родов оружия. Все это и заставило незамедлительно, теперь же идти на объединение самых различных сил, способных противоборствовать и явному нажиму на население поселка в целом, и резкому усилению репрессивных мер против рабочих со стороны заводской администрации: штраф, увольнение, понижение в разряде…

Алексей Садников — лидер меньшевистского крыла местной организации РСДРП, — естественно, считал, что инициатива единства действий принадлежит всецело ему. На самолично присвоенных правах хозяина положения он первым и заговорил, выдвинув сразу свою платформу объединенных действий и оговорив те расхождения, которые придется преодолевать. Высверливая своими пронзительными, с сумасшедшинкой, зрачками полудремотные глаза Тихого, Алексей высоким фальцетом прокричал, продираясь сквозь гул из котельной:

— Сразу скажу: призыв большевиков к рабочим создавать вооруженные силы мы разделяем, но лишь в самом принципе. Но стратегия борьбы — это одно. Другое дело, нас учит Маркс, тактика. Мы не должны торопить революцию, принуждать рабочих именно сегодня браться за оружие. Столкновение с властями в невыгодных для нас условиях нежелательно. — Садников снова метнул в Тихого стрелы из воспаленных глаз и неожиданно спокойно сказал: — Первые и очень важные экономические победы мы, рабочие Волжских заводов, сумели одержать не только над администрацией, но и над питерскими акционерами. Наши «Требования» вручены лично акционер-директору. А это уже факт политический: прямая экономическая победа передовых рабочих в открытом соревновании с капиталистами.

Что же касается так называемого тактического объединения местной организации большевиков с нашей, над которой не висит дамоклов меч гегемонии пролетариата, считаю необходимым заявить следующее…

Бледный румянец покрыл впалые щеки оратора, на его лбу выступили капельки пота, глаза по-прежнему горели болезненным, лихорадочным блеском.

— …Мы и теперь, по прошествии ряда лет после Второго съезда, разделяем единственно правильную и глубоко демократическую точку зрения члена ЦК товарища Мартова, которая, на наш взгляд, опрокинула точку зрения назойливо рвущегося в вожди Владимира Ленина.

Тихий даже сейчас оставался невозмутим. Он решил дать выговориться лидеру меньшинства Садникову до конца. Поэтому разыграл не только свою невозмутимость, но даже будто бы и крайнюю заинтересованность в речи умного и почитаемого вожака.

— Мы тебя внимательно слушаем, Алексей!

— Так вот, — смахнув капли липкого холодного пота, продолжал Садников, — наша главная задача — борьба за равенство и свободу, а шумливое в устах большевиков словцо «дисциплина» сковывает нашу волю, чувства, если хотите — поступки. К примеру, я — боевик, и канцелярская работа по ежемесячному сбору взносов в партийную кассу просто-напросто претит мне и давит на психику. Мартов был прав, утверждая: выбери себе ту местную или прямо губернскую, какую хочешь, организацию и делай там свое дело по мере сил твоих. Партия — это все то, что сверх работы, в свободное от работы время, для души и сердца. Мы рабы капиталистического производства, но в партии мы хозяева, и нам нужна большая свобода мысли и действий.

Тихий теперь как-то очень грустно смотрел на Садникова. Он все-таки где-то в глубине души любил этого горячего, инициативного, смелого и мужественного человека или по-отцовски жалел его, но тем решительнее не соглашался с ним, потому что он, Садников, все более и более становится рупором меньшевиствующей, если не эсерствующей, части революционеров.

Тихий понял, что дальше давать слово для выступления с подобным потоком меньшевистского бреда нельзя. Не повышая голоса, спокойным баском он прервал лихого оратора:

— Я не знаю большей свободы, Алеша, нежели доверие своих товарищей, своей организации. Ну как, скажи, как можно быть революционером, если ты не являешься членом одного рабочего коллектива, жить интересами и думами революции, идти под одним знаменем, внутренне оставаясь всегда готовым подставить ради общего дела грудь под пулю врага, чтобы жил друг, и не быть вместе с ним в одной упряге? Разве ж можно без чувства локтя одержать хоть какую-нибудь победу в бою? Спроси вон у Прохора Сочалова, он все знает. Пусть он, наш командир, тебе объяснит, можно ли каждому боевику иметь лишь один свой маневр, признавать лишь свою систему подготовки, ходить на занятия дружины лишь от случая к случаю и не подчиняться приказам своего командира.

Да и далеко не все партийные дела можно делать после работы. Партия скажет тебе завтра, Алексей: «Не ходи на работу» (стачка-то дело коллективное, даже она, простейшая форма классовой борьбы, требует прежде всего организованности и строжайшей дисциплины!) — вот и не пойдешь к станку, а будешь заниматься только теми делами, что тебе поручила партия.

— Если ты не в нашей организации, — взволнованно заговорил Масленников, — как же ты поведешь за собой массы, рабочих цеха, завода, поселка? Если ты не в нашей организации, как же ты практически будешь осуществлять свою авангардную роль, служить лучшим примером организованности, стойкости, идейной непогрешимости и чистоты? И как же твои товарищи смогут проверить все твои способности в партийной работе, оказать доверие, своевременно дать нужное задание, направленное на решение общей задачи? Нет, лично я всегда был и остаюсь сторонником нашей рабочей организованности, сплоченности и крепкой, нерушимой рабочей дисциплины. А эти качества именно сейчас, думается, как никогда, и нужны партии.

Прохор Сочалов искренне уважал Садникова, а его меньшевистские заносы считал временными. Он пытался при всяком удобном случае переубедить Садникова, перетянуть его на свою сторону. Но сейчас он не очень вдавался в эти, как он про себя окрестил, «теоретические дебри». Однако факты-то были налицо: полицейская служба укреплена, да еще сюда казаков подсыпали с целой ротой солдатиков. А Садников знай твердит: «Начнем формировать вооружение, польется рабочая кровь, будут жертвы. Не надо спешить и доводить дело до вооруженных конфликтов».

— Алексей, ответь мне, друг, положа руку на сердце, — обратился он к Садникову, — к чему нам вообще вооружение, коли мы опасаемся столкновений даже с полицией, не только что с солдатами или казаками?

— Поймите же, товарищи, — еще больше возвысил свой резкий, высокий тенорок Алексей Садников. Глаза не утратили горячечного блеска, но лицо вновь покрыла, словно подсиненным мелом, смертельная бледность. — Поймите же, что его превосходительство русский рабочий класс — это огромная сила. Стоит только ему захотеть свободы, и она будет. Так ведь оно на деле уже сейчас и получается. Разве вот, мы, например, сегодня утром, вообще эти последние дни, словом, сейчас не пользуемся открыто свободой собраний, как того и хотят рабочие? — патетически закончил он свой новый монолог.

В тесной, пыльной и насквозь прокуренной конторке воцарилось тягостное молчание. Слышались только мощные удары киянок и кувалд да шуршание наждачных кругов там, за тонкой стенкой в котельной.

За кажущейся правотой многих высоких слов велеречивого Садникова о силе и могуществе рабочего класса, за мелким горохом рассыпанных им хлестких фраз о неких победах явно проступала большая, скользкая, липучая ложь, которую надо было отшелушить и выбросить.

Но любая резкость в адрес меньшевистского «главковерха» на этом согласительном, а не дискуссионном совещании окончится лишь тем, что он вскочит и убежит. Поэтому Тихий старался говорить вовсе без эмоций, теми простыми и каждому понятными словами, которые надежно входят в сознание. Он рассказал коротко о том длинном и тяжелом пути, который прошел русский рабочий класс в яростной бескомпромиссной борьбе за свои права. Но до сего времени официальная, профессорская русская история остается историей царствующих дворянских семей и домов.

— Нельзя ли прямо о деле? — вспылил неожиданно Сыромятников. — Товарищ Алексей, думается, уже высказал нашу точку зрения.

Слова меньшевистского краснобая не смутили Тихого.

— Спасибо за помощь, товарищ Матвей, — спокойно ответил на реплику Тихий. — И Алексей, как ты помнишь, призывал всех нас не торопить события.

Я говорил о классовой борьбе, которая замалчивается дипломированными учеными. Самым внимательным образом я ознакомился с материалами суда над орехово-зуевскими рабочими. Вчерашние темные, забитые крестьяне сумели учинить так называемый «мальчий бунт» — первую организованную стачку русских рабочих. И что же? Сам коронованный, беспощадный к народу суд вынужден был оправдать забастовщиков. В чем здесь секрет? Восставших орехово-зуевских рабочих поддерживали крестьяне окрестных и даже дальних сел и деревень своими бунтами против помещиков. Все это надо было срочно заминать, хотя бы с помощью суда, не обошедшегося, однако, без блестящих речей буржуазного юриста Плевако, выступившего на сей раз в защиту недавних крестьян, которые попали в прискорбное положение бесправных рабочих Никольской мануфактуры.

Было это двадцать лет назад. Но у нас, на Волжских заводах, положение ничуть не лучше. Рабочие массовых профессий имеют, как известно, самую низкую зарплату.

Бесправие, грязь, нищета, забитость, отсутствие заботы о самых насущных нуждах людей — вот положение рабочих на наших заводах. А ныне единственное крупное заведение рабочих — столовая и клуб, ремесленное училище с общепитом — закрыто: там расквартированы войска.

— Что же ты предлагаешь? — не удержался теперь и Садников.

— Я, Алеша, лишь продолжил твою мысль. Ты убедительно говорил о соотношении стратегической и тактической задач в нашей совместной организации борьбы рабочих на Волжских заводах за право свободы стачек, свободы собраний, свободы слова и печати.

— И как ты себе все это представляешь, Георгий Евлампиевич? — уже более мягко прозвучал вопрос у Садникова, который видел, что сам умница старик признал его, Садникова, приоритет в переговорах между двумя организациями и, что особенно важно, именно его постановку вопроса об отделении стратегии от чисто тактических задач рабочего движения.

— Да так же, пожалуй, в основе, как и ты, Алексей, — еще более примирительно начал Тихий, сделав паузу, которая позволила ему разгладить пятерней узловатых морщинистых пальцев свою сивую бороду, а может быть, подумать о том, что он выскажет затем. — Я хочу подчеркнуть ту мысль, что от стачки к стачке вырываем мы у капиталистов свои права! И в этой борьбе узнаем своих союзников. Это наше русское крестьянство. Но кто снабдит их хотя бы железными наконечниками на палки? Это можем сделать мы, рабочие, на наших Волжских заводах.

— В такой широкой, обобщенной перспективе, — примиренно заметил Садников, — я теоретически не против целесообразности использования крестьянства в нашей общей революционной борьбе.

— Согласен! — коротко ответил Тихий, а потом добавил: — Заключаю: нами совместно решен важный вопрос тактики подготовки вооруженной борьбы, и надо уже нынче же начинать активную агитационную работу среди рабочих тех цехов, где мы можем организовать изготовление всевозможных видов оружия.

— Ну что же, — вяловато, но все-таки явным согласием завершил Садников свою мысль по конкретному предложению Тихого. — Мы беремся размножить и распространить листовки, участвовать в экспроприации для обеспечения средств на приобретение оружия.

Надо отдать должное Садникову. Человек он был действительно смелый и разворотливый, хотя почти и не скрывал, что в революции ему особенно по сердцу были дела эффектные, где могли бы просверкать и его лихость, и его личная отвага. Особенно любил он действия, притягательные внешней красотой задуманной и проведенной при его личном участии операции.

— Вот и славно! — подытожил Тихий, доставая некогда нарисованную Филей и оттиснутую в нескольких экземплярах на листе большого формата листовку-плакат:

«Российская социал-демократическая рабочая партия.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Жертвуйте на оружие».

В левом уголке стояла печать объединенного комитета РСДРП Волжских заводов.

— Завтра к вечеру хорошо бы развесить по цехам, в городе. Желательно было бы присобачить такие плакаты над соборной кружкой[5], над охранкой, у казаков и в солдатской роте.

Садникову особенно пришлась по душе последняя, связанная с риском часть этого поручения.

А мысли о приоритете его организации в руководстве всей этой работой как-то сейчас уже и не волновали.

Руководство, как само собой разумеется, без обсуждений и препирательств осталось целиком и полностью за Тихим, руководителем комитета РСДРП (большевиков).

— Как ты, Алеша, относишься к тому, чтобы нам от лица обоих крыльев утвердить сейчас и единое руководство боевыми дружинами в лице Прохора Сочалова и его заместителя Степана Кочурина? А начштаба пусть останется унтер Матушев. Да, еще Петра Ермова надо официально назначить начальником санчасти дружины.

— Согласен!

— И последнее, — сказал Тихий, окончательно забрав в свои руки руководство объединенным согласительным совещанием, а от его имени и подготовкой вооруженного восстания, — от общего нашего согласительного заседания поручаю тебе, Прохор, как руководителю дружины, изыскать способ расставить по цехам дружинников так, чтобы с сегодняшнего дня повсюду, где есть малейшая возможность, начали изготовлять оружие. Где и какое боевое снаряжение, в каком количестве и под чью ответственность будет изготовлено, подумайте и обсудите у себя в штабе.

— Будет исполнено, — отчеканил Сочалов, хотя вряд ли еще успел придумать, как наладить работу по выполнению этого весьма деликатного в данной ситуации задания партийного комитета.

На этом важном совещании с молчаливого согласия Садникова было все-таки решено, что Первомай встретят дружно, без политических дискуссий между собой, единым фронтом выступая с лозунгами: «8-часовой рабочий день», «Свобода собраний, печати, свобода слова», «Удовлетворение требований Совета рабочих уполномоченных», «Бесплатное обучение детей без ежемесячных взносов на существующую школу с населения», «Все деньги на школу — с попечительного совета и дирекции заводов», «Дорогу рабочему самоуправлению в цехах, в клубе, в Совете потребительских обществ при любом решении вопросов улучшения быта рабочих» и другими, которые выражали не менее злободневные требования рабочих Волжских заводов.

С присущей ему резкостью выступил Садников против лозунгов «Долой самодержавие!» и «Вечная память жертвам расстрела 9 января в Питере!», заявив, что эту точку зрения поручили ему высказать и эсеры.

— Политические лозунги партии, — на этот раз сказал, как отрезал, Тихий, — не нам отменять. Ни мы, ни Садников, ни эсеры никем не уполномочены служить буфером между буржуазией, абсолютизмом и рабочим классом. Большевистская группа РСДРП выйдет под революционными знаменами и с революционными программными лозунгами.

— Мой долг — передать вам мнение двух революционных течений рабочего класса, — огрызнулся Садников, но против Тихого больше не выступал.

На этом собрание было закрыто, и все по очереди стали расходиться.

У дипломатов издавна принята формула совещания на разных уровнях с девизом: на наших встречах не должно быть ни победителей, ни побежденных.

С таким примерно чувством (и это было абсолютно для него искренне) покидал согласительное совещание Алексей Садников.

Ничего подобного не пришло на ум Тихому, потому что его голова была полна конкретных планов на сегодня и завтра по немедленной подготовке к вооруженному восстанию, как того требовал большевистский центр и его руководитель товарищ Ленин.

11. ЗАБУБЕННАЯ ГОЛОВУШКА

Люди неодинаковы. У каждого своя судьба. Очень разные были подружки и у Марины Борисовой.

Дусю Федотову полюбила она за ее недюжинный артистический талант. В «Ревизоре» на рабочей сцене в народной столовой Евдокия играла городничиху, да так, что, явись сюда сам автор бессмертной пьесы Николай Васильевич, животик бы свой надорвал.

Ну, правда, тут надо отдать должное и супругу ее, Дмитрию, который так же вот игрой своей умел подымать народ со скамей, — так смеялись, глядя на гоголевского Осипа.

Сама малограмотная, но портниха отменная, Евдокия шила на жен заводских инженеров. Часто с ними общалась, стараясь им во всем подражать. Идет по слободке — нос по ветру. С кем вся извертится, раскланиваясь, а мимо другого павой проплывет, будто и видом не видывала. И в школу к Маринке не пошла:

— Куда стольких портних на одну слободу? И мы, гляди, работы лишимся.

Зато на Маринкиных вечеринках и девичниках Дуся первая была запевала и плясунья. Здесь она Маринке — подруга неразлучная.

И еще одна актриса из театра заводского у Маринки в подругах значилась. И тоже Евдокия, жена хорошего, доброго человека, Гришиного близкого товарища конторщика Лекарева. Маринка вспомнила шепоток Григория в театре с человеком, которого она не видела, и подозревала почему-то, что это и был Лекарев. На сцене эта Евдокия все на роли первых любовниц метила. Кое-что получалось, и неплохо, если бы не длинные, руки. Мучилась она с ними. Согнет в локтях, выставит красные толстенные пальцы вперед, а дальше и не знает, что с руками делать, хоть плачь, — не слушаются руки, и все тут. И не руки на сцене артистке в игре помогают, а артистка вдруг начинает за своими выставленными вперед руками бегать. Смеются зрители — больно комично это у нее получается, — а по ходу пьесы в этом месте им плакать бы полагалось. Но и такие казусы не лишали Евдокию Лекареву веры в свою звезду.

Эта Дуня на вечеринки не ходила, но школу рукодельную посещала аккуратно, показав и прилежание, и известную способность в шляпном деле. Немало своего изделия шляпок вместе со шляпками товарок по курсам продала она по мужниной протекции в палатке его давнего знакомого на рынке.

Дважды в неделю — в субботу и в понедельник — Маринкину школу посещала Даша, подгадывая работу в ночь на воскресенье и в ночь на вторник, освобождая этим дни для занятий и домашних дел. И все это Даша Носкова ухитрялась совмещать с активной подпольной работой. Недавно она вышла замуж за Игната Степанова, двоюродного брата Адеркина, и стала носить фамилию Степанова.

Много работала в подполье и давняя Маринкина знакомая, а теперь прилежная ее ученица Сима Кетова. У нее была надежная связь с железнодорожниками. Здесь, на полустанках, пожалуй, были самые надежные явки и места, где можно было укрыть беглого ссыльного или товарища по партии, которому грозил арест, передать по волостям пачку подпольной газеты, полученной в губернии от агента, переправить оружие, пересланное через Питер из-за рубежа. Из женщин этой сложной работой как раз и занималась Сима Кетова. С легкой руки родной Марининой тетки Ефросиньи многие из ее учениц объединились в кружки сестер милосердия. Один из таких кружков вела Вера Федоровна, сестра местного врача Корзанова. С помощью этого кружка и готовила свои кадры сестер и санитарок, на случай активных выступлений, рабочая боевая дружина.

Не знали еще тогда девчата, что их ухажеры давно уже в Заволжье занимаются стрельбами из винтовок, наганов и браунингов, а то и из охотничьих ружей по мишеням, учатся ползать по-пластунски, ходить строем, изучают тактику обороны с применением естественных и искусственных укрытий, даже окопы рыть научились. Потому и запонадобилось боевой заводской дружине санитарное звено.

Штаб дружины направил сюда, на курсы к Марине Борисовой, Ефросинью Курсанову, чтобы она могла поближе сойтись с возможными санитарками, нашить санитарных сумочек, халатов и повязок с красным крестом.

Около года прошло, как соединила свою нелегкую судьбу с Борисовыми их родная тетка Ефросинья Силантьевна Кирсанова. Кипятить воду, варить клей, делать приборку рабочих мест корабелов на судоверфи Волжских заводов — все эти многообразные и трудные обязанности легли теперь на плечи солдатки. Привычка к нелегкой крестьянской работе и постоянная тревога за мужа притупили ощущение невыносимой тяжести этого изнурительного труда. Смягчал ее участь и новый кров, обретенный в участливой семье сестры и брата Борисовых. Прилежание, безропотная исполнительность и большая расторопность в труде очень скоро снискали и привязанность, и любовь к Фросе многих корабелов. От судоверфи выдвинули ее в Совет цеховых уполномоченных.

А когда встал вопрос о привлечении в рабочую боевую дружину, женщины рекомендовали ее от судоверфи, как солдатку.

Полной неожиданностью для Матушева и других опытных боевиков (они конечно же не знали, что она еще в своем лесном краю сначала с отцом, а потом с мужем Дмитрием не раз ходила на охоту и научилась влет бить птицу, стрелять зайцев, палить из берданы по волкам) были исключительные способности Ефросиньи Силантьевны, проявленные на учебных стрельбах: она не сделала ни одного промаха, стреляя по мишени. Однажды она попала со звеном разведки в лес на ученье по рекогносцировке на местности. И там удивила и порадовала Матушева своим редким уменьем свободно ориентироваться в незнакомом ей лесу, самостоятельно выбирать наилучшие позиции для стрельбы из укрытия. Она умела бесшумно ходить, кричать, подражая голосу филина, выпи, вороны, ворковать как голубь. А палки и камни бросала по-мужски, да так далеко, что не многие вызвались с ней в этом потягаться.

А теперь она еще регулярно ходила и на большак, в дом Кочурина, помогала начинять стальные стаканы взрывчаткой. И это делала с немалым блеском, тщательно и тонко. Но цели конспирации не позволяли в этих условиях Ефросинье Кирсановой оставаться на квартире у Борисовых, чтобы провалом этой явки местного комитета РСДРП не сорвать работу отряда бомбовиков. Штаб дружины помог Ефросинье Силантьевне подобрать нейтральное жилье, удобное близостью и к судоверфи, и к дому Кочурина. Фрося переехала от племянников на самостоятельное местожительство.

Неожиданно сюда, в поселок, прямо на ее адрес пришло письмо от Мити. И Фрося, вся в слезах, поспешила к Борисовым. Муж лежал в Чите, в тыловом госпитале, раненый. Месяца через три отпущенный «по чистой», Дмитрий Курсанов приехал к жене, крепкий и ладный, хотя и подраненный мужик, но поднаторелый в крестьянствовании, не однажды поработав и рабочим на мельнице, а теперь еще и крещенный в огне войны, нанялся на завод в наиболее близкой ему по духу и крестьянскому опыту рабочей должности — конюха на заводском конном дворе и возницы на внутризаводских извозных работах. И оказался не менее старательным, исполнительным и выносливым работником, чем его жена Фрося.

Матушев, конечно, уже с первых дней его прибытия в поселок свел с Митяем дружбу, как солдат с солдатом. А когда Курсанов пошел работать, его с помощью Фроси приобщили и к делам заводской рабочей дружины. Сначала вместе с Матушевым, а затем и самостоятельно начал он обучать дружинников приемам обращения с винтовкой в огневой и в рукопашной схватке, рытью окопов, бросанью гранат и метанью бомб.

Месяца через три ему доверили один из отрядов, с которым он и продолжал боевую подготовку.

Разные были подружки у Марины Борисовой — легкомысленные хохотушки вроде Евдокии Федотовой, красавицы-скромницы, такие, как Фруза и Катя Садникова, работяги-подпольщицы — Сима Кетова, Даша Степанова, смелые и решительные боевики типа ее тети Фроси.

Но вот появились и друзья-мужчины.

Среди них на редкость некрасивый молодой человек, но в приличной паре, с котелком на голове и в лайковых перчатках. Стал он нередко подъезжать к дому Борисовых в экипаже с рессорами, запряженном парой лихих коников, с возчиком на облучке. Это был преуспевающий помбух потребиловки Терехин, которого Маринка также узнала на совместных занятиях политического кружка. Ныне он стал ходить в ее женихах.

Помощник, которому, ходят слухи, уже уготован пост уходящего на отдых по старости главного бухгалтера, и хозяйка частной женской школы рукоделия — чем не пара?

Вон они покатили вдвоем по большаку. Никто не видел, как Терехин сунул перед тем объемистый короб под крыльцо Маринкиного дома.

Парочка укатила прогуляться. Совет им да любовь!

А короб тем временем специальным крючком извлечен из-под крыльца и втянут под фундамент дома, где его содержимое располовинено — часть сложена в большую коробку из-под широкополой шляпы и в аккуратный кожаный докторский чемоданчик. Шляпная коробка вечером попадет на чердак, а со своим баульчиком позднее уйдет Маринкина курсантка-швея Дарья Степанова, чтобы еще понадежней спрятать этот опасный груз.

После длинной приятной прогулки в хорошем тарантасе, влекомом резвыми, хорошо бегущими кониками, озорница Борисова разрешала Терехину на руках снимать себя перед окнами своей квартиры, куда уже собрались ее ученицы.

Знала Маринка: нередко подружки ревновали к ней своих ухажеров — не однажды заезжал за ней на лихачах и Петр Ермов, увозил ее на рослом вороном рысаке и ее губернский воздыхатель, вечный студент Козер, человек средних лет, с шиком одетый, изрядно пахнущий лучшими духами, всегда с букетом цветов по сезону — то сирень, то черемуха, то чудесные чайные розы, а осенью — крупноголовые георгины и крепкостебельные астры разных цветов и оттенков. Он, как и Терехин, привозил то в ящике, то в картонных коробках ей подарки, небрежно оставляя их возле крыльца. Бывало, Григорий тащит короб на руках прямо в дом и тут же на глазах у подруг и друзей распаковывает, лукаво улыбаясь:

— Пусть потешат свои душеньки, а мы — материалисты. Нам бы утробу ко времени ублажить. — И впрямь — в коробке оказывалась бутылочка коньяка с банкой икры паюсной или коробками шпротов, а то шампанское с фруктами. И всегда несколько плиток любимого Маринкиного шоколада московской фабрики Эйнем.

Заезжал однажды и Сергей Сергеевич, бывший их сосед. И тогда Фруза целый день дулась на Маринку: очень уж ей нравился второй Ермов, не раз специально ходила в столовую слушать духовой оркестр, где был он и капельмейстер, и меднотрубный баритон одновременно. Ах, как он играл, особенно марши и вальсы!

А сама хозяйка частной школы носится, словно чертенок какой, выскользнет из объятий ухажера и чуть не бегом — даром что в особых инвалидных ботинках — по крутой лестнице. Как ведь сумела ногу свою развить параличную! И ходит без палочки, и танцует не только вальсы, но и краковяк и даже полечку.

Вот и сейчас — позволила на крылечке страшенному своему Терехину чмокнуть себя в румяную щечку — и бегом в дом, пальтецо рывком с себя и на вешалку. И вот она уже на пороге своей комнаты, где разместился ныне класс ее рукодельной школы.

— Простите, сестрицы милые, за опоздание — грех свой отработаю с лихвой. А теперь за дело!

Три швейные машинки — две ручные и одна с ножными педалями, — с десяток манекенов, два длинных раздвинутых стола, и у каждой слушательницы свой стул, свое место, своя работа. В простенке между окон большое трюмо — подарок брата. Еще одно трюмо в прихожей, куда открыты двери, когда работает школа, чтобы не так душно было. Там тоже всегда кто-либо вертится, примеряя на подружке или рассматривая на себе новый наряд.

Школа переживала период своей бурной деятельности. По средам и пятницам работала здесь группа золотошвеек. Сама жена главного инженера Волжских заводов приезжала теперь сюда на паре мужниных лихачей и трудилась со всеми вместе.

А по понедельникам сюда собираются любительницы делать бумажные и тряпичные цветы — сирень, ромашки, маки, розы, хризантемы. Какие дивные букеты пышных полевых и садовых цветов украшали комнату к концу занятий. Когда делали нежные ландыши и ярко-красную гвоздику, многим показалось, что в мастерской запахло сначала по-весеннему свежо ландышами, позже — дурманно-сладковатой красной садовой гвоздикой. На каждом занятии слушательницы получали возможность приобрести черно-белую или цветную картинку с изображением модного платья, костюма, шляпки, с рисунком искусственного цветка. Есть также образцы изящных кружев и для вышивки гладью с эффектными рисунками, вдохновенно сделанными своим местным художником. Филей. Нашла-таки Маринка способ устроить жизнь уволенного с электростанции Василькова дружка.

Одна беда — мастерских четыре, а комната одна. Каждый раз ее надо подготовить к работе, да еще того труднее — прибраться после работы столь большого числа мастериц: там клей разлили цветочницы, здесь намусорили портнихи.

Пришлось ввести дежурство за полчаса до начала и затем на час, а то и более, после работы.

Марина Ивановна, ничего не скажешь, сама составила списки дежурств на все дни недели.

Теперь можно было точно знать дни, когда у Борисовых только работницы, а значит, и часы, когда там можно вести кружок или устроить нужную партийной организации встречу.

Сегодня очередь Дашиной группы, а значит, в комнате вечером останутся только свои.

В этот час здесь работал женский социал-демократический кружок. Курсанова принесла брошюру, написанную вождем партии Владимиром Лениным.

В один из таких будничных дней и выпало на Маринкину долю с лихвой испытать и свое мужество, и свою находчивость, и степень надежности своих широких знакомств.

Спроси месяцем-другим ранее ту же Маринку кто-либо из близких друзей вроде Петра Ермова или брат, кто все-таки обеспечивает то беспрерывное движение чемоданов, ящиков и саквояжей, что поступают под крыльцо дома Борисовых, где сортируются и в новых упаковках уносятся на постоянные оружейные арсеналы рабочей дружины, и она не задумываясь ответила бы:

— Мало ль у нас лихих боевиков: быстрый Василек, смелый Борис Черняев, а может, рыжий великан со смешной фамилией Маленький, а скорее всего, это юркий Садников с удивительным диковатым и острым взглядом необычайно выразительных глаз.

Но и родному дяде не рассказала бы об одном своем случайном знакомстве, которое неожиданно позволило ей самой участвовать в этом ужасно деликатном деле — доставке браунингов и наганов с немалым запасом патронов сюда же, в этот перевалочный пункт дружины, созданный по инициативе ее брата.

И вдруг сегодня неизменно галантный Козер опередил Терехина и увез хозяйку «Салона Золотые руки», как многие теперь называли ее школу рукоделия.

И вот…

Высоко, почти над самой быстриной, откуда открывалась редкая по красоте и своеобычности панорама слияния двух именитых российских рек — Оки и Волги, стоит модно и с большим вкусом одетая девушка. Еще свежо было в памяти, как гулял на Волге резкий, порывистый ветер, гнал по реке клубы снега, наметал сугробы у высокого берегового выступа. Там же, где снежные валы не встречали преград, с разгульным посвистом взвихрив над ледяной речной гладью, ветер уносил их на левый, низкий берег, в поле, а на самой реке оставлял лишь длинные ленты-залысины. А сегодня в одиночестве любовалась она, как там, далеко внизу, под обрывистым и каменистым высоким берегом, скрестили свои сильные, разливисто, но плавно текущие воды две красавицы: именно здесь в Волгу впадала Ока.

С ее слегка потертым, но еще прочным кожаным саком укатил Козер. А ей надо было дождаться резвой пары дружка Прохора. Этот молодой возница доставит сюда ее сак и захватит ее самое, чтобы отвезти обратно, в ее мастерскую на Волжские заводы.

Сегодня Марине Борисовой пришлось много больше обычного смотреть на течение великих рек, что охватили неоглядным зеркалом прозрачных и полных вод большой губернский город с обеих сторон этой очень высокой городской косы. Стоишь здесь наверху, и кажется, будто не реки струят свои полные воды, а сам город-гигант летит навстречу этому неохватному водному раздолью, словно бортами корабля, грудью своей древней земли пытаясь разрезать далеко-далеко, к самому горизонту разлившиеся, почти необозримые водные просторы.

В город в те дни пришла ранняя весна. Она выдалась дружная. Тысячи ручейков и проталин, журча и поблескивая на ярком солнышке, повсюду несли свои струи и потоки в единое и все более полнящееся водное чрево, образуемое двумя великими сестрами.

Такими вот игривыми и бурными ручейками со стороны выглядели прядки-локоны ее мягких и тонких волос. Свежий весенний ветерок то закрывал ими ее крутой лоб, а порою и глаза, и розовые, покрытые весенним румянцем щечки, то высоко вздымал легкий газовый шарфик, выбивая из-под него все новые и новые игривые прядки шелковистых волос.

Марину начинало уже беспокоить столь долгое ожидание здесь, на ветру, далеко от круга — конечной остановки недавно пущенного по городу электрического трамвая вместо вагончика конки.

Именно оттуда, тяжело дыша, весь потный и крайне напряженный, с трудом, чуть ли не по земле волоча ее сак, появился Петр. Обычно человек уравновешенный, сегодня он и не пытался скрыть волнения. Оказывается, за коляской его боевого дружка увязался филер на извозчике. Тому пришлось оставить тарантас и с саквояжем юркнуть в проходной двор. Затем он добрался на трамвае до Прохора, где встретил Петра. Торчать долго в извозном дворе с этим багажом было опасно, и Петр притащил тяжелый саквояж сюда. Короче говоря, Маринке предстояло теперь уже со своим саком вновь коротать одиночество, пока не вернется из волости Козер, который и увезет ее в рабочий поселок. Петру с Маринкой да еще с саквояжем оставаться тут было вдвойне опасно, и потому он предложил такой вариант: он укроется в ближайшем дворе, выждет какое-то время, а затем попытается найти до вечера убежище и для Марины с ее багажом оружия и патронов.

Положение создалось не из приятных. Извозчики сюда подъезжают редко, а возле расфранченной дамочки на земле покоится большой коричневый дорожный сак, явно плотно набитый вещами, от которых ей при всем желании одной никуда не податься.

И Марина продолжает стоять на стрелке. Ветер поддувает изящную пелеринку, небрежно накинутую на ее тоненькие плечики, открывая хорошо пошитый серенький в крупную клеточку жилет. Он крепко стянут перекрестным шелковым синим шнуром на высокой девичьей груди. Крепкие небольшие ноги зеленоглазой, в модных высоких парижских дамских башмаках, немного широковатых, но устойчивых, накрест зашнурованных шелковой тесьмой, напряжены. Непрофессионалу и не разобрать, что дамочка мается в ортопедической обуви.

Видно, неспроста в народе говорят: не бывать бы счастью, да несчастье помогло.

Громко позванивая бубенцами, прямо на стрелку вылетела тройка с коренником-жеребцом вороной масти и двумя каурыми кобылками — пристяжными. В широком открытом фаэтоне — коляске с двумя фонарями по бокам, на высоких рессорах и резиновом ходу, словно врезан в мягкое сиденье сам бравый пристав уезда, куда входят и Волжские железоделательные заводы Петербургского акционерного общества.

Его большая пухлая рука с дорогим перстнем держит солидную гнутую трость, рукоять которой исполнена в виде разверзнутой пасти свирепого льва.

«О ужас!» — подумала Маринка. Пристав явно узнал ее. Не доле как месяц назад жена главного инженера зазвала Маринку на день ангела дочери. Там был и пристав со своим родственником, полицейским ротмистром. Тогда на пир Маринку доставили в коляске главного, а домой подвез пристав. Вот и сейчас он тронул концом трости кучера с большой окладистой черной бородой и казацким крутым чубом, что лихо торчал из-под папахи. Тот натянул вожжи, и кони стали прямо возле сака и его обладательницы.

— Мадемуазель! Ежели вам и сегодня со мной по пути — я направляюсь на Волжские, — садитесь, домчим с ветерком, — игриво пригладив ус, пропел пристав.

— Сак вот тяжел у меня нынче, боюсь стеснить, — весело блеснув глазами, ответила Маринка.

— Павло! А ну, мигом, пристрой где-нибудь у себя в ногах багажик. Ручку извольте, — с трудом перегнулся к девушке тучный пристав.

Но проворная девица уже сидела напротив него, спиной к кучеру, на откидной, обитой сафьяном лавочке.

— Сюда пожалуйте, места всем хватит! — не по комплекции резво суетился пристав.

Однако Маринка упорно держалась за облюбованную лавочку, мило улыбаясь визави полураскрытыми пунцовыми губками.

— Мерси, мои шер! Не беспокойтесь, мой добрый гений, — тоненьким игривым голоском вторила попутчица.

А кони, пущенные вольным аллюром, несли фаэтон вниз к съезду, на берег Оки, чтобы простукотить по понтону, обдавая кусками весенней грязи из-под резиновых ходов груженые извозные подводы, легковых извозчиков с седоками и крестьянские телеги, а также и пешеходов, которые с большой поспешностью расступались, давая дорогу фаэтону.

Вдаль уходил косой, извилистый мощеный спуск со стрелки, слева открывались пестрые строения Заволжья, а впереди, перед рекой, в луговой низине заблистали озерца.

Но вот еще мгновение, и, крепко опершись цепкими тонкими пальчиками на обшлаг парадного френча своего высокого покровителя, молодая женщина опустилась рядом с приставом, утонув в мягких кожаных подушках фаэтона. Теперь ей хорошо было видно не столько окрест, сколько все, что маячило впереди. Ее руки еще оставались какое-то время в плену. Пристав успел-таки перехватить другой рукой ее тонкие, длинные пальцы и теперь нежно прижимал их к своей мясистой ладошке, а молодая соседка, шаловливо смеясь, медленно и, однако, настойчиво высвобождала свою руку из ласковой неволи.

Перед взорами этой элегантной парочки стояла теперь тяжелая серо-желтая полоса, в которой скрывался приволжский рабочий поселок и гремящие цеха Волжских заводов.

— Знакомы ли вы, ваше превосходительство, с женою ротмистра Волобуева, моей подружкой Зиной, в девичестве Рокотовой?

— Как же-с, как же-с, мы по-родственному иной раз встречаемся у них или у меня, а то и на пикничке где-ни-то в леску близ Волги. Разговорчивая, вальяжная дамочка, скажу вам, повезло ротмистру.

— Ну, в самую точку попали, ваше превосходительство, — Зиночка — истинный клад блистательного красноречия.

