Рувер де Раймонд

Возвышение и упадок Банка Медичи. Столетняя история наиболее влиятельной в Европе династии банкиров

Посвящается Эбботу Пейсону Ашеру

RAYMOND de ROOVER

THE RISE and DECLINE of the MEDICI BANK

1397—1494

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф»

Глава 1

Введение

Современный капитализм, основанный на частной собственности, уходит корнями в период итальянского Средневековья и Ренессанса. С времен Крестовых походов до эпохи Великих географических открытий Италия сохраняла главенство в экономике западного мира, а ее купцы были признаны ведущими предпринимателями. Они стали посредниками, которые, благодаря своим торговым связям, соединяли страны Леванта с берегами Северного моря. В эпоху Римской империи Средиземное море снова стало Mare Nostrum, итальянским морем, над которым гордо реяли флаги Генуи, Пизы и Венеции. Наверное, основой итальянской международной торговли можно считать восточные специи, которые всегда пользовались спросом на Западе. Впрочем, итальянские купцы торговали и другими товарами, среди которых выделяются шелковые и шерстяные ткани. По современным меркам объем международной торговли был небольшим, так как в значительной степени сводился к предметам роскоши. Впрочем, вовсе нельзя считать исключительными случаи, когда на большие расстояния перевозились такие относительно дешевые и довольно громоздкие товары, как пшеница и лесоматериалы.

Итальянцы играли ведущую роль не только в торговле, но и в банковском деле. В той сфере они сохраняли почти полную монополию; конкуренцию им в какой-то мере составляли лишь каталонцы. Несомненно, лучшим клиентом итальянских банкиров и торговых компаний была Католическая церковь. Поток денежных переводов Ватикана играл почти такую же важную роль, как товаропотоки; в зависимости от обстоятельств, деньги Святого престола либо способствовали восстановлению торгового баланса, либо, наоборот, нарушали его. Кредиты на местах предоставляли ростовщики и менялы, но международное банковское дело, то есть операции с переводными векселями, главным образом сосредоточилось в руках итальянских торговых банкиров.

Такая гегемония итальянцев во многом объясняется лучшей организацией делопроизводства. Более того, итальянцы заложили основы для большинства современных учреждений предпринимательского сектора. Они не только создали товарищество, но и разработали средства управления компаниями, имевшими филиалы в зарубежных странах. Помеху в виде больших расстояний они преодолевали с помощью дистанционного управления. Хотя первые акционерные общества возникли лишь в начале XVII в., Банк Медичи в определенном смысле можно считать прообразом холдинговой компании. Кроме того, итальянские купцы ввели двойную бухгалтерию (первые несомненные образцы которой относятся к 1340 г.), изобрели переводный вексель (тратту) и экспериментировали с морским страхованием. Хотя банкноты придумали не итальянцы, в банковской сфере именно они довели до совершенства искусство перевода денег со счета на счет на основании устных или письменных распоряжений. Поскольку средневековые банки действовали на основании системы частичного резервирования, они изобрели фидуциарные деньги («деньги общественного доверия»): переводимые депозиты не до конца покрывались кассовой наличностью или резервом из хранилища. Следует отметить еще один их важный вклад: итальянские купцы заложили основы торгового права. Вначале законы появлялись в виде уставов местных правовых норм, но позже были сведены, например, в знаменитый Торговый кодекс, официально введенный в действие Людовиком XIV. Статьи кодекса, принятые более или менее повсеместно, по-прежнему составляют основу нынешнего коммерческого или торгового права.

В XIV и XV вв. главными торговыми центрами в Италии считались Флоренция, Генуя и Венеция. Поскольку Генуя и Венеция были приморскими городами, их торговля была в первую очередь связана с морем. Эти города-государства торговали со странами Леванта, хотя их корабли ходили и в Англию и Фландрию через Гибралтарский пролив. Флоренция, расположенная в глубине материка, в тот период играла ведущую роль в банковском деле. Кроме того, во Флоренции процветало производство шерстяных и шелковых тканей; ее купцы торговали специями и другими предметами роскоши. В 1406 г. Флоренция захватила Пизу и ее порт, Порто-Пизано, получив таким образом прямой выход к морю[1].

Отличительной чертой предпринимательской структуры Флоренции было существование разветвленных торговых и банковских компаний, которые управляли сетью зарубежных филиалов. Конечно, эти «компании» можно назвать скорее товариществами, чем корпорациями. Крупные учреждения такого типа, в основном сиенские, появились уже в первой четверти XIII в. Сиена, в настоящее время сонный тосканский городок, на протяжении 75 лет была главным банковским центром в Европе. С Сиеной конкурировала Пьяченца, еще один материковый город. Крупнейшая сиенская компания называлась Gran Tavola Bonsignori – буквально: «Большая меняльная лавка Бонсиньори». Компания обанкротилась в 1298 г. Считается, что после такого удара Сиена уже не оправилась. Ее место заняла Флоренция.

В 1300–1345 гг. самыми влиятельными во Флоренции считались компании Барди, Перуцци и Аччаюоли. Флорентийский летописец Джованни Виллани (1276–1348), который одно время был партнером в компании Перуцци, называл их «столпами христианской торговли», под чем он главным образом подразумевал торговлю со странами Средиземноморья. Все три компании обанкротились незадолго до «черной смерти», пандемии чумы (1348), которая, по разным оценкам, унесла до трети населения Европы. Возможно, крах объяснялся чрезмерным кредитованием и огромными ссудами, которые предоставлялись иностранным монархам, особенно королю Англии Эдуарду III (годы правления 1327–1377) и Роберту (1309–1343), королю Неаполя из Анжуйской династии. Такие ссуды представляли большую угрозу для платежеспособности средневековых компаний. Однако итальянские компании часто не в состоянии были поступать иначе. Не предоставляя ссуд, они не могли вести дела с королевскими дворами, главным рынком сбыта для предметов роскоши, которыми они торговали.

Оценивая размер средневековых компаний, следует вспомнить, что в 1336 г. банк Перуцци, второй по величине из «большой тройки», имел 15 филиалов, разбросанных по всей Западной Европе и странам Леванта, от Лондона до Кипра; в них служили около 90 клерков, которых также называли «факторами». В 1310 г. капитал банка Перуцци составлял почти 103 тыс. золотых флоринов, что составляет примерно 412 тыс. фунтов стерлингов (ф. ст.) при нынешнем курсе золота в 35 ф. ст. за унцию. Сумма была значительной, тем более что тогда покупательная способность денег была гораздо выше, чем в наши дни. По мнению Виллани, в 1343 г., когда компания Перуцци обанкротилась, Эдуард III Английский задолжал им «целое королевство». В штате заграничных филиалов банка Аччаюоли, самого маленького из трех, служили 43 фактора.

После банкротства трех крупнейших банкирских домов папа римский не мог найти банк, который предлагал бы ему те же условия для перевода церковных налогов или денежных ассигнований. Флорентийский банк Альберти, успешно переживший бурю, воспользовался устранением конкурентов; Альберти удалось получить права на ведение дел Святого престола. Однако вскоре из-за внутрисемейных распрей компания Альберти раскололась на несколько конкурирующих фирм и потому значительно ослабла. Более того, некоторые ведущие члены семьи попали в немилость у правящих во Флоренции олигархов. В результате в 1382–1434 гг. весь клан Альберти отправился в ссылку. Место Альберти заняли Медичи, Пацци, Ручеллаи и Строцци. Хотя Медичи сумели затмить конкурентов, их банк никогда не достигал размера компаний Барди или Перуцци, гигантов XIV в.

Датой основания Банка Медичи можно считать 1397 г. Именно тогда Джованни ди Биччи де Медичи[2], который до того управлял банком в Риме, решил перенести штаб-квартиру во Флоренцию. Банк просуществовал почти сто лет, до 1494 г., когда Медичи изгнали из Флоренции, а все их имущество, инвестиции и недвижимость конфисковали и передали попечителям. На протяжении столетия Банк Медичи пережил период экспансии, окончившийся со смертью Козимо в 1464 г., и период спада, вначале медленного и постепенного, но ускорившегося после заговора Пацци (1478), который до основания потряс клан Медичи. Как мы увидим, падение было вызвано сочетанием плохого управления, опрометчивых политических решений, структурных недостатков и неблагоприятных условий для предпринимательской деятельности, возникших после 1470 г. из-за беспорядков в странах Леванта и транспортных проблем, затруднявших расчеты итальянского банка со странами Северной Европы.

К счастью, деловая документация Банка Медичи сохранилась в достаточном количестве; она позволяет получить довольно полное представление о внутреннем устройстве банка, ключевых проблемах управления и контроля, а также о принципах его политики, как удачных, так и не очень. Правда, до наших дней дошли далеко не все документы, а в существующих много пробелов. И все же архивы Банка Медичи более полны и последовательны, чем архивы других средневековых банков, если не считать архива Датини в Прато (Тоскана)[3].

Одним из главных источников, откуда можно черпать сведения по истории Банка Медичи до 1451 г., стало собрание libri segreti (конфиденциальных, или внутренних, бухгалтерских книг), обнаруженных в 1950 г. в непомеченной описи. Всего этих бухгалтерских книг три; они последовательно охватывают более чем полувековой период, с 26 марта 1397 г., когда был учрежден Банк Медичи, до 24 марта 1451 г. Обычно такие конфиденциальные бухгалтерские книги хранились у одного из партнеров; бухгалтерам их не доверяли. В libri segreti вели счета партнеров, отмечали инвестиции и снятие денег, заносили сведения, касавшиеся производственной деятельности, капитала, размещенного в филиалах, и иногда помещали зарплатные ведомости служащих. Так как конфиденциальные бухгалтерские книги Медичи составлены по одной схеме, они предоставляют ценные сведения об общей структуре компании в целом и о прибыли, которую получали разные филиалы из года в год. Это главным образом статистические данные; какими бы ценными они ни были, libri segreti почти не содержат сведений о политике. Такой пробел восполнили бы деловые письма. К сожалению, за период до 1450 г. их сохранилось немного.

После 1450 г. ситуация меняется на противоположную: корреспонденция становится обширнее, зато бухгалтерских книг почти не сохранилось, если не считать нескольких довольно малозначащих фрагментов. В результате нет количественных данных, которые отображали бы в наглядных диаграммах тающие капиталы Банка Медичи. Однако в письмах трагедия раскрывается более красноречиво, пусть и не так точно. Судя по письмам, дела постоянно ухудшались. Один филиал за другим налетал на мель или с огромными трудностями удерживался на плаву. Банк нес огромные убытки из-за самоуправства управляющих филиалами, которых руководству не удавалось обуздать. Разногласия в методах ведения дел вели к стычкам и взаимным обвинениям, которые ускорили падение, поскольку не давали применить действенные средства для исправления положения.

Помимо писем и бухгалтерских книг, до нас дошло довольно много партнерских соглашений, несколько бухгалтерских балансов и разрозненные документы: переводные векселя, протесты, депозитные сертификаты, конфиденциальные отчеты и меморандумы – и даже план реорганизации банка, который, впрочем, не успели воплотить в жизнь. Хотя и неполные, эти документы позволяют увидеть цельную картину, пусть даже отдельные ее фрагменты не слишком точны.

Зачем изучать историю Банка Медичи? Есть ряд причин, почему такой труд полезен.

Семья Медичи занимает видное место в истории благодаря своей выдающейся роли в итальянском Возрождении. Выходцы из этой семьи прославились как политические деятели, покровители литературы и искусства. Однако их деятельность в качестве банкиров и торговцев ранее не удостаивалась такого же пристального внимания. Да, именно экономическая власть позволила Медичи захватить власть политическую и снабдила их финансовыми средствами, позволившими давать заказы художникам, способствовать распространению гуманизма, собрать великолепную и уникальную библиотеку (библиотека Медичи Лауренциана существует и в наши дни) и тратить огромные суммы на монументальные сооружения, например, церковь Сан-Лоренцо, доминиканский монастырь Сан-Марко, аббатство Бадиа-ди-Фьезоле. Вопреки мнению многих историков и социологов, семья Медичи, начиная с Джованни ди Биччи, уже не принадлежала к среднему классу. Судя по налоговым декларациям, Медичи можно считать едва ли не самой богатой семьей во всей Флоренции. Можно сказать, что семья поднялась на верхнюю ступеньку социальной лестницы.

История Банка Медичи обогащает наши познания об истоках современного бизнеса. С точки зрения истории бизнеса в данной книге поднимается важный вопрос. Технологии меняются, но человеческие проблемы остаются прежними. Как найти подходящего человека и поместить его в нужное место? Эта проблема волновала Медичи – и она же волнует нас сегодня.

Благодаря прогрессу в сфере средств сообщения проблема контроля переместилась на другие аспекты, но не исчезла. Банк Медичи, особенно после 1464 г., страдал от отсутствия координации, и управляющие филиалами часто противоречили друг другу, потому что не в силах были понять и оценить чужие трудности. Как скоординировать работу разных филиалов или отделений? Этот важный вопрос по-прежнему занимает руководство и в бизнесе, и в правительстве. Как и во времена Медичи, рост убытков часто обостряет конфликты, которые затем встают на пути необходимых исправлений, помогающих приспособиться к новым условиям.

Хотя Банк Медичи по современным меркам можно считать крошечным, для своего времени он был крупнейшим учреждением. Тем не менее он не достиг размера компаний Барди или Перуцци, существовавших ранее. Возможно, это связано с тем, что условия не способствовали процветанию крупных концернов. Несмотря на то что до пандемии чумы экономика Европы в течение 200 лет характеризовалась почти непрерывным ростом, сейчас принято считать XV в. периодом застоя, если не регрессии. Конечно, и тогда падения сменялись взлетами, но спады случались чаще. Судя по данным из архивов Медичи, спад ускорился после 1470 г. и продолжался еще два или три десятилетия.

Несмотря на снижение объема торговли, организационные методы продолжали совершенствоваться – скорее всего, потому, что более острая конкуренция и падение размера прибыли поощряли рост продуктивности. Банк Медичи, судя по документам, конечно, пользовался лучшими из доступных ему средств. С этой точки зрения он был, возможно, нетипичным, но представляет своего рода вершину, достигнутую в эпоху Средних веков и Возрождения. Однако нет доказательств того, что Джованни ди Биччи и его сын Козимо добились такого успеха благодаря тому, что они были «предпринимателями-новаторами», которые ввозили новые товары или внедрили новые способы делопроизводства. Наоборот, своим успехом они во многом обязаны эффективному применению уже существующих методов и испытанных средств. Например, то, что Медичи изобрели переводный вексель, – явно миф. Зато они творчески подошли к разработке структуры организации в виде холдинговой компании и сформировали картель по добыче квасцов.

С точки зрения экономической истории данный труд, пожалуй, можно считать микроэкономическим, поскольку в нем внимание сосредоточено на одной компании. Однако эту компанию следует рассматривать в соответствующем окружении. Например, Медичи, проводя операции на денежном рынке, вынуждены были, как и все остальные, соблюдать правила игры. Несмотря на то что держали квазимонополию по торговле квасцами, они не могли воспользоваться своим преимуществом в полной мере, потому что им противостояли организованные группы клиентов. В Милане их главным клиентом был двор Сфорцы. В Англии обстановка была совершенно иной, и Медичи главным образом закупали шерсть, которой им требовалось много. Необходимо было заполнить галеры перед возвращением во Флоренцию, чтобы дать работу флорентийским ткачам. Зачастую и экономические условия, и политические силы были неподконтрольны Медичи; они могли лишь держать паруса по ветру и использовать наилучшим образом сложившуюся ситуацию, например Войну Алой и Белой розы в Англии или кризис, вызванный заговором Пацци. В письмах Медичи довольно часто можно увидеть призыв «Господи, помоги» – особенно в том случае, если политические события или экономические перспективы принимали неожиданный или неблагоприятный оборот.

Как покажет данный труд, Медичи достигли в высшей степени развитой и капиталистической формы организации, если под «капиталистическим» понимать то, что их целью было получение прибыли и что окончательный контроль принадлежал владельцам капитала, вложенного в бизнес. Однако на практике главные или стратегические решения, например учреждение нового филиала или продление партнерского соглашения, всегда принимались после консультации с главным управляющим. Он обладал большой властью, хотя часто имел лишь миноритарную долю в капитале и прибылях. Ему обычно делегировались административные или оперативные решения; кроме того, ему не нужно было советоваться с партнерами из семьи Медичи в кадровых вопросах и в вопросах повседневной деятельности. Одной из задач главного управляющего был надзор за деятельностью глав филиалов, с целью не допустить принятия ими необоснованных обязательств или сомнительных инвестиций. Нелегкая задача! Из-за неразвитости средств сообщения и больших расстояний управляющие филиалами пользовались довольно большой степенью автономии; возможно, слабость Банка Медичи вызвана именно большими потерями времени. Козимо управлял руководителями филиалов железной рукой, но его преемники ослабили хватку – с катастрофическими последствиями для банка.

Несомненно, такие люди, как Джованни ди Биччи и Козимо ди Джованни, были наделены капиталистическим духом стяжательства и стремились к накоплению большого богатства. В самом деле, им удалось скопить огромное состояние, которое впоследствии было по большей части вложено в земельную собственность. Представители семьи приобрели обширные владения в Муджелло и окрестные фермы, особенно в окрестностях Прато и Синьи, где Лоренцо Великолепный построил виллу Поджо-а-Каяно. Разумеется, Медичи не устраивала скромная жизнь, которая соответствовала их рангу простых граждан города-государства. Их социальные притязания росли с каждым последующим поколением. Скоро они возжелали роскоши, хотя даже Лоренцо Великолепный по-прежнему предпочитал республиканскую простоту в одежде. Возможно, возвышение семьи лучше всего иллюстрируют брачные союзы: сначала Медичи стремились породниться с видными флорентийскими семьями, затем с представителями высшей знати и, наконец, с европейскими монаршими домами.

Результаты данного исследования опровергают теорию Макса Вебера, в соответствии с которой капиталистический дух является продуктом кальвинистской Реформации. Медичи жили на несколько десятилетий раньше Реформации, но отрицать, что они были капиталистами, занятыми погоней за наживой, значит совсем не отдавать им должное.

Разумеется, «капитализм» в эпоху Медичи означал коммерческий капитализм. Как показывают сохранившиеся балансы, активы Банка Медичи составляли главным образом либо участки земли под застройку, либо товарные запасы. В оборудование вкладывалось очень мало. То же самое можно сказать и о промышленных предприятиях, которыми управляли Медичи, поскольку в производственном процессе применялись лишь самые простые орудия труда, по большей части принадлежавшие самим рабочим. Наниматели поставляли лишь материалы, с которыми те работали. Понятие амортизации было известно, и в балансах иногда присутствуют соответствующие позиции, но следует подчеркнуть, что подобные статьи расхода составляли лишь ничтожную долю производственных издержек. Промышленный капитализм появился после того, как промышленная революция привела к росту инвестиций в машинное оборудование и отсюда – к большим амортизационным расходам. В Средние века, возможно за исключением горного дела и судоходства, инвестиции в основные фонды были маленькими.

Индустриализм – явление сравнительно недавнее; оно возникло не в эпоху Медичи. При них большой бизнес – по меркам того времени – по-прежнему сводился к торговле и банковскому делу. Хотя Медичи и предпочитали банковское дело торговле, они все же сочетали два вида деятельности, что было вполне типично. Судя по всему, объем международной торговли был не таким большим, чтобы оправдать специализацию в какой-то одной отрасли. Кроме того, высокие риски и нестабильность еще больше побуждали к диверсификации. Как написал в своем труде «Бизнес и капитализм: Введение в историю бизнеса» профессор Н.С.Б. Грас, «поскребите любого раннего банкира, и вы найдете купца». Специализация зависела от региона. Медичи, в отличие от Барди и Перуцци, никогда не вели дел со странами Леванта; их деятельность сводилась к странам Западной Европы, за исключением Испании и Португалии. Они делали робкие попытки проникнуть на Балтику, окончившиеся неудачей. На Балтике правил Ганзейский союз, который не терпел вторжения на свою территорию. Владения итальянских торговых банкиров не простирались восточнее Рейна. Зато к западу от Рейна они правили монопольно. Хотя конкуренция между флорентийцами, генуэзцами и венецианцами была достаточно острой, чтобы не дать указанной области превратиться в колониальную территорию, итальянская гегемония тем не менее обладала благотворным действием, сплавив сферу влияния в подобие общего рынка.

Глава 2

Банк Медичи и его организационные предпосылки

Прежде чем перейти к сути, предлагаю рассмотреть четыре темы общего характера, которые красной нитью проходят через всю книгу.

Первый вопрос, который предлагается к рассмотрению, сводится к следующему. Церковь строжайше запрещала давать деньги в рост. Как же Медичи и другим банкирам удавалось ссужать деньги с прибылью, не подвергаясь обвинениям в ростовщичестве? Конечно, чтобы ответить на этот вопрос, придется рассмотреть всю систему взаимоотношений церкви и мира предпринимателей во времена Медичи. Попытаемся понять, в самом ли деле церковная доктрина ростовщичества влияла на деловую практику, и если да, то как и до каких пределов.

Следующий вопрос связан с местом Банка Медичи во флорентийской цеховой системе. Будучи банкирами, Медичи входили в корпорацию менял (Arte del Cambio). Как станет ясно впоследствии, регуляторная власть корпорации была довольно ограниченной и не имела большого веса в повседневной коммерческой деятельности.

Еще одна тема, которая заслуживает рассмотрения, связана с флорентийским прямым налогом катасто, который взимался на основании декларации о доходах того или иного лица. Процедура заполнения декларации и уплаты налога очень напоминает ту, что существует в наши дни в связи с подоходным налогом в США, Великобритании и других странах. В архивах Флоренции до наших дней сохранились многие тысячи деклараций со сведениями об имуществе и доходах физических лиц. В данной книге часто приводятся налоговые декларации – не только членов семьи Медичи, но и их знакомых. Такие декларации поучительны во многих отношениях, как с точки зрения генеалогических и биографических подробностей, так и с точки зрения количественных или экономических данных. Поэтому автор счел своим долгом познакомить читателей с этим важным источником информации и кое-что рассказать о налоге катасто и о флорентийском государственном долге.

Четвертая тема, которая нуждается в пояснении, – это деньги. Наша цель – не написать трактат о средневековых деньгах, но дать читателям некий ориентир в средневековых валютных системах в связи с различными денежными единицами и символами, которые встречаются в документах Медичи и которые будут использоваться в последующих главах.

Если у читателя мало времени или ему не терпится поскорее окунуться в главную тему книги, он может пока пропустить эту главу и отложить ее чтение до тех пор, пока не столкнется с трудностями. Однако предпочтительно систематическое прочтение; автор приложил усилия к тому, чтобы сократить такой фоновый материал к минимуму по сравнению с регулярным представлением каждой темы.

Церковная доктрина ростовщичества и деловая практика

Невозможно разобраться в проблемах средневекового банковского дела, не учитывая отношения церкви к ростовщичеству. Поскольку банкиры в этом отношении старались по возможности соответствовать религиозным предписаниям, им приходилось действовать, не навлекая на себя порицаний богословов. В результате банковское дело в Средние века – а в континентальной Европе вплоть до XVIII в. – довольно сильно отличалось от современного. Ошибочно полагать, что запретом давать деньги в рост пренебрегали и он не оказывал никакого влияния на банковскую деятельность. Наоборот, как показывают доступные свидетельства, церковный запрет ростовщичества оказывал на тогдашнюю жизнь огромное влияние. Во-первых, средневековое банковское дело во многом строилось на возможности обойти запрет, причем не нарушая законов. Во-вторых, запрет регулировал деятельность банков. И в-третьих, церковь, осуждая ростовщичество, одни операции признавала вполне законными, а другие клеймила, что оказывало влияние на деловую этику и общественное мнение.

Средневековые банкиры, такие как Медичи, несомненно, понимали, что некоторые их операции находятся на грани законности. Однако они наверняка пылко возражали бы против того, чтобы их называли ростовщиками; более того, общество не относилось к ним как к ростовщикам. Даже самые строгие богословы оставляли лазейки для неоднозначных толкований; но с мнением ученых-схоластов не обязательно соглашались практики, не вдававшиеся в тонкости казуистики.

Для того чтобы до конца понять позицию схоластов, лучше всего применить тот же метод анализа, который использовали они сами. Что такое ростовщичество? Каноническое право называло ростовщичеством любой процентный доход, большой или малый, который требуют сверх основной суммы единственно в силу mutuum, юридического термина, означавшего взаимообразную передачу товаров. Quidquid sorti accedit, usura est (все, что превышает основную сумму, есть ростовщичество). В этом определении важно каждое слово. Поэтому ростовщичество в Средние века относилось не только к заоблачным процентным ставкам, но распространялось на любой процент, высокий или низкий, избыточный или умеренный. По определению, займом назывался безвозмездный договор. Если он таковым не являлся, он в силу очевидности превращался в договор ростовщический. Иными словами, ростовщичество имело место только при прямом (явном, неприкрытом) займе или при займе, скрывавшемся под видом другого договора (скрытого ростовщичества)[4]. Если можно было доказать, что тот или иной договор не является ни прямым, ни скрытым займом, его ростовщичеством не считали. За саму ссуду нельзя было требовать никакого вознаграждения, но законом дозволялось требовать damnum et interesse, или возмещение ущерба и проценты, не связанные собственно с займом, – в том случае, если заемщик, например, отказывался вернуть занятые деньги в срок. Так возникло понятие «внешних обстоятельств», которое, из-за многочисленных лазеек, вызывало бесконечные споры схоластов.

Нет смысла подробно рассматриваль все аспекты проблемы ростовщичества: утомительное исследование потребует многотомного труда. Более того, итальянские – и в меньшей степени испанские – купцы-предприниматели не вдавались в тонкости, из-за которых ожесточенно спорили схоласты. В миру получило распространение другое, упрощенное и во многом искаженное понятие о ростовщичестве. Ростовщичество подразумевало некую прибыль, извлеченную посредством займа, особенно обеспеченного залогом. С другой стороны, считалось вполне законным получать компенсацию в том случае, если кредитная операция была спекулятивной или подразумевала любой риск или принуждение. Справедливо или нет, но в коммерческих предприятиях получение процентов не осуждалось, так как они считались «даром» или партнерской долей в прибылях[5]. Имелись и другие способы обойти запрет на ростовщичество; следует отметить, что они поощрялись софизмами ученых мужей. Рассматривая проблему с точки зрения законности, последние, сами того не подозревая, давали купцам возможность обойти большинство формальностей.

Церковная доктрина ростовщичества не помешала росту банков, но недавние исследования показывают, что запрет, конечно, изменил ход их развития. Поскольку взимание процентов запрещалось, банкирам пришлось придумывать другие способы предоставлять ссуды с прибылью. Любимым способом оставался обмен векселями (cambium per litteras). Такой способ заключался не в дисконтировании векселей, как в наши дни, а в учете векселей, подлежащих оплате в другом месте и обычно в другой валюте. Разумеется, проценты включались в цену бумаги, которая весьма кстати называлась «переводным векселем». Хотя присутствие скрытых процентов бесспорно, коммерсанты уверяли – а многие богословы с ними соглашались, – что такая обменная операция не заем (cambium non est mutuum), а либо обмен деньгами (permutatio), либо покупка и продажа иностранной валюты (emptio venditio). Иными словами, обменные операции обычно служили для оправдания кредитной операции, а спекулятивные прибыли на обмене служили прикрытием для взимания ссудных процентов. Тем не менее считалось, что обмен – не ростовщичество, так как в отсутствие займа ростовщичества быть не может.

Практическим следствием такого подхода стала привязка банков к обменным операциям. Деньги менялись напрямую, из рук в руки, или посредством векселей. Следует напомнить, что банкирская корпорация Флоренции называлась Arte del Cambio, или корпорацией менял. В бухгалтерских книгах итальянских торговых банкиров, в том числе в книгах Медичи, очень редко можно найти следы учета векселей, зато многие тысячи записей связаны с обменными операциями. Невозможно найти записи по доходу от процентов, зато имеется статья, озаглавленная Pro e danno di cambio (прибыли и убытки от обмена). Если бы этот вопрос не играл такой важной роли в средневековом банковском деле, не было бы смысла в многочисленных дискуссиях, которые вели авторы богословских трактатов о законности или незаконности обмена. В XV в. эта тема удостоилась пристального рассмотрения в трудах мессера Лоренцо Ридольфи (1360–1442), Бернардино Сиенского (1380–1444) и Антонина Пьероци, архиепископа Флоренции, причисленного к лику святых. Все они были современниками Джованни ди Биччи и Козимо де Медичи. Позже вопрос весьма компетентно обсуждался фра Санти (Пандольфо Ручеллаи) (1437–1497)[6], который стал монахом-доминиканцем в пожилом возрасте, после того как овдовел. Так как он был сыном банкира и сам ранее занимался банковской деятельностью, можно предположить, что он хорошо понимал, как работают банки. Поэтому особенно важен его интерес к обменным операциям. Главы, посвященные данному вопросу, можно найти и в коммерческих пособиях, например в любопытном трактате Бенедетто Котрульи, написанном в 1458 г., но опубликованном лишь в 1573 г. Учитывая подобные дискуссии, не приходится сомневаться, что позиция церкви по отношению к ростовщичеству имела реальное влияние на положение дел.

Неверно, что банкиры откровенно пренебрегали учением церкви. Конечно, они не всегда вели себя последовательно и часто нарушали запрет ростовщичества в частных сделках. Однако отсюда не следует, что многие тогдашние коммерсанты подвергали сомнению данный запрет, возведенный церковью в догму[7]. Более того, многих банкиров мучила совесть из-за совершенных ими нечестивых сделок. Многочисленные доказательства можно найти в средневековых завещаниях, когда завещатель распоряжался возвратить все неправедно нажитые деньги. Правда, после 1350 г. подобные распоряжения делались все реже. Конечно, торговые банкиры по-прежнему завещали часть своего состояния церкви за спасение их душ, и им совсем не хотелось, чтобы из-за условий завещания их клеймили презренными ростовщиками.

Более того, они утверждали, скорее всего убежденно, что вовсе и не давали деньги в рост, а совершали абсолютно законные операции. По мере возможности все банки действительно остерегались незаконных контрактов. Даже безжалостный и скупой банкир из Прато, Франческо ди Марко Датини (1335–1410), хвастал в письмах жене, что он никогда не получал незаконных барышей. Узнав, что управляющий филиалом его банка в Барселоне принимал участие в сомнительных обменных операциях, разгневанный хозяин устроил ему разнос и вынудил отказаться от операции. Такое же отношение заметно и в письмах сера Лапо Маццеи (1350–1412), советника и нотариуса Датини. Как правило, в партнерских соглашениях, составленных Медичи, запрет на незаконный обмен оговаривался особо. Правда, судя по бухгалтерским книгам и другим документам, запрет выполнялся далеко не всегда. Вполне понятен поступок самого Козимо де Медичи: мучимый совестью из-за неправедно нажитого богатства, он получил папскую буллу, по которой, в искупление собственной алчности, он должен был сделать богатый дар флорентийскому монастырю Сан-Марко[8].

Подобное отношение прослеживается и в XVI в., и позже. В 1517 и 1532 гг. несколько испанских купцов, проживавших в Антверпене, решили спросить совета у ученых-богословов о законности тех или иных сделок. Испанец Симон Руис (1526–1597), один из ведущих банкиров в Медине-дель-Кампо, отказался принимать участие в каких-либо сомнительных операциях. В годы правления Людовика XIV торговец мануфактурными товарами Жак Савари (1622–1690), автор коммерческого пособия «Совершенный предприниматель», строго запрещал своим читателям включать проценты в нарицательную цену векселя или банковского билета; такие действия Савари считал ростовщичеством. Зато, по его мнению, вполне допустимо было играть на разнице обменных курсов.

Зачем коммерсантам было прибегать к сложной и довольно утомительной процедуре, если бы не запрет ростовщичества? Ведь им были доступны и более простые способы. Так, гораздо легче учитывать долговые расписки, чем работать с переводными векселями, подлежащими оплате за границей в иностранной валюте. Прежде всего, такая процедура осложняет бухгалтерию. Далее, она требует, чтобы банки вели дела с сетью корреспондентов в других местах. Еще один недостаток заключается в том, что заимодавцы, как и заемщики, вынуждены спекулировать и идти на риск в силу неустойчивости валютных курсов. Более того, покупатель векселя рискует понести убытки не только из-за неплатежеспособности должника, но и из-за краха банка-корреспондента, в который отправляется денежный перевод. Возможно, именно поэтому крупные банки предпочитали вести дела с собственными отделениями. Что же касается заемщиков, если у них не было средств, способных гарантировать кредит в другом месте, им приходилось искать человека, который соглашался принять их тратты и оплатить их в срок. Векселедержателю, или трассату, затем приходилось возмещать свои издержки на свой страх и риск. Таким образом, использование переводного векселя увеличивало и помехи, и расходы, так что, вместо защиты заемщика, запрет на ростовщичество в итоге вылился в увеличение ссудного процента. Таким образом, церковные законы, запрещавшие ростовщичество, задерживали экономический рост.

Как указывал профессор Э.П. Ашер, переводный вексель или «платежное извещение», придуманное итальянскими негоциантами в XIV в., «было совершенно новым инструментом». Широта его использования, несомненно, вызывалась запретом ростовщичества. С точки зрения торгового права, действие такого запрета можно считать благом: распространение переводного векселя привело к возникновению торговых таможен и сводов законов, которые в конечном счете нашли свое выражение в общем принятии принципа обращаемости. Кроме того, не следует недооценивать юридические и экономические последствия терпимого отношения средневековых моралистов к обменным операциям. Хотя подобное отношение вело к многочисленным противоречиям, оно внесло большой вклад в подрыв всей их позиции в целом.

Банкирам, которые вели обменные операции, пользуясь всевозможными лазейками в законах, удавалось обходить запрет на ростовщичество. Важным результатом стало то, что банкиров не клеймили ростовщиками. Наоборот, они считались почтенными гражданами и часто играли ведущую роль в своих сообществах. Великие итальянские банкиры гордились тем, что их называют «менялами папы». Их сыновья, если они вступали в монашеские ордена, быстро получали продвижение и становились папами, кардиналами или епископами. Семья Медичи служит тому примером, хотя Медичи были далеко не единственными. Принятое в обществе отвращение к ростовщичеству не распространялось на торговых банкиров. Зато оно всей тяжестью обрушивалось на мелких ссудодателей и закладчиков. Во Флоренции, как и в других местах, их клеймили откровенными ростовщиками, и все почтенные граждане подвергали их остракизму. В соответствии с церковным правом несчастных отлучали от церкви, им отказывали в церковных таинствах и христианском погребении; они даже не имели права составить завещания – оно не имело юридической силы.

Как ни парадоксально, такая ужасная судьба не коснулась крупных банкиров вроде Медичи, потому что они притворялись, будто не занимаются выдачей ссуд, но ограничивают свою деятельность операциями, дозволенными законом. В самом деле, по церковным законам их позиция была оправданной, поскольку официальным ростовщичеством признавалось лишь предоставление займов.

Корпорация менял и Банк Медичи

В XV в. во Флоренции существовали три различных типа кредитных организаций, и все они по-итальянски назывались банками: 1) banchi di pegno или banchi a panello (ссудные лавки, ломбарды); 2) banchi a minuto (небольшие банки) и 3) banchi grossi (крупные банки). Чтобы избежать путаницы, желательно установить четкие различия между тремя этими категориями.

Первую группу на самом деле не причисляли к банкам; над входом в ссудные лавки, управляемые «лицензированными» ростовщиками, вывешивали красные полотнища. Там ссужали деньги под залог личной собственности и специализировались на том, что сегодня называется «микрокредитованием». Подобно домам разврата, ссудные лавки считались меньшим из двух зол. В соответствии с церковным правом владельцы таких лавок считались явными ростовщиками. В принципе властям не полагалось выдавать лицензии таким грешникам. На практике флорентийским отцам города удавалось обойти закон. Ростовщики платили 2 тыс. флоринов штрафа за «отвратительный грех ростовщичества». Однако, выплатив эту сумму раз в год, они «освобождались от всякого дальнейшего порицания, штрафа или взыскания». На деле этот так называемый штраф являлся лицензионным платежом, а истинной целью лицензирования стало допущение ростовщичества, а не его запрет.

В XIV в. флорентийские ростовщики по большей части были христианами, но похоже, что начиная с 1437 г. лицензии выдавались только евреям. Владельцам ссудных лавок как откровенным ростовщикам, независимо от того, были они христианами или евреями, строго запрещалось вступать в какие-либо цеховые организации. Особенно им воспрещался доступ в корпорацию менял.

Медичи время от времени также выдавали займы под залог. Так, Джованни ди Биччи держал в качестве залога богато украшенную драгоценными камнями митру, принадлежавшую папе Иоанну XXIII (Бальдассаре Косса), которую позже истребовал преемник последнего, папа Мартин V[9]. Но Банк Медичи не был ссудной лавкой: хотя Медичи предоставляли займы правителям под залог драгоценностей из королевской казны и других предметов, обладавших большой ценностью, они никогда не выдавали небольшие суммы беднякам, которые закладывали одежду или орудия труда.

Кстати, нет никакой связи, пусть и отдаленной, между тремя золотыми шарами, символом ссудных лавок в англосаксонских странах, и красными кружками на гербе Медичи. Вероятно, семья Медичи использовала эти гербовые фигуры задолго до того, как их стали связывать с банковским делом. Правда, кружки на щите (безанты) в геральдике символизируют деньги. На гербе флорентийской корпорации менял также присутствуют безанты. Если ростовщики использовали три золотых шара, то лишь потому, что безанты традиционно символизируют деньги в искусстве и геральдике.

Так как деятельность ссудных лавок регулировалась напрямую синьорией (правительством Флоренции), они оставались вне власти корпораций, а под юрисдикцию корпорации менял подпадали лишь две категории банков: мелкие банки и крупные банки. Банкиров во Флоренции огульно называли банкирами или тавольерами, потому что они вели дела, сидя за лавкой (banco) или за столом (tavola). Такую терминологию использовали еще в Древней Греции, где банкиров называли словом trapeziti, образованным от слова «трапеза», то есть «стол».

Мелких банков было мало, и они не играли существенной роли. Сведений об их деятельности почти не сохранилось. Франческо ди Джулиано де Медичи (1450–1528), дальний родственник флорентийских правителей, в 1476–1491 гг. был связан с двумя разными банками, подходящими под категорию «мелких». Судя по сохранившимся бухгалтерским книгам, деятельность мелкого банка главным образом состояла в продаже украшений в рассрочку. Предоставлялись также займы под залог украшений. Кроме того, такие банки занимались обменом денег и торговлей слитками. Принимались временные депозиты под 9 и 10 %, но в книгах нет записей, связанных с депозитами, «подлежащими оплате по предъявлению». Следовательно, нельзя считать мелкий банк депозитарным.

В архиве Торговой палаты, Libro delle Accomandite, содержится больше ссылок на мелкие банки; в архиве сохранились все пассивные товарищества с ограниченной ответственностью. Так, в 1471 г. Андреа ди Лоттеринго Делла Стуфа вложил 500 флоринов в качестве пассивного партнера в компании под управлением Пьерджованни д’Андреа Мазини. Целью такого товарищества называлась предпринимательская деятельность во Флоренции в качестве мелкого банка. В партнерском соглашении особо оговаривалось, что руководящий партнер не имеет права заниматься обменом (cambiare in grosso), с векселями или без них. Поэтому ясно, что мелкие банки были чисто местными банками, а сфера их деятельности граничила с торговлей драгоценностями. Однако во Флоренции ювелиры принадлежали не к корпорации менял, а к корпорации, носившей имя Врат Святой Марии. В нее входили златокузнецы и кузнецы по серебру, торговцы шелками, оптовые торговцы сукнами и одеждой, портные, торговцы трикотажными изделиями, изготовители дублетов и вышивальщики.

Банк Медичи, конечно, относился не к мелким, а к крупным банкам, в которых обычные обменные операции и прием местных депозитарных вкладов сочетались с операциями с векселями и иностранными операциями[10]. Как доказывает само название корпорации (Arte del Cambio), банковское дело, связанное с местными или зарубежными операциями, по-прежнему было тесно связано с обменом, либо денег, местным по натуре, или обменом векселями, что непременно подразумевало связи с другими банковскими центрами.

Около 1338 г., по сведениям из знаменитой хроники Джованни Виллани, во Флоренции существовало 80 «меняльных лавок» или банков. В 1350 г., через два года после эпидемии «черной смерти», число компаний снизилось до 57; в них состояло 120 партнеров. К 1356 г. их количество немного возросло (до 61). В 1399 г., судя по цеховому архиву, Libro di compagnie, в городе насчитывали 71 банкирский дом. В 1460 г. эта цифра упала до 33. Спустя двенадцать лет, в 1472 г., общее число банков оставалось тем же, по мнению летописца Бенедетто Деи (1418–1492). Эту цифру можно считать точной, поскольку она согласуется с цеховыми документами. Затем последовал резкий спад. К 1490 г. в правлении корпорации не хватало членов, и записи перестали вести аккуратно. Джованни Камби, еще один хроникер, заявляет, что в 1516 г. оставались всего 8 «столов» (tavole), но добавляет, что один из них, Банк да Панцано, обанкротился 29 декабря 1520 г. Иными словами, банковская система Флоренции потерпела крах, затронувший и Банк Медичи.

Резкое падение числа банков в XV в. произошло, по мнению автора, не благодаря большей концентрации, но из-за постепенного, а после 1470 г. стремительного падения деловой активности. Это явление никоим образом не сводилось к одной Флоренции. И в Брюгге, и в Венеции частные расчетные банки поразил крупный кризис, который пришелся на последние годы столетия. Только в Испании по какой-то необъяснимой причине такие банки выжили. Причины кризиса остаются загадкой, но депозитное банковское дело было почти уничтожено и возродилось лишь около 1575 г. с созданием государственных банков в Палермо, Неаполе, Венеции, Генуе и других торговых центрах.