— Зовите меня, душечка, просто Иван Спиридонович.

— Милейший Иван Спиридонович, — сама тронув пальчиками голубой мундир пристава, повернулась к нему и затараторила Маринка, — вот правда ли, Зина рассказывала, что в польской земле, слышала, есть город Ченстохов, а там собор матки боски Ченстоховской?

— Бывал, любезнейшая, доводилось видеть и Ченстоховскую, — солидно, на низких клавирах бархатного баска пророкотал пристав. — У них, поляков, приговорка даже, на манер нашей «слава богу» есть. Так они говорят: «матка боска Ченстоховска!»

Маринка отняла руку от превосходно пошитого порядкоблюстительского обшлага и широко перекрестилась прямо на заволжские дали. Глаза ее ласково улыбались. А язычок делал свое дело:

— Так вот, славнейший Иван Спиридонович, рассказывают, что и эту рассамую расчудотворную, словно у нас матерь божию Казанскую, воры украли.

Не потерял присутствия духа уездный пристав даже при столь удивительной и, пожалуй, в немалой мере кощунственной в устах верующей девицы новости, которая для него, Ивана Спиридоновича, служаки подготовленного и следящего за газетами не только губернского, но и столичного масштаба, увы, была уже не новостью.

— Может, вы мне, ваше превосходительство, не верите и удивляетесь, как это мой язык поворотился на такое. А я сама не то от Зины, не то от самого ротмистра об этом слышала. Хорошая была подружка. Так увел прямо из моего дому себе в жены ее ваш родственник. Он еще, помнится, пошутить изволил: спалили самую чудотворную, а не покарал господь виновного, даже и не нашли, мол, его вовсе. А и Казань и Ченстохов стоят себе, будто там и чудотворных никогда не бывало.

Столь большая откровенность, оказывается, болтливого родственничка покоробила даже видавшего виды Ивана Спиридоновича. «Ну погоди ж ты, ужо как-нито припомню твоему поганому языку и Казанскую, и Ченстоховскую разом», — а сам как бы нехотя, ленивым баском вымолвил:

— Брешут небось обо всем этом. Я так и слыхом о том не слыхивал. Да и о том ли, душенька, речь?

И он решительно перевел разговор на иные рельсы.

— Когда буду иметь удовольствие вновь заехать за вами? — на низких октавах, степенно промурлыкал пристав.

— Что вы, ваше превосходительство! Как могу я еще и в другой раз побеспокоить вас! — зазвенел в ответ молодой голосок.

— Всегда рад служить… — и, искоса взглянув на собеседницу, осклабившись, прошептал в самое ухо: — хо-ро-шень-ким женщинам… Так когда же? И может быть, как-нибудь устроим маленький пикник?

— Согласна, ваше превосходительство. Вы так милы и любезны. Назначайте сами день. — И они договорились встретиться там же, в то же время ровно через неделю.

— Не откажите, полное имя ваше, а адресок я имею честь знать, — пропел пристав.

— Марина Ивановна Борисова, — протянула свою слегка обветренную руку приставу хозяйка школы рукоделия, а тот смачно ее поцеловал, притянув к себе и попутчицу, чтобы поцеловать и в алый ротик. Но девушка угрем выскользнула из объятий, снова замаячив напротив пристава, спиною к кучеру.

— Ну вот, я по-отечески, как истинный друг ваш и поклонник красоты, а вы словно мышка от кошки, — оскорбился пристав.

— Боюсь за наш пикничок, уж больно горячий вы, Иван Спиридонович. Огонь прямо, ну вся тут сгоришь вконец.

Это была их всего лишь вторая случайная поездка. И наглость пристава росла, как бы сказал ее учитель Григорий Борман, в геометрической прогрессии.

В третий раз рисковать было безумием. Увезет в лес, на пикник, но просто так на этот раз он ее не отпустит. Уже и теперь, аки петух молодой, распалился его превосходительство.

А сейчас все-таки эта поездка — немалое благо. Под ногами у кучера — пяток наганов с несколькими комплектами патронов и три десятка обойм для браунингов. Сверху — запрещенные брошюры. И уже потом ее утюги, сантиметры да ножницы.

Резиновые шины фаэтона уже катили по большаку.

— Вот и моя школа, — нежным голоском проворковала Марина. И снова положила руку на державный обшлаг своего обожателя. — Скажите, чтобы стал у крыльца.

— Павло! Съезжай с большака и к школе мадемуазель Борисовой, — скомандовал пристав, — а затем в канцелярию… Пожалуйте, мадам.

— Мерси, — сказала Марина кокетливо и жеманно. Выходя из фаэтона, она вновь оперлась на руку пристава.

Кучер, пыхтя, снял ее сак.

— Словно бы камни тама у вас, барыня, — сказал он, пыхтя.

— И то, дружок, правда! Хозяйка частной школы я, купила нонче по случаю три утюга тяжелых да пары три ножниц портновских, а там булавки, метр стальной портновский в рулетке. Спасибо, что помог, дружочек.

— Счастливо оставаться! — пробасил, оскалясь, пристав. — Трогай! — ткнул он кучера тростью. И фаэтон покатил обратно на большак.

Сергей Сергеевич Ермов, утирая длиннющие усы платком, спускался с крылечка их дома, видно, заходил к Григорию.

Лучшей встречи нельзя было и желать! На сей раз все привезенное сначала затащили в прихожую. А когда стемнело, то, что оставалось в саке, Петр, приехав из города, рассортировал и отправил на хранение к Терехину.

Над сонным рабочим поселком опустилась ночная мгла. Разве что там, в дальней дали небес, как некогда в рождественскую ночь над родной лесной заимкой, вспыхнул ярким светлячком полночный свет северной звезды.

12. СВОЕЮ СОБСТВЕННОЙ РУКОЙ…

Широко, словно море, разлилась в ярком свете дружной ранней весны полноводная Волга. Другого берега не видно — голубовато-мутная вода подступила чуть ли не к самому большаку.

Березовая рощица близ берега словно бы купалась в реке. Непривычно низко склонялись в ясную синюю гладь огромного озера-залива ветви березок с набухшими весенним нетерпением почками. Кое-где на припеках из них готовы были проклюнуться своим острием махонькие зеленые листочки.

После работы теперь многие сотни рабочих семьями, с детишками и стариками, отправлялись к заливу полюбоваться весенним паводком, отдохнуть близ свежей весенней полой воды.

Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе… —

плыла над поселком боевая революционная песня русских пролетариев: рабочие колонны шли на очередную массовку.

Признанный вожак слободских рабочих Гурий Кисин шагал ныне правофланговым первой шестерки, В своей простой, кажется, единственной, далеко не праздничного вида косоворотке, которую он часто, видимо, стирал, но надевал, как говорится, и в пир, и в мир, самозабвенно тянул со всеми:

В царство Свободы дорогу

Грудью проложим себе, —

остро переживая всю ответственность этого торжественного момента. Если и был среди демонстрантов человек, который кожей чувствовал горячее дыхание боевой рабочей песни, так это, наверное, прежде всего именно он, Гурий Кисин, русский рабочий, человек с горячей, отзывчивой душой и мудрым, умным, раздумчивым, но решительным и непримиримым взглядом на окружающее. Игривый ветерок явно запутался в его мягких и длинных русых волосах.

Рабочую шеренгу замыкали неразлучные друзья — Филя, вышвырнутый с «Централки» (он ни на час не порывал связей со своей братвой с Волжских заводов), и Василий Адеркин, который еще пока удерживался на заводе, хотя уже и испытал губернскую «предвариловку».

Вышли мы все из народа

Дети семьи трудовой, —

перехватив инициативу у запевалы, высокими голосами выводили дружки.

Братский союз и свобода —

Вот наш девиз боевой! —

подхватывала колонна.

При выходе на Шоссейку, главную улицу поселка, демонстрантов встретила полицейская засада.

С ружьями, вскинутыми на изготовку, выстроенные полукругом, застыли пешие городовые. Позади шеренги, переступая с ноги на ногу, гарцевали холеные кони со всадниками в длинных кавалерийских шинелях.

Это было знаменитое каре конных полицейских. В левой руке каждый из них держал повод уздечки, правая покоилась на рукоятке сабли.

В небольшой проран, заранее предусмотренный в пешем строю, выскочила черная кобылица, лоснящаяся в лучах заходящего солнца. Тяжело, словно монумент, а не живой человек, в казачьем седле с высокой передней лукой сидел сам исправник. Почти наезжая разгоряченной кобылицей на первый ряд рабочей колонны, он зычно и властно крикнул:

— Расходись! Будем стрелять!

Вперед устремился начальник боевых дружин Прохор Сочалов. Он хотел миром уладить неминуемую схватку. Но много раньше из первых рядов неожиданно вышел лихой меньшевичок, первый дружок Садникова, Матвей Сыромятников, и бабахнул из браунинга в белый свет как в копеечку. Выглядело все это весьма картинно, под стать столь же картинно разодетому красну молодцу. Перед разгневанным Сочаловым он предстал в ярко-синей косоворотке, туго перетянутой в талии сыромятным ремешком с медными позументами. На его красную толстую шею кокетливым каскадом ниспадали причудливые завитки светло-каштановых, круто подвитых волос. Всем своим обликом смахивал он на преуспевающего ярмарочного приказчика. От испуга высоко вверх вздернулись его густые, недавно стриженные брови.

— Ты баловал? — подбегая к нему, выкрикнул Прохор.

Сыромятников побледнел. Его рука, в которой еще дымилось дуло револьвера, слегка подрагивала.

— Пристрелю, как бешеную собаку! — расстегивая кобуру нагана, тихо сказал Сочалов. — Немедленно сдать оружие!

Филя, с недавних пор добровольно исполняя обязанности связного при Сочалове, был неподалеку. Он с радостью кинулся к Матвею Сыромятникову и легко вырвал из его безвольно опущенной руки новенький браунинг. Давно мечтал Филя о личном оружии. Взглянув мельком на Филю, Сочалов, видно, решил, что теперь револьвер в надежных руках. Он не стал заниматься разбором всего этого инцидента. К тому же конный взвод полиции уже опередил демонстрантов и выстроился в несколько цепей, намертво закрывая дорогу.

Исправник, вновь наезжая конем на первую шеренгу демонстрантов, истошно провизжал:

— Ра-зой-ди-и-ись! Немедленно сдать оружие!

Но Гурий Кисин мертвой хваткой держал под уздцы норовистую кобылку исправника.

И тут раздался залп. Еще дымились стволы винтовок, когда Кисин выхватил «смит-вессон» и ударил рукояткой в морду черной кобылы. Она поднялась на дыбы, чуть было не выбросив из седла грузного исправника, круто развернулась и резво поскакала в конную цепь, унося растерянного седока.

— Бей царевых прислужников! — вне себя от гнева крикнул Кисин и бросился врукопашную на шеренгу городовых. И только теперь почувствовал, что еще первым залпом был ранен в руку.

Ряды колонны демонстрантов смешались. Дружинники открыли из револьверов беспорядочную пальбу по цепи городовых. Те было залегли, чтобы ударить по колонне, но опоздали. Увидев кровь на своем вожаке, дружинники подмяли городовых под себя. Конница оказалась бессильной и отступила. С покалеченными физиономиями, помятые и истоптанные сапогами дружинников, городовые в панике разбежались, а конница поспешно снялась и двинулась к своим казармам.

Дружинники бережно несли на руках раненых товарищей — Гурия Кисина и сваленного сильным ударом приклада Сергея Сергеевича, брата Петра Ермова.

На следующий день либеральная губернская газета писала об этом столкновении вооруженных рабочих с полицией:

«Победили рабочие дружинники. Победила их солидарность, чувство локтя товарища. Молодежь была готова к отпору и потому не дрогнула, не отступила. Этот эпизод — лучшее доказательство тому, что у рабочих день ото дня крепнет чувство человеческого достоинства. Мало того, рабочие Волжских заводов уже не хотят больше собираться тайком. Они явочным порядком осуществляют священное право народной демократии на свободу слова, собраний».

Рабочий поселок в эти дни стал похож на военный лагерь. Но настроение грядущего большого праздника, внутренней раскрепощенности и сознание возможности рабочей победы не покидали людей.

Генеральный директор Волжских заводов, несмотря на присутствие казачьей сотни, усиленного штата полиции да еще подошедшей через несколько дней после казаков целой роты солдат, не решался полностью отклонить «Требования» Совета цеховых уполномоченных. И к этому были немаловажные причины.

Если бы только над Волгой! Надо всей Россией гремели раскаты невиданно большой грозы. Бастовали рабочие Лодзи, в Иваново-Вознесенске заговорили о Советах рабочих депутатов. Это было нечто совсем уже новое. Стачки перемежались повсеместно крестьянскими волнениями. А стачек было столь много и в губернском городе, и в уезде, а особенно на Волжских железоделательных заводах, что акционеры более и не говорили о локауте: сильно побаивались, что в такой всеобщей сумятице и в деревнях и на заводах можно остаться и вовсе без рабочих.

В те дни и произошел тот беспримерный по смелой, дерзостной отваге случай, о котором еще долго не мог вспоминать без внутренней дрожи не только уездный пристав — его прямая жертва, но и сам генеральный акционер-директор Притонских.

В один из ранневесенних, еще временами холодноватых дней уездный пристав Борщев, заложа руки за спину, ходил по своему просторному кабинету. Не очень веселое, скорее даже мрачное настроение обуревало его в тот день. Голубоглазая блондинка в столь привлекательном клетчатом костюмчике явно его надула, так и не прибыв в тот раз на задуманный пикник-междусобойчик. А теперь, пожалуйста, радуйтесь: филеры настойчиво начали доносить о подготовке первомайской массовки рабочими Волжских заводов, что входят в его уезд. И это куда ни шло, можно было бы еще как-то исправить. Однако какой пакостный сюрпризец ему преподнесли на днях при открытии нового собора на тех же Волжских заводах, да еще в присутствии его преосвященства губернского архиерея и самого генерального директора и главного акционера Притонских. Да и сам-то он, Борщев, черт побери, немалого чина и политического веса лицо в своем уезде, чтобы сносить такое. До сих пор переживая страшнейшую обиду за уязвление, личной чести, его высокородие и поныне, как бы стремясь подчеркнуть особо важность своей персоны, был в наглухо застегнутом на все крючки и пуговицы серо-голубом своем мундире. И мысли, невеселые, тревожные, очень неприятные мысли ни на минуту не покидали его.

«Шутка ли! — прохаживаясь по кабинету, тревожно вспоминая, думал пристав. — Не посчитались, хамы, ни с только что прошедшим праздником тысячного паровоза, ни с милостями акционеров, которые щедро одарили начальников цехов, старых мастеров и даже некоторых простых мастеровых ценными подарками и деньгами, ни с тем, что некоторые из них впервые были допущены на такую торжественную службу в новом соборе».

Просьба Совета цеховых уполномоченных, переданная через дирекцию заводов, была уважена. Ни один из полицейских чинов, кроме начальника заводской охранки, вовсе не был приглашен на торжественную церемонию. Полиция оставалась лишь на своих обычных постах в городе, а у собора не было даже полицейского наряда. И нате вам! Только-только началась торжественная литургия за упокой души бывших директоров-акционеров, как в зале поднялся страшный гул. Рабочие буквально утопили в своих вздорных выкриках, топоте (это в храме-то божьем!) дивный голос протоиерея, преосвященника Иеронима, что возгласил славные имена основателей заводов. А когда хор а капелла, усиленный специально приглашенными на эту службу хористами всероссийски известных Новгородского, Ростовского и Загорского соборов, необычайно звучно и проникновенно вступил вослед могучему голосу Иеронима преподобного, стройно затянув «Вечную память», из толпы начали кричать смутьяны.

— За что царь убивает рабочих? — усилились кощунственные выкрики.

— Долой царя!

Служба была сорвана. Архиерей покинул собор, протоиерей поперхнулся, а хор затих.

И тогда произошло еще более кощунственное и непоправимое. Часть местных хористов снова начала «Вечную память», рабочие подхватили, а громовой голос из толпы (будь это сам Шаляпин, и тот, кажется, не сумел бы так внятно и громко, по всем канонам литургии, как этот худой, рябоватый, с длинными усищами мужик в простой косоворотке) возопил:

— Невинно убиенным Девятого января сего года перед лицом самого царя Николая Второго, малым детям и старикам, женщинам и их сыновьям, а тако же мужьям… вечная память!

— Вечная память! — вдруг вновь подхватили хористы, словно с ума посходили.

Пришлось Борщеву оставить храм, стремглав лететь за казаками, да поздно — все быстро убрались восвояси и проучить было некого.

Эти грустные воспоминания прервал адъютант, непривычно сбивчивым, тревожным тоном докладывая:

— Прилично одетый господин вот уже более получаса… порывается к самому… вашему превосходительству… утверждает, что по неотложному и весьма важному делу… он сам о том заявил мне…

— Имя, фамилия, звание? — прорычал пристав.

Адъютант козырнул, молодцевато развернулся налево кругом и молча выкатился из кабинета.

Но дверь неожиданно широко распахнулась, и на пороге кабинета возникла высокая внушительная фигура самого «прилично одетого» господина с подчеркнуто военной выправкой. За ним растерянно маячил явно чем-то смертельно напуганный адъютант пристава.

— Я не принимаю, — спокойно и холодно сказал входящему Борщев. — Нет времени… Обратитесь через адъютанта по инстанции…

Вошедший широко шагнул вперед и словно застыл. Он более не делал попытки ни продвинуться далее, ни даже заговорить. Вместе с тем и не проявил ни малейшего намерения покинуть кабинет.

Пристав сделал шаг к своему массивному столу, машинально расстегивая красивую матово-желтую кобуру револьвера.

— Вызвать дежурных! — властно крикнул пристав, не переставая следить за человеком, который столь легкомысленно посмел нарушить элементарный порядок в месте, столь опасном для любого, кто посмеет переступить неписаные суровые правила этого особого присутствия.

Но адъютант почему-то медлил и все еще находился в кабинете.

— Говорите, — обратился пристав к незваному пришельцу. Он расценил поведение адъютанта как опасение оставить и на секунду своего начальника один на один с этим субъектом и решил покончить сразу дело, выяснив поначалу хотя бы причины столь дерзкого и вместе с тем непонятного ему вторжения.

Вошедший по-прежнему молчал.

И тогда взгляд пристава упал на опущенную руку с явно зажатым в кулаке предметом. Это могла быть или граната-лимонка, или небольших размеров самодельная бомба. Приставу вдруг ясно послышалось, как тикает часовой механизм в этой стиснутой в ладони странной штуковине. Позади адъютанта замаячила еще одна фигура в штатском. Это был детина мощного сложения, внушительного роста и с недобрым, решительным взглядом широко открытых глаз. Пристав начал соображать теперь, почему так странно ведет себя адъютант и так вызывающе спокойно — этот человек, заранее и добровольно приговорив себя к смерти лишь ради одного разговора с ним, уездным приставом. К нему ведь, пожалуй, действительно дано не всякому смертному попадать по собственной воле.

Но он и сам был не из робких. «Не все еще потеряно! — подумал. — Преступнику вряд ли понадобилась бы такая длинная пауза, чтобы сразу расправиться со мною».

Он не спеша вынул из кобуры пистолет и положил его на стол. Сам отошел от него на расстояние вытянутой руки.

— Говорите, — еще раз так же холодно и спокойно обратился он к стоявшему террористу.

— Я пришел не убивать, а договориться по очень важному и неотложному делу.

— Кто вы?

— Я прошу личной аудиенции, без свидетелей.

— Я положил оружие, положите свое и вы, — ответил пристав.

— Хорошо, — согласился решительный незнакомец, — пусть мое оружие побудет в приемной. — При этих словах в кабинет, отстранив опешившего адъютанта, вошел здоровенный детина. Из рук в руки бомба была передана сообщнику, и тот вновь вышел в приемную, увлекая за собой адъютанта.

— По какому праву вы осмелились столь необычным образом явиться ко мне, милостивый государь, кто же все-таки вы? — не сдержался пристав от резкости и явного при этом любопытства.

И получил ответ:

— Права, господин высокий начальник, рабочие не вымаливают, а берут силой, не спрашивая разрешения властей и не принося им извинений. Я здесь по поручению штаба боевых рабочих дружин Волжских заводов. — Сочалов не спеша направился к столу пристава и без приглашения уселся в удобное кожаное кресло, что стояло рядом с широким столом уездного главковерха. Приставу ничего не оставалось, как сесть на свое место. Теперь пистолет оказался прямо перед ним. Его рука невольно легла на его холодную сталь.

— Напрасно играете с огоньком, ваше высокородие. В приемной дежурит куда как больший огонь. А выстрел ваш станет сигналом.

Пристав снял свою пухлую руку с пистолета.

— Говорите, — теперь уже в третий раз произнес он устало.

— От имени всех рабочих революционных организаций Волжских заводов и всех отрядов их боевых рабочих дружин я пришел заявить, господин уездный пристав: мы лишены столовой, где проводили свои собрания, лекции, цеховые и общезаводские профсоюзные и иные конференции. Наши дети не учатся в ремесленной школе. Все это занято казаками и войсками.

— Они мне не подчинены, — не преминул вставить пристав. — Вы обращаетесь не по адресу.

— Я буду договариваться не об этом. Мы вынуждены теперь собираться под открытым небом и сами отвечаем за полный порядок на своих собраниях.

— Что же хотите от меня? — пристав скривил губы в страдальческой гримасе человека, которому докучают, обращаясь не по адресу.

— Мы заявляем: полицейских нарядов больше не допустим в места наших клубов под открытым небом. Дайте указание полиции не вмешиваться в наши внутренние дела во избежание кровопролитий и ненужных жертв.

— Почему я это должен делать? — не без чувства искреннего любопытства и удивления спросил пристав, ударив холодным взглядом по напряженному, длинному, испещренному множеством глубоких морщин лицу собеседника, прочитав на нем явные следы и бессонницы и больших забот.

Сочалов неожиданно встал и бросил, с некоторым раздражением глядя в это полное, обрюзглое, хотя и холеное, рыжеусое лицо:

— Неужто господин высокий политик от жандармерии до сих пор не понял, что времена резко переменились: убита главная вера народа — вера в царя. И теперь люди уже ничего не боятся.

Никто не даст нам избавленья:

Ни бог, ни царь и не герой, —

все чаще поют рабочие. Не приходилось слышать?

Стылые, холодные глаза пристава вдруг налились кровью. Он решительно встал. Но быстро взял себя в руки. Не та сейчас ситуация, чтобы давать волю своей горячности. Даже его полицейские десятками подают рапорты об увольнении со службы, бегут из полиции. Внутренне взбешенный, дрожа от гнева, он тем не менее почти спокойно сказал:

— Мне надо обсудить ваши просьбы с генерал-губернатором. Ответ получите у исправника заводского поселка через два дня.

Сочалов неожиданно резко, но ладно, по-военному, повернулся, оставив за своей широкой спиной и пристава, и его стол с пистолетом, и его кабинет. Широким шагом направился он к солидным, обитым войлоком и кожей дверям, вновь энергично распахнул их настежь и вышел в приемную. Вместе с боевиком-великаном рыжебородым Маленьким они покинули это грозное присутствие, тут же из-за угла вымчала к ним пролетка, и быстрые кони понесли дружинников по улицам уездного города.

— На́ твою бомбу, — Маленький сунул Прохору в руки старые медные дедовы часы-луковицу, с которыми они вошли в приемную и в кабинет самого пристава. Городового, который дежурил у дверей присутствия, перед их приходом умело отвлек Василий Адеркин, который сидел теперь на кучерском месте.

Через два дня, под вечер, исправник сам заехал на квартиру Прохора Сочалова, наделав переполох в его доме. Такие посещения обычно по меньшей мере означали обыск и каталажку.

А тут все обошлось сравнительно мирно. Власть предержащий с порога объявил волю своего непосредственного начальства, Сочалов повторил ультиматум местной организации РСДРП. Суть этой краткой встречи можно передать в одном недлинном диалоге.

П р и с т а в. Требование рабочих, высказанное уездному приставу, может быть удовлетворено при строжайшем соблюдении одного условия: пусть рабочие свои нужды обсуждают, а правительства не трогают.

С о ч а л о в. Передайте по начальству: это смешное условие мы категорически отклоняем! Но помните: появление полицейских отныне будем воспринимать как явное подстрекательство рабочих со стороны властей к бунту, стачкам и кровавым столкновениям.

После этого диалога сторон, выразивших свои принципы, полицейские долгое время больше на рабочих собраниях не появлялись.

Явочным порядком рабочие заводов уже более месяца установили укороченный день в субботу. Просто-напросто в этот день любая из смен кончала работу на два-три часа раньше обычного и отправлялась к Волге, по трактирам, домой. Многие шли в бани. Распоряжением директора официально продолжительность рабочего дня устанавливалась в пределах 9—10 часов. Зарплата снова аккуратно и в положенные сроки выдавалась по цехам. Мастера не отваживались отныне накладывать штраф на рабочего, если не было к этому неоспоримой причины.

В апреле дирекция приняла требование Совета уполномоченных считать 1 Мая нерабочим днем. И свой Первомай в этом году рабочие встречали как день большого праздника. Нынче каждый мог принять в нем участие. И желающих оказались тысячи.

Накануне рабочего Первомая дни в слободке установились по-настоящему весенние. А сейчас была еще ночь.

Сквозь хрупкое ламповое стекло подслеповатой керосиновой семилинейки, не раз уже склеенное пожелтелой газетной бумагой, еле сочится слабый, тусклый свет. Над страницей изрядно потрепанной книги склонился лобастый высокий человек. Его тяжелый мясистый нос широкими раскрыльями недвижно навис над коротенькой щетинкой треугольничком подстриженных густых рыжеватых усов. Брови задумчиво сдвинуты, а слегка затуманенный взгляд подернутых легкой грустинкой больших карих очей окропился скупой мужской слезой.

«Я знаю, что, если вы, живые, будете крепко стоять друг за друга и сделаете решительный натиск, вам предстоит увидеть великие события».

За низеньким узким окошком сквозь крохотные полоски самого дешевого, зеленовато-пузырчатого утекла, плотно втиснутого в тяжелые, грубой плотницкой работы оконные переплеты, брезжит рассвет.

Окончено чтение «Овода», еще одной книги из тех, что помогают росту самосознания, готовят внутренние духовные силы к подвигу, закаляют мужество, воспитывают волю к борьбе, высокое чувство справедливости и долга.

Как это такое давнее из только что прочитанного перекликается с горьковским сегодняшним, что именно сейчас зовет на смертный бой.

Призывом к миллионам, и конечно же прежде всего к нему, командиру боевиков, звучит полное молодой энергии и глубокой веры в народ и в его несомненную победу вещее слово Горького:

Над седой равниной моря

Гордо реет буревестник…

Вспоминается Шаляпин с удивительно русской и безгранично широкой песней, которая пророчествует им всем мужскую отвагу в бою:

Будет буря, мы поспорим

и помужествуем с ней!

— Р е ш и т е л ь н ы й  н а т и с к! — повторяет Прохор вслух слова Овода и тяжело (от неподвижного сидения затекли ноги) подымается со скамьи.

Он твердо знает, что не дорогой Овода идти ныне. Ленин учит: нужна массовая, созданная из верных людей, сплоченная единством взглядов партийная организация революционеров. Она, и только она, поднимет на борьбу и поведет за собой весь русский рабочий класс. Беда тут пока в том, что в батюшку-царя и теперь, даже после событий Девятого января, еще крепко верят многие крестьяне. Им царь, что Артуру — Оводу — был некогда Монтанелли, его духовный наставник, несмотря на то что дважды отступился от него и послал-таки его на смерть.

«Да, — думает Прохор, — дел впереди непочатый край. И нужен план жизни, твердый и неукоснительный план, на каждый день».

Человек собранный, работящий и энергичный, Прохор Сочалов и в работе, и в одежде, и в быту — везде любит нерушимый порядок. Строг к себе, требователен к другим. И на вид бравый, хоть куда мужик, и компанию любит. Его тоже не чураются многочисленные друзья. Но в компании — непохож на многих. Поднимет чарку, слово горячее скажет, выпьет со всеми, закусит, а дале — ни-ни! И уговаривать его — зря время терять. Выпил однажды — и конец. Не любит он заводных, тех, кого иной раз на дрогах домой после выпивки доставляют.

В рабочей дружине железный порядок завел — пришел хоть раз на занятия — строевые ли, стрельбы или на дежурство дружинное — просто с запашком, а не то что нетрезвый, — из дружины вон!

Его самого знают только командиры отрядов и специализированных десяток. Но и от них он добивается не просто личного примера, дисциплинированности (это само собой разумеется!), но и жесткой, четкой требовательности к каждому дружиннику.

Иное дело — проявление сметки, мужества, находчивости. Тут он и сам горазд, и любого поддержит. Лихость и удаль молодецкую любит и почитает в людях, особенно если она оправдана интересами общей борьбы.

Взять хотя бы Василия Адеркина. Парень — сорвиголова. «Что же это деется, — говорит он как-то на командирском сборе. — Пятком разведки командую, братцы, бомбы, фугасы готовлю, сам и ставить фугасы и бомбы бросать буду, а ить личного оружия, даже «бульдога», нет. Что же это мне теперича остается, други мои, отнять самому, что ль, у кого из тех, кто имеет?»

Тут, помнится, и посмейся он, Прохор, над незадачливым разведкомандиром: «Иные-де аж по пятку винтовок, не то что «бульдогов» приносят в арсенал боевой дружины».

И вот пожалуйте.

Белым днем врывается Василек прямо к ремонтному мастеру.

Тот в заводском доме живет, рядом с инженерским клубом. Немец — ни жив ни мертв. Парень-то из тюрьмы недавно. Думал, грабить будет. А Василек застыл у двери и глаз со стены не сводит. Любуется винтовкой системы «Винчестер». Она висит на стенном ковре и манит. Сам винтовки не хватает, а объясняет немцу:

— Жить не могу без оружия, купить негде, а у молодых нонче мода завелась на охоту с ружьем хорошим ходить. Смеются надо мной приятели: зарабатываю не хуже иных, а ружья все нет. — И выкладывает немцу косую. Откуда только такая сумма у него скопилась? Месячный заработок у парня невелик да и общий котел с отцом и матерью пока что. А если посчитать штрафы и иные вычеты?

Но немец оказался добряк. Рад был, что не с бандитскими целями к нему Василий вкатился. Снимает винчестер, протирает, показывает, как с этой хитрой штуковиной обращаться, дает более сотни патронов да еще напутствует при этом:

— Винчестер — ружье хорошее, но капризное, как иная легавая. Я ни разу не выстрелил из него бесцельно. И обращения требует это оружие умелого и честного. — Отдает Василию Адеркину свой винчестер немец да еще и косую ему обратно сует: — Старенькое, скоро отслужит свой век. Бери, раз уж так случилось.

С тем и прибежал тот прямо в штаб боевой дружины, радостный, нагруженный патронами, со сложенным вдвое винчестером, запрятанным под длиннополое пальто.

— Товарищ Сочалов, — кричит во всю глотку, — теперь и разведка вооружена!

— Хват парень, молодец! — одобрил Сочалов поступок Адеркина.

Вспоминая все это, Прохор успел уже вымыться над тазом до пояса, насухо растереть докрасна хорошо тренированное тело жестким холщовым полотенцем, натянуть полувоенный серый френч с высоким воротником. Не забыл засунуть при этом в боковой верхний карман с клапаном свою костяную расческу, которой с усердием поработал перед тем у зеркала над своими усиками и безукоризненным пробором.

Налегке, без завтрака, выскочил он на улицу и с первыми брызгами солнечных лучей заспешил к дальнему лесу, где сегодня по ранней зорьке собирались командиры для прохождения инструктажа по охране первомайских колонн демонстрантов. Его должен проводить списанный после тяжелой контузии с фронта русско-японской войны унтер-офицер Матушев.

Василий Адеркин сегодня ночью тоже не спал. В мастерской у Маруси Борисовой, заночевав у подруги, Фруза шила особый чехол-бинт, чтобы удобнее и незаметнее было Адеркину носить под пальто свой винчестер. А Маруся втайне от подружки скроила в своей комнате из белых простыней мешок для Василия вроде савана для маскировки зимой: ползущего по снегу в таком маскхалате не видно. Давно, когда еще снег не стаял, просил ее об этом Василек, да все руки не доходили. «Лучше поздно, чем никогда», — пошутил сегодня Васятка, но от затеи с мешком-халатом не отказался. Никто и не подозревал, что Василий принес с собой еще и медицинскую фарфоровую плошку с бертолетовой солью.

Когда в поселке многим уже начали сниться предутренние сны, сероокую пышнотелую Фрузу окликнул кто-то из сенцев. Она отложила работу и выскочила на зов. То, что она увидела, надолго осталось одним из самых страшных ее воспоминаний. Сенцы были темные, дверь из комнат она за собой, как рачительная хозяйка, плотно прикрыла. И тут же увидела высокую белую фигуру, освещенную синим пламенем, что горело в белой плошке. Мертвец, одетый в саван, пестиком размешивал в нем какую-то кашицу. От испытанного суеверного ужаса ее ноги подкосились, и девица без чувств рухнула на пол.

Это тяжелое падение услышал Маринкин брат. Он, не одеваясь, в одном белье вбежал в сенцы и увидел мертвеца в саване над бездыханно лежащей Фрузой. Не из робкого десятка был Григорий, но, не появись Маринка, еще неизвестно, как бы повел себя и он. А Маринка, увидев плоды своего труда, употребленные не на пользу делу, страшно рассердилась, дернула Василия за капюшон и крепко схватила дерзкого проказника за волосы. До слез довела парня девка, буквально накрутив длинные волосы его шевелюры на сильную правую руку, в которой привыкла держать свою палку. Сначала Василий пробовал отбиваться, шутя и похохатывая, затем всерьез встал на оба колена и буквально взмолился о пощаде.

Долго в ту ночь не могли успокоиться в доме Борисовых. Охала и вздыхала Ефросинья Силантьевна, как никогда был зол и грозно ворчал на Василия Григорий. Маринка приводила в чувство свою подругу, которую Василий, несмотря на ее солидный вес и объемы, на вытянутых руках перенес в дом и уложил на Маринкину кровать.

Фруза не сразу пришла в себя: велико было потрясение для девушки, которая не раз и не два гадала в крещенские вечера. Она и читала-то из всей русской литературы, может быть, разве что гоголевского «Вия» и «Ночь под Ивана Купала» да «Светлану» Жуковского. Из современных авторов с детства увлекалась Вербицкой, прочитав ее «Ключи счастья» да еще несколько рассказов в «Мире божьем».

К утру Василий был торжественно изгнан обеими девами. Не заходя домой, он раньше всех из командиров-дружинников по росному холодку вынужден был отправиться в лес на сборный пункт.

Там он первым и встретился с Прохором Сочаловым.

Василий не утаил своей проделки от командира и еще раз получил заслуженную выволочку.

— А в принципе, — продолжая строго смотреть в виноватые глаза Василия, сказал неожиданно Прохор Сочалов, — это, брат, здорово у тебя получилось. Есть в тебе жилка неподдельного лихого разведчика. Врага надо уметь ошарашить, и тогда бери его хоть голыми руками.

Василий молчал. Перестали ругать его за дурость, и на том спасибо.

Но Прохор не унимался:

— Ишь ведь! Бертолетова соль. Говоришь, синим светом горит и ты в саване вроде бы как покойник? Здорово это, брат. Ай, здорово! Придется тебе, герой, попытать, как твоя затея на казаков действует. Они в чертовщину всякую более твоей девы верят.

И Прохор рассказал Василию, что в городке у них скоро появятся уже посланные аж из самой губернии казаки.

— А как узнали? — не стерпел, полюбопытствовал Васек.

— Тю-ю, да ты, брат, или память потерял? — ехидным вопросом на вопрос ответил командир.

— На память свою вроде бы и не жалуюсь! А при чем тут она?

Строгим и проницательным взглядом словно бы насквозь прошил Василия командир. В глубине его карих глаз скакнул какой-то чертик, да темные брови вдруг так изогнулись, что над глазами появился точно такой же, только много больше и длиннее, чем усы, треугольник рыжих густых волос.

И вдруг Прохор от души, по-юному, как это и подобает человеку сильному, властному и решительному, расхохотался.

Василий терпеть не мог, если кто долго сам куксился или прорабатывал других. Настрою его души отвечал именно такой жизнерадостный, может, и грубоватый малость, а другому и обидный, смех человека, знающего себе немалую и верную цену. За эту независимость и большую самостоятельность в действиях и поступках он давно преданно, по-братски, если не по-сыновьи, хотя и старше-то Василия был командир разве что на пяток лет, любил Прохора Сочалова.

— Эх ты, дубина стоеросовая, — продолжая смеяться, заговорил командир. — А кто ночью к исправнику мимо часового под окна его конторы лазал?

— Ну, я! — сказал было Василий. И тут его осенило. — Неуж это наш аппарат задействовал, перехват дает?

— Дает, брат. И надежно.

Стали подходить командиры иных подразделений дружины.