Каковы были функции корпорации? Главным образом регулирующие, причем они ограничивались местными банковскими операциями. Зарубежные банковские операции находились вне юрисдикции корпорации и, по сути, регулировались исключительно торговым обычаем. Членство в корпорации менял было обязательным для всех, кто держал банк во Флоренции или был партнером в таком банке. В соответствии с уставом корпорации глава каждой компании должен был задекларировать имена всех партнеров или сыновей, которые помогали ему вести дела в банке. Правда, такое требование не распространялось на партнеров, которые управляли филиалами банка за пределами Флоренции. Точность таких сведений подтверждается анализом списка зачисления в корпорацию. Так, в 1470 г. в списке упоминается банк «Пьерфранческо и Джулиано де Медичи и K°.» с перечислением партнеров: Лоренцо де Медичи, Лодовико Мази, Франческо Нори и Франческо Ингирами. В списке не упомянут Франческо Сассетти, который, хотя и был главным управляющим Банком Медичи в целом, не являлся партнером флорентийского банка. Не включен в список и Джованни Торнабуони, стоявший во главе римского филиала, и другие управляющие филиалами Банка Медичи. Свидетельство столь исчерпывающее, что развивать данное положение далее нет необходимости.

В цеховых уставах флорентийские банкиры изображались людьми, которые вели по преимуществу сидячий образ жизни и занимались делами за столом, накрытым зеленым сукном. Перед ними лежала бухгалтерская книга, а в пределах досягаемости находился мешок с деньгами (sedentes ad tabulam cum tasca, libro et tappeto). Судя по всему, банкиры всегда могли поменять деньги или выписать переводный вексель. Корпорация менял занималась регулированием преимущественно двух этих функций.

Из-за запутанности флорентийской денежной системы важной задачей флорентийских банкиров и одним из главных источников их дохода оставался обмен денег, то есть мелкий обмен. Они назначали комиссию не только за обмен иностранных монет на местную валюту, но и за обмен золотых флоринов на серебряные пенни, которые находились в обращении во Флоренции. Кроме того, банкиры торговали слитками и, судя по всему, были главными поставщиками монетного двора.

Власти использовали корпорацию как орудие принуждения, и потому неудивительно, что несколько рубрик в уставе посвящены денежным делам. На всех банкиров, виновных в снижении содержания металла или стирании монет, находящихся в обращении, накладывали большой штраф, исключали из корпорации и клеймили фальшивомонетчиками. Помимо того, штрафом облагали любого менялу, который выпускал или перевыпускал монеты, подделывал их и снижал содержание в них металла. Исключение составляли случаи, когда монеты покупали на вес и резали пополам – таким образом их изымали из обращения. Та же судьба постигала любого, кто складывал «легкие» флорины в запечатанные мешки и выпускал их в обращение. Так как подобные санкции оказались несущественными, по закону 1313 г. консулы наделялись правом по своему усмотрению наказывать любого члена корпорации, который приобретал нелегальные деньги, не разрезая их. Сходные предписания можно найти в государственных указах по всей средневековой Европе. Возможно, подобные указы, нацеленные на сохранение валютного стандарта, во Флоренции имели не больше силы, чем в других городах-государствах.

В области банковского дела цеховые уставы не выходили за рамки профессиональных стандартов и защиты вкладчиков от мошенничества. Конечно, неплатежеспособные или обанкротившиеся банкиры исключались из корпорации до тех пор, пока их кредиторы не получали свои деньги сполна.

Тогдашняя коммерческая деятельность отличалась от современной: трансферты и изъятие наличных денег проводились банком чаще на основании устных приказов, чем чеков (polizze). Не случайно менял или банкиров чаще изображают сидящими за столом; перед ними лежат бухгалтерские книги, и они выслушивают устные распоряжения клиентов. Так как записи в журнале менялы или банкира были единственными свидетельствами в остальном устных действий, вполне естественно, что корпорации грозили крупными штрафами, исключением и другими карами тем, кого признают виновным в намеренном уничтожении своей документации, стирании тех или иных записей или подделке сведений, содержавшихся в бухгалтерской книге. Чтобы предотвратить обман, в добавочных колонках запрещалось пользоваться арабскими цифрами. Суммы надлежало писать римскими цифрами. Хранение документов было сопряжено с особыми требованиями. Ответственность за хранение бухгалтерских книг меняльных лавок, которые прекратили свое существование или обанкротились, возлагалась на корпорации. Руководство корпорации с этой целью держало большой сундук, запиравшийся на три замка: его открывали лишь в присутствии трех руководителей корпорации, каждому из которых вручали по одному ключу. Банкир или меняла подвергался исключению и бойкоту, если отказывался выплатить любую сумму, по праву требуемую вкладчиком. В случае судебного разбирательства меняла обязан был представить руководству корпорации свои бухгалтерские книги и копии документов.

Профессор Ашер первым заметил, что одной из характерных черт средневекового банковского дела можно считать явное предпочтение, отдаваемое устным поручениям о переводе денег перед письменными договорами, которые позже стали называть чеками. В Барселоне правила муниципального банка (taula) запрещали использование банковского чека (polissa) еще в 1567 г., хотя вскоре после того правило слегка ослабили. В Венеции, консервативном деловом центре, данное правило действовало в полную силу еще в XVIII в., и счетоводам переводных банков (Banco del Giro) не позволялось проводить переводы, если приказ не был «продиктован» самим вкладчиком или его законным представителем. В Пизе недавно обнаружены несколько чеков от 1374 г. Еще несколько чеков, относящихся к более позднему времени (1399–1400), сохранились в архиве Датини в Прато. Профессор Федериго Мелис, который внимательно изучил эти документы, справедливо считает, что большинство из них – подлинные банковские чеки, выписанные банкиру его клиентом в интересах третьей стороны. Следовательно, ясно, что к 1400 г. в Тоскане применялись банковские чеки, но по-прежнему непонятно, до какой степени они заменили устные распоряжения о переводе, которые делались банкиру, сидевшему за столом или за прилавком.

Один юридический вопрос нуждается в дополнительном разъяснении. По мнению представителей правовой школы постглоссаторов, письменное или устное распоряжение о платеже переводом в банк считалось окончательным и, если оно принималось кредитором, полностью освобождало должника от обязательств. Однако это правило не касалось распоряжений самого банка, и должник сохранял свои обязательства до тех пор, пока кредитор не был полностью удовлетворен[11].

Возможно, во Флоренции было слишком много банков для того, чтобы допустить организацию работоспособной системы клиринговых расчетов, как в Венеции или в Брюгге. Дабы исправить ситуацию, около 1432 г. некий Андреа ди Франческо Арнольди предложил создать государственный расчетный банк и сделать выплаты в банк обязательными при всех коммерческих операциях. Кроме того, его замысел включал монетизацию государственного долга, что повлекло бы за собой высокую инфляцию. К счастью, проект не был принят.

Во Флоренции банки концентрировались возле Нового рынка (Mercato Nuovo), Старого рынка (Mercato Vecchio), в окрестностях Ор Сан-Микеле, красивой часовни корпорации, и квартала Ольтрарно на левом берегу реки Арно. Судя по всем налоговым декларациям 1427–1480 гг., банк Медичи (Tavola) располагался возле Нового рынка, во дворце Кавальканти на углу нынешней виа Порта-Росса и виа дель Арте Делла Лана, которая раньше называлась sdrucciolo dei Cavalcanti или d’Or San Michele. И банк, и две соседние меняльные лавки на первом этаже дворца Кавальканти принадлежали на треть Лоренцо ди Джованни де Медичи, брату Козимо, который приобрел их в счет части приданого жены, Джиневры ди Джованни Кавальканти. Лоренцо платил за аренду в счет своей трети до 10 флоринов, что соответствовало общей сумме в 30 флоринов в год. Такую аренду можно считать высокой, но в деловом центре Флоренции помещения дешево не сдавались. Банк во дворце Кавальканти упоминается также в решении 1451 г., когда по суду делили общие владения Козимо и его племянника, Пьерфранческо ди Лоренцо. Наверное, стоит отметить, что головное отделение Банка Медичи размещалось в их дворце на виа Ларга, а флорентийское отделение – Tavola – находилось на виа Порта-Росса.

Из-за местоположения Медичи иногда называли «тавольерами с Нового рынка». Так, например, они именуются в бухгалтерской книге Лаццаро ди Джованни ди Фео Браччи (ум. 1425), купца из Ареццо, обосновавшегося во Флоренции. Кстати, 8 ноября 1415 г. он приобрел у Медичи переводный вексель на Барселону, что доказывает, что их банк не ограничивался лишь местными операциями. Банк Козимо и Лоренцо де Медичи также упоминается в личных записях Россо ди Джованни ди Никколо де Медичи, очень дальнего родственника: в 1427 г. он открыл у них текущий счет, на который переводил местные платежи.

Из-за того что Медичи открыли банк в пределах городской черты Флоренции, они, поколение за поколением, вступали в корпорацию менял. Однако по флорентийской традиции членство в одной корпорации не служило препятствием к членству в другой. Для видных негоциантов, которые посвящали свои силы разным сферам деятельности, обычным делом было вступать не в одну корпорацию. Так, Франческо ди Марко Датини (1335–1410) был одновременно членом корпорации шелковщиков, которую называли Arte di Por Santa Maria или Arte della Seta (1387), корпорации менял (1399) и корпорации суконщиков (Arte di Calimala, 1404). То же можно сказать и о Медичи. Джованни ди Биччи, основатель Банка Медичи, вступил в корпорацию менял в 1386 г., пока еще числился на службе у своего дальнего родственника, мессера Вьери ди Камбио де Медичи; в 1403 г. он вступил также и в корпорацию шерстяников (Arte della Lana). Его сын, знаменитый Козимо, «отец отечества», записался как в корпорацию менял, так и в корпорацию шелковщиков (1433), но, очевидно, он не входил ни в корпорацию суконщиков, ни в корпорацию шерстяников[12]. Зато сыновей Козимо приняли в последнюю в 1435 г., когда они были еще подростками 19 и 14 лет. К тому времени они уже состояли в корпорации менял: Пьеро ди Козимо – с 1425 г., а его брат Джованни – с 1426 г. Позже Пьеро вступил в корпорации шелковщиков (1436) и суконщиков (1439). Таким образом, он состоял в четырех корпорациях.

Представители следующего поколения, Лоренцо Великолепный и его брат Джулиано, пошли по стопам предков. 15 января 1459 г. их приняли в корпорацию торговцев тканями, несмотря на то что они были совсем мальчиками 10 и 6 лет. Почти семь лет спустя отец записал их в корпорацию менял (30 декабря 1465 г.). Позже, в 1469 г., только Лоренцо стал членом корпорации шелковщиков. Нет доказательств того, что он находился в списке корпорации шерстяников, но, возможно, записи просто не сохранились.

Как ясно из документов, Медичи не оставались в стороне от цеховой системы. Хотя последняя стремительно распадалась под действием меняющихся условий, она по-прежнему сохраняла регулирующую власть, которая определяла профессиональные стандарты и до известной степени сковывала личную инициативу. Однако неверно было бы преувеличивать роль цеховых организаций в Средние века. Их влияние было не так велико, как часто считают историки. Архивы корпораций сохранились, в то время как деловые записи, которые могли бы придать больше точности всей картине, часто уничтожались.

Флорентийский налог катасто

Ученые часто пренебрегают не имеющим себе равных архивом налоговых документов как источником экономической и социальной истории Флоренции. В основном им пользуются историки искусства, которые ищут данные, связанные со знаменитыми художниками, но до последнего времени этот кладезь информации не был исследован другими учеными, за исключением нескольких специалистов по генеалогии и первопроходцев, таких как Генрих Зивекинг и Альфред Дорен. Еще в XVIII в. путь проложил Джанфранческо Паньини, но по его стопам последовали немногие. Однако архив налоговых документов необычайно богат всевозможными сведениями в области демографии, а также социальных и экономических условий. В архиве можно почерпнуть массу сведений в таких областях, как распределение богатства и дохода, классовая структура общества, распространение рабства, государственный долг, семейная жизнь, городская и сельская недвижимость, аграрные проблемы, организационная структура предприятий и др.

Во Флоренции, как и во всей средневековой Европе, правительство вначале получало почти все поступления из непрямых налогов: акцизных сборов (gabelle) и пошлин. Разумеется, такие сборы обладали серьезным недостатком, поскольку нарушали принцип платежеспособности и более тяжким бременем ложились на плечи не богатых, а бедных. Ввиду того что поступлений от таких непрямых налогов не хватало на покрытие государственных расходов, в течение XIII в. вводился прямой налог, называемый «оценочным» (estimo). Его можно считать своего рода имущественным налогом, основанным на оценочной стоимости недвижимости и личного имущества. Целью подобных оценок было не столько определить истинную стоимость, сколько вычислить цифру, которую можно было бы использовать в качестве индивидуальной нормы для назначения суммы сбора в каждом квартале, административном районе или церковном приходе. Иными словами, такой налог был тем, что французы называют «распределительным налогом» (un implôt de répartition).

Так как estimo основывался на более или менее произвольных расчетах, началось недовольство из-за несправедливости налоговой системы. Налог обременял одних больше, чем других, обычно бедняков в пользу богатых или политических противников в пользу «партии власти» и ее сторонников. Не уменьшили недовольства неоднократные реформы, например реформа 1285 г.

Estimo отменили в 1315 г. но снова ввели в 1325 г., потому что правительству, как всегда, требовалось больше доходов для финансирования очередной военной кампании, на сей раз против Каструччо Кастракани (ум. 1328), правителя Лукки. Под давлением простонародья предприняли более тщательную попытку устранить проявления несправедливости и неравенства в оценке и взимать со всех налоги «в зависимости от способности и возможностей». Оценки основывались на заявлениях самих налогоплательщиков, сделанных под присягой. Таким образом была заложена основа для будущего катасто. Еще одной чертой реформы 1325 г. было то, что ставка налога на имущество была пропорциональна оценочной стоимости. Но доход от профессиональной деятельности облагался налогом по прогрессивной шкале.

Из-за того что оценочный налог противоречил классовым интересам пополанов (popolo grasso), «жирного народа», или богатых купцов и сукновалов, они последовательно выступали против него. В течение XIV в. оценочный налог стал одним из главных источников конфликта между олигархами и бедняками (popolo minuto, «мелким людом»). Разумеется, popolo minuto называли не рабочий класс, а ремесленников из младших цехов[13]. В зависимости от тех или иных результатов этой борьбы за власть и необходимости в доходе оценочный налог то отменялся, то вводился вновь; однако синьория старалась по мере возможности полагаться на непрямые налоги, бремя которых тяжелее падало на бедняков.

Экстренные расходы финансировались с помощью другого средства: так называемых prestanze, то есть принудительных и добровольных займов. Вначале такие займы гарантировались ассигнованиями на специфические источники дохода, но этот метод доказал свою несостоятельность, так как вылился в конфискацию будущих доходов. В ноябре 1342 г. титулярный герцог Афинский (Вальтер де Бриенн), который правил Флоренцией как диктатор, оказался в таких стесненных обстоятельствах, что отменил все ассигнования, чтобы налоговые поступления текли в государственную казну, а не в карманы государственных кредиторов.

Текущая задолженность выросла до таких масштабов, что единственным решением казалось ее консолидирование. Закон от 29 декабря 1343 г. предписывал консолидировать все непогашенные долговые обязательства и включить их в реестр государственного долга. Через несколько месяцев издали еще один указ, по которому кредиты из реестра могли передаваться другим лицам со ставкой в 5 %. Таким образом, в 1343–1345 гг. возник Monte Comune, буквально «государственный фонд». Схоласты немедленно начали споры из-за того, законно ли получать проценты на государственные займы и допустимо ли покупать или продавать обязательства в Monte Comune. Францисканцы считали, что допустимо, а доминиканцы и августинцы – что нет. Такие противоречия лишь вызывали угрызения совести у добропорядочных граждан, но не мешали росту рыночной стоимости обязательств Monte Comune – или, выражаясь сегодняшним языком, государственных облигаций.

Несколько лет дела шли неплохо. Однако с ростом государственного долга становилось все труднее и труднее аккуратно выплачивать по нему проценты. Так как проценты вскоре начали погашаться с просрочкой, появился спекулятивный рынок просроченных долговых требований. С накоплением невыплаченных процентов цена на обязательства Monte Comune упала в 1427 г. до 60 %, в 1431 г. – до 31 %, а в 1458 г. – до 20 %.

Дело ухудшалось из-за уловок, которые применяло государство для того, чтобы побудить инвесторов добровольно ссужать ему деньги. Уже в 1358 г. новым подписчикам предлагали за 100 флоринов наличными долговых расписок на 300 флоринов. С помощью такой уловки удалось поднять ставку с 5 до 15 %, по крайней мере в теории. В 1362 г. власти снова прибегли к той же уловке, чтобы финансировать войну с Пизой. Не успели заключить мир, как в 1369 г. Флоренция развязала еще одну военную кампанию по аннексии Сан-Миниато-аль-Тедеско. Однако этот конфликт был незначительным, и необходимые деньги удалось собрать без труда: кредиторы получали долговые обязательства в пропорции не 3: 1 (Monte dell’uno tre), а всего 2: 1 (Monte dell’uno due), которые в 1380 г. слились со старым Monte.

Конечно, в тех случаях, когда добровольных подписок не хватало, синьория по-прежнему прибегала к принудительным займам. Особенно часто такое случалось в военное время; иногда за один год их бывало несколько. Популярный поэт Антонио Пуччи (ок. 1310–1388) в сатирическом ключе писал около 1373 г., что бывали займы каждый месяц. С течением времени способ подписки менялся, но более или менее следовал прецеденту, заложенному в основу оценочного налога, и основывался на критерии собственности. Поскольку законы до определенной степени трактовались произвольно, подобные оценки порождали недовольство и обвинения в фаворитизме и несправедливости.

В 1390 г., когда снова разразилась война с Миланом, приняли закон, призванный смягчить такого рода критику. Специальные уполномоченные в каждом приходе устанавливали индивидуальные квоты, призванные обеспечить справедливость и учитывать платежеспособность граждан. Плательщикам предоставляли выбор: заплатить свою долю целиком и получить долю в Monte Comune или выплатить только половину и отказаться от дальнейших притязаний[14]. Таким образом, снова вводился оценочный налог, только, так сказать, через черный ход.

В начале XV в. Флорентийская республика оказалась вовлечена в ряд вооруженных конфликтов: завоевание Пизы (1404–1406), войну с Миланом (1422–1428) и безуспешную попытку захватить Лукку (1429–1430), породившую вторую войну с Миланом (1430–1433). Военные кампании возглавлялись алчными кондотьерами, и их отряды наемников требовали много денег. Особенно опустошила флорентийскую казну продолжительная война с Миланом, и существующих непрямых налогов оказалось недостаточно, чтобы восполнить дефицит. Настоятельной необходимостью стало получение дополнительных доходов. Несмотря на нелюбовь олигархов к прямым налогам, Ринальдо дельи Альбицци и правящая клика не видели иного выхода, чем учредить катасто (кадастр).

Считать катасто имущественным или подоходным налогом – вопрос спорный, так как в нем сочетались черты первого и второго. В противовес оценочному налогу, который, судя по названию, основан на оценке, проведенной группой податных чиновников, катасто, подобно современным подоходным налогам, основывался на доходах того или иного лица, которые назывались portate. Их налогоплательщики обговаривали со сборщиками налогов или чиновниками по сбору катасто. По закону глава каждого домовладения должен был подготовить декларацию с перечислением всего своего имущества, недвижимого и движимого (личного), свою долю в Monte Comune и все капиталовложения на родине и за границей. Чтобы власти имели возможность оценить доход от таких капиталовложений, налогоплательщик обязан был включить в декларацию последний баланс своей компании или финансовые документы каждой компании или фирмы, партнером которой он являлся. Так, к налоговым декларациям представителей семьи Медичи прикреплены несколько балансов за 1427 и 1433 гг.

В флорентийских архивах находятся многие и многие тысячи налоговых деклараций (portate), аккуратно разделенные по кварталам и приходам города. Именно это собрание, уникальное для Средневековья, служит драгоценным источником информации по всем сторонам общественной и экономической жизни. После того как налоговая декларация рассматривалась и одобрялась чиновниками, ее переписывали с некоторыми сокращениями в огромные переплетенные тома, которые назывались campioni. Большинство их дошло до наших дней и часто полезнее, чем сами налоговые декларации, потому что их легче читать. Кроме того, в них приводится сумма, которую должен уплатить подавший декларацию налогоплательщик. Далее на основе campioni составлялась сводка, точнее, список с именами налогоплательщиков и размерами начисленного налога. Изначально для каждого городского квартала существовали отдельные тома сводок, но до наших дней сохранился лишь полный свод катасто за 1457 г.

По закону от 22 мая 1427 г., выплаты должны были производиться каждые три года, а сумма, которую причиталось заплатить каждому налогоплательщику, должна была соответственно пересматриваться. Это условие было в действительности исполнено в 1430 г. (второй катасто) и в 1433 г. (третий катасто). С тех пор правило ослабили, возможно, из-за того, что каждый катасто представлял собой огромную работу. Новую ревизию произвели лишь в 1442 г. (четвертый катасто), 1446 г. (пятый катасто), 1451 г. (шестой катасто), 1457 г. (седьмой катасто), 1469–1470 гг. (восьмой катасто) и 1480–1481 гг. (девятый и последний катасто). Катасто отменили в 1495 г., вскоре после падения Медичи. Его заменили так называемой десятиной (decima), которую продолжали взимать весь XVIII век. В противовес катасто, десятину взимали только с недвижимого имущества. Следовательно, из него исключалась доля в Monte Comune и инвестиции в торговлю и промышленность. Такая перемена политики была вызвана желанием поощрить торговлю – нельзя было допустить, чтобы она пришла в упадок, потому что от нее зависели средства к существованию многих людей.

Как указывает Никколо Макиавелли (1469–1527) в своей «Истории Флоренции», катасто 1427 г. стал шагом вперед по сравнению с уже существовавшим налогообложением, которое в целом проводилось по убывающей шкале. У налога катасто имелось по крайней мере одно достоинство: он был основан на платежеспособности. Правда, он был по-прежнему далек от совершенства, потому что допускал «великодушные» исключения в пользу богачей. Так, жилье налогоплательщика освобождалось от налогообложения, даже если этим жильем, как у Медичи, был настоящий дворец, в котором содержались бесценные произведения искусства.

По мнению Макиавелли, налоговая реформа 1427 г. угождала низшим классам, но была оскорбительна для богачей и состоятельных людей. Однако больше всего ее критиковали предприниматели. У них имелось несколько возражений. Некоторые из них звучат вполне современно. Конечно, с точки зрения коммерсантов было в высшей степени неправильно облагать налогом движимое имущество, «которое сегодня есть, а завтра нет». Такой налог, говорили критики, отбивал инициативу, сокращал объем деловой активности и способствовал оттоку капитала. Кроме того, катасто поощрял уклонение от уплаты налога, ибо подделки трудно было распознать, а движимое имущество, в отличие от недвижимого, без труда можно было скрыть. Более того, флорентийские предприниматели подделывали свои бухгалтерские книги, чтобы платить меньше. Один торговец шелками, Андреа ди Франческо Банки (1372–1462), подделывал свои счета, чтобы казалось, что его инвестиции меньше, чем на самом деле. В личной переписке его младший партнер иронично замечает, что цифры были подделаны «из любви к катасто» (per amore del catasto). Наконец, флорентийские купцы и владельцы мануфактур возражали против назойливости сборщиков, которые требовали предъявлять бухгалтерские книги. В довершение всего сборщики могли оказаться конкурентами.

Закон 1427 г. устанавливал, после определенных вычетов, единую ставку в 0,5 % от общей стоимости имущества налогоплательщика. Таким образом, можно считать катасто имущественным налогом. Однако облагаемая налогом стоимость определялась не с помощью оценки или сметы, а путем капитализации реального или оценочного дохода на основе нормы прибыли, составлявшей 7 % в год. Например, в Тоскане арендная плата за сельскохозяйственные угодья часто выплачивалась в соответствии с системой издольщиков (mezzadria). В интересах налогообложения денежный доход определялся путем цен, устанавливаемых чиновниками налогового ведомства на различные сельскохозяйственные продукты: пшеницу, вино, овес, оливки и т. д. Такой предполагаемый доход затем капитализировался (превращался в условную сумму) на основе 7 % годовых, поэтому доход в 7 флоринов соответствовал стоимости имущества в 100 флоринов, 14 флоринов – 200 флоринам и т. д. Стоимость городского имущества определялась просто путем капитализации денежной арендной платы, получаемой домовладельцем. Стоимость доли в Monte Comune, однако, определялась налоговыми чиновниками, которые руководствовались текущими рыночными ценами. Налог на компании, по крайней мере в 1427 г., основывался на сумме инвестированного капитала и прибыли[15].

Общая стоимость имущества налогоплательщика, которая определялась по вышеприведенным правилам, называлась sostanze. Далее налогоплательщику позволялось сделать вычеты (detrazioni) из этой суммы: долги, штрафы (carichi) и 200 флоринов в месяц на каждого члена семьи, в том числе слуг и рабов (bocca)[16]. Оставшаяся сумма составляла материальные ценности, облагаемые налогом (sovrabbondante). В 1427 г. ставка налогообложения была одинаковой и составляла 0,5 %. Вдобавок имелся подушный налог (testa), который колебался от 2 до 6 золотых сольдо за каждого мужчину с 18 до 60 лет.

Те, у кого не было sovrabbondante, тем не менее облагались налогом по соглашению с налоговыми чиновниками. Такие налогоплательщики не относились ни к числу богачей, ни даже к состоятельным горожанам и редко платили больше одного флорина. Тех, у кого вовсе не было имущества, кто жил на заработную плату (получал фиксированный оклад) и был обременен большой семьей, причисляли к беднякам (пауперам). Они налога не платили. К этой категории относилось около трети населения Флоренции. Кстати, бедным ткачам приходилось сообщать о своих ткацких станках, поскольку они считались инвестицией в производственное оборудование.

Закон о катасто 1427 г., особенно в части ставок и вычетов, оставался практически неизменным до 1480 г. Впрочем, похоже, инвестиции в компании в 1442 и 1446 гг. записывались отдельно.

Таблица 1 отражает доход, полученный Козимо ди Джованни де Медичи перед седьмым катасто 1457 г. В то время в семью Козимо входили его супруга (Мадонна Контессина), два его сына (Пьеро и Джованни), племянник (Пьерфранческо) и их жены и дети, всего 14 человек. Козимо утверждал, что, если учесть слуг, служанок, нянь и гувернеров, ему приходилось ежедневно кормить 50 ртов. Однако ему позволяли сделать вычеты только для ближайших родственников. Как показывает таблица, его имущество, облагаемое налогом, оценивалось в 115 170 флоринов, и налог он платил по единой ставке 0,5 %. Вдобавок он платил подушный налог в 6 сольдо за трех мужчин (Пьеро и Джованни ди Козимо, а также Пьерфранческо ди Лоренцо) в возрасте от 18 до 60 лет. Поскольку сам он к тому времени разменял восьмой десяток, его от выплаты подушного налога освободили. Козимо подавал общую налоговую декларацию, потому что семейное имущество оставалось частично не разделенным между ним и его племянником, единственным выжившим сыном его брата Лоренцо[17].

Таблица 1

Налоговые выплаты Козимо де Медичи и Пьерфранческо, его племянника, в соответствии с их налоговой декларацией 1457 г.

* Законы о катасто позволяли вычитать 1 флорин ежегодного дохода на каждую пару волов, которая использовалась при обработке с/х угодий.

Вплоть до 1481 г. катасто рассчитывали по единой ставке. Во всяком случае, судя по декларациям Медичи, ставка налогообложения в 1469–1470 гг. для восьмого катасто по-прежнему составляла 0,5 % от sovrabbondante, так как Лоренцо Великолепный, чей отец только что умер, назначили налог в 332 «запечатанных» флорина, 5 сольдо, 4 денаро при общей оценке имущества в 66 452 флорина. После нескольких исправлений налог наконец сократили до 253 флоринов 15 с. 2 д. Кузен Лоренцо, Пьерфранческо, заплатил 225 «запечатанных» флоринов 6 с. 6 д. × на имущество, облагаемое налогом, в размере 45 065 флоринов (также 0,5 %). Как видно, ставка была вполне умеренной, и катасто не был для них тяжким бременем, если бы его собирали только один раз в год. К сожалению, довольно часто налог взимали дважды за один и тот же год, а иногда, в экстренных случаях, и чаще.

До 1481 г. принцип прогрессивного налогообложения не применялся к катасто, однако он уже был известен. Флорентийские власти испытали его в связи с двумя экстренными сборами: graziosa в 1443 г. и dispiacente в 1447 г. В 1480 г. решено было распространить прогрессивную шкалу и на катасто. После нескольких поправок прогрессивная шкала, приведенная в таблице 2, была наконец одобрена в ноябре 1481 г. Из декларации Лоренцо Великолепного для катасто 1480–1481 гг. (таблица 3) видно, что налог по-прежнему основывался на общей сумме оцененного имущества налогоплательщика. В целях налогообложения ежегодный доход рассчитывался путем взятия 7 % от всей суммы. Затем весь этот теоретический доход обложили налогом по прогрессивной ставке в 22 %. Налог вырастал отнюдь не постепенно, как, например, в современных США[18].

Ставки налогообложения во Флоренции XV в. ни в коей мере нельзя назвать низкими. По мнению историка Джузеппе Канестрини, градуированный катасто в период с декабря 1481 г. по август 1482 г. собирали трижды. Поскольку наивысшая ставка составляла 22 %, общая сумма налога меньше чем за год составила 66 % от дохода, подлежащего налогообложению. Правда, рассчитываемый доход был теоретическим и на самом деле был гораздо ниже истинного дохода. Тем не менее налоговое бремя было велико, и можно понять, почему состоятельные горожане ненавидели прогрессивный катасто еще больше, чем пропорциональный налог, который взимали до 1481 г. В результате сразу после изгнания Медичи в 1494 г. катасто отменили. Возможно, эксперимент с прогрессивным налогообложением был преждевременным. Во всяком случае, примечательно, что флорентийский катасто XV в. имеет много общих черт с современными подоходными налогами.

Таблица 2

Прогрессивная шкала катасто 1481 г.

Архивы катасто позволяют сделать интересные выводы о распределении богатства, а также финансовом и социальном статусе разных семей, которые либо были связаны с Медичи узами родства, либо были их конкурентами в политике и бизнесе. В 1427 г. Медичи еще нельзя было назвать богатейшей семьей во Флоренции. Джованни ди Биччи значился лишь третьим в списке; его опережали два брата Панчатики, наследники мессера Бартоломео, и мессер Палла ди Нофри Строцци (1372–1462), банкир и гуманист, позже отправленный Козимо в ссылку. Тридцать лет спустя, в 1457 г., судя по налоговым декларациям, Медичи значительно опережали всех конкурентов и платили самый высокий налог во Флоренции. Сравнение налоговых деклараций разных лет позволяет видеть, что одни семьи все больше богатели, в то время как дела других шли под гору. Как и в наши дни, тогда разные ветви одной и той же семьи и даже близкие родственники сильно отличались по своему имущественному положению. Семья Медичи не была исключением из правила; в нее входили ветви, которые считались хорошо обеспеченными – пусть и не такими богатыми, как потомки Джованни ди Биччи, – и ветви, которые владели весьма скромными средствами или даже относились к классу бедняков. Так случилось с детьми и внуками мессера Вьери ди Камбио де Медичи, которые из-за ненадлежащего управления скатились в такую бедность, что подали прошение об освобождении от уплаты катасто. Видный флорентийский государственный деятель Никколо ди Джованни да Уццано, который принадлежал к богатейшим гражданам Флоренции, содержал, судя по его налоговой декларации, не только обедневшую вдову, но и внебрачную дочь своего брата Аньоло, очевидно, неудачника, который промотал состояние на вино, женщин и песни.

Таблица 3

Налог, выплаченный Лоренцо Великолепным, в соответствии с декларацией 1481 г.

Таблица 4

Распределение домохозяйств налогоплательщиков в соответствии с флорентийским катасто 1457 г.

Статистический анализ данных катасто показывает, что распределение богатства было очень неравномерным и число богачей представляло малую долю всего населения. В 1457 г., единственном, за который сохранились все сводки, в городе насчитывалось 7636 домохозяйств. Эта цифра, естественно, не включает духовенство, черное и белое. Неизвестно и количество бедняков, которые не платили налога. Их количество можно довольно точно предположить в размере около 3 тыс. семей, так как из катасто 1427 г. известно, что всего было подано 10 171 декларация, из которых 2924 принадлежали беднякам. Если считать бедными тех, кто не платил налога или платил менее одного флорина, в эту категорию попадает 82 % домохозяйств. Так называемые «средние классы», которые платили от 1 до 10 флоринов налога, находились в меньшинстве (менее 16 % от суммарного количества домохозяйств). Богачи, которые платили 10 флоринов налога и более, составляли лишь 2,13 % всего населения. Если отбросить вышеприведенную цифру в 3000 бедняков, проценты в нескорректированных данных будут другими, но общая картина остается примерно той же самой. Богатые по-прежнему составляли крошечную долю от всех граждан Флоренции.

В соответствии со сводкой 1457 г., всего 227 домохозяйств платили более 10 флоринов налога (таблица 4). В 1427 г. насчитывалось 200 домохозяйств, плативших 25 флоринов или более. Такое расхождение легко объясняется тем, что в 1427 г. оценка в целом была выше, чем в 1457 г., возможно, из-за смены методов. Во всяком случае, в 1457 г. насчитывалось всего 3 домохозяйства, которые платили налог более 100 флоринов (таблицы 4 и 5). Медичи значительно опережали остальных. За ними шли наследники Джованни д’Америго Бенчи, бывшего главного управляющего Банком Медичи, а на третьем месте находился Джованни ди Паоло Ручеллаи, банкир, который нанял Лео Баттиста дельи Альберти (1404–1472) для постройки знаменитого дворца и лоджии на виа Делла Винья Нуова и фасада базилики Санта-Мария Новелла.

И в следующей группе, которая платила от 50 до 100 флоринов, всего 8 семей. В нее входят два дома Пацци, Якопо ди мессер Андреа и сыновья его брата Антонио. Видимо, их совокупное богатство превосходило богатство любой другой семьи во Флоренции, за исключением Медичи. Пацци были ближайшими соперниками Медичи. Наверное, именно поэтому одна семья стремилась уничтожить другую. Строцци нет в списке, потому что они жили в ссылке. Что же касается Куаратези, они в первую очередь были крупными землевладельцами и почти не интересовались банковскими операциями. Ближе к концу списка мы находим имя Андреа Банки, владельца шелковой мануфактуры. В 1457 г. он был очень старым человеком – он умер девяностолетним в 1462 г., не оставив наследников мужского пола, – и не принадлежал к видной семье. Благодаря своему коварству и превосходной деловой хватке он процветал и сколотил состояние. Достоверно известно, что он обманывал налоговых инспекторов и должен был платить гораздо более высокий налог[19]. Каппони в 1457 г. не были очень активны; лишь после 1470 г. их банк в Лионе стал опасным конкурентом отделения Медичи в том же городе.

Таблица 5

Список налогоплательщиков, которые платили более 50 флоринов по катасто 1457 г.

Хотя всестороннее рассмотрение катасто – тема очень интересная, она находится за пределами данного труда. Поэтому мы ограничились лишь несколькими словами о флорентийской системе налогообложения. В дальнейшем довольно часто придется ссылаться на данные, взятые из налоговых деклараций Медичи, их партнеров, служащих или конкурентов.

Денежные системы, используемые в записях Медичи

Деньги – еще одна тема, которая требует нескольких вступительных замечаний. Это сложный вопрос, но его можно значительно упростить, если рассмотреть несколько важнейших черт флорентийской денежной системы и иностранных валют, часто упоминаемых в записях Медичи.

В XV в. Флоренция опиралась на двойной стандарт: золотой и серебряный. Первый был привязан к флорину, золотой монете, которая получила такое название, потому что на аверсе был выбит герб города – геральдическая лилия, fleurde-lis. Серебряная валюта (moneta di piccioli) состояла из мелких «пиччоли», а позже «куатрини», состоявших из четырех денье пиччоли. Трудности возникали оттого, что между двумя системами не существовало четкой зависимости, так как курс флорина колебался в зависимости от рыночной конъюнктуры. В целом курс рос, и флорин, впервые выпущенный в 1252 г., стоил тогда фунт пенни (пиччоли), и к 1500 г. его стоимость приблизилась к 7 фунтам пиччоли. Такой рост объяснялся главным образом неуклонным обесцениванием серебряной валюты, в то время как содержание золота во флорине оставалось относительно стабильным.

По закону проводить операции и вести бухгалтерию в золотых флоринах позволялось лишь членам корпорации суконщиков, занимавшимся международной торговлей, менялам, производителям сукна и шелка, бакалейщикам и меховщикам. Все остальные, как лавочники, так и ремесленники, обязаны были вести дела и отчитываться в мелкой серебряной валюте (moneta di piccioli). Серебряными деньгами платили и заработную плату: так как работодатели контролировали правительство, время от времени они оказывали давление на членов синьории, отвечавших за финансовое регулирование. Поэтому серебряная валюта обесценивалась и, хотя номинально оклады оставались теми же, реальные заработки понижались. Такую практику осуждал Антонин Пьероци, архиепископ Флоренции (1389–1459). Естественно, одновременное хождение двух валют порождало устойчивый спрос на услуги менял, которые за комиссионное вознаграждение обменивали флорины на пиччоли и обратно. Больше нигде в Европе, за исключением Венеции, такой ситуации не было.

Впервые выпущенный в 1252 г. флорин весил 3,53 г, или 72 грана, так как 96 флоринов отливались из флорентийского фунта, состоявшего из 339 г, или 6912 гран. Флорин содержал 24 карата золота, хотя на практике такой точности никогда не достигали из-за технических сложностей и невозможности полностью очистить металл от примесей.

Во избежание обрезывания и стирания в обычай вошло обращение золотых флоринов в небольших кожаных мешках, запечатанных печатью монетного двора, отсюда и название «запечатанные» флорины (fiorini di suggello). Такая практика упоминается уже в распоряжении корпорации менял от 1299 г. Корпорация угрожала серьезными штрафами любому своему члену, который в мошеннических целях будет выпускать запечатанные мешки, содержавшие облегченные или поддельные флорины. Несмотря на такие меры предосторожности, стандарт, установленный в 1252 г., оказалось невозможно поддерживать. Судя по всему, флорентийским властям не удалось предотвратить циркуляцию фальшивых флоринов, которые чеканились за границей. В результате после 1321 г., если не раньше, «запечатанные» флорины перестали содержать полный вес в 72 грана. Лишь в 1433 г. правительство Флоренции вернулось к прежнему стандарту, выпустив «широкий» флорин (fiorino largo), в котором содержалось на 10 % больше золота, чем в ходивших тогда «запечатанных» флоринах. За несколько лет разрыв увеличился на 20 %, и пять «широких» флоринов равнялись шести «запечатанным».

12 декабря 1464 г. такой обменный курс был легализован. Объявили, что все платежи, связанные с приданым, недвижимостью, переводными векселями и банковскими депозитами надлежит производить в «широких» флоринах соответствующего веса и чистоты. Последовавший закон от 22 октября 1471 г., вовсе отменивший «запечатанные» флорины, предписывал отныне хождение исключительно «широкого» флорина как денежной единицы для всех коммерческих операций, при которых по обычаю принято было рассчитываться в золотой, а не серебряной валюте.

Популярным расчетным средством во Флоренции XIV в. был фунт флоринов, или счетоводный фунт. Такой монеты в реальном обращении не было. Расчетный, или счетоводный, фунт равнялся 2 0/29 флорина. Счетоводный фунт, подобно английскому фунту, состоял из 20 счетоводных сольди (шиллингов или су), которые, в свою очередь, состояли из 12 счетоводных денаро каждое. Следовательно, счетоводный флорин состоял из 29 счетоводных сольди или 348 счетоводных денаро. Такую систему расчетов можно найти в libri segreti Банка Медичи, записи в которых охватывают период с 1397 по 1450 г. Иногда флорин также делился на 20 золотых сольдо, каждое из которых, в свою очередь, состояло из 12 золотых денаро. Такое деление становилось все более и более распространенным после введения «широкого» флорина. Хотя золотой флорин был реально существовавшей монетой, его доли, сольдо и денаро, были лишь расчетными единицами; в действительном обращении таких монет не существовало. Чтобы представить тогдашнюю систему в более сжатом виде, ее можно свести к следующим уравнениям:

Золото

1 флорин = 20 золотых сольдо = 240 золотых денаро

1 флорин = 29 счетоводных сольдо = 348 счетоводных денаро

20 флоринов = 29 счетоводных фунтов

Серебро

1 фунт серебра (пиччоли) = 20 серебряных сольди = 240 серебряных денаро (денье)

Как уже отмечалось, две валюты, основанные на золотом и серебряном стандарте, имели независимое друг от друга хождение. В результате возникли две различные ценовые системы. В целом оптовые цены котировались во флоринах и долях флорина, а заработную плату и розничные цены устанавливали в серебре. Такие банкиры, как Медичи, вели расчеты и свои бухгалтерские книги во флоринах. Серебром они пользовались редко, лишь при небольших операциях. В отличие от биметаллизма, получившего широкое распространение в XIX в., во Флоренции периода Средних веков и Возрождения не было зафиксированного законом курса обмена золота на серебро. Флорин не всегда стоил одно и то же количество серебряных пиччоли, так как курс колебался – в основном шел вверх – и иногда менялся из месяца в месяц или изо дня в день.

Фунтовая система, которая сохранилась по сей день в Великобритании, в Средние века применялась почти во всей Западной Европе, за исключением Испании, Португалии и Германии. Конечно, в разных странах фунты отличались по названию, а также по своей стоимости. Их не следует путать. Точно так же в наши дни необходимо различать бельгийские, французские и швейцарские франки. Хотя все они называются франками, это три разные валюты, которые сильно различаются по своей стоимости. Когда-то, до 1914 г., они имели одинаковую ценность, но разошлись с началом Первой мировой войны.

Английский фунт стерлингов находится в обращении и поныне. Во Фландрии коммерсанты вели расчеты в фунтах гроот (ит. lira di grossi, фр. livre de gros, флам. pond grooten Vlaamsch), имевших в своей основе гроот (grosso, gros, groot), мелкую серебряную монету. Фламандский фунт гроот не следует путать с венецианским фунтом гроот (который в бухгалтерских книгах Медичи называется также lira di grossi), состоявшим из 10 дукатов. На протяжении всего XV в. венецианские фунты стоили вдвое дороже фламандских. Более того, они были привязаны к золотому дукату, а не к серебряной монете. В Милане имел хождение еще один фунт (имперский), состоявший из 240 империалов, что гораздо мельче, чем предшествующие фунты, из-за постоянного обесценивания серебряного империала, к которому миланский фунт был привязан. Еще более запутанное положение возникло в Женеве, где в обращении находился не фунт, а экю. Стандартным символом, представлявшим эту единицу, был перевернутый треугольник (▽).

К сожалению, здесь часто возникает путаница из-за того, что хождение имели два вида экю, которые равнялись 1/64 или 1/66 золотой марки. В 1466 г., когда женевские ярмарки перенесли в Лион, бухгалтерию вели в экю, равных 1/64 марки. В авиньонском филиале расчеты велись во fiorini pitetti, которые были легче «запечатанных» флоринов и стоили 24 сольди по 12 денаро каждое, так что авиньонский флорин состоял из 288, а не из обычных 240 денаро. Филиал Банка Медичи при Римской курии вел расчеты в камеральных флоринах или fiorini di camera, для удобства делившихся на 20 расчетных (воображаемых) сольди по 12 денаро каждое. В Генуе и Барселоне у Банка Медичи филиалов не было, но купцы в этих двух городах вели расчеты в фунтах: генуэзском фунте, или lira genovese, в Генуе и барселонском фунте, или lira de barcellonesi, в Барселоне. В Генуе обменный курс иногда устанавливался на основе еще одного расчетного флорина, состоявшего из 25 генуэзских сольди.

В данной книге нет необходимости далее углубляться в валютные тонкости, объяснять другие осложнения или разъяснять денежную политику. Чтобы избежать путаницы, читателю достаточно будет ознакомиться с расчетными деньгами и денежными системами, которые применялись в документах Медичи и других коммерсантов XV в.

Глава 3

Предшественники Банка Медичи и его первые годы под управлением Джованни ди Биччи, 1397–1429 гг

До недавнего времени о предшественниках Банка Медичи ничего не было известно. Историки не могли объяснить, почему в начале XV в. он стал ведущим банкирским домом. Судя по сохранившимся документам, прямые предки основателя Банка Медичи, Джованни ди Биччи (1360–1429), не были банкирами и не состояли в корпорации менял. Они не накопили огромного состояния; главным образом они вкладывали деньги в сельскую недвижимость в Муджелло (район в Апеннинах в окрестностях Болоньи), откуда и происходят Медичи.

В 1363 г., когда отец Джованни, Аверардо детто (то есть известный как) Биччи, умер от чумы, он сделал несколько небольших завещательных даров и отвел 50 фунтов ди пиччоли (около 140 долларов) в возмещение неправедно полученных прибылей. Возвратив жене приданое в размере 800 флоринов, все оставшееся имущество он велел разделить поровну между пятью своими сыновьями: Маттео, Франческо, Микеле, Джованни и Паоло. 13 августа 1384 г., когда его вдова Джакома Спини составляла завещание, ее главными наследниками также значились пятеро сыновей. Нигде нет никаких доказательств, что Аверардо детто Биччи был выдающимся или хотя бы умеренно удачливым предпринимателем.

До последнего времени историки уделяли недостаточно внимания их дальнему родственннику, мессеру Вьери ди Камбио (или Камбьоццо) де Медичи (1323–1395), который после 1370 г. стал одним из ведущих флорентийских банкиров. Роль этого человека чрезвычайно важна: сейчас уже нет сомнений в том, что Банк Медичи, основанный Джованни ди Биччи, отпочковался от банкирского дома мессера Вьери. И Джованни, и его старший брат Франческо служили в банке своего родственника. Они начали учениками, были повышены в факторы, а затем доросли до партнеров[20].

Мессер Вьери ди Камбио де Медичи не принадлежал, подобно своим дальним родственникам, к ветви Кафаджоло или Аверардо. Он принадлежал к другой ветви семьи, родоначальником которой считается Липпо ди Кьяриссимо. Еще одним представителем этой ветви был Сальвестро ди мессер Аламанно, двоюродный брат Вьери, который сыграл заметную роль в восстании чомпи (1378). Вьери стал одним из первых Медичи, получивших рыцарское звание[21].

В 1348 г. Вьери ди Камбио вступил в корпорацию менял. Он занимался банковским делом сорок с лишним лет, учредив ряд компаний и постепенно расширяя сферу деятельности. В нее входило не только банковское дело, но и торговля, так как в 1369 г. «Вьери ди Камбио де Медичи и K°.» числится среди флорентийских домов, которые занимались грузоперевозками через территорию Пизы. К 1385 г. компания «Вьери де Медичи и Якопо ди Франческо Вентури» даже открыла филиал в Венеции, который занимался иностранными векселями, и имела корреспондентов на побережье Далмации, в Заре, где ее представителем был Паоло ди Берто Грассини.

Судя по архивам корпорации менял, лишь в 1382 г. Франческо ди Биччи де Медичи (ок. 1350–1412) приняли в компанию в качестве младшего партнера. Другими партнерами Вьери в то время были: Никколо ди Риккардо Фаньи, или маэстро Фаньо, Джованни ди Арриго Ринальдески да Прато и Якопо ди Франческо Вентури. За восемь лет Франческо ди Биччи де Медичи дорос до старшего партнера. До наших дней дошел документ от 4 июля 1390 г., составленный в пользу «мессера Вьери и Франческо де Медичи» в Генуе, что предполагает, что у банка Вьери имелись филиалы по всей Италии. Вдобавок к отделениям в Венеции и Генуе у банка имелся филиал в Риме. Начиная с 1385 г. управляющим римским филиалом был Джованни ди Биччи (1360–1429), младший брат Франческо, человек, который позже основал Банк Медичи и стал родоначальником правящих Медичи[22].

Несомненно, римский филиал имел статус отдельной компании, в которой Джованни ди Биччи принимал участие в качестве младшего партнера и управляющего. По подобному образцу позже выстраивалась структура его собственного банка. Возможно, он инвестировал в компанию приданое своей жены, Пиккарды Буэри, в размере 1500 флоринов. В 1386–1393 гг. компания называлась «Вьери и Джованни ди Медичи в Риме». Это убедительное свидетельство, поскольку до нас дошли пять деловых писем от 1392 г. с такой подписью из архивов Даттини (они были адресованы конторам Франческо Даттини во Флоренции, Пизе и Генуе).

Сотрудничество Джованни ди Биччи с Вьери ди Камбио окончилось самое позднее в 1393 г. С тех пор на письмах, сохранившихся в архиве Датини, которые рассылались Банком Медичи в Риме, имя Вьери опускается, а компания носит название: «Джованни де Медичи и компания в Риме». Скорее всего, Вьери отошел от дел из-за слабого здоровья, ведь ему было уже за семьдесят, и через два года (13 сентября 1395 г.) он умер. Запись в первой libro segreto, начатой в 1397 г., подтверждает, что Джованни ди Биччи, учредив свою компанию, вынужден был принять все активы и обязательства «мессера Вьери и компании», в том числе ряд безнадежных долгов. В новую компанию, носившую имя самого Джованни, в качестве младшего партнера входил Бенедетто ди Липпаччо де Барди, который позже стал главным управляющим Банком Медичи.

После своего закрытия в 1391 или 1392 г. банк мессера Вьери ди Камбио распался на три независимых учреждения. Первой стала компания, учрежденная племянником Вьери, Антонио ди Джованни ди Камбио де Медичи (ум. 1396) с партнерами Якопо ди Франческо Вентури и Джованни ди Сальвестро. Она просуществовала недолго; после 1395 г. в архиве корпорации менял она уже не упоминается. Второй компанией стал банк, основанный Франческо ди Биччи на имя его сына Аверардо ди Франческо (ок. 1372–1434)[23]. Эта компания, хотя и не настолько влиятельная, как банк Джованни ди Биччи, продержалась довольно долго и прекратила свое существование только в 1443 г., через много лет после смерти Аверардо. Третьей была компания, расположенная в Риме и руководимая Джованни ди Биччи, младшим братом Франческо. Именно этот третий банк занял такое видное место в истории.

Хотя Вьери ди Камбио де Медичи в 1393 г., когда он отошел от дел, был стар, два его сына, Никкола (1385–1454) и Камбьоццо, или Камбио (1390–1465), были еще совсем мальчиками и не могли перенять у него дела. Вот почему Вьери, поняв, что его здоровье слабеет, вынужден был продать банк дальним родственникам, а не принять в компанию собственных сыновей. Позже Никкола и Камбио вошли в компанию и учредили собственный банкирский дом с отделениями во Флоренции и Риме. Дела в банке шли не блестяще – скорее всего, из-за их некомпетентности. Они и их потомки обеднели и впали в забвение. Когда в 1438 г. молодой Джованни ди Козимо де Медичи (1421–1463) временно служил учеником при папском дворе в Ферраре, его наставник, сер Джованни д’Оттавиано Каффареччи из Вольтерры, призывал его серьезно относиться к работе и напоминал о судьбе Никколы и Камбио ди мессер Вьери, которые потеряли отцовское состояние из-за своей неопытности и невежества в делах.

Историки, даже итальянцы, часто путают Банк Медичи, основанный Джованни ди Биччи, с конкурирующим учреждением, которым управлял его племянник, Аверардо ди Франческо ди Биччи. На самом деле это были два разных банка. Правда, они тесно сотрудничали в 1393–1397 гг., когда Джованни ди Биччи, переведя штаб-квартиру из Рима во Флоренцию, стал совершенно независимым от банкирского дома племянника. Чтобы избежать дальнейшей путаницы, наверное, лучше ненадолго отклониться от темы и кратко рассказать историю банка Аверардо, который прекратил свое существование в 1443 г., когда пресеклась линия, восходящая от Франческо ди Биччи.

Сведения о деятельности этого банка вполне доступны, потому что в архиве Флоренции случайно сохранился фрагмент бухгалтерской книги за 1395 г. по флорентийскому летоисчислению, то есть с 25 марта 1395 до 24 марта 1396 г. Некоторые ученые полагали, что фрагмент относится к банку Джованни, но на самом деле он имеет отношение к банку Аверардо. Хотя вопрос остается спорным, не приходится сомневаться в том, что данная бухгалтерская книга велась по всем правилам двойной бухгалтерии. Судя по ней, компания Аверардо ди Франческо де Медичи вела операции не только во Флоренции, но и за ее пределами и активно занималась переводными векселями. Кроме того, компания торговала шерстью и другими товарами, занималась морским страхованием. И все же главным в ее деятельности были обменные операции.

Вначале Аверардо был представлен в Риме «Джованни де Медичи и K°.», то есть компанией своего дяди. В сохранившемся фрагменте бухгалтерской книги есть даже два счета, открытые на имя Джованни ди Биччи в Риме: счет per noi и per loro. Поскольку они являются самыми активными из описанных в уцелевшем фрагменте, вполне можно заключить, что два банка Медичи, банк дяди и банк племянника, не конкурировали, а работали рука об руку. Конечно, их отношения немного изменились после того, как Джованни ди Биччи основал собственный банк во Флоренции (1397) и больше не нуждался в услугах компании племянника. Помимо Рима, компания Аверардо в 1395 г. имела банки-корреспонденты в большинстве крупных торговых и банковских центров средневековой Европы. Всеми этими корреспондентами были, разумеется, флорентийские коммерческие дома, возможно, за исключением «Паоло ди сер Амато и K°.» в Перудже.

Поскольку папский двор был важным источником капитала, после решительного шага дяди Аверардо де Медичи решил нанести встречный удар и открыть филиал в Риме, а некоторые депозиты перенаправить в собственный банк. Неясно, когда он принял такое решение, но в 1411 г. такой филиал существовал под управлением Андреа ди Липпаччо де Барди (ум. 1433), который служил у Аверардо де Медичи, начиная с 1402 г. или ранее. В названии римского филиала не было имени Аверардо; он назывался «Андреа де Барди и K°.». Наверное, стоит упомянуть о том, что Андреа ди Липпаччо был братом Бенедетто и Иларионе ди Липпаччо де Барди, которые, как мы увидим позже, были, в свою очередь, главными управляющими банком Джованни ди Биччи. Начиная с 1422 г. римское отделение банка Аверардо действовало под вывеской «Франческо ди Джакинотто Босколи и компания». Управлять филиалом Босколи помогали два младших партнера: Андреа ди Гульельмино де Пацци и сын самого Аверардо, Джулиано де Медичи. Как ни странно, римский филиал функционировал без основного капитала. Возможно, это сочли ненужным, поскольку папский двор чаще вкладывал, чем занимал деньги. Судя по налоговой декларации Аверардо за 1427 г., дела в римском филиале шли не слишком хорошо и он в лучшем случае оставался безубыточным. Правда, его декларацию, возможно, не стоит принимать во внимание, поскольку ее главной целью было заплатить меньше налога.

В отличие от банка Джованни ди Биччи банк Аверардо ди Франческо никогда не стремился расширить свою деятельность по ту сторону Альп, но начиная с 1420 г. банк открыл контору в Пизе и филиалы в Испании – один в Барселоне и еще один в Валенсии. Последний был в форме accomandite (товарищества на вере, командитного товарищества), в котором партнеры-инвесторы, в данном случае Аверардо де Медичи и Бардо ди Франческо ди мессер Алессандро де Барди, брали на себя ответственность лишь в пределах своих первоначальных инвестиций. В тот период оба банка Медичи выбирали факторов и партнеров по мере возможности из представителей семей Медичи и Барди. Например, после 1426 г. Фантино ди Фантино де Медичи, который покинул службу у Джованни ди Биччи, был нанят Аверардо и возглавлял его барселонскую контору.

В политике Аверардо ди Франческо де Медичи всегда поддерживал родственников. В 1433 г. он отправился в ссылку одновременно со своими двоюродными братьями, Козимо и Лоренцо ди Джованни де Медичи. Он вернулся во Флоренцию в октябре 1434 г., после того как Медичи призвали обратно, но был так болен, что 22 ноября составил завещание, а 5 декабря 1434 г. скончался. Его сын Джулиано умер 19 июня 1436 г., а внук Франческо – 20 февраля 1443 г. Со смертью последнего пресеклась ветвь потомков Франческо ди Биччи, а все ее имущество в Муджелло, в том числе укрепленная вилла Кафаджоло, перешло Козимо и его племяннику, Пьерфранческо ди Лоренцо.

Рассказ о жизни и деятельности Аверардо не настолько уводит в сторону от основного повествования, как может показаться. Помимо разъяснения частой путаницы, он показывает, что, хотя два конкурирующих банка Медичи до определенной степени соперничали, они сотрудничали в других областях, где сферы их деятельности не пересекались.

В 1393 г., как упоминалось выше, к Джованни ди Биччи де Медичи (1360–1429) перешел филиал мессера Вьери в Риме, которым он до того несколько лет управлял. С этой целью он основал компанию с Бенедетто ди Липпаччо де Барди (1373–1420), человеком молодым, но многообещающим и очень способным. Хотя таким образом Джованни ди Биччи стал независимым, он по-прежнему действовал в связке с племянником, Аверардо ди Франческо, и выступал корреспондентом последнего в Риме. Их сотрудничество продолжалось до 1 октября 1397 г., когда Джованни перенес штаб-квартиру в свой родной город – Флоренцию. Поэтому разумно считать датой основания знаменитого Банка Медичи не 1393, а 1397 г.

Судя по цеховым архивам, переехав из Рима во Флоренцию, Джованни ди Биччи образовал товарищество с Бенедетто де Барди, который оставался во главе отделения при Римской курии, и Джентиле ди Бальдассаре Буони (1371–1427), который оставил дела в Пизе, чтобы вступить в новую компанию. Судя по libro segreto Банка Медичи, первоначальный капитал составлял 10 тыс. флоринов, из которых свыше 50 % (5500 флоринов) предоставил Джованни ди Биччи, а оставшуюся сумму – два его компаньона (2 тыс. Бенедетто де Барди и 2500 – Джентиле Буони)[24]. Товарищество просуществовало всего несколько месяцев, либо потому, что Джентиле не удалось внести свою долю, либо потому, что они с Джованни не поладили. Наверное, Джованни де Медичи принял мудрое решение, разорвав отношения с Джентиле. Последний, как показывает его последующая биография, не обладал необходимыми качествами для того, чтобы стать удачливым предпринимателем. Он умер в нищете в 1427 г. после того, как его посадили в тюрьму за долги по запросу мессера Палла ди Нофри Строцци[25]. Во всяком случае, судя по цеховым архивам, в 1398 и 1399 гг. единственным партнером Джованни ди Биччи оставался Бенедетто де Барди.

Таблица 6

Корреспонденты компании «Аверардо ди Франческо де Медичи» в 1395 г.

* Начиная с 1384 г. в компанию вступил Джованни д’Адоардо Портинари.

Джованни де Медичи уже был членом корпорации менял (Arte del Cambio); он вступил туда в 1386 г. Но его партнер, Бенедетто ди Липпаччо, судя по записи в корпоративном журнале за 1397 г., туда не вступал. В соответствии с правилами, от Бенедетто потребовали вступить в корпорацию, потому что он стал партнером банка во Флоренции, а не только в Риме. Вместо того чтобы лично явиться к цеховым старшинам, он назначил своим представителем Джованни ди Биччи и был принят в корпорацию 25 февраля 1398 г. (по новому стилю – далее н. с.).

Хотя документов, которые проливали бы свет на мотивы, побудившие Джованни ди Биччи перевести штаб-квартиру из Рима во Флоренцию, не сохранилось, о причинах перевода догадаться нетрудно. В то время как Рим был источником капитала, Флоренция, крупнейший банковский центр в Европе, предлагала лучшие возможности для инвестиций. Вероятно, Джованни ди Биччи, стремясь действовать на флорентийском денежном рынке, искал применение для добавочных капиталов своего римского отделения. Возможно также, что он хотел лично контролировать предоставление кредита или ему казалось, что племянник Аверардо служит ему недостаточно хорошо.

В результате ухода Джентиле Буони капитал банка во Флоренции сократился с 10 до 8 тыс. флоринов, из которых 6 тыс. флоринов внес Джованни ди Биччи и 2 тыс. флоринов – его единственный оставшийся партнер, Бенедетто ди Липпаччо де Барди. Прибыль за первые 1,5 года работы, с 1 октября 1397 по 24 марта 1399 г., была удовлетворительной, но не чрезмерной. Она составляла 1728 счетоводных флоринов 25 сольдо 3 денаро. После выплаты 160 флоринов начисленной заработной платы и вычета 368 счетоводных флоринов 25 сольдо 3 денаро на оплату аренды и безнадежные долги, оставшиеся 1200 «запечатанных» флоринов разделили между партнерами пропорционально внесенному капиталу:

3/4 отошли Джованни ди Биччи и 1/4 – Бенедетто ди Липпаччо. Такой чистый доход, составлявший 10 % годовых, ни в коей мере нельзя считать высоким в то время, когда банки платили по срочным вкладам от 7 до 8 % годовых, а иногда даже больше.

Вскоре после открытия конторы во Флоренции Банк Медичи попытался закрепиться и в Венеции. В обоих случаях цель, скорее всего, была одна: удачно инвестировать получаемые или даваемые взаймы капиталы. Как бы там ни было, в начале 1398 г. одного из факторов римского филиала, Нери ди Чиприано Торнакуинчи, послали изучить обстановку в Венеции. Очевидно, задание было выполнено успешно, и Нери Торнакуинчи пробыл в Венеции четыре года, с 1398 до 1401 г., действуя как агент на жалованье Банка Медичи. В награду за услуги ему выплатили 1600 флоринов – жалованье и особую премию.

25 марта 1402 г., когда открыли филиал, Нери Торнакуинчи стал его первым управляющим. К сожалению, он не оправдал ожиданий и совершил роковую ошибку, предоставив кредит немцам в нарушение партнерского соглашения. Немцы объявили дефолт, и Нери Торнакуинчи, чтобы покрыть убытки, занял деньги под 8 % и сообщил о вымышленных прибылях. Когда старшие партнеры обнаружили эти нарушения, Нери Торнакуинчи отозвали, и управляющим стал Джованни ди Франческо да Гальяно (25 апреля 1406 г.).

Сначала основной капитал венецианского филиала установили в размере 8 тыс. флорентийских флоринов, или 7716 венецианских дукатов. Через несколько месяцев Нери Торнакуинчи внес еще тысячу флоринов. Хотя он внес лишь 1/9 часть капитала, в награду за службу ему причиталась 1/4 прибыли. Вместо того чтобы выплачивать жалованье управляющим филиалами, в Банке Медичи было принято давать им бо́льшую долю прибыли, чем следовало по размеру их доли капитала. Оставшаяся прибыль, или 3/4, отходила Банку Медичи и делилась в обычной пропорции между двумя партнерами, Джованни ди Биччи и Бенедетто ди Липпаччо[26].

Экономическая политика Венецианской республики во многом строилась на сохранении контроля над торговлей с Левантом. До тех пор пока граждане других государств не составляли венецианцам конкуренции в этой сфере, они могли вести дела в Венеции. Венецианцы не возражали и против того, чтобы иностранные банки открывали в Венеции свои филиалы, ведь подобные учреждения ввозили капитал и таким образом способствовали расширению торговли.

В XIV и XV вв. Флоренция была крупным и процветающим центром текстильной промышленности, к которой так или иначе были причастны почти все ведущие семьи. Уже 1 апреля 1402 г. Банк Медичи решил последовать всеобщему примеру и открыть суконную мануфактуру. Новую компанию открыли на имя Козимо, старшего сына Джованни, которому тогда было всего 13 лет. Он, разумеется, был слишком молод и незрел для того, чтобы по-настоящему принимать участие в управлении. Хотя это может показаться странным, открывать предприятия на имена несовершеннолетних детей было распространенной практикой во Флоренции. Вероятно, этот обычай был пережитком феодального культа семьи. В случае банкротства ответственность несли, разумеется, реальные партнеры, поименованные в уставе компании. Согласно еще одному флорентийскому обычаю, Банк Медичи предоставил 3 тыс. флоринов, бо́льшую часть капитала, но управление мануфактурой поручалось специалисту, хорошо знакомому с тонкостями производства. Его звали Микеле ди Бальдо ди сер Микеле. Неизвестно, внес ли Микеле ди Бальдо свою долю капитала. Так как ему причиталась половина прибыли, вероятно, он что-то внес – возможно, тысячу флоринов.

В 1408 г. образовалась еще одна суконная мануфактура. Ее назвали «Лоренцо ди Джованни де Медичи и K°., шерстяники». Лоренцо звали второго сына Джованни, которому тогда исполнилось 13 лет. Капитал в размере 4 тыс. флоринов предоставил исключительно Банк Медичи, но бремя управления легло на плечи Таддео ди Филиппо, превосходно разбиравшегося в производстве тканей.

С течением времени вторая мануфактура оказалась более рентабельной, чем первая, – несомненно, благодаря превосходному управлению. Что же еще могло вызвать такую разницу? Хотя в документах содержатся лишь намеки, несомненно, Таддео ди Филиппо и позже его сын Антонио досконально разбирались в своем деле. Они верно служили Медичи много лет и стали состоятельными людьми. Первая мануфактура не приносила прибыли, и в 1420 г. ее закрыли, хотя 10 лет спустя открыли заново с новым руководством.

Учреждение второй суконной мануфактуры в 1408 г. знаменует конец первого периода экспансии Банка Медичи. Много лет – до 1426 г. – к уже существующим филиалам и отделениям не добавлялись новые. Помимо штаб-квартиры во Флоренции, в банк входили два филиала за пределами города-государства, в Венеции и в Риме, а также два промышленных предприятия в пределах города. Кроме того, римскому филиалу подчинялись дочерние отделения в Неаполе и Гаэте (открытые в 1400 г.). К сожалению, по сохранившимся документам невозможно установить их точный юридический статус. Однако известно, что неаполитанское отделение в 1415 г. было организовано как коммандитное товарищество (товарищество на вере), в котором Медичи играли роль вкладчиков-коммандитистов: они отвечали по обязательствам товарищества лишь в пределах своего вклада и не принимали участия в осуществлении товариществом предпринимательской деятельности.

В 1402 г. совокупный капитал, внесенный в банковское дело Джованни ди Биччи и его партнером, составлял почти 20 тыс. флоринов: по 8 тыс. флоринов во Флоренции и в Венеции и всего 4 тыс. флоринов в Риме. Конечно, в эту сумму не входит дополнительная тысяча флоринов, внесенная Нери Торнакуинчи в качестве его доли капитала в Венеции. С течением времени структура капитала менялась, поскольку каждая новая редакция партнерского соглашения обычно включала несколько изменений. Так, в 1406 г., когда заключили новый контракт с Джованни ди Франческо да Гальяно, капитал в венецианском филиале устанавливался в размере 8 тыс. дукатов, или 800 венецианских фунтов гроот. Как обычно, основную часть, то есть 7 тыс. дукатов, предоставлял Банк Медичи, а младший партнер – оставшуюся тысячу дукатов. Тем не менее Джованни ди Франческо получал право на 1/4 прибыли, как будто его доля составляла 2 тыс. дукатов, а доля прибыли его патронов была пропорциональна всего 6, а не 7 тыс. дукатов. В течение всего существования Банка Медичи инвестиции в местную промышленность играли второстепенную роль. В 1408 г. они доходили до 7 тыс. флоринов: 3 тыс. флоринов были вложены в первую суконную мануфактуру и 4 тыс. флоринов – во вторую.

Было бы досадной ошибкой преувеличивать размер средневековых банков и изображать их гигантскими учреждениями, которые вели дела в офисных зданиях с мраморными вестибюлями и рядами окон, за которыми толпа служащих считала деньги и составляла документы. На самом деле средневековые банкиры вели дела в маленьких конторах, в которых стояли лавки или прилавок и несколько столов. Считали в лучшем случае на счетах, передвигая костяшки. Считалось исключительным случаем, если в такой «бухгалтерии» работали более шести клерков. Судя по записям во внутренних бухгалтерских книгах, в платежной ведомости Банка Медичи за 24 марта 1402 г. значилось не более 17 имен. Лишь пять клерков служили в штаб-квартире во Флоренции, а штат филиалов был еще меньше: четыре фактора в Риме и Венеции и столько же – в Неаполе и Гаэте, вместе взятых (таблица 7).

Нетрудно догадаться, что Медичи не слишком щедро платили своим факторам и не переманивали их у конкурентов. Очень хорошо платили только двум служащим. Одним был Нери ди Чиприано Торнакуинчи, управляющий венецианским филиалом, которого собирались сделать партнером. Старшие партнеры (maggiori) были так довольны его службой, что подарили ему 1600 флоринов за 4 года, что превышало согласованный размер заработной платы. Вторым был Иларионе де Барди, который получал 100 флоринов, но он был братом Бенедетто, партнера и правой руки Джованни ди Биччи. Еще четыре фактора получали 50 флоринов или больше. Кассир, даже такой, как Джеремия ди Франческо, уже находящийся в положении доверенного лица, не зарабатывал более 40 флоринов в год. Правда, в 1403 г. его заработную плату повысили до 50 флоринов[27]. Новички, главным образом посыльные, начинали с 20 флоринов в год.

Повышение жалованья и продвижение по службе, конечно, во многом зависели от результатов труда. Иногда служащие делали поистине стремительную карьеру. Так, заработную плату Джулиано ди Джованни ди сер Маттео, клерка во флорентийской конторе Банка Медичи, повысили с 48 флоринов в 1401 г. до 65 в 1402 г., до 80 в 1403 г. и до 100 флоринов в 1406 г. К тому времени он, судя по всему, был управляющим отделением на Новом рынке (Tavola), так как в 1407 г. его зарплата неожиданно выросла со 100 до 200 флоринов. Судя по документам, к нему относились как к партнеру. В 1408 г. он определенно перестал быть платным фактором, и ему назначили долю в размере 1/7 от доходов, полученных в местном отделении банка.

Таблица 7

Персонал Банка Медичи на 24 марта 1402 г. (н. c.)

* Франческо д’Андреа Баруччи был фактором в компании Медичи начиная с 1398 г., но неизвестно, сколько он получал в год, потому что лишь в 1403 г. на его счет перевели общую сумму начисленной заработной платы.

Так же варьировались выплаты и у Франческо Датини: новичкам он назначал 15–20 флоринов, а квалифицированные факторы, способные управлять филиалом, получали по 100 флоринов и более. Сто флоринов соответствуют примерно нынешним 400 долларам. Возможно, сумма кажется не слишком впечатляющей, но необходимо учитывать, что покупательная способность денег в Средние века была гораздо выше, чем в настоящее время. Маловероятно, чтобы управляющие деловыми предприятиями в то время жили в стесненных обстоятельствах. Человек, получавший 150–200 флоринов в год, жил весьма прилично по меркам своего времени. Он мог себе позволить большой дом, одного-двух слуг и лошадь или мула в конюшне.

Судя по всему, деловая хватка была не единственной причиной повышения, хотя она считалась немаловажной чертой. Свою роль играли и родственные связи. Хорошим примером служит Иларионе ди Липпаччо де Барди (ок. 1379–1433). В 1400 и 1401 гг. он как помощник управляющего римским филиалом получал 100 флоринов, хотя тогда ему был всего 21 год. За следующие пять лет (1402–1406 включительно) он получил заработной платы и премий на сумму в 2 тыс. флоринов, или 400 флоринов в год. Вероятно, начиная с 1402 г. Иларионе де Барди управлял римским филиалом вместо своего брата Бенедетто, чье присутствие требовалось во Флоренции, рядом с Джованни ди Биччи. В 1407 г. Иларионе де Барди приняли партнером в Риме, но не во Флоренции. Он внес тысячу флоринов из капитала в 7 тыс. флоринов, а остальное внесли Банк Медичи, партнерами в котором были и его старший брат, и Джованни ди Биччи. Согласно уставу, Иларионе назначалась 1/4 часть прибыли, несмотря на то что его доля в основном капитале составляла всего 1/7. До 1420 г. он оставался во главе римского отделения, точнее, банка, который следовал за папским двором в его странствиях по Италии и даже на берега швейцарских озер. В 1420 г., после смерти Бенедетто, именно Иларионе сменил его на посту главного управляющего. Конечно, такой успешной карьерой он был обязан не только родственным связям; для того чтобы так долго сохранять доверие Джованни ди Биччи, а позже Козимо, одних связей было мало. Судя по всему, Иларионе де Барди был исключительно способным управленцем и проницательным финансистом.

Банк Медичи в тот период до определенной степени предпочитал выбирать конторских служащих из кланов Медичи и Барди. Некоторые из нанятых долго не продержались – скорее всего, потому, что их служба оказалась неудовлетворительной. Однако есть запись, связанная с Антонио ди Таленто де Медичи, который прослужил два года в качестве giovane (младшего клерка) во флорентийском отделении, а затем был уволен. Еще одного Медичи, Камбио д’Антонио, прослужившего два года кассиром, уволили в 1420 г., когда истек срок партнерского соглашения. В качестве причины увольнения называлось то, что он оставил работу и бежал от чумы. В том же году за кражу небольшой суммы уволили молодого человека из семьи Барди, Террино ди Джованни. Та же участь постигла другого клерка, возможно его сообщника, также уличенного в мелком воровстве.

Как уже говорилось выше, до наших дней дошли три внутренние бухгалтерские книги (libri segreti), принадлежавшие Банку Медичи. В них последовательно отражен период в полвека с лишним, с 1 октября 1397 до 24 марта 1451 г. Во флорентийских компаниях такие бухгалтерские книги обычно вел один из партнеров; когда книга не была нужна, ее прятали в сундук, который запирался на замок. В книгах такого рода содержались сведения конфиденциального характера, например сведения о долях капитала и распределении прибыли между партнерами, которые считалось разумным скрывать от посторонних глаз. Кроме того, иногда в libro segreto содержались сведения о жалованье сотрудников и о вкладах высокопоставленных клиентов, таких как кардиналы, принцы или государственные служащие высокого ранга. Они стремились сохранить свои вклады в тайне примерно так же, как нынешние правители и политики, которые заводят номерные счета в швейцарских банках.

В Банке Медичи велась libro segreto, посвященная общим вопросам; в нее записывались суммы капитала, вложенные в дочерние компании, а также прибыли или убытки, о которых последние регулярно сообщали в штаб-квартиру. Помимо такой общей libro segreto, в каждом филиале велись свои конфиденциальные бухгалтерские книги. Таким секретным документам придавалось настолько большое значение, что их вели не на бумаге, а на пергаменте.

К счастью, три дошедшие до нас бухгалтерские книги велись в штаб-квартире; поэтому в них включены все торгово-промышленные предприятия Медичи. В результате мы обладаем полными сведениями о финансовой структуре и результатах деятельности головной компании и всех дочерних компаний с 1397 по 1451 г. Лишь в самом раннем из трех сохранившихся манускриптов много записей, связанных с жалованьем управляющих отделениями и конторских сотрудников. С другой стороны, отсутствуют первые девять томов, в которых раскрывалось содержание партнерских соглашений всех компаний, которые контролировались Медичи. Две последние libri segreti сохранились полностью и содержат текст соглашений в дополнение к обычным записям, какие можно найти в бухгалтерской книге такого типа.

В первой libro segreto записаны прибыли, полученные различными предприятиями Медичи в 1397–1420 гг. Сведения кратко изложены в таблицах 8 и 9. Конечно, в списке прибылей перечислена чистая прибыль, которая приходилась на долю двух партнеров, Джованни ди Биччи и Бенедетто де Барди, за вычетом резервов на выплату безнадежных долгов, непредвиденных обстоятельств и – в каждом случае – за вычетом доли управляющего филиалом. Как мы видели, обычно управляющие на местах были не простыми служащими, а партнерами. Каждому управляющему, вместо жалованья, выплачивалось вознаграждение в виде доли в прибылях его отделения.

Как ясно показывает таблица 8, основным источником доходов был филиал, относившийся к Римской курии, так как он приносил более половины всей прибыли в 1397–1420 гг. В качестве банка-депозитария Апостольской палаты Медичи не только распоряжались средствами из папской казны, но и вели финансовые дела кардиналов и прелатов, находившихся при «римском дворе», который именовали именно так даже тогда, когда папский двор находился в Болонье, Ферраре или самой Флоренции. В Средние века Ватикан представлял единственную державу, которая собирала доходы во многих странах и потому вынуждена была прибегать к помощи международных банков, которые переводили средства по мере необходимости. Более того, Римская курия обычно выступала в роли кредитора или хранителя, а не заемщика. При таких обстоятельствах не приходится удивляться, что «римский» филиал Банка Медичи процветал на обменных операциях. Он не только приносил основную массу доходов; римский филиал был самым рентабельным из всех с точки зрения инвестированного капитала. Доходность превышала 30 %, что высоко по любым меркам.

Таблица 8

Прибыль Банка Медичи в 1397–1420 гг.

Таблица 9

Прибыль, полученная партнерами Банка Медичи в 1397–1420 гг.

Судя по документам, Неаполь, в отличие от Рима, терял позиции и его доходы неуклонно снижались, особенно после 1410 г. Поэтому неудивительно, что через несколько лет (1425) Медичи пришлось закрыть неаполитанский филиал. Флоренция и Венеция оставались в том же положении, но играли не такую важную роль, как Рим. Хотя штаб-квартира находилась во Флоренции, Медичи никогда не зарабатывали большую часть денег у себя на родине. Судя по таблице 8, даже в сочетании банковской деятельности и работы мануфактур местная прибыль не превышала 23 % от общей суммы. Одно из двух промышленных предприятий, как показывают данные в таблице, работало гораздо успешнее другого, возможно, потому, что оно лучше управлялось.

Сравнить годовые прибыли или убытки разных филиалов невозможно из-за недоступности нужных данных. Средневековые бухгалтеры не отличались последовательностью: иногда они записывали прибыль год за годом, а иногда складывали прибыль за несколько лет и записывали лишь средний показатель.

Иногда прибыль реинвестировалась и способствовала финансовой экспансии. Однако значительная часть доходов изымалась и использовалась для приобретения недвижимости – как в городе, так и в сельской местности. Хотя Джованни ди Биччи не унаследовал от отца большого имения, он значительно расширил свои владения, скупая фермы и сельскохозяйственные угодья в окрестностях Флоренции и дальше, в окрестностях Муджелло, откуда происходила его семья. Как бы там ни было, он стремительно поднимался по общественной лестнице.

Ничто не демонстрирует его восхождение наверх лучше, чем налоговые декларации. В 1396 г. ему начислили всего 14 флоринов налога, в то время как наследники мессера Вьери ди Камбио де Медичи уплатили 220 флоринов. В 1403 г. Джованни ди Биччи впервые уплатил больше своего брата, Франческо ди Биччи; их налоги составили 150 и 132 флорина соответственно. Судя по той же ведомости, Франческо Датини уплатил 360 флоринов, а наследники Вьери ди Камбио – 748 флоринов. 10 лет спустя, в 1413 г., налог Джованни ди Биччи в размере 260 флоринов превосходил налог сыновей Вьери, который в сумме составлял 235 флоринов. К 1427 г., когда ввели катасто, Джованни уплатил 397 флоринов, второй по величине налог во Флоренции. Его превзошел лишь мессер Палли ди Нофри Строцци, которому начислили 507 флоринов. Правда, два брата Панчатики, Габриэлло и Джованни, заплатили бы больше остальных, если бы их налог не поделили между ними. Сумма их долей составляла 636 флоринов.

В 1420 г., когда умер главный управляющий Бенедетто де Барди, его сменил младший брат Иларионе, который до того возглавлял римский филиал. После этого назначения Банк Медичи претерпел общую реорганизацию. Очевидно, принимая дела, Иларионе попросил предоставить ему свободу действий. Так, были уволены все младшие служащие во флорентийской конторе. Правда, некоторых вскоре приняли обратно – скорее всего, тех, у кого наладились хорошие отношения с новым руководством. Конечно, после смерти Бенедетто пришлось автоматически расторгнуть все действовавшие партнерские соглашения и заключить новые. Таким положением воспользовались, чтобы произвести тщательную чистку и пересмотреть все текущие соглашения. Например, тотчас же расторгли сотрудничество с Микеле ди Бальдо, чья суконная мануфактура была убыточной. Назначили новых управляющих филиалами, чьи обязанности были тщательно расписаны. Разумеется, то же самое случается в современных корпорациях после смены руководства – например, в 1946 г., когда Генри Форд II сменил своего деда на посту компании «Форд мотор».

Джованни ди Биччи, которому на тот момент исполнилось 60 лет, официально отошел от дел, хотя он вполне мог неофициально выступать в роли консультанта. Во всяком случае, новое соглашение с Иларионе де Барди было составлено на имя сыновей Джованни ди Биччи, Козимо и Лоренцо. Капитал был установлен в размере 24 тыс. флоринов, из которых 16 тыс. должны были предоставить братья Медичи и 8 тыс. – Иларионе. В той же пропорции делились и прибыли. Этот капитал затем распределялся по дочерним предприятиям в следующем порядке: 10 500 флоринов – в отделение во Флоренции, 7500 «запечатанных» флоринов (7 тыс. венецианских дукатов) – в филиал в Венеции и 6 тыс. флоринов в филиал при Римской курии.

Важные перемены произвели в двух из трех филиалов. Новым местным управляющим во Флоренции стал Фолько д’Адоардо Портинари (ок. 1386–1431), чей прадед приходился братом Дантовой Беатриче. В дополнение к 10 500 флоринам, поставленным Банком Медичи, он внес 1500 флоринов, поэтому общая сумма, вложенная в отделение во Флоренции, составляла 12 тыс. флоринов. Хотя Фолько Портинари внес лишь 1/8 часть суммы, ему причиталась 1/5 прибылей. Такое же соглашение было заключено с Бартоломео д’Андреа ди Бартоломео де Барди (ок. 1397–1429), которого поставили во главе римского филиала. По условиям соглашения он должен был внести 1 тыс. флоринов в капитал и получать 1/4 прибылей. Когда он уехал из Флоренции, чтобы приступить к новым обязанностям, старшие партнеры (maggiori) снабдили его подробными письменными инструкциями о том, как надлежит предоставлять ссуды кардиналам, прелатам и местным купцам. В Венеции никаких резких изменений не произошло, и общее содержание нового партнерского соглашения не сильно отличалось от существующих. Управляющий, Джованни д’Адоардо Портинари (1363–1436), оставался на тех же условиях: он предоставлял 1 тыс. дукатов, а старшие партнеры – 7 тыс. дукатов основного капитала, который, таким образом, составлял 8 тыс. дукатов. В качестве вознаграждения за службу ему полагалась 1/4 часть прибылей.

Таблица 10

Капитал Банка Медичи в 1420 г.

Как видно из таблицы 10, в 1420 г. общая сумма капитала, вложенная в Банк Медичи старшими и младшими партнерами, составляла приблизительно 27 600 флоринов. Эта общая сумма округлена в соответствии с различием в валютных курсах между более «тяжелыми» венецианскими дукатами и более «легкими» флорентийскими «запечатанными» флоринами. Разница составляла примерно 7 %. Однако сюда не входит сумма в размере 3800 флоринов, вложенная в мануфактуру, которой управлял Таддео ди Филиппо. Учитывая все, совокупный капитал составлял приблизительно 31 500 флоринов, что гораздо меньше, чем капиталы крупных компаний Барди и Перуцци, которые обанкротились ближе к середине XIV в. Банк Медичи в 1420 г. по-прежнему казался карликом по сравнению с этими двумя великанами.