На поляну из глубины леса (все направлялись сюда по установленному для конспирации порядку кружным путем) вышел улыбчивый, гладко выбритый Гурий Кисин, а с другой стороны появился словно бы невыспавшийся, поеживаясь от утреннего холодка, Андрей Ефимов. Его энергичное молодое лицо с легким приятным загаром и курьезно вздернутым носом было полно неожиданных контрастов. Глаза смотрели упрямо, будто сверлили, но были при этом очень спокойны, физиономия вроде бы круглилась, как и у Гурия, но подбородок разрушал эту округлость неожиданной заостренностью. Одет он был подчеркнуто скромно. Косоворотка плотно облегала мускулистое тело, а плечи были узковаты, грудь впалая, и весь облик его был далек от демонстрации мощи, и здоровья. Широкие мозолистые руки с въевшейся в морщинки ладоней и под обкусанные грубые ногти давно не отмываемой трудовой грязью никак не совмещались с чистым, нежным лицом, украшенным щетинистыми, нафабренными усиками. Встрепанная шевелюра сильно опрощала его в общем-то интеллигентное лицо.

Многие на заводе знали таких заметных вожаков, особенно из признанных цеховых умельцев, каким, скажем, слыл русоволосый, круглолицый весельчак Гурий Кисин. Но, кроме членов парткома местной организации большевиков, вряд ли кто знал о том, что именно здоровяку и, может быть, поэтому молодцевато моложавому Гурию Кисину всегда поручались самые ответственные партийные задания, в особенности во время рабочих демонстраций, митингов и собраний. Там он организовывал выступления ораторов, и нес за все ответственность, и принимал решения, как это мог бы делать разве что сам руководитель местной организации РСДРП Георгий Евлампиевич Тихий, в эти острые моменты всегда оставляемый в тени. В отличие от Кисина Андрей Ефимов должен был всегда быть как бы в стороне, так как являлся главным резервным вожаком местного комитета РСДРП на случай провала самого Тихого.

В обнимку вышли на поляну друзья-боевики — Александр Аметистов, по партийной кличке Меньшой, Три А или Шустрик, а за ним красавец Борис Черняев. Один большевик, другой — эсер.

Эти дружинники пользовались неизменной искренней любовью и уважением товарищей за свою смелость и самоотверженность при выполнении любых, самых неожиданных и, казалось бы, невыполнимых заданий. Почему-то лишь им разрешалось приходить вместе.

Аметистов, последний сын в семье крестьянина Вологодской губернии, прошедший рабочую школу под руководством самого Георгия Евлампиевича Тихого, был убежденный большевик, революционер-профессионал. Мальчишкой двенадцати лет с котомкой через плечо ходил он «по кусочки». Так и сюда, до Волжских заводов, добрел. Пришел он в поселок и попался случайно возле большой проходной на глаза Георгию Евлампиевичу. Он тогда еще мастером работал.

— Чей будешь, малец? — окликнул его Тихий.

— Александр, Александра Аметистова сын, меньшой, хоша сам я вовсе и не малец.

Пожалел Тихий смышленого парнишку и пристроил таскать горячую клепку от горнов к котлам с «глухарями». Тут нужна была не столь быстрота, как сноровистость: угадать, когда бежать с новой красной клепкой к котлу, чтобы и не задерживать работы, и раньше времени не попасть; остынет — и надо лезть обратно, брать новую, горячую. Иной раз глазастый и расторопный мальчишка ухитрялся в обеих руках держать по клепке и подоспеть к своему клепальщику и к соседу, у которого случился простой, его мальчик опоздал и принес стылую клепку. Стал он и сам клепальщиком, женился, у самого скоро сынишка с клепкой, гляди, бегать будет, а его все зовут по имени — Сашуня или кличут Меньшой, не то Шустрик. Так и стала эта уличная его партийной кличкой. А третью дали ему в дружине — Три А. Забирали его по делу о портном. Только у Аметистова было чистое алиби.

В ту ночь, когда обнаружили тело убитого провокатора, Меньшой сидел в заводской каталажке, а посажен он был еще в начале смены, что заступила с вечера, за попытку пронести через проходную пачку прокламаций «Смерть провокаторам!». Он действительно не был в лесу, где рабочие привели в исполнение свой революционный приговор над матерым агентом охранки, втершимся к ним в доверие. Однако именно он не только знал, но и выследил портного с вечера и видел, когда тот за несколько часов до сообщенной ему «явки» посетил губернского полицмейстера. Вместе с портным он даже ехал в поезде, но нарочно нарвался в главной проходной завода на проверку с несколькими экземплярами заготовленной на этот случай листовки «Смерть провокаторам!», чтобы сбить со следа полицию. И действительно, когда наутро его выпустили из заводской кутузки, он первым из шести подозреваемых попал в тюремную камеру, но он был и первым из тех, что доказали свое полное алиби следователю по особо важным делам.

Приговор привели в исполнение двое. Один из них тот, кто сейчас вышел с Александром Аметистовым из лесу в обнимку, Борис Черняев, представительный блондин с серыми глазами. Писаный красавец, Черняев имел славу местного донжуана, роль которого и была его надежным прикрытием, а часто и его алиби во время его вынужденных отлучек для совершения очередной диверсии или экспроприации, потому что все давно поверили, что Борис ни разу не пропустил и ни разу не отлучился с танцев. Он был влюблен в девушек и в сами танцы. «Такой человек, — думали товарищи по гулянкам, — не может быть способен на что-нибудь серьезное». А Борис давным-давно был в группе экспроприаторов. Помогал выслеживать полицейских, заезжих военных, нападал вместе с двумя своими товарищами из этой группы боевиков и реквизировал оружие. Делать эти вылазки он старался именно в часы, когда танцы были в самом разгаре. Его смазливенькая партнерша по танцам Наташа Вавилина была членом этой же группы рабочей дружины. Они приучили с ней всех к своим недолгим отлучкам в соседнюю рощицу «для амурных дел». И очень удачно разыгрывали назревание страстей или размолвку, заставляя часто говорить о себе, о своем легкомыслии и даже легком поведении Наташи, которая «так много позволяет этому Борису». Бедная Вавилина! Чистая и совестливая девушка вынуждена была однажды удалиться в рощу с мужем Зины Рокотовой, фатоватым полицейским ротмистром, который на всякий случай решил проверить, действительно ли Наташа просто-напросто легкомысленная девица. Его-то жена была о ней именно такого мнения. «Испорченная девка», — сказала как-то она мужу о Наташе. Но ротмистр подумал: «А не может ли быть, что это ее роль в какой-то игре?»

— О, мой милый пупсик, — щебетала Наталья, крепко сжимая нафиксатуаренную голову жандарма и стараясь долгим и «страстным» поцелуем оставить явную отметину на его лице, — и зачем только ты наложил на себя эти проклятые узы, связавшись с Зинкой. Сколько б таких, как я, любили тебя, красивого и богатого.

Даже такой бывалый фат, который давно познал немало женских причуд и капризов, и тот постарался поскорее закончить эту рискованную встречу.

Он не в шутку опасался за потерю своей репутации примерного семьянина.

А Наташе ничего иного не оставалось, как играть.

— Ай-ай-ай, какая вы быстрая и горячая. И какая мстительная, Наташка! — бормотал он, отделываясь от ее ласк.

Нет, и на этот раз у Бориса Черняева было твердое алиби. Все слышали, как зареванная вернулась из лесу Наташа, как они поссорились с Борисом, который, конечно, не преминул приревновать ее к ротмистру.

— Хорош гусь! — кричал Борька. — И как я его упустил! Ну да не уйдет, поквитаюсь!

Смешнее всего, что он действительно расквитался за унижения, которые пришлось вынести Наташе Вавилиной. Он отомстил-таки ротмистру. Вместе с токарем-сменщиком Пашей Васильевым они подстерегли его на тропинке в роще, воткнули в рот кляп, набросили на голову мешок, затем накрепко замотали веревкой свой узел с живцом. Забрали они в тот раз не только оружие, но и офицерские штаны, и хромовые сапоги, и форменную фуражку. Не преминули прихватить с собой и его документы.

Его «напарником» был тихий, незаметный, хилый, чахоточный паренек из конторщиков-счетоводов Зиновий Ваньков, которого никто никогда и не смог заподозрить ни в чем, что хоть сколько-либо напоминало дерзость или просто отступление от порядка. И когда выпустили Бориса из тюрьмы, он даже попытки не сделал к встрече с Зиновием, с которым и впрямь никогда по работе не был связан. Зато вновь стал ходить на танцы, вновь удаляться с Наташей, устраивать ей бурные сцены ревности. Правда, не сумел до конца сыграть свою роль донжуана: по всей форме сделал ей предложение. Она согласилась. Но свадьба была расстроена внезапным арестом Бориса. Ротмистр таки сумел склонить начальство к той мысли, что его ограбление совершено не без участия Бориса Черняева, который явно приревновал его к Наташе, теперешней его невесте. Надежные агенты следили по его указке за поведением «легкомысленной» Наташи. Но Вавилина с арестом Черняева перестала ходить на танцы, увлекаясь работой по изготовлению дома искусственных цветов и даже подторговывала ими на рынке. А ее тетка вдруг начала появляться у матери Бориса Черняева с узелками и корзиночками. Мать стала часто ездить в губернию и носить посылки сыну. Там были и продукты, и вещи: носовые платочки с вышивкой Наташиной работы, связанные ею теплые носки и вязаная телогрейка. И это не ускользнуло от взбешенного, доведенного до белого каления потерей документов, оружия, а главное — штанов ротмистра. Он ведь не получил понижения только потому, что был в дальних, но все-таки родственных связях с самим уездным приставом.

Изучалось, подсчитывалось по минутам время, которое, как было установлено, все-таки находился в отлучке с танцев в тот вечер Борис Черняев. Но пока так и не удалось найти хоть каких-нибудь свидетельских показаний против Бориса. И его вновь выпустили на поруки солидного папаши, владельца бакалейной лавочки в поселке. Борис Черняев входил в местную организацию эсеров, что еще кое-как сносил его отец, хотя сам был скорее склонен к организации, выступавшей за царя и отечество под флагом Михаила-архангела.

Из-за куста, сразу никем и не замеченный, появился наконец невысокого роста, но по-военному подтянутый начальник штаба рабочей дружины, недавний унтер Матушев, без головного убора, но в неизменной серой офицерской шинели со споротыми погонами и ярко начищенными серебряными пуговицами. Лысоватая крупная голова, шишаком вытянутая в надлобной части, прочно покоилась на могучей толстой и короткой шее, красной от тугого подворотника гимнастерки.

Хрипловатым баском приветствовал он начальника боевых дружин Сочалова, будто бы и не замечая иных на этой уединенной лесной полянке.

А полянка уже наполнилась многими командирами пятков, десятков, отрядов боевых порядков дружины.

Большая группа дружинников под началом Степана Кочурина и Антона Болотова, с командирами подразделений Петром Ермовым и Павлом Хромовым, Ефросиньей Курсановой, Василием Масленниковым и многими другими собиралась в ложке близ Волги.

Самым последним пришел заросший густою рыжей бородой и длинными лохматыми, давно не чесанными волосами рабочий-корабел из бригады плотников, огромный, высокий, косая сажень в плечах, детина в лаптях непомерной величины, с фамилией, которая была ему дана словно бы в насмешку — Меньшов.

Занятия дружины нынче были короткие и ставили конкретные задачи, связанные с проведением молодежной массовки на Волге в лодках и митинга у железнодорожного моста.

Наступил рабочий Первомай.

13. ПЕРВОМАЙ 1905 ГОДА

— Ганя, собери какой-нито закуски, зелья сам прихвачу, — весело распорядился Константин Никанорович.

Приказом по заводу Адеркин-старший за усердие и примерное поведение был отмечен начальством целым четвертным билетом и удостоен по сему поводу личного приема у самого генерального. Теперь пришло время и гульнуть с цеховщиной.

Чуток принарядились с Ганей, прихватили корзинку с вином, закусками и посудой — и все сборы. Если бы не выходка Василия, все сегодня складывалось как нельзя лучше. А у того, вишь, в свободный день нашлись вдруг свои дела. Мало ему всыпали, видать, в тюряге, мягко наказали, назначив условно три года.

— Не серчай, батяня, встретимся на Волге! — крикнул стервец, еще с вечера улепетывая из дому.

Ну, дай-то бог, и без него неплохую мирскую компанию удалось собрать Константину Никаноровичу. И вот, уже поддав слегка из зеленых бутылок с сургучными нашлепками царской монопольки, сидят они, расстегнув пиджаки и жилеты, распустив ремни на портах, освободив шеи от косых воротов.

Слегка захмелел и мастеровой из модельной Федор Иванович Петухов, которого нонче дружки-собутыльники прямо в глаза кличут попросту Грач.

— Наливай, ребята, настала моя пора: весна ить, а грач, бают, птица-то весенняя, — отшучивается тот.

— Знаем, что ты есть за птица, — с издевочкой пищит его дружок по водочке и цеховой начальник Маруся, что слывет в дирекции среди самых благонадежных и усердных.

Агафья в разговор не ввязывается, любуясь исподволь и раздольным половодьем, и ясным, очень чистым — без гари и дыма — небом: завод не работает, и даже котельные потушены, остывают для ночного восстановительного ремонта.

Мимо прошел Григорий Борисов под руку с сестренкой, хозяйкой знаменитой школы кройки и шитья. Они приостановились возле честной компании.

— День добрый, господа! Приятного аппетита! — значительно произнес Григорий Иванович, сняв шляпу и раскланиваясь.

И вдруг выхватил платок и, повернув голову в сторону, плотно зажал им рот, борясь с неожиданным приступом чахоточного кашля, который, как всем показалось, выворачивал всю инженерскую душу наизнанку. Маринка заставила брата опуститься на траву. Она увидела на его платке густые кровавые пятна. К Борисовым подбежала Агафья Пантелеевна. Вдвое сложив свой шерстяной полушалок, она разостлала его на траве. Сверху вместо изголовья пристроила пустую плетеную кошелку. Вместе с Маринкой они на платок уложили Григория. Кашель понемногу стал утихать. Вскоре с лафитником, до краев наполненным водкой, подошел Константин Адеркин. В другой руке он держал кусок ржаного с салом и соленый огурец.

— Ты, Иваныч, крепись, дорогой! За второе спасение мово Василия век тебе и сестренке твоей обязан. Не погребуй, испей лекарства мужицкого да хлеба с сальцем прикуси, хрустни огурчиком. Верь, сразу полегчает.

Трудно еще было Григорию. И все-таки слабая улыбка осветила его лицо, а руки неуверенно потянулись навстречу адеркинскому лафитнику. Бывает же такое! Думая из вежливости лишь пригубить, он влил сразу все, глотнув так, что аж горло опалило, И спазм исчез, как будто его и не бывало.

Григорий поднялся с платка, стер со лба и шеи холодный пот, глубоко вздохнул и аппетитно хрустнул огурчиком.

Компания Адеркиных увеличилась. Григорию теперь неудобно было сразу покинуть общество солидных и искренних людей: они бескорыстно и дружелюбно оказали ему свое гостеприимство.

И началась новая беседа.

— Господин Борисов! Ты вот человек видный, в инженерах состоишь. Помоги мне, старику, понять, к чему это иным людям, ну, вроде мово Васьки, непременно надо спину свою под казацкую плеть совать?

— Стараюсь, Константин Никанорович, но не могу сразу уловить суть вопроса.

— Ан нет ничего проще… разрешите разъяснить, — видимо, по праву самого почетного в этом обществе тонюсеньким голоском заверещал «начальник модельного цеха Ануфрий Родионович. — Сама жизнь наша говорит, что наступили, слава богу, добрые времена. Вот сидит простой мастер. Знает ли кто его имя? Всё Грач да Грач. Начальник я Грачу тому был и остаюсь по сей день, а сидим мы, и я, и Грач, вместях с самим генеральным, да еще и требования ему предъявляем. И дела заводские с ним обсуждаем. Какой еще, спрашивается, воли рабочему не хватает?

— И жить-то стало вроде бы получше, вольготнее, что ли, — подхватил Марусин подлипала, длинный нескладный мужик, с облезлым волосом и синим носом, Фирсан Баков, резаль на циркулярке в модельном цехе, отец двух взрослых дочек-близнецов, учениц школы Борисовой.

— Правду говорит Фирсан, — ввернул словцо и Адеркин, — заработки у нас, мастеровых, поднялись, день рабочий укорочен, по субботам стали баниться.

— И рази я теперь, к примеру, волен штрафануть кого, для острастки или там для поднятия престижу? — не утихал Марусин, которого заглазно в цехах называли «Маруся» и «Кругом шашнадцать».

— Вроде бы теперь начал догадываться о вашем серьезном вопросе, Константин Никанорович, — вступил в разговор Григорий. — Слышал я от неглупых людей: мол, не будь стачек, а они потрясли все наши заводы, не бывать бы и Совету цеховых уполномоченных и иным льготам. Право, точно не могу знать, так ли это. Но слыхать слыхал.

— Может, все и так, Григорий Иванович, только с этими стачками можно и на локаут наткнуться, — заверещал «Кругом шашнадцать». — Какие убытки терпят акционеры, да еще нам же поблажки делают. А мы свои домики еще не оплатили… Возьмут да и вытряхнут.

— Может быть, как раз вот это я имею в виду. Само наличие Совета цеховых уполномоченных, да, впрочем, и дружина, заметьте, вооруженных рабочих — все это и сдерживает хозяев от самых крутых мер? А стачки как раз, видимо, и подталкивают администрацию на все новые и новые послабления? — задал теперь свой вопрос честной компании Григорий.

— Что дружина? — взорвался вдруг Маруся и завизжал: — Вот рота солдат да казачья сотня прибыли, заняли столовую и ремесленное. На том и стачке конец.

Ничего не скажешь, умел Григорий Иванович, не раскрывая своих убеждений, но и не поднимая перед напором обывательских толков руки кверху, направить разговор в нужное русло, чтобы столкнуть мнения.

Так и сейчас. Личность Василька, которую не хотелось Григорию оставлять в центре разговора, чтобы в обсуждении не обобщали тех сведений, которыми каждый из присутствующих, несомненно, располагал, теперь ушла и вовсе в тень, хотя разговор-то с него и начался.

А вот столкновение мнений приняло достаточно явные формы.

В бой со своим Марусей и его всегдашним подпевалой вступил Грач.

— Глядите, не прозевайте, люди добрые, улицезреть таку невидаль-диковину! Пока не лопнула, словно мыльный пузырь, эта картинка розового счастья и благополучия, столь щедро нарисованная господами прихлебателями акционер-хозяина Волжских заводов, — и Грач широко повел своей ручищей с заскорузлыми, кривыми и толстыми пальцами, словно привлекая всеобщее внимание к Фирсану и Марусе.

— Иль опять тебе что не по нутру, Федор? — тонюсенько проскрипел Ануфрий Родионович.

— Полегчало, говоришь, ваш-шеш-ст-во, в ровню с его высоко-не-перескочишь генеральным директором вылезли?..

— Ну, не так чтобы на равных, но вместях с ним — это точно, — пропел своим бабьим голоском Маруся.

— И о локауте он с тобой совет держать будет? — как отрезал Мироныч.

Проведя по круглой лысой голове пухлой ручкой, словно бы забрасывая длинную прядь волос, чтобы получше разглядеть противника, Ануфрий Родионович сощурил подернутые влагой глазки и острым, немигающим взглядом, словно гипнотизируя того, уставился на Федора.

— Сызнова за свою пропаганду взялся? — И вдруг, сильно обозлившись на Грача, истошно выкрикнул: — Так знай, Грач, птаха-синица, орел без державы, стервятник вонючий, не бывать по-твоему. И крамолы никакой боле в цехе не потерплю, и дружков твоих укрывать не стану. Баста!

— Понял тебя, господин цеховой правитель, как тут не понять. Вот теперь уж яснее ясного все сказано!

— Ну а ясно, и неча кадило раздувать, — подъелдыкнул Фирсан.

— Значится, и сотенку казачков-разбойничков, и ротку солдатиков с пушчонкой да пулеметиками — все это мы с тобой, Грач да Маруся (впервые так назвал своего начальника в большой компании Петухов), сами придумали. Вместях с дорогим акционер-директором на свою голову сюда пригласили, сами им отдали рабочую столовку, где только и может харчеваться рабочий человек, под зад коленом и ремесленников: многих из этих ребят прямо на улицу ведь выгнали. Неча сказать, полегчало!

Неизвестно, чем бы это все кончилось. Но всеобщее внимание сидящих на берегу привлекли события, которые назревали в заливе.

Там уже давно сновали лодочки с молодежью, слышались то переборы гармоники, то далеко-далеко, чуть ли не на самом дальнем срезе воды, одиноко звучала протяжная песенка. А сейчас дело повернулось на иное. Из глубины залива, словно вынырнув из-за самой дальней водной каймы, быстро шли в сторону берега на многих веслах рыбачьи баркасы, полные людей. И тут же показались лодки, шедшие с лодочной пристани возле железнодорожного моста и с противоположной стороны залива, где стояла погруженная в воду почти до самых ветвей березовая роща. И эти лодки были полным-полны празднично разодетой молодежи. Прошла еще какая-нибудь минута, и то на одной, то на другой лодке начали раздуваться на ветру, полнясь и расправляясь на всю длину, красные флажки. Весь этот внушительный флот из более чем сотни различных лодок, ярмарочных нарядных ботиков и рыбачьих баркасов устремился к центру залива, где маячила лодочка с большим красным флагом, водруженным на корме.

По берегу забегали городовые. Что-то неистово кричал исправник. Но ни одной, даже утлой лодчонки, не нашлось на берегах. И полиция не могла помешать этой своеобразной первомайской демонстрации, в пику ей проводимой открыто и дерзко на водной глади.

Между тем лодки сошлись на одном месте и образовали целый плавучий лагерь. Под трепещущее на ветру знамя на лодке в центре флотилии поднялся молодой человек в студенческой куртке, известный многим оратор из губернского города товарищ Знаменский, по партийной кличке Верный. Его высокий звучный голос далеко разносился над гладью паводковых вод.

Народ с берега новоявленного залива стал стягиваться к мосту. Там было самое высокое место для обзора весеннего разлива. Оно и оказалось наиболее близким к майской молодежной массовке на воде.

Попрощавшись с гостеприимными Адеркиными и их компанией, Борисовы также подались к мосту. Федор Миронович Петухов, кивнув только хозяину пикника и бросив коротко: «Бывай, Никанорыч!», подался за молодыми.

И вдруг Маринка ясно различила в лодке, что была ближе всех к берегу, Василия Адеркина. Он стоял на кормовом сиденье и с помощью веревок управлял рулем. В его высоко поднятой над головой руке трепетала на весеннем ветру кумачовая косынка. Гребли близнецы, сестры Баковы — Глаша и Липочка.

— Гла-а-афи-ра! О-лимпи-а-ад-а! — крикнула Марина протяжно и звонко.

Ее услышали, и Василий уже направлял лодку к берегу, показывая рукой с флажком место, недалекое от Марины и свободное от городовых.

— Бегу! — громко отозвалась она. Расстегнув на ходу жакет и сорвав с шеи шелковый шарфик, Маринка прямо по траве ринулась навстречу лодке.

Вот когда Маринке пригодился-таки ее регулярный, порой изнурительный тренаж больных ног по программе бородатого московского хирурга. И брат Григорий с немалым удивлением мог теперь отметить, каких больших высот достигли упорство и воля сестренки.

С обеих сторон по берегу, с явным намерением опередить ее, глухо затопали коваными сапогами городовые. Но, послушные воле девушки, хорошо подготовленные к такому испытанию, ее больные ноги на сей раз не уступали здоровым ногам городового, приученным к выносливому преследованию носителей крамолы.

«Только бы не споткнуться, не упасть, — словно заклинание, шептали сухие губы. — Только бы повременила та ужасающая боль, которая в любое мгновение может прервать бег, — сверлило в мозгу. — Нет, нельзя. Никто не в силах остановить эту такую желанную и близкую встречу с друзьями, с водным раздольем, с самою возможностью стать участницей подлинно революционного акта — открытого митинга на воде!»

Лодка с ходу врезалась в глинистый берег носом, а с кормы прямо в воду прыгнул Васек. Он тут же начал разворачивать лодку носом к заливу.

Маринка, готовая захлебнуться от нехватки и одновременно от переизбытка весеннего чистого воздуха, тяжело дыша, подбежала к лодке, на двадцать-тридцать шагов опередив пожилого городового в тяжелых кованных железом сапогах. Этих мгновений было достаточно для того, чтобы схватить Маринку. Василек почти бросил ее на мокрую корму, где только что сам стоял, рывком далеко оттолкнул суденышко от берега и вскочил в него. Дружно заработали весла. Лодка уверенно пошла на сближение с молодежной флотилией.

Еще тяжело дыша Маринка вдвоем с Василием выплескивали пустыми консервными баночками воду за борт, которую дважды зачерпнула лодочка, когда Василий сажал в нее Маринку и когда сам забирался на нос.

Друзья успели к заключительным словам оратора.

— Только политическая, если надо — вооруженная борьба с самодержавием принесет нам желанную победу. Каждый молодой рабочий должен быть в боевом строю, должен быть в рабочей дружине. В открытом бою мы скинем казаков с коней! Эти кони, товарищи, должны получить новых искусных наездников из числа рабочих дружинников. Нам нужны и стрелки, и бомбометатели, и разведчики.

Да здравствует вооруженное восстание народа! Долой царя! Вся власть Всенародному учредительному собранию!

Затем лодки развернулись и по громкой команде Сочалова выровнялись по фронту, образовав несколько рядов. Развернутой цепью двинулись они к мосту.

Замельтешили, вновь засуетились полицейские.

На одной из ферм железнодорожного моста взвилось красное знамя. Рядом стоял Петр Ермов. А сильные крепкие руки рабочих парней высоко над головами подняли девушку. Они только что на руках принесли ее из лодки, что причалила прямо к фермам моста. Петр увидел Маринку. В радостном возбуждении протянул он свою длинную руку, другой крепко держался за железную балку. И вот дружными усилиями молодежи учительница, как нередко называли ее заводские, получила возможность встать у красного знамени вместе с Петром.

А снизу из густой толпы призывно и требовательно прозвучал звонкий голос Василия Адеркина:

— Ты на вышке! Говори, говори, Марина Борисова!

И Марина, никогда раньше не помышлявшая о том, чтобы подняться так высоко и держать речь при столь большом стечении народа, вдруг сейчас ощутила необоримую потребность сказать людям свое слово.

— Отцы и матери наши! — бросила она в гущу людей. — Братья и сестры! Все, как один, стали мы с вами нынче свидетелями необоримой рабочей силы. Разве не мы, парни и девушки, безоружные заводские люди — мужчины и женщины, пожилые и совсем еще юные, только что сломили натиск до зубов вооруженных царевых прислужников? И рабочей силой, силой единения отбросили военную силу так, что полицейские и жандармы еще долго не опомнятся.

Теперь вы все видите — только в единении нашем — сила! Я, бывшая крестьянка, а теперь ваша слобожанка, призываю всех вас, товарищи рабочие: Только вперед! Без страха и сомнений только вперед! Да здравствуют рабочие свободы — союзов, слова, победоносных рабочих стачек!

Марине многое хотелось сказать людям, но не хватило опыта для столь многолюдного выступления. Ее голос не выдержал нагрузки, а мысль не успевала за речью. Маринка смутилась и, пунцово покраснев, неожиданно для себя самой оборвала так хорошо начатую речь.

Но тут спасительно для нее зазвучал привычный жителям рабочего городка на Волге голос большевистского оратора Знаменского.

— Товарищи! — далеко разнесся его молодой, тугой и звучный голос. — Именно этих свобод, о которых так хорошо сказала ваша землячка, молодая ваша учительница Марина Борисова, именно этих рабочих свобод и боятся царь и его министры!

Безвинные жертвы Кровавого воскресенья вопиют: «Долой самодержавие! Да здравствуют свободы!»

— Смерть палачам! — дружно прокричали в ответ из цепей рабочих дружин.

— Да здравствует власть свободного народа! — раздались новые голоса молодежи от мостовой фермы.

Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе… —

зазвучал густой бас Сергея Ермова.

Он с трудом уговорил товарищей по дружине, и они не отправили его домой, а уложили на лужайке неподалеку от моста. Когда начался митинг, Сергей Сергеевич, превозмогая боль, поднялся. И теперь призывно и громко звучал его чистый и мощный голос. Рабочий гимн подхватили сначала несколько, потом с десяток голосов. Рабочие дружины стройными колоннами направились к главной улице. За ними хлынули потоки людей, участников этого первого столь массового «заседания» революционного клуба под открытым небом.

Казаки гарцевали в отдалении, солдаты стояли в полном своем снаряжении у выхода из поселка в сторону ярмарки. Полицейских на улицах не было. Люди начали группами растекаться по своим домам. Дружинники длинной цепочкой растянулись вдоль шоссе, сосредоточив на фланге, обращенном к роте солдат, свою ударную силу.

В надежных руках богатыря-дружинника Александра Розанова на длинном древке призывно развевалось на ветру красное знамя, внушая веру в неминуемую победу рабочего дела.

14. СЛОВО БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПРАВДЫ

По воле рабочих и вопреки властям после Первомая начала на практике осуществляться свобода собраний. Люди в первые дни даже как-то и не заметили и не оценили силу этой новой своей победы. Они просто-напросто без боязни, открыто и большими группами отправлялись отныне на места сборов, слушали ораторов и горячо высказывали свое мнение и свои требования к хозяевам.

До глубокой ночи горели большие костры. Выступали ораторы из губернии и даже из Питера, участники этих клубов под открытым небом громко спорили, обсуждая свою жизнь.

Пением боевых революционных песен заканчивались эти костры. Всякое собрание невидимо для его участников охранялось дружинниками.

Жизнь бурлила ключом. Одно событие накатывало на другое.

Электрики остановили динамо в самый разгар лета. Так они отмечали полугодие со дня расстрела рабочей мирной демонстрации у Зимнего в Питере.

Представители Совета рабочих уполномоченных в тот же день сделали заявление дирекции Волжских заводов о том, что общезаводская стачка не прекратится, пока из поселка не будут выведены казаки и рота солдат. На размышление и принятие мер Совет давал администрации трое суток.

Ночная смена точно по гудку встала на свои рабочие места. Но в основном все заняты были изготовлением оружия.

Яков Смычков отливал в литейном, при участии Грача из модельного, оболочки для бомб, в кузнице готовили тяжелые железные кругляши в виде небольших гирек для метания из-за укрытий.

Многие из молодежи ладили себе финские стальные ножи. Наждаком надраивались невесть каким образом попавшие в цеха охотничьи берданки. Их разбирали, тщательно чистили, смазывали. Тут же готовили крупную и мелкую дробь для охотничьих ружей-дробовиков.

А на следующий день повсюду было расклеено обращение акционеров и дирекции к рабочим, где объявлялось о закрытии заводов на неопределенное время, в связи с большими убытками, понесенными акционерным обществом от стачек. Рабочих приглашали получить по цехам полный расчет.

Расчетные книжки.

Константин Никанорович Адеркин с нескрываемым удивлением рассматривал свою расчетную книжку. Один из верных людей заводского начальства, мастер — золотые руки, он и в день траурной демонстрации вместе с Павлом Александровичем и еще двумя надежными людьми обеспечивал, чуть ли не один дежуря у щита и в машинном, сносный режим работы на станции, пробыв там и утреннюю и вечернюю смены, пока в ночь не вернулись к работе и все остальные. Не мог он за даровую хозяйскую водку и бесплатный харч — колбасу и коврижки черствого хлеба — дать согласие остаться и после его закрытия на заводе, чтобы вместе со сторожами и пожарными не допустить в цеха рабочих.

Противно стало Константину Адеркину и стыдно за них и за свою администрацию. Плюнул он на все предложения Павла Александровича — потребовал со всеми другими расчет.

Вот и смотрит теперь в свою расчетную книжку и на те гроши, что высыпали ему чуть ли не медяками. И это в окончательный, за все старания и верную службу!

«Гады ползучие», — горело в душе Константина Никаноровича. Даже за падаль эту, Низова (надо же было ему тогда поручиться за него по просьбе Павла Александровича в ссудно-сберегательной кассе, а он невесть куда исчез!), и за него полностью всю взятую там сумму удержали теперь с Адеркина. И сам он был должен — когда дом этот откупал да устраивал, не все еще успел выплатить. Вот и остался на бобах, с одним кукишем в кармане.

Словно оплеванный, стоит Константин Никанорович над своей рабочей книжкой, оставшись и без работы и без денег. И только за то, что не стал подлецом, не пошел шпарить кипятком, травить собаками, бить ломами, рубить топором, словно мясник бараньи туши, своих же товарищей рабочих.

Пришел со своей книжкой и Василий.

— Получай, отец, смотри, все хрустящие да серебро. Не забудь серебро-то заново перевесить, не то, подлецы, обманули небось, медью разбавили.

Василий бросил на обеденный стол рядом с отцовскими одну косую, шесть гривен серебром и целую горсть меди.

— Эге-е-й, папаня! — как показалось отцу, не к месту весело воскликнул сын. — Видать, я лучше тебя мастерил-робил. У тебя вроде бы и косой нет.

«Не балабонь, спрячь язык, не то плеча себе зашибешь», — приготовился Васятка услышать такую привычную очередную выволочку от родителя.

Но понуро стоит отец, угрюмо молчит, и вот-вот скупая мужская слеза выдавится из его видавших виды глаз. Однако этого не случилось. А произошло то, чему, скажи о том Ваську кто из друзей минуту назад, он никогда бы не поверил.

Отец грузно опустился на лавку, посмотрел на слегка оторопелого сына и сказал:

— Садись, Вася, надо поговорить.

И Васек присел на табурет.

— Не впервой и стачки и локауты нам видать с тобою, сынок. А только сейчас время иное. В Питере рабочих, вишь, по приказу царя-батюшки порешили сколь, а у нас котельные под большим паром держат, пожарников да бродяг из грузчиков водкой поят с хозяйским же закусом, чтобы они из машин пожарных рабочих кипятком ошпарили, если осмелятся на заводы силой пройти. А у пьянчуг этих и ломы, и топоры, как у мясников. И охранка с ними заодно при полном вооружении. Передай, прошу, своим. Боюсь я за людей, Вася! — Отец говорил вещи страшные, но именно это все и держалось в большой тайне. А старик пошел на то, чтобы тайное стало явным.

— Прости, батя, за балагурство. И вправду, не к месту было оно, — сгребая серебро и медь, но оставляя на столе сотню, явно кидая ее в общий семейный котел, сказал Василий.

Константин Никанорович понял сына, взял сотню, приобщил ее к своим, давая понять, что общую нужду вместе мыкать будут.

— Ну, батя, я ментом. Скоро вернусь. — И Василий побежал на розыски Прохора Сочалова или Георгия Евлампиевича Тихого.

И в тот же вечер молодые связные и дружинники обошли активистов стачкомов, партийных комитетов, поставив их в известность о подготовленной засаде внутри завода. На всякий случай у всех проходных и тайного лаза были выставлены дружинники, чтобы не пускать никого из своих на завод и сорвать полицейскую провокацию.

Но развернувшиеся в этот вечер события приняли вновь трагический для подпольщиков оборот.

Группа диверсии под руководством Андрея Ефимова получила задание бросить бомбу в окно столовой, где в главном зале размещалась казачья сотня. С наступлением вечера со стороны рощи подошли к дороге, отделяющей редкий лесок от здания столовой, Андрей вместе с напарником, членом штаба дружины Антоном Болотовым, и Сима Кетова, наблюдатель. Сима осталась подать знак на случай внезапной тревоги, а главное, наблюдать за дорогой и рощей. Андрей Ефимов и Болотов поползли по-пластунски в траве. Сима почему-то видела лишь удивительно длинные пальцы Андрея, думая, что о таких говорят: у него рука пианиста или скрипача. А он — просто слесарь. Правда, от постоянного физического, мускульного напряжения в сочленениях эти красивые пальцы были уже здорово изуродованы узлами, схожими с образующимися от старческой подагры. Эти узлы часто болели. Подчас Андрею было мучительно трудно на этих вытянутых пальцах поочередно то на одной, то на другой руке держать большую и тяжелую бомбу, опираясь разве что на одно мгновение на тыльную сторону руки, а чаще на локти, чтобы сделать еще один рывок и продвинуться хотя бы на пол-аршина вперед.

Но вот Симе уже не видно ни его рук, ни извивающегося в движении длинного тела Андрея. Лишь порою копна темных волос появлялась из травы: Андрей останавливался и выбирал направление, чтобы незаметней приблизиться к окнам столовой.

Болотов полз поодаль, немного отставая. Иногда Сима видела его большое ухо, далеко оттопыренное в сторону, словно специально для того, чтобы получше расслышать, не едет ли кто по дороге. Иной раз мелькала на мгновение его огромная ручища с широко растопыренными пальцами. Он забрасывал кверху непослушный вихор волос, который сползал ему на глаза, мешая смотреть. Симе казалось, что она видит, как лоснятся от обильно выступившего пота его вздыбленные ежиком на макушке непослушные жесткие волосы. Ей не нравилось, что поблескивали иной раз его слишком хорошо наваксенные сапоги. «Может, он смазал их жиром, а в спешке вытереть и позабыл».

Но вот их черные порты и рубахи слились с дорогой, а потом Сима уже их и не видела. Теперь она все внимание сосредоточила на столовой. Не хлопнет ли калитка, не скрипнет ли открывшаяся дверь, не зажжется ли где свет, потому что на улице заметно потемнело. Но все было тихо, спокойно. И позади нее, в роще, ни души.