В результате реорганизации 1420 г. во главе двух филиалов оказались два брата Портинари. Так начались деловые отношения Медичи с семьей Портинари (см. Генеалогические таблицы), сыгравшие столь важную роль в судьбе банка.

Между 1420 и 1429 гг., когда умер Джованни ди Биччи, в структуре компании Медичи не происходило важных перемен, за исключением того, что одно коммандитное товарищество прекратило свое существование, а еще одно начало работу в другом городе. 1 января 1426 г. прекратило свое существование неаполитанское коммандитное товарищество с Россо и Фантино де Медичи. Так произошло, скорее всего, потому, что товарищество не приносило прибыли. С другой стороны, в ноябре 1426 г. в Женеве, тогдашнем месте проведения знаменитых ярмарок, начало свою работу новое коммандитное товарищество. Женева играла важную роль международного клирингового центра, откуда по всей Европе направлялись потоки металлических денег. В женевское коммандитное товарищество приняли Микеле ди Ферро и Джованни д’Америго Бенчи. Последний некоторое время служил фактором в римском филиале; он был человеком выдающихся способностей, и в 1435 г., после возвращения Козимо де Медичи из годичной ссылки в Венеции, именно ему суждено было стать главным управляющим Банком Медичи.

Джованни ди Биччи де Медичи умер 20 февраля 1429 г. Скорее всего, после 1420 г., из-за ухудшения здоровья и упадка сил, он постепенно отходил от дел, передав управление банком в руки Козимо. Козимо был старшим и способнейшим из двух его сыновей. Джованни ди Биччи поступил дальновидно; он посвятил своего преемника во все тайны предпринимательской деятельности и хорошо подготовил к руководящему посту. Хронист Джованни Кавальканти сообщает, что умирающий Джованни ди Биччи произнес перед сыновьями и членами семьи предсмертную речь, полную дружеских советов о том, как вести дела и заниматься политикой. Историки подвергают сомнению подлинность этой речи на том основании, что на смертном одре едва ли можно произносить проповеди. С другой стороны, Джованни Кавальканти наверняка был хорошо осведомлен о том, что происходило в доме у Медичи, поскольку он доводился им родственником. Он был племянником Джиневры Кавальканти, жены Лоренцо ди Джованни. Может быть, хронист немного приукрасил речь для литературности, и все же она производит впечатление подлинной. Кроме того, вполне правдоподобно, что Джованни ди Биччи, чувствуя приближение конца, собрался с силами и дал сыновьям последнее наставление, призвав их жить дружно. Его желание было исполнено. Как известно из истории, Козимо и Лоренцо работали рука об руку, и последний всегда слушался брата. Как и следовало ожидать, умирающий Джованни призывал сыновей вести дела разумно и осторожно, избегать политических интриг и сторониться Палаццо Веккио, если только их не зовут туда для консультации.

Судя по тому немногому, что известно о характере Джованни ди Биччи, он был человеком спокойным – на портрете его лицо выглядит довольно меланхоличным, – но за его непритязательной внешностью скрывались сообразительность и активность. Хотя он не принадлежал к числу признанных ораторов, он всегда давал здравые советы, обладал сдержанным чувством юмора и иногда делал остроумные замечания. Прежде всего он был предпринимателем, который чуждался политики. Тем не менее, по флорентийской конституции, он вынужден был занять государственный пост, когда его имя вытащили из мешка для голосования. Несколько раз он становился главой корпорации, а в 1421 г. на полагавшийся по обычаю срок в два месяца стал гонфалоньером справедливости. Но политических амбиций он не питал, и почетные должности не слишком много для него значили. Успех его банка, конечно, возбуждал зависть у правящей клики, куда входили несколько его конкурентов, но Джованни ди Биччи каким-то образом удавалось избегать открытых столкновений.

В 1422 г., когда папа Мартин V пожаловал ему титул графа Монтеверде, он отказался от титула и предпочел остаться обычным гражданином – возможно, его устраивало существующее положение дел, или он не хотел восстанавливать против себя правящий класс Флоренции и давать своим конкурентам возможность клеймить его магнатом и врагом республиканских институтов.

Макиавелли восхваляет его за милосердие и либерализм. Судя по всему, это суждение верно. В libro segreto отмечено, что Джованни ди Биччи приходил на помощь бывшим компаньонам, которые оказывались в нужде. Так, в 1424 г., узнав, что Нери Торнакуинчи прозябает в нищете в Кракове, он выслал ему 36 флоринов. Нери Торнакуинчи был младшим партнером, который в свое время ненадлежащим образом управлял венецианским филиалом, из-за чего Банк Медичи понес большие убытки. Несмотря на то что Торнакуинчи так плохо себя проявил, Джованни ди Биччи поступил великодушно по отношению к бывшему партнеру[28].

Судя по «Воспоминаниям» Лоренцо Великолепного, Джованни ди Биччи после смерти оставил имущество, оцененное почти в 180 тыс. флоринов. Такая цифра правдоподобна, пусть даже и не совсем точна. Кроме того, в «Воспоминаниях» Лоренцо утверждается, что Джованни отказался составлять завещание. Почему? Возможно, его решение было как-то связано с учением церкви о ростовщичестве. Распорядившись в завещании возместить крупный ущерб, он бы признал себя ростовщиком и, возможно, создал значительные трудности для своих наследников. Во всяком случае, предпочтительнее было подстраховаться.

Важность семейных уз в коммерции шла на убыль, но их общественная значимость по-прежнему не уменьшалась. На похоронах Джованни ди Биччи оплакивали 26 мужчин, носивших фамилию Медичи. Некоторые из них состояли в самом отдаленном родстве с усопшим банкиром, которого как старейшего члена всего клана считали capo della casa Medici, то есть главой дома Медичи.

Глава 4

Расцвет Банка Медичи: Козимо у руля, 1429–1464 гг

Смерть Джованни ди Биччи не вызвала важных перемен в структуре и политике Банка Медичи. Благодаря тому что все договоры со времени реорганизации 1420 г. составлялись на имя двух сыновей Джованни ди Биччи, Козимо (1389–1464) и Лоренцо (1395–1440), не возникло ни юридической, ни иной необходимости для каких-либо урегулирований и поправок. Иларионе ди Липпаччо де Барди по-прежнему пользовался доверием своих партнеров и по-прежнему оставался главным управляющим.

Старшие партнеры были довольны и работой Фолько Портинари, управляющего флорентийским отделением (Tavola) на Новом рынке, которое по-прежнему наращивало прибыль. Хотя в 1410–1423 гг. чистый доход за любой год не превышал 2 тыс. флоринов, начиная с 1423 г. доходы значительно выросли; в отдельные годы они превышали 3 тыс. флоринов.

В начале 1423 г., когда умер управляющий римским филиалом Бартоломео де Барди, почти одновременно с Джованни ди Биччи, старшим партнерам повезло найти ему подходящего преемника в лице Антонио ди мессер Франческо Салютати да Пеша (1391–1443), который успел послужить во Флоренции (1416–1418), Венеции (1418–1419) и Риме (с 1420 г.). В новом партнерском соглашении с Салютати от 10 марта 1429 г. оговаривается, что римскому филиалу не выделен основной капитал. Судя по записям во второй libro segreto, капитал был изъят еще в 1426 г. Банк без основного капитала может показаться странным предприятием, но записи Медичи не оставляют сомнения. Более того, другие флорентийские банки, а именно банк Пацци и банк Аверардо де Медичи, поступали так же. Поскольку папский двор был источником финансов, банкиры не считали необходимым держать капитал в Риме, каким бы странным это ни казалось. Под умелым руководством Салютати прибыли римского филиала значительно возросли. В 1430 г. они доходили до 18 237 камеральных флоринов, что гораздо выше средней цифры за предыдущий год.

В Венеции прибыли вплоть до 1430 г. оставались более или менее постоянными. Из-за того что управляющий, Джованни Портинари, старел, ему в помощь прислали заместителя, более молодого Лотто ди Танино Боцци (1387 – после 1450), который с 1414 г. служил в Венеции и которого повысили до младшего партнера. За этим повышением последовали большие прибыли, которые с 1430 до 1431 г. выросли на 50 %. Возможно, в 1430–1431 гг. деловая конъюнктура была особенно благоприятной.

Женевское коммандитное товарищество, начавшее свою деятельность в 1426 г., приносило удовлетворительные результаты, хотя доходность колебалась больше, чем в других местах, и условия оказались менее стабильными. В виде меры предосторожности в Женеве предусмотрели большие резервы на списание «невозвратных» долгов, что позже оказалось излишним.

Как известно, смертность в Средние века была высокой. В 1429 г. смерть постигла Таддео ди Филиппо, управляющего суконной мануфактурой. В результате предприятие было ликвидировано, но в 1431 г. мануфактуру снова открыли, и партнером-управляющим стал Джунтино ди Гвидо Джунтини.

Еще более тяжелой потерей стала смерть Иларионе де Барди, главного управляющего, который умер, видимо, в конце декабря 1432 г. или в начале января 1433 г. Во всяком случае, в письме, написанном Джованни д’Америго Бенчи в феврале 1433 г., он упоминается как усопший. Смерть Иларионе де Барди наступила в критический момент, когда политические события угрожали будущему самих Медичи и их банка.

Результатом неудачной попытки захватить Лукку (1429) стала война Флорентийской республики и Милана. Затянувшийся конфликт в конце концов завершился мирным договором, заключенным 10 мая 1433 г. Договор не принес Флоренции никаких существенных выгод, а высокая цена войны стала мелочью по сравнению с унижением, вызвавшим большое недовольство. Оппозиция призвала Медичи к власти, и правящая олигархия, возглавляемая Ринальдо дельи Альбицци, боялась, что Козимо вынудят захватить власть. Весной 1433 г. обе стороны готовились к борьбе. Неизвестным оставалось лишь то, кто нанесет первый удар.

Судя по документам из архивов Медичи, они готовились к перевороту и приняли все меры предосторожности. 30 мая 1433 г. из бывшей резиденции Иларионе де Барди изъяли 3 тыс. венецианских дукатов. Их передали на хранение бенедиктинцам-отшельникам из базилики Сан-Миниато-аль-Монте. Еще 5877 дукатов передали на попечение доминиканскому мужскому монастырю Сан-Марко. В тот же день из флорентийского отделения Банка Медичи перевели 15 тыс. флоринов на счет венецианского филиала. Козимо и его брат Лоренцо продали свои доли в Monte Comune, стоившие 10 тыс. флоринов, римскому филиалу. Все эти меры предосторожности намекают на то, что Медичи мобилизовали ресурсы и копили ликвидные резервы, чтобы предотвратить любое массовое изъятие денег из флорентийского отделения. В то же время они рассылали деньги в такие места, где им не угрожала бы конфискация со стороны враждебно настроенного правительства Флоренции.

Умершего главного управляющего Иларионе де Барди временно заменил его племянник, Липпаччо ди Бенедетто де Барди, который уже был партнером во флорентийском отделении. Из-за того что во время венецианской ссылки Козимо (3 октября 1433 – 29 сентября 1434) дела находились в неустойчивом состоянии, такое положение вещей продолжалось весь 1434 г. по флорентийскому летоисчислению, то есть до 25 марта 1435 г., когда вступили в силу новые партнерские соглашения и главами исполнительной власти Козимо стали Джованни д’Америго Бенчи и Антонио ди мессер Франческо Салютати. Смена управляющих знаменует собой конец периода 1420–1435 гг., отраженного во второй libro segreto.

В тот период, который продолжался 15 лет, прибыли были выше, чем те, что зафиксированы в первой libro segreto, отразившей предыдущий 22-летний период. Как и раньше, более половины прибылей получали в Риме, но пропорция даже выше, почти 63, а не 52 %, что доказывает, что дела с Римской курией по-прежнему росли как в абсолютном, так и в относительном исчислении. С другой стороны, прибыли флорентийского отделения падали, что можно увидеть из сравнения таблиц 8 и 1 1. Венеция улучшила свое положение. Что же касается Женевы, видимо, доходы нового коммандитного товарищества устраивали старших партнеров, и нет ничего удивительного в том, что они поощряли управляющего филиалом, который добился таких хороших результатов. Менее чем за 10 лет ему удалось заработать сумму, которая вчетверо превышала объем инвестированного капитала. Был ли такой результат достигнут благодаря его личным способностям или благоприятным условиям, сейчас сказать невозможно. Скорее всего, такие достижения можно приписать и первому, и второму. Хотя дела в суконной мануфактуре шли неплохо, производство по-прежнему оставалось второстепенной отраслью по сравнению с банковским делом.

Таблица 11

Прибыли Банка Медичи в 1420–1435 гг.

Таблица 12

Распределение прибыли между партнерами в 1420–1435 гг.

В 1435 г. у Банка Медичи имелся только один филиал по ту сторону Альп – филиал в Женеве. Если бы существовали другие подобные учреждения, результаты их деятельности, прибыли и убытки, были бы зафиксированы в libro segreto. Отсутствие таких записей свидетельствует о том, что в тот период филиалов в Брюгге и Лондоне еще не было.

Реорганизацию 1435 г. едва ли можно считать менее радикальной, чем реорганизацию 1435 г. Во-первых, настал конец тесной связи Медичи и Барди, которая укреплялась тем, что, вплоть до 1433 г., два главных управляющих последовательно принадлежали к семье Барди. Почему эти связи разорвались? Возможно, по политическим причинам. Богатейший из Барди, Бардо ди Франческо ди мессер Алессандро (1392–1443), среди прочих был выслан из Флоренции после триумфального возвращения Козимо. Возможно, Луппаччо ди Бенедетто де Барди колебался, не зная, к какому лагерю примкнуть. А может, ему не удалось должным образом исполнять свои обязанности во время вынужденного отсутствия во Флоренции Козимо и Лоренцо. Во всяком случае, в 1435 г. ни он, ни его брат Джироламо, фактор в Риме, больше не служили Медичи.

После того как Барди сошли со сцены, Медичи обратились к Флоренцо Антонио ди мессер Франческо Салютати (1391–1443), управляющему в Риме, и Джованни д’Америго Бенчи (1394–1455), управляющему в Женеве. Составили новые соглашения о партнерстве, по которым их сделали полноправными партнерами Банка Медичи в целом, а капитал банка повысили с 24 до 32 тыс. флоринов. Два брата Медичи внесли 24 тыс. флоринов, или 3/4 всей суммы, а Бенчи и Салютати – по 4 тыс. флоринов каждый, или по 1/8 суммы. Однако прибыли надлежало делить уже в другой пропорции:

2/3 предназначалось Медичи и по 1/6 для каждого из двух других партнеров (таблица 18). В 1439 г. капитал увеличили еще на 12 тыс. флоринов и довели его до общих 44 тыс. флоринов, переведя в капитал начисленную прибыль. В результате доля Медичи составляла 32 тыс. флоринов, а доли двух других партнеров составляли по 6 тыс. флоринов.

Реорганизация 1435 г. затронула также разные филиалы. Капитал в венецианском филиале установили на уровне 800 венецианских фунтов гроот, или 8 тыс. дукатов, из которых 7 тыс. дукатов предоставили Медичи и их партнеры, Бенчи и Салютати. Джованни Портинари был так стар и болен – он умер в апреле 1436 г., – что вышел в отставку. Управление венецианским филиалом поручили Лотто ди Танино Боцци, которому помогал Антонио ди Никколо Мартелли (1404 – после 1473). Оба внесли по 500 дукатов, но Лотто, как управляющему, причиталась 1/6 прибылей, а Антонио, как помощнику управляющего, – всего 1/8. В Риме, как известно, капитала не было. После ухода Салютари образовалась вакансия, которую заполнил Антонио ди сер Лодовико Делла Каза (р. 1405), чей брат Руджери стал преемником Джованни Бенчи на посту управляющего женевским коммандитным товариществом. Капитал товарищества вырос с 5 до 8 тыс. флоринов. Не до конца ясно, что произошло с отделением во Флоренции. Оно, конечно, не исчезло, но никакой отдельной компании не образовали. Судя по бухгалтерским книгам, оборотный капитал для флорентийского отделения предоставила Венеция. Может быть, такая переброска активов была намеренной, ведь политическая обстановка оставалась нестабильной и Козимо еще не слишком уверенно сидел в седле. После смерти Фолько Портинари в 1431 г. и ухода Липпаччо де Барди в 1434 или 1435 г. пост управляющего стал вакантным; судя по сохранившимся записям, его передали Джованни д’Америго Бенчи.

Об Антонио ди мессер Франческо Салютати известно немного, зато сведений о Джованни д’Америго Бенчи больше. Он играл более видную роль в истории Банка Медичи. В 1443 г., когда скончался Салютати, его никем не заменили, и Бенчи в одиночку исполнял обязанности главного управляющего и стал главным консультантом Козимо в деловых вопросах.

Карьера Бенчи началась в Риме, куда он поехал в 1409 г. в пятнадцатилетнем возрасте. Начав «мальчиком на побегушках», к 1420 г. он стал главным счетоводом и, несомненно, весьма работоспособным, близко знакомым с двойной бухгалтерией. В 1424 г. ему поручили более ответственный пост: его отправили в Женеву, где нужно было разведать обстановку для открытия филиала. Он получал жалованье плюс комиссионные до осени 1426 г., когда создали коммандитное товарищество. Судя по налоговой декларации 1427 г., тогда он зарабатывал 115 флоринов в год. Как уже упоминалось, Бенчи преуспел в организации женевского филиала и превращении его в рентабельное предприятие. В 1433 г. он отвечал за учреждение временной конторы в Базеле, где собирался Вселенский собор. Два года спустя его вызвали во Флоренцию, где он стал главным управляющим и первым помощником Козимо. Кроме того, он возглавил флорентийское отделение банка, которое тогда не процветало из-за кризиса 1433–1434 гг.

Так начался второй этап успешной карьеры Джованни Бенчи; он продолжался свыше 20 лет, с 1435 до его смерти в 1455 г. Почти весь тот период отражен в третьей libro segreto, целиком написанной его весьма разборчивым и аккуратным почерком. Наверное, Джованни д’Америго Бенчи самым любимым и доверенным главным управляющим Козимо. Такое доверие, несомненно, было заслуженным, и, судя по данным из архивов Медичи, создается впечатление, что Бенчи был весьма умелым и работоспособным человеком, обладавшим упорядоченным и систематическим умом. Именно под руководством Бенчи Банк Медичи переживал величайший период экспансии и достиг пика доходности.

Зато в личной жизни Джованни Бенчи безупречностью не отличался. В 1428 или 1429 г., еще до женитьбы, у него родился внебрачный сын Дамиано от рабыни, принадлежавшей Лоренцо Бардуччи. Бенчи женился довольно поздно, в 1431 г. Живя во Флоренции, он взял в жены Джиневру, дочь Бартоломео ди Верано Перуцци, которая была гораздо моложе мужа и до своей преждевременной смерти (ок. 1444 г.) родила ему не менее 8 детей. Помимо внебрачного Дамиано, у Джованни Бенчи имелась незаконнорожденная дочь от собственной рабыни Марии. Тем не менее Джованни был человеком набожным: он жертвовал и завещал крупные суммы денег общине затворниц и был похоронен в их церкви перед алтарем. Возможно, он считал пожертвования своего рода страховкой ради благополучного прибытия в рай.

Поведение Джованни Бенчи соответствовало принятым тогда нормам. В Средние века итальянские купцы, хотя они часто по нескольку лет подряд жили за границей, редко женились на иностранках или даже итальянках из других городов. Естественно, широкое распространение получали внебрачные связи со служанками, рабынями или местными девушками. Косвенные доказательства можно найти в текстах проповедей, где слушателей предостерегали против соблазнов, каким подвергаются купцы, долго проживая в зарубежных странах вдали от жен. Несмотря на резкое осуждение со стороны церкви, купцы довольно снисходительно относились к распущенности в личной жизни; она не встречала такого сильного социального неодобрения, какое могло бы стать препятствием в карьере. Внебрачных детей часто воспитывали в доме, вместе с законными отпрысками. В этом отношении показателен пример самого Козимо: его сын Карло от рабыни рос в его доме вместе с законными детьми.

Несомненно, благодаря связям с Медичи состояние Джованни Бенчи сильно выросло. Судя по налоговой декларации за 1427 г., он вышел из семьи со скромным достатком. Его родителям принадлежал дом в городе и небольшая ферма в деревне. Тридцать лет спустя, в 1457 г., он оставил наследникам солидное имущество, куда входил роскошный дом во Флоренции, городскую недвижимость, несколько ферм, долю в Монте-Комуне и вклад в Банке Медичи в размере 7400 флоринов. Имущество семьи Бенчи оценили в 26 338 флоринов, что облагалось налогом в размере 132 флорина. Такую квоту превосходила лишь семья Медичи (таблица 5).

После краткой биографии Джованни Бенчи можно вернуться в 1435 г., когда он и Антонио Салютати стали главными управляющими. Неизвестно, как они распределяли между собой обязанности. Скорее всего, Салютати отвечал за Рим и, возможно, за Венецию, в то время как Бенчи, который управлял конторами в Женеве и Базеле, по-прежнему занимался их делами. Видимо, Бенчи рекомендовал, чтобы конторой в Базеле, где по-прежнему заседал Вселенский собор, временно управлял Роберто Мартелли, которого с этой целью освободили от обязанностей в Риме[29]. Видимо, финансовые дела Вселенского собора были достаточно важными и оправдывали существование конторы. Ее юридический статус остается невыясненным; возможно, статус менялся с течением времени. Прибыль, полученная базельской конторой, внесена в libro segreto № 3 в 1435–1440 гг., а затем исчезает из записей. Известно, что в 1443 г. контора в Базеле еще существовала – возможно, как отделение женевского филиала. Скорее всего, она существовала до тех пор, пока в Базеле проводился Вселенский собор.

В XV в. довольно большую роль для Флоренции играла Анкона. Она была морским портом, откуда сукно поставляли в Левант и куда ввозили зерно из Апулии. Видимо, с целью перехватить часть этих транзитных перевозок в 1436 г. Медичи решили создать коммандитное товарищество с другими вкладчиками и двумя полными товарищами, Бернардо д’Андреа ди мессер Аламанно де Медичи и Бартоломео ди Никколо Мартелли. По мнению профессора Фредерика Э. Гауппа, анконское коммандитное товарищество на самом деле образовалось для того, чтобы финансировать кампании Франческо Сфорцы в регионе Марке. Такое вполне возможно, так как все партнеры вместе внесли 20 тыс. дукатов, подозрительно большую сумму для компании, которая вела операции в таком небольшом центре, как Анкона. Более того, в партнерском соглашении 1436 г. особо упоминается блистательный граф Сфорца, которому полные товарищи имели право ссудить до 3 тыс. дукатов. Лимит был превышен – скорее всего, с согласия Медичи. Конечно, условия партнерского соглашения не всегда следует принимать за чистую монету. И в то время, и позже Козимо оставался верным сторонником Сфорцы и поддерживал его финансово субсидиями от флорентийского правительства и займами от своего банка. Так политика уже в то время диктовала решения в деловой сфере.

Поскольку у Флорентийской республики не было жизненно важных интересов во Фландрии, в принятии решения об открытии филиала в Брюгге почти не принимались в расчет политические соображения. Судя по сохранившимся документам, Медичи действовали осторожно и не предпринимали следующего шага, не оценив все риски подобного предприятия. Начиная с 1416 г. или раньше они уже вели дела во Фландрии и Англии посредством банков-корреспондентов, однако собственного отделения не открывали. Около 1430 г. их интересы, как в Брюгге, так и в Лондоне, представляли компании Барди и Борромеи. Из-за того, что им не удалось оказывать удовлетворительные услуги, в 1436 г. Медичи решили послать в Брюгге Бернардо ди Джованни д’Адоардо Портинари (1407 – до 1457), сына управляющего венецианским филиалом в 1417–1435 гг. Предлогом для его приезда был приказ добиться получения нескольких самых крупных неоплаченных претензий и разрешить другие противоречия, но на самом деле он должен был исследовать возможности и перспективы для ведения дел. Видимо, результаты его поездки оказались благоприятными, потому что Портинари, написав отчет, в 1438 г. вернулся во Фландрию как простой агент Медичи. Судя по записям в libro segreto, филиал в Брюгге открыли лишь 24 марта 1439 г. в форме коммандитного товарищества с Бернардо Портинари в качестве полного товарища и Банка Медичи в качестве вкладчика-коммандитиста, который брал на себя ограниченную ответственность. Коммандитное товарищество преобразовали в полное товарищество лишь в 1455 г., когда младшим партнером и управляющим филиалом стал Анджело Тани (1415–1492).

Для того чтобы обеспечить занятость флорентийских работников, Медичи занялись текстильным производством. Начиная с 1431 г. они, как уже объяснялось выше, вложили деньги в мануфактуру, где управляющим и младшим партнером был Джунтино Джунтини. Джунтино умер до 1440 г., но его наследники оставили свои инвестиции в компании, а его брат Андреа взял на себя обязанности управляющего. Помощником управляющего был Фруозино да Панцано. Мануфактура была открыта на имя Джованни ди Козимо де Медичи. 1 июля 1439 г. Медичи открыли вторую мануфактуру и с этой целью учредили компанию с Антонио ди Таддео (1417 – после 1473), сыном Таддео ди Филиппо, который успешно управлял одной из их мануфактур в 1408–1429 гг. Сын оказался таким же хорошим управляющим, как отец, и добился высокой прибыли для Медичи и для себя. Он процветал и был награжден почестями: в 1471 г. избирался гонфалоньером справедливости, а в 1473 г. – подестой (главой администрации) Пизы. Вторая мануфактура носила название «Пьерфранческо де Медичи и K°.». Ее капитал в 4 тыс. флоринов состоял из следующих частей: 2500 флоринов внесла компания Медичи и 1500 – Антонио ди Таддео. Прибыль делилась пополам.

Кроме того, Медичи привлекало производство шелка, вторая по значимости отрасль промышленности во Флоренции. В 1438 г. они приобрели шелковую мануфактуру у Тумо Манетти по цене в 235 флоринов «за репутацию». Как обычно, управление поручили специалисту, Франческо ди Франческо Берлингьери (1390 – ок. 1446), которому помогал Якопо ди Бьяджо Таналья. Капитал составлял 5 тыс. флоринов, из которых Берлингьери внес 800 флоринов, а Медичи – оставшиеся 4200. Однако прибыль распределялась так, как будто Медичи внесли 3 тыс. флоринов, Берлингьери 1400, а Таналья – 600. Благодаря управленческим талантам Берлингьери шелковая мануфактура оказалась рентабельным предприятием.

Все партнерские соглашения автоматически прекратили свое действие 23 сентября 1440 г., когда умер Лоренцо ди Джованни де Медичи, брат Козимо, оставив вдову и малолетнего сына Пьерфранческо, который был еще слишком мал, чтобы встать на место отца. Тем не менее Козимо решил продолжать действовать на основе действующих соглашений до конца года по флорентийскому стилю, то есть до 24 марта 1441 г. К указанной дате все филиалы должны были подвести баланс и высчитать прибыль. После того как все отчеты были получены, подвели баланс в libro segreto № 3, чтобы определить прибыль, накопленную совместно двумя братьями Медичи и их партнерами, Джованни Бенчи и Антонио Салютати. Этот баланс воспроизведен в таблице 13 и не представляет никаких трудностей для тех, кто умеет читать финансовые документы. Судя по нему, 1 ноября 1441 г. – из-за задержек в получении отчетов от филиалов – общая сумма инвестиций в банк составляла 73 956 счетоводных флоринов и 15 с., из которых 44 тыс. флоринов представляли основной капитал, а 29 956 счетоводных флоринов и 15 с. – полученную прибыль. То, как эти средства распределялись по разным отделениям, отмечено в разделе «Активы». Конечно, сюда не входят суммы, внесенные управляющими отделениями или другими, но только доля в основном капитале и полученной прибыли Банка Медичи. Как показывают эти данные, в 1441 г. Банк Медичи состоял из нескольких компаний, объединенных в более крупное учреждение, сходное с современными холдингами. Это учреждение включало в себя отделение во Флоренции, филиалы в Риме и Венеции, коммандитные товарищества в Анконе, Брюгге и Женеве и три промышленных предприятия, две суконные и одну шелковую мануфактуру. Филиалы в Авиньоне, Лондоне, Пизе и Милане в 1441 г. еще не открылись.

Таблица 13

Баланс Банка Медичи на 1 ноября 1441 г.

Экспансия возобновилась на следующий год начиная с учреждения отделения в Пизе. Джованни ди Биччи и Козимо ранее пользовались услугами пизанского филиала банка их племянника и кузена, Аверардо ди Франческо де Медичи. В 1426 г. Козимо даже выплачивал по этому каналу небольшие авансы Донателло на покупку каррарского мрамора и, в одном случае, заплатил за две пары лосин[30]. Судя по всему, пизанский филиал их банка ликвидировали в период между смертью Аверардо в 1434 г. и его внука Франческо в 1443 г. Возможно, это побудило Козимо открыть собственный филиал.

Коммандитное товарищество для ведения дел в Пизе образовалось 26 декабря 1442 г. на срок в пять лет. Его капитал составлял 6 тыс. флоринов, из которых 4 тыс. предоставили Медичи, вкладчики-коммандитисты, и по тысяче флоринов – каждый из двух полных товарищей, Уголино ди Никколо Мартелли и Маттео ди Кристофано Мази. Половина прибыли предназначалась Медичи и по четверти – каждому из оставшихся партнеров. Уголино должен был взять на себя руководство с помощью Маттео Мази, который переехал в Пизу, чтобы осуществлять предпринимательскую деятельность. Неизвестно, как продвигались дела у товарищества, потому что после 1443 г. прибыль, полученная в Пизе, больше не записывалась в libro segreto, сохранившиеся во флорентийском архиве. Судя по всему, прибыль пизанского коммандитного товарищества вносилась в гроссбухи флорентийского отделения, которые не сохранились. Как бы там ни было, партнерское соглашение продлили в 1450 г. с некоторыми изменениями в структуре капитала: Медичи сократили свою долю с 4 до 2 тыс. флоринов, но недостающую сумму внес знаменитый гуманист мессер Карло ди Грегорио деи Марсуппини из Ареццо. Судя по налоговой декларации, заполненной Уголино Мартелли в 1457 г., товарищество в то время еще существовало. Возможно, вскоре после этого Медичи вышли из него, но Уголино Мартелли продолжал вести дела до 1476 г. с помощью своих родственников.

Лондонский филиал был учрежден лишь в 1446 г. Несомненно, Медичи открыли контору в Лондоне еще раньше, но ее финансировали и снабжали персоналом из отделения в Брюгге. В виде исключения Медичи взяли управляющим человека со стороны, Джероццо ди Якопо де Пильи (1406 – после 1469), который много лет до того вел дела в лондонском Сити. Капитал, предназначенный для нового отделения, равнялся 2500 фунтам стерлингов, из которых Медичи внесли 2166 фунтов 13 ш. 4 п., а Пильи – оставшуюся сумму в 333 фунта 6 ш. 8 п. Хотя доля последнего в капитале составляла лишь 2/15, по контракту он получал 1/5 (или 3/15) от прибыли в качестве вознаграждения за службу, что было обычной политикой. С самого начала филиал в Лондоне действовал как полное, а не коммандитное товарищество.

В том же году, когда Медичи открыли филиал в Лондоне, они учредили еще один филиал, в Авиньоне. Хотя после того, как оттуда уехал папский двор, город во многом утратил свое значение, он по-прежнему оставался важнейшим центром на юге Франции, затмевавшим Марсель, Монпелье и Тулузу. Образовали коммандитное товарищество с полным товарищем Джованни ди Бенедетто Дзампини (1405 – ок. 1479), который прошел подготовку в Женеве. В 1442 г. его послали в Авиньон в роли фактора. Основную массу капитала в размере 7500 камеральных флоринов предоставила Женева, но ожидалось, что Дзампини внесет 500 флоринов в качестве своей доли. Прибыль распределялась следующим образом: Медичи получали 7/8, а Дзампини – 1/8. Через два года товарищество на вере преобразовали в обычную компанию.

Некоторые утверждают, что у Медичи имелся филиал в Любеке, но подобные утверждения основаны на недоразумении. В их архивах нет ни одного намека на существование такого отделения. В Любеке у Медичи имелся банк-корреспондент в лице Герардо Буэри и его партнеров. Этот Герардо ди Никколо ди Франческо ди Якопо Буэри (ум. 1449) был родственником Медичи, троюродным братом жены Джованни ди Биччи, Пиккарды Буэри, дочери Одоардо ди Якопо. В 1406 г. Герардо Буэри приняли в венецианский филиал Банка Медичи с заработной платой 20 флоринов в год, но он бросил работу, оставив долг в 61 1/2 флорина (впоследствии его списали как невозвратный). Его присутствие в Любеке отмечено уже в 1413 г., когда он вошел в долю с неким Лодовико Бальони из Перуджи, которого в Любеке называли Людовикус де Баллионибус. Их товарищество занималось обменом денег и переводило Римской курии выплаты от скандинавских священнослужителей высокого ранга. Не отказавшись от флорентийского гражданства, Герардо Буэри стал гражданином Любека. Там он жил до своей смерти в 1449 г. В местных архивах его часто называют «Герардус де Боэрис, именуемый также де Вале», что значит просто «итальянец». По местным меркам он вполне преуспевал и женился на немке по имени Тюббеке, дочери Йохана Бере, бывшего в 1439–1449 гг. бургомистром Любека. Буэри был членом церковного совета церкви Св. Эгидия в Любеке – еще одно указание на то, что он занимал в общине видное положение.

В 1427 г., судя по балансу Банка Медичи, Бальони и Буэри были должны 8334 дуката венецианскому филиалу и 3945 флоринов – римскому филиалу. С другой стороны, во Флоренции на их счете числилось 587 флоринов, но эта сумма предназначалась для выплаты части «римского» долга. Отношения с Медичи продолжались в течение всей жизни Герардо Буэри, но он, судя по всему, испытывал постоянные трудности с урегулированием дебетового сальдо с Италией. Чтобы расплатиться с долгами, он отправлял в Венецию партии янтаря, янтарные четки и меха. Обычно товары посылались со слугами, но в 1446 г. Буэри лично совершил поездку в Италию, посетил Венецию и Флоренцию и вернулся в Любек через Женеву. Через три года он умер. В завещании он оставил соответствующие распоряжения в пользу вдовы, некоторые суммы передал на пожертвования, а остаток завещал Козимо в счет оплаты задолженности итальянским банкам, в том числе и Банку Медичи. Для того чтобы оценить имущество покойного, Козимо отправил в Любек Бенедетто ди Стефано дельи Обици да Фучеккьо, in jure civili licentiatus. Тот заключил соглашения, по которому все товары Буэри в Венеции и Италии переходили Медичи. Одна любопытная подробность: Герардо Буэри вел свои бухгалтерские книги на итальянском, и никто в Любеке не мог прочесть его записей, кроме двух его соотечественников, Никколо ди Бернардо Бонси и Франческо Ручеллаи, выбранных властями Любека для оценки имущества.

Как показывает история Буэри, переводить деньги из Северной Европы в Италию оказывалось довольно трудно из-за отсутствия соответствующих банковских механизмов и регулярных товарных потоков. В результате переводные операции были сопряжены с бесконечными задержками и препятствиями. Апостольская палата испытывала те же трудности с получением налогов, собранных в Прибалтике, Скандинавии и Польше. Для упрочения связей итальянцы попытались закрепиться на территории Ганзейского союза. Около 1420 г. в Любеке появилась небольшая флорентийская колония. Однако Ганзейский союз, боясь конкуренции, был начеку и не давал иностранцам вести дела в своих владениях. Колонии не позволили разрастись. Более того, итальянцев было так мало, что они не могли упрочить свое положение и наладить работу. Прогресс добрался до тех краев лишь в конце XVI в., когда Гамбург стал банковским центром.

Поскольку Герардо Буэри был всего лишь корреспондентом, ясно, что к востоку от Рейна у Банка Медичи филиалов не было. Нет и доказательств того, что подобные учреждения имелись у Медичи в Испании или в странах Леванта. После 1450 г. единственным филиалом, который добавили к уже существующим, стал филиал в Милане, основанный в 1452 г. Положение дел прекрасно подытожено в балансе, который составил Джованни Бенчи, завершая третью libro segreto 24 марта 1451 г., то есть, по флорентийскому стилю, в конце 1450 г.

Очевидно, тогда подписали соглашение о новом товариществе, которое начало свою работу на следующий день, 25 марта 1451 г. Его капитал равнялся 72 тыс. флоринов, из которых 3/4 предоставила семья Медичи, а 1/4 – Джованни д’Америго Бенчи, главный управляющий. Официально Козимо отошел от дел, так же, как за тридцать лет до того, в 1420 г., поступил его отец. Однако в случае Козимо такой жест, скорее всего, был юридической уловкой. Сумму в 54 тыс. флоринов поделили поровну между двумя ветвями семьи Медичи. Сына Лоренцо ди Джованни, Пьерфранческо, который к тому времени стал совершеннолетним, приняли в партнеры и дали половину доли Медичи, так что он получал вдвое больше, чем каждый из сыновей Козимо, Пьеро и Джованни. Помимо капитала в 72 тыс. флоринов, наследникам Антонио Салютати причиталась сумма в 3083 флорина 24 с. 10 д.; их доля находилась в процессе ликвидации.

Судя по отчету, общая сумма составляла 75 083 флорина 24 с. 10 д. (см. таблицу 14).

Таблица 14

Баланс Банка Медичи на 24 марта 1451 г.

Изучая раздел «Активы», можно понять, как общая сумма распределялась между отделениями. Баланс вполне прозрачен, и в его истолковании трудностей не возникает. Внимательный читатель наверняка заметит, что в разделе «Активы» не упоминаются римский и пизанский филиалы. Отсутствие Рима объяснить легко, ведь, как уже говорилось выше, начиная с 1429 г. римский филиал функционировал без капитала. Доля Медичи в капитале пизанского филиала после ноября 1450 г. составляла 2 тыс. флоринов. Данная позиция отсутствует в балансе, подготовленном Джованни Бенчи. Вариантов два: либо Медичи внесли эту сумму частным порядком и не через свой банк, либо ее предоставило флорентийское отделение (Tavola). В последнем случае 2 тыс. флоринов следует приплюсовать к сумме в 12 952 флорина, отнесенной к оборотному капиталу флорентийского отделения. Во всяком случае, вклад в коммандитное товарищество в Пизе, управлявшееся Уголино Мартелли, включен в налоговую декларацию Козимо для шестого катасто 1451 г. Обычно историки датируют эту запись 1431 г., но доказательства, как вытекающие из существа дела, так и объективные, свидетельствуют о том, что это неправильно и ее следует относить к 1451 г.[31]

Баланс Бенчи и дополнительные данные дают общую картину структуры банка на 25 марта 1451 г. Тогда Банк Медичи состоял из флорентийского отделения, трех филиалов в Италии (в Пизе, Риме и Венеции), четырех филиалов за пределами Италии (в Авиньоне, Брюгге, Женеве и Лондоне) и трех промышленных предприятий (двух суконных мануфактур и одной шелковой). Возможно, за исключением Пизы, все эти дочерние компании контролировались Банком Медичи и полностью или частично принадлежали ему – примерно так же, как обстояли бы дела в наши дни с холдинговой компанией.

Флорентийское отделение управлялось Джованни ди Бальдино Ингирами (ум. 1454), которому причиталось до 1/8 прибыли, хотя он и не вносил долю основного капитала. В Риме управляющим был Роберто ди Никколо Мартелли (1409–1464), который в 1439 г. сменил Антонио Делла Каза. Сначала он получал 1/8 прибыли, но в 1446 г. его долю увеличили до 1/6. Он также не вносил долю основного капитала, поскольку основного капитала не было. В Венеции его брат Алессандро Мартелли (1417–1465) получал 1/8 прибыли в качестве вознаграждения за службу (таблица 15). Как уже указывалось ранее, филиал в Пизе представлял собой коммандитное товарищество, где полными товарищами были Уголино Мартелли и Маттео Мази. В Женеве управляющим был Франческо ди Томмазо Сассетти (1421–1490). Позже он стал главным советником Лоренцо Великолепного и инициатором ошибочной политики, которая вызвала катастрофическое падение. Сассетти получал 1/6 прибыли, хотя его доля в капитале составляла всего 1/8. В 1448 г. коммандитное товарищество в Авиньоне стало полным товариществом. Пост управляющего сохранил за собой Джованни Дзампини. Однако ему дали помощника – 24-летнего Верано Перуцци, зятя Джованни Бенчи. И Дзампини, и Перуцци по соглашению должны были получать одинаковую долю прибыли, по 1/8 каждый. Джероццо де Пильи был вкладчиком-коммандитистом и в Лондоне, и в Брюгге; управление было поручено Симоне Нори (1417 – до 1478) в Лондоне и Анджело Тани (1415–1492) в Брюгге. Хотя Пильи не занимался предпринимательской деятельностью товарищества, этот ответственный человек в 1453 г. ездил в Брюгге и Лондон с инспекцией – и, возможно, для того, чтобы заменить Тани, который опасно заболел, а затем уехал, чтобы лечиться в купальнях Петриоло и посетить штаб-квартиру.

В руководстве обеих суконных мануфактур изменений не было. Шелковая мануфактура под управлением Берлингьери ди Франческо Берлингьери (1426 – до 1486), который в 1447 г. сменил на посту управляющего своего отца, также оказалась рентабельной.