А дружинники уже поднялись в рост и прислонились к березкам, росшим позади забора с тыльной стороны дома, куда они и подползли нарочно, чтобы остаться незамеченными. Теперь оставалось последнее и главное. Надо было поправить рубахи, отряхнуть пыль с одежки, отдохнуть, отдышавшись малость, вставить запал, поджечь бикфордов недлинный шнур, тянущийся от него для полной гарантии, а затем внезапно появиться возле угла штакетника, пробежать до середины дома и метнуть бомбу в окно столовой.

Обычно спокойный и несуетливый, Антон Болотов нервничал. На его курносом мясистом носу повисла большая капля пота. Когда он протягивал Андрею запал и зажигалку, руки его дрожали.

Андрей, наоборот, был удивительно сосредоточен и спокоен. Тонкий, но широкоплечий, он стоял крепко, не двигаясь, словно врос в землю, плотно прижимая левой рукой холодное тело бомбы к своей разгоряченной груди.

Вот он чиркнул зажигалкой и, поджигая коротенький шнур, уже бежит. За ним сразу же бросился вперед и Антон. И вдруг что-то щелкнуло в ближнем от них углу за штакетником, и Андрей упал, не выпуская бомбы, и она взорвалась в его руках. Антон свалился наземь, задетый осколком, попавшим в ногу. Но тут же поднялся, чтобы помочь товарищу. А тот был разорван страшным взрывом. Антон увидел лишь месиво вместо лица, ногу, валявшуюся далеко от тела, и изодранную в клочья, заливаемую хлещущей кровью одежду. От казармы уже бежали казаки, тут же ложась прямо на землю и открывая стрельбу по тому месту, где только что произошел взрыв. Антон, превозмогая боль, сильно прихрамывая, метнулся назад к березкам, обежал столовую с тыльной, еще спокойной стороны и углубился в сторону сараев и хлевов, стоящих позади почти каждого жилого дома. Сутки отлеживался он в сараюшке за поленницей дров, туго перетянув ремнем подраненную ногу. На следующую ночь выбрался и укрылся в одном из ближайших домов у товарища по партии. Отсюда его увезли к фельдшерице Корзановой, где ему был приготовлен приют в старой заброшенной кладовой, куда две недели ходил ее брат Викентий Викентьевич, опытный и добрый врач, прошедший долгую земскую практику, сохранив теплоту человеческого чувства и приобретя знания и сноровку и в хирургии, и в терапии, и в лечении народными средствами.

Через два дня Антон Болотов вернулся домой, где от надежных друзей уже знали, что он жив и будет здоров.

Вскоре акционеры вынуждены были открыть заводы, Новый директор, человек жестокий, но деловой и энергичный, не побоялся известить всех пришедших вновь наниматься на заводы большим объявлением у проходных и конторы, где было сказано, что забастовщики дезорганизовали, мол, все производство. Дирекции заводов, говорилось в этой бумаге, пришлось за один лишь месяц перед закрытием, рассчитываясь с рабочими, выплатить такую огромную сумму денег, которая чуть ли не вдвое превышала доход заводов за тот месяц.

Новая инструкция, с которой знакомили при найме на завод, по сути дела, ликвидировала обеденный перерыв, разрешая лишь питье чая в середине смены, которое может продлиться не более пятнадцати минут. Прогулы вовсе исключались, так как вели не к штрафу, как было раньше, а к увольнению с заводов.

Бастовавшие были занесены в черные списки и к работе не допускались. Даже такие сверхблагонадежные у начальства, как Константин Адеркин, были зачислены на работу временно, сроком на два месяца условно. Наиболее известные и ценные по работе мастеровые из забастовщиков принимались условно сроком на два-три месяца без какой-либо гарантии получения прежней ставки. При малейшем подозрении их увольняли.

В поселке обсуждали царский манифест о созыве Государственной думы.

И людям хотелось услышать живое слово правды.

В условиях нового экономического, а с ним и политического нажима на народ казалось невозможным теперь встретить смельчака, который взялся бы объяснить народу истинное положение дел. Собрания на Волге, в лесу, в роще более не проводились.

А большевистский голос все-таки прозвучал, бесстрашный оратор нашелся в губернском большевистском партийном комитете.

По улицам поселка бежали парни, девушки, дети. Они возле каждого дома кричали: «На Большой у чайной Калашникова собирают по случаю Думы! Слово о Думе! Спешите к чайной Калашникова!»

Старательно исключались от оповещения дома «отцов» поселка: чинов дирекции, полиции, охранки. Не слышно было этих голосов ни у бывшего ремесленного, ни у столовой. Открылись проходные, и рабочие валом покатили в сторону Шоссейной. Дневная смена была предупреждена о митинге заранее. И вот сотни людей толпятся у чайной, запрудив шоссе и все прилегающие к этому обычному двухэтажному дому, с каменным низом и посеревшим от времени, обшитым досками верхом, переулочки, тупички и дворы. На крыше, придерживаясь рукой за трубу, появился коренастый, многим уже знакомый человек, без шапки, в легоньком пальтеце.

— Медведь, — сказал тихо Филе Васятка Адеркин.

— Малыш, — поправил Васятку стоявший рядом пожилой рабочий.

— Неужто Свердлин? — намеренно или просто от большого волнения прошептал Филя.

Чернявый, невысокого роста крепыш, с черной бородкой и усиками, в неизменном пенсне, впившемся своими дужками-держаками в его с легкой горбинкой нос, широко обвел вокруг большой рабочей рукой и с присущей ему силой и такой же страстью бросил в толпу:

— Только мне отсюда видно, товарищи, сколько вас пришло сегодня. Значит, многие жаждут слышать живой голос большевистской правды. Я выступаю по поручению губернского комитета РСДРП большевиков, И буду говорить правду, и только правду, и о так называемой Думе и о Государственном совете.

Филя и Василий стояли далеко, в кольце окружения: отряды дружины сегодня здесь почти в полном составе. Но густой, низкий, очень сильный голос далеко и гулко разносится по Шоссейной, по прилегающим дворам, улочкам и тупичкам, уходя за поселок, к Волге.

— На ветру, возле печной трубы, на ветхой крыше трудновато говорить, я не буду пользоваться бумажкой, а скажу от сердца, по памяти.

— Слушаем тебя, товарищ! — крикнули откуда-то с дальнего конца. Толпа зашевелилась. Люди закашлялись, переступали с ноги на ногу. А кругом зашуршало, загудело. Но тут же стало успокаиваться.

— Товарищи! — оратор обращался в сторону шоссе. Но вот он резко повернулся вправо, к переулкам и тупичкам. И еще раз громко воскликнул: — Товарищи! Многостепенность выборов, введение сразу же чрезвычайно высокого имущественного и иного ценза, начавшийся чрезвычайно резкий и сильный нажим (политический и экономический) даже на те мало-мальские успехи, которые дали прошумевшие по всей стране рабочие стачки и крестьянские волнения, жестокая политика против малейшего сочувствия делу революции со стороны даже привилегированных слоев населения — инженеров, врачей, адвокатов, священнослужителей и офицерства, — все это сразу же показывает, что манифест о созыве Государственной думы, опубликованный в августе, — простая уловка, за которой не стоит не только каких-либо свобод для народа, а наоборот, маячат тени кнута и свинца, уготованных народу. Еще свежи в нашей памяти события, разыгравшиеся на Дворцовой площади у Зимнего в Питере Девятого января.

Снова по толпе прошел гул волнения. Не было, знать, тут людей, которые не прочувствовали бы этих мрачных событий.

— Дума созывается не для народа, — продолжал оратор. — Она созывается, чтобы помочь самодержавию расширить и укрепить свои права. Наряду с еще не собравшейся Думой уже давно действует царский Государственный совет.

«Что же такое Государственный совет?» — можете вы спросить, и я вам отвечу: это — высшее бюрократическое учреждение, в котором в настоящее время сидят: пять великих князей, пять просто князей, двадцать графов, один принц, все министры и остальные — представители высшей бюрократии.

Среди присутствующих раздался смех. Это был гул одобрения такому беспощадному обнажению истины, которую открывал людям этот человек.

— Мы даже не ожидали, что самодержавие в таком нагом виде преподнесет русскому народу свою гнусную комедию. Мы с вами требовали, товарищи, чтобы выборы проводились на основании всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права. Так я говорю?

— Правильно! — одобрительно загудели десятки голосов.

— А нам преподносят двухстепенные выборы для богатых (с высшим цензом) и четырехстепенные для крестьян. Мы все требовали демократическую республику, чтобы вся власть была в руках народа, — нам с вами преподносят законодательную Думу, при которой власть будет в руках Государственного совета и царя. Мы настоятельно и не раз выступали с требованиями, чтобы выборы производились сознательно и свободно, чтобы была свобода слова, собраний, печати, чтобы были возвращены наши товарищи, пострадавшие за политические убеждения, которые томятся в тюрьмах и ссылке за свою любовь к пролетариату и родине.

— Верно! Долой жандармов! Пусть вернут наших братьев, брошенных в тюрьмы, — раздался голос Ермова.

Оратор подождал, пока утихнет аудитория. И выкрикнул:

— Вместо этого на выборы будет накладывать свои грязные руки вся многочисленная свора властей, начиная с губернатора и полицейской сотни в городе и кончая земским начальством со стражником в деревне, а чтобы не было разговора о настоящей воле, об этом позаботятся казацкие нагайки и солдатские пули, а где нужно, так на помощь двинут пьяную черную сотню.

Снова загудела толпа. Стало шумно. Однако оратор привык ко всему. Его голос звучал еще громче.

— Отказывайтесь участвовать в выборах! Долой царскую комедию! Да здравствует Всенародное учредительное собрание! — оратор помолчал. И раздельно, спокойно, но с большой убедительностью сказал: — И на почве этой борьбы против царского обмана мы будем подготовлять всенародное вооруженное восстание. Не от самодержавия, а только на его развалинах мы добьемся истинных прав и истинной свободы.

Держите, товарищи, порох сухим!

Предстоит жестокая борьба против царизма. Все силы на подготовку всеобщего вооруженного восстания!

Вперед же, товарищи, за работу, на борьбу, к победе правого дела народа!

Подоспела полиция, показались казаки. Народ постепенно расходился, укрываясь в улочках, проходных дворах и ближайших домах. Питейные и чайные заведения были сразу же до отказа набиты посетителями.

Оратор в сопровождении отряда дружинников во главе с Прохором Сочаловым, перемахивая через заборы на тихие улочки, спешил к паре лошадей, впряженных в легкую рессорную коляску. Вот он махнул на прощанье рукой провожавшим, кони тронули и с места взяли резвый бег, удаляясь не в сторону губернского города, но наоборот, в глубь междуречья, где, видимо, Медведь должен был еще и еще раз встретиться с группами людей, жаждущих живого слова большевистской правды.

Дневная смена не разбредалась нынче по множеству тропок и не спешила разойтись по домам и халупам, но дружной гурьбой, заливая грязными рабочими спецовками всю призаводскую улицу, валом валила в свой народный дом. Сегодня там наконец-то разрешено начальством дать премьеру народного театра.

И называлась новая постановка особенно зазывно для бурных дней: «Стенька Разин». Необычно и окончился спектакль: весь зал вдруг встал в едином порыве и подхватил напетую артистами со сцены знаменитую французскую «Марсельезу».

И пусть трепещут властели-и-и-ны

Перед проснувшимся народом!.. —

гремело под сводами освобожденной на этот вечер для представления народной столовой.

И долго еще после из уст в уста передавали в рабочем поселке и о крамольной пьесе про великого вольного казака волжского Степана Тимофеевича, которого так лихо сыграл конторщик Лекарев, и о французской «Марсельезе», что, почитай, все зрители там пели дружно на новый лад, с такими словами, за которые, знали все хорошо, по головке не погладят.

А все-таки больше того разговору было о том, как прервал вдруг представление на полуслове и вышел — прямо к артистам на сцену — сам сопредседатель Совета уполномоченных Волжских заводов Степан Митрофанович Кочурин, встал рядом со Стенькой Разиным и громко, на весь зал, зачитал обращение губернского комитета РСДРП и партийных организаций Волжских заводов. Оно содержало призыв к рабочим начать забастовку всех цехов и отделов на каждом предприятии Приволжья.

А о том, что по всей стране прокатился призыв большевиков ко всеобщей политической забастовке, поддержанной рабочими от Питера до Урала и Сибири, от Архангельска и Вологды до Тифлиса и Баку, а в Москве вспыхнуло и с каждым днем разгорается все больше и ярче вооруженное восстание рабочих на Пресне, — об этом и без того уже давно знали почти все в слободе.

Праздничное возбуждение, неуемный окающий говорок, громкие выкрики рождали общий неумолкаемый гул. Волна за волной накатывала расходившаяся рабочая вольница на проходные Волжских заводов. Люди не ждали, пока сработают турникеты, шумными бурливыми потоками обтекали они проходные, устремляясь в заранее широко распахнутые кем-то заводские ворота. Все это происходило достойно и спокойно. Хозяином шел нынче к своим местам тот, кто еще вчера входил сюда униженным и задавленным бесправным положением раба машин и установленных кем-то свыше и без его участия порядков.

Администрация забилась в свои конторки, боясь и нос показать в цеха и пролеты. Станки нынче не включались. Рабочие стояли у своих рабочих мест и горячо обсуждали возникшую ситуацию. Нужна была лишь искра, чтобы вспыхнуло давно аккумулированное в рабочих сердцах чувство гнева и непримиримой ненависти и к самодержавию, и к хозяевам, и к тому подневольному, унизительному положению, в котором находился в те дни человек труда, подлинный творец всего того, чем жили люди на земле.

Администрация знала, что сегодня не будет гудка на работу, и по-своему понимала «право» рабочих не включать станки, ожидая гудка. Но лучше итальянская забастовка, чем русский бунт. Замкнув гудок, дирекция настрого приказала следить, чтобы никто не пытался привести в действие эту арестованную механику. Не учли разве что одной малости — чувства рабочей солидарности, товарищества по классу.

Старый монтер-электрик Центральной заводской электростанции Потапыч, хранитель ключа, по-стариковски засеменил к конторке старшего механика котельной и, войдя туда, молча положил ключ от замка, которым была заперта цепь гудка, на стол Гурия Кисина. Он сидел в окружении членов заводского комитета РСДРП — Сочалова, Василия Масленникова и нескольких других.

— Ты из нас, Василий, пожалуй-ка, самый высокий. Бери, брат, ключик и начинай действовать.

Василий быстро спустился в кочегарку. Топки под котлами хорошо расшуровала молодежь, предводительствуемая Павлом Хромовым, предварительно крепко подпоив приставленного к арестованному гудку охранника, который теперь сладко спал. Прочно, обеими ногами встал Василий Масленников на площадке возле раструба паропровода к гудку, отпирая огромный, словно амбарный, замок. Освободив цепь, он с силой рванул ее на себя и тут же сразу отпустил. И вновь потянул вниз. И вновь отпустил. Поджарый, но мускулистый и сильный, он играл цепью так, словно выстукивал ключом на телеграфном аппарате азбуку Морзе. Традиционный, вошедший в быт рабочего поселка организатор и вожак рабочих масс, заводской гудок непривычно прерывисто и дробно призывал рабочих: «Покидайте цеха, все — на митинг! У нас на заводе всеобщая политическая забастовка российского пролетариата началась!»

Люди потянулись из цехов к главной проходной. Некоторые рабочие уже вооружились железными прутами или пиками со стальными наконечниками.

Площадь возле главной проходной, перед самой заводской конторой, быстро наполнялась: тысячи рабочих пришли сюда.

В глубине высокого, просторного крыльца стоял акционер-директор в окружении своих приближенных, а ниже на широких ступенях разместилась группа из цеховых уполномоченных. Степан Кочурин громко и расчетливо бросал слова-призывы в оживленную рабочую толпу, словно поленья в топку очередного кострища революции.

— Смело вставайте, братья по классу, под наше рабочее красное знамя — знамя священной борьбы за свободу народа. Знайте, это на нашем красном знамени кровь ваших братьев и сестер, отцов и матерей, которых расстреливали на улицах, гноили в тюрьмах, ссылали на каторгу. Под красным знаменем пролетариата и социал-демократии мы начнем наш смертный бой с царизмом и его прислужниками за рабочую правду, за всех угнетенных и обездоленных!

— Долой царя — убийцу безвинных людей! — крикнули из толпы.

И тут же Кочурин подхватил в тон общему настрою людей:

— Сам народ должен решать свои дела в демократической республике, без царя, без господ, без фабрикантов и помещиков! Все фабрики и заводы, все машины и вся земля — народу. На нашей русской земле не должно быть ни богачей, ни бедняков!

Толпа одобрительно гудела.

— Бастовать до полного удовлетворения всех наших требований! — крикнул кто-то.

И генеральный акционер-директор воспользовался паузой в речи Кочурина.

— Сограждане! Дорогие русские люди! — воскликнул он, и пенсне задрожало на его мясистом носу. Слегка порастолкав впереди стоящих, он выдвинулся к ступеням и стал рядом с Кочуриным. — Дирекция создала Совет цеховых уполномоченных, приняла длинный список ваших требований на рассмотрение совместно с вашими представителями. Немалое число требований уже удовлетворено: есть повсюду в цехах бачки с водой, есть уже кое-где и кипятильники, а в субботу введен укороченный день для посещения бани.

— Товарищи! — прервал акционер-директора мощный голос Гурия Кисина. Он только-только поднялся из толпы на крыльцо. — Не поддавайтесь на экономическую программу стачки. Мы начали стачку политическую, и у нас один лозунг: «Да здравствует русская революция, долой Николая Романова, кровавого царя, со всеми его прислужниками!»

— Правильно! — поддержала его молодежь. — Долой царя, кровавого палача народа!

— Дайте досказать господину директору! — истошно кричали из толпы пожилых рабочих.

И генеральный директор, театрально вскинув руки, словно простер их с мольбой к небесам, где обитает всевышний, патетически воскликнул:

— Я горько плачу и призываю господа в свидетели моих чистых помыслов и добрых намерений! Я слезы лью над трагическим непониманием — увы мне! — многими рабочими своего истинного положения!

Но Кисин не стал ожидать его новых излияний.

— Граждане! — крикнул он. — Всеобщая забастовка началась! Выше голову, товарищи! Вперед и только вперед! Никаких уступок хозяевам, верным псам самодержавия!

Лицо генерального налилось краской гнева и тут же побледнело, а губы стали чуть заметной синей полоской, окаймляющей широко открытый рот. Он истерично затопал ногами и закричал на Кисина:

— Кто ты такой, чтобы здесь, перед лицом представителей Управления всеми Волжскими заводами, сеять крамолу?! Я тебя вызову завтра же в суд! Попрошу всех разойтись! Объявляю волю акционеров: если в ближайшие дни эта бессмысленная стачка не прекратится, заводы будут закрыты и все забастовщики получат расчет без права возвращения на прежние работы.

Где-то в середине гудящей толпы взметнулось красное полотнище и раздался дружный и стройный хор голосов:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног…

Толпа качнулась, задние ряды манифестантов поднажали так, что поток людей невольно хлынул в широко распахнутые ворота и мощной лавиной двинулся по узкой улочке, решительно направляясь к большаку.

При выходе на дорогу демонстранты начали разбираться по шеренгам. Теперь впереди шагал Прохор Сочалов, а по бокам цепью шли дружинники. Колонна держала направление на рабочий клуб. Но перед столовой уже застыла цепь серошинельных. Они стояли с примкнутыми штыками прямо напротив широко распахнутых дверей столовой. Колонны, вливаясь на площадь, оказывались между входом в столовую и длинной шеренгой солдат. Над головами первых рядов демонстрантов уже просвистели пули, а с высоких сосен посыпались отстреленные ветки и сосновые иголки.

— Не смейте, слышите, не смейте стрелять по мирным демонстрантам! — решительно потребовал командир рабочих колонн Прохор Сочалов.

— Давайте сюда ваших чернорубахих парламентариев! — крикнул ему в ответ безусый подпоручик.

На поддержку к своему командиру бежали по белому снегу обочиной дороги Алексей Садников и Павел Хромов.

Пока Сочалов, Хромов и Садников вели переговоры с армейским капитаном и юным подпоручиком, Гурий Кисин не терялся. Он пропускал через главный и боковые входы в столовую ряды демонстрантов. Люди поспешно занимали места на скамьях и на сдвинутых к окнам столах.

За столиком для президиума вскоре появился Кисин и открыл собрание. У него в руках был недлинный список. Он предложил немедленно выбрать стачечный комитет Волжских заводов.

Имена людей, оглашенные Кисиным, были известны: Георгий Евлампиевич Тихий, Степан Митрофанович Кочурин.

Гулом аплодисментов встречал зал каждую кандидатуру.

Следующего кандидата в стачком объявил Кочурин. Впервые открыто, во всеуслышание была названа фамилия Кисина и объявлен его высокий партийный титул: член губернского комитета РСДРП.

И снова люди горячо рукоплескали.

Тепло были встречены и имена Федора Мироновича Петухова, Василия Масленникова, инженера Григория Моисеевича Бормана, пропагандиста Знаменского, студента, которого все знали по партийной кличке Верный, Алексея Садникова, Прохора Ильича Сочалова, Антона Захаровича Болотова, корабела с судоверфи, члена штаба боевой рабочей дружины, и, наконец, бывшего унтер-офицера, ныне начальника штаба боевой дружины Матушева.

От эсеров в стачечный комитет был избран Расстригин.

От женщин туда вошли Ефросинья Силантьевна Курсанова и Мария Николаевна Мусина-Ефимова. Были введены в стачком и представители внепартийных рабочих организаций — представитель заводского потребительского общества Лекарев, из заводской ссудной кассы — бухгалтер Терехин.

Степан Кочурин зачитал имена руководителей отрядов и спецподразделений боевой дружины: Антон Болотов, Иван Аметистов, Борис Черняев, Ефросинья Курсанова, Павел Хромов, Алексей Садников, Дмитрий Курсанов, Петр Ермов и Василий Адеркин.

На улице послышались крики. Раздалась беспорядочная стрельба. Народ начал разбегаться от столовой, прячась во дворах, за домами и сараями. Собрание было прервано. Люди из зала выскакивали через открытые окна и запасные двери, чтобы не выходить в сторону идущей на рабочих с винтовками наперевес грозной линии солдат.

Договориться о перемирии не удалось. И Сочалов с дружинниками, прикрывая отход демонстрантов из столовой, начал медленно пятиться перед солдатскими штыками. Огня по ним не открывали. И они удалились восвояси.

Мира не получилось, но и война пока не была объявлена. Никто в эту минуту еще не думал о баррикадах, никто не знал и о том, как начнется завтрашнее морозное зимнее утро в городке на Волге.

15. УТРО РАБОЧЕЙ СТАЧКИ

Удивительная вокруг тишина. Молчит, не ревет на весь поселок такой обычный в это раннее время тягуче-призывный заводской гудок. Волжские железоделательные заводы замерли: бастует рабочий люд.

И все-таки многие по привычке поднялись еще затемно. В домах и сараюшках теплились огоньки. Хозяйки готовили завтрак, мужички кололи дрова, иные бродили по двору, прикидывая, что бы такое нынче сделать по хозяйству, раз уж выпало не идти на завод.

Приметно было и другое: нарушился обыденный, будничный ход жизни, настроение повсюду царило радостно-приподнятое.

Васек не удивился, впервые за много лет застав во дворе отца в полной флотской форме. Понял старика: морской вид придает ему силы, создает по-моряцки молодцевато-бодрый дух. Да и правду сказать, не шуточное это дело, если доверенный самого старшего мастера «электрички» — верного пса хозяйского Хорошева — ныне вот наперекор всему с людом рабочим против хозяев пошел.

— Ай да батяня, ай да Никаноров сын! — не удержался от восхищения поступком отца Васек.

И заработал подзатыльник: сам морской вид не позволял Адеркину-старшему допускать панибратства с ним какого-то мальчишки.

Однако эта малая размолвка не помешала им обоим, словно по призыву требовательной боцманской дудки, минутой позже вместе шагать по улочкам тихого еще, полусонного поселка.

Нет, не было сейчас у отца с сыном какой-нибудь определенной цели, но, вышагивая рядом с грозным родителем, Васек почувствовал, что тот не выбирает пути, а степенно подчиняется ему, каким-то внутренним предчувствием догадываясь: сын, прошедший тюремную выучку, наверняка ныне знает лучше, как поступить. Однако старый никак не согласен был в своей броской форме и виду показать, что идет вослед. Наоборот, он старался перещеголять своего Василия в резвости: нигде, даже на поворотах, и полшажка не уступая ему. А там, где двоим был узок дощатый помост, они выходили на середку улочки, печатая следы коваными каблуками по-праздничному начищенных сапог.

Со стороны столовой доносился людской гул. Отец и сын, обойдя ее с задней стороны, остановились в тени ближайшего сарайчика и увидели у распахнутых настежь дверей народного дома пьяную толпу полицейских. Добрались-таки они до подвалов столовой, вдосталь хватили пивка и николаевской монопольной. Хмель ударил в головы. Полицейские кричали, из карабинов палили по соснам, по стеклам близстоящих домов.

Константин Никанорович надвинул поглубже флотскую фуражку и подался было в сторону пьяной толпы, чтобы обуздать не в меру ретивых блюстителей порядка.

— Ты что, отец? — Василек крепко схватил его за руку. — Может, дырку просверлить решил в своей фуражке с их помощью? Иль не видишь? Они ныне хуже зверей. Тверезые-то нахалы и хамы. Тикаем лучше отседа!

И они побежали, огибая столовую за домами. Отец давно остался позади Василия. А тот двинул прямо к ремесленному. Еще издали он расслышал команду: «Выводи! Седлай!» И Васек еще резвее кинулся к каменной школе.

Он спешил сообщить обо всем увиденном командиру разведотряда дружины Алексею Садникову, который, вернее всего, был уже в доме Кочурина. Там нынче и вовсе не ложились.

Еще прихрамывая после ранения, Антон Болотов заканчивал изготовление последней адской смеси для фугаски, а Фрося Курсанова аккуратно, со всем тщанием и предосторожностями наполняла чугунные чрева бомб ручного метания. Когда спешил сюда Васятка, боевикам оставалось наполнить взрывчаткой всего лишь три последних литых стакана-бомбы и ввинтить запал. Эту работу теперь заканчивали вернувшиеся из стачкома Степан Кочурин и Алексей Садников. Еще на рассвете Болотов и Ефросинья в бельевой корзине черным ходом вынесли малый, а чуть позже и большой фугас и укрыли их в подполье дома, где размещался основной арсенал рабочей дружины.

Теперь они унесли в узле и чемоданчике три ручных бомбы в каменную школу. Там их встретил и показал место нового боевого арсенала дружины Борман.

Старший Адеркин, торопко шагая, подходил в это время к перекрестку большака и знаменитой Заводской улицы, на стыке которых и стояла школа. У ворот он увидел целое скопище саней, груженных поленницами дров. Крестьяне оставили их со вчерашнего базара, а лошадей вместе со сбруей увели, видно, еще с вечера на съезжий двор.

Неожиданно кварталом ниже на большак высыпала гурьба пьяных околоточных. Они взяли направление в сторону губернского города. Дойдя до следующего перекрестка, городовые открыли беспорядочную пальбу по дому Кочурина. Адеркин-старший знал этот дом и очень уважал Степана Митрофановича и за его мастеровитость, и за большой авторитет среди заводских.

Васек Адеркин в эту минуту только что выбежал черным ходом из дома Кочурина после короткого рапорта Алексею Садникову о пьяных полицейских у столовой и о построении казацкой сотни близ ремесленного. Там он и получил задание самого Кочурина поднимать людей, резать телеграфные столбы, рвать провода, чтобы нарушить всякую связь с губернским городом. Слышал он и беспорядочную стрельбу по дому, удары прикладами в парадную дверь и в ворота. А когда он выскочил на большак, услышал, как рвануло и ухнуло что-то, напоминающее фугас, с которым он практиковался не однажды на занятиях в лесу. Раздались крики и стоны, Василий мысленно обругал себя последними словами за то, что, уходя из дому, не прихватил своего «винчестера». Как бы он пригодился теперь! Дело-то, видать, заварилось нешуточное. В одной рубахе его командир Алексей Садников только что скрылся в боковом тупичке. А за Кочуриным, который выпрыгнул из окна, гнался здоровенный околоточный, из тех, что некогда производили обыск в домике у Василия. Тяжело дыша, в накинутом на плечи ватнике и в шапке, Кочурин пробежал мимо, не заметив паренька. Васек подождал околоточного и, когда тот поравнялся с ним, сделал ему подножку. Тяжело рухнул ниц верзила околоточный. Его картуз, поблескивая кокардой, еще катился по мостовой, когда расторопный дружинник сверху насел на детину и успел выхватить из кобуры полицейский наган. Околоточный пытался вскочить на ноги, и тогда Васек саданул рукояткой нагана по обнаженной голове. Тот крякнул и затих, видимо потеряв сознание.

Всякое пришлось повидать на своем коротком веку Васятке, и сейчас, будто освещенная молнией, в памяти вспыхнула одна из незабываемых картин трудного детства. Лесная заснеженная дорога. Путаясь в глубокой колее, в больших не по росту валенцах, пытался шестилетний карапуз перебраться на ее другую сторону. И вдруг из-за поворота выскакивает запряженная парой резвых гнедых коней кошева с кучером на покрытом красным ковром широком сиденье.

— Сто-о-о-о-ро-онись! — звучит в ушах. И сразу — удар, красные молнии, оранжевые огни в глазах, а потом огромная тяжесть навалилась, давит, корежит, терзает его щуплое тельце что-то чудовищно страшное.

— Сто-о-о-ро-нись! — еще раз слышит он. И затем — стылая тишина, а после белое пламя, знойный жар и такая слабость, что ни пальчиком, ни даже веками глаз не пошевелить.

«Сто-о-о-ро-нись!» — почему-то и сейчас звучит в ушах Василия грозный и страшный своим безразличием оклик возницы.

Молодой дружинник понимает, что впервые в жизни свалил и подмял под себя такого здоровяка. И он еще раз с силой ударил его. «Очухается, ишь какой боров!» — мелькнуло где-то в дальнем уголке мозга. А в ушах уже грозно и мстительно зазвучало: «Сто-о-о-ро-нись!»

Прихватив наган, Василий двинулся вслед за Кочуриным.

Когда подбежал к каменной школе, там уже было немало людей. Кочурин, красный от большого напряжения, один выволакивал на середину большака сани с дровами, с другими дровнями безуспешно возились ребятишки, но даже сдвинуть их с места мальчишкам никак не удавалось. Кочурин поспешил к ним на помощь. И тут Васек увидел отца. Константин Никанорович деловито ощупывал зубья ручной пилы. Рядом с ним, пьяно и добродушно ухмыляясь, стоял закадычный Марусин дружок Фирсан Баков, а его дочери Глафира и Олимпиада лопатами подгребали снег, чтобы снежным валом перегородить большак. Константин Никанорович передал было вторую ручку пилы Фирсану, деловито поплевал на свои ладони, но тут увидел Василия и заворчал:

— Куды тебя черти носят? Вишь, в дымину с утра Фирсанушка! Бери пилу — да почали.

Василия не надо было уговаривать. Схватив пилу, он приложил ее к самому низу ближайшего телеграфного столба.

— Ну и есть ты, Василий, тёпа тёпой. Чё зенки пялишь? Пилить надо высоко, столбушок пригодится для закрепления досками, — деловито поправил сына Адеркин. — И-э-эх, голова садовая! Знать, николи этих баррикадов и не видывал. Давай! — и отец, рванув пилу на себя, сразу сделал глубокий запил.

А рядом племяш Игнат Степанов, коренастый крепыш с лицом крестьянина, плотницким острым и тяжелым топором звонко подрубал другой телеграфный столб.

Почти одновременно оба столба рухнули вершинами на большак, взметнув фонтаны льдистой крупки.

— Папань, — смекнул-таки Васятка, — коли ты эти штуковины повидал, бери команду, указуй, куда что наваливать, — и чуть было все дело не испортил.

— Ты чё, ты чё! — заворчал отец. Лицо его налилось краской, глаза гневно засверкали. — Ишь, удумал, стервец. Али хошь меня в главные сицилисты записать? Не гожусь я в политики, пусть иные, головастые командуют.

Но тут раздался ружейный залп. Били со стороны ремесленного прямо сюда. По безоружной толпе возле школы стреляли казаки.

— Гады, растудыть твою в гребень, по детям и бабам! — хрипло выругался Константин Никанорович и закричал: — Мужики, быстро все остатние возы с дровами на энту улицу: надо допрежь всего от казаков заслониться, чтобы конями не потоптали.

Теперь народу еще поприбавилось. Мастер судоверфи, хозяин домика напротив школы Пантелей Романович Вавилин, в нагольном полушубке, валенцах и рукавицах, сутулясь и кряхтя, спешил от дома с огромной толстой жердиной. Используя ее как вагу, он помогал сначала сдвигать примерзшие за ночь дровни с места, а затем с ее помощью их опрокидывали полозьями к противнику, а дровами внутрь. Укрываясь за санями, ребятишки споро укладывали дрова снова в поленницы. Рядок заслона становился длинней, да и в промежутках меж санями дрова, сложенные в «кресты», от казацких пуль закрывали надежно.

Кочурин ушел в здание школы, где уже с утра хозяевал инженер Григорий Борман, начальник хозчасти стачкома. Там же был и начальник санитарной службы дружины Петр Ермов со старшей санитаркой Мариной Борисовой, и сестра доктора Корзанова, фельдшерица Вера Федоровна. Марина Борисова прибыла сюда со своими подружками по ее курсам — Наташей Вавилиной, Клавой Лаптевой, Катей Садниковой, Симой Кетовой, Фрузой, а те уговорили еще и учительниц школы, которые остались тут с десятком учеников и учениц.

Все, что творилось теперь возле школы и в ее стенах, не было никем предопределено заранее и не предусматривалось каким-либо планом. Каждый действовал на свой страх и риск. Заранее определены были лишь пункты сборов отрядов рабочей дружины. Они располагались в разных местах поселка: на Песках, в деревушке верстах в двух по большаку позади завода, в лесочке близ Волги, куда не раз хаживали на ближние митинги. Один из отрядов накапливался в тупике среди путаницы улочек, неподалеку от рабочей столовки.

Там собрались наиболее опытные и проверенные боевики: недавно вновь сбежавший из губернской тюрьмы неутомимый сероглазый блондин Борис Черняев, начальник отряда экспроприации и один из самых метких стрелков, а с ним его тень, верный друг токарь Пашка Васильев, музыкант Сергей Ермов, пропагандист Верный, случайно этой ночью задержавшийся в поселке; под стать самому Сочалову и командир этого отряда — рядовой Дмитрий Курсанов, который сумел-таки принести с кровавой маньчжурской войны прозревшую голову и закаленные в войне руки и ноги.

Он был, правда, ранен в грудь навылет, и еще давали себя чувствовать неполадки в продырявленном правом легком. Но могучее здоровье русского солдата побороло этот недуг.

Григорий Борисов очутился в этом отряде позже, уже во время боя.

Отряд Курсанова скрытно обходил крупный казачий разъезд, предводительствуемый фатоватым молодым казачьим офицером. Сначала далеко позади казачьей кавалькады, а затем ближе, одновременно с обоих ее флангов раздались выстрелы. Казаки от неожиданности сгрудились в кучу, кони вставали на дыбы, высоко вздымая передние ноги. Офицер приказал спешиться, положить коней и занять круговую оборону. Со стороны ремесленного выскочил, видимо запасной, казачий эскадрон. Он тут же раздвоился. Влево и вправо по улице вдоль заводской стены поскакали два полуэскадрона конников, беспрестанно стреляя на ходу вдоль улицы и по палисадникам домов.

Воодушевленный такой мощной поддержкой на флангах, казачий офицер вновь поднял конников. И тогда дружинники еще раз ударили по казакам.

Григорий столкнулся уже в ходе боя с Павлом Васильевым, в руках которого еще курился дымком «смит-вессон». Павел, немного поколебавшись, на свой риск разрешил Григорию присоединиться к их боевой группе.

Дружинники группы Черняева залегли у домов по улице, ведущей к школе. Прицельным огнем встретили они казаков, и тем вновь пришлось спешно укрыться за спинами еще раз поваленных на снег коней.

Сунув дуло своего браунинга в проем полуоткрытой калитки, Григорий целил в гущу казаков.

Дружинники получили неожиданную поддержку от жителей сараюшек и банек, подвалов и чердаков, забитых и по этой улице рабочим людом. Ворота стали распахиваться, их снимали с петель и бросали посередь улицы, волокли бревна, старые ящики. Появились тачки и санки, груженные снегом, старыми ржавыми листами железа, щебенкой и кирпичами. Все это быстро укладывалось поперек улицы. Смельчаки выбегали перед баррикадой и утрамбовывали снежный валок, в котором теперь были укреплены положенные на ребро ворота, рядком вскинуты выломанные из соседних палисадников балясины, обрубки досок и крупные поленья.

В числе других бойцов из группы Черняева и Борисов держал на прицеле оружие, пока эскадрон казаков не отступил вновь к ремесленному училищу. Казачьи разъезды начали патрулировать по длинным улочкам и переулкам. Но и там они не раз были обстреляны. В улочке, расположенной позади каменной школы, их встретил отряд кочегара Павла Хромова, стреляя из-за новой баррикады, только что сооруженной под руководством опытного боевика, любимца своего отряда Сашуни Аметистова.