Как показывает таблица 16, более 18 тыс. флоринов капитала предоставили управляющие отделениями и внешние инвесторы. Если эту сумму прибавить к 72 тыс. флоринов, предоставленным партнерами Банка Медичи, получатся общие капиталовложения в размере 90 тыс. флоринов. Это все еще меньше, чем капитал компании Перуцци, которая потерпела крах в 1343 г. и в свое время была второй по величине. Первой считалась компания Барди, которая обанкротилась в 1346 г. Крайне сомнительно, чтобы Банк Медичи достигал когда-либо размера этих двух гигантов. Конечно, сумма в 90 тыс. флоринов представляет далеко не все общие ресурсы банка. Чтобы получить такую общую сумму, пришлось бы добавить начисленный доход, вклады и другие источники денежных средств. Надежные сведения недоступны, а гадать нет смысла.

Таблица 15

Структура капитала филиалов Банка Медичи на 25 марта 1451 г.

Таблица 16

Суммы, внесенные внешними инвесторами в капитал филиалов Банка Медичи на 25 марта 1451 г.

Анализ libro segreto № 3 дал возможность свести в таблицу доходы Банка Медичи с 1435 по 1450 г. включительно. Эти данные приводятся в таблицах 17 и 18. В таблице 17 показаны отдельно прибыли, полученные до и после 24 марта 1441 г. из-за смерти Лоренцо, брата Козимо, 23 сентября 1440 г. Таблица 18 устроена по-другому; отдельные колонки показывают, как повлияла на распределение прибыли смерть еще одного человека – Антонио Салютати (1443 г.).

Поразительно, что прибыль римского отделения снизилась и в абсолютном, и в относительном выражении по сравнению с предшествующим периодом (1420–1435). С другой стороны, Женева улучшила свои показатели и в абсолютных цифрах, и в процентах в отношении к общей прибыли. Флорентийское отделение в 1435–1441 гг. демонстрировало неважные показатели – возможно, потому, что фаза оживления после кризиса 1433–1434 гг. шла медленно. Как бы там ни было, флорентийское отделение никогда не было главным источником прибыли для Банка Медичи, возможно, из-за острой конкуренции между флорентийскими банками. Венеция по своей значимости шла на втором месте после Рима. Как и раньше, значительная часть прибыли – 90 % – поступала от банковских и коммерческих операций.

Таблица 17

Прибыль Банка Медичи в 1435–1450 гг.

Таблица 18

Прибыль, начисленная партнерам Банка Медичи в 1435–1450 гг.

Как видно из таблицы 18, до 1443 г. Медичи причиталось 2/3 прибыли, а двум младшим партнерам, Антонио Салютати и Джованни Бенчи, – по 1/6 каждому. После смерти Салютати в 1443 г. пропорция изменилась: доля Медичи выросла с 2/3 до 3/4, а доля Бенчи – с 1/6 до 1/4. Так как на место Салютати никого не назначили, главным управляющим стал один Бенчи. Он сохранял пост до своей смерти в 1455 г.

В 1450–1455 гг. единственным важным событием стало создание миланского филиала – в 1452 или самое позднее в 1453 г. Он должен был стать последним, поскольку перевод женевского филиала в Лион в 1464 г. не подразумевал увеличения количества филиалов. Начиная с 1455 г. Банк Медичи перестал расти и, поскольку в динамично меняющемся мире остановка невозможна, вскоре банк вступил в период спада, который начался со смертью Козимо (1464), если не раньше.

Основание миланского филиала, скорее всего, было больше ходом на шахматной доске итальянской политики, чем решением, подсказанным экономическими предпосылками. Несомненно, такой ход был сделан по воле Франческо Сфорцы (1401–1466), кондотьера, который женился на внебрачной дочери последнего Висконти и 26 февраля 1450 г., благодаря своей проницательности и финансовой поддержке Козимо, стал герцогом Миланским. Приход Сфорцы к власти оказался совсем не по вкусу венецианцам, которые ожидали, что Милан, раздираемый внутренними распрями, упадет к ним на колени, как спелый плод. Чтобы предотвратить политический дисбаланс, Козимо отказался от прежнего союза с Венецией и перешел на сторону Милана, традиционного врага Флоренции. Благодарный Сфорца в 1455 г. подарил Медичи здание, которое Козимо перестроил под нужды миланского филиала банка. Перестройка продолжалась до 1459 г.

Первым управляющим миланским филиалом стал Пиджелло Портинари (1421–1468), сын Фолько Портинари, бывшего главного управляющего отделением во Флоренции. Пиджелло проходил подготовку в венецианском филиале. Он был весьма успешным управляющим, который сохранял расположение двора Сфорцы, не нарушая платежеспособности банка, так как не предоставлял кредит без разбора. Благодаря своей работоспособности и преданности он пользовался любовью Медичи, которые сожалели о его безвременной кончине и чтили его память. На посту управляющего его сменил его брат Аччеррито (1427 – ок. 1503), который не обладал ни подкупающим характером, ни выдающимися руководящими способностями. В результате под его руководством миланский филиал постигли такие серьезные финансовые трудности, что его пришлось ликвидировать. Та же судьба постигла филиал в Брюгге из-за ненадлежащего управления Томмазо Портинари, третьего из братьев Портинари.

В середине июля 1455 г. скончался Джованни д’Америго Бенчи, любимый главный управляющий Медичи. Найти ему достойного преемника было нелегко, ведь людей такого большого масштаба не найдешь на каждом углу. Более того, Джованни Бенчи оказался незаменимым – и его так и не заменили. Возможно, Козимо решил, что обязанности главного управляющего лучше всего поручить собственному сыну Джованни (1421–1463), которому тогда исполнилось 34 года и которого тщательно готовили к карьере банкира и предпринимателя, в то время как Пьеро (1416–1469), старшему сыну, дали гуманитарное образование, больше подходящее для правителя, чем для банкира[32]. Более того, Козимо импонировали рассудительность Джованни в деловых вопросах и его исполнительские способности. Как бы там ни было, ему пришлось ограничиться общими проблемами, связанными с управлением концерном в целом.

На должность управляющего флорентийским отделением старшие партнеры привлекли Франческо ди Бальдино ди Джованни Ингирами (ок. 1414–1470), который в 1454 г. сменил своего брата Джованни. Возможно, Франческо занял бы и более высокий пост, но он явно не подходил для исполнения обязанностей главного управляющего, так как ему недоставало опыта, который можно было приобрести, служа в одном из зарубежных филиалов. В своей налоговой декларации катасто 1457 г. Ингирами подтверждал, что он является партнером только в Банке Медичи во Флоренции, что управляет этим банком лично и что ему принадлежит доля капитала в размере 400 флоринов. Помощником Ингирами стал Томмазо ди Джованни ди Томмазо Лапи (1421 – до 1486). Дальнейшие подтверждения можно найти в реестре компаний, входивших в корпорацию менял. В 1462–1469 гг. в этом реестре регулярно появляются партнеры флорентийского отделения: Медичи, Франческо ди Бальдино Ингирами и Томмазо ди Джованни Лапи. После 1469 г. имя Лапи исчезает из документов корпорации и заменяется именем Франческо д’Антонио Нори, которого в 1468 г. изгнали из Франции за то, что он навлек на себя неудовольствие Людовика XI[33]. Имя Ингирами также не упоминается, поскольку он умер в 1470 г.

Наверное, замысел Козимо удалось осуществить не до конца, потому что сибарит Джованни ди Козимо часто уклонялся от исполнения основных обязанностей ради иных удовольствий. Чтобы облегчить бремя, в 1458 г. из Женевы призвали Франческо ди Томмазо Сассетти. Он оставался во Флоренции до конца своих дней, если не считать нескольких поездок за границу. После смерти Козимо он был доверенным советником Пьеро ди Козимо де Медичи (по прозвищу Подагрик) и Лоренцо Великолепного. Не до конца ясно, как эти перемены повлияли на структуру банкирского дома Медичи: в доступных источниках имеются обширные пробелы. До нас не дошли libri segreti того периода; сохранились лишь некоторые партнерские соглашения. Хотя сохранилась довольно обширная переписка, она почти не проливает света на этот вопрос. Ясно, что Сассетти по-прежнему оставался партнером в Женеве (позже в Лионе) и получал свою долю прибыли этого филиала. Его не сразу приняли партнером в флорентийское отделение Банка Медичи. В реестре корпорации менял его имя не упоминается до 1482 г. Правда, записи предшествующих лет не отличаются полнотой и плохо сохранились.

Возможно, хотя и не точно, после смерти Джованни Бенчи в 1455 г. структура банкирского дома Медичи претерпела существенные изменения. Банк Медичи перестал быть концерном по типу холдинговой компании, в которой центральная компания, компания-учредитель, владеет долями в нескольких дочерних компаниях или отделениях. Вместо того семья Медичи вступала напрямую в партнерство с каждым из управляющих отделениями; таким образом устранили «прослойку» в виде компании-учредителя[34]. Трудно сказать, возродили ли позже такой тип организации. В документах столько пробелов, что было бы неразумно делать сколько-нибудь категорические выводы.

Для седьмого катасто 1457 г. (по флорентийскому стилю) Козимо составил декларацию своих доходов. Она подтверждает то, что говорилось выше. В декларации перечислены 11 компаний или товариществ, в капитале которых Медичи имели долю: 1) банк во Флоренции, управляемый Франческо Ингирами (5600 флоринов); 2) первая суконная мануфактура, управляемая Андреа Джунтини (2100 флоринов); 3) вторая суконная мануфактура, управляемая Антонио ди Таддео (2500 флоринов); 4) шелковая мануфактура, управляемая совместно Берлингьери ди Франческо Берлингьери и Якопо Таналья (330 флоринов); 5) римский филиал, управляемый Роберто Мартелли с помощником, Леонардо Верначчи, который прежде не упоминался; 6) венецианский филиал, управляемый Алессандро Мартелли, братом Роберто (6000 флоринов);

7) миланский филиал, управляемый Пиджелло Портинари (3000 флоринов); 8) женевский филиал, который вел дела под названием «Америго Бенчи и Франческо Сассетти и K°.» и управлялся Америго ди Джованни Бенчи (3500 флоринов);

9) авиньонский филиал, действовавший под названием «Франческо Бенчи и Джованни Дзампини и K°.», управляемый Дзампини с помощью Бенчи (2400 флоринов); 10) филиал в Брюгге, где партнерами были Джероццо де Пильи и Анджело Тани, но которым в действительности управлял Тани под дистанционным руководством Пильи (3500 флоринов);

11) лондонский филиал, где партнером также выступал Пильи, но который управлялся Симоне д’Антонио Нори (4800 флоринов). Вдобавок Козимо включил в декларацию капиталовложения в размере 5500 флоринов в компанию с Франческо ди Нероне Нерони, которая в то время переживала процесс ликвидации. Судя по налоговой декларации Франческо Нерони, это была торговая компания с филиалом в Пизе. Можно сказать, что дела в ней шли неплохо; судя по двум балансам (Флоренции и Пизы), суммарная прибыль превышала 12 тыс. флоринов в виде нераспределенной прибыли. Почему Козимо вышел из этого предприятия, неизвестно.

В своей декларации Козимо подтверждает, что в римском филиале Банка Медичи не было капитала, но указанный филиал помогает операциям других филиалов и отделений (non abbiamo corpo nessuno, ma ci aiuta all’altre ragioni). Примечательно, что не все филиалы Банка Медичи действовали под именем Медичи; например, в Авиньоне и в Женеве их фамилии нет в названии компании. Кстати, Америго и Франческо Бенчи были сыновьями Джованни д’Америго Бенчи, покойного главного управляющего.

Судя по декларации Козимо, общая сумма инвестиций составляла 42 200 флоринов. Конечно, она не соответствует действительности. Хотя Козимо утверждает, что составил декларацию без злого умысла или намерения ввести в заблуждение, судя по его переписке с Алессандро Мартелли, управляющим в Венеции, балансы намеренно фальсифицировались. Завышались списания невозвратных долгов, занижалась прибыль, а доли владельцев сводились к минимуму. В первом балансе, подготовленном Мартелли для уплаты налогов, утверждалось, что капитал составлял 7 тыс. венецианских дукатов, или 7700 флорентийских флоринов. Позже ему приказали переделать баланс, чтобы сократить эту сумму до 6360 дукатов, или 7 тыс. флоринов, из которых 6 тыс. флоринов предположительно представляли долю Медичи. Последняя цифра и фигурирует в декларации Козимо. На самом деле капитал в венецианском филиале, судя по партнерскому соглашению от 20 января 1455 г., составлял 14 тыс. дукатов: 12 тыс. дукатов внесли Медичи и 2 тыс. дукатов – Мартелли. Для того чтобы поддельный баланс выглядел правдоподобным, Мартелли даже велели составить поддельную декларацию, которую следовало подать в налоговые органы. Скорее всего, Козимо даже предложил Мартелли подделать libro segreto, но последний ответил, что не считает такой шаг необходимым. Далее он напомнил, что ведет libro segreto сам, на его клерков можно положиться и они не станут раскрывать деловые тайны.

Цифры в налоговой декларации Козимо нельзя считать надежными не только применительно к Венеции, но и применительно к другим отделениям. Судя по партнерскому соглашению от 25 июля 1455 г., доля Медичи в капитале отделения в Брюгге составляла 1900 фламандских фунтов гроот, что соответствовало 9 с лишним тыс. флоринов, но в отчете указаны лишь 3500 флоринов. То же относится и к Милану. В 1459 г. Медичи вложили в филиал 40 тыс. имперских фунтов, сумму, эквивалентную приблизительно 13 500 флоринов. Однако в декларации указывается, что они участвовали в капитале лишь в размере 3 тыс. флоринов. Отсюда следует неизбежный вывод: чтобы уклониться от уплаты налога, Козимо заполнил декларацию, в которой инвестиции Медичи были сильно занижены[35].

Как показывает история с Козимо, флорентийские предприниматели охотно уклонялись от уплаты налогов. Медичи, которым следовало подавать пример гражданственности, первыми скрывали свое богатство с целью сокращения налогового бремени. История преподает и другой урок: историкам следует осторожно относиться к данным в налоговых декларациях. Почти всегда подобные данные не обладают абсолютно никакой ценностью для определенных статистических целей, какую бы ценность они ни представляли в других целях, например, для общего представления о масштабе и распределении доходов. Во всяком случае, пользоваться такими источниками надлежит с осторожностью.

Об истории Банка Медичи в спокойные годы, с 1458-го до 1464-го, когда умер Козимо, известно довольно мало. Следует лишь упомянуть о переводе женевского филиала в Лион. Процесс был постепенным, поскольку женевский филиал на протяжении какого-то времени до 1460 г. уже обслуживал контору в Лионе. Один из факторов, Франческо ди Антонио Нори, в 1455 г. уже жил там. Процесс заметно ускорился после 8 марта 1463 г., когда король Франции Людовик XI издал знаменитые указы. В Лионе учредили четыре ярмарки. Так как количество посетителей на женевских ярмарках стремительно сокращалось, филиал Медичи перенес центр своей деятельности в Лион, но переход происходил не одномоментно и завершился лишь 25 марта 1466 г., когда в новом уставе недвусмысленно объявили, что местонахождение компании переносится в Лион.

Под руководством Козимо Банк Медичи достиг своего зенита – это касается и размеров, и доходов. Несомненно, своим успехом банк во многом обязан его талантам, которым сопутствовали благоприятные условия для коммерческой деятельности. После его смерти прилив сменился отливом. Преемникам Козимо недоставало либо сил, либо способностей для того, чтобы обуздать течение, а не дрейфовать по его воле.

Козимо стал выдающимся лидером и руководителем не только в сфере предпринимательства, но и в политике во многом благодаря, как выразился один историк, способности читать характеры. Он обладал сверхъестественной способностью находить нужных людей и помещать их на нужные места. Так ему удавалось править Флоренцией за сценой, сохраняя видимость «свободы» и конституционности. В то время ни одно важное решение не принималось против его воли или вопреки его совету. Козимо вызывал такое благоговение, что ему подчинялись беспрекословно. В тот период даже не вынашивались заговоры с целью его свержения.

По мнению папы Пия II (годы правления 1458–1464), в миру – гуманиста Энеа Сильвио Бартоломео Пикколомини, Козимо обладал таким престижем, что его политическое влияние не ограничивалось Флоренцией. Его совета активно искали правители и князья по всей Италии. Для него не составляла тайны и политическая обстановка по ту сторону Альп; благодаря обширным связям он был в курсе событий за рубежом.

Те же качества, которые способствовали его успеху в политике, определяли и успех в предпринимательской деятельности. Пока Козимо находился у кормила власти, Банк Медичи считался величайшим банкирским домом своего времени. Козимо не пытался управлять всем самостоятельно. Он умел передавать полномочия нужным людям, одновременно управляя своими подчиненными твердой рукой. За все годы правления именно он формулировал законы, определял политику и заботился о том, чтобы его приказам подчинялись беспрекословно. Горе тому управляющему филиалом, который посмел выйти за пределы своих полномочий или обойти приказы Козимо! Это на своем опыте узнал Анджело Тани, управляющий в Брюгге, когда самовольно повел дела с ломбардами или итальянскими ростовщиками и ссудил им крупные суммы, из-за чего филиал понес серьезные убытки. Разгневанный Козимо угрожал ликвидировать компанию и, несомненно, так бы и поступил, если бы не вмешались его советники и не отговорили его от радикальных шагов.

Несмотря на активное участие в политике, Козимо не ослаблял внимания и к сфере предпринимательства. В течение всей жизни он продолжал активно участвовать в управлении своим банком. Из-за неспешности средств сообщения управляющие филиалами, естественно, обладали сравнительной свободой действий. Поэтому было чрезвычайно важно подбирать на должности людей расторопных, сведущих и честных. И Козимо, будучи главой компании, умел подбирать таких людей. Кроме того, он строго руководил своими управляющими, быстро исправлял ошибки или выговаривал за промахи. Ему во всем помогал Джованни Бенчи, главный управляющий Банком Медичи в 1435–1455 гг., в течение двадцати лет непрерывной экспансии. Смерть Бенчи оказалась невосполнимой утратой для Банка Медичи.

Хотя Козимо был строгим хозяином, он щедро делился прибылью с управляющими. Те, у кого дела шли хорошо, не испытывали трудностей с продвижением по службе или повышением жалованья. Несколько семей, особенно Бенчи, Мартелли, Таддеи и Берлингьери, сколотили состояния на службе у Козимо. И пусть Козимо считался суровым человеком, у него имелись свои слабости. В 1431 г., когда умер Фолько Портинари, управляющий флорентийским отделением, его дети были еще малы, Козимо позаботился о них и вырастил их у себя в доме. Как показали последующие события, Медичи не получили награду за свое великодушие: двум братьям Портинари предстояло сыграть роковую роль в падении Банка Медичи.

Возможно, способность Козимо верно судить о людях и оценивать положение ослабла в последние годы его жизни, когда его здоровье ухудшилось и его мучила подагра. Так, решение заменить Бенчи своим сыном Джованни оказалось не слишком удачным. Возможно, в попытке исправить эту ошибку Козимо совершил еще одну, вызвав во Флоренцию в помощь Джованни Франческо ди Томмазо Сассетти из Женевы. Как бы там ни было, для Банка Медичи стало настоящей трагедией, что сын Козимо Пьеро, искалеченный подагрой, умер так скоро после своего отца, а его внук Лоренцо, хотя и был блестящим государственным деятелем, так и не приобрел склонности к предпринимательской деятельности.

Когда Козимо понял, что конец близок, он, как и его отец, отказался составлять завещание, но пожелал, чтобы его похоронили скромно, без помпы, как частное лицо. Он скончался 1 августа 1464 г., на вилле Медичи в Кареджи в окрестностях Флоренции. Его просьбу уважили; пышных государственных похорон не было. Однако Флорентийская республика оказала Козимо высшую почесть, провозгласив его pater patriae, «отцом отечества».

Глава 5

Юридический статус и экономическая структура Банка Медичи

Центральный аппарат

С юридической и структурной точки зрения флорентийские банковские и торговые компании можно разделить на два различных типа: компании с централизованной формой организации и компании, состоявшие из сочетания автономных товариществ, управлявшихся либо физическим лицом, либо еще одной компанией, венчавшей все сооружение. Первый тип был популярнее в XIII и XIV вв.; к нему относились компании Барди, Перуцци и Аччаюоли. Их форма организации была довольно жесткой; этот недостаток стал очевидным около 1345 г., когда все три компании обанкротились. В результате около 1350 г. подобная форма организации утратила свою популярность, уступив место второму, более гибкому типу. Хорошим примером служит торговый банк Франческо Даттини, который располагал сетью филиалов и с целью управления ими создавал отдельную компанию с каждым из управляющих филиалами. Типичным представителем такого подвида стал Банк Медичи, где управление, по крайней мере до 1455 г., находилось в руках не отдельной личности, а компании. Итак, возникает двуслойная структура: управляющая компания – компания-учредитель и несколько подчиненных компаний – дочерние компании. Только такой подвид может служить прообразом современной холдинговой компании.

Как и в наши дни, иногда разные компании характеризовались большими структурными различиями. Поэтому опасно делать обобщения на основе одной компании, не зная, до какой степени типична ее организационная структура. Тем не менее компании Барди и Перуцци, которые тщательно изучал профессор Армандо Сапори, демонстрируют разительное сходство. Те же черты, только в меньшей степени, характерны и для компании Альберти. Главной характеристикой компаний Барди и Перуцци служит то, что они образовали одно предприятие или подразделение, которые охватывали головное управление во Флоренции и все заграничные филиалы. Их капитал делился на доли, а чистая прибыль распределялась пропорционально количеству долей, которыми владел каждый из партнеров. Так, в 1331 г. капитал компании Барди состоял из 58 долей: шестерым членам семьи принадлежало большинство долей (36 3/4), а пяти внешним партнерам – остальные (21 1/4). В 1312 г. капитал компании Перуцци состоял из 116 тыс. счетоводных фунтов, или 80 тыс. флоринов, которые распределялись между восемью членами семьи и девятью внешними инвесторами. Только в 1331 г. Перуцци утратили полный контроль, потому что после 1331 г. больше половины капитала вносили люди, не принадлежащие к семье.

Теоретически все партнеры, постоянно проживавшие во Флоренции, имели право голоса в управлении. Количество партнеров было иногда довольно большим: 16 в 1324 г. и 21 в 1331 г. в случае компании Перуцци. Поскольку невозможно управлять семейной компанией коллегиально, на практике партнеры признавали руководящую роль одного из них, обычно сильной личности, которого называли «главой компании» (capo della compagnia)[36]. Практически он исполнял те же функции, что и президент современной корпорации, и оставался в должности до тех пор, пока сохранял доверие своих партнеров. Их одобрение требовалось лишь при принятии важных решений. Обычно имя главы компании фигурировало в названии компании. Так, компания Перуцци с 1303 по 1331 г., пока у руля находился Томмазо д’Арнольдо, официально называлась «Томмазо д’Арнольдо де Перуцци и компания». И лишь после смерти Томмазо, когда партнеры после голосования поручили руководство его брату Джотто, который много лет до того был казначеем, название изменилось на «Джотто д’Арнольдо де Перуцци и компания». Между прочим, не только глава компании, но также казначей и главный бухгалтер также были партнерами[37]. Одним из недостатков такого устройства было то, что, в случае убытков или трудностей, ссоры между партнерами из-за будущего курса и мер для улучшения ситуации скорее усугубляли, чем улучшали положение. Судя по всему, разногласия такого рода ускорили падение крупного сиенского банка Орландо Бонсиньори, который потерпел крах в 1298 г. Возможно, такие же внутренние разногласия сыграли свою роль в крахе компаний Барди и Перуцци, поскольку распри в центральном аппарате в критический момент встревожили вкладчиков.

В отличие от двух вышеуказанных компаний банкирский дом Медичи представлял собой не компанию, владеющую одним предприятием, но сочетание компаний, управляемых «материнской» фирмой, в которую как партнеры входили Медичи и один или два внешних инвестора (например, в 1435–1443 гг. Салютати и Бенчи). Каждый из филиалов и каждое из промышленных предприятий было отдельным юридическим лицом (ragione), носившим собственное название, имевшим свой капитал, свои бухгалтерские книги и свое руководство. Разные филиалы вели дела друг с другом на той же основе, что и с внешними клиентами. Один филиал назначал комиссию другому филиалу, как если бы оба принадлежали к совершенно разным компаниям. Когда два филиала объединялись для проведения какой-либо операции, их руководители заранее договаривались о распределении прибылей и убытков.

Однако «наверху» концентрация власти в компании Медичи была сильнее, чем у Барди или Перуцци. Козимо, например, не приходилось отчитываться перед правлением или спрашивать чьего-либо одобрения по тому или иному вопросу. Возможно, перед принятием важных решений он и советовался с Джованни Бенчи, своим главным управляющим. Козимо и Джованни Бенчи полностью доверяли друг другу, умели работать рука об руку и, скорее всего, одинаково относились ко всем важным вопросам или проблемам. Хороша или плоха такая концентрация власти – дело спорное. Различные организационные формы предпринимательства, подобно различным формам правления, имеют свои достоинства и недостатки. В конце концов, многое зависит от личности тех, кто формирует политику, и мудрости их решений. Лучшая организация на бумаге не будет работать гладко на практике, если, из-за конфликта или несовместимости, те, кто стоят у власти, не могут или не хотят сотрудничать или не располагают преданностью подчиненных.

Прежде чем продолжать, будет разумно, во избежание путаницы, прояснить некоторые вопросы, связанные с терминологией. Во-первых, в итальянских деловых документах постоянно встречаются слова compagno и fattore. Каково их значение и какая между ними разница? Compagno – слово, которым в Средние века обозначали партнера (компаньона). Итальянские фирмы того времени часто назывались «компаниями», хотя по сути были скорее товариществами, а не корпорациями или компаниями в современном смысле слова. Compagno, разумеется, был стороной в партнерском соглашении, и ему причиталась доля в прибыли в соответствии с условиями соглашения. Он не получал жалованья, но иногда ему назначалась выплата на покрытие проживания и иных расходов, особенно если он жил за границей.

На средневековом языке словом fattore, или «фактор», называли не лиц, которые проводили операции за комиссионное вознаграждение или посредников. Фактор был просто служащим торговой или банковской компании, точнее, клерком, который служил в учреждении за границей. Иногда слово fattore выступало синонимом слову giovane (младший клерк). Так или иначе, fattore или giovane называли служащего, который имел больше опыта и был старше garzone или discepolo (так называли «мальчиков на побегушках», которым обычно было 12–15 лет). Иногда факторы были привязаны к компании с помощью нотариального контракта, который определял условия их службы. Обычно в контракте описывались их полномочия и тщательно очерчивался круг обязанностей, что не умаляло их прав в вопросах повышения или увольнения. Факторы получали фиксированную заработную плату за то, что «жертвовали своим временем», но не имели доли в прибыли. Однако иногда их награждали премией или особым пособием за выдающиеся заслуги.

Управляющими отделениями могли быть как fattori, так и compagni. Если управляющими были факторы, обычно на их имя выписывали генеральную доверенность, которая позволяла им представлять своих работодателей и брать на себя обязательства от их имени. Партнеров для подстраховки снабжали также и нотариально заверенными полномочиями. Судя по архивам Медичи, управляющего филиалом иногда называли governatore, потому что ему поручалось governo (управление филиалом). Иногда применительно к ним употреблялось слово ministro (администратор). Так называли и главного управляющего. Лоренцо Великолепный в своих «Воспоминаниях» называет Франческо Сассетти nostro ministro i compagno. В переписке и иных документах Медичи обычно назывались maggiori, то есть «старшие партнеры».

В компании Перуцци управляющими отделениями были либо партнеры, либо факторы. Однако все самые важные филиалы управлялись партнерами (таблица 19). Партнеры, которые ехали за границу, чтобы управлять тамошними филиалами, помимо доли в прибыли, получали фиксированную заработную плату за то, что отдавали компании время и силы. Хорошим примером здесь служит Донато ди Джотто д’Арнольдо Перуцци, который руководил филиалом в Неаполе с 9 декабря 1332 г. до 30 июня 1335 г. Случаи, когда фактор вырастал до партнера, были редкими.

В этом отношении Медичи придерживались иной политики и выбирали управляющих филиалами из числа своих служащих. Как правило, филиалами управляли младшие партнеры. Вместо регулярной заработной платы они получали право на долю в прибыли плюс довольствие на проживание. Хотя Медичи не платили своим служащим больше, чем их конкуренты, они проявляли достаточный либерализм, позволяя младшим партнерам участвовать в прибылях. Такая система имела преимущество в том, что поощряла старания и стремление к процветанию компании. Хороший фактор имел довольно большие шансы стать партнером и тем самым значительно увеличить свой доход. Кроме того, такая система побуждала управляющих филиалами к рентабельности. Конечно, младших партнеров нельзя было уволить, но это не значило, что их нельзя удалить. Медичи оговаривали за собой право в любое время расторгнуть партнерское соглашение. Время от времени они пользовались своим правом, правда, лишь в крайнем случае и по серьезным поводам.

Таблица 19

Статус управляющих филиалами в компании Перуцци незадолго до 30 июня 1335 г.

* Джованни ди Тано Барончелли стал партнером 1 июля 1335 г. Его отец умер 17 апреля 1337 г.

Рассматривая организационную структуру Банка Медичи, нельзя не заметить, как она походит на структуру холдинговой компании. Такое сравнение действует, если не забывать, что Банк Медичи был объединением товариществ, а не корпораций или акционерных компаний – подобная форма организации в Средние века была неведома. Во всяком случае, как уже отмечалось, в структуре имелось два слоя: «родительская» компания, расположенная во Флоренции, и несколько дочерних компаний. Поскольку головная компания владела более 50 % капитала, она контролировала дочерние товарищества, то есть банк и промышленные предприятия во Флоренции и заграничные филиалы. Кроме того, maggiori в партнерских соглашениях наделялись недвусмысленным правом диктовать свои правила и определять политику компании.

В качестве примера можно привести устав «компании», образованной в 1435 г. Козимо и Лоренцо ди Джованни де Медичи, Джованни д’Америго Бенчи и Антонио ди мессер Франческо Салютати. В уставе недвусмысленно утверждалось, что «все операции, проводимые флорентийским отделением, филиалами в Женеве, Венеции, при Римской курии и Базельском соборе, проводятся и будут проводиться в пользу названной компании, из которой происходят все эти ragioni». Несмотря на неуклюжую формулировку, смысл вполне понятен. Единственное возможное истолкование заключается в том, что филиалы подчиняются компании-учредителю и их прибыль перечисляется в пользу последней – разумеется, после вычета доли, причитающейся младшим партнерам. В другой статье устава оговаривается, что Медичи, Бенчи и Салютати трудятся на благо своей компании и в случае необходимости инспектируют другие ragioni, которые произошли от нее. Иными словами, старшие партнеры намеревались не только контролировать дочерние компании; они оговорили за собой право инспектировать и надзирать. Условия партнерского соглашения применялись на практике. Как нам известно из дошедших до нас внутренних бухгалтерских книг, чистая прибыль, полученная филиалами, вначале перечислялась на счет компании-учредителя, а затем перераспределялась ее партнерам (таблицы 8 и 9, 11 и 12, 17 и 18). Судя по всему, это исчерпывающее свидетельство.

Хотя дальнейшие доказательства излишни, тем не менее полезно рассмотреть соглашения, связанные с одной или двумя дочерними компаниями. Возьмем, к примеру, соглашение от 16 октября 1420 г. с Фолько д’Адоардо Портинари, управляющим флорентийским отделением. Договор заключен не между Медичи и Портинари, но между компанией Козимо и Лоренцо де Медичи и Иларионе де Барди, с одной стороны, и Фолько Портинари – с другой. Портинари становится «компаньоном» только применительно к флорентийскому отделению и более нигде. Иными словами, в компанию с Портинари вступала холдинговая компания, а не физические лица. Такая же процедура применялась и в том случае, когда речь шла о зарубежных филиалах.

Так, в партнерском соглашении от 25 марта 1435 г., которое связано с венецианским филиалом, упоминается три договаривающихся стороны: 1) компания Медичи, Бенчи и Салютати; 2) Лотто ди Танино Боцци, управляющий филиалом; 3) Антонио ди Никколо Мартелли, помощник управляющего. Основную часть капитала, 7 из 8 тыс. дукатов, предоставляла компания-учредитель. Она получала меньшую долю прибыли, уступая часть партнерам-управляющим, которые жертвовали свое время и силы на благо компании. Собственно говоря, распределение происходило следующим образом:

В архиве Медичи имеются несколько более поздних партнерских соглашений, которые относятся к времени правления Пьеро ди Козимо и Лоренцо Великолепного. В них Медичи фигурируют как частные лица, больше не в компании со своим главным управляющим. Вот почему создается впечатление, что после смерти Джованни Бенчи в 1455 г. Банк Медичи в том виде, как упоминалось выше, перестал быть объединением по типу холдинговой компании.

Естественно, владение всем капиталом или большей частью капитала каждой дочерней компании было не единственным средством, которым пользовались Медичи, чтобы сохранять контроль над отделениями или отбивать охоту предприимчивых управляющих уходить и основывать конкурирующие фирмы, как поступил Антонио Делла Каза, который основал собственный банк в Риме. Для предотвращения подобных нарушений Медичи включали во все партнерские соглашения пункт, по которому по окончании срока действия партнерского соглашения они сохраняли за собой владение торговой маркой. У них же хранились бухгалтерские книги, документы и архивы. Имя Медичи подразумевало львиную долю репутации; данное преимущество терялось, если старшие партнеры решали выйти из компании. Это на своем опыте испытал Томмазо Портинари, разорвав с ними отношения. То же самое справедливо и для нашего времени. Владение капиталом – не единственный способ сохранять контроль. Существуют торговые марки, патентные объединения, ограниченное право голоса, взаимозависимое управление и другие средства.

Поскольку каждый из филиалов представлял собой отдельное ragione (юридическое лицо), один филиал не отвечал за действия другого. Вопрос об этом возник на судебном процессе в муниципальном суде Брюгге 30 июля 1455 г. Некий миланец, Дамиано Руффини, подал в суд на филиал Банка Медичи в Брюгге за убытки из-за поврежденной упаковки девяти тюков шерсти, купленной истцом у Симоне Нори, управляющего филиалом в Лондоне. Томмазо Портинари, исполнявший обязанности управляющего филиалом в Брюгге, отрицал всякую ответственность, потому что тюки были проданы не филиалом в Брюгге. Он заявил, что Руффини, если у него имеются какие-то претензии, следует подать в суд на филиал Банка Медичи в Лондоне. На этот довод истец ответил, что два отделения входят в одну и ту же компанию и имеют одного хозяина. На это Томмазо Портинари под присягой заявил, что, хотя у обоих филиалов действительно один хозяин, тем не менее они представляют собой отдельные компании, одна не отвечает за действия другой и что шерсть была продана Руффини отделением компании Медичи в Лондоне, а не в Брюгге. Суд решил дело в пользу ответчика и отклонил иск с оговоркой, что истец сохраняет за собой право подать иск против Симоне Нори и компании Медичи в Лондоне.

Сходный вопрос возник бы в наши дни, если бы некое лицо подало иск в американский суд против «Стандард ойл» из Нью-Джерси за некачественный товар, полученный от «Стандард ойл» из Индианы; иск основывался бы на том, что все компании «Стандард ойл» контролируются Рокфеллерами! Конечно, подобные действия сочли бы настолько нелепыми, что это было бы просто невообразимо. Но, рассматривая материалы дела «Руффини против Портинари», не следует забывать, что в XV в. торговое право находилось еще в зачаточном состоянии, особенно в странах Северной Европы. Судя по всему, тогда еще не существовало никаких прецедентов. Ясно одно: вердикт суда в Брюгге согласуется с тем, что позже вошло в коммерческую практику[38].

ВНУТРЕННЯЯ СТРУКТУРА БАНКА МЕДИЧИ

(около 1455 г.)

Долгое время не в полной мере осознавалась важность поста главного управляющего в структуре Банка Медичи. Главный управляющий был не только главным консультантом Медичи во всех деловых вопросах, но и нес административное бремя, которое не в силах были вынести сами Медичи. Например, именно главный управляющий обязан был вести переписку со всеми главами филиалов, определять курс, которому те должны были следовать, давать им указания, проверять их отчеты и представлять Медичи для обсуждения все проблемы, которые нельзя было решить без одобрения последних.

В обычных условиях управляющие филиалами обязаны были раз в год – обычно 24 марта – сводить баланс и посылать в штаб-квартиру копию балансового отчета вместе со счетом прибылей и убытков. Поскольку главной угрозой платежеспособности таких банковских компаний, как компания Медичи, было накопление невозвратных долгов, одной из главных задач главного управляющего было провести ревизию полученных отчетов и пройти по ним пункт за пунктом опытным глазом, выискивая непогашенные дебиторские задолженности. Наверное, недостатком Медичи было то, что, в отличие от банка Фуггеров в XVI в., у них не было разъездных ревизоров и инспекторов, которые ездили из одного филиала в другой, инспектировали бухгалтерские книги и проводили ревизии. Медичи слишком полагались на порядочность и способности управляющих отделениями. В результате серьезные нарушения не всегда выявлялись вовремя, чтобы можно было их исправить и предотвратить большие убытки.

Когда управляющие филиалами приезжали во Флоренцию с отчетами или для ведения переговоров об обновлении своих контрактов со старшими партнерами, главный управляющий обязан был организовать совещание, на котором обсуждались прошлые достижения и планы на будущее. Обычно такой возможностью пользовались для того, чтобы попросить управляющего филиалом разъяснить сомнительные вопросы в последнем балансе. Предметом обсуждения становились также перспективы развития предпринимательства и текущая политическая обстановка. Далее оговаривались условия нового партнерского соглашения; его подписывали после одобрения старшими партнерами. Главный управляющий обычно готовил по меньшей мере один экземпляр такого соглашения[39]. Кроме того, главный управляющий вчерне составлял инструкции, которыми снабжались управляющие филиалами, факторы и другие служащие перед отъездом из Флоренции.

Второстепенной обязанностью главного управляющего было ведение libro segreto Банка Медичи, то есть компании-учредителя. Вторая из дошедших до нас книг (1420–1435) по большей части написана почерком Иларионе, а третья (1435–1450) целиком написана рукой Джованни Бенчи.

Джованни ди Биччи брал главных управляющих из семьи Барди. Он назначил на этот пост последовательно двух братьев, Бенедетто ди Липпаччо (1402–1420) и Иларионе ди Липпаччо (1420–1433). Как уже говорилось, после смерти Иларионе его никем не заменили из-за политического кризиса, который привел к ссылке Козимо. Возможно, в тот промежуточный период о делах во Флоренции заботился Липпаччо ди Бенедетто де Барди. Скорее всего, женевский и римский филиалы получали инструкции непосредственно от Козимо из Венеции. После возвращения Козимо во Флоренцию в 1435 г. подписали соглашение с Антонио ди Франческо Салютати и Джованни д’Америго Бенчи, которые предположительно работали вместе. Такое совместное управление продолжалось до 1443 г., когда умер Салютати и бремя понес один Бенчи. Во время его пребывания в должности (1443–1463) Банк Медичи достиг пика процветания.

В 1455 г., после смерти Бенчи, Козимо поручил общее управление делами своему сыну Джованни (1455–1463), но дела пошли не слишком хорошо, поскольку в 1458 г. пришлось вызвать из Женевы Франческо ди Томмазо Сассетти, чтобы тот помогал Джованни исполнять его обязанности. После смерти Джованни (1463) и Козимо (1469) Сассетти стал доверенным советником Пьеро Подагрика (1464–1469). Его влияние еще больше возросло в годы правления Лоренцо Великолепного (1469–1492). Ничего не делалось и не решалось вопреки воле Сассетти. Тот период (1463–1490) совпал с падением Банка Медичи. Сассетти не удалось избежать злополучной ликвидации филиалов в Брюгге, Лондоне и Милане. Однако ему удалось спасти от такой же судьбы лионский филиал. Несмотря на явное несоответствие Сассетти занимаемой должности, Лоренцо Великолепный не мог заставить себя уволить его. В марте 1490 г., после того, как Сассетти умер от инсульта, последний главный управляющий, Джанбаттиста Браччи (1490–1494), очень старался спасти Банк Медичи от неминуемой судьбы. Его усилия не облегчались из-за постоянного и бурного вмешательства Джованни Торнабуони (1428 – ок. 1497), управляющего римским филиалом и дяди Лоренцо.

Три из партнерских соглашений, заключенных Медичи с их главными управляющими, сохранились до наших дней. Они показывают, что капитал банка, то есть холдинговой компании, постепенно вырос с 24 тыс. флоринов в 1420 г. до 44 тыс. флоринов 25 марта 1441 г. В статье, общей для всех сохранившихся соглашений, предписывалось перед распределением прибыли создать адекватный резерв для покрытия безнадежных долгов. Еще в одном условии запрещалось предоставлять кредит любому лицу, которое не было почтенным купцом, что, судя по всему, исключало займы князьям и аристократам. Судя по соглашению 1441 г., заключенному после смерти Лоренцо ди Джованни, главные управляющие, Салютати и Бенчи, обещали действовать от имени компании и ехать за границу, если Козимо решит послать их в инспекционную поездку. Таким образом, становилось ясно, кто на самом деле «босс», если воспользоваться сленговым выражением. Обычно срок действия соглашения составлял пять лет, но Медичи оставляли за собой право расторгать соглашение в любое время, предупреждая об этом за полгода. Все соглашения включали статью с перечислением дочерних компаний, которые контролировались банком. Так, в соглашении 1441 г. упоминаются отделение во Флоренции, филиалы в Брюгге, Женеве, Риме и Венеции, коммандитное товарищество в Марке и три «мастерских», то есть промышленных предприятия. Анализ трех сохранившихся соглашений между Медичи и их главными управляющими полностью подтверждает то, что мы говорили о структуре Банка Медичи до 1455 г., а именно что она в общих чертах напоминает современную холдинговую компанию.

Управление филиалами

Отношения между центральным аппаратом и филиалами строились на основе партнерских соглашений, заключенных с управляющими на местах. До нас дошло несколько таких соглашений. Поскольку все они составлены более или менее по одному образцу, излишне подробно рассматривать их все. Предпочтительно ограничиться каким-то одним типичным соглашением. Лучшим выбором видится соглашение от 25 июля 1455 г., которое относится к филиалу в Брюгге, потому что и оригинальный текст, и его перевод на английский доступны в печати.