Стоял пасмурный зимний денек. Небо покрывала серая дымка сплошных, скученных облаков, снег уже не отливал белизной, а над городом, громко каркая и хлопая крыльями, суматошно летали вороны, то тут то там вспархивали стайки потревоженных выстрелами воробьев. Рабочий поселок с этих часов раскололся на два вражеских лагеря. С одной стороны собиралась рать хорошо вооруженных и вышколенных защитников извечного порядка династии дома Романовых, с другой — строила баррикады, готовилась к отпору этой силе грозная стенка забастовщиков. Плохо вооруженные и мало обученные бойцы рабочей обороны решили умереть на баррикадах, но не отступать.

Студен и короток зимний день на Руси. А в декабре 1905 года не один десяток сел и деревень успевали за это недолгое время само небо прогреть жарким пожаром подожженной барской усадьбы и барина за грудки потрясти, пока урядники да офицерье с солдатней не нагрянут. Впрочем, коли дня не хватало, крестьяне схватывались со своими обидчиками и зимними темными ночами.

Удивительно было и иное. Словно по давно кем-то продуманному общему плану в один день сразу во многих городах вспыхивали на заводах и фабриках рабочие волнения, рабочий люд высыпал на улицы, ставил баррикады и вел бои с жандармерией и полицией, а где и прямо с царским войском.

Одно было ясно. В декабре, вслед за Пресней в Москве, по всем землям сразу стихийно, а вместе с тем решительно и неутомимо поднималась трудовая Россия за свои людские права, против притеснений и обидчиков. Простой работный люд, будь то рабочий или незажиточный крестьянин, уже не мог и не хотел более терпеть и ждать, сносить тяготы лихой жизни и лишь надеяться на лучшее.

Против рабочих и крестьян пошла до зубов вооруженная пешая и конная жандармерия и полиция, хорошо обученное и на кровавой войне обстрелянное, слепо повинуясь воинскому начальству, многотысячное серо-шинельное войско. И придана ему была, будто шло оно на новую кровавую войну против чужеземного нашествия, могучая огневая мощь — пулеметы и артиллерия, гранаты и неисчерпаемый боекомплект патронов и снарядов.

Драматизм обстановки, которая складывалась с самого начала, увы, не в пользу рабочих баррикад (противник был хорошо обучен убивать людей и имел все средства для их уничтожения), еще не был осознан подавляющим большинством восставших.

Не понимал всего этого и рабочий паренек с местной заводской электростанции Васек Адеркин.

Вместе с другими он строит первую в своей жизни баррикаду. Отирая со лба шапкой соленый щипучий пот, он с доброй улыбкой на смуглом лице откровенно радуется, словно на дворе светит солнце, и весь охвачен удивительным душевным покоем, будто и не слышатся раздающиеся то там, то здесь выстрелы. Ему милы и близки сейчас даже натужные вскрики людей, что будоражат морозный воздух. По трое или вчетвером приподымают они тяжелые суковатые «бабы», а затем с уханием опускают их на расплющенные от ударов макушки столбиков с остро обрубленными в конус концами, вбивая их в мерзлую землю.

Василек, отдыхая, завороженно смотрит на тяжелый труд товарищей.

Но декабрьский мороз шутить не любит. Чувствует Василий, начали стынуть уши, да и за нос будто кто-то когтистой лапой ухватил. Запрокинул парнишка голову, потер нос, начал уши холодными руками сандалить и глянул в небо: неумело и с явным трудом, то взлетая, то словно бы кувыркаясь, наверное сбиваемый порывами напористого зимнего ветра, кружил над пожарной каланчой молодой голубок: неокрепшие крылышки были, видать, не очень надежной опорой в открытом небе. Голубок явно устал.

Новым порывом ветра снесло его к высокой пожарной каланче (неуклюже торчала она над поселком), или силы оставили птенца в последний момент. Но только он, взмахнув как-то неполно крылышками, вдруг судорожно затрепыхался, видно, зацепившись за ржавый проволочный прут, что торчал над каланчой.

Кто-то из работавших на баррикаде, видать, также заметил попавшего в беду голубка и с сожалением воскликнул:

— Ить надо ж! Молодой, знать. Погибнет, сам нипочем не снимется с прута!

И Василька словно вожжой подхлестнуло. Опрометью кинулся он по большаку к маячившей шагах в трехстах каланче. Да куда там! Во много рядов была перегорожена причудливыми проволочными сцеплениями Шоссейка. Пришлось нырнуть в ближайший двор. Там с трудом вскарабкался на забор — и в другой двор, выходящий на узкую параллельную улочку. Влетел в чью-то незнакомую калитку, щеколда звякнула громко, словно бы осуждающе. Но Васек уже бежал к каланче, которая как раз и стояла почти посреди этой узкой улочки.

Бородач-пожарник дед Евсей неторопко прохаживался возле пожарной лестницы, видно, нынче опасаясь подыматься наверх: мало ли какая шальная пуля долбанет отколь-нито, везде стреляют, а смотровая площадка отовсюду хорошо видна. Васек с ходу ринулся к лестнице, да успел-таки Евсей заграбастать Васька своей захватистой лапищей прямо за ворот стеганки. У Васятки ажно в глазах искры сверкнули. «Не балуй, парень! Куда прешь? Аль не знаешь, дело государственное, огнеопасное и посторонним тута строго-настрого запрет». И когда только он успел все это высказать Василию Адеркину. Наверное, не сразу все-таки паренек пришел в себя. Вот и показалось ему, будто дедок так быстро выпалил свой «запрет», что Васятке и впрямь все мгновением обернулось. Евсей узнал-таки Василия.

— Здорово, — беззлобно, будто ничего и не произошло, продолжал он. — Никак Константина Адеркина сынок, Васятка?

Ну что тут оставалось Васильку.

— Здравствуй, дед Евсей! — вяло, еще не отойдя от встряски, промолвил он. И вдруг обозлился: — Чё цапаешь? Чуть богу душу не отдал, как хватанул.

— А ты не взлетай куда не положено.

— Так нужно больно, дед! — миролюбиво ответил Василек.

— Чё те так приспичило? — деловито осведомился Евсей.

— Не видишь, голубь повис, трепыхается все, а сейчас, чать, присмирел ужо, — взглянув наверх и видя лишь обвислый конец прута с притихшим голубком, ответил вновь Василий.

— Эка невидаль! — удивился дед. — Для тебя это в диковинку, а я оттеля целую ворону сымал. Протухла, язви ее, запах чижолый на дежурке, а добраться трудно. Так я ее пожарным крюком на длиннющем шесте — толк-толк, да еле со ржавины-то спихнул. А голубь что! Подсохнет, ветром снесет.

Такого Васек выдержать не смог. Вывернулся от деда и через ступеньку с помощью железных перилец сиганул наверх.

— Запрет, слышь, что ли! Куда тебя, скаженного…

Дальше Васек не слышал. Он уже карабкался по железной лестнице, подымавшейся с внутренней опорной площадки на смотровую. Однако когда, запыхавшись, вылез на площадку, сильный порыв холодного ветра донес сюда сухие щелчки выстрелов, будто длинным бичом ударял пастух. Видно, еще где-то шла перестрелка дружинников с полицией, казаками или солдатами. Но все внимание Васька сейчас было поглощено лишь голубком. Почувствовав близость человека, голубь испугался и затрепыхал крылышками вновь.

Теперь баррикадники, находившиеся ближе сюда, к каланче, увидели на смотровой площадке человека. Беспокойство охватило людей. Не полицейский ли? А может, солдат? Уж больно хорош оттуда обзор и удобно вести огонь по баррикаде. А к школе, уже сплошь закрытой баррикадами, в эту минуту подбегал Филя. Его острый глаз сразу приметил каланчу и знакомую фигурку дружка.

«Ишь ведь, как здорово все удумали! — невольно про себя отметил он с удовольствием. — И наблюдатель что надо, и самая выгодная высота в наших руках».

Каково же было его удивление, когда увидел, что на смотровой площадке началась борьба между Васьком и каким-то огромным мужиком в дубленом кожухе.

— Оттель нас, как кур, перебьют! — выкрикнул кто-то.

— Чё зря гутарить? — обиделся было за дружка Филя. — Василий Адеркин там. — И тут он вдруг понял: его Васятка в опасности.

«Никак собираются выдворить нашего лучшего разведчика?» — мелькнуло у Фили, и, долго не раздумывая, он бросился на выручку.

Филя сразу по боковой улице выбежал на параллельную, а через несколько минут уже взбирался по лестнице на каланчу. И вовремя. Потому что в проеме лаза появилось туловище дружка. Его явно спихивали со смотровой площадки вниз.

Филя поднапер снизу, помог дружку обрести равновесие и мигом выпрыгнул вслед за ним на площадку, Евсей не стал возиться с двумя.

— Хрен с вами! Сымайте быстрее да выкатывайтесь, не то сигнал дам пожарникам, тогда вам, сердобольным, несдобровать.

И Васек, скинув сапоги, а за ними и портянки, словно кошка, полез по тонкому старому шесту, который угрожающе прогибался под его тяжестью и зловеще потрескивал. Васек спрыгнул вниз и стал раздеваться: шапка, пиджак, ватник — все оказалось на заснеженном, истоптанном полу смотровой площадки.

Теперь дело пошло лучше. Шест держал поджарого, не очень тяжелого паренька. Ветер вздувал на нем рубашку, руки саднило от холодной и ржавой проволоки, натянутой на шест.

Затаив дыхание, следили теперь за Васьком и с баррикады.

— Глянь, — сказал Баков Васяткиному отцу, — твой-то сорвиголова чё выделывает!

Константин Адеркин так и ахнул. Не мог он только понять, что за нужда занесла его чадо на такую высоту, да еще босым и в одной рубахе.

А Васек никак не мог дотянуться рукой до голубка. Только перехватится повыше, как шест предательски скрипит и валится на сторону. Пришлось еще раз опуститься немного. Но вскоре Васятка снова поднялся повыше и вновь попытался снять с железины бездыханно висящую птицу. Голубок тут вдруг так затрепыхал крылышками, что никак его нельзя было ухватить. Шест снова угрожающе наклонился, и Васек опять вынужден был отступить. Ему стало зябко, ноги замерзли, руки потрескались, одна ладошка кровоточила. Тогда Васек решился на смелый шаг: взобрался еще раз повыше и отважно полез на самую верхушку старого подгнившего шеста, но теперь сделал так, что шест гнулся в сторону смотровой площадки. И вот что-то громко треснуло. Васятка вместе с обрубком шеста свалился на самый край площадки. Своей тяжестью Василек сломал одну из перекладин ограждения, и не собрать бы ему костей, если бы не подоспевший друг. Сумел-таки Филя ухватить его и вовремя удержать от падения. Потирая ушибленное место, Васек подымался, на мгновение забыв о голубке. Да еще Филя раскомандовался, стал совать ему портянки. Васек было принял их из Филиных рук, но вспомнил о голубке и снова бросился к краю площадки. Там повис злосчастный прут, а на конце его, словно в силках, продолжал биться голубок. Только теперь Васек увидел, что держало птицу.

Видно, кому-то надоело, что птицы часто натыкаются на торчащий в сторону острый штырь, и его загнули петлей. В эту петлю и угодил одной лапкой голубок, да так прочно увяз, что, сколько ни трепыхал крылышками, освободиться из этого капкана не сумел. Василек, взвесив все обстоятельства, не стал больше действовать необдуманно. Сел на свою куртку, старательно обтер от грязи и снега всегда бывшими при нем холщовыми тряпицами свои окоченевшие ноги, замотал их портянками и обулся. Быстро облачился в свою одежду, еще раз натер руки снегом, смывая кровь, нахлобучил шапку и достал голубка из петли.

Филя стоял в полной растерянности. Он только сейчас по-настоящему понял, что все эти лишения Васек добровольно принял на себя из-за этого беззащитного белого комочка, который теперь запихивал глубоко за ворот своей рубахи, прямо к голому телу. Застегнув сколь мог плотно одежку, Васек начал спускаться.

— Стоп! Куда ты? — вдруг взъярясь на него, закричал Филя.

Васек, бессознательно повинуясь грозному оклику, вернулся на площадку.

— Голубка спас, дурья твоя башка, да вот о людях-то позабыл вовсе! — упрекал его приятель.

Теперь пришла очередь Васька сначала удивиться Филькиной сообразительности, а потом и понять всю важность того упрека, который получил от приятеля.

Васек внимательно огляделся вокруг. Вон они, главные баррикады, у школы. Высокий, плотно утрамбованный снежный вал перегораживал большую дорогу, в снег глубоко уходили черные классные доски, были врыты шкафы, парты, поставленные на ребро, деревянные ящики. Поленницы дров целиком скрылись под снегом, снаружи лишь местами торчали полозья саней или выпирали из снега оглобли.

Кто-то вынес из школы большой портрет Николая Второго и воткнул его в снег лицом к губернскому городу: «Стреляйте в императора, если хотите попасть в баррикаду!»

Другие такие же баррикады перегораживали остальные три стороны этого перекрестка.

Впереди баррикад повсюду была закреплена проволока — где телеграфная, а где ржавая колючая. Этих проволочных заграждений было уже много повсюду. Особенно далеко, почти до линии пожарной каланчи, доходили они на большаке перед главной баррикадой.

Сопя и матюкаясь, опять появилась в проеме голова деда Евсея.

— Громоотвод к едрене фене снесли, сопляки поганые, из-за пичужки какой-то. Катитесь отсель подобру-поздорову! — сипло кричала бородатая голова, чуть возвышаясь над полом смотровой площадки. Усы деда Евсея зло топорщились, глаза словно бы готовились выпрыгнуть из орбит — так округлились и набрякли кровью, лицо ажно посинело не то от сивухи, не то от натуги.

Переглянувшись, ребята решили не вступать с дедом в спор. Они заявили, что моментом спустятся, как только он освободит лестницу. А дед боялся вновь очутиться на высокой площадке с глазу на глаз против двух молодцов и начал поспешно спускаться. За ним спустились вниз и оба паренька.

— Ну, теперь, Василий, давай бог ноги, пока пожарники не трехнулись, — как-то выдохнул сразу Филя и первым наладил лыжи от деда Евсея. Да и Василий не заставил себя долго ждать.

Птенец отогрелся и начал трепыхаться за пазухой, царапаясь не то крыльями, не то лапками.

Когда ребята прибежали на баррикаду, там уже были выставлены повсюду патрули. Хорошо, с этой стороны далеко маячила, выступая высоко над верхней кромкой боковой баррикады, могутная фигура Александра Розанова с добродушной круглой усатой физиономией. Он, конечно, не стал спрашивать пароля, молча перекинул доску, и ребята по ней взбежали на баррикаду. Один за другим прыгнули они сначала с доски на помост, а затем с помоста на снег мостовой.

Васек, словно оголтелый, помчался в школу, одним махом влетел по лестнице на четвертый этаж, глазами шаря по потолку, где бы найти лаз на чердак. Но его внимание привлекла небольшая группа пожилых людей, возившихся у раскрытого окна. Подойдя ближе, он впервые увидел настоящую пушку. Правда, она не имела ни лафета, ни колес, а лежала на толстом брусе и была снабжена большими, словно круглые дверные ручки, держалками, за которые можно было ее поворачивать из стороны в сторону, вверх и вниз. Ее жерло было небольшим по диаметру, но заряжалась она, как и настоящая пушка. Открывался замок, вставлялся снаряд, а боек ставился на боевое положение. Один наводил пушечку на цель по специальной раме с делениями, а другой закреплял ее винтом. А затем оставалось лишь дернуть за ремешок, и боек ударял по запалу, порох взрывался, снаряд вылетал из жерла.

Все это узнал Васек, потому что, увидев пушку, забыл и о голубе, и о чердаке, а стоял рядом с людьми боевого расчета и слушал пояснения, которые давал своим второму и третьему номерам командир орудия и его изобретатель Иван Федотов, мастер-литейщик. Его слушателями были знакомый Василию по «электричке» низкорослый, тщедушного вида старичок — электромонтер Ипатыч и молодой парень, техник-практикант из конторы главного механика завода Миша Крохин, которого Василий лишь однажды мельком видал на заводе вместе с Григорием Борисовым.

Иван Федотов, человек на заводе известный, видно, не знал Василия. Он все поглядывал в его сторону, а когда кончил объяснять, спросил:

— А ты что, парень? Прислали к нам аль из любопытства интересуешься этой штуковиной?

— Так, из любопытства, — ответил Васек и вновь почувствовал, как голубь больно царапнул его прямо по животу.

— Это сын Константина Никаноровича Василий Адеркин, с отцом на «электричке» работают, — пояснил старый электромонтер. И Васек осмелел.

— Не знаете, как пройти на чердак? — спросил он.

— А чегой-то тебе там запонадобилось? — удивился Федорович. И все заметили, как этот вопрос заставил Васятку покраснеть от смущения. Но делать было нечего. Голубок так разбушевался, что Васятке стало невмоготу; того и гляди брюхо насквозь пропорет. Васятка сунул отошедшую немного в тепле пятерню за пазуху, достал голубя и выбросил руку в окно поверх пушчонки. Когда он раскрыл ладонь, все увидели, как, взъерошась и нахохлившись, голубок завозился на Васяткиной ладони, расправил перышки, потоптался и, широко взмахнув крыльями, взмыл вверх.

— Да ты, видать, заядлый голубятник, парень? — спросил слегка озадаченный Васяткиным поступком Крохин.

— Выходит, что так, — безразлично ответил Васятка, довольный, что голубок улетел и теперь сможет вернуться в стаю. Объяснять же, как все это произошло, было долго.

— Ну и дела! — не сдержался Иван Федотов. — Одни революцию начали, в поту, а может, и крови минуты свободной не видят, другие от детских забав отстать не могут.

Василек был преисполнен уважения, если не преклонения, перед этими озабоченными людьми с их пушчонкой. И он ответит в тон Федотову:

— Ваша правда, мастер! Не судите строго, а научите, будьте добреньки, меня, как тут быть. Случай такой — голова ажно кругом идет, а что сделать, сам вот придумать и не могу.

— Говори, — только и нашелся Федотов.

— Вон видите каланчу пожарную…

— Кто ж ее не знает, чудак человек, — не утерпел на этот раз и оборвал его в самом начале Ипатыч.

— Я-то и впрямь чудак, да делу-то этим помощь малая.

— О чем ты? — дружески спросил Крохин.

И Васек быстро стал объяснять им, что каланча у пожарников, а сторожит ее дед Евсей и что был он, Васек, только что на той смотровой площадке и своими глазами каждую мелочь на баррикаде главной видел. А пожарники не с рабочими, а с хозяевами, они и солдат и полицию на каланчу допустят, а те вот такую же высотку будут против рабочих иметь — хоть пушчонку ставь, хоть пулеметом шпарь оттуда — все смерть на баррикаде неминучая.

— Вот теперь вижу не голубятника, но мужа, — любовно потрепал Васятку по плечу Федотов. — Знать, и впрямь ты человек дельный, стоящий. Прости, брат, за голубя. Надо скорее к Сочалову, тут, парень, без штаба задачки такой не решить.

Горохом ссыпался со всех четырех пролетов, где на сапогах по лестнице, где на собственных ягодицах по перилам, Василий. Запыхавшийся, вылетел он на площадь перед школой. И снова столкнулся с Филей.

— Где только тебя черти носят? — набросился на Васятку дружок.

— Что ты опять взъерепенился? — огрызнулся Адеркин.

— Да Сочалов тебя требует.

— А я и сам его ищу.

— Где же ты его ищешь, мудрая голова? — съязвил Филя.

Но порыв минутного раздражения уже миновал, и Филя был по-прежнему спокоен, доброжелателен и добродушен.

— Топай за мной, доставлю тебя к начальству в лучшем виде.

А возвращался Филя из штаба от Сочалова уже вместе с новым своим командиром — крестьянского вида мужичком Дмитрием Кирсановым.

Приказано было вокруг пожарной каланчи усилить линию баррикад, разобрать низ пожарной лестницы, а ночью зарыть под основание внутри каланчи малый фугас.

Филя был прикомандирован в качестве дежурного взрывника. И теперь они с Васяткой таскали от Григория Бормана и проволоку, и аппарат, а затем к вечеру со старого оклада принесли и самою фугаску.

16. НА ГЛАВНОЙ БАРРИКАДЕ

В первую же ночь рабочего вооруженного восстания Степан Кочурин, горячо поддержанный Гурием Кисиным, предложил план партизанской войны против казаков, солдат и полиции.

Слово сразу же взял эсер Расстригин. Он предложил начать с вооруженных налетов на близрасположенные монастыри, скиты, купеческие лабазы.

Глаза у Алексея Садникова загорелись, яркий нервный румянец покрыл его худые, впалые щеки.

— Я сам поведу боевиков на эти рисковые дела, и будь что будет, но с казною мы заживем и опутанные проволокой, словно у Христа за пазухой. У самого исправника половину полицейских перекупим.

Шутка прозвучала издевкой над общим делом и успеха у штабистов не имела.

С немалыми поправками скромный план Кочурина был принят. Несколько групп боевиков одновременно направлялись за линию баррикад в недальние и более глубокие рейды. Было решено эсера Расстригина и меньшевика Садникова попридержать на баррикаде, чтобы по горячности и легкомыслию не наделали глупостей.

Через полчаса разведгруппы и команды бомбометателей ушли на задания.

Вот тогда Василию пригодился и его белый маскхалат и его тренировка с бертолетовой солью, обернувшаяся злой мальчишеской проказой в доме у Борисовых.

Облаченные в белые, сшитые в виде мешков с капюшонами на головах, добротные полотняные простыни, ползли по задворьям кладбищенской улицы два дружинника, посланные в разведку к вокзалу внутренней одноколейной железной дороги.

Василий продвигался быстро и ловко. И ему то и дело приходилось лежать, поджидая напарника.

Ицек Козер был на добрый десяток лет старше Василька. Его очень узкое и словно кем-то специально вытянутое книзу библейское лицо еще более удлинялось клинышком худосочной, редкой пепельно-серой бородки. Бледное до синевы, оно теперь покрылось крупными каплями пота, стекавшего с низкого узенького лба на огромный, словно бы отдельно живущий горбатый нос, а с него еще более крупными каплями падая на землю. Одно это свидетельствовало о том чрезмерном напряжении, которое Ицеку приходилось переносить в столь непривычном для него чисто солдатском деле, к которому он совершенно не был подготовлен. И когда Козер, тяжело дыша, подползал к Васильку, того поражал его вид. Куда девался обычно острый и быстрый взгляд Ицека, привычный, слегка надменный прищур его глаз? Перед Васильком лежал старый, уставший, больной человек. Это пугало Василька, он старался ползти все медленнее, а остановки делать чаще, давая отдохнуть своему товарищу. И все равно из-под челки ровно подстриженных, как у мальчиков из певческого хора или скрипачей-вундеркиндов, волос, чтобы не закрывали лба, у Козера продолжали катиться градины холодной и липкой влаги. «Откуда только это у него берется?» — думал Васек, с удивлением и опаской поглядывая на напарника. Сам он был совершенно сух, и ползти по снегу ему почти не доставляло труда. Козер не захотел надеть телогрейку, а остался в своем длинном черном пальто, полы которого, стянутые плотным белым полотном маскхалата, захлестнули ноги и мешали движению. В том-то и состояла, видимо, разгадка такой его неимоверной напряженности и быстрой утомляемости. Немаловажные причины вынудили Ицека к этому. Именно ему предстояло проникнуть на привокзальный телеграф и прочитать все полученные депеши, так как иной связи теперь с этим поселком, где были перерезаны телеграфные провода, у губернского города не существовало. А в своем приличном интеллигентном пальто все это он мог сделать, не привлекая к себе особого внимания. Да и чувствовал себя в обычной своей одежке Козер куда уверенней, чем в этом вот маскхалате.

Небо затянули свинцовые облака. Ни звезд, ни месяца. Кругом темно. Заводы не работали, «электричка» не давала света в город и на улицы. Лишь вдали возле станции тускло тлели высокие газовые пристанционные фонари. Потушить их — было задание, которое попутно, в ходе обеспечения операции Ицека, поручалось выполнить Василию Адеркину. Всю дорогу тянул он с собою рядом тонкий шест, а в одном из карманов его телогрейки покоился молоток, обвязанный тряпкой. Его он насадит на толстый конец шеста и этот шест за тонкую часть будет раскачивать, чтобы молоток ударил по стеклу, а затем и по газовой горелке.

Кладбище, лежавшее на их пути, встретило разведчиков неожиданной засадой. На расчищенной от снега, выложенной кирпичом могиле сидели два усатых унтера и не спеша угощались водчонкой, закусывая солеными огурчиками да ржаным хлебушком с сальцем. Был у них, видно, и чесночок. Ицек сразу почуял острый запах. Глаза его налились кровью. Он изо всех сил закрыл лицо руками, чтобы чих не так был слышен. Огибать кладбище — значит потерять еще более часа времени, да и не было уверенности, что вокруг ограды не ходит патруль.

Раздумывать долго не приходилось. Васек подполз тихонечко к заранее облюбованному пролому в кладбищенской ветхой ограде и знаком показал Козеру: «Жди сигнала, лежи, не двигайся!» А сам, уложив свой шест вдоль фундамента ограды, проник на кладбище и пополз между могилами прямо на засаду. Неподалеку от унтеров Васек на время затаился и услышал:

— Чих с городу вроде бы ажно сюда до нас ветром принесло. Не вчув, а, Митрий?

— Який тоби чих? Земля идей-то порушилась возля ограды чи у могили. Страхи на этих кладбищах мобуть токи начинаются.

— А ты колы бачив, покойники як вздыбаются?

— Хай тоби грец, Яшка, не зуды — накликаешь беды!

Василек двинулся мимо, проползая позади соседней могилки, обошел унтеров со стороны станции, а за высоким склепиком смело сел, достал плошку, всыпал бертолетки, поджег и стал помешивать фарфоровым пестиком. Когда вспыхнуло холодное пламя и заиграло мертвенно-синим отблеском, Васятка сунул руки под простыню и разом встал, завыв по-волчьи, и начал продвигаться, не сгибаясь, из-за склепика прямо на унтеров.

Те как увидели покойника, перекатились через могилку и ходом по кладбищу в сторону поселка:

— Свят, свят, свят! — слышалось их беспомощное бормотание да раздавался тяжелый топот кованых сапог. Они прыгали с могилы на могилу и вскоре скрылись за оградой в темноте ночи.

— Гады, едва успел руки отдернуть, так бы и отдавили сапожищами напрочь, — ворчал Ицек, во весь рост вместе с Васькиным шестом направляясь по кладбищу к светящемуся синим пламенем Адеркину.

— Теперь, Илья, давай, брат, ноги в руки и бегом, — прошипел Васек, освобождаясь от огонька, высыпав содержимое чашки прямо в склепик, отчего из того синий свет пошел.

К станции они бежали по твердой стежке, благо на ней было уже до них немало наслежено… А перед станцией разделились: Василек пополз к первому, ближайшему газовому фонарю близ товарного склада, где его поджидала Сима Кетова, знавшая здесь каждую кочку; Ицек сбросил маскхалат, утерся тщательно большим пестрым платком, поправил форменную фуражку с молоточками, потрогал холодный браунинг в кармане и решительно в открытую направился к пристанционному одноэтажному флигельку, где помещался телеграфный аппарат. У здания он затаился. В заиндевевшем окне мерцал свет электрической лампочки, на длинном блоке опущенной над самым аппаратом, возле которого маячила фигура телеграфиста.

Ицек видел, как погас первый ближайший отсюда газовый фонарь, а до слуха донеслось шуршание, словно ссыпали несколько горстей сухого песка по трубе с высоты двухэтажного дома. Затем все стихло. На станции стало темней. Козер решительно потянул на себя дверь, она оказалась незапертой. И он вошел.

Телеграфист подремывал у работающего аппарата. Козер бесшумно шагнул к нему и спокойно взял в руки ленту, уже давно извивающуюся на полу. Точки, точки, тире, тире, точки — так привычно было ему читать азбуку Морзе, что в голове сам собою откладывался четко и памятно текст идущей из города депеши:

«…Волжские заводы объявляю положении усиленной охраны… уездный исправник получил мою благодарность отъединение затворов нескольких сотен хранящихся уездном складе винтовок что исключает акт экспроприации оружия восставшим… Сегодня высылаю обоз патронами пятьдесят четырех линейных системы Бердана… вместе обозом прибудет орудие 75-миллиметровое полным боезапасом суточного расхода и двумя орудийными расчетами… Снарядов и патронов не жалеть… Генерал-губернатор…»

Телеграфист открыл глаза и вскочил, пытаясь дать сигнал тревоги. В руке у Козера холодным блеском сверкнул браунинг.

— Руки! Вверх, быстро! — спокойно сказал Ицек, прикладывая вороненое дуло револьвера вплотную к груди телеграфиста.

Тот побледнел. Руки его с широко растопыренными пальцами дрожали высоко над головой.

— Взгляните в окно. На станции нет огней. Она занята моими ребятами. Личный состав арестован. Они останутся живы. Я не трону ни вас, ни ваших роликов, но я хочу оградить себя от излишних неприятностей. Не шелохнитесь, смотрите, дружок, пока я не перережу сигнальных проводов и не изуродую зуммер. А вам лучше закрыться от посторонних на засов.

Телеграфист было двинулся, чтобы выполнить новый приказ неизвестного в инженерской фуражке и роскошном длинном черном пальто. Но тотчас же новь ощутил железо револьвера глубоко под ребрами, чуть ниже сердца. И снова застыл на месте.

— Все, что я скажу сейчас, вы сделаете минут через пять после моего ухода, не раньше. Заприте двери, замаскируйте следы порыва сигнализации, приведите в возможный порядок зуммер. Это будет сделать нелегко. Утром можете заменить его запасным! И сидите спокойно, ожидая смены. А там можете поступать, как найдете нужным. И еще: лучше вам вообще забыть, что я побывал у вас. Запритесь до утра ото всех и, если кто-либо станет стучать или ломиться к вам, уничтожьте эти телеграммы. Никто, слышите, никто не должен знать их содержания. А я из третьей силы — «Анархия — мать порядка!», слыхали? Мне надо уходить. Видите, на станции стало совсем темно. Запомните: я дважды дарую вам жизнь — ведь если сохранятся телеграммы до утра, вам и перед начальством отвечать не придется. Пора.

Прощайте!

И Козер выбежал на улицу. Там заливались полицейские соловьи. Ицек прыжками достиг места, где был спрятан маскхалат, натянул его на себя и плюхнулся на дно заснеженной канавы. По ней он решил уходить от возможного преследования.

У выхода на тропу, ведущую к кладбищу, его ожидали Василек и Кетова. Они выглянули из канавы. Свистки не умолкали. Но топот был слышен лишь на одной станции. По-прежнему тусклым огоньком светилось окошко телеграфиста. Разведчики сняли маскхалаты и двинулись бегом по стежке в сторону кладбища. Теперь они уклонились от него далеко в сторону и выбрались к лесу, куда не раз приходили на маевки или подпольные сходки. Здесь им была известна всякая тропинка. Поспешно выбрались они поближе к Шоссейке. Все три маскхалата завернули в заранее запасенную мешковину, и Василий понес этот опасный груз. Отсюда их пути расходились: Адеркину надо незаметно по задворкам, а затем через одну из своих известных ему застав пробраться к главной баррикаде, а Козер с Симой Кетовой пошли прямо обочиной большой дороги, словно путники, бредущие со стороны ярмарки. Пришлось принять из флакончика водчонки, чтобы пахло. С ярмарки никто не возвращался, чтобы «ни в одном глазу».

Подходили они к своим с противоположной от ярмарки стороны, пробравшись туда еще до рассвета берегом Волги. И вскоре текст телеграммы лежал, четко написанный привычной к таким делам рукою Ицека, перед Сочаловым. Ясно пока было одно: впереди был день передышки. Дополнительный боезапас и артиллерия к противнику прибудут через сутки. Казаки и войска вряд ли до столь мощного подкрепления будут пытаться предпринимать какие-либо активные действия.

За ночь морозы окрепли так, что баррикада потрескивала и позванивала, словно до предела натянутая струна. Треухи, шерстяные платки запестрели повсюду, но дежурства на баррикадах не прекратились. Сторожко обходя улочки перед баррикадой, пикетчики зорко вглядывались в ночную темень, стараясь уловить любой шорох. Боевики на баррикаде с берданками, винчестерами, винтовками и револьверами всех образцов, время от времени поспешно отогреваясь в школе, оттаивали, разбирали, тщательно протирали и легонько, уже в собранном виде, смазывали свое боевое оружие.

Рабочие пикеты были высланы и в стороны казачьих казарм, и к солдатской роте, и далеко в сторону въезда в поселок. Там пикетчики пользовались маскхалатами и действовали скрытно.

Обыватели притаились в домах. Ушли со своих обычных постов и полицейские. Казаки и жандармерия опасались рыскать по затемненным улицам.

На телеграфных столбах и заборах по всему поселку затрепыхались продуваемые морозным, льдистым ветром листовки.

«К населению поселка Волжских заводов.

Граждане, жители поселка! Товарищи рабочие!

Просим заблаговременно заготовить продукты ввиду возможного прекращения торговли в поселке на длительное время в связи с развертывающимися событиями…

Забастовочный комитет,

Штаб революционного восстания».

В поселке, укрытые кольцом баррикад, торговали две частные бакалейные лавки. Обе помещались на Шоссейной, одна неподалеку от школы, другая ближе к тому концу города, который уходил к соседним деревенькам. Крестьяне на двух подводах подвезли картошку, немного кочанной капустки да репчатый лучок.

Не торговать лавочки не могли. Сбив замки, двери лавок открыли дружинники, теперь за прилавком стоял хозяин, а рядом, в подсобке, дежурил вооруженный боевик.

Образовались длинные очереди, но торговля шла споро. Картошку расхватали у крестьян ведерками за каких-нибудь два-три часа. К двум удалявшимся крестьянским подводам присоединилась третья. На ней, укутанные в брезент, стояли пять больших бидонов для молока. Возница был все тот же, Иван Лонин, батрак кулака Митрохина из недальней деревни, как раз с этого конца. С ним в розвальнях устроилась Марина Борисова. Она получила через Петра Ермова задание привезти в поселок молока для детей бастующих рабочих! На два бидона выдали деньги все из той же кассы, что осталась после расчета с потребиловкой за продукты для баррикад. Остальное молоко предстояло забрать вместе с его хозяевами, чтобы открыть торговлю в поселке с крестьянских подвод на деньги.

Молока крестьяне привезли целый обоз. Уже смеркалось, а торговля шла бойко. Молоко продавали и в розлив из бидонов, и кринками.

А один крестьянин умудрился привезти по-сибирски молоко — ледяными кругами; когда только успел столь молока наморозить?

Но по поселку распространился слух: баррикадники грабят простой народ, купили в деревне по одной цене, а в поселке продавали с каждой кружки чуть ли не на копейку дороже.

«Знамо дело, — подогревали женщин кумушки вроде Зины Рокотовой, жены опозорившегося и чуть было не лишившегося должности в свое время полицейского ротмистра, за что Зина никак не могла простить ни Наташе Вавилиной, своей бывшей подружке, а ныне «баррикаднице», ни «красной портняжке» хромоногой Маруське Борисовой. — Знамо дело, — зудила Зинка, — копеечка, прихвати ко времени — она те и рублик сбережет, а на рублик и еще кака денежка набежит. Маруська Борисова в школе своей закройной да шитейной привычна народ обдирать, что ей вдовья да рабочая копеечка».

Начали потихонечку мужички-помощнички по домам с баррикады тикать — жены отозвали. С кем, мол, идете, такие же дармоеды и прижимы, как и в потребиловке и в заводской администрации. Не успели власть заиметь, как с рабочего люда дерут втридорога.

Не услышь вовремя, не разгадай хитрый маневр подлого врага в штабе, и пошатнул бы «молочный бунт» и главную баррикаду, а не то что крайние да малые.

Два бидона молока, купленные на деньги кассы дружины, были отправлены на склад в школу и приняты Григорием Борманом. Марина Борисова по давно заведенной цепочке от одной к другой собрала всех своих надежных учениц из школы кройки и шитья прямо у себя дома. Благо на улицах ни полицейских, ни солдат, ни казаков. Занавесили шторы, зажгли свет. Маруся громко начала читать листовку:

«Товарищи женщины! Матери, жены и вдовы!..»

В ней сообщалось, что завтра вдовам с малыми детьми и женам дружинников, а также всем примкнувшим к восстанию рабочим и находящимся на баррикадах, если у них есть малые дети, будет роздано бесплатное молоко, купленное штабом дружины. Там разъяснялось населению, что копейка на трехкружечную махотку, а не на кружку, как утверждают кем-то пущенные сплетни, была своеобразной надбавкой крестьянам за их смелый приезд вопреки полицейским запретам и за ту скорость, с которой они откликнулись на просьбу рабочих. Там же приводились высокие цены на молоко на рынках губернского города. Спекулянты взвинтили их чуть ли не втрое. Говорилось и о том, что все деньги за молоко получали с населения сами крестьяне.

— Быстро-то как напечатали! — не удержала своего восхищения Глаша.

— Петр Ермов сочинил, а у нас теперь есть свой множительный аппарат. Вот мы за час все это и отшлепали, — пояснила Мария Николаевна Ефимова-Мусина.