Судя по дате, соглашение подписали через несколько дней после того, как смерть Джованни Бенчи положила конец холдинговой компании. Поэтому неудивительно, что в тексте нет ссылок на эту компанию. Упомянуты три договаривающихся стороны: 1) Пьеро ди Козимо, Джованни ди Козимо и Пьерфранческо ди Лоренцо, члены семьи Медичи; 2) Джероццо ди Якопо де Пильи, бывший управляющий филиалами в Брюгге и Лондоне, вкладчик-коммандитист;

3) Анджело ди Якопо Тани, полный товарищ[40]. Хотя имени Козимо в тексте нет, не следует считать, будто он отошел от дел. Как отец семейства он по-прежнему был реальной властью, стоящей за двумя его сыновьями и племянником.

После перечисления партнеров в преамбуле соглашения определяется цель компании, а именно «осуществлять меняльную и коммерческую деятельность в городе Брюгге во Фландрии». «Управление», или бремя правления, надлежало принять Анджело Тани, младшему партнеру, на срок в четыре года, с 25 марта 1456 г. по 24 марта 1460 г.

В соответствии со статьей 1, компании надлежало называться «Пьеро ди Козимо де Медичи, Джероццо де Пильи и K°.». Далее устанавливался капитал в размере 3 тыс. фламандских фунтов гроот, который предоставлялся следующим образом: 1900 фунтов – или больше половины – старшими партнерами, членами семьи Медичи; 600 фунтов Пильи и 500 фунтов – Тани. Получив капитал, последний обязался вести дела честно, в соответствии с торговыми обычаями и распоряжениями Медичи и Пильи. Далее, от него требовалось заниматься лишь законными соглашениями и обменами. Данное условие само по себе исключало любое ростовщичество, по крайней мере в принципе. Ожидалось также, что Тани будет проживать в Брюгге и посвятит себя телом и душой благополучию и интересам компании.

Прибыль надлежало распределять следующим образом: 12 шиллингов с фунта, или 60 %, – Медичи, 4 шиллинга с фунта, или 20 %, – Анджело Тани. Последний, предоставивший лишь 1/6 капитала, имел право на 1/5 прибылей, что было стандартной практикой. На срок действия соглашения никакой капитал нельзя было изъять, а для распределения прибылей требовалось согласие Медичи и Пильи. Однако Тани выделялось 20 фунтов гроот в год на проживание. Убытки, «не дай бог», следовало делить в той же пропорции, что и прибыли (статья 3).

Целью других условий соглашения стало главным образом описание обязанностей Тани, управляющего, и разъяснение, что он может и чего не может делать. В соглашении недвусмысленно утверждалось, что он по своему положению лишь чуть выше обычного фактора и находится в подчиненном положении по отношению к своим партнерам, которые ему не ровня, а стоят выше. Во-первых, ему не позволялось вести операции самостоятельно – ни прямо, ни косвенно. Если его уличали в таком нарушении, вся полученная прибыль переходила к компании, а убытки надлежало покрывать ему самому. Вдобавок он подвергался штрафу в размере 50 фунтов гроот за любое нарушение этого правила (статья 6). Далее, управляющий не имел права покидать свой пост, если его не вызывали во Флоренцию для отчета. Однако ему не требовалось специального разрешения для того, чтобы посещать ярмарки в Антверпене и в Берген-на-Зоме, ездить в Мидделбург или на рейды в Зеландию, совершать поездки в Кале или даже в Лондон в случае необходимости (статьи 8 и 12)[41]. Подобные условия можно найти и в других партнерских соглашениях: например, по соглашению 1446 г., имевшему отношение к лондонскому филиалу, управляющий обязан был оставаться на посту, но был уполномочен посещать Саутгемптон (Антону) или закупать шерсть в Котсуолде.

Ни при каких обстоятельствах Тани не разрешалось предоставлять кредит или добывать деньги путем обмена, если клиент не являлся добросовестным коммерсантом или промышленником, например фабрикантом сукон. И даже если клиент удовлетворял всем условиям, вначале надлежало навести справки о платежеспособности и добром имени того или иного лица. Далее, Тани разрешалось выпускать аккредитивы, выписанные на Рим, для правителей мирских и духовных, духовенства или сановников, только в случае уплаты наличными авансом. Для выпуска подобных аккредитивов на требуемых условиях необходимо было письменное согласие Медичи или Пильи. Любое нарушение данного правила каралось штрафом в размере 25 фунтов гроот за каждый случай (статья 4). Следовательно, предоставление займов правителям исключалось, что необходимо помнить в связи с более поздними событиями. Кроме того, Тани запрещалось ручаться за друзей или посылать партии товаров другим компаниям, помимо компаний Медичи, не получив одобрения старших партнеров (статья 5).

По другим условиям партнерского соглашения, Тани запрещалось играть в азартные игры и содержать женщин в своей квартире (статья 7), брать взятки или подарки ценой выше 1 фунта гроот (статья 16), гарантировать страхование или составлять азартные полисы (статья 15), учреждать компанию на свое имя или на имя своих друзей и родственников (статья 17), нарушать местные законы и постановления (статья 18)[42]. Товары, посылаемые морем, должны были быть полностью застрахованы; исключение делалось для суммы до 60 фунтов гроот, которой Тани мог рискнуть на одном корабле, если товары поставлялись на борту флорентийских или венецианских галер[43]. Если товары посылались сухопутным путем, Тани сам решал, страховать партию или нет, но ценность каждой отдельной партии не должна была превышать 300 фунтов гроот (статья 14). Чтобы сократить риски, Тани не должен был закупать шерсть или сукно, фламандские или английские, более чем на 600 фунтов за один год, за исключением случаев, когда он получал письменное разрешение партнеров (статья 13). Как показывают эти условия, старшие партнеры принимали меры предосторожности для того, чтобы строго ограничить инициативу младшего партнера и не позволять ему связывать себя неподобающими обязательствами.

В соответствии со статьей 10 Тани не имел права нанимать факторов и даже младших служащих («мальчиков на побегушках») без согласия старших партнеров. В других партнерских соглашениях содержится то же условие. Более того, Медичи неуклонно придерживались правила никогда не давать подобного разрешения. Они нанимали служащих сами, несомненно для того, чтобы предотвратить сговор между управляющими отделениями и служащими, что способствовало бы разного рода злоупотреблениям. Иногда они ошибались. Так, управляющий филиалом в Брюгге сетовал на то, что присланный из Флоренции рассыльный настолько глуп, что совершенно не справляется даже с самыми простыми поручениями. Его срочно отозвали и заменили более сообразительным и расторопным парнем. Однако, как следует напомнить, решение принималось во Флоренции, в штаб-квартире, а не в Брюгге.

Каждый год 24 марта или чаще, если так решали старшие партнеры, сводили баланс, и один его экземпляр высылали во Флоренцию (статья 8). Судя по переписке, данное условие действительно выполнялось.

Если партнерское соглашение не продлевалось, Тани обязан был служить без оплаты труда еще полгода, чтобы завершить дела. Однако соглашение можно было отозвать и расторгнуть по желанию и усмотрению старших партнеров, а Тани не имел права высказывать свои возражения (статья 1 1). После ликвидации филиала все бухгалтерские книги и документы оставались во владении Медичи; впрочем, оговаривалось, что Тани в любое время получал к ним доступ (статья 9).

Любой спор, возникавший по поводу партнерского соглашения, разрешался в торговом суде Флоренции. Однако в случае невыполнения условий соглашения на Тани также можно было подать иск в мировом суде Брюгге или в судах Лондона, Генуи и Венеции, чьи полномочия он признавал заранее. Наконец, партнеры брали на себя солидарную и неограниченную ответственность за исполнение соглашения и ручались всем своим имуществом, настоящим и будущим, движимым и недвижимым.

Медичи не всегда стремились принять на себя неограниченную ответственность, особенно в первые годы после вступления на новую территорию. Воспользовавшись флорентийским законом, принятым 30 ноября 1408 г., они иногда входили в коммандитные товарищества (товарищества на вере) в качестве вкладчиков-коммандитистов, то есть они несли риск убытков, связанных с деятельностью товарищества, лишь в пределах сумм внесенных ими вкладов. Если дело обстояло таким образом, об этом недвусмысленно заявлялось в соглашении. Хорошим примером служит соглашение, заключенное в 1422 г. между Козимо и Лоренцо де Медичи и «Иларионе де Барди и K°.» с одной стороны и Россо ди Джованни де Медичи и Фантино ди Фантино де Медичи – с другой стороны. Во-первых, в соглашении объявляется, что договаривающиеся стороны намерены образовать коммандитное товарищество, в которое Россо и Фантино входят полными товарищами и будут заниматься предпринимательской деятельностью в Неаполе и Гаэте. По условиям соглашения, Банк Медичи, то есть Козимо, Лоренцо и Иларионе, освобождались от всякой ответственности, превышавшей их первоначальный вклад в размере 3200 флоринов. Следует отметить, что, даже создавая коммандитные товарищества, в том числе товарищества в Пизе с Уголино Мартелли, Медичи неохотно уступали свои права нанимать факторов.

И все же преувеличивать значение партнерских соглашений не следует. В наши дни, как и в Средние века, почти все статьи таких соглашений не действовали при нормальном течении дел. О них вспоминали, только когда что-то шло не так и партнеры либо не справлялись со взятыми на себя обязательствами, либо между ними возникали разногласия о надлежащей линии поведения. В таких случаях дело почти неизбежно оканчивалось роспуском компании.

Перед тем как назначенные управляющие филиалами покидали Флоренцию, чтобы занять свои посты, их, как правило, снабжали письменными указаниями, которые назывались ricordi. В архивах Медичи сохранились два любопытных примера таких указаний. Одно из них – свод правил и предложений, который вручили Бартоломео де Барди в 1420 г., когда он отправился в Рим, чтобы взять на себя управление филиалом компании Медичи в Вечном городе. Второе ricordi содержит инструкции, которые в 1446 г. получил Джероццо де Пильи, которому предстояло возглавить лондонский филиал.

В указаниях, выданных Бартоломео де Барди, старшие партнеры особенно подробно предостерегали против того, чтобы он выдавал кредит без разбора. Ему напоминали, насколько выгоднее вести дела с коммерсантами, чем с Римской курией. Призывали не доверять римлянам, потому что они охотно раздают щедрые обещания, хотя на деле им нечего предложить. Часто лучше не дать ссуду, чем удовлетворить просьбу церковников или баронов, не получив надежного обеспечения. В указаниях подчеркивалось, что кредитор, который вынужден давить на должников, чтобы получить долг, подвержен опасности потерять не только деньги, но и друзей. Старший фактор Бартоломео, Антонио ди Лаззаро Бертини, был хорошо осведомлен о деловой конъюнктуре и кредитном рейтинге клиентов, но он был склонен слишком снисходительно предоставлять ссуды. Поэтому Бартоломео призывали внимательно наблюдать за служащим.

Инструкции, данные Пильи, еще любопытнее. Судя по почерку и стилю, указания подготовил главный управляющий Джованни Бенчи. Все путешествие в Лондон было расписано подробнейшим образом. Пильи надлежало ехать через Милан и Женеву, затем через Бургундию в Брюгге, а оттуда – в Лондон. Он должен был разбить свой путь на небольшие отрезки, так как с ним путешествовали несколько молодых людей, скорее всего младших клерков или рассыльных. Пильи снабдили рекомендательным письмом на имя Алессандро да Кастаньоло в Милане; тот в случае необходимости мог снабдить его деньгами, а также предоставить сведения о кредитном рейтинге различных миланских компаний, которые вели дела с Англией. Во время остановки в Женеве, где отсутствовал управляющий филиалом, Пильи должен был подбодрить клерков, последить за их поведением и доложить об их успехах. В Брюгге, как предупреждали в указаниях, он тоже не застанет управляющего, зато познакомится с двумя главными факторами, Симоне Нори и Томмазо Портинари, которые получили приказы помогать ему и предоставить ему любые сведения, которые могут оказаться полезными. Там Пильи также призывали проявить бдительность и доложить об обстановке. По прибытии в Лондон ему надлежало как можно деликатнее объяснить Анджело Тани, старейшему из факторов, почему последнему отказали в повышении на пост управляющего.

Далее инструкции очерчивали политику, которую, как ожидалось, должен был проводить Пильи. Во-первых, он должен был тесно сотрудничать с филиалом в Брюгге. В тех местах, где у Медичи имелись филиалы, он должен был вести дела с ними, предпочитая их остальным, и посылать им партии товаров на условиях консигнации. Кроме того, он обязан был исполнять их заказы на шерсть и сукно без ограничений, за исключением Мартелли в Пизе, для которого был установлен «потолок» в 1500 флоринов. Там, где у Медичи филиалов не было, ему следовало тщательно подбирать корреспондентов среди надежных негоциантов, оказывая предпочтение тем, кто предоставил самые выгодные условия.

Рассматривая все возможные города, Джованни Бенчи пишет, что в Неаполе, скорее всего, нет надежных компаний. В Риме, помимо филиала Банка Медичи, имелся банк Пацци, которому Пильи разрешалось предоставлять неограниченный кредит, а также банки Камбини и Антонио Делла Каза, которым можно было предоставлять кредит на сумму до 1500 флоринов каждому. Во Флоренции Бенчи называл банки Серристори, Ручеллаи, Камбини и Филиппо Риньери – всем им можно было доверить кредит на сумму до 1 тыс. или даже до 1500 флоринов. Что же касалось Венеции, Пильи рекомендовали спросить мнение Лотто Танини (Боцци), управляющего филиалом Банка Медичи. В Милане можно было вести дела с де Кастаньоло, Орнати и Гульельмо да Марлиано. В Авиньоне и Монпелье Бенчи называл Дзампини, агента Медичи, и представителей банкирских домов Пацци, Вентури, Нерли и Карнесекки, поскольку у них, по его мнению, была хорошая репутация. Кроме того, он считал платежеспособными банками компании Франческо Нерони, а также компанию Джованни Вентури и Риккардо Даванцати в Барселоне и Валенсии. В отношении последних он ошибался, так как в следующем, 1447 году они обанкротились, причинив серьезные убытки отделениям Банка Медичи в Авиньоне, Брюгге и Венеции[44]. Пильи не требовалось согласие старших партнеров и для того, чтобы взять на себя обязательства перед «Раймондо Маннелли и Пьеро Пьячити и K°.», еще одной компанией из Барселоны и Валенсии, которую Бенчи считал надежной и хорошо управляемой. Пильи не разрешалось покупать переводные векселя у генуэзцев и венецианцев и принимать их переводные векселя (тратты) без одобрения старших партнеров. Он не должен был вести дела ни с Бретанью, ни с Гасконью, но мог принимать партии хорошего вина, если это не влекло за собой никаких последствий, не подразумевало риска и не требовало аванса. Его предупреждали, чтобы он проявлял особую осторожность, ведя дела с каталонцами. Что же касается предоставления кредита англичанам, Бенчи полагался на опыт Пильи, который много лет жил в Англии до того, как вступить в компанию Медичи.

Бенчи выражал надежду, что Пильи удастся разрешить некоторые разногласия с Джованни Герардини и Бенедетто Борромеи. К сожалению, подробностей в дошедших до нас инструкциях нет, потому что данный вопрос детально обсуждался устно во время совещания перед отъездом Пильи. Для достижения нужных результатов иногда требовалась помощь влиятельных друзей при дворе. В этом отношении Бенчи лелеял надежду, что Пильи продолжит пользоваться благосклонностью короля и королевы (Генриха VI и Маргариты Анжуйской). В случае необходимости ему разрешалось предъявить рекомендательное письмо от короля Рене, отца Маргариты.

Инструкции для Пильи, как и инструкции для Бартоломео Барди, показывают, что Медичи очень волновало неправомерное предоставление кредита, и они больше всего боялись роста затрат из-за накопления невозвратных долгов. Поэтому от Пильи ожидалось, что он будет весьма осторожно предоставлять займы, тщательно подбирать агентов и покупать товары. С этой целью недостаточно было прибегать только к диверсификации. Козимо и его главный управляющий, Джованни Бенчи, боялись кумулятивного эффекта мелких ошибок не меньше, чем опасностей, возникавших от неадекватного разделения рисков.

В ricordo затрагиваются не только вопросы кредитной политики; там есть и предложения о том, какие отношения Пильи должен сохранять со своими подчиненными. В то время в Лондоне служили факторами Анджело Тани, Герардо Канигьяни и Алессандро Ринуччини. Пильи должен был так распределить работу, чтобы использовать все их способности. Не возникало сомнений в том, что Тани вполне мог служить помощником управляющего и вести переписку. Канигьяни, как считал Бенчи, лучше всего заниматься бухгалтерией. Ну а Ринуччини можно было поручить работу кассира, и, так как он знал английский, он мог выполнять поручения в Сити. Очевидно, штат лондонского отделения был небольшим и состоял не более чем из четырех человек – трех факторов и одного управляющего филиалом. Сомнительно, чтобы и позже он увеличился. Может быть, добавили одного фактора или рассыльного, но явно не больше.

В XV в. Брюгге был более значимым торговым и банковским центром, чем Лондон. Поэтому не следует удивляться тому, что штат филиала Банка Медичи в Брюгге был больше, чем в Лондоне. Благодаря случайно сохранившимся архивам мы располагаем подробной и точной информацией о структуре конторы в Брюгге и о проблемах с персоналом, которые возникали время от времени. В 1466 г. в штат входили Томмазо Портинари (управляющий филиалом), Антонио ди Бернардо де Медичи (помощник управляющего) и шесть факторов и рассыльных: Кристофано Спини, Карло Кавальканти, Томмазо Гвидетти, Адоардо ди Симоне Канигьяни, Фолько д’Адоардо Портинари и Антонио Торнабуони, родственник Пьеро де Медичи, который женился на Лукреции Торнабуони.

Томмазо ди Фолько Портинари (1428–1501) стал партнером после заключения нового соглашения от 6 августа 1465 г. В официальных документах он называл себя «управляющим и партнером компании Пьеро ди Медичи и K°.». Антонио ди Бернардо де Медичи (р. 1440), дальний родственник старших партнеров, в 1466 г. был простым фактором; его сделали партнером лишь после пересмотра партнерского соглашения в 1469 г. Так как он числился помощником управляющего, в его обязанности входили некоторые исполнительные функции, ведение важной переписки и надзор за другими факторами. Ему, конечно, передали генеральную доверенность; по ней он мог исполнять обязанности управляющего всякий раз, как Портинари уезжал из Брюгге. По доверенности он мог представлять Банк Медичи на деле и в суде и выпускать или принимать переводные векселя.

Следующим после Антонио де Медичи по старшинству шел Кристофано Спини. Он отвечал за закупки шерсти и сукна, что требовало ведения специальных записей. Карло Кавальканти, благодаря беглому знанию французского языка, привлекательной внешности и подкупающим манерам, поручалась продажа шелковых и парчовых тканей при дворе. Именно на французском – а не более популярном фламандском – разговаривали при бургундском дворе и в высших кругах средневекового Брюгге. Не требуется богатая фантазия для того, чтобы представить Карло Кавальканти, щеголя в красивом дублете, который расточал свое обаяние, продавая шелка благородным дамам при бургундском дворе. Адоардо Канигьяни не получил столь приятного задания; он был бухгалтером и целыми днями сидел, склонившись над огромными гроссбухами, или щелкал на счетах. Сохранившийся фрагмент гроссбуха филиала в Брюгге свидетельствует о том, что книги велись аккуратно, по всем правилам двойной бухгалтерии. Нет никаких подробных сведений о функциях Томмазо Гвидетти; после приезда Адоардо Канигьяни его освободили от обязанностей бухгалтера и поручили другие дела, которые раньше исполнял Антонио де Медичи. Антонио Торнабуони, юноша, только что прибывший из Италии, скорее всего, вел журнал писем, в который копировалась вся исходящая корреспонденция перед ее отправкой. Нет информации и об обязанностях Фолько д’Адоардо ди Джованни Портинари (1448–1490). Он приходился племянником не Томмазо ди Фолько, тогдашнему управляющему, а Бернардо ди Джованни (1407–1455), который основал филиал в Брюгге и был его первым управляющим (1439–1448). Позже, в 1478 г., во время продолжительного отъезда Томмазо в Италию, Фолько Портинари исполнял обязанности управляющего. Какое-то время он оставался на службе своего кузена после того, как последний перенял от Медичи банк в Брюгге.

Поскольку штат был невелик, ни о какой специализации речь не шла. Скорее всего, факторы менялись обязанностями, чтобы познакомиться с различными видами работы; так, они могли подменять друг друга на случай болезни.

Кадровые проблемы, конечно, были известны и в Средние века. Как известно, факторов нанимали в штаб-квартире и посылали в филиалы; Медичи не выносили нарушения этого правила. Несомненно, у такой политики имелись свои достоинства, но имелись и недостатки, если в штаб-квартире совершали ошибку. Уже упоминалась история с рассыльным, которого из штаб-квартиры отправили в Брюгге настолько неподготовленным, что, «когда он прибыл, он даже не умел держать в руке перо». После короткого испытательного срока его отправили назад, во Флоренцию. В 1467 г. Портинари, снова прося рассыльного, умолял прислать такого, который будет помогать, а не такого, которого пришлось бы всему обучать с нуля.

Еще одним источником трудностей стал Антонио ди Бернардо де Медичи, помощник управляющего. Он считал, что его во всем оправдывает родство, пусть и дальнее, со старшими партнерами. Более того, его отец был одним из активнейших сторонников партии Медичи. Из-за того что Антонио обладал склочным характером и с презрением относился к другим, остальные служащие филиала его терпеть не могли. Даже Портинари относился к нему без всякого почтения. Тем не менее он готовил Антонио к роли своего преемника. Другие факторы испытали большое разочарование в 1469 г., узнав, что Антонио возвысился над ними, стал младшим партнером и его готовят к роли управляющего. После ссоры между ним и Кристофано Спини – дело чуть не дошло до драки – все факторы угрожали подать в отставку, если Антонио де Медичи останется в Брюгге. В таких условиях Портинари не видел иного выхода, чем просить об отзыве Антонио. В результате партнерское соглашение от 25 марта 1470 г. было расторгнуто досрочно. 12 мая 1471 г. вступило в силу новое соглашение. По нему Антонио в штате уже не было. Его заменили Томмазо Гвидетти в роли младшего партнера и помощника управляющего.

Данные о численности служащих в Брюгге полностью подтверждаются летописью Бенедетто Деи, в которой перечисляются флорентийцы, жившие во Фландрии около 1470 г. В летописи сообщается о следующих восьми лицах, имевших отношение к Банку Медичи: Томмазо Портинари, Антонио ди Бернардо де Медичи, Кристофано Спини, Томмазо Гвидетти, Лоренцо Танини, Фолько д’Адоардо Портинари, Антонио Корси и Антонио Торнабуони. Красавец Кавальканти ушел со службы у Медичи, но по-прежнему находился в Брюгге, и предположительно по-прежнему продавал шелковые ткани высокопоставленным придворным при бургундском дворе. Филиал банка Пацци в Брюгге, главный конкурент Банка Медичи, также содержал штат из восьми служащих. Судя по той же летописи, штат отделения Банка Медичи в Лионе был таким же, как в Брюгге, и тоже состоял из 8 человек. В Авиньоне в штате отделения Банка Медичи насчитывалось всего пятеро, в том числе управляющий. Точность цифр Бенедетто Деи – подтвержденная другими источниками – сомнению не подвергается.

Судя по надежным сведениям, в 1460 г. в миланском филиале служили 6 человек, к которым в следующие несколько лет добавили еще одного или двоих. В Венеции в 1436 г. в штат входили два управляющих и шесть факторов. В Риме, судя по записям, в 1438 г. в штате состояло 5 человек – тогда папский двор находился в Ферраре. В Лондоне, как нам известно, штат был небольшим, не больше 4 или 5 человек. Что же касается Флоренции, единственные доступные цифры относятся к началу XV в. В то время количество младших клерков не превышало пяти. Если добавить к этой цифре главного управляющего и трех секретарей, служивших в головном отделении, расположенном во дворце Медичи, всего там служили не более 9 или 10 человек.

Как показывает таблица 20, общая цифра персонала в Банке Медичи около 1470 г. равнялась 57. Эта цифра основана отчасти на надежных данных, а отчасти – на разумных догадках и скорее преуменьшена, чем преувеличена. Во всяком случае, крайне сомнительно, чтобы Банк Медичи, за исключением мануфактур, в любое время нанимал более 65 человек в качестве клерков и управленцев. Хотя Банк Медичи был крупнейшим банкирским домом своего времени, он так и не достиг размера компаний Барди и Перуцци, существовавших за сто лет до него. В компании Перуцци, меньшей из двух, в 1335 г. служили почти 90 факторов или клерков, но у Перуцци было 15 или 16 филиалов по сравнению с 7 отделениями Банка Медичи, если не считать центральной конторы во Флоренции (таблица 19).

Таблица 20

Численность персонала в Банке Медичи около 1470 г.

Корреспонденция и система бухгалтерского учета

Переписка была единственным способом, с помощью которого штаб-квартира Банка Медичи во Флоренции поддерживала связь с филиалами, поскольку неразвитость средств сообщения препятствовала частым контактам с управляющими филиалами. Лишь небольшая доля этой обширной корреспонденции избежала уничтожения. Тем не менее до наших дней сохранились несколько сот писем; в них представлены все филиалы. Писем от одних очень мало; другие представлены обширнее. Единственная часть этой переписки, доступная в печати, – собрание примерно из 40 писем из филиалов в Лондоне и Брюгге.

Среди документов Банка Медичи встречаются два вида писем: lettere di compagnia (деловые письма) и lettere private (конфиденциальные личные письма). Сохранившиеся деловые письма адресованы отделению во Флоренции или отправлены из одного филиала в другой; до нас дошли немногие из них. Главным образом речь в них шла о вещах рутинных: извещения о денежных переводах, тратты, собранные и принятые или оплаченные счета, сведения о поставках или благополучном прибытии партии товара, советы относительно дебета и кредита и тому подобное. В конце таких писем почти всегда приводятся последние обменные курсы в месте доставки. В деловых письмах никогда не содержалось конфиденциальных сведений: считалось, что они должны циркулировать по конторе, чтобы бухгалтеры могли завести соответствующие позиции, а другие клерки исполняли упоминаемые в письмах поручения в рамках своих обязанностей.

С личными письмами дело обстоит по-другому. Обычно их писали управляющие филиалами и адресовали старшим партнерам лично или главному управляющему. Ряд личных писем относится к категории светской корреспонденции: поздравление с днем рождения или со свадьбой, выражение соболезнования и т. д. Такие письма почти не представляют исторического интереса. Однако того же нельзя сказать о подавляющей массе личных писем, которые по сути являются отчетами, составленными управляющими, относительно деловых перспектив, кредитной политики, управленческих проблем и финансового состояния филиалов. Так как Медичи были не только коммерсантами, но и правителями, личная переписка часто содержит замечания о ходе политических событий, а иногда даже секретные сведения о планах зарубежных правителей. Более того, нельзя забывать, что такие люди, как Томмазо Портинари, который был советником герцога Бургундского, вращались в придворных кругах и принимали участие в важных дипломатических переговорах. Они имели доступ к закрытой для посторонних информации и служили Медичи не только в качестве управляющих делами, но и как источники сведений и дипломатические агенты. Занимаясь Медичи, необходимо помнить, что деловые решения иногда принимались под давлением политической конъюнктуры. Особенно это справедливо в связи с политикой Медичи относительно займов монархам или князьям.

В личных письмах к старшим партнерам обычно обращаются magnifico major mio, а общий тон – подчиненного, который пишет своему начальнику, а не переписка равных. Это подтверждает то, что уже говорилось: младшие партнеры стояли гораздо ниже старших по положению. Когда, после смерти Козимо, Медичи достигли княжеского статуса, тон таких писем становится еще более подобострастным. К Лоренцо ди Пьеро обычно обращались «ваше великолепие». Так он постепенно стал известен под именем Лоренцо Великолепный.

Поскольку бухгалтерский учет является неотъемлемой частью организации предприятия и служит показателем эффективности управления, следует остановиться и на том, как у Медичи велись бухгалтерские книги и как они использовали для контроля балансы и другие данные. В пределах нескольких абзацев невозможно сделать больше. Более того, изучение бухгалтерских книг Медичи или их сохранившихся фрагментов с точки зрения истории бухгалтерии выходит за рамки данного исследования.

К 1400 г. двойная бухгалтерия была хорошо известна в Италии. Неясно, применяли ли ее тогда в Банке Медичи, поскольку необходимые доказательства отсутствуют. Книга за 1395 г., которую предположительно вели по системе двойной бухгалтерии, не принадлежит банкирскому дому Медичи, основанному Джованни ди Биччи; она относится к банку его племянника, Аверардо ди Франческо ди Биччи. Не всегда возможно категорически утверждать, соответствует или нет тот или иной комплект бухгалтерских книг требованиям двойной бухгалтерии. Особенно опасно делать скоропалительные выводы по фрагментам или даже целым книгам, если не знать, как они встраивались в систему и какая процедура использовалась для сведения книг.

В случае Медичи балансы флорентийского отделения, а также римского и венецианского филиалов как будто соответствуют требованиям двойной бухгалтерии. Однако не следует делать вывод о том, что то же самое относится к libri segreti, которые вел в штаб-квартире главный управляющий. По названным причинам непонятно, велась ли первая libro segreto (1397–1420) по правилам двойной бухгалтерии, а именно: невозможно оценить, как она связана с другими бухгалтерскими книгами, которые до нас не дошли. Сама по себе внутренняя бухгалтерская книга (libro segreto) № 1 не содержит баланса, но это еще ничего не доказывает. Так как Медичи вели несколько гроссбухов, сведение баланса, возможно, осуществлялось после сведения их всех. Что касается libro segreto № 2 (1420–1435), она, скорее всего, велась по правилам двойной бухгалтерии, хотя какое-то сомнение в этом остается. В случае libro segreto № 3 ответ будет явно положительным; там содержатся балансы и за 1441, и за 1451 г. (таблицы 13 и 14). Более того, похоже, что Джованни Бенчи, несомненно высококвалифицированный бухгалтер, упростил и усовершенствовал систему бухучета Банка Медичи.

Эта система определенно достигла высокого уровня технической квалификации еще до того, как Бенчи стал главным управляющим. Она была гораздо сложнее, чем можно представить, опираясь на описание средневекового бухгалтерского учета, данное Лукой Пачоли. Объем операций тогда был уже слишком большим для того, чтобы практично было использовать всего одну бухгалтерскую книгу. Поэтому появилась необходимость разделить ее на разделы, например на приходные и расходные книги, libro segreto и кассовую книгу. Как были взаимосвязаны эти книги, которые велись одновременно, с взаимозачетами или без, почти не имеет значения. Главное было не нарушать основных принципов двойной бухгалтерии, по которым каждая операция записывалась дважды: в разделе прихода и в разделе расхода. При следовании этому принципу баланс сойдется, если вести записи правильно, независимо от того, используется одна книга или несколько.

Хорошим примером служит баланс римского филиала на 12 июля 1427 г. (таблица 21). Судя по нему, гроссбух делился на три секции или раздела: кассовая книга, главная книга и libro segreto. Кредитовые остатки в кассовой книге, судя по всему, представляют вклады до востребования, в то время как кредитовые остатки в libro segreto – исключительно срочные вклады под проценты (depositi a discrezione), внесенные высокопоставленными мирянами и представителями высшего духовенства, в том числе самим папой римским. Дебетовый баланс в libro segreto состоит всего из двух позиций: сумма в 10 тыс. «запечатанных» флоринов, или 9400 камеральных флоринов, на депозите в центральной конторе Банком Медичи, и 10 365 камеральных флоринов и 18 с. наличными, возможно хранившихся в сундуке. Наблюдается расхождение примерно в 200 флоринов между приходной и расходной частью. Судя по записке, приложенной к отчету, это расхождение возникло из-за того, что не было времени перепроверить книги, чтобы найти ошибку. Во всяком случае, причина, почему баланс не сошелся, коренится не в небрежении принципами бухгалтерии, а в человеческой ошибке – errare humanum est.

Таблица 21

Баланс филиала Банка Медичи при Римской курии, 12 июля 1427 г.

Было бы нетрудно привести другие примеры, ведь до нас дошли несколько балансов. Однако это кажется излишним. Одного примера вполне достаточно, чтобы опровергнуть довод о том, что Медичи якобы игнорировали двойную бухгалтерию, потому что в бухгалтерской книге как будто недостает кассового счета. Его в самом деле там нет, зато его можно найти в дополнительной кассовой книге, в которой, кстати, четко велись приходная и расходная части.

Можно возразить, что балансы, прилагаемые к налоговой декларации катасто, сомнительны и их нельзя использовать как доказательство. Да, как уже объяснялось, Козимо приказывал фабриковать фальшивые декларации для катасто 1457 г., а его агенты подтасовывали цифры в отчетах, предназначенных для налогового ведомства. Те же подозрения в определенной степени могут возникнуть в связи с первым катасто 1427 г. К декларации, составленной Медичи, приложен баланс, предположительно взятый из libro segreto головной компании «Козимо и Лоренцо де Медичи и Иларионе де Барди». Эта libro segreto сохранилась до наших дней, но ни ссылки, ни цифры, приведенные в балансе, не соответствуют данным в сохранившемся гроссбухе. Из этого можно сделать вывод, что существовала и фальшивая libro segreto, которую вели специально для налоговых органов.

И все же маловероятно, что балансы отделений (во Флоренции, Риме и Венеции), также приложенные к декларации, сходным образом основаны на ложных данных. Еще можно сфабриковать libro segreto, где подытоживаются данные, взятые из других источников, но было бы крайне непрактично дублировать оригинальные бухгалтерские книги и переписывать тысячи и тысячи операций. Во всяком случае, не похоже, чтобы баланс римского филиала, приложенный к декларации 1427 г., был сфальсифицирован, так как среди частных вкладчиков там значится папа Мартин V. Если Медичи каким-то образом мухлевали с цифрами, почему они не убрали улику, способную повредить репутации его святейшества?

В 1427 г., когда впервые ввели налог катасто, предприниматели, возможно, еще проявляли осторожность и пытались выяснить, насколько далеко они могут зайти, скрывая активы. С течением времени они осмелели в обмане налоговиков до такой степени, что подделки вели к сокрытию катасто по инвестициям в предпринимательскую деятельность.

Как уже упоминалось, Медичи настаивали, чтобы управляющие филиалами ежегодно высылали им балансы. По прибытии в штаб-квартиру балансы тщательно изучались. Средневековые балансы составлялись не так систематически, как современные; в них отдельно подведены активы и пассивы – в том порядке, в каком счета записывались в гроссбух, без дальнейших попыток их классификации. В некоторых балансах Банка Медичи 200 или больше позиций, и они напоминают книжечки на нескольких листах. Ревизия состояла во внимательной, позиция за позицией, проверке баланса с целью выявления сомнительных или просроченных счетов. При этом обязан был присутствовать управляющий филиалом, который отвечал на возникшие вопросы. Вот одна из причин, почему управляющих филиалами вызывали во Флоренцию раз в год, если они находились в Италии, и по меньшей мере раз в два года, если они проживали по ту сторону Альп. На полях некоторых балансов, сохранившихся в архивах Медичи, есть пометки на полях и комментарии о возможности получения тех или иных долгов.

Перед тем как приступить к распределению прибыли, Медичи заботились о том, чтобы отложить достаточные суммы на покрытие безнадежных долгов. С этой целью заводились резервные счета – как в наши дни. Управляющего филиалом ждал суровый выговор, если обнаруживалось, что резервов не хватает или приведено недостаточно сведений о платежеспособности должников. Кроме того, для Медичи было обычной практикой открывать счета для начисленной заработной платы[45].

За исключением нескольких страниц в начале libro segreto № 1, можно сделать вывод, что Медичи вели бухгалтерию «по-венециански», то есть активы и пассивы располагались на развороте двух страниц с одним номером. Подобное оформление, кстати, не обязательно свидетельствует о том, что расчеты велись в двойной бухгалтерии. Однако в Банке Медичи – как в Италии, так и за границей – обычно именно так и обстояло дело.

Срочные вклады

Основу ресурсов Банка Медичи составлял не corpo (основной капитал), а sopracorpo, понятие, которое иногда не слишком адекватно переводят словом «излишек». На самом деле у слова sopracorpo гораздо более широкое значение, чем у слова «излишек» в наши дни. В него входили: 1) нераспределенная прибыль, которую позволялось накапливать и таким образом увеличивать оборотный капитал; 2) деньги, вложенные самими партнерами fuori del corpo della compagnia, то есть сверх и за пределами их долей в капитале; 3) срочные вклады (depositi a discrezione), сделанные посторонними лицами.

Можно видеть, что в одной из позиций, обнаруженной в томе 56 libro segreto № 3, слово sopracorpo используется в первом из трех значений, приведенных выше: оно обозначает нераспределенную прибыль в сумме 43 225 флоринов. В обычном для Банка Медичи партнерском соглашении оговаривалось, что прибыль нельзя изъять до истечения срока действия соглашения, за исключением случаев единогласного согласия партнеров. Такая политика проводилась на самом деле, как явствует из трех конфиденциальных бухгалтерских книг и личной конторской книги Франческо Сассетти.

По уставу каждый партнер обязан был полностью предоставить свою долю капитала, а на недовнесенные средства, если он не исполнял взятых на себя обязательств, начислялись проценты. С другой стороны, партнер всегда мог вложить дополнительные средства fuori del corpo, то есть сверх основного капитала. На такие инвестиции ему полагались проценты, которые выплачивались до любого распределения прибыли между партнерами. Так, в 1462 г. Франческо Сассетти имел на счете более 6 тыс. экю (1/64) в женевском филиале в дополнение к своей доле капитала в размере 2300 экю. Судя по балансу лионского филиала в конце 1466 г., его доля в капитале к тому времени сократилась до 1500 экю. Кроме того, его инвестиции включали также депозит в 5 тыс. экю на имя Амеде де Песме, гражданина Женевы, хотя на самом деле деньги принадлежали Сассетти. Скорее всего, он поступил так, чтобы уклониться от уплаты налога катасто. Сами Медичи помещали деньги на депозит в флорентийском банке и отделениях за пределами Флоренции. В 1430 г. Козимо и его брат Лоренцо, судя по их налоговой декларации, разместили в венецианском филиале 10 тыс. дукатов. Два эти депозита были размещены всего под 5 %, что очень мало. Случалось даже, что один филиал размещал деньги под проценты в другом филиале. Так, филиал Банка Медичи в Венеции, где, скорее всего, наблюдалось изобилие наличного резерва, однако не было инвестиционных возможностей, 25 марта 1459 г. разместил два срочных вклада в филиале Банка Медичи в Милане: один на 15 тыс. имперских фунтов, возобновляемый на период в полгода каждый раз, доход по которому составлял 12 % годовых; и еще один в 2 тыс. венецианских дукатов или 7800 имперских фунтов, который продлевался из года в год. Доход по этому вкладу составлял всего 10 %. Почему такая разница в процентной ставке? Возможно, потому, что один депозит подлежал уплате в постоянно обесценивающейся миланской серебряной валюте, а второй – в стабильных золотых дукатах.

Банк Медичи и его филиалы также принимали вклады от сторонних лиц, особенно представителей высшей знати, высшего духовенства, кондотьеров и политиков, например французского дипломата и историка Филиппа де Коммина и французского государственного деятеля Имбера де Батарне. Такие вклады обычно не возвращались по требованию, но являлись – прямо или косвенно – срочными вкладами, по которым выплачивались проценты, называемые discrezione.

В флорентийских документах того времени слово discrezione употреблялось в трех значениях. Во-первых, оно означало, что вклад по сути является займом и что заемщик имеет право употребить средства в дело «по своему усмотрению»[46]. Во-вторых, слово discrezione относилось к доходу, который выплачивался банком за предоставленное ему право распоряжаться вкладом «по своему усмотрению». В этом смысле слово восходит к XII в.; оно встречается в нотариальном договоре от 1190 г., по которому некий генуэзский банкир по имени Руфус признает получение 20 генуэзских фунтов, помещенных на вклад в его банк, и обещает вернуть капитал с прибылью, которая определяется «на его усмотрение». В-третьих, словосочетание deposito a discrezione в ходе естественного процесса эволюции стало обозначать срочный вклад в банке.

Банкиры представляли discrezione своего рода подарком, а не обязательством, вытекающим из договорных отношений. На деле discrezione нельзя было вернуть в силу закона; они не давали повода для исков, пока не записывались на кредит вкладчика в бухгалтерских книгах. Возможно, именно этим объясняется, почему Томмазо Портинари в 1464 г., в конце неудачного года, принял меры предосторожности и не стал записывать discrezione на счета вкладчиков.

Как известно, церковь запрещала взимать проценты, считая это ростовщичеством. Однако церковь не запрещала банкирам дарить подарки и проявлять доброту и щедрость по отношению к вкладчикам. Конечно, банкир не мог не предложить discrezione, или процентный доход, в том же размере, что и его конкуренты, иначе он потерял бы клиентов. Однако последнее особо не подчеркивалось. В Средние века принято было мыслить формально: считалось, что в отсутствие официального или юридически обязывающего договора ни о каком принуждении не может быть и речи.

Тем не менее самые несгибаемые богословы, в том числе и Антонин Флорентийский (1389–1459), архиепископ Флоренции, которому не терпелось заткнуть эту дыру в учении о ростовщичестве, называли depositi a discrezione ростовщическими, потому что заимодавец ожидал получения прибыли на предоставленную ссуду, хотя недвусмысленного соглашения о выплате процентного дохода и не было. Таким образом, выходило, что ростовщичество зависело от намерения. Осуждению подлежала даже надежда на доход от данных взаймы денег; церковники опирались на хорошо известные слова из Евангелия от Луки: «…и взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лук., 6: 35). Антонин Флорентийский, следуя учению ригористов, дошел до того, что поносил простое ожидание награды как мысленное ростовщичество, что, по его мнению, было таким же смертным грехом, как и ростовщичество, скрепленное договором. Впрочем, страх совершить такой смертный грех не мешал кардиналам и другим представителям высшего духовенства открыто или тайно размещать вклады в Банке Медичи. Что бы ни говорили по данному поводу бескомпромиссные церковники, в повседневной предпринимательской практике depositi a discrezione не считались предосудительными. В флорентийском своде законов 1312 г. даже провозглашалось, что считать процентный доход даром – похвальный обычай купцов. Следовательно, закон запрещал должникам избегать обязательств, в которые они добровольно вступали, сделав соответствующие записи в своих бухгалтерских книгах.

Если можно провести такую аналогию, depositi a discrezione сравнимы с современными облигациями, процентные доходы по которым выплачиваются только из прибыли. Банк, переживавший большие убытки, не обязан был еще больше ухудшать свое положение, выплачивая вкладчикам discrezione, или высокие процентные издержки. Данное положение лучше всего иллюстрирует история о злоключениях Филиппа де Коммина с Банком Медичи.

Филипп де Коммин, сеньор д’Аржантон (1445–1509), французский дипломат фламандского происхождения и автор знаменитых мемуаров о правлении Людовика XI, положил в лионский филиал банка значительную сумму почти в 25 тыс. экю «без солнца» (без изображения солнца над гербовым щитом). Расчет произвели в ноябре 1489 г., и стороны договорились обо всем, кроме одного: Франческо Сассетти, от имени Банка Медичи, отказался выдать Коммину 5 тыс. экю, которые последний считал discrezione за последние два года. Стороны решили передать дело на рассмотрение Лоренцо Великолепному. Необходимо добавить, что в то время лионский филиал переживал значительные трудности из-за ненадлежащего управления Лионетто де Росси. Так как Коммин считал, что не получил того, что ему причитается, он написал своему дорогому другу «сеньору Лорану» (Лоренцо Великолепному). «Сеньор Лоран» ответил, что ему очень жаль, но его лионский филиал понес такие убытки, что их невозможно скрыть и что он не в силах ничем помочь Коммину. Последний смирился с вердиктом Лоренцо, хотя и пожаловался, что с ним обошлись грубо и неблагосклонно. Его убедили, что, если Банк Медичи, как ожидается, возместит убытки, ему все вернут. Более того, 4 марта 1491 г. заключили новое соглашение, в котором сумма долга Коммину равнялась 24 364 экю «без солнца». Стороны договорились о погашении долга частями за 4 года. Судя по всему, условия соглашения были выполнены, потому что в 1494 г., когда Медичи изгнали из Флоренции, а все их имущество конфисковало новое правительство, Коммину причиталась лишь последняя часть в размере 8364 экю.

Коммин пытался добиться выплат от Флорентийской республики. С этой целью следующие 15 лет он отправлял во Флоренцию одного посланника за другим и писал запрос за запросом. Все было тщетно; он так и не получил 8 тыс. экю, которые представляли около трети его первоначального вклада. Поэтому не правы те, кто утверждал, будто из-за краха Медичи и их банка Коммин потерял все свои сбережения.

Возможно, если бы Коммин в 1489 г. настоял на изъятии своего вклада, он бы ускорил крах Банка Медичи. К счастью, тогда Лоренцо удалось его умиротворить. Коммин согласился проявить терпение и получать деньги частями. И все же из переписки становится ясно, что он утратил веру в платежеспособность Банка Медичи. Конечно, банкиры долго колебались перед тем, как отказывались выплачивать discrezione, ибо такой шаг обнажал их трудности и усугублял и без того сложное положение: другие вкладчики тоже побежали бы снимать свои средства.

Клиентам, которые помещали деньги на срочный вклад, выдавали расписку или депозитный сертификат, который по-итальянски назывался scritta, а по-французски – cédule. До нас дошли несколько таких сертификатов. Один из них датирован 12 марта 1434 г. В нем удостоверяется, что компания «Козимо и Лоренцо де Медичи и K°.» из Венеции получила от г-жи Якопы, жены Малатесты де Бальони из Перуджи, сумму в 2 тыс. «широких» флоринов для размещения на депозите сроком на один год. После первого года контракт автоматически продлевался, однако по требованию вкладчицы ей в любое время выплачивается основной капитал и накопленный процентный доход, точнее, discrezione. Разумеется, размер discrezione в документах не оговаривался. Очевидно, вкладчица верила, что банк предоставит ей разумный доход. Весь документ не просто подписан, но целиком написан рукой Лотто ди Танино Боцци, управляющего филиалом Банка Медичи в Венеции. На сертификате имеется пометка компании Медичи, где указано, что вклад записан на счет г-жи Якопы в т. 237 в гроссбухе компании, отмеченном буквой «О» и переплетенном в белую кожу.

Еще один сертификат выписан не на итальянском, а на французском языке; по сути он идентичен первому, хотя тон немного отличается. Он датирован 21 апреля 1478 г., и в нем утверждается, что компания «Лоренцо де Медичи и Франческо Сассетти и K°.» из Лиона подтверждает получение 10 тыс. экю «с солнцем» от Имбера де Батарне, сеньора дю Бушажа (1438–1523), советника и камергера короля. Эту сумму надлежит поместить в законную торговлю товарами, а полученные прибыль или убытки должны делиться поровну между договаривающимися сторонами. Данное условие не следует понимать буквально: маловероятно, чтобы Батарне в самом деле становился компаньоном Медичи. Последнее условие просто означало, что вкладчику не гарантирована фиксированная процентная ставка дохода, но он получит больше, если год будет удачным, и меньше, если год выдастся неудачным. Если компания несла убытки, вкладчик мог и вовсе не получить никакого дохода. Судя по выписке из банковского счета, приложенного к сертификату, Батарне причиталось 1535 экю «без солнца» за период до 12 февраля 1491 г. и 1640 экю «без солнца» в течение следующих двух лет, до мая 1493 г. Вероятно, процентный доход в первом случае равнялся 7,5 %, а во втором – 8 %, но это более или менее догадка. В выданном Батарне сертификате или cédule (такой термин употребляется в тексте договора) содержится необычное условие: вкладчик имеет право получить свои деньги либо в Лионе, либо в любом филиале Банка Медичи в Италии по его выбору. Второй сертификат, как и первый, целиком написан рукой местного управляющего Банка Медичи: «Лионне де Русси (Лионетто де Росси. – Авт.), управляющий названной компанией».

Судя по всему, во Франции к церковному запрету ростовщичества относились серьезнее, чем в Италии. Во Франции принималось больше мер предосторожности, чтобы скрыть займы под проценты под маской законных сделок. На поверхности договор с Батарне очень похож на партнерское соглашение, в котором подразумевается участие компаньона в прибыли или убытках делового предприятия. Разумеется, смысл договора совершенно иной: перед нами депозитный сертификат, предусматривавший выплату процентов по вкладу. Из-за того что коммерсанты были вынуждены таким образом скрывать истинную природу своих операций, договоры намеренно составлялись в запутанных и двусмысленных выражениях, что становилось плодородной почвой для дорогих судебных дел.

Судя по формулировкам, невозможно было понять, считать ли вкладчиков, которые помещают деньги на депозит в банке, кредиторами или партнерами. В 1487 г. наследники Томмазо Содерини, видного флорентийца и сторонника Медичи, подали в суд на Томмазо Портинари, который к тому времени разорвал отношения с Медичи и открыл собственный банк, требуя возврата 4204 1/2 дукатов, которые были помещены на депозит и подлежали возврату после извещения за 4 месяца. Портинари отказывался вернуть эту сумму и утверждал, что ни о каком вкладе речь не шла: стороны создали товарищество (компанию) и договорились вложить деньги в торговлю, а полученные прибыли поделить. Возможно, Портинари отказался платить, потому что у него было плохо с наличными деньгами и отчаянно не хватало оборотного капитала. Действительно, известно, что в то время он балансировал на грани банкротства и его осаждали другие кредиторы. По суду Портинари обязали найти поручителя на указанную сумму, но вердикта по главному вопросу так и не вынесли. К сожалению, неизвестно, чем кончилось дело. Нет у нас и текста соглашения, заключенного между Портинари и Содерини. Скорее всего, его формулировки намеренно вводили в заблуждение, как и формулировки депозитного сертификата Батарне.

Помимо духовенства, вкладчиками Банка Медичи часто бывали политики, которые занимали видные посты. Мы уже упоминали Коммина и Батарне, клиентов лионского отделения. Среди вкладчиков компании Медичи в Брюгге значились граф Кампо-Бассо, итальянский кондотьер Карла Смелого, и Гийом Биш, еще один выдающийся представитель бургундского двора. Биш вел двойную игру и в конце концов предал своего хозяина, перейдя на службу к французам.

Не случайно такие личности стремились разместить средства на тайном счете в международном банке. Они хотели обезопасить свои деньги от конфискации на случай опалы, если им придется срочно покинуть страну проживания. Утаить недвижимость было невозможно, зато счета в международном банкирском доме можно было «спасти» одним росчерком пера. Все, что для этого требовалось, – переводный вексель и рекомендательное письмо. Условие в договоре Батарне, по которому вклад мог быть выплачен за границей, было мерой предосторожности на случай ссылки. Филипп де Коммин снял деньги со счета в лионском филиале, чтобы выкупить себя из железной клетки, куда его посадили за заговор против Анны Французской (Анны де Божё), регентши Франции в период малолетства своего брата, Карла VIII. Гийому Бишу повезло меньше, чем Коммину. В 1480 г., после того как Биш предал Максимилиана Австрийского, Томмазо Портинари вызвали ко двору в Брюсселе. Его вынудили присягнуть на Евангелии и раскрыть, сколько денег разместил Биш на двух своих депозитных счетах. Максимилиан конфисковал всю сумму в размере 4666 фламандских фунтов гроот с лишним. Вначале Биш подал в суд на лионский филиал, но безуспешно, так как вскоре выяснилось, что он несет свою долю ответственности по долгам Портинари. Свои деньги он вернул лишь 14 лет спустя, прибегнув к принуждению и противозаконным средствам. Он воспользовался кампанией Карла VIII в Италии, чтобы взыскать с Флорентийской республики (1494–1495) задолженность в размере 15 500 флоринов.

Записи в личной бухгалтерской книге Сассетти исчерпывающе доказывают, что размер процентного дохода на разных депозитах колебался от 8 до 10 %. В миланском филиале иногда выплачивали до 12 %. Ничто не объсняет природу таких колебаний; возможно, они зависели от прибыли, от конъюнктуры денежного рынка или от срочной потребности заемщика в кредите. Во всяком случае, депозиты под 12 % едва ли можно назвать выгодными, поскольку трудно было найти безопасные инвестиции, которые приносили бы больше дохода и оставляли прибыль для банка. Анджело Тани в письме из Лондона 9 мая 1468 г. жаловался старшим партнерам, что не может всегда просить «с широко раскрытым ртом», чтобы занять под 12 или 14 %, потому что в таком случае процентные выплаты поглощают почти всю прибыль. Далее он просил перевести без процентов в лондонский филиал 3 тыс. фунтов стерлингов на покупку шерсти, чтобы вести дела с прибылью и покрыть убытки.

Насколько важным источником финансирования были срочные вклады? Конечно, филиал Банка Медичи при Римской курии, в котором не было капитала, получал основную часть средств с помощью депозитов. Судя по балансу за 1427 г., общая сумма депозитов составляла 71 тыс. камеральных флоринов, из которых 58 тыс. флоринов составляли счета в libro segreto, а 13 тыс. флоринов – в главной книге. Вдобавок в римском филиале имелся счет почти на 25 тыс. флоринов, принадлежавших Апостольской палате (папское казначейство). Поэтому общая сумма составляла почти 100 тыс. флоринов, что почти вчетверо превышало капитал всех филиалов и отделений Банка Медичи, вместе взятых (таблица 10). Судя по данным за тот же 1427 г., депозиты в компании Медичи в Венеции играли не такую важную роль, и тем не менее достигали суммы в 800 фунтов гроот или 8 тыс. дукатов, что равнялось капиталу отделения. В то же время в флорентийском отделении банка имелось несколько срочных вкладов, сделанных внешними вкладчиками, среди них Фантино де Медичи в Барселоне (4400 флоринов), Пандольфо Контарини из Венеции (2 тыс. флоринов) и мессер Гиригоро де Марсуппини из Ареццо (1 тыс. флоринов). Кроме того, отделение во Флоренции имело большие задолженности перед римским и венецианским филиалами. К сожалению, депозиты в балансе не отделялись от других счетов.

Более поздние данные отличаются неполнотой, так как в источниках много пробелов. Во всяком случае, вклады, сделанные в миланском филиале внешними вкладчиками, в 1460 г. доходили до 97 690 имперских фунтов, больше чем вдвое превышая капитал отделения, составлявший 43 тыс. имперских фунтов. Кроме того, в венецианском филиале имелся депозит в размере 41 600 имперских фунтов, не включенный в итог. Лионский филиал, судя по балансу, составленному в конце 1466 г., был должен вкладчикам около 42 тыс. экю (1/64), как по libro segreto, так и по libro grande (главной книге), в то время как его капитал составлял не более 12 400 экю.

Как показывают эти цифры, ресурсы Банка Медичи, благодаря вкладам состоятельных клиентов, в несколько раз превышали инвестированный капитал. К сожалению, данные слишком неполны и не дают более точных сведений, особенно после 1460 г. О том, как эти средства использовались в финансах, торговле и промышленности, будет рассказано в следующих главах.

Глава 6

Банковское дело и валютный рынок во времена Медичи

В Средние века, эпоху Возрождения и эпоху меркантилизма купцы и торговые банкиры не специализировались на какой-то одной отрасли предпринимательской деятельности, а в целом стремились к диверсификации. Они не пренебрегали никакими возможностями получения прибыли. При внимательном прочтении дошедших до нас балансов становится ясно, что Банк Медичи, не ставший исключением из общего правила, гораздо больше был занят банковскими операциями, чем торговлей, а ссуды в том или ином виде поглощали почти все его ресурсы. Промышленное производство, как мы уже видели, играло не большую роль в качестве источника дохода.

Все соглашения, связанные с флорентийским отделением и заграничными филиалами, неизменно доказывали, что та или иная компания создавалась с целью занятий обменом и торговлей – с Божьей помощью и надеждой на удачу. В XV в. банковское дело было в большой степени, если не исключительно, привязано к обмену, и выражения fare il banco (управлять банком) и fare il cambio (заниматься обменом) считались синонимами. Такие банки, как Банк Медичи, в основном занимались обменом. Конечно, обмен не сводился к буквальному, ручному обмену – такие операции оставались прерогативой менял. Главным образом в Банке Медичи осуществлялся обмен переводными векселями. Естественно, покупка коммерческих бумаг была не единственным способом предоставления кредита, но оставалась более привычной в среде коммерсантов, которые действовали на денежном рынке. Займы правителям предоставлялись совершенно на другой основе, поскольку условия таких займов определялись не конъюнктурой денежного рынка, а прежде всего льготами, предоставляемыми заемщиком, и ожиданиями относительно его способности вернуть долг в свой срок.

При обсуждении средневекового денежного рынка не следует забывать об отношении церкви к ростовщичеству. Коммерсанты, которые в открытую совершали операции на денежном рынке, не могли себе позволить пренебрегать учением церкви. К счастью, богословы, рассматривавшие данный вопрос с юридической точки зрения, облегчили для банкиров возможность вкладывать деньги с прибылью, если те трактовали займы как обмен. Как было показано в главе II, такие операции, как учет переводных векселей, долговых расписок или иных кредитных инструментов, считались откровенным займом под проценты и потому ростовщичеством. Однако обменные операции считались уже не ростовщичеством, а законными операциями, которые церковь вполне одобряла. Cambium (договор об обмене) не считался прямым займом и потому, как утверждали богословы, о ростовщичестве речь не шла при условии, что обмен был подлинным, а не уловкой для сокрытия ростовщической сделки, как в случаях так называемого «сухого» или фиктивного обмена.

Практическим результатом такого подхода стала привязка банковских операций к обменным. Подобный порядок сохранялся в континентальной Европе вплоть до начала XIX в. Англия была исключением, потому что лондонские ювелиры около 1620 г. разработали систему учета отечественных векселей.

Средневековый переводный вексель был не просто мандатом на выплату, но, как ясно из названия, всегда основывался на переводных операциях. Точнее, переводный вексель был широко распространенным средством для внедрения обмена. Договор обмена подразумевал внесение денежных средств в одном месте и их выплату в другом месте – причем, как правило, в другой валюте. Таким образом, по определению кредитная операция была неразрывно связана с переводной операцией. Из-за неспешности средств сообщения даже вексель на предъявителя становился кредитным инструментом, так как проходило немало времени, пока документ из места, где его выпустили, попадал в то место, где он подлежал оплате. Богословы весьма настаивали на соблюдении принципа distantia loci (отличия места выдачи от места платежа), но склонны были преуменьшать значение того, что отличие места непременно включало и разницу во времени (dilatio temporis). Как изящно выразился юрист Рафаэль де Турри, или Раффаэле Делла Торре (ок. 1578–1666): distantia localis in cambio involvit temporis dilationem («отличие в пространстве также включает в себя разницу во времени»). Хотя он не мог отрицать, что договор об обмене по сути являлся займом с привнесением иных черт, он написал громоздкий трактат, полный ссылок на Аристотеля, Фому Аквинского и многочисленных схоластов, чтобы доказать, что обменные операции не запятнаны ростовщичеством. Иными словами, обменная операция использовалась для того чтобы оправдать прибыль в кредитной операции. Вот что стало источником всех аналитических трудностей и противоречий, ловушкой, в которую схоласты, как оказалось, сами себя загнали.

Для того чтобы успешно завершиться, обменная операция требовала участия четырех сторон, причем две стороны участвовали в составлении контракта, а две – в его исполнении. Первые две стороны назывались «кредитором» (ит. datore, исп. dador, фр. bailleur à change) и «заемщиком» (ит. prenditore или pigliatore, исп. tomador, фр. preneur)[47]. Кредитор обычно назначал цену векселю, выкупив его у заемщика (трассанта) по текущему или распространенному обменному курсу. Другими двумя сторонами были плательщик или трассат, который должен был принять вексель и уплатить по нему в условленный срок, и ремитент, который должен был получить деньги по векселю от имени кредитора. В большинстве случаев плательщиком выступал банк-корреспондент заемщика, а ремитентом – банк-корреспондент кредитора. На языке XV в. понятие mandare a ricevere или mandare credito обозначало «перевести», то есть послать вексель для получения денег в банк-корреспондент. Mandare a pagare или mandare debito обозначало противоположное понятие и состояло в выплате денег по переводному векселю (тратте) в корреспондентском банке за границей.

В Средние века банковское дело состояло в передаче, а не в учете коммерческих бумаг. Переводные векселя не были ни учитываемыми, ни переуступаемыми, однако их покупали и продавали в соответствии с распространенным обменным курсом. Кредитор, располагавший средствами для инвестиций, покупал у заемщика вексель и приобретал право получить средства в иностранной валюте; он не мог определить свою прибыль или свои убытки, пока не «получал доход», то есть пока он не переводил иностранную валюту обратно в местную. Доход можно было получить в виде товаров, наличных денег или векселей. Банкиры обычно получали доход в виде векселей. Иными словами, для того, чтобы обменная операция считалась завершенной, требовалось два переводных векселя, а не один. В случае трехстороннего обмена требовались три векселя: первый – чтобы перевести средства из пункта А в пункт Б, второй – чтобы перевести их из пункта Б в пункт В и третий – чтобы вернуть их из пункта В в пункт А, место происхождения.

Средневековые тратты могли оплачиваться по первому предъявлению, через много дней после предъявления, через много дней после даты или иногда при закрытии ярмарки. Однако большинство переводных векселей подлежали оплате в срок, установленный торговым обычаем. Торговый обычай более или менее менялся в зависимости от расстояния. Так, торговый обычай при обмене между Флоренцией и Лондоном составлял 90 дней в обе стороны, но всего 60 дней при обмене между Флоренцией и Брюгге. Срок, установленный для векселей, попадавших из Флоренции в Венецию, составлял пять дней; поскольку поездка обычно занимала пять дней, векселя подлежали оплате через десять дней от даты. Однако при отправке векселей из Венеции во Флоренцию срок, установленный торговым обычаем, увеличивался в два раза и составлял 20 дней от даты. Таким образом, поездка туда и обратно, обмен и обратный обмен занимали 30 дней. Существовали также двойной и половинный сроки, установленные торговым обычаем. Обменные котировки, если это не оговаривалось особо, всегда привязывались к векселям, оплачиваемым в срок, установленный торговым обычаем. Договаривающиеся стороны могли обсудить особые условия, но поступали так редко.

Хотя договор обмена требовал участия четырех сторон, часто бывало, что две стороны соединялись в одном лице. Такая аномалия не лишала договор законной силы и не меняла его сути. Так, кредитор часто бывал одновременно и ремитентом, если, например, покупал аккредитивное письмо, чтобы получить деньги в месте назначения. Часто одним и тем же лицом выступали плательщик (трассат) и ремитент. В таком случае вексель назывался pagate a voi medesimi (платить самим себе). Такую формулу использовали, например, когда и у кредитора, и у заемщика был один и тот же банк-корреспондент в другом городе. В таком случае плательщик, который одновременно выступал ремитентом, платил себе, просто проводя операцию в своих бухгалтерских книгах, списывая сумму, указанную в векселе, со счета заемщика и перечисляя ее на счет кредитора. Существовала еще одна комбинация, когда заемщиком и кредитором выступали одно и то же лицо или одна и та же компания. Такое случалось, когда какая-либо фирма находила целесообразным заплатить кредитору, выставив вексель на должника, жившего в том же городе. В таком случае в векселе содержалась формулировка per la valuta ricevuta in noi medesimi («по цене, полученной с нас самих»). В роли заемщика и плательщика также могло выступать одно лицо, например странствующий коммерсант, который приезжал на ярмарку и продавал переводный вексель, выписанный на самого себя. Скорее всего, так удобнее было покупать товары с намерением продать их в месте назначения. Вексель, выписанный на себя, позволял быстрее расплатиться с долгом. Такая схема была довольно распространенной до 1300 г., когда на Шампанских ярмарках преобладала разъездная торговля. Однако в XV в. подобная практика применялась редко.

Давайте рассмотрим реальный переводный вексель применительно к показанной выше схеме. Перед нами тратта, составленная в Венеции 20 июля 1463 г. и подлежащая выплате в Лондоне через три месяца:

† YHS 1463 a di 20 lujo in Vinexia

(Ducati) 500

Pagate per questa prima a uxo a Ser Girardo Chanixani ducati zinquezento a sterlini 47 per ducato per altretani qui da ser Pierfrancesco di Medizi e compagni. Cristo vi guardi.

Bartolomeo Zorzi e Ieronimo Michiel

На обороте:

Dominis Francesco Giorgio e Petro Morozino

Prima Londra

Ситуация вполне типична. В операции участвуют четыре стороны, причем две находятся в Венеции, а вторые две – в Лондоне:

В Венеции:

1) кредитором выступает компания Медичи в Венеции, которая выпустила переводный вексель на 500 дукатов;

2) заемщиком (трассантом) выступает компания «Бартоломео Цорци (или Джорджи) и Джеронимо Микьель»;

В Лондоне:

3) ремитентом выступает Герардо Канигьяни, фактор и временно исполнявший обязанности управляющего филиалом компании Медичи, банка-корреспондента отправителя денежного перевода;

4) плательщиком (трассатом) выступает венецианская компания, «Франческо Джорджи и Пьеро Морозини», банк-корреспондент трассанта.

Все знающие итальянский язык сразу же поймут, что вексель выписан на венецианском диалекте, что вполне естественно, поскольку трассантом выступала венецианская компания. Номинальная стоимость векселя составляла 500 дукатов; по нему требовалось выплатить 97 фунтов стерлингов 18 ш. 4 п. в английской валюте при установленном обменном курсе в 47 стерлингов, или пенни, за дукат. Поскольку срок оплаты векселя определялся торговым обычаем, который для Венеции и Лондона составлял 3 месяца, срок его погашения наступал 20 октября 1463 г. Через два дня он был опротестован нотариусом Уильямом Слейдом, потому что плательщик не уплатил по нему в срок. Судя по пометке на опротестованной тратте, сделанной Франческо Рапонди, биржевым маклером из Лукки, работавшим в Лондоне, согласно последним котировкам на Ломбард-стрит за венецианский дукат давали 44 стерлинга.

Согласно торговому обычаю, если вексель не погашался в срок, лицо, оплатившее опротестованную тратту, получало право выписать обратный переводный вексель (встречную тратту) на одного из участников тратты, по поручению которого она была оплачена. При выписке обратного переводного векселя разрешалось добавить плату за протест, комиссионные и другие издержки, а обмен провести по местному курсу в соответствии с последними котировками. В обсуждаемом случае плата за протест и комиссионные равнялись 4 шиллингам стерлингов, которые были добавлены к основной сумме, так что встречная тратта была выписана на сумму, эквивалентную 98 фунтам стерлингов 2 ш. 4 п. После перевода этой суммы в венецианскую валюту по курсу 44 пенни за дукат получается 535 дукатов и 5 гроссов. Эта цифра точна, поскольку соответствует сумме, которую должен был заплатить трассат согласно пометке на обратной стороне протеста. Таким образом, компания «Бартоломео Джорджи и Джеронимо Микьель», которая заняла 500 дукатов в филиале Банка Медичи в Венеции, должна была вернуть 535 дукатов через 6 месяцев, или двойной срок, установленный торговым обычаем. Потери на обмене составили 35 дукатов, что соответствует курсу в 14 % годовых, совсем не избыточному в XV в.

В Средние века проценты всегда включались в цену, или курс, обмена – что не слишком хотели признавать ученые-схоласты, как богословы, так и юристы. Однако отрицать это невозможно, поскольку здесь вопрос простой арифметики. Может быть, и хорошо, что на подобные операции смотрели сквозь пальцы. В противном случае все обменные операции признали бы ростовщическими, и на пути банковского дела возникли бы серьезные помехи.

Такие торговые банкиры, как Медичи, которые действовали на денежном рынке, должны были признавать правила игры. Поэтому, чтобы лучше понять, как они действовали, придется проанализировать те силы, которым подчинялся средневековый денежный рынок.

Во-первых, важно понять, как регистрировались обменные курсы. Курс выражался или в местной валюте (фиксированный обмен), или в иностранной валюте (неустойчивый обмен). Обычно, если в обменной операции участвовали два места, одно из них предоставляло другому свою валюту. Так, Флоренция или Венеция давали флорины или дукаты Лондону и Брюгге. Это значит, что обменный курс как во Флоренции (или Венеции), так и в Лондоне основывался на флорине (или дукате) и котировался в различных количествах стерлингов. Следовательно, Лондон котировал обмен на местную валюту, а Флоренция (или Венеция) – на иностранную валюту. Рост курса был невыгоден Лондону и выгоден Флоренции или Венеции, поскольку тогда за флорин или дукат давали больше стерлингов. Обратное справедливо для падающего обмена, поскольку в таком случае флорин или дукат стоили меньше в пересчете на английскую валюту.

Если бы не начислялись проценты, курс был бы одним и тем же во Флоренции (Венеции) и Лондоне. В наши дни нечто подобное наблюдается с курсом телеграфных переводов, потому что любые отклонения немедленно поправляются арбитражерами, которых по телеграфу информируют о состоянии зарубежных рынков. Но в Средние века телеграфа не было. Более того, котировки применялись к долгосрочным векселям, подлежащим оплате в срок, установленный торговым обычаем. Согласно торговому обычаю, срок оплаты между Италией и Лондоном составлял три месяца в одну сторону. Денежный рынок, конечно, реагировал на такой временной интервал. В результате обменный курс в Лондоне был ниже, а во Флоренции или Венеции – выше. Естественно, лондонский банкир предлагал меньше стерлингов за то, что ему пришлось ждать три месяца, прежде чем получить дукаты в Венеции или флорины во Флоренции. По той же причине банкир в Италии не стремился расставаться с дукатами и флоринами, если он не получал в Лондоне больше стерлингов. Иными словами, экономическое равновесие требовало, чтобы обменный курс для векселей, подлежащих оплате в срок, установленный торговым обычаем, во Флоренции (или Венеции) был выше, чем в Лондоне.

Данное правило действовало повсеместно. Курс валюты в месте выпуска был обычно выше, чем вдали. Денежный рынок был организован таким образом, что ситуация благоприятствовала кредитору в убыток заемщику.

Чтобы подробнее проиллюстрировать данное положение, можно взять гипотетический случай и воспользоваться диаграммой, сходной с той, которую в XVI в. начертил с той же целью Бернардо Даванцати (1529–1606). Если бы историки и экономисты изучали ее тщательнее, они делали бы меньше ошибок, занимаясь историей банковского дела.

Чтобы приблизить диаграмму к действительности, включим в нее переводный вексель, рассмотренный выше. Однако в демонстрационных целях допустим, что он был оплачен в срок, чего в действительности не произошло. Итак, Канигьяни, представитель Банка Медичи в Лондоне, предположительно забирает вексель в срок и получает у плательщика 23 500 стерлингов, или 97 фунтов 18 ш. 4 п. стерлингов. Далее, предполагается, что Канигьяни получил от своего хозяина приказ продать вексель с прибылью, а вырученную сумму вложить в покупку тратты на Венецию. Допустим, что эти распоряжения выполнены немедленно и Канигьяни покупает вексель на 534 дуката и 2 гросса, что представляет точный эквивалент 97 ф. ст. 18 ш. 4 п. при курсе 44 стерлинга за дукат, истинный обменный курс на Ломбард-стрит[48]. Допустим, что этот второй вексель принят по прибытии в Венецию и оплачен в конце трехмесячного срока. Таким образом, компания Медичи за 6 месяцев получила чистую прибыль в размере примерно 34 дуката, не считая комиссионных, которые списали во избежание осложнений. Ясно, что прибыль происходит из-за разницы в трех стерлингах за дукат между ценой первого и второго векселей.

Результат получился бы таким же, если бы мы допустили, что банкир проживает в Лондоне. Банкир на Ломбард-стрит, который купил вексель на Венецию по 44 стерлинга за дукат и получил доход при курсе в 47 стерлингов, также получил бы прибыль в 3 стерлинга за дукат или 6 ф. ст. 5 ш. за 500 дукатов. Он все равно что покупал дукаты по 44 стерлинга и продавал их по 47 стерлингов.

Конечно, если курс дуката в Венеции понижался до 46 стерлингов, а в Лондоне поднимался до 45 стерлингов, прибыль банка сокращалась до 1 стерлинга. С другой стороны, если курс в Венеции поднимался до 48 стерлингов, а в Лондоне понижался до 43 стерлингов, благодаря разнице прибыль банка увеличивалась до 5 стерлингов за дукат. Поэтому изменения процентной ставки влияли на обмен, расширяя или сужая расхождение между курсом дуката в Венеции и курсом дуката в Лондоне.

Диаграмма 1

РЕАЛЬНАЯ ОБМЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ МЕЖДУ ВЕНЕЦИЕЙ И ЛОНДОНОМ

Из Венеции в Лондон

Обратный перевод из Лондона в Венецию

Если бы проценты оставались единственным фактором, влиявшим на обменный курс, последний оставался бы на том же уровне, а банкир всегда получал прибыль; ее величина зависела бы от количества получаемых и даваемых взаймы денег. Однако проценты были не единственным фактором; на денежном рынке действовали более мощные силы, которые повышали или понижали обменный курс вместо того, чтобы сокращать разницу между курсом флорина, дуката или экю на родине и курсом тех же валют за рубежом. К этим силам относились: 1) изменения в самой номинальной стоимости из-за манипуляций с деньгами; 2) изменения в состоянии торгового баланса; 3) спекуляции, основанные на (верных или неверных) прогнозах банков; 4) мошеннические маневры лидеров рынка и 5) беспорядков, которые проистекали из-за неуклюжих попыток правительства вмешаться в свободу денежного рынка[49]. Разумеется, банки были не властны над такими силами, но им приходилось действовать, соблюдая правила игры. В лучшем случае они следили за тенденциями рынка и выстраивали свою политику в соответствии с ними. Хотя наличие процентной прибыли благоприятствовало кредитору, из-за нестабильности обменного курса невозможно было заранее предсказать размер прибыли. Иногда вместо прибыли приходилось нести убытки. Именно такая «неопределенность» оправдывала обменные операции в глазах богословов.

Для примера давайте предположим, что венецианский дукат вырос за 3 месяца с 47 до 51 стерлинга в Венеции и с 44 до 48 стерлингов в Лондоне. Следовательно, не возникло разброса в курсе дуката в Венеции и курса дуката в Лондоне, но в обоих местах курс вырос на четыре пункта. Такой рост дуката, конечно, был бы весьма благоприятным для банкира на Ломбард-стрит, который купил дукаты по 44 стерлинга и теперь мог продать их по курсу 51. Он получил бы прибыль в размере 7 стерлингов за дукат, из которых только 3 стерлинга представляли бы проценты, а 4 стерлинга – спекулятивную прибыль из-за роста курса дуката. С другой стороны, рост дуката или падение стерлинга – что одно и то же – стало бы катастрофой для банкира в Венеции, который посылал денежные переводы в Лондон. Он понес бы убытки, потому что получил 47 стерлингов за дукат в Лондоне, а потом вынужден был тратить 48 стерлингов за перевод денег в Венецию. Однако эта потеря одного стерлинга – чистая потеря, которая получается после вычета 3 стерлингов процентов из спекулятивной потери в 4 стерлинга на обменном курсе.

Если допустить падение дуката и в Лондоне, и в Венеции, результат был бы прямо противоположным. Такое падение стало бы благоприятным для банкира в Венеции, который купил английские фунты, но сказалось бы самым противоположным образом на кредиторе с Ломбард-стрит, который приобрел вексель в Венеции. Его прибыль, скорее всего, сильно сократится или даже полностью сойдет на нет, в зависимости от величины падения. Из-за динамики рынка время от времени случалось, что кредитор нес убытки, если равновесие временно нарушалось и обменные курсы скакали туда-сюда. Однако такая ситуация была недолговечной, так как неустойчивость поддерживать невозможно.

Было совершенно неестественно, чтобы кредиторы сколько-нибудь продолжительное время платили надбавку за сомнительную привилегию ссужать деньги. Если рынок не был в большом беспорядке, кредитор получал прибыль за счет заемщика. Некоторые ученые-схоласты прекрасно понимали, что шансы не равны и карты подтасованы. Декреталист мессер Лоренцо ди Антонио Ридольфи (1360–1442) откровенно признавал, что банк может получить прибыль или понести убытки, «хотя чаще получает прибыль». Невзирая на столь вопиющий факт, более поздние схоласты продолжали сквозь пальцы смотреть на процентную прибыль и оправдывать обменные сделки вопреки своим же основным предпосылкам. В конце концов, церковные иерархи активно пользовались услугами международных банков, в том числе и Банка Медичи, и не могли без них обойтись. Если взять за критерий целесообразность, у церкви был единственный выход: в обход жестких принципов пойти на компромисс с действительностью.

В архиве Датини имеются статистические данные, но этот драгоценный материал по-прежнему остается нетронутым, хотя мог бы предоставить подробные сведения о поведении обменных курсов в большинстве банковских центров за период в 25 лет, примерно с 1385 до 1410 г., года смерти Франческо Датини. В архиве Медичи также имеются сведения об обменных курсах. Их можно найти в опротестованных векселях, которые подшиты в отдельное собрание пергаментов. К сожалению, в доступном материале столько пробелов, что он не подходит для анализа продолжительного периода, хотя может использоваться с целью выборочного наблюдения.

Такие выборки приведены в таблицах 22, 23 и 24 на основе опротестованных векселей, относящихся к различным датам, в Лондоне, Брюгге и Венеции. В таблицах 22 и 23 содержатся ссылки на обменные операции, инициированные в

Таблица 22

Обмен и обратный обмен между Венецией и Лондоном (обменные курсы котируются в стерлингах за венецианский дукат)

Таблица 23

Обмен и обратный обмен между Венецией и Брюгге (в обоих местах обменные курсы котировались в переменном количестве фламандских гроотов за венецианский дукат)

Таблица 24

Обмен и обратный обмен между Брюгге и Венецией (обменные курсы в обоих местах котируются во фламандских гроотах за один венецианский дукат)

* Этот переводный вексель подлежал оплате через 70, а не 60 дней в соответствии с торговым обычаем.

Венеции, а в таблице 24 – ссылки на векселя, выпущенные в Брюгге и опротестованные в Венеции. В протестах обычно упоминается дата, когда был выпущен вексель, обменный курс, при котором он был выпущен, срок платежа и обменный курс на дату платежа, чтобы легче было рассчитать рекамбио (счет расходов в связи с выставлением ретратты). Такие же сведения приводятся в трех таблицах. Чтобы правильно их интерпретировать, необходимо помнить, что срок оплаты, определенный в соответствии с торговым обычаем, составлял три месяца между Венецией и Лондоном и всего два месяца между Венецией и Брюгге. Поэтому в первом случае обмен и обратный обмен занимали 6 месяцев, а во втором – всего 4. Во избежание путаницы стоит добавить, что в обменных операциях между Венецией и Брюгге венецианский дукат пересчитывался в фламандские грооты, в то время как в операциях с Лондоном курс выражался в стерлингах.

Достаточно беглого рассмотрения таблиц 22, 23 и 24, чтобы понять, что дукат последовательно стоил больше в Венеции, чем в Брюгге или Лондоне. В результате кредитор почти всегда оказывался в выигрыше, а заемщик – почти всегда в убытке. Стойкость данного явления объясняется лишь одним: действием процентной ставки. Из 57 случаев, зафиксированных в трех таблицах, только в одном случае (таблица 24) убытки нес кредитор. Речь идет о векселе, выпущенном в Брюгге при курсе в 55 гроот, который вернулся из Венеции при курсе в 54 1/2 гроота – видимо, из-за того, что за два месяца, прошедшие до даты погашения, обменный курс упал на несколько пунктов. В результате заемщик получил небольшую прибыль в размере 1/2 гроота за дукат. Кроме того, он мог бесплатно пользоваться занятыми средствами в течение четырех месяцев.

Кроме того, данные в трех таблицах свидетельствуют о том, что прибыль сильно разнилась от одной операции к другой и что обменные операции были в высшей степени спекулятивными. Судя по таблице 23, размер прибыли варьировался от 7,7 % до 28,8 % годовых. В таблице 24 разброс даже больше: от минусовых значений до 26,1 %, но эти данные менее надежны, потому что некоторые заемщики не были коммерсантами. Таким образом, церковная доктрина ростовщичества способствовала росту и без того высокого риска при сделках и действиях с занятыми средствами. Медианный доход на обменных операциях, судя по таблицам 22 и 23, находился в районе 14 %, что на самом деле было коммерческой процентной ставкой в XV в. Stare sui cambi (занимать, продавая переводные векселя) было еще дороже, чем stare sugli interessi (добывать деньги, занимая под проценты). Львиную долю прибыли торговца забирал банк. Нет ничего удивительного в том, что многие купцы, которые вели дела при недостаточном оборотном капитале, садились на мель. Практический результат церковного запрета ростовщичества оказался прямо противоположным намерениям: использование уловок, законных или незаконных, увеличивало риск и расходы и поддерживало процентную ставку на высоком уровне вместо того, чтобы понижать ее.

При ближайшем рассмотрении данные трех таблиц показывают, что иногда дукат шел вниз в Венеции и рос в Брюгге, уменьшая таким образом разрыв между двумя курсами. Данное явление обозначает, что ссуды искали инвесторов. Происходило и обратное. В зависимости от рыночной конъюнктуры деньги обладали либо высокой, либо низкой покупательной способностью. Периоды дефицита денег (strettezza) и их изобилия (larghezza) иногда зависели и от времени года, что описано в коммерческих руководствах, как напечатанных, так и тех, что сохранились в виде рукописей. Джованни да Уццано даже советует банкирам никогда не выписывать тратту в тот период, когда деньги обладают высокой покупательной способностью, и не переводить деньги, когда они обесцениваются. Банкиры, безусловно, были хорошо знакомы с такими сезонными колебаниями и старались следовать совету Уццано, занимая там, где деньги дешевы, и ссужая их там, где они дороги. Насколько успешны были их начинания, сказать трудно. Для того чтобы играть в такую игру, требовалась большая прозорливость, потому что любые планы часто ломали непредвиденные обстоятельства. Упущенные возможности уже не повторялись. Автор одного руководства даже сравнивает обмен с пролетающей птицей: она садится лишь на миг, и, если ее не схватить, она улетит и больше не вернется.

У Медичи имелись либо филиалы, либо корреспонденты во всех значимых банковских центрах Западной Европы; они получали сведения о последних обменных курсах и конъюнктуре денежного рынка. Разумеется, другие торговые банкиры поступали точно так же. Они настолько зависели от регулярных сводок из других мест, что выражение stare sugli avisi означало то же самое, что и «производить обменные операции».

В конце всех коммерческих писем всегда приводились самые последние обменные курсы. Деловая переписка Банка Медичи – не исключение. Так, в приписке из лондонского отделения от 4 октября 1453 г. во Флоренцию сообщалось, что валютные курсы на Ломбард-стрит «Per costi 36 2/3, Венеция 40 2/3, Брюгге 19 2/3, Генуя 22 3/4». Это означает следующее:

Флоренция: 36 2/3 стерлинга за флорин.

Венеция: 40 2/3 стерлинга за дукат.

Брюгге: от 19 2/3 до 19 3/4 стерлинга за экю / 24 гроота (фламандская валюта).

Генуя: 22 3/4 стерлинга за генуэзский флорин из 25 сольди.