Каждая из пришедших на явку получила 10—15 листовок и район, где они должны быть развешаны или розданы по домам. Еще через час «молочный бунт» начал утихать, а многие мужички оставили теплые закуты и снова вышли к своим постам на баррикадах. Ни один из дружинников без разрешения командира не покидал баррикад ни на час.

Но весть о «молочном бунте», видимо, дошла и до казаков, и до войска пехотного, и до полиции. Они воодушевились, а с наступлением полной темноты двинулись с Шоссейной, с Московской, от пожарки, словом, с трех сторон на баррикады.

На этот раз они подготовились хорошо. Впереди шли дворники с большими ножницами для срезания проволоки, с ломами и лопатами, с топорами и вагами, чтобы ловчее рушить проволочные заграждения, а затем и баррикады.

Разведчики дружины своевременно заметили продвижение противника и быстро донесли отовсюду необходимые сведения в штаб.

А первым заметил подготовку противника и сумел проявить большую находчивость, смелость и оперативность старый Адеркин. Рядом с его домом была амбарушка, которую приспособил под жилье, утеплил и поселился там дворник Епифан из потребиловки. Адеркин увидел соседа в полном параде, еще когда только-только завечерело. Поверх овчины натянул Епифан белый фартук, подпоясался кушаком, вывесил на видном месте ярко начищенную огромную дворницкую бляху, а за кушак заткнул рукоятью вниз железную лопату. В руках он держал ломик.

Любопытство разобрало старого моряка. По-быстрому напялил и он свой бушлатик, фуражку — и к Епифану.

— Откель это ты нарядный такой? — словно бы в шутку подбросил словцо Константин. Ан и клюнуло сразу.

— Не откеля, скажи, сусед, а куда, брат, попаду ноне к ночи.

— Да не пожар ли ужо игде? — всполошился Константин. — Да не томи ты душу, побегу, таку же справу захвачу — и с тобой. Погодь малость.

— Не шебаршись, дядька. Это, брат, доверие надоть поиметь у околоточного. Пожара-то пока вроде бы и-нет, а пламя округ да внутрях поселка.

— Не тяни ты душу, бога ради, сказывай, — не утерпел Константин.

— А игде твой Васятка? — спросил вдруг дворник.

— А игде ж ему быть? Дома, ужо с Нюшкой, подружкой своей, игры начал, — осклабился Константин, а сам весь напрягся.

— Все одно с нами тебе неча, не доверят.

— Ну и чисти свою потребилку, лопатой ровняй да ломом дерьмо подковыривай.

— Серый ты, брат. На баррикады ночью идем. Проволоку порежем, столбики повывернем, а баррикады ломиком пораскидаем. К утру тебе будет мир в человецах и благолепие на земли.

— Что ж, Епифан! Скажу тебе одно: счастливчик, у хозяев на виду. Бывай, друг, с богом, — изобразив на лице кровную обиду, ленивой походкой направился Константин к себе.

Но только дворник ушел, Константин Никанорович подался к баррикадам. Его допросил один часовой, узнал, что сына ищет — Нюшка рожать собралась, передал другому. Так и добрался Никанорыч к начальству, попал к самому Антону Болотову. Ему-то он и передал точнехонько весь свой разговор с Епифаном. Выполнив свое дело, Константин Никанорович тем же порядком, от часового к часовому («нельзя ныне сыну домой, занят больно!»), подался домой.

Теперь во что бы ни стало надо было встретиться с Павлом Александровичем Хорошевым. В завод можно проникнуть только с его благоволения. Но Хорошева не было дома. К заводу ближе чем на выстрел вообще никого не подпускали. Оставалось одно: ждать, когда верный пес господ акционеров вернется домой. Хорошева он все-таки дождался, но тут дело его не выгорело:

— Не могу, поверьте мне, любезнейший Константин Никанорович, просто не имею власти. Вот кончится забастовка, приходите, зла на вас не держу, что-нибудь придумаем, лично вам помогу с работой.

Оставалось идти спать. Но эта ночь не была похожа на прошедшую. Бьют тяжелые пулеметы, то там, вдалеке, то где-то совсем близко раздаются выстрелы залпами, залпами, затем одиночный, еще один… Под такую музыку не уснешь. Оделся Константин Никанорович, прихватил ломик, лопату, пару булыжин сунул в карманы штанов и подался на подмогу сыну к баррикадам.

Сделав солидный крюк вокруг главной баррикады, Константин Никанорович вышел к пожарной каланче. Теперь пробирался во тьме кромешной вдоль забора, пытаясь проскользнуть к угловому дому, но чуть было не упал, наткнувшись на колючую проволоку. Адеркин-старший знал, что каланчу будут отбивать у пожарников, поэтому и стремился сюда, чтобы стать полезным, все-таки он не лыком шит: сколь годов отдал военной службе, пусть морской, но опять же военной.

Кто-то еще шебаршил у баррикады, видно, крепенько зацепился за проволочные колючки. Адеркин двинулся на этот шумок. Сразу все стихло. «Видать, притаился, шельмец», — с неприязнью подумал Адеркин, а его рука наткнулась на человека не то в кожухе, не то в брезентовой робе.

— Тише ты, — зашипел на Адеркина неизвестный, — помоги малость, в колючку прямо по грудки влез, валенцы, язви ее в корень, чуть не все изодрал, ан не пущат, полами кожушка сильно с изнанки шерстью, видать, заклещинился — ни взад, ни вперед.

— Ты кто будешь-то? — спросил Адеркин.

— Кто-кто, ну, человек буду, не лошадь…

— Знамо, человек, коли бухтишь да бадражишь[6], чума тя задери, — обозлился Адеркин.

— А ты кто есть таков, чтобы с меня следствие сымать?

— Дак ты поначалу с крючков сымись, а не зуди чё ни попадя.

— О том и я прошу, подмогни маленько.

Скор был на вспышку Константин Никанорович, да быстро отходчив. Подумал: «И впрямь, чё я на мужика взъелся, сам в потемках блуждаю, не ровен час, так-то вот въеду в колючку, не то в яму каку загремлю ненароком». И стал Константин помогать бедолаге. Мужик оказался здоровенный. Пока отдирал колючки вместе с шерстью кожушка, затем помогал по одной ноге выдергивать из огромнейших валяных сапог, чтоб ловчее было высвободить валенцы из полона впившегося снизу и с боков десятка разной величины ржавых крючков и штырей, Константин Никанорович ажно взмок весь под тяжестью разлапистых ручищ мужика, опиравшегося на его щупловатые спину и плечи.

— Ты с баррикады, что ль? — спросил мужик Адеркина, выдирая меховой малахай, зацепившийся за колючку уже теперь, когда сам мужик высвободился от проволоки ограждения.

— А ты на баррикады? — вопросом на вопрос ответил Адеркин.

— С тобой, брат, не сговоришь, — миролюбиво просипел мужичина.

— А с тобой и вовсе в оверкиль сыграешь, — по-моряцки сострил Адеркин.

— Пароль ноне какой? — напрямки пошел мужик.

— Тебя петух в задницу не клевал? — не то в насмешку, не то серьезно, передавая условный текст баррикадников, ответил Адеркин.

— А отзыв? — сомневаясь в искренности Адеркина, но и малейшего вида в том не подавая, снова спросил незнакомец.

— Отзыв, говоришь? А отзыв, браток, простой: «Обязательно клюнет, да так, что и лаптей боле не сплетешь». После этих слов берут тебя за белы руки, ведут к главному, а у того, вишь, и чарочка на столе для сугреву. Только это я слышал на той баррикаде, что к узкой улочке выходит, а здесь, может, какой иной отзыв. Но пароль, паря, на всю ночь и для всех один.

— Давай, шумни пароль, служивый, — разглядел-таки мужик на Адеркине морскую фуражку.

— А мне вроде бы и ни к чему туда, я в обратную сторону шел, да вот заблукался тут да с тобой, шалопутным, встрелся.

— Лазутчик ты, служивый, значится, с баррикады до казаков? — попытал еще раз Адеркина мужик.

— А ты откеля? С того берегу на наш правишь да шлюп-от течь дал, пузыри пускаешь?

— Чё ты мне лясы точишь? А ну отвечай, кто есть ты и зачем нощью аки тать блукаешь? — грозно засипел мужик, а сам шагнул к Адеркину да хвать было его, но верткий и от роду шустрый Константин Никанорович ужом шмыгнул меж лапищ да и затаился в теми за выступом дома.

Прошло еще какое-то время. Оба стояли не шевелясь, да только Адеркину было понадежней, он видел верзилу, а тот не знал, где притаился его спаситель. Вечно продолжаться это не могло.

Мужик направился к дому и стал искать места, где можно было бы отогнуть проволоку и придвинуться хотя бы чуток туда, к каланче. Вот он натянул толстые канатные варежки, схватил провод и оторвал его вместе с толстенным железным костылем, вбитым в бревна. Еще рванул. И тут довольно яркий луч фонаря, видать работавшего на новых электрических батарейках, ударил в лицо мужику. Тот резко повернулся спиной, собираясь удрать.

— Стой, не то стреляю! — прозвучал голос откуда-то сверху баррикады.

Мужик стремительно бросился в темноту, но Адеркин подставил ногу, и загремел великан со всего маху на мостовую. Константин Никанорович навалился сверху и закричал сколько было сил:

— Давайте сюда, лазутчика держу!

Раздался выстрел, сбивший фуражку с Адеркина. Откуда-то сбоку бежали люди. Мужик рванулся что было сил, сбросил с себя Адеркина и, тяжело топая валенцами, подбитыми кожей, тяжело пыхтя, все-таки успел скрыться в боковой улочке.

Адеркина окружили.

— Кто такие, что здесь делаете? — выкрикивал молодой неведомый Адеркину парень, наводя на него пистолет.

— Баррикаду порушили, гады, — ответил ему другой, более густой мужской голос, показавшийся Константину Никаноровичу знакомым.

— Пашка, Хромов, это ты? — прокричал в темноте Константин Адеркин, так и не подняв рук под наведенным на него каким-то молодым пареньком пистолетом.

— Кто меня кличет? — отозвался Павел Хромов, командир боевого охранения.

— Константин Никаноров сын, — спокойно отвечал отец Василия.

— Адеркин? — уточнил Хромов.

— Он самый, — отозвался Константин Никанорович.

— Что вы здесь, батяня, с кем это вы были? — подошел к нему, протягивая руку, Павел.

— Кто стрелил? Стрелил кто, спрашиваю? — вдруг взвился Адеркин.

— Ну, я стрелял, — отозвался Хромов.

— По мне бил, салага! — не унимался Адеркин. — Вон, возьми поди фуражку, небось дырка там.

Подняли фуражку, сзади кусочек кантика был ровненько срезан, словно бритвой полоснули.

— А где же ваш приятель? — спросил парень. Он уже спрятал револьвер, но никак не мог взять в толк, зачем понадобилось знакомым их командира ломать баррикаду.

— Приятель, говоришь? Чистой воды лазутчик, хотел просочиться незамеченным, да не хитро тут у вас, ни черта не слышите. Мы тут с ним, почитай, минут десять гуторили, а потом он еще, гад ползучий, проволоку рвал. Да здоров больно. Когда побег, я ему подножку, да на него. Тут по мне вот Пашка и стрельнул, а тот верзила стряхнул меня с могутных своих плеч, словно былинку, и убег.

Так вот попал на баррикаду и старший Адеркин.

Над городом стояла сторожкая, напряженная тишина.

Партизанские действия дружинников имели в эту ночь малый успех.

С наступлением темноты, облачась в маскхалаты, группа Аметистова, за которой закрепилась кличка «два маленьких» — Меньшой (Александр Аметистов) и Иван Меньшов — вместе с Павлом Васильевым, облаченные в маскхалаты, незаметно пробрались вдоль стенки завода к палисаднику большого деревянного дома в девять окон по фасаду, увенчанному парадным купеческим крыльцом с тяжелым навесом. Здесь размещалась контора исправника Волжских заводов. Тускло теплилось оконце светелки, глубоко запрятанное под раскрыльями заснеженной железной крыши. Но отсвет подслеповатых и узких окон дома все-таки падал на палисадник. Закутанный в кожух, у входных дверей на крыльце подремывал полицейский. Пришлось проникнуть к дому только с его торцовой стороны. Четыре нижних окна внизу пугали темными проемами, а в верхних горел свет. Словно бы наползая на дом, темным призраком свисали над ним стылые корпуса Волжских заводов, отделенные от улочки тяжелой каменной стеной.

Полицейский на крыльце громко чихнул, пробормотал что-то, и крыльцо заскрипело под его ногами.

Группа Меньшова, притаясь, наблюдала за полицейским. Аметистов расположился неподалеку от палисадника под прикрытием товарищей. С бомбой за пазухой, он лежал ближе всех к торцовой стене строения. Павел Васильев оказался на наиболее выгодном участке, и тоже с бомбой за пазухой, — именно там, где на втором этаже располагался кабинет исправника. Уже забрезжил рассвет, времени оставалось в обрез. Павел принял решение самостоятельно забросить бомбу в наиболее ярко светившееся окно второго этажа. И не рассчитал своих сил: бомба ударилась о нижний край оконной амбразуры. Взрывной волной выбило стекло, и та же воздушная волна легко подхватила Павликово невеликое щуплое тело и бросила его головой в сугроб возле придорожной канавы. Туда мгновенно подоспел видевший эту картину Меньшов. Он с силой выдернул Павку за ноги, схватил под мышки и поволок в сторону проходного двора, заранее подмеченного на случай отхода. Аметистов пальнул по сбегавшему со ступеней крыльца полицейскому, но не попал. Полицейский грохнулся в снег, опасаясь второго выстрела, но Александр догонял уже Меньшова, волочившего Павла. Лишь во втором проходном дворе, когда Ивану Меньшову пришлось перекинуть через забор брыкавшегося Павлуху, а самому прыгнуть вслед за ним, он понял, что Павел живехонек и здоровенек так, что Иван еле-еле догнал его уже у въезда на большак. Аметистов споро продвигался вслед за друзьями. На главной баррикаде их встретили как победителей.

Через час в штаб прибежала Полина Бардина, следившая за происходящим из светелки соседнего дома, где жила ее подружка. Осколком бомбы или стекла легко был ранен вестовой исправника, дежуривший в его кабинете. Сам исправник в эти минуты уходил «до ветру».

Но поселок сразу ожил. Раскрылись заводские ворота, и взвод солдат перебежками, укрываясь за выступами домов, направился по Московской к главной баррикаде, а на улицу Соборную вырвалась сотня казаков. Баррикады встретили их дружным огнем. Завязалась перестрелка.

Борис Черняев, Сергей Ермов, Павел Васильев и еще несколько дружинников пробрались дворами к Соборной улице и бросили под казацких коней две малые бомбы.

С хрипом упала лошадь под хорунжим, но наездник остался жив. Его подхватили на другую лошадь, и сотня галопом подалась к казачьей казарме. Солдаты успели-таки разворотить одну из боковых баррикад (на ней в эти часы не было людей), но дальше двинуться не смогли. Подвижный отряд Бориса Черняева успел на Московскую и дружным огнем из винтовок, дробовиков и револьверов отогнал, а затем рассеял солдатскую полуроту. Рабочие преследовали солдат до самых заводских ворот. Они забрасывали их из-за заборов и из ворот камнями, болтами, гайками, поливали водой из бадеек, натравливали на них цепных собак. Ермов успел притащить свой оркестровый баритон, и поселок огласили громовые раскаты трубы иерихонской, звуки которой, по преданиям старины, способствовали разрушению стен. Солдаты оробели и поспешно укрылись во дворе завода, плотно прикрыв обе створы. Ермов так увлекся, что, лишь получив от Бориса Черняева хорошего леща по шее, опомнился и спрятал трубу. Отряд вернулся на главную баррикаду. В перестрелке с казаками и солдатами был ранен Павел Васильев, слесарь с «электрички». Его принесли на одеяле в помещение баррикадного госпиталя. Дежурные сестры Наташа Вавилина-Черняева и Марина Борисова под руководством опытного фельдшера госпитальной дружины Веры Федоровны Корзановой оказали раненому необходимую помощь, накормили его и напоили крепким чаем с куском сахара.

Поправив на раненом сползающее на пол одеяло, Вера Федоровна перекрестила Павла, постояла возле него и, тяжело вздохнув, пошла в красный угол, где теплилась лампадка. Там она опустилась на колени и начала истово молиться, тихо плача.

Девчата приумолкли, продолжая свою работу. Они готовили бинты и щипали корпию, которая служила вместо ваты.

Неспокойной, тревожной была эта ночь и в штабе. У восставших не было главного — запаса патронов. И негде и нечем было пополнить эту величайшую недостачу. А при таком малом боезапасе не до наступательных операций. Как ни горьки дела, Матушев-то заранее знал — придется держать оборону. Выход один: впереди главной баррикады как можно ближе к въезду в поселок заложить единственный большой фугас, чтобы вовремя взорвать его, уничтожив при попытке прорыва главными силами как можно больше солдат противника.

Лучше бы, конечно, закопать такой фугас где-нибудь перед въездом в поселок, но поздно: там уже стояли солдатские пикеты и рыскали казачьи разъезды.

Слабость восставших состояла еще и в том, что большинство штабистов и командиров боевых отрядов — новички в военном деле и не имели какого-либо представления о порядке ведения вооруженной борьбы, о значении в этой схватке стратегии, об умелой военной тактике. Зато многие слышали о баррикадах. Был на памяти опыт парижских коммунаров. Большинство дружинников верило в единственную возможность — позиционную войну под прикрытием баррикад. К этой борьбе, казалось, все было подготовлено — какой-никакой и боезапас, и питание, и медикаменты. Баррикада представлялась боевикам неприступной крепостью. С ней связывали веру в успех борьбы, за ее хлипкими с военной точки зрения заслонами дружинники чувствовали себя, как за каменной стеной.

Здесь, думалось, можно будет дать достойный отпор до зубов вооруженному врагу. Здесь не страшна, казалось, ни пехота, ни даже казачья конница. На людях и смерть красна. Так и на баррикаде. Здесь и умереть можно было красиво в кругу друзей-единомышленников.

Романтика баррикадных боев вошла и в кровь и в мозг восставшего народа.

И штаб прислушивался к мнению, которым жило большинство.

А в губернском городе телеграфный зуммер выталкивал и выталкивал в Питер сигнал за сигналом. Губернатор испрашивал у министра внутренних дел более двух десятков тысяч рублей для организации особого отряда по борьбе с мятежниками на Волжских железоделательных заводах, сообщая о том, что этот район объявлен на положении усиленной охраны.

Между тем первая и не самая трудная ночь рабочей обороны подходила к концу. На баррикадах складывался свой неуютный, полный тревог и неожиданностей быт, смахивая на неспокойный быт воинского подразделения, осажденного в большой крепости.

На следующую ночь под прикрытием тьмы казачья сотня пыталась приступом взять главную баррикаду. Выгарцевав из Соборной улицы, сотня перестроилась широким фронтом во всю ширину Шоссейной. Далеко впереди конных казачьих цепей у обочины большака горячил высокого ладного скакуна лихой казачий офицер. Вот по его приказу казаки вскинули на изготовку новенькие карабины. Офицер взмахом сабли скомандовал: «Пли!» Первая цепь казаков дала дружный залп по баррикаде. И тут же положила коней. Снова махнул сабелькой молодой офицерик, и второй раз залп оглушил баррикаду. Третья цепь галопом пошла в промежутках меж второй и с ходу произвела свой грозный залп.

Офицер теперь гарцевал уже на самой середине шоссе, а за ним, сдерживая разгоряченных коней, продвигалась вперед казачья сотня.

Баррикада не отвечала: берегли патроны.

— Молодцы боевики, — отметил Сочалов, обернувшись к начштаба Матушеву, — это же истинно солдатская выдержка!

А у раскрытого окна, в школе, Ипатыч что-то нашептывал Ивану Федотову. Вдруг все пришло в действие. Иван Федотов — командир расчета — встал позади самодельного орудия и, подкручивая винты угломера, начал наводить напрямую.

Офицерик стоял в тридцати саженях от баррикады, неподалеку от линии проволочного ограждения, сзади в четыре цепи растянулась казачья сотня.

Заряжающий Михаил Крохин вложил в жерло пушчонки боевой снаряд. Третий номер, подносчик, старик сторож «электрички» Ипатыч, суетился у корзины со снарядами, готовясь передать следующий залповому. Федотов почти шепотом как бы выдохнул: «Огонь!» Затем на секунду затаил дыхание и плавно дернул спусковой конец.

Далеко за баррикадами над мостовой легонько взметнулось снежное облачко, где красиво гарцевал офицерик, и, неестественно взмахнув руками, он стал валиться на сторону с коня. А когда в ушах Сочалова и Матушева прозвучал несильный звук разрыва, над местом взрыва осталось лишь облачко мутного желтовато-белого пара. Когда все рассеялось, офицер лежал далеко в стороне от коня, около палисадника приземистого деревянного дома, казачий конь бился в предсмертных конвульсиях на снегу большака.

— Ур-р-р-ра! — прозвенел в морозном воздухе мальчишеский голос, а сюда, наверх, донесся одобрительный шумок с главной баррикады. Дрогнули казаки. Без команды развернули коней и беспорядочно, что называется унося ноги, аллюром три креста поскакали к своим казармам.

Расчет готовился к новому выстрелу.

Федотов наводил свое крохотное орудие на военную, крытую сверху глухим коробом таратайку, которая мчалась во весь опор к месту гибели казачьего есаула. Ее сопровождали два дюжих казачины. Они скакали, грозно размахивая своими плетками.

И вдруг, слегка побледнев, командир скомандовал: «Отставить!», конвульсивно при этом отдернув руку от спускового шнура.

Номерные не поняли командира. Не успел среагировать на этот неожиданный отказ от выгодного боя и Матушев. И только секундой позже увидел он, как из ближайшего дома выскочила русокосая невысокая девушка в белом фартуке с большим красным крестом на высокой груди. Она подбежала к офицеру, но тот был уже мертв.

Марина Борисова — это была она, сестра милосердия, из рабочего госпиталя — не отошла от убитого и тогда, когда увидела казачью санитарную повозку. Она хотела выполнить свой долг сестры милосердия до конца. Но к убитому уже подскакала пара взмыленных лошадей. Из санитарной фурманки выскочили два усатых казака, волоком втащили тело офицера в повозку и поспешно ускакали. На прощанье лихой казак из сопровождения ударил девушку наотмашь плетью, с потягом, бездумно и беспощадно.

В белых бинтах под одеждой, вся залитая раствором йода, Марина вернулась на главную баррикаду.

— Здесь мы победим или умрем, — тихо сказала она. И не уходила в укрытие до самого конца своего главного боя и своей победы.

А баррикада уже третьи сутки жила особой, неповторимой жизнью, полной тревог и надежд, ожидания неизвестности и постоянной готовности к отпору. Женщины нет-нет да и вынесут из соседнего с баррикадой двора ведерко студеной воды. Сторожко осмотрятся, нет ли пальбы, и плеснут воду на утрамбованный перед баррикадой снег: пусть крепче схватит ледок, надежнее будет рабочая крепость, неприступней рабочий редут.

«Товарищ! Не найдется ли махорочки, погреться охота». Это душевное обращение залетело на баррикады с маевок, с подпольных сходов, из политических кружков. Оно еще не стерлось, не отштамповалось, не сгладилось до привычного. Оно отражало романтическую возвышенность революционного порыва людей, спаянных единством цели, единством нового, тревожного и боевого баррикадного уклада в одну большую революционную семью, готовую делить с любым из стоящих по эту сторону и радости, и огорчение, любой успех и любую печаль, которые здесь, так же как и общая судьба, стали достоянием всех и каждого.

— Возьми вот кисет, товарищ! Отсыпь сколь надо, по своему вкусу. А я пока кресальцем искру выбью.

Антон Болотов снял огромную стеганую, словно ватное одеяло, варежку с левой руки, вынул трут, кресало и неторопливо сильными ударами железяки о твердый камень начал высекать искру, чтобы затлел огонек и соратник по баррикаде смог прикурить.

Яким Смычков был левша. Он проворно крутил одной левой из клочка где-то сорванной и припрятанной на такой случай афишки длинную тонкую цигарку, совестливо загребая в ее узенький раструб чужой махорки, чтобы не очень внакладе оставить хозяина полупустого кисета.

Смычкова знали в литейке как человека мастерового и сметливого в работе.

— А что, робяты, — шутил кто-либо из стариков, — наш-то Якишка не хуже тульского левши блоху подкует.

— Не то тянешь, дед, — отвечали мужики помоложе. — Какой из его коваль? Вот подкову золотеньку с целым набором невидимых глазу шпонок Якимушко запросто может отлить для самой царицы-инфузории или еще кого-нито.

Но Антон работал на судоверфи вдали от литейного и Якима Смычкова не знал. На главную баррикаду пришел по заданию штаба, где все его члены с сегодняшнего вечера несли посменное дежурство.

После удачного удара баррикадной пушчонки пока что наметилось относительное спокойствие, но люди чувствовали: надвигается гроза.

Кое-где на дальних улочках солдаты и полиция с помощью дворников перерезали и разобрали проволочные заграждения и потеснили баррикадников, а одна из боковых баррикад была даже оставлена ее защитниками, они отступили, а часть из них разбрелась по домам. Кое-где особо слабонервные сеяли панику среди нестойких, особенно в среде родни из обывателей, случайно примкнувших к дружинникам, так как их дома оказались в районе рабочих баррикад.

Болотов нес свое первое дежурство на главной баррикаде.

Яким с нескрываемым удовольствием прикурил свою «козу», припав к волосатым, красным на морозе ручищам Болотова, в которых маленьким светляком тлел кусочек трута, подожженного искрой от кресала, и сладко затянулся махорочным крепким дымком.

Болотов закуривать не стал, напялил варежки, побил себя по бокам врасхлест крепкими длинными ручищами, чтобы немного согреться, и снова словно застыл, вперив глаза в Шоссейную, потом изучающе полазил взором по крышам домов, по сереньким вдали карнизам завода, затем по направлению к пожарной каланче.

— Слышь, товарищ! — нарушил молчание Смычков. — А я тебя вроде бы знаю. Не Болотов твое фамилие? Говорят, плотничаешь на судоверфи.

— А мне твоя личность неведома. Не встречались, знать. Не мала она у нас, судоверфь, сам знаешь.

— Да я с литейного.

— Отколь обо мне слышал?

Яким рассмеялся, видимо вспомнив что-то, связанное с Болотовым.

А Болотов снова надолго умолк, еще и еще раз пройдясь зорким взглядом по Шоссейке и крышам домов.

— Ну точно, ты и есть Антон Болотов, — вновь нарушил стойкую тишину Яким, широко и добро улыбаясь. — Самый ты что ни на есть молчун среди наших руководителев.

— Почто так? — удивился Болотов.

— А я те ментом одну сценку изображу, ты и поймешь.

Болотов повернулся к Якиму, поудобней устроился на бревне, высшей точке баррикады, скрытый теперь от взоров со стороны противника большим портретом царя, обращенным лицом к врагу.

А Яким спустился на нижнюю террасу баррикады. Теперь верхняя стала ему словно стол или конторка. Цигарка была докурена, погашена и умята в снег. Явно привлекая внимание других баррикадников, Яким громко, густым, не своим баском сказал:

— Разбирается дело помощника директора Волжских заводов Камского, председатель суда Антон Болотов, плотник судоверфи, общественный обвинитель Степан Кочурин, литейщик.

Дело Камского, взяточника, хапуги и грубияна, было широко известно. На митинге под открытым небом в прибольничной роще самостийно родился народный суд, в работе которого участвовало более трех тысяч рабочих. Тут и был оглашен один из первых приговоров народного суда. Под улюлюканье и одобрительные крики толпы дружинники с милицейскими повязками на рукавах вывезли в тот вечер с судейской лужайки на угольной тачке жирного, визжащего, что твой поросенок, господина Камского на заводскую свалку.

— Вот тебе, негодяй, отсюда все пути открыты, — сказал тогда начальник отряда народной милиции Александр Аметистов, вываливая Камского из тачки в мусорную яму. И добавил: — Вперед иди, подале от нас, хоть налево правь, хоть направо свои лыжи востри — всюду твоя дорога. Но запомни: назад, сюда к нам на завод, тебе пути нет и не будет во веки веков.

— Аминь! — насмешливо подхватили дружинники с милицейскими повязками.

Услышав басок Смычкова, баррикадники ясно вспомнили всю эту недавнюю историю. Все они были ее активными участниками. Разговоры стихли. На баррикаде слышался теперь только голос Смычкова, а баррикадники с удовольствием стали зрителями своеобразного дивертисмента, который устроил Смычков, чувствуя себя на баррикаде словно на театральных подмостках народной столовой.

— Суд революции идет, прошу встать! — строго и так естественно и убедительно для тех времен самого начала революции прозвучал голос Якима, что некоторые из боевиков невольно поднялись со своих мест и, засмущавшись, завозились, вновь садясь и делая вид, будто просто поудобней устраиваются.

А спектакль продолжался.

— Я, общественный обвинитель Степан Кочурин, упрашиваю вас, товарищ судья, и всех вас, присутствующих на суде: кто устраивал на завод злейших врагов рабочих — шпиков, провокаторов?

Теперь басок Смычкова загустел, и на самой низкой басовой октаве послышалось лишь одно слово, произнесенное, это поняли все, судьей Антоном Болотовым:

— Камский!

И снова голосом Кочурина звучит в устах Смычкова прокурорский вопрос:

— Кто во время наших стачек и демонстраций натравливал на нас и вооружал шпану и пьяниц с пристанционных складов?

И опять голос густел и вылетало одно слово:

— Камский!

И снова вопрос прокурора:

— Кто подпаивал и подкармливал пьяниц и лежебок пожарников, платил им деньги за то, что выслеживали демонстрантов?

— Камский! — звучал в ушах баррикадников густой басок Смычкова — Болотова.

— Кому надо дать по шее, вывезти на тачке и запретить когда-либо появляться на Волжских заводах?

И в последний раз густой басок отвечает:

— Именем рабочего народа революционный суд определяет: виноват Камский. Меру пресечения, предложенную общественным обвинителем, милицейскому наряду привести в исполнение немедленно. Товарищ Аметистов! Действуйте.

Будто и не гложет сердца тревожное ожидание неизвестности, будто не затаился тут каждый, чтобы дать решительный бой лютому врагу восставших рабочих, а сидят они все по-прежнему, как месяц-другой назад, на спектакле народного театра в рабочей столовой. И баррикадники дружно ударили в ладоши. Кто снял, а кто и не снимал варежек, и потому откуда сухо и звонко, а из иных мест глухо, словно подушку выбивают, раздались аплодисменты. Настоящий театр, подлинная сцена. Разве что Яким Смычков не раскланивался.

Болотов улыбнулся глазами, поднимаясь, подал руку Якиму и, когда тот поднялся на следующую террасу баррикады и встал рядом с могутным и в росте, и в плечах, и во всей комплекции Антоном Болотовым, прижал «артиста» к себе и сказал два слова:

— Молодчина, памятливый!

С этим и ушел в штаб сообщить обстановку за прошедшие полчаса.

Смычкова окликнул командир его отряда. Это начало действовать нововведение, предложенное одним из штабистов-дружинников на недавно прошедшем совещании штаба: каждый час делать перекличку своего отряда в дежурке и на постах. Регулярная перекличка исключала всякие неожиданности: быстро обнаружится дезертирство, каждый баррикадник может в ответ на оклик задать вопрос своему командиру и получить разъяснение, что обеспечивало постоянный контакт командира с отрядом, как и его уверенность в том, что дружинники понимают свою задачу на вверенном участке.

Командиром Сочалова, приданного команде охраны штаба, стал сам Степан Кочурин. И голос Кочурина и отклик Смычкова вызвали непонятный Степану Митрофановичу веселый смех баррикадников. Кочурин не был свидетелем только что разыгранного Смычковым спектакля. А именно по голосу Смычкова, который, оказывается, очень точно сумел передать и тембр и высоту негустого баска Степана Кочурина, все узнали Якимова командира. Это и вызвало невольный добрый смех.

— А ты чё? Анекдот, что ли, рассказывал? — спросил Кочурин. И смех на баррикаде усилился.

Даже Смычкова смутил этот дружный гогот сотоварищей. Он примолк и не ответил на вопрос командира.

— Да не спишь ли ты случаем, Смычков? — забеспокоился Кочурин.

— Разговор тут душевный о тебе случился у нас при Антоне Болотове, — отозвался Ипатыч, старик сторож с «электрички». Он ходил перекусить и невольно задержался, выслушав весь спектакль Смычкова.

— А вот разговорчики надо бы отставить, — рассердился вдруг Степан. — Смотреть в оба, слышите? Словно кошка — и сквозь сумерки, а там и темноту. Самый малый шорох, не заметь его, может обернуться большой бедой. О любом происшествии немедленно докладывать командирам.

Кочурин поспешил в штаб увидеться с Болотовым и выяснить, что за треп тут про него, заместителя командира сводной дружины, не ко времени затеяли.

На баррикаде было тихо.

17. БОЛЬШОЙ ФУГАС

В тесной полутемной комнатушке под образами едва теплилась неизвестно кем зажженная лампадка. У небольшого кухонного столика на табуретках и обрубках бревна сидели четверо: Леня Дмитриев — командир вновь сформированной особой команды подрывников и бомбометателей, Василий Адеркин — специалист по фугасным устройствам, Яким Смычков — это он отливал оболочки для бомб и обоих фугасов, и Владимир Володин, — подручный Грача из модельного. Он изготовил не одну модель для отливок фугасов и бомб.

Старший по возрасту был Яким Смычков, но сейчас лишь доверие, оказанное штабом дружины Лене Дмитриеву, определяло здесь и авторитет и старшинство. Леня Дмитриев еще подростком начал дружить с Василием Адеркиным, а другой их дружок закадычный Паша Хромов, кочегар с «Централки» на параллельной улице верховодит боевым охранением отряда Дмитрия Курсанова. Вчера ночью вместе с ними Леня зарывал малый фугас под пожаркой. Все прошло благополучно, только с дедом Евсеем закавыка вышла. Не идет спать в дежурку, хоть плачь. Скоро и до свету с ним досидишься. Хорошо, бывалый солдат Дмитрий Курсанов не растерялся и быстро уладил дело: вызвал к себе Евсея и одарил за примерное несение службы стаканом водки, горбушкой хлеба и соленым огурцом.

Ажно слеза прошибла старика. Выпил залпом, огурец откусил смачно, с хрустом, и отколупнул от горбушки толику.

— Окажи честь, прими мою долю, — молил Курсанов, протягивая другой полный стакан. — Сам понимаешь, командиру окличку делать, не дай бог захмелею, а с устатку еще и всхрапну. Сделай милость, Евсеич!

Разомлел от вина и невиданной ласки старик, принял. Тут и сломило старика, в сон кинуло. А Курсанов его быстренько на тюфяк. Захрапел дед во все завертки. И тогда лишь дежурного оставили при нем. А все собрались под каланчой, и пошла работа. Когда утром дед Евсей заступил на дежурство, ему в закопченном и пыльном окошке светелки дома напротив пожарки померещилась знакомая фигура.

— Новый пост Курсанов учредил, — разъяснил Павел. — Вроде как подчасок твой ныне Филя, на случай внезапного нападения. Если он тебе засигналит, скачи кубарем с каланчи, докладывай командиру.

А сегодня дельце предстояло похлеще — большую ямищу под фугас продолбить надо в мерзлой земле. Пока что вперед по шоссе ушел отряд баррикадников вбивать поперек него длинные отрезки толстых железных прутов для железного частокола, который им предстояло затем сплошь опутать колючей проволокой. Возня у частокола и шум, поднятый там, должны были отвлечь внимание от неизбежных шумов при закладке большого фугаса.

Видно, устарело в ту ночь древнее речение, что, мол, нет пророка в своем отечестве.

— Братцы! — нарушил полусонное молчание за кухонным столом Владимир Володин. — Слыхивал я, литейщики костров не жгут, а паковую землицу в ины дни парят, чтобы тепла была, лучше связывалась.

— Ты это к чему? — по законам старшинства спросил Дмитриев.

— А к тому, дорогой товарищ командир, что костры-то и нам запрещено жечь.

— Кипяточком греть предлагаешь, — живо откликнулся Смычков. — Дельно удумал, и шуму меньше, и дело быстрее пойдет.

— Володин! — отдал приказ Дмитриев. — Бегом на главную баррикаду, через штаб забирай с десяток женщин, что поопытней в делах с русскими печками да котлами, разведи всех по ближайшим домам, а дежурным передай приказ — пособлять дровами, мужской силой, кипяток держать наготове. Носить воду к месту будущей закладки фугаса вменяю в обязанность тем же дежурным, таскать кипяток, чтоб не остыл, надо быстро: ведрами, медными чайниками, самоварами.

Прошло не более двух часов, а места, где зарыт фугас, не узнать. Все выглядело словно всегда так, хотя, может быть, саженей на 20 вдоль шоссе улица казалась вроде бы чище, прибранней, нежели на других ее участках, скажем возле самой баррикады. Оттуда первыми и заметили на рассвете этот малый просчет, вышли с метлами и подмели всю улицу.

В домишке оставили двоих — Василия Адеркина вверху у индуктора да Владимира Володина внизу — дежурным по этому дому.

Леонид Дмитриев со Смычковым вернулись в распоряжение штаба.

Небольшой отряд Ефросиньи Курсановой расположился на баррикаде, построенной в узком переулке, прикрывая подходы к школе со стороны Волги и деревень, а ее командный пункт помещался во внутреннем флигеле солидного дома Пантелея Романовича Вавилина, в глубине двора. Окнами этот дом выходил на большак прямо против школы. И там развернулся главный госпиталь штаба восстания.

Светало. Ночью Ефросинья помогала начинять взрывчаткой большой фугас и сейчас пробиралась проходными дворами к своей баррикаде. И прибыла туда буквально за мгновение до того эпизода, который на долгие годы затем остался в ее памяти.

Казачий разъезд, видимо с ночи посланный в дальний обход, сумел бесшумно подойти к тыловому заслону рабочей дружины. Казаки спешились, поручив охрану коней одному из бывалых служак, и он держал теперь всех коней головами друг к другу на коротком поводу. Казаки незаметно укрылись на крылечках, в проемах калиток, за углами домов, наблюдая за переулком и баррикадой.

На доме Вавилина сильным порывом ветра неожиданно для всех развернуло большое белое полотнище флага с крупным красным крестом посередине. На самом гребне баррикады появился Федор Лекарев, человек немного сентиментальный, увлеченный театром и стихоплетством.

Вот и сейчас, стоя в полный рост, чтобы лучше видеть флаг Красного Креста, Федор заговорил не очень складными, но все-таки стихами:

Знамя добра вдруг взвилось над домами,

Веет по ветру и светло горит,

Бейтесь, товарищи! Право за нами!

Смерть палачам, кто гнетет и царит.

Прицельная пуля казака оборвала стихи Лекарева. Он упал на баррикаду, и кровь маленьким ручейком потекла из крохотной ранки в височной доле лба. Поэт был мертв.

На звук выстрела из маленького домика, где поселился временно доктор Корзанов, выбежал начсанотдела Петр Ермов. Он безуспешно уламывал Викентия Викентьевича принять официально пост главного врача баррикадного госпиталя, тот упорствовал, хотя и не отказывался в случае крайней надобности оказывать медицинскую помощь баррикадникам.

На середине мостовой Ермова подранили в ногу. Петр упал плашмя, потеряв на секунду сознание. Придя немного в себя, он попытался подняться, но от резкой боли в ноге снова упал. Кровь, натекая из сапога, образовала на синевато-белом снегу алую лужицу. Ермова заметили с баррикады. Из калитки соседнего двора на помощь Ермову выбежала медицинская сестра Глаша Бакова, но и ее тут же ранили метким выстрелом в руку. Большое статное тело по-русски красивой молодой женщины распласталось на снегу. Эту дикую расправу над беззащитными людьми, призванными лишь оказывать милосердие ближним, видел из окна домика Викентий Викентьевич. Он поспешно оделся, схватил докторский саквояж и вышел на крылечко домика. И тут же получил удар в грудь рукояткой сабли, зажатой в мосластом кулачище усатого казачины в лохматой черной папахе. Тот сдернул доктора с крыльца, и, грубо выругавшись, с силой нанес ему новый удар по спине, теперь саблей плашмя. Докторский саквояж отлетел на мостовую, а старик остался беспомощно лежать у порога дома, из которого так спешил к раненому. Горькие крупные слезы застилали помутненный взор старика.

Все это видела Фрося Курсанова. Она торопливо, но зорко всматривалась в каждый затененный участок переулка, в каждый выступ дома, в каждое крылечко, считая казаков. Их было не так много. «Но где же спрятаны кони?» — осенило Фросю, и она тут же направила приданную ее баррикаде разведчицу Бардину найти место, куда казаки спрятали коней.

Петр Ермов приходил в себя. Кровь на морозе подмерзла и перестала вытекать из раны. Однако боязнь возобновления острой боли какое-то время сдерживала Ермова. Но когда он услышал выстрел, сделанный по Глаше, а вслед за этим увидел, как сбили с ног Викентия Викентьевича, страх за себя исчез, появилась жажда немедленного ответного действия. Превозмогая боль, Петр пополз через переулок по направлению к баррикаде. И тут же вокруг него вновь засвистели пули, заставив опять распластаться на мостовой. Неожиданно он услышал, что кто-то тяжело плюхнулся рядом с ним, и над самым его ухом зашептали:

— Потерпи, Петя, дружок, еще самую малость. При мне бинты, йод, ножницы, сейчас тебя перевяжу, и станет легче. — Голос был мужской и очень знакомый.

Скажи ему кто полчаса назад: «Возьмешь, мол, в санитары синеносую жердину Фирсана Бакова», и Ермов рассмеялся бы в лицо тому человеку: «Не шуткуй да и не плети напраслины». И впрямь, какой может быть санитар из подлипалы и пьянчужки!

А теперь все явственнее чувствовал, что лежит рядом именно он, Фирсан. Да и по самой методе лечения его ни с кем не спутаешь: вот протянулась его преогромная жилистая лапища, а в ней зажат початый «мерзавчик» царской, и Баков опять горячо шепчет:

— Хлебни, Петя: силы надо поддерживать, крепись, друг. — Своим кожушком дырявым накрыл он Петра и пятится потихоньку назад, к его ноге, чтобы сделать перевязку.

Казакам теперь не до них. Ожила наконец-то баррикада тыловая. Сухо щелкают револьверы, глухо бьют дробовики, кто-то не спеша, но, знать, по цели разряжает редкую на такой баррикаде солдатскую винтовку — не та ли уж работает, что с уездного склада одну-единственную добыли? Казаки остервенело отстреливаются, но бьют по баррикаде, а уже не по безоружным, что лежат посреди мостовой на тротуарах.

И вдруг раздался пронзительный свист из переулка, затем конский топот, и к баррикаде прорвался, видать насмерть испуганный, казачина верхом на тяжело дышащем гнедом. В поводу он тянул еще несколько оседланных коней. Казаки кинулись к своим верным дружкам, повскакали в седла — и поминай как звали. На выходе из переулка все-таки еще раз встретили разведчицу Бардину. Это она, Поля, обнаружила казака с конями. Знать, куда как опытен был оставленный здесь казак. Он молнией махнул в седло и вместе со всеми конями вихрем выскочил навстречу своим, успев еще и засвистать зычно и заливисто, словно соловей-разбойник.

Теперь этому казаку не повезло. Наскочил на Полинин выстрел в упор и вылетел из седла. Конь его умчался за другими казаками.

Вот при каких обстоятельствах доктор Корзанов, саннач Петр Ермов и медсестра Глаша Бакова оказались под одним кровом главного баррикадного госпиталя. А Фирсан был послан на тыловую баррикаду для связи, но, увидев мертвого дружка Федора Лекарева и всю ужасную сцену казачьей расправы над безоружными, схватил сумку дочки Липы и бросился на помощь к Петру Ермову. Ну а сотку носил всегда про запас, и тут она как нельзя лучше пригодилась.

Теперь Фирсан Баков, хлебнув из другой бутылочки, грустил по раненой дочке и убитому дружку, сколачивая ему последнюю в этой мирской юдоли домовину.

Лишь по воле случая стал Корзанов главным врачом рабочего баррикадного госпиталя. Но он решительно не разделял идеи баррикад, по его мнению, утопической и неосуществимой. Но не до дискуссий было ему. Викентий Викентьевич смолоду усвоил клятву Гиппократа, как главную, кровную идею своей жизни — самоотреченно служить человеку, если он нуждается в опыте, знаниях и милосердии врача.

Рана Петра Ермова была сквозной, но пуля счастливо прошла, почти не задев ни мышц, ни единого нерва, а крепкий морозец не дал крови бурно выйти наружу. Повязкой с тампонами врач защитил рану от загноения и уже этим способствовал ее быстрому заживлению. Вопреки всем законам врачебной практики Викентий Викентьевич опять-таки обстоятельствами вынужден был разрешить Петру Ермову, не покидая госпитального дома, продолжать руководство санитарными подразделениями.

Петр тут же вызвал на главную баррикаду старшую из медсестер Веру Федоровну Корзанову, а с ней и Наташу Вавилину-Черняеву для работы в центральном госпитале, а на оперативный дежурный пункт непосредственно на главной баррикаде в помощь Марине Борисовой откомандировал Дарью Степанову, которая свободно владела оружием, имела браунинг и могла выполнить, если придется, и боевую задачу в дружине. Вместо Веры Федоровны в «тыловом» госпитале остались Фруза и Катя Садникова.

Раненого и плененного казака поместили в том домишке, где временно расположился Викентий Викентьевич. С подраненным казаком осталась опытная дружинница и медсестра Наташа Вавилина-Черняева. Член штаба Ицек Козер немедленно приступил к допросу, благо что казак ранен был не тяжело, а пострадал больше от ушиба при падении с резвого коня.

Казак показал, что сам видел на окской переправе два орудия с полным боезапасом на многих подводах, но лед еще тонкий, а потому там наводят временную переправу по льду. К утру эти орудия будут в поселке.

— Отпустите, бога ради, меня отсель, — молил казачишка. — Ранитый я, бить никого николи боле не буду, разрази мя громы небесные, а тут место что ни на есть самое пристрелянное. И вы отсель поскорей тикайте, не то взлетите на воздух.

Численность казаков и войсковых пехотных подразделений штаба давно была хорошо известна. Цифры, сообщенные казаком, в общем-то совпадали с этими данными. Но теперь в штабе скоро узнают и о том, что не два, но три орудийных расчета следуют в слободу, и с ними не одно, а два полевых орудия.

Пришел Викентий Викентьевич, осмотрел казака. Затем его подняли, помогли одеться и без сабли, плети и карабина отпустили, выведя к Волге. Ицек Козер ушел с докладом в штаб.

Совсем рассвело, когда со стороны Соборной появился всадник с белым флагом парламентера. Степан Кочурин бежал проходными дворами и появился с ним рядом нежданно-негаданно.

Осипшим голосом на всю улицу вопил казацкий есаул.

Увидев Кочурина и его белый флаг, есаул осклабился и миролюбиво заворковал:

— Ну, дай-то бог! Опомнились. Кончай шабаш, начинай мировую.

— О чем ты тут надрывался? — с усмешкой глядя на улыбчивого живодера, забасил Степан Митрофанович.

— У нас одно условие, — вновь засипел казачина, — немедленная выдача властям главарей бунта. Остальным разрешено мирно разойтись по домам.

— Ну а коли не выдадим? — полюбопытствовал Кочурин.

— Я уже кричал, — негромко и не сипя, ответил есаул, — установлена батарея мощных орудий. Отдан приказ: снарядов не жалеть. Не явятся главари, через два часа артиллерия разметает все ваши баррикады. — Жирная лоснящаяся морда есаула расплылась в победной, гордой улыбке. — Сыпь, докладай своим сицилистам и большевикам: дело, мол, труба, богатая супротив нас сила поставлена.

— Лучше быть честным бедняком, чем богатым подлецом! — ответил на это Кочурин. Он в сердцах выматерился и швырнул белый флаг под ноги коню. Повернув спиной к казачьему парламентеру, размеренно зашагал к проходному двору, чтобы уйти на баррикады.

Казак поначалу опешил от такого дерзкого поступка красного парламентера. Но быстро пришел в себя и тронул поводья, направив коня вслед Кочурину. Голосисто заржав, игривой иноходью сильный конь загарцевал под есаулом. Они быстро нагнали крупного мужчину в черном нагольном полушубке. Тут и есаул бросил наземь свой белый флаг и выхватил нагайку, но… Кочурин вдруг вертко не по комплекции прыгнул в сторону, а нагайка просвистала в воздухе, задев концом ляжку коня. Тот вздыбился, а Степан мощным рывком за ногу стащил есаула наземь, навалился на него, выхватил нагайку, полоснул ею казака по морде, по голове, по телу, а затем, отцепив у него, подавленного неожиданностью происшедшего, и карабин и саблю, быстро побежал. По нему теперь стреляли из казачьей засады. К счастью, пули просвистели над головой и под ногами, не попав в Кочурина. С богатыми трофеями он скрылся в проходном дворе. Казаки было кинулись на выручку есаулу, но дружинники отогнали их плотным огнем из револьверов и бердан, а в центр скопления всадников метнули бомбу. Захрипели подраненные кони, остальные всадники поскакали назад, оставляя на снегу израненного есаула.

Василий Адеркин сидел у индуктора и еще ничего не знал о пушках.

Когда высоко над его домом пролетел первый снаряд, Васек только отметил, что где-то глухо ахнуло близ берега Волги, словно вздохнула вдруг глубоко, со стоном, сама земля. И тогда он не удержался, быстро взобрался на чердак, а через чердачное окошко выбрался на крышу. И ужаснулся. Показалось парню, будто прямо в него своими черными, опаленными отверстиями нацелены жерла двух пушек, готовых изрыгнуть огонь и дым, грозя смертью и разрушением всем им, бойцам рабочих баррикад.

Второй снаряд грозно прошелестел, казалось, прямо у него над головой, и снова где-то далеко, но много все-таки ближе, нежели в первый раз, натужно вздохнула земля.

Теперь особенно трудно стало неподвижно сидеть у индуктора и ждать, зная, что каждую следующую секунду снаряд может разорваться вблизи или ухнуть прямо в этот дом, который особо выделялся своей высотой и местоположением, далеко вдаваясь в Шоссейку.

Поднялся Володин. Бледное и худое лицо его словно бы почернело от испуга и напряжения.

— Слыхал, из орудиев по нас вдарили, — голос его дрожал, парня бил внутренний нервный озноб.

— Перелет, — изобразив полное равнодушие, словно речь шла о чем-то мало их касающемся, как бы нехотя ответил Василий.

— Что это означает — перелет? — не унимался Володин.

— А то и означает — садит в белый свет как в копеечку, пусть себе снаряды тратит да силушку солдатскую расходует. Последнее слово все одно за нами, — раздумчиво и неторопко, словно бы с ленцой отвечал другу Васятка.

Разговор с другом успокоил Володина.

— Не скучно одному-то у железяки этой? — спросил тот, повеселев, участливо и благодарно.

— Да нет, Володя. Кака тут скука? Вон кочуринский дом отсель как на ладошке, рассматривал да думал — хорошего перца задали наши командиры этой шпане казацкой да жандармской мелюзге, век будут помнить. Нашего брата не замай — так-то вот, друг Володимир. — И Василий искренне улыбнулся.

Разговор с Володиным хотя и потребовал от него большого напряжения воли и душевной крепости, но и самого все больше и больше укреплял в вере, что рабочую косточку никакой силе не сломить. В нем родилась столь важная для стойкого и верного бойца некая отчужденность в размышлениях о происходящем, от личной своей судьбы. С большим волнением и сердечной болью думал он о грозной опасности для своих товарищей, для этого вот юного паренька, всей своей сутью глубоко ощутив слепую разрушительную силу, которая обрушилась на их ничем, собственно, не защищенные головы. Но ясно понимал, что только в жестокой и бескомпромиссной борьбе сознательные рабочие могут добиться и для себя, и для потомков лучшей жизни, того светлого будущего, ради которого и свершаются народные революции.

В этой его твердой убежденности и состоял секрет того мужества, которое проявил он в беседе со своим напарником.

Окончательно успокоенный ушел Володин на свой пост.

И когда земля тяжело ухнула в третий раз, Володин еще больше приободрился: «Шут с ними, пусть себе палят, для того и солдаты, чтобы на народ страх наводить».

Вряд ли кто из баррикадников, кроме разве Матушева да Дмитрия Курсанова, испытал на себе ранее артиллерийский обстрел. И надо ли было удивляться, что каждый на баррикадах был уверен, будто снаряд летит прямехонько к нему и разорвется именно на его баррикаде или совсем рядом. Но, видно, у всякой войны свои законы. Если на фронте, еще не испытав артиллерийского налета, солдаты обычно дружно кланяются каждому снаряду, и, прикрыв голову саперной лопатой, сгибаются в окопе в три погибели, только бы, дай-то бог, пронесло мимо, баррикадники поступали совсем иначе. Каждый из них был уверен, что снаряд летит к нему, и пытался уследить за его полетом, далеко высовываясь, вытягивая голову над баррикадами и поводя ею во все стороны разом. Было очень страшно, однако баррикад никто не покидал в силу самого могучего закона, который и поныне движет устремлениями передовых людей земли, — закона локтя товарища по справедливой, сознательной борьбе за лучшее будущее, закона коллективизма, единства людей, что дружно, как один, встали вместе, с девизом «один за всех, все за одного», где случается и жизнь отдать одному за всех.

Вражеская артиллерийская батарея вела теперь по всем правилам позиционной войны размеренную методическую пристрелку к объектам вокруг самой крепости восстания, главной баррикады и четырехэтажного красного здания кирпичной церковноприходской школы, чтобы затем ударить наверняка.

Третий снаряд попал как раз в тот домик, где недавно останавливался доктор Корзанов. Пламя охватило его сразу, как только опала земля и стала оседать пыль, поднятая взрывом.

С баррикады на мостовую проулка, уже политую кровью их товарищей, попрыгали боевики. К ним присоединились и санитарки, и женщины, принесшие хлеба и горячей картошки сыновьям и мужьям. Двумя большими крюками на длинных жердинах (все это было тотчас доставлено жителями соседних домов) люди, суетясь и порою мешая друг другу, начали растаскивать балки и доски прямо с крыши, ведрами черпали воду из пожарных кадушек, поливая стены соседнего дома, чтобы сбить пламя, раздуваемое ветром. Народу сбежалось много. Тушением, скорее, локализацией пожара руководила вездесущая и неуемная Ефросинья Курсанова. Платок с головы съехал на плечи, телогрейка была ей велика, и рукава, подоткнутые снизу, снова распустились, мешая в работе, но закатывать их вновь было некогда. Обхватив краями длинных рукавов и крепко зажав один из длинных пожарных шестов, Ефросинья, напрягаясь из последних сил, прямо на себя стаскивала горящие бревна, срывая их с пылающего сруба. Брови ее были опалены, лицо покрыла сажа, край длинной, не по росту стеганой телогрейки уже начал тлеть. Но Ефросинья не замечала этого. Ее руки кровоточили, в ушах стоял звон, во рту пересохло. Но несмотря на предельное физическое напряжение, она еще успевала следить за движением огня, вовремя подавала команды доброхотам, занятым тушением пожара, окриком остерегая людей от возможного обвала стены или стропил.

Ни треск огня, ни гомон людей, ни змеиное шипенье воды, ни удары пожарных крюков не смогли перекрыть резкий высокий Фросин голос. Он слышался повсюду и организовывал эту своеобразную пожарную команду, что состояла большей частью из женщин и подростков, которые успели сбежаться на пожар из соседних домов, улочек и тупичков.

Основные силы дружинников по-прежнему были заняты на баррикадах; они отражали попытки солдат и полицейских проникнуть в район главной баррикады. Но этот пожар положил начало не менее драматическим событиям у пожарной каланчи.

Дед Евсей, дежуря на смотровой площадке пожарной каланчи, увидел в месте падения снаряда пламя. По давней привычке он тут же ударил железякой по обрубку рельса, что болтался на специальной стойке сбоку площадки.

В пожарке услышали набат и также по привычке запрягли коней в повозки с бочками, наполненными водой, а пожарные, прикрепленные к насосу, поволокли длинный шланг в сторону Волги, чтобы качать воду.

— Назад! — скомандовал вдруг рыжий верзила брандмайор.

Пожарные с насосом, укрепленным на большом ломовом полке, вернулись, с удивлением смотря на пожарную катушку и не пригодившийся вдруг шланг.

А рыжий, увидев, что горит в районе восстания, решил, что настал час поквитаться с дружинниками, а заодно не упустить и эффектного случая доказать свою преданность и престолу российскому, и господам директорам Волжских заводов.

В воспаленном предвкушением громкой славы мозгу созрел коварный план.

Приказав изготовить из длинных тонких полешек сухих березовых дров болванки с оструганными в виде рукоятки концами, он самолично старательно обмотал их паклей, затем все щедро смочил керосином. Получились метательные снаряды-зажигалки. Это оружие он погрузил на одну из подвод рядом с огромной бочкой, до краев наполненной водой. Теперь было разрешено насосным тянуть шланг от Волги, наполнять подводы с огромными бочками для воды.

Перед «делом» брандмайор лично преподнес каждому пожарнику по стакану царевой водки. Затем сказал короткую речь:

— Послужим, братцы, государю и вере русской, отобьем каланчу, порушим баррикады и освободим пути бравым казачкам к логову заговорщиков. Защитим царя и Россию от позорного бунта голоштанной голытьбы!

Зажигательные снаряды, шесты с крюками, ломы, пожарные топоры — все было готово для разгрома баррикады под защитой огня и воды. Ее будут лить под предлогом тушения пожара из мощных брандспойтов, чтобы ошеломить и ослепить защитников баррикады.

Метальники шли за бочкой, пока не показалась баррикада, сооруженная перед пожарной каланчой. И вот окутанные пламенем длинные булавы полетели на баррикаду. Огонь занялся сразу. И тогда пожарники с гиканьем и под прикрытием ударов из брандспойтов мощных холодных водных струй дружно полезли на прикрытую баррикадой каланчу.

Привычно орудуя топориками и ломами, пожарники быстро разрушили часть баррикады возле стенки дома и просочились к самой каланче. И вот они уже карабкаются по лестнице на смотровую площадку, где на дежурстве ничем не вооруженный старший Адеркин. Словно тараканы набились они на нижнюю площадку под лестницей.

Филя видел все это, но не мог отойти с поста у индуктора. Но вот к нему вбежал опаленный огнем и возбужденный происшедшим командир Дмитрий Курсанов. На смотровой площадке уже завязалась борьба. Двое дюжих пожарников молотили пудовыми кулачищами Константина Никаноровича. Схватив его за ноги и за руки, они раскачали старика и сбросили вниз. Вне себя от бессильной ярости, без команды Курсанова Колокольников неожиданно повернул ключ индуктора. Где-то там, невидимая под землей, вспыхнула искра, подожгла взрыватель… Огромная неуклюжая каланча на глазах ошеломленного рыжего брандмайора медленно поднялась над своим фундаментом, на мгновение повисла в воздухе и с грохотом, гулом и железным скрежетом рухнула вниз, накрыв и самую баррикаду, и пожарников. Крики и стенания доносились теперь из-под огромной груды обломков.

Невзирая на стоны и душераздирающие крики своих приятелей, те из пожарных, кто уцелел, вместе с подраненным брандмайором, в панике удирали на бочках и насосе, нахлестывая и без того перепуганных коней.

Очередной артиллерийский снаряд почти в одно мгновенье со взрывом малого фугаса на каланче разорвался на главной баррикаде.

— Недолет, — машинально сказал Василий Адеркин, а на лице его выступили капельки холодного пота. Он хорошо знал: ударь снаряд сажени на три-четыре ближе — и взлетело бы на воздух все сложное взрывное устройство, с таким трудом установленное, одно из крайних и самых надежных средств защиты баррикады. «Какой огромной силы, однако, этот взрыв», — подумал Василий, так как в момент падения снаряда не только вздрогнул весь дом, а со звоном вылетели стекла из всех окон. Правда, о том, что произошло внизу, Василий узнал позже, когда к нему вновь вбежал взволнованный Володин.

— Видать, ударило с двух сторон: и где каланча, и на главной баррикаде…

Василий, оставив у индуктора Володина, снова вскарабкался на крышу. То, что он увидел, заледенило сердце. Он стоял и не мог сразу сообразить, где он сейчас и как это все могло произойти в такое короткое время. Позади тыловой баррикады все еще вздымались к небу густые клубы дыма, хотя пламени не было видно. «А где же пожарная каланча?» — недоумевал Василий, повернувшись в ту сторону, где неподалеку она всегда так привычно и так неуклюже торчала.

Каланчи не было. Теперь Васятка с тревогой подумал о судьбе своего дружка Фили Колокольникова: сумел ли уцелеть? Однако надо было возвращаться на свой пост. И тут прямо над головой просвистел еще один снаряд, и Василек стал очевидцем нового страшного удара по восставшим. Этот снаряд на уровне второго этажа пробил толстую кирпичную стену школы и взорвался где-то в глубине здания.

На главной баррикаде видели, как рухнула каланча, а взрыв артиллерийского снаряда пережили спокойно, потому что существенного вреда он не причинил, разве что разметал поленницы дров и ослабил цепь проволочных заграждений.

Марина Борисова была на баррикаде и стала свидетельницей разрыва обоих снарядов. Еще звучал в ушах страшный удар от взрыва внутри, в самой сердцевине здания, когда вместе с Дарьей Степановой они вбежали в зияющий проем стены. Только что здесь были двери, сорванные теперь с петель взрывной волной и с грохотом отброшенные на чугунную тумбу, где они и разлетелись на мелкие кусочки, осыпав щепами и железками мостовую. Осколки стекла от выбитых наружу школьных окон хрустели под ногами девчат, когда они бежали к этому черному проему в стене.

Навстречу им с обезумевшими глазами выскочил мальчонка; он приходил к матери на баррикадный продсклад. Лестничная клетка рухнула, и теперь со второго этажа провисли каменные ступени, а из подвала, нагромоздясь много выше первого этажа, торчала бесформенная каменная груда. Над ней еще клубилась густая едкая пыль. Каким-то чудом удалось парнишке взбежать по этой еще зыбкой горе битого кирпича, штукатурки, разбитых каменных плит, пола и ступеней лестницы, чтобы броситься в открытый пролом на улицу.

Через окно бокового коридора выбрались из школы члены штаба. Сочалов громко и нервно отдавал распоряжения. Маринка и Дарья не сумели проникнуть в здание. Дружинники отыскали запасный черный ход, и вместе с ними сестры попали в подвал.

Сраженный осколком снаряда в грудь, Григорий Борман лежал возле кухонной стены неподалеку от двери. Когда Маринка склонилась над ним, он еще был жив. Холодные капельки пота выступили на его высоком лбу. Дарья Степанова встала на колени, чтобы ближе разглядеть рану, из которой медленным ручейком, пульсируя и пузырясь, вытекала кровь.

— Потерпите, родненький, — шептала Даша, — вас царапнуло железкой, ранка небольшая, крепитесь, все пройдет.

Раненый с трудом приподнял тяжелые веки. Глядя на сестер милосердия помутневшими от нестерпимой боли глазами, с трудом захватывая сухими, уже синими губами воздух, Борман прошептал:

— Перед смертью, сестренка, не надо лжи.

Вскоре он скончался.

Почернев от страданий и вздыбленной взрывом пыли, Григорий Борман лежал с остекленелыми глазами, и тело его быстро коченело, покрываясь серовато-бледной синевой.

Дарья Степанова побежала за носилками, а Марина обмыла намоченной из фляги ваткой запекшуюся кровь возле ранки, собрала на его груди разодранную рубаху и стала искать, чем бы накрыть покойного с головой, так как закрыть ему глаза она не сумела.

Начались работы по откапыванию жертв варварского артиллерийского обстрела.

Дарья вернулась, волоча носилки. Сестры милосердия уложили на них начпрода Григория Бормана, и два дружинника вынесли его на улицу. Когда из госпиталя под непрерывным орудийным, пулеметным и ружейным обстрелом сюда сумел добраться Викентий Викентьевич, тело Бормана, схваченное на улице еще и морозом, совсем окоченело.

Фирсан Баков, теперь уже за старшего, с подручным пареньком из ремесленников разыскивал по домам на чердаках, в сараях или отрывал прямо от пола в сенцах пустых домов доски для гробов.

В один общий гроб положили останки так и не опознанных двух женщин, баррикадных поварих, с большими усилиями откопанных дружинниками.

Останки третьей так и не удалось найти. Стопудовой плитой рухнула сюда площадка первого этажа. Такой тяжести никто теперь поднять не мог.

В ответ на особо злонамеренный, коварный удар по школе, что повлек сразу столько жертв, на баррикадах приняли решение нанести ответный удар по врагу.

Самодельная пушка стреляла теперь почти без отдыха.

Конторщик Терехин сменил старичка-подносчика Ипатыча, обессиленного бессонными ночами и непомерными для его возраста усилиями, а Василий Масленников часто стал подменять Ивана Федотова. Весельчак и балагур Миша Крохин утратил все признаки веселости и оптимизма. Боевой дух и энергию в нем теперь поддерживала одна лишь неистребимая ненависть к врагу, которая росла от одного вражеского, снаряда к другому. Его не заменяли ни разу. А снаряды в орудие подавались замковым по-прежнему точно, без секунды заминки.

Пушчонка, отлаиваясь от солидных и веских ударов полевых орудий, к великому сожалению баррикадных артиллеристов, никак не могла достать огневой позиции врага и перенесла свои удары в сторону пожарного сарая, разворотив одним снарядом полок с бочкой, сорвав другим кровлю с оплота пожарников, но сами пожарники успели расползтись по домам. Урон, причиненный маломощной баррикадной артиллерией, был и тут минимальный.

Пытались бить по заводоуправлению, попадания не были точны. Наконец поступило распоряжение Кочурина стрельбу прекратить, беречь снаряды на крайний случай.

Взрыва каланчи штаб не одобрил, хотя там и был нанесен явный урон противнику, да к тому же и враг там был не только остановлен, но и обращен в паническое бегство.

Однако в штабе лелеяли мысль о переносе самодельной пушчонки на каланчу, откуда она, возможно, достала бы до орудий. Теперь этот план окончательно погиб.

Правда, баррикада стали из-за последствий взрыва еще выше. С нее теперь открывался круговой обзор местности. Это затруднило маневр противника. В штабе замыслили использовать ее личный состав для вылазки к орудиям противника. Дмитрий Курсанов лично получил задание штаба. Для командования бомбометателями ему были приданы: бывалый подпольщик, отважный дружинник Александр Аметистов и лихой экспроприатор-разведчик Борис Черняев. С ними Курсанов отбыл на свой участок обороны.

И в это время царские солдаты, под прикрытием артиллерии порезав проволоку и расчищая проходы, ринулись по Шоссейной, в сторону главной баррикады.

Опытная, хорошо вышколенная рота очень быстро преодолела первый намеченный рубеж и вклинилась сажен на пятнадцать в глубь рабочей обороны. Там она сразу же стала окапываться. В прорыв устремились усиленные орудийные расчеты. Прямо на руках передвинули они сажен на десять — пятнадцать вперед обе пушки.

Со стороны бывшей пожарной каланчи неожиданно появился отряд бомбометателей, посланный Дмитрием Курсановым.

Красавец мужик Борис Черняев, отчаянная душа — в распахнутом полушубке и с расстегнутым воротом косоворотки, без шапки, с растрепанными по ветру густыми волосами, выскочил на середину Шоссейной и высоко поднял свою самодельную бомбу, однако не успел ее метнуть, сраженный сразу несколькими выстрелами в упор. Он упал вместе с бомбой, и она так рванула, что осколками задела великана Александра Розанова. Он свалился на мостовую вслед за своим товарищем. Саша успел-таки метнуть свою бомбу, но, к несчастью, она мягко упала в сугроб и не разорвалась. Раненный в ногу, Розанов медленно пополз к калитке проходного двора, зубами вытягивая запал второй бомбы, чтобы не взорвалась непроизвольно.

Царские пушки теперь заработали под одной командой и с большим эффектом. То там, то тут вздымались черно-багровые султаны огня, дыма и пыли, разлетались разбитые взрывом снаряда баррикады. Начали гибнуть люди.

Артиллерийская батарея противника из двух орудий делала свое черное дело. Невидимая баррикадникам и недосягаемая для их карманной артиллерии, она неотвратимо приближала час своего торжества над плохо вооруженными рабочими.

На главной баррикаде разорвался снаряд, начиненный шрапнелью. Была ранена в ногу Марина Борисова. Она упала, обливаясь кровью, но ползла к пропагандисту Знаменскому, товарищу Верному, которому осколок угодил в живот. Маринка видела только эту страшную рану. Она ползла, чтобы перевязать товарища. И в это время осколком снаряда ее ранило в руку. С локотка на локоток, отстраняя кровоточащую руку, чтобы не глядеть на нее, Марина с трудом подтягивала пораненную шрапнелью ногу и все ползла и ползла, пока ее не подхватили Дарья Степанова с Олимпиадой Баковой и силой не уложили на носилки, а ребята-дружинники быстро унесли в госпиталь к Викентию Викентьевичу.

— Пить, пить, — еле открывая сухие почерневшие губы, почти бессознательно просил тяжелораненый. Когда над ним склонился доктор Корзанов, пропагандисту уже ничем нельзя было помочь. Глашатай рабочей правды, призывая людей и самой жизни не пожалеть для дела русской революции, сам погиб в бою, как солдат. Мужественный революционер, человек сильный и беззаветно преданный партии, кровью своей утвердил в сознании многих правоту того великого дела, ради которого призывал людей к оружию. Но никто из его воспитанников не мог сейчас сказать ему свое последнее прости. Все они были на боевых постах или уже пали в бою.

Снаряды теперь рвались непосредственно на главной баррикаде, был разрушен угол школы. Пушчонку пришлось снять с ее позиции: кончились снаряды. Солдаты-пехотинцы и артиллерийский расчет начали новое продвижение. Пушки стали бить с еще более близкого расстояния. Смерть подстерегала баррикадников, где бы они ни находились — в школе, на баррикаде или в ближайших домах. Пушки посылали смертоносные снаряды в дома мирных жителей, били по улицам и перекрестку, вздымая повсюду фонтаны пыли, камня, щепы, перемешанных со снегом и дымком от взрывов. Шла та позиционная война, которой хорошо были обучены регулярные части русской армии, но к которой никак не были готовы защитники баррикад. То и дело падали люди, пораженные осколками снарядов, камнями, досками или стеклами, которые разлетались от места взрыва. Медсестры не успевали перевязывать раненых и уносить их в укрытие.

Серый зимний денек не спешил уступать своего времени вечерним сумеркам.

С новой огневой позиции вражеской батареи баррикада была видна теперь как на ладони. Снаряды ложились все точнее и точнее прямо в намеченную цель. Щепа, куски железа, вывороченный булыжник в черном дыму и темном, буром пламени продолжали высоко взлетать в воздух. Обломки развороченных поленниц дров, крестьянских саней, школьных парт, кирпича школьного здания теперь буквально каждую минуту валились на головы рабочих-дружинников.

Над батареей встала плотная стена серого дыма, сквозь который с каждым новым выстрелом прорывались снопы яркого блескучего пламени.

Люди бежали по улицам в глубь поселка, бесцельно метались по проходным дворам, нередко настигаемые разрывом очередного артиллерийского снаряда, пущенного опытной, тренированной рукой солдата.

На главной баррикаде оставался только штаб. Угол школы совсем обвалился, стена, обращенная на большак, была разворочена артиллерийскими снарядами, в нескольких местах парадный вход засыпан новыми обвалами лестничной клетки.

Артиллерия царского войска решила исход сражения в пользу контрреволюции.

Штаб снял все отряды с боевых рубежей. Некоторые из них в полном составе покинули поселок. Отступив организованно, они укрылись в соседнем уезде. Это уходили обстрелянные, проверенные в боях, надежные кадры грядущей новой, победоносной революции. Другие отряды были расформированы, и люди разбрелись по своим семьям. И для них не бесследно прошли эти дни. Участники вооруженной схватки не на жизнь, а на смерть с сильным, до зубов вооруженным и хорошо обученным врагом, они поняли, что, если подготовиться профессиональней, получше освоить военные знания и навыки и обеспечить себе союзников, прежде всего среди этих вот, ныне обманутых и слепо идущих на своих же братьев крестьян в солдатских шинелях, вряд ли удастся тогда сломить кому-либо могучую силу восставшего народа.

Великая сила гуманности продиктовала штабу дружины не применять большой разрушительной силы фугаса для уничтожения всей сотни казаков и шедшей впереди роты солдат, а взорвать его лишь для острастки и выигрыша времени, необходимого на отход штаба и снимаемых теперь с последних опорных пунктов дружинников.

Дмитрий Курсанов поднялся к Василию Адеркину с поручением штаба в тот момент, когда, почувствовав, что баррикадники перестали отвечать на их действия, солдаты смелее двинулись вперед, срезая проволоку, ломами выбивая столбики, освободив тем самым большую часть Шоссейной. И тогда с гиком и свистом, обнажив наголо сабли или стреляя на ходу из карабинов, лавиной ринулась на баррикаду казацкая сотня. Василий вовремя замкнул контакты индуктора. Раздался такой оглушительный взрыв, что вылетели все оконные рамы в этом доме. В клочья разнесло и костяк эскадрона конников, бились в предсмертной агонии лошади, валялись клочья, оставшиеся от доброй полсотни эскадрона. Погибли и бежавшие вслед за казаками солдаты и несколько полицейских.

Остальные отделались испугом и ранениями.

Остатки казачьего эскадрона закружились на месте. Они боялись, что где-то баррикадниками зарыт еще один фугас, а кони не шли ни вперед, ни назад, вконец испуганные страшной силы взрывом. Через некоторое время, когда дым и пыль рассеялись, с наблюдательного пункта штаба было ясно видно это замешательство казаков. Они положили коней и попрятались за ними, а солдаты поприжались к домам, опасаясь нового сильного взрыва. Было ясно, что быстрых действий с их стороны можно теперь не опасаться.

Василий Адеркин с Володиным и дядей Митяем смотали провода и сложили их вместе с индуктором в заранее припасенный мешок. Затем все поспешно выбежали на задний двор и стали пробираться в сторону тыловой баррикады. Там они застали Сочалова, Кисина, Кочурина, Болотова, Матушева и Ефросинью Курсанову.

Операцию со взрывом большого фугаса члены штаба одобрили: часть солдат и казаков уцелела, но войско противника получило необходимую острастку на будущее. Конечно, досадно, что в свое время не удалось вывести из строя поболе тиранов и мучителей, но в данной ситуации штаб рабочей дружины руководствовался принципами гуманности и не ставил перед боевиками задачи отместки.

Сочалов похвалил дружинников за службу, приказал Володину найти место, где можно было бы закопать индуктор, и быть свободным.

Васильку, отозвав его одного в сторонку, под самым строжайшим секретом Кисин сообщил, что местный комитет заранее предусмотрел на случай неудачи вооруженного восстания сохранить здесь революционное подполье во главе с Тихим, который на все время боевых операций сказался больным и не бывал ни на баррикадах, ни в штабе восстания, но держал с помощью жены и верной, увертливой связной Бардиной постоянные контакты с губернской партийной организацией. В его распоряжение теперь и поступал Василий, о чем знать должен только он один. Внимательно слушал Кисина Адеркин. А Кисину нравилась его сдержанность и сосредоточенность. Он видел, как в глубине обычно очень подвижных и озорновато-веселых глаз Василия тлели теперь лишь покрытые пеплом угольки большой озабоченности, непреходящей тревоги и еще — смертельной усталости. Его лицо было неузнаваемо серым, исхудалым, с землистым, больным оттенком, а губы, словно у тяжко раненного, ссохлись и потрескались. Перед Кисиным стоял глубоко потрясенный всем пережитым, но не сломленный горем повзрослевший молодой человек, опытный, обстрелянный боец социал-демократической партии большевиков России.

18. ШАБАШ ВЕДЬМ

С тяжелым сердцем, но полный решимости выполнить любое указание штаба рабочей революции, которое в новых условиях звучало скорее как просьба старших товарищей по партии, Василий Адеркин направился к доктору Корзанову.

Дом Зубкова на канаве с фасада был похож на обычный бревенчатый крестьянский дом-пятистенку в четыре невысоких окошка по лицевой и три таких же с боковой стороны. Но в отличие от любого крестьянского дома этот имел высокую надстройку с двумя окнами, самостоятельной крышей и трубой посредине. Просторная светелка, соединенная с чердаком дома, составляла как бы его второй этаж. Высокий суковатый раскидистый тополь прикрывал дом со стороны улицы. К самому дому жался низенький палисадничек. С другой стороны к дому примыкал сарай, а входные сени были глубоко запрятаны во дворе. К ним вело обледенелое, словно погребенное в наметенных к нему кучах снега, невысокое, в две ступеньки, крылечко. Сюда и поднялся Василий, предварительно постучав короткими с определенными паузами ударами в затянутое снаружи морозным рисунком оконце, где размещался теперь дежурный пост единственного госпиталя вооруженного восстания. В тот вечерний час в поселке войска и полиция разрушали баррикады, стаскивали все в большие кучи и, обливая керосином, сжигали на огромных кострах.

Такие зловещие костры пылали в ту ночь по всему поселку.

А еще позднее занялось огромное зарево в том месте, где была народная столовая. Казаки подожгли ее в отместку рабочим. И она, сухая и ажурная, пылала высоким багровым пламенем с таким треском и так ослепительно ярко, что на улицах стало заметно светлее.

По поселку распространился слух, будто в столовку были согнаны бунтовщики и теперь они горели вместе со своей библиотекой, музыкальными инструментами, кассой взаимопомощи и народным театром.

Прибыв к месту пожара, рыжий брандмайор с кучкой уцелевших пожарников изредка поливали водой стены близлежащих домов, не давая распространиться жаркому пламени на поселок. Горевшая столовая была оцеплена казаками, и никого к ней не подпускали.

А в уцелевшем рекреационном зале школы, проникнув по черной лестнице на четвертый этаж, свежевыбритый, с нафабренными усами, в новом кителе, положив наган рядом с листом чистой бумаги на учительский столик, услужливо принесенный сюда, восседал пристав Борщев.

Перед ним на скамьях смиренно сидели монашенки и приживалки из пришкольной часовенки, что помещалась позади школы в пределах пришкольного участка.

— Заступник ты наш, ваше высокоблагородие, како страху натерпелась грешная со подругами, и не пересказать, — со слезами на глазах, стоя перед столом Борщева и держа большой клетчатый носовой платок перед носом, причитала игуменья Анастасия, тощая, морщинистая старуха в темном платке и темном одеянии.

— Попрошу ближе к делу, — нетерпеливо перебил словоохотливую монахиню пристав, достал серебряный портсигар, открыл было уже его. Однако, заметив осуждающий взгляд старухи настоятельницы, в сердцах сильно щелкнул крышкой и вновь спрятал его в боковой, карман кителя, выжидательно посмотрев на игуменью, затем на полицейского писаря. Старуха растерянно молчала.

— Имена бунтовщиков, адреса, — уточнил свою просьбу пристав и машинально потянулся рукой к нагану; вовремя заметив свою оплошку, резко отдернул руку, словно холодная сталь обожгла ему пальцы. Затем решительно вновь достал портсигар, сунул в рот папиросу, привстал и закурил от лампы, не приспуская фитиля. Так стало горячо лицу, что пристав невольно провел рукой по густым бровям и разгладил пышные усы, проверяя, не опалил ли их.

— Запишите, ваше высокоблагородие, Ваську Адеркина, электрика, что живет на Песках.

Заскрипело перо, усердно склонился над казенной конторской книгой щупленький, с маленькой, коротко стриженной седенькой головой полицейский писарь из вольнонаемных.

— Не мельтеши, мать Параскева, надо все по-христиански, а не абы как-либо, — огрызнулась вдруг игуменья. И снова быстро запричитала, как закипела: — Голубь, ваше высокородие, птица божья, небесная. Кто голубя кормит, оберегает и любит, тот истинный христианин. Не скрою, был средь баррикадников и сын уважаемого мастера с «электрички» Константина Никаноровича, коий доводится близким сослуживцем по армии самому начальнику Центральной электрической станции заводов и приятелем милейшей души христианину и инженеру Хорошеву Павлу Александровичу.

— О чем вы, мать Анастасия? — взорвался пристав.

— О деле я, о деле, ваше высокоблагородие. Нельзя такую душу истинно христианскую, пусть и малость заблудшую, пихать в общий котел бунтовщиков, нехристей и охальников.

— Объяснитесь, — только и нашелся пристав, чтобы хоть как-нибудь прервать поток слов, так и лившихся, словно плотина не выдержала — и заспешила, заструилась, разлилась ручьями вокруг долго сдерживаемая вода.

А игуменья подходила-таки к главной своей мысли.

— Сама, вот крест господень, — положила игуменья сухонькую руку на большой серебряный крест, и он словно вдавился в ее впалую грудь, глубоко уйдя в черные складки широкой и свисающей с ее узких плеч кофты, — сама видела, как полез сын христианский Василий за голубком, бившимся над пожарной каланчой. И достал и спас-таки тварь божью, отогрел и с чердака школы выпустил на волю. А кругом стреляли антихристы-баррикадники. Не убоялся пуль христианский сын. Не с такого списку этому начало вести. Пишите главарей бунта: Тихий Григорий Евлампиевич; сказывали мне, листы из губернии прямо к нему носили, на собрании цеховых он пошел супротив самого генерального директора и повел за собой иных.

— Не согласная с тобой, убей меня гром, не согласная, помилуй и не осуди меня, мать игуменья! — вскричала грузная рыхлая старуха. Во всем темном из дальнего темного угла она виделась приставу некоей рыхлой темной массой, разве что одутловатое бледное лицо и возбужденные, налитые кровью глаза свидетельствовали, что это сидит человек.

— Чё ты так, мать Евпраксия, чё так вдруг вздыбилась, поди сюда поближе, объясни его высокоблагородию. И я послушаю, — с угрозой в голосе сквозь зубы процедила игуменья.

И старуха вылезла на свет. Круглое, лунообразное и нездорово белое лицо ее, с отвисшими полными щеками и двойным подбородком, словно бы подобралось и уменьшилось в размерах. Были видны лишь большие, выпуклые водянисто-болезненные красные глаза и широко открытый беззубый рот. Старуха тяжело дышала, но не собиралась уступать даже самой игуменье.

— Живут они с Татьяной Архиповной у меня, отдельный флигелек во дворе сымают. Сам главный механик заводов зачастую гостюет у них, дружбу водит с начальниками цехов, старшими мастерами, самыми что ни на есть людьми уважаемыми — Ануфрием Родионычем, старшим из модельного, тем же Павлом Александрычем, главным заводским электриком, с Григорием Борисовым, инженером из конторы главного механика. Выпить человек любит, это верно, завсегда торчит в трактире на Шоссейной, свой столик держит, а на баррикадах, вырви мне глаза, его никто не видел. Дома он, хворает, сердечный, не выходит из своего флигеля.

Вот Гурий Кисин — тот иное дело. Это богохульник, сицилист, и на баррикаде за главного, видать, был.

Смущенный происшедшей пикировкой игуменьи со своими слугами господними, пристав решил не перебивать старух, а дать им выговориться. Он сидел и, скучая, слушал. Писарь старательно делал записи в конторской книге.

Постепенно список бунтовщиков, а среди них и главных зачинщиков, начал вырисовываться более четко и определенно.

Не считая Сочалова, Матушева, Кисина и Кочурина, в него попали с описанием их внешности и адресами более тридцати активистов баррикадных боев.

Крупно поспорили сестры Христовы еще об одной из кандидатур в этот страшный список. Речь шла о Марине Борисовой. Одни говорили, что видели ее не один раз на главной баррикаде и в школе. Другие рьяно ее защищали: «Пришла хроменькая, потому что готова была перевязать и казака и баррикадника, любого христианина. Из-за любви христианской пришла». Приводили в ее защиту и те доводы, что частную школу кройки и шитья имеет, брат на хорошем счету у начальства, живут на широкую ногу, не нищие какие, чтобы сломя голову на баррикады шастать.

Пришлось писарю пошептаться с приставом и выделить таких, как Тихий, Адеркин, Борисова в отдельный список для «доследования».

Но появился и список № 1. Его с нарочным срочно передали казакам и офицеру от жандармерии, прибывшему на Волжские заводы из губернии во главе отряда карателей.

Список указал имена, улицы, дома, где жили бунтовщики и их семьи.

Казаки с пьяным гиканьем и посвистом летали на разгоряченных конях по улицам поселка, стреляли по окнам домов, если они оказывались не закрытыми ставнями или не были плотно занавешены шторами изнутри. Врываясь в дома обывателей, казаки грабили, забирая вещи, часы, если находили, подчистую забирали драгоценности, деньги, продукты. Мужчин избивали, женщин насиловали.

Это был кровавый разгул, настоящий шабаш. Черты сатанинской организованности лишь подчеркивали необычную жестокость и звериную беспощадность.

Рабочим-революционерам казаки и жандармы мстили не только за свое бессилие перед их сплоченностью и бесстрашием, но теперь и за то, что в этих домах нечем было поживиться, здесь не было ни ценных вещей, ни денег, ни драгоценностей.

Ксения Ипатьевна Кочурина оказалась одной из первых среди подвергнутых издевательствам и насилию. Дом Кочуриных был еще в начале восстания изрешечен пулями, пострадал от взрыва бомбы. И когда этим взрывом был убит околоточный, еще тогда ворвавшиеся в дом казаки беспощадно изуродовали и убили девушку и мальчика, случайно оказавшихся в этом доме. Изрубили они на мелкие куски также и старуху — хозяйку дома. Все исковеркали, поразбивали, искромсали. Ксения Ипатьевна, жена Кочурина, была женщина очень добрая и отзывчивая на чужую беду. В этом доме с товарищами по партии долгие годы она делилась последним куском хлеба, последней миской щей. Любила и поворчать на своих, когда являлись ночь-заполночь, а она беспокоилась, не нагрянула б полиция. Вот и учила мужа и его товарищей: «Или поспокойней-то никак нельзя, ну что в темь таку заявились? Чем вас ночью кормить буду? Дыму показывать нельзя, огня для света и того в доме не зажжешь яркого, сидим вон, окна одеялками позанавешенные, как сурки в норе, а и нагрянуть могут, куда я вас стольких-то пораспихаю?»

И начинала чем ни есть кормить, обихаживать, стелила на полу, на печи, в чулане. Она была близкий товарищ всем друзьям Кочурина по партии, по работе, по боевой дружине. Знала она многое и о Кочурине, и о каждом из его друзей: от нее тайн в этом доме ни у кого не было. И теперь страшной ценой нечеловеческих мук доказывала она верность делу рабочему, мужу своему, его партии, его товарищам по восстанию.

Ее допрашивали долго и методично: «Где твой муж? Скажи адреса его знакомых, друзей. Мы все одно найдем его. Не упирайся, дура баба, не молчи».

Ее били молотком по пальцам рук, босыми ногами проволокли во дворе по снегу, а затем поставили на угли и горячую золу из только что протопленной печки.

Козлова, соседка по дому, была тайным осведомителем полиции и жандармского управления. Она выдала полицейским даже родного брата. От нее они хорошо знали о роли Кочурина в партийной организации и в дружине, а также о тех, кто бывал с ним дома, кто с ним работал. Но не знала она и не могла знать, куда отошла дружина во главе с Сочаловым и Кочуриным, где укрылись «зачинщики» и «главари». Но твердо Козлова знала, что ни у Степана Кочурина, ни у его друзей никогда не было тайн от Ксении Ипатьевны.

Кочуриной прижигали тело раскаленными на угольях шомполами, ее избивали этими же шомполами и казацкими нагайками со свинчаткой, потом обливали холодной со льдом водой, чтобы снова пытать.

Но она молчала.

Так и умерла, не сказав палачам ни одного слова.

Чернокосую красавицу Фрузу полицейские поджидали долго. Ее мать они убили выстрелом в упор, а тело бедной женщины сбросили в подпол. Люк оставили открытым. Лампу загасили. Лишь малиновый свет лампадки падал на образа. Входная дверь была неплотно закрыта, и ее слегка раскачивало ночным морозным ветерком. То она откроется немного, скрипнет в подмерзших петлях, то ее прижмет ветром, она еще раз жалобно скрипнет и прикроется, но не плотно. Налетит новый порыв ветра, и дверь снова заскрипит, застонет и приоткроется, напуская в сени холод. Внутренняя дверь была прикрыта плотно, но не заперта.

Фруза отпросилась у Корзановой в госпитале проведать мать и, озираясь по сторонам, где улочками, где проходными дворами бежала, чтобы до рассвета успеть вернуться к подружкам.

Ей показалось странным, что входная дверь, всегда плотно прикрытая заботливой хозяйственной матушкой, сейчас визжала на петлях и стукалась о порожек. Прикрыв плотно дверь, Фруза прислушалась. Огня в доме сейчас почти никто не жег так, чтобы видно было с улицы, но свет лампадки Фруза увидела еще подходя к дому.

Раскрыв дверь в комнату настежь, Фруза сама осталась в сенях. И снова стала прислушиваться. Ей показалось, что кто-то тяжело дышит за печью. «Может быть, мама устала за день и угрелась». Из комнаты тянуло теплом. И тут Фруза увидела открытый люк подполья. Не случилось ли уж чего с мамой, подумала Фруза и кинулась к открытому люку.

Розовый отблеск лампадки дрожал бледным колеблющимся светом, чуть озаряя запрокинутое лицо старой женщины. Полные ужаса глаза матери были широко открыты, и Фрузе показалось, что в ее зрачках теплится жизнь. Крупное ширококостное тело старой женщины было неестественно вывернуто и терялось во мгле. Фруза низко наклонилась, чтобы рукой коснуться материнского тела. Но в это время сверху на нее свалилась чья-то непомерной тяжести туша. Фрузина шея была прижата к острому краю люка, и ее лицо оказалось почти рядом с лицом ее мертвой матери. Одна рука упала вниз, в темный люк, а другую ей заломили назад, на ноги набросили петлю и больно стянули веревку. Теперь чья-то лапища шарила в темноте, выискивая ее свесившуюся вниз другую руку. И вот уже обе руки сыромятным узким, но крепким ремешком вдруг намертво стянули за спиною так, что хрустнули косточки в предплечьях.

Скрывая следы преступления, казаки облили керосином и подожгли дом.

Всю ночь жители соседних домов боролись с пожаром, отстаивая от огня свое жилье.

Стены дома сгорели. С одной стороны стропила вместе с крышей рухнули во двор, и взорам жителей открылась картина гибели Фрузы и ее матери. Обнаженное тело Фрузы, слегка обожженное пламенем, было и сейчас красивым. И поэтому особенно явно проступали следы издевательств: выломанные руки не держались в ключицах, ноги до кости обрезала туго стянутая веревка. На избитом, исщипанном теле повсюду зияли бурые кровоподтеки, а лицо оставалось спокойным и прекрасным, только запекшаяся кровь на покусанных губах говорила о муках, которые перенесла эта женщина.

В подвале полностью уцелел труп матери. Хоронить было некому, и оба трупа на санях, закрыв рогожей, свезли в поселковую покойницкую при кладбищенской церкви. Соседи знали, что у Фрузы есть друзья, они узнают о ее участи и придут. Знали об этом и жандармы. Они караулили на месте пожарища, но забыли о покойницкой. Следующей ночью Василий Адеркин вместе с Дарьей Степановой выкрали труп Фрузы из покойницкой и увезли его на санках.

Блеклый свет луны все-таки помогал. Зоркий Васек, хорошо помня к тому же по недавней вылазке с Козером на это кладбище склепик, в котором он теперь копал последнюю домовину Фрузе, быстро и верно вел там внутри, под прикрытием свода свою скорбную работу. Могилка получилась неглубокой. Фрузу плотно завернули в одеяло, которым ее тело было прикрыто, когда везли ее с Дашей сюда, и засыпали тонким слоем земли. Для надежности положили на холмик найденный неподалеку железный венок. Но это уже была излишняя предосторожность, так как могилку-то в склепе издали было не видно.

Рано утром того же дня на заборах домов, телеграфных столбах и сохранившихся еще кое-где афишных вертушках была вывешено объявление:

«Акционеры общества Волжских заводов сего дня с 12 часов пополудни разрешили начать наем рабочей силы согласно «Правилам найма», утвержденным в Питере собранием пайщиков. Явиться с паспортами и старыми расчетными книжками. Лиц, имеющих на паспортах особые отметки властей, просят контору не беспокоить.

Администрация Волжских заводов».

Есть-то людям надо: с неделю лавки в поселке вовсе почти не работали, а до того шли стачки по цехам, в иных семьях ни гроша ломаного не осталось. И потянулись рабочие к конторе. Кто зашагал по узеньким улочкам, иные шли со стороны Соборной, от школы. Словом, получилось как раньше, в обычные будни. Валом валит черная масса людей к проходной, чтобы начать трудовой день.

И только-только поравнялись первые из них с канцелярией пристава, как от ворот проходной, а вслед за тем с крыльца и из-за угла этого неуклюжего домины как пальнут прямо по безоружной толпе рабочих. Один замертво упал, другие стали жаться к забору или тут же посередь мостовой плюхнулись на грязный снег, а сзади напирают, не поймут, в чем дело. Бросились спасаться врассыпную, но улица не широка, полицейские гогочут и палят то ли над головами, то ли прямо в рабочих.

Эту страшную весть принес в госпиталь Викентий Викентьевич, который принужден был, пользуясь темнотой и всеобщей суматохой в городе, тайно пробраться в собственный домик, чтобы взять все последние запасы медикаментов, бинта, ваты и ампулу с морфием для необходимой срочной операции Марине Борисовой. Во что бы то ни стало надо было обязательно извлечь из ее тела осколки.

— Покричи, родненькая, не сдерживайся, разрядись, выплачь боль, — сочувствовали ей подружки, но она не слышала их.

19. НАВСТРЕЧУ БУДУЩЕМУ

…Зеленая, трепетная, словно озябла на ветру, но все-таки светясь на солнышке всеми своими резными листиками, низко склонилась над Маринкиным безвольно распластанным телом родная и близкая сердцу белостволая березка. Где-то журчал ручеек, звенели птичьи голоса и тяжко ухала земля, содрогаясь по временам от ударов далекого грома…

— Что сказал Викентий Викентьевич? — Василек с горестным состраданием смотрел на свою давнюю подружку. Ее круто забинтованные рука и нога были лишь чуть прикрыты почти сползшим на пол одеялом.

Осторожно поднял его концы Васятка, легонько сверху накинул на больную, чтобы не причинить излишней боли ее ранам. Потом задумчиво сказал:

— Сколько горя, сколько лишений и слез… Но мы и дальше пойдем, подружка, мы должны с тобой увидеть то, за что мы льем сейчас кровушку и принимаем столь большие муки.

— Что сказал доктор? — спросил он у Глафиры Баковой.

— Викентий Викентьевич стал какой-то резкий, нервный, что ли, — вместо прямого ответа проговорила, глотая слезы, Глаша.

— Что он сказал? — настойчиво повторил свой вопрос Василек.

— Нужно много, очень много труда, впереди еще немало страданий, но мы не беспомощны, хотя и не боги, вот что с раздражением в голосе сказал нам Викентий Викентьевич. А вообще-то нужна больница, и лучше всего в губернском городе, — ответила, наконец, Васятке Глаша.

Теперь Васек Адеркин пропадал в поисках хоть какой-нибудь самой захудалой подводы. Дело в том, что на санях еще не ездили в городе. Поэтому надо было искать телегу.

Более двух недель прошло с тех пор, как Марина Борисова ушла из дома на баррикады, а после кровавых событий в поселке, когда свирепствовали казаки-каратели, пьяные полицейские и мстительно беспощадная жандармерия, брат ничего не знал о ней. Надежда увидеть ее в живых окончательно развеялась, когда до него дошел страшный слух о том, будто бы в столовой, подожженной казаками и полицией, сгорело много активистов-подпольщиков.

И вот теперь незадолго перед рассветом ее верный друг Василий Адеркин пробирался глухими проулками и проходными дворами к ее дому.

Брат, увидев его на пороге дома, побледнел, словно испугался этой встречи. Но вот он пришел в себя, с широко распростертыми руками шагнул навстречу Василию и крепко его обнял.

Все в доме оставалось по-старому, но какая-то печать запустения и одиночества лежала на всем. А жизнь диктовала свои законы. Григорий Борисов уже успел на спиртовке в гостиной вскипятить металлический чайничек с крепкой заваркой китайского чая. После нескольких глотков этого ароматного напитка Василий ощутил, будто и в доме стало как-то уютнее. Мертвенная бледность исчезла с лица Григория, глаза были грустны, но в них заблестел прежний живой огонек интереса, на щеках выступил яркий, так свойственный больным туберкулезом румянец. Василий рассказал о Маринке. Брат протянул к нему холодные руки, еще раз крепко обнял, и скупые мужские слезы проступили в его глазах. Оба они решили, что повезет Маринку в город Василий на подводе, которую ему найдет Борисов. Ему, Григорию, надо поспешить на завод, чтобы успеть обо всем договориться на извозном дворе. Пока не уляжется разгул преследований, арестов и убийств, Григорию, решили они с Адеркиным, не надо проявлять какой-либо активности, но когда Василию удастся пристроить в губернии его сестренку в больнице, вся забота о ее дальнейшем лечении ляжет на его плечи. На всякий случай на бланке начальника цеха Григорий набросал записку главному врачу в больницу, где просил оказать всяческое врачебное содействие его сестренке, случайно раненной на улице разорвавшимся артиллерийским снарядом. Все необходимые расходы по уходу за больной и на лекарства он обязался оплатить.

И Василий уже к рассвету следующего дня получил просторную телегу с солидным покровом свежей пахучей соломы, укрытой брезентом, с надежным, до лоска начищенным битюгом, помахивавшим высоко подвязанным хвостом. Попался ему и добрый опытный возница.

С большими предосторожностями на двух волосяных матрацах с подушками в изголовьях на эту телегу была уложена Маринка, очень ослабевшая после операции, проведенной Корзановым по извлеченью осколков, и бредившая от внезапно высоко подскочившей температуры. Ее бережно укутали в ватное одеяло, а сверху набросили крестьянский овчинный тулуп.

На самом передке телеги, свесив ноги над передним колесом, устроился возница, а в головах, просунув ноги между матрацами и обхватив руками оба края телеги, в довольно неудобной для дальней поездки позе, уселся, словно застыл, Василий Адеркин. По тихим, пустынным до гудка улочкам поселка быстро протарахтела телега, спеша к Волге, на проселок, чтобы миновать большую Шоссейную улицу и, сколько можно, вообще сам большак. По зимнику, проходившему близ берега Волги, поехали шагом. Было вязко, да и коняга уже приустал от спешной пробежки к выезду на проселок. Василий и хозяин коня и телеги шагали по обочине, выбирая твердые, смерзшиеся бугорки, но иной раз проваливаясь сапогами в занесенную снегом и подмерзшую лишь сверху грязюку. Потом дорога стала лучше, и Василий снова занял на телеге свое место. Телега все катилась и катилась, влекомая могучим битюгом, от которого уже валил пар, а сам он еще больше лоснился от выступавшего пота. «Коли конь не храпит, а с его губы не падает наземь пена, значит, есть еще силы тянуть, а постоит — может и застудиться», — думал возница, идущий теперь рядом с головой коня, придерживая его за недоуздок.

Откуда взялись эти два казака, никто и не заметил, пока не нависли они над телегой, обдав всех сивушным перегаром. То ли возвращались сами тайной тропой подале от начальства после загула где-нибудь близ большого города, а может быть, и тут установлен казачий патруль. С ними в спор не вступишь. Они вооружены до зубов: по бокам свисают шашки, за плечами посверкивают короткие дула карабинов, у каждого в руках треххвостовая, витая из сыромятных ремней казацкая плеть.

— Откеля и докеля след держитя? — грозно пророкотал, видно, старший из них, приземистый усач с лихо заломленной на серебрящихся кое-где сединой густых волосах папахой и большим сизо-красным носом.

— В городскую больницу сродственницу отвезти подрядили телегу, да больно слаба она, по булыжине разве выдержит — вот и тянем проселком, — недобро сверкнув глазами, но почтительно отвечал Василек.

— А хто такие будетя? — не унимался старшой.

— Это хозяйка школы кройки и шитья, сестра инженера Волжских заводов Григория Ивановича Борисова Марина Ивановна, — отрекомендовал Василек больную.

Но казак этих тонкостей не понимал. Ему не понравился уж больно непокорный блеск Васильковых глаз и его вымученная улыбчивость.

— А ты хто? — продолжал свой допрос казак.

Конь под ним был норовистый, так и налезал широкой грудью на Василия, нервно переступая ногами и слегка похрапывая, склонив набок шею, явно с трудом подчиняясь натянутым удилам.

— Василий я, Адеркина Константина сын. Отец мой — правая рука начальника Центральной электростанции Волжских заводов, первый помощник старшего мастера Павла Александровича Хорошева.

— Это чё за должность така — права рука? — со злобным лукавством спросил казачина и отпустил поводья. Конь, почуяв волю, двинул вперед, сбив Василия с ног, и затанцевал над поверженным, еле тот успел убрать ноги из-под звякнувших о смерзшуюся колдобину конских мохнатых копыт.

Будто чтобы остепенить коня, казак наотмашь стебанул нагайкой, все три хвоста которой прошлись по Ваську. Жгучая боль опалила парня, но не до обиды тут было: не о себе, о раненом товарище думал Василек.

— Разрешите, ваше благородие, объяснить! — будто и не хлобыстнул его тот, быстро вскочив на ноги, прокричал Василий.

— Чё орешь? Чё орешь, скаженный! — не унимался старшой.

— А насчет правой руки поясненье дозвольте дать. — Василий притопнул ножкой, склонил голову к плечу и принял позу, ну ни дать ни взять — половой в трактире перед разбушевавшимся купчиком.

Все это казаку было как маслом по сердцу: нагнал, мол, сразу страху, нелюдимость из тебя ажно единым духом вышибло. Шут, мол, с тобой, поясняй. И даже осклабился. Василек уловил эту перемену к лучшему и, словно солдат на плацу перед фельдфебелем, отрапортовал:

— Как есть, ваше благородие, у кажного хозяина в лавке, к примеру, или там как у нас в трактире Спиридонова на большаке, правая рука — приближенный, особо доверенный служка, там кассир али половой, так и мой отец, Константин Адеркин, самый верный пес его высокоблагородия бывшего его императорского величества морского офицера старшего ранга. Кого хошь спросите, да и мой хозяин с ним ажно ручкается.

— Запел, мерзавец. А то ишь, глазищами зыркать да ухмылочки выламывать, — и казак, уже «любя», для порядка, не очень сильно вытянул плетью Василия по плечу и ноге.

Напарник огрел своей плеткой возницу, развернул коня, заехал с другой стороны, сделал лапищей «общую смазь» по физиономии лежавшей в беспамятстве Маринки, хохотнул и опустил свою плеть на круп прядавшего ушами от холода битюга. Тот с силой рванул телегу и пустился в галоп так, что возница за ним еле успевал.

Василек не побежал догонять телегу. Он развязал платок и вынул серебряную полтину. Казак понял его, схватил деньги, шуганул коня. И пьяные казаки продолжили свой путь. Только тогда Василек пустился догонять своих.

Удивительно об этом писать спустя много лет, но тогда он был искренне счастлив и забыл и плети, и все иные обиды казакам, думая лишь о том, что так удачно получилось, не стали ворошить раненую и не увидали бинтов и удалось все это скрыть от казаков, которые бы до смерти избили раненую, не посмотрев на ее состояние.

Подвиг — это подчас мгновенное свершение, в котором, как в фокусе, сконцентрированы выдающиеся черты незаурядного характера — ясный ум, необыкновенная стойкость и бойцовский опыт, помноженные на находчивость и беспредельную преданность долгу.

И подчас это свершение проходит незаметным не только для других, но и для самого совершившего свой подвиг.

У Василька, видно, кроме неприятных воспоминаний об этой неожиданной встрече, а может быть, даже просто радости за то, что все так удачно получилось, ничего позже об этих минутах в памяти и не осталось.

А телега все катилась и катилась на встречу с Окой. Как-то поведет себя Ока? Как их встретит губернский город?

А коняга давно успокоился, успел вновь пойти парком и потихонечку начал всхрапывать — устал, работяга, да и переволновался, словно люди, которым помогал.

Но вот показался съезд к Оке. Не останавливаясь, возница взял коня под уздцы и начал крутой спуск, а Василек шел с двумя валунками, чтобы успеть подложить под задние колеса, если телега начнет набирать слишком большой разбег.

Спустились к Оке благополучно, и возница, оставив коня и телегу, пошел на лед поискать дорогу. А Васек возле сарая примостил торбочку с овсом, и коняга был доволен. Васяткино пальто теперь покоилось на крупе коня. Затем возница, мужик большой и крепкий, впрягся в телегу, повесив через шею снятые с хомута гужи, на которых хорошо укрепил обе оглобли так, чтобы они проходили у него под мышками. Василий толкал телегу сзади. Телега шла по льду довольно легко. Так вот потихоньку и перетянули телегу с раненой через не очень широкую в этом месте горловину Оки. На тяжелом коне возница поехал на переправу. Василий на разведенном костерке из одной разрубленной на полешки валявшейся на берегу полусгнившей доски вскипятил в ведерке, из которого поили лошадь, чай, сделал бутерброды, накормил хозяина необычного извоза и сам всласть поел.

И вот они вновь затарахтели сначала по проселку, затем по булыжникам городских улиц.

С большим трудом и только, конечно, благодаря подробной и умной записке самого Викентия Викентьевича Корзанова, адресованной его коллеге по профессии, удалось пристроить Маринку в городскую больницу. Известную помощь оказала и записка Григория Борисова.

Еще большего труда стоило Василию добиться, чтобы его пустили в палату к Маринке после того, как ее осмотрит дежурный врач. К счастью, и это ему удалось. Кровать Маринки стояла у окна. Больная потеряла много крови, очень ослабла. Еще находилась в полубессознательном состоянии. Тяжело и прерывисто дыша и постанывая, в полусне, в полубреду никого не видела и ничего не слышала. Но вот ей сделали какой-то укол, и через некоторое время она открыла глаза.

— Василек? — слабо прошептала Маринка. — Ты не на баррикаде, тоже ранен, родной?

— Нет, я здоров, Маринка, и пришел вот тебя навестить. Не нужно ли тебе чего?

— Мне нужно лишь одно — наша обязательная победа. Люди не могут больше так жить, как жили. Они не имеют права отступать.

— Ты хочешь попить? Глоточек водички тебе не повредит, — сказал Василий.

А Марина лежала с широко открытыми глазами и чутко прислушивалась, стараясь уловить шум далекого боя.

— Это что? — спросила она, хотя стояла мертвая тишина. — Все стреляют?

— Бой идет, — просто и как-то весело соврал Василий, стараясь не волновать больную и не растравлять ее ран горькой правдой их поражения. Он и сам был словно в полубреду. Вспомнилось, как на огороде позади школы закапывал в землю баррикадную пушку. Он-то хорошо знал, как давно отошли дружинники с главной баррикады группами глубоко в тыл, туда, где уже начинались последние дома поселка, а далее — по деревням. Помнил и о приказе ему, Василию, оставаться в поселке для связи с Тихим и помощи раненым. А Маринкины зеленоватые глаза тем временем повеселели, голос приободрился.

— Хорошо, что бой! Я слышу, как палит наша баррикада и бьет врага. Это ее удары. Мы победим, Васятка, победим?!

«Мы разбиты, мы здорово разбиты, славная моя подружка, — думал Василек, — и я не знаю еще, что будет с нами со всеми».

Василек глубоко переживал ту страшную расправу, которая еще не утихла и сегодня. Это было прямое истребление безоружных рабочих и их семей. Каратели по-прежнему мечутся от лачуги к лачуге, неся смерть, насилие, надругательства. Издевки и новое, еще более изощренное рабство у станков ждут всех, кто остался в живых после проигранного вооруженного восстания.

А Маринка ждала ответа. И святая ложь была сейчас важней суровой правды.

Василий улыбнулся, черные глаза его вспыхнули, как всегда, озорновато, а голос звучал бодро и уверенно:

— Да ты что закручинилась? Иль не веришь, что победим? Конечно победим, Маринка, сестренка моя названая!

Примечания

1

Дьявол. Сама святая, как дева Мария… А мы? Злодеи?! А я-то сама ей ситчику… Прошу, садись, шей себе, любимая, к празднику обновку.

2

А что, любезные, и впрямь невеста, пятнадцать лет скоро.

3

Материал мой, а работа ее…

4

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 312.

5

Соборная кружка — большой железный ящик с прорезью для опускания медяков и серебряных монет на паперти у самого входа в собор. Прихожане жертвовали на дела церковные, опуская пятаки и копейки в эту кружку.

6

Замышляешь, затеваешь что-то страшное, непонятное. Бадражный — дикообразный, чудной, странный.

Content

Холодные зори

НЕУЛОВИМОЕ СОЛНЫШКО

1. ДЕВОЧКА ИЗ ПОЛЕСЬЯ

2. В ПОИСКАХ КРАЯ ЗЕМЛИ

3. ВАСЯТКИНО ДЕТСТВО

4. В ПОРТУ ОДЕССКОМ

5. СОЧЕЛЬНИК

6. ЧЕГО НЕ ЗНАЛА МАРИНКА

7. РОЖДЕСТВО

8. ПОД РОДИТЕЛЬСКИМ КРОВОМ

9. ШЕСТЬ СЧАСТЛИВЫХ НЕДЕЛЬ

10. ТРУДНОЕ ВРЕМЯ

11. ЛИШНЯЯ

12. ЧУЖАЯ

13. ПИСЬМА, ПЕРЕВОДЫ, ПОСЫЛКИ

14. ПЕРВЫЕ ШАГИ

15. В УЧЕНЬЕ

16. У МАДАМ АННЕТ

17. О ДРУЗЬЯХ И НЕДРУГАХ

18. ДНИ И НОЧИ РАБОЧЕГО ПОСЕЛКА

19. НЕРВНЫЙ СТУПОР

20. ПО ДЕСНЕ-РЕКЕ

ХОЛОДНЫЕ ЗОРИ

1. ГОРОДОК НА ВОЛГЕ

2. НЕЗАБЫВАЕМОЕ

3. ХОЗЯЙКА ШКОЛЫ РУКОДЕЛИЯ

4. КАК ПРОУЧИЛИ ФИЛЕРА

5. ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

6. СЕМНАДЦАТАЯ КАМЕРА

7. НЕ КРАСНА ИЗБА УГЛАМИ

8. РАЗДУМЬЕ НАД ВОЛГОЙ

9. ИСТОРИЯ ТРЕХ ЛИСТИКОВ ПАПИРОСНОЙ БУМАГИ

10. К ВОПРОСУ О ПРИОРИТЕТЕ

11. ЗАБУБЕННАЯ ГОЛОВУШКА

12. СВОЕЮ СОБСТВЕННОЙ РУКОЙ…

13. ПЕРВОМАЙ 1905 ГОДА

14. СЛОВО БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПРАВДЫ

15. УТРО РАБОЧЕЙ СТАЧКИ

16. НА ГЛАВНОЙ БАРРИКАДЕ

17. БОЛЬШОЙ ФУГАС

18. ШАБАШ ВЕДЬМ

19. НАВСТРЕЧУ БУДУЩЕМУ

Примечания