Письмо, отправленное из Лиона 16 мая 1468 г. о положении дел на Пасхальной ярмарке, оканчивается фразой: «Per chosti 73, Венеция 60, Милан 63, Авиньон 133, Брюгге 50 2/3». Значит, на Пасхальной ярмарке действовали следующие курсы, выплаты по которым производились через месяц:

Флоренция: 73 «запечатанных» флорина за золотую марку. Венеция: 60 венецианских дукатов за золотую марку.

Милан: 63 миланских дуката за золотую марку.

Авиньон: 133 флорина питтети по 12 гроссов каждый за золотую марку.

Брюгге: 50 2/3 фламандских гроота за экю 1/66.

В отличие от писем Датини корреспонденция Медичи настолько фрагментарна, что невозможно дать отчет о ситуации на денежном рынке в течение сколько-нибудь продолжительного периода времени. Доступная информация подтверждает, что Медичи придерживались той же политики, что и другие торговые банкиры, держали руку на пульсе денежного рынка и старались ускорить оборот средств. У них случались обычные неудачи. Иногда бывало трудно проводить денежные переводы из Брюгге в Венецию и в Италию в целом. На бирже не всегда можно было найти надежных prenditori (продавцов векселей). Так, в мае 1441 г. венецианский филиал жаловался на филиал в Брюгге, который не перевел деньги вовремя, ссылаясь на отсутствие надежных продавцов ценных бумаг как в Брюгге, так и в Лондоне. Очевидно, тогда возникли серьезные затруднения с переводом денег, потому что торговый баланс складывался не в пользу Фландрии. В результате филиалу в Брюгге пришлось прибегнуть к поставкам монет. В январе 1441 г. оттуда через Женеву выслали 18 марок золотом. Еще две партии наличных на общую сумму, эквивалентную 225 фунтам гроот в венецианской валюте, или 2250 дукатам, выслали напрямую в апреле и мае 1441 г. Уже в 1438 г. Бернардо Портинари предлагал посылать деньги в Женеву партиями по 500 английских ноблей, пряча их в тюках с сукном. К сожалению, по сохранившимся источникам невозможно судить о судьбе этого предложения. Во всяком случае, нет сомнений. что Женева, а позже Лион играли важную роль в выправлении международного торгового баланса, особенно между странами Северной Европы и Италией. Скорее всего, итальянский экспорт в тот регион превосходил импорт. Судя по всему, разрыв компенсировался серебром с немецких рудников, хотя некоторое количество золотых слитков поставлялось также из Женевы во Флоренцию и Венецию.

Пытаясь заключать сделки с Римом, Лондон переживал те же трудности, что и Брюгге. Однако рынок для шерсти, свинца и олова находился в Венеции; выручка шла на покрытие дебетового сальдо в римской курии. Таким образом, Рим брал кредиты в Венеции и использовал их для того, чтобы переводить средства во Флоренцию, а не пересылать напрямую. Еще одним кружным путем был путь через Барселону, где филиал в Брюгге обычно имел кредит, которым пользовалась Венеция, потому что курс был благоприятным, а на Риальто всегда имелись datori, которым необходимо было проводить платежи в Каталонии. Такое положение, судя по письмам Датини, существовало уже около 1400 г. или даже на полвека ранее. Хотя Италия перестала быть рынком для фламандского сукна, Каталония по-прежнему покупала шерстяные ткани.

Войны, вместо того чтобы стимулировать деловую активность, часто оказывали на нее парализующее действие. Во время войны 1467–1468 гг. между Флоренцией и Венецией собственно боевых действий было мало, всего несколько стычек, а единственное сражение под Имолой (10 мая 1467), не сыграло решающей роли и быстро привело к мирным переговорам, которые тянулись несколько месяцев, до 27 апреля 1468 г. Пока дипломаты медлили за столом переговоров, деловая жизнь в Венеции замерла. Джованни Альтовити, управляющий отделением Банка Медичи в Венеции, 6 ноября 1467 г. писал в Милан, что дела пребывают в «спячке» и что и в области обменных операций, и в торговле промышленными товарами почти не наблюдается деятельности. Деньги водились в изобилии, но ни в одном месте не было ни кредиторов, ни заемщиков. Венеция находилась в самой глубокой точке депрессии. В банках было много свободных денег, и они готовы были дать их в долг, но коммерсанты не пользовались такой возможностью, потому что пребывали в нерешительности и боялись рисковать.

Судя по коммерческим руководствам, банковскими центрами считались следующие итальянские города: Болонья, Флоренция, Генуя, Милан, Неаполь, Палермо, Пиза, Рим, точнее Римская курия, и Венеция. Так как папские банкиры следовали за курией в ее странствиях по Италии, Рим считался банковским центром лишь в те периоды, когда папа находился в своей резиденции. В другие времена, когда папа путешествовал, банкиры тоже путешествовали. В 1437 и 1437 гг. они следовали за ним в Болонью и Феррару. На следующий год папа Евгений IV переехал во Флоренцию, чтобы председательствовать на Вселенском соборе, где католическая церковь безуспешно пыталась объединиться с православной. Римский филиал Банка Медичи снял дом на площади Санта-Мария-Новелла, рядом с доминиканским монастырем, где тогда останавливался папа. Таким образом, два отделения Банка Медичи временно оказались в одном городе, но все равно размещались в разных конторах. Папских банкиров часто называли mercatores Romanam Curiam sequentes, то есть «купцами, следовавшими за Римской курией». Считалось, что папа часто ужесточал денежный рынок: там, где он решал остановиться, стоимость жизни повышалась.

За пределами Италии организационные формы предпринимательства были менее развитыми. Так как обмен был по большей части, хотя и не исключительно, монополией итальянцев, банковскими центрами считались только те города, где существовали колонии итальянских купцов. В коммерческих руководствах называются следующие города: Барселона, Пальма-де-Майорка и Валенсия в Испании; Авиньон и Монпелье во Франции; Женева в Савойе; Брюгге во Фландрии и Лондон в Англии. К востоку от Рейна банковских центров не было, а попытки итальянцев учредить такой центр в Любеке наткнулись на сопротивление со стороны Ганзейского союза. Константинополь оставался банковским центром для генуэзцев и венецианцев до 1453 г., когда город захватили турки. Париж был крупным банковским центром на протяжении всего XIV в., но утратил свое значение из-за внутренних распрей и английской оккупации, которая знаменовала собой последние годы бесславного правления Карла VI (1380–1422). Лион, который тогда находился на окраине Французского королевства, превратился в банковский центр только после 1465 г.

Банковский центр предполагал существование организованного денежного рынка, где регулярно котируются обменные курсы, существующие в других местах, и где легко и покупать, и продавать переводные векселя по господствовавшим рыночным ценам. Обычно переговоры велись посредством вексельных брокеров, и в коммерческих руководствах упоминается, сколько комиссионных им позволялось требовать[50]. Исключая воскресенья и церковные праздники, торговые банкиры и торговцы переводными векселями встречались один раз в день на площади (Риальто в Венеции или Биржевой площади в Брюгге), на открытой улице (Ломбард-стрит в Лондоне) или на лоджии, специально сооруженной для таких целей, например lonja в Барселоне, где до наших дней находится фондовая биржа. Конечно, переводные векселя иногда выпускались и в таких второстепенных центрах, как, например, Зара, но выпущенные там бумаги было трудно продать, и часто их пересылали в банк-корреспондент в ближайшем банковском центре. Между крупными банковскими центрами было налажено курьерское сообщение, называемое scarsella. Курьерская служба была организована предпринимательским сообществом. Специальные курьеры использовались лишь в виде исключения.

Не все банковские центры сообщались друг с другом напрямую. Так, котировки с лондонской Ломбард-стрит передавались в Брюгге, Флоренцию, Геную и Венецию, однако Лондон не имел прямого сообщения, например, с Палермо. Лондонец, которому нужно было получить деньги на Сицилии, пользовался услугами генуэзских банков. В Лондоне операции с Палермо были настолько исключительными, что для прямых тратт просто не было рынка.

Как уже упоминалось в первой главе, Флоренция на протяжении всего XV в. была главным банковским центром Западной Европы, и там регулярно обновлялись обменные курсы, существовавшие почти во всех остальных местах. В таблице 25 показано, как котировались обменные курсы до 1 ноября 1471 г., когда вступил в силу закон, по которому вместо счетоводного флорина в оборот вошел «широкий» флорин. С тех пор все обменные курсы базировались на «широком» флорине. Во Флоренции, как видно из таблицы 25, существовал подвижный курс, основанный на флорине и выраженный в разных количествах иностранной валюты. Правда, бывали и исключения. Фиксированный обмен применялся в операциях с Женевой, где курс был основан на золотой марке, и с Венецией, где он был основан на венецианском фунте гроот и переводился в счетоводные фунты, которые шли по 2 0/29 флорина. Римский флорин, который был в ходу в Апостольской палате, был лучше, чем «запечатанный» флорин, по мере того как последний обесценивался. Уццано сообщает, что курсовая разница постепенно росла от 5 1/2 % в 1420 г. до 6 или 7 % в 1440 г. По сведениям, приведенным в римском филиале Банка Медичи, в 1461 г. разница доходила до 21 и 22 %. Это значит, что 100 камеральных флоринов составляли эквивалент 121 или 122 «запечатанных» флоринов. Обменные операции с Пизой велись по номиналу или чуть выше, или чуть ниже номинала, в зависимости от спроса и предложения на денежном рынке. Информацию о других банковских центрах можно найти в коммерческих руководствах. Однако содержащиеся в них сведения не всегда точны, потому что средневековые переписчики отличались небрежностью и делали довольно много ошибок, которые редакторы не исправляли или даже не замечали.

Таблица 25

Обменные котировки во Флоренции около 1450 г.

Как правило, средневековые переводные векселя представляли собой собственноручно написанные документы. В то время подпись не обладала тем значением, какое придают ей в наши дни. Истинность переводного векселя определялась тем, написан ли он целиком рукой человека, уполномоченного составлять такие документы. Известны случаи, когда плательщик по переводному векселю (трассат) отказывался принимать тратту, потому что не узнавал почерк («руку») трассанта и считал, что вексель подделан. Судя по архиву Медичи, выписывать переводные векселя имели право лишь представители высшего руководства, например управляющие или помощники управляющих филиалами. В банки-корреспонденты рассылали образцы их почерка; им строго приказывали не принимать векселя, выписанные другим почерком. Так, в 1455 г. римский филиал известили, что они должны принимать только векселя, составленные рукой Джованни Бенчи, Франческо Ингирами или Томмазо Лапи, то есть главного управляющего, управляющего и помощника управляющего флорентийским отделением (Tavola). В свою очередь, банк во Флоренции не имел права производить выплаты по векселям, составленным в римском филиале, если они не были написаны рукой Роберта Мартелли (управляющего), Леонардо Верначчи (помощника управляющего) или Джованни Торнабуони (фактора, зятя Пьеро де Медичи).

Чтобы застраховаться от ошибок, Медичи составляли списки своих основных корреспондентов с именами лиц, уполномоченных составлять документы в каждом из этих учреждений. До нас дошли два таких списка: один от 1440 г. и один от 1445 г. Последний является более полным и показывает, что у Медичи имелись либо филиалы, либо банки-корреспонденты во всех банковских центрах Европы и даже странах Леванта (таблица 26). В Германии единственным корреспондентом Медичи был Абель Кальтхофф, известный кёльнский коммерсант.

Дошедшие до нас списки стали источником поразительной путаницы, созданной одним из первых историков, который имел смелость порыться в документах Банка Медичи. Неверно истолковав выражение per cui mano hanno a dare compimento («чей почерк они, как ожидается, узнают»), он пришел к выводу, что Джованни Бенчи, главный управляющий Банком Медичи, а также его помощники, Франческо Ингирами и Томмазо Лапи, были скромными курьерами, которые ездили из города в город и развозили переводные векселя. Отсюда он сделал глубокомысленный вывод о несостоятельности тогдашней почтовой службы. Это было полвека назад. Невозможно не улыбнуться, столкнувшись с подобным выводом. Тем не менее было бы несправедливо критиковать подобные замечания и забывать о том, что в последние годы сделаны огромные успехи в области изучения экономической истории и обработке деловых архивов. 50 лет назад историки еще пробирались ощупью и лишь постепенно учились работать с подобными материалами.

В наши дни прибыль банка известна в том смысле, что доход высчитывается в процентном отношении. Однако в Средние века такая прибыль оставалась неопределенной, поскольку зависела от изменчивости обменных курсов. Во всяком случае, счета средневековых торговых банков, вне всякого сомнения, доказывают, что прибыль извлекалась не из начисленных процентов, а определялась разницей в обменных курсах. Бесполезно листать бухгалтерские книги в поисках счета, где были бы записаны доходы в виде процентов, полученные в результате учета коммерческих бумаг, потому что их нет[51]. Зато можно найти счет, называвшийся pro e danno di cambio, на котором фиксировались прибыль и убытки от спекуляции на обмене. Кроме того, можно найти счет для комиссионных, полученных за передачу переводных векселей зарубежным корреспондентам.

Таблица 26

Корреспонденты Банка Медичи в различных городах со списком уполномоченных сотрудников (1455)

* Лодовико Мази имел право выписывать векселя на суммы, не превышавшие 600 флоринов.

То, что Медичи и другие банкиры производили операции с переводными векселями, которые подлежали оплате за границей в иностранной валюте, создавало некоторые осложнения в бухгалтерии. Для того чтобы справиться с затруднениями, они открывали для большинства своих корреспондентов два счета, счет ностро («наш счет у вас») и счет востро (или лоро, «ваш» или «их»). Подобное средство используется и в наши дни в импортно-экспортных транспортных компаниях и других концернах, которые проводят много операций в иностранной валюте. Так, у фирмы в Нью-Йорке может быть два счета в корреспондентском банке в Лондоне: один открыт в фунтах стерлингов, а второй – в долларах. Счет в фунтах стерлингов ссответствует тому, что в Средние века называлось счетом ностро, хотя подобная терминология в ходу и в наши дни.

Характерной чертой счета ностро является то, что он ведется и в иностранной, и в местной валюте, но регулятором служит иностранная валюта. Если баланс такого счета подводят не в местной, а в иностранной валюте, разница составляет либо прибыль, либо убыток, который происходит из различия в обменных курсах. В счетах ностро обычно были (и сохранились до наших дней) две длинные колонки и на стороне дебета, и на стороне кредита, одна для иностранной валюты и одна для местной. В отличие от счетов ностро в счетах востро или лоро имелось только по одной колонке с каждой стороны – они велись (и ведутся) в местной валюте и, следовательно, не отличаются от обычных счетов. Их не требуется корректировать из-за разницы в обменных курсах. В бухгалтерских книгах таких средневековых банков, как Банк Медичи, в счета востро часто заносили комиссионные расходы, вознаграждение за посредничество и консульские сборы.

Довольно трудно понять, как использовались счета ностро и востро, не имея технических познаний в области бухгалтерии. Во-первых, необходимо выяснить, кто принципал и кто агент в той или иной обменной операции. Слова «принципал» и «агент» здесь употребляются в строго техническом значении. Принципалом называли лицо, которое инициировало обменную операцию и которое получало с нее прибыль, или принимало на себя ответственность за убытки. Агент просто исполнял распоряжения принципала и мог получать комиссионное вознаграждение за свои услуги, но ему не полагалось никакое другое вознаграждение, поскольку он не нес никаких рисков, происходящих из-за неблагоприятных колебаний обменного курса. Всего существовало 4 варианта. 1) Вексель составлялся принципалом на своего агента или 2) наоборот, агентом на своего принципала; 3) векселя переводились принципалом своему агенту или 4) наоборот. Так, флорентийское отделение Банка Медичи могло выступать и в роли принципала, и в роли агента одного из филиалов. То же справедливо и в отношениях между двумя филиалами. Например, венецианский филиал мог действовать как принципал, если там решали перевести деньги в филиал в Брюгге или выписать вексель на филиал в Брюгге, или давали филиалу в Брюгге поручение перевести деньги или выписать вексель. С другой стороны, венецианский филиал выступал в роли агента, если там переводили, выписывали, получали деньги или оплачивали вексель по счету, выписанному на филиал в Брюгге.

Чтобы упростить дело, допустим, например, что венецианский филиал покупает переводный вексель на 100 дукатов по 48 стерлингов, переводит его в лондонский филиал и поручает названному филиалу получить прибыль по векселю по наивыгоднейшему курсу. В таком случае венецианский филиал выступает в роли принципала и зачисляет перевод на счет ностро лондонского отделения, записывая в одну колонку 100 дукатов, а в другую – 20 фунтов стерлингов. Допустим, прибыль получена при курсе в 45 стерлингов. Тогда лондонский филиал сможет, потратив 20 фунтов стерлингов, купить вексель на Венецию за 106 дукатов и 16 гроссов. После того как тратту акцептует плательщик, венецианский филиал кредитует лондонский филиал в размере 20 фунтов стерлингов или 106 дукатов и 16 гроссов. Теперь счет ностро ведется в фунтах стерлингов, а остаток в размере 6 дукатов и 16 гроссов представляет собой прибыль на данной обменной операции, которая стала результатом разницы в обменных курсах. Конечно, эту прибыль необходимо перевести в «Прибыли и убытки обменных операций», чтобы счет ностро был сбалансирован не только в стерлингах, но и в дукатах.

Лондонский филиал в данном случае выступает агентом венецианского филиала. Получив перевод в размере 100 дукатов, он перечисляет деньги на кредитный счет востро в венецианском филиале в размере 20 фунтов стерлингов, эквивалентной суммы в английской валюте. Покупая тратту, выписанную на Венецию, лондонский филиал заносит 20 фунтов стерлингов на тот же счет, который таким образом сводится на нет. Возможно, лондонский филиал берет комиссионные за труды в размере 2 на тысячу, то есть всего 10 стерлингов. Такие небольшие комиссионные в конце концов будут выплачены венецианским филиалом.

Конечно, на практике обменные операции редко проходили так идеально, как в нашем упрощенном примере. Однако осложнения, хотя и не нарушают основополагающих принципов, весьма затрудняют понимание процесса. Счета ностро и востро фигурируют во всех сохранившихся фрагментах бухгалтерских книг Медичи, например, в бухгалтерской книге флорентийского отделения (1460), бухгалтерской книге миланского филиала (1459) и бухгалтерской книге отделения в Брюгге. Ту же систему приняли и другие флорентийские банки. Можно найти много примеров в архивах Датини, в бухгалтерской книге банка Аверардо де Медичи (1395) и в бухгалтерской книге, которую вела в Лондоне миланская компания «Филиппо Борромеи и K°.» (1436–1439). Следовательно, счета ностро и востро можно считать бухгалтерским инструментом, принятым к употреблению во всех итальянских банковских и торговых компаниях, начиная с конца Средних веков. Только венецианцы при ведении счетов в иностранной валюте применяли немного другую процедуру.

Хотя Медичи заявляли, что ограничивают свою деятельность исключительно законными обменными операциями, их документы свидетельствуют о том, что иногда они предоставляли кредит в форме так называемого «сухого», или фиктивного обмена, порицаемого церковниками, которые считали его замаскированной формой ссуды под проценты или контракта in fraudem usurarum. Что такое «сухой» обмен? Он стал одним из следствий осуждения церковью ростовщичества; следовательно, аналогов в современной предпринимательской практике у него нет. Лучше всего назвать его операцией, в которой задействованы прямой и обратный переводные векселя, но без окончательного урегулирования за границей. На самом деле договаривающиеся стороны не всегда брали на себя труд выписывать и пересылать переводные векселя, так как результат от этого почти не зависел.

Несколько примеров фиктивного обмена между Брюгге и Венецией можно найти в бухгалтерской книге филиала в Брюгге за 1441 г. В одном из счетов, открытом на имя Антонио ди Никколо дель Конте, имеется ссылка на три подобные операции. Первая из них является замаскированным займом, произведенным филиалом Банка Медичи в Венеции около 15 марта 1441 г. Поскольку у Антонио дель Конте не было корреспондентов во Фландрии, кредитор поручил ему выставить вексель на филиал Банка Медичи в Брюгге с тем, чтобы он подлежал оплате тем же филиалом. Следовательно, в векселе (к сожалению, он не сохранился) возможно, содержалась формулировка pagate a voi medesimi, что означало, что филиал Банка Медичи в Брюгге выступал одновременно и плательщиком, и получателем платежа. Вексель был на сумму в 533 венецианских дуката по курсу в 51 1/2 гроота за дукат, что соответствовало более 114 фламандским фунтам гроот (диаграмма 2).

13 мая 1441 г., когда наступил срок платежа по этому переводному векселю в Брюгге, филиал Банка Медичи в этом городе выставил счет в 1 14 фунтов гроот Антонио дель Конте и перевел ту же сумму на кредит счета востро (или лоро) в венецианского филиала с дополнительным примечанием, что перевод был сделан sopra di loro, то есть на ответственность отделения банка в Венеции. Таким образом, предельно ясно, что филиал в Брюгге выступал в роли агента и исполнял поручения венецианском филиале. Кроме того, со счета Антонио дель Конте списали 5 ш. 6 п. гроот за комиссию по курсу в 2 % и консульский сбор в размере 2 гроша за фунт гроот, или около 1/35 %.

Через два дня, или 15 мая, филиал Банка Медичи в Брюгге сторнировал запись от 13 мая и выставил венецианскому филиалу счет на 114 фунтов гроот 15 ш. 6 д., или 534 дуката и 21 гросс, и занес указанную сумму на счет Антонио дель Конте. Данный перевод, что оговаривается особо, производился также sopra di loro, то есть по поручению венецианского филиала Банка Медичи. Скорее всего, в филиале в Брюгге выписали вексель, «полученный нами от нас», который формально оплачивался Антонио дель Конте в венецианском филиале на сумму в 534 дуката и 21 гросс. Очевидно, в операциях, где был задействован фиктивный обмен, всегда употреблялись формулы pagate a voi medesimi и valuta da noi medesimi, «уплата нами от нас» и «вексель выставлен нами на нас». Но некоторые векселя, в которых встречаются подобные формулы, основаны на подлинных переводах. Следовательно, их присутствие в тексте векселя не всегда указывает на фиктивный обмен.

Диаграмма 2

ПРИМЕР ФИКТИВНОГО ОБМЕНА МЕЖДУ ОТДЕЛЕНИЯМИ В ВЕНЕЦИИ И БРЮГГЕ, ОСНОВАННЫЙ НА ИСТИННОЙ ОПЕРАЦИИ ИЗ АРХИВОВ МЕДИЧИ

Обмен Венеция – Брюгге

Обратный обмен Брюгге – Венеция

Профессор Джулио Мандич, итальянский специалист по истории денег, считает, что данная операция cambium et re-cambium имеет большое сходство с операцией cambio con la ricorsa, которая была в ходу в XVI и XVII вв., с той разницей, что более ранняя форма сохраняла свой спекулятивный характер, потому что курс обратного обмена не был определен заранее. Это правильно, поскольку венецианский банк, который продавал дукаты, скажем, по 50 фламандских гроотов и обещал позже купить их обратно по 48 фламандских гроотов, получал прибыль в размере 2 гроотов за дукат, независимо от того, рос или падал в промежутке курс дуката. Если, однако, цена обратной покупки не была определена заранее, банк мог как получить прибыль, так и понести убытой из-за непредсказуемости обменных курсов.

В обсуждаемом случае филиал Банка Медичи в Венеции не получил прибыль и не понес убытков, потому что выписал вексель на Брюгге по 51 1/2 гроота и получил доход по тому же курсу. Правда, Антонио дель Конте занимал 533 дуката, а через 4 месяца заплатил 534 дуката 21 гросс, но такая маленькая разница в 1 дукат с мелочью отражала местные издержки в Брюгге и ни в коем случае не проистекала из колебаний обменного курса, поскольку дукат рассчитывался по тому же курсу при выписке и тратты, и встречной тратты. В тот раз им просто повезло, что случалось редко.

В двух других случаях, отраженных в гроссбухе за 1441 г., курсы разные; в других позициях они идентичны с первым случаем и подразумевают участие тех же сторон. Второй случай связан с векселем на 377 дукатов 17 гроссов при 54 1/2 фламандского гроота за дукат. Данный вексель вернулся из Брюгге в Венецию при курсе в 51 1/2 гроота, так что кредитор, то есть венецианский филиал Банка Медичи, получил прибыль в размере 3 гроота на дукат, или разницу между двумя курсами, за счет Антонио дель Конте. В пересчете на венецианскую валюту общая прибыль составляла 21 дукат и 20 гроссов. Третий случай связан с суммой в 44 1/4 дуката; ее перевели во фламандскую валюту по курсу в 51 гроот, так что кредитор получил 2 1/4 гроота на дукат.

В первом случае венецианский филиал Банка Медичи остался «при своих»; во втором случае доход соответствовал 17,5 % годовых, а в третьем – 13,2 %. Следовательно, фиктивный обмен при сохранении спекулятивного характера не гарантировал определенной прибыли. Тем не менее такие операции церковники осуждали как ростовщические уже в XV в. Правда, официальному осуждению фиктивный обмен подвергся лишь 28 января 1571 г., в булле Пия V In eam[52]. Обычно причиной считают то, что в случае фиктивного обмена не соблюдался принцип distantia loci, предполагавший платеж в другом месте, поскольку на самом деле никакого перевода средств не было и операция совершалась в одном и том же месте. Подобные доводы, однако, ошибочны, потому что с помощью простой арифметики можно доказать, что прибыль кредитора была бы точно такой же, если бы обмен был реальным, а не фиктивным. Поэтому неясно, почему одна форма обмена считалась узаконенной, а другая – незаконной.

Имелись и другие разновидности фиктивного обмена. Иногда первый переводный вексель опротестовывался в месте назначения, якобы для того, чтобы предоставить кредитору неоспоримое право требовать полную сумму recambium от заемщика. Такова процедура, которой воспользовались с несколькими векселями, выписанными в 1462, 1463 и 1464 гг. на женевский филиал миланским филиалом Банка Медичи, очевидно, в связи с займами Анджело Симонетте, советнику и секретарю герцога Миланского. Векселя были опротестованы под тем предлогом, что Симонетта не мог находиться в Женеве и не имел средств на своем счете, которыми он мог бы оплатить тратту. Конечно, в женевском филиале Банка Медичи прекрасно знали, кто такой Симонетта: его якобы поиски на берегах Женевского озера были фарсом. Целью этого представления, скорее всего, было стремление обойти закон, принятый в Милане в 1439 г., который лишал законной силы переводные векселя, не основанные на реальном переводе, а являвшиеся замаскированными займами.

По мнению богословов, еще более пагубным, чем откровенно фиктивный, считался сомнительный обмен. Такие операции подразумевали вымышленные имена, фиктивные курсы валют и фиктивные векселя, если они вообще существовали. Время от времени в документах Медичи попадаются ссылки на cambium sine litteris (безвексельный обмен). В действительности такие операции почти не отличались от «сухого» обмена, так как прибыль кредитора по-прежнему определялась курсами, распространенными на денежном рынке. Данный спекулятивный элемент мог исключаться, если заранее оговаривался курс recambium. После этого фиктивный обмен становился неотличимым от прямого процентного займа. Не приходится удивляться тому, что богословы его осуждали.

Хотя купцы, в отличие от богословов, склонны были считать законной любую операцию по переводу, которая сохраняла спекулятивный характер, в 1429 г. во Флоренции приняли закон, по которому объявлялись вне закона фиктивные обменные операции, «обычно называемые «сухими» обменами», якобы из-за того, что многие люди разорились, прибегнув к этому средству, чтобы обналичить средства. Видимо, от закона вышло больше вреда, чем пользы, потому что в 1435 г., вскоре после того, как Медичи пришли к власти, его действие приостановили на два года. Решение было принято голосованием при 137 голосах за и 64 против. Ничто не указывает на то, что действие закона возобновилось, поскольку он противоречил интересам правящих банкиров, среди которых самыми видными были Медичи.

Как вспомогательное средство к обменным операциям, Банк Медичи продавал аккредитивы паломникам, путешественникам, студентам, дипломатам и церковникам, либо ехавшим в Италию, либо проживавшим там. Такая деятельность не встречала противодействия со стороны церкви. Аккредитивы обычно оплачивались авансом, как в наши дни дорожные чеки. Они отличались от переводных векселей тем, что иногда имели форму письма, по которому один филиал Банка Медичи поручал другому выплатить определенную сумму против расписки, подписанной выгодоприобретателем. Ниже приводится такое письмо, которым филиал Банка Медичи в Брюгге поручает филиалу Банка Медичи в Милане выплатить 200 дукатов фламандцу Паулю, сыну Батиста, студенту Павийского университета.

† IHS, a di 8 di giungnio 1474

Per questa solo vi diremo che richiegiendovi Paholo di Batist, studiante a Pavia, per fino alla somma di ducati dugiento, cioe duc. 200 di camera, glie li paghiate, prendete quitanza e ponete a nnostro conto, che ssono per la valuta n’abiamo avuto da Stefano Van der Gheyst. Paghate glieli a ssuo piaciere. Idio vi guardi.

Lorenzo de’ Medici e Tommaso Portinari et compagni di Bruggia, inn Anversa pagati

На обороте:

Lorenzo e Giuliano de’ Medici et compagni in Milano

Prima

Судя по всему, аккредитив был выпущен в то время, когда представитель филиала в Брюгге посетил ярмарки в Антверпене, где он получил сумму, указанную в аккредитиве, от Стефена ван дер Гейста – возможно, родственника выгодоприобретателя. Последний имел право получить 200 дукатов единовременно или в несколько приемов, каждый раз давая расписку. Так как внизу письма имеется приписка pagati («уплачено»), сделанная другим почерком, и текст перечеркнут по диагонали, скорее всего, Пауль получил всю сумму единовременно.

Аккредитивы выпускались также для священнослужителей, которые имели приходы к северу от Альп, но временно или постоянно проживали при Римской курии. Примером может служить мастер Ансельм де Смит, или Фабри (ум. 1449), doctor decretorum (академическая степень преподавателя канонического права), дьякон церкви Богоматери в Антверпене и abbreviator litterarum при Римской курии (чиновник папской канцелярии, в чьи обязанности входила подготовка некоторых категорий церковных документов). В июне 1441 г. филиал Банка Медичи в Брюгге выпустил в его пользу два аккредитива на общую сумму в 500 камеральных дукатов: один аккредитив на 400 дукатов и второй на 100 дукатов, по цене в 51 флам. гроот за дукат. Меньшую сумму выплатили в Риме слуге Ансельма Фабри, Гвалтьере да Гальде (Воутеру ван Гоуда?), предположительно фламандцу или голландцу, потому что его имя звучит не по-итальянски. Он дал расписку, которая, судя по всему, была переправлена из Рима в Брюгге. Большая сумма оставалась еще не востребованной 24 марта 1442 г., когда подводили баланс. По крайней мере, филиал в Брюгге еще не известили о выплате, произведенной либо Ансельму Фабри, либо его представителю. Записи в бухгалтерской книге филиала в Брюгге показывают, что с аккредитивами обращались по-другому, чем с переводными векселями. Следовательно, было бы ошибкой не проводить различия между двумя этими платежными документами.

Довольно часто аккредитивы оплачивались выгодоприобретателем или другим лицом, действовавшим по его поручению. Так, отделение Банка Медичи во Флоренции выпустило аккредитив 1 октября 1455 г., который должен был быть оплачен Асторре Манфреди, владетелем Фаэнцы, лично или «кому он прикажет». Однако было бы ошибкой приходить к скоропалительному выводу, что кредитные обязательства в Средние века могли служить предметом сделки, чтобы предъявитель мог получить больше правомочий, чем изначальный кредитор или предыдущий предъявитель. Статьи средневековых контрактов не имели столь широкого толкования, а понятие возможности передачи в обращение до XVII в. еще не заслужило всеобщего признания. Оно покоилось на практике передаточной надписи (индоссамента) и так резко меняло основополагающие характеристики договора о переводе с участием четырех сторон, что переводный вексель, утрачивая всякую связь с таким договором, в конце концов превращался просто в мандат на выплату и становился формой валюты. В XVII и XVIII вв. нередко можно было увидеть переводные векселя с двумя и более передаточными надписями на обороте.

Хотя передаточная надпись не вошла во всеобщий обиход до начала XVII в., можно найти передаточные распоряжения, выписанные гораздо раньше. Они написаны на обороте или на лицевой стороне переводных векселей, чеков и других инструментов. Несколько лет назад профессор Федериго Мелис обнаружил переводный вексель, датированный 1519 г. На его обороте имеется передаточное распоряжение, по которому предъявитель векселя называет в качестве выгодоприобретателя другое лицо. Согласно записи в журнале плательщика, распоряжение было исполнено. Судя по другим записям в той же бухгалтерской книге, практика оставлять такие передаточные распоряжения либо на векселе, либо отдельным письмом, возможно, еще старше. Профессор Мелис не считал, что подобная практика намного старше, пока сам не открыл в архивах Датини «передаточную» тратту, датированную 1410 г., и письмо от 1394 г., по которому предъявитель векселя распорядился, чтобы выплаты по нему были произведены третьему лицу, и плательщик исполнил данное распоряжение. В связи с этим необходимо сделать два замечания. Во-первых, передаточные надписи тогда еще не были распространены, так как профессор Мелис нашел в архивах Датини только один образец на тысячу векселей. Во-вторых, передаточное распоряжение писалось не всегда на самом векселе, а иногда на отдельном листе бумаги.

На сегодняшний день самый ранний известный пример подобного распоряжения восходит к 1386 г. Он касается векселя, выписанного 11 апреля 1386 г. во Флоренции фирмой «Якопо Ардингелли и K°.» на имя Антонио ди мессер Лука в Заре. Поскольку у поставщика, фирмы «Гвидо Фаньи и K°.», не было корреспондентов в Заре, плательщику поручалось заплатить Наннино Пеллакане из Венеции или тому, кому последний поручит заплатить в письме (написанном его собственной рукой). Соответственно, 4 июня 1386 г. Наннино Пеллакане написал отдельную записку, поручая плательщику выплатить деньги Паоло ди Берто Грассини, и приложил записку к векселю. 28 июня 1386 г. вексель был опротестован, потому что получатель платежа настаивал на том, чтобы ему заплатили в венгерских флоринах, имевших хождение в Заре, и отказывался принять флорентийские флорины с геральдической лилией, которые предлагал плательщик. Любопытно, что Паоло Грассини, судя по тексту протеста, воспользовался правом векселедержателя требовать от Наннино Пеллакане оплаты опротестованного векселя; Наннино Пеллакане выписал дополнительное передаточное распоряжение, причем не в пользу изначального трассанта. Случай был явно исключительным, потому что Зара не считалась крупным банковским центром. Тем не менее он показывает, что корни передаточной надписи гораздо глубже, чем принято считать. По нашему мнению, не имело значения, написано ли передаточное распоряжение на самом векселе или на отдельном листе бумаги; это лишь вопрос формы и обычая.

Еще один ранний пример передаточного распоряжения, на сей раз написанного на обороте векселя, относится к 1430 г. Данный случай относится к переводному векселю, выписанному на Альфонса V, короля Арагона, его духовником Антонио да Фано, который тогда находился с миссией в Риме, на сумму в 500 камеральных дукатов, которые он получил от Франческо Босколи, в прошлом фактора Джованни ди Биччи, ставшего в Риме управляющим конкурирующим банком Аверардо ди Франческо. Этот вексель был послан для получения денег в Барселону в компанию Антонио Пацци и Франческо Тосинги. Так как король покинул город и уехал в Валенсию, предъявители векселя написали на обороте, что они будут удовлетворены, если деньги будут выплачены их представителю, Бартоломео Бенчи. Конечно, это не настоящее передаточное распоряжение, а просто просьба заплатить представителю предъявителя векселя.

Благодаря удачному стечению обстоятельств недавно в архивах Флоренции удалось обнаружить еще один «индоссированный» вексель. Он датирован немного позже (1438), но ценен тем, что на нем имеется подлинное передаточное распоряжение Банка Медичи. Оригинал не сохранился, но текст передаточного распоряжения приводится дословно на опротестованном векселе, где написано следующее:

Al nome di Dio a di 5 di maggio 1438

Pagate per questa prima a di LX fatta, a Cosimo et Lorenzo de’ Medici et compagni, fiorini trecento, cioe f. 300, per la valuta a s. 14 d. 9 da Filippo Borromei et compagni et ponete per voi. Christo vi guardi.

Francesco Tosinghi et Vanni Rucellai et compagni in Barzalona

Двумя различными почерками:

Acceptata a di 6 di giugno 1438

Noi Cosimo et Lorenzo de’ Medici e compagni vogliamo che al tempo gli pagate per noi a ‘Douardo Giachinotti et compagni.

На обороте:

Pierantonio et Jacopo Pierozi e compagni in Firenze

Prima

Если не считать передаточного распоряжения, перед нами обычный четырехсторонний вексель с участием: 1) «Франческо Тосинги и Ванни Ручеллаи» из Барселоны (трассант);

2) «Филиппо Борромея и K°.», также из Барселоны (кредитор); 3) Банка Медичи во Флоренции (получатель платежа) и 4) «Пьерантонио и Якопо Пьероци и K°.» из того же города (плательщик). Вексель выпущен в Барселоне 5 мая 1438 г. и принят во Флоренции 6 июня. Передаточное распоряжение написано не на оборотной, а на лицевой стороне векселя и гласит: «Мы, «Козимо и Лоренцо де Медичи и K°.», поручаем вам в срок выплатить за нас «Адоардо Джакинотти и K°.». Сомнительно, чтобы такое поручение представляло эквивалент современной передаточной надписи. Оно безусловно позволяло трассату обоснованно заплатить «Адоардо Джакинотти и K°.», но, очевидно, не передавало права в должном порядке опротестовывать вексель от своего имени или от имени векселедержателя. Использование слов «за нас» в тексте поручения позволяет предположить, что Банк Медичи считал себя принципалом. Такое истолкование получило дальнейшее подтверждение благодаря тому, что представители не опротестовали неоплаченный вексель. Этот шаг был предпринят Камбио ди Антонио де Медичи, фактором Банка Медичи, который, как утверждалось, действовал в этом качестве, и, во-вторых, он, похоже, выступал также фактором «Адоардо Джакинотти и K°.». Таким образом, из текста самого протеста ясно, что новый векселедержатель, компания «Адоардо Джакинотти и K°.», выступал не в своем праве, но только как агент по взысканию просроченного долга.

Кстати, вексель остался неоплаченным и был опротестован, потому что плательщиков, Пьерантонио и Якопо Пьероци, бежавших из города от эпидемии чумы, найти не удалось. Хотя срок платежа по векселю истекал через 60 дней от даты, или 4 июля 1460 г., он был опротестован только 24 июля. Вексельный маклер, Андреа ди сер Бартоломео, по прозвищу Астролаго, как обычно, удостоверил, что 24 июля обменный курс с Барселоной равнялся 15 ш. 3 п. барселонской валюты за флорентийский флорин. Иными словами, существовала разница всего в 6 пунктов между курсом обмена (14 ш. 9 п.) и курсом recambio (15 ш. 3 п.). Это соответствует прибыли в 3,4 % за 4 месяца, или 10,2 % годовых.

Более сложный случай представляет вексель от 18 апреля 1494 г., выпущенный в Риме и подлежащий оплате в Неаполе в пользу миланского купца по имени Бернардино де Карнаго. Получатель платежа сделал передаточное распоряжение и объявил, что желает открыть кредит в банке Торнабуони в Неаполе, дочерней компании отделения банка Медичи в Риме[53]. Этот вексель послужил поводом для запутанного судебного процесса, который вращался вокруг двух основных пунктов: 1) был ли перевод в банк окончательным платежом и полностью освобождал должника от обязанностей и 2) являются ли филиалы Банка Медичи в Риме и Неаполе одним юридическим лицом или разными юридическими лицами, не несущими ответственности друг за друга. Чтобы еще больше осложнить дело, в марте 1495 г. банк Торнабуони обанкротился, а Неаполь оккупировали французы. После того как они покинули город, судебный процесс возобновился, но так и не был завершен, потому что один из истцов, получатель платежа Бернардино де Карнаго, предпочел бежать с французской армией.

По поводу же вопросов, поднятых судебным процессом, следует сделать два замечания. Во-первых, передаточное поручение, сделанное получателем платежа, явно было разрешением заплатить в банке. В соответствии со средневековым торговым обычаем, перевод или поручение в банке, принятые кредитором, были эквивалентны окончательному расчету. Если банк впоследствии обанкротился, кредитор не имел претензий к должнику. Во-вторых, банк Торнабуони в Неаполе почти целиком принадлежал банку Торнабуони в Риме, который, следовательно, нес ответственность за все обязательства своего отделения. Собственно говоря, неаполитанские суды также пришли к выводу, что два банка Торнабуони суть одно предприятие. Как видно, данный случай не похож на тот, который рассматривался выше, относительно филиалов Банка Медичи в Брюгге и Лондоне.

Несмотря на открытия, сделанные в последние годы, было бы опрометчиво делать скоропалительный вывод о том, что передаточные надписи были распространены в XV в. или переводные векселя были всецело переуступаемыми. Во-первых, векселя с передаточными надписями были исключением, возможно одним на сотню или на тысячу, и так оставалось на протяжении всего XVI в. Лишь в начале XVII в. практика индоссамента распространилась со скоростью лесного пожара. Среди переводных векселей того периода совсем нетрудно найти примеры многочисленных передаточных надписей; иногда их бывало четыре или пять. Юристы не сразу разработали принцип переуступки, и лишь нехотя, под давлением торгового обычая, признали векселедержателя принципалом и наделили его правом требовать от предыдущих векселедателей оплаты опротестованного векселя и признали, что такое право может быть даже лучше, чем право изначального выгодоприобретателя или последующих индоссантов.

В XV в. юридическая наука не достигла такой стадии утонченности: статус векселедержателя был еще не определен по закону. В лучшем случае его считали агентом предъявителя векселя (получателя платежа, получателя денег по переводному векселю), названного в тексте. Однако в средневековой практике получатель платежа имел право подавать иск только на трассата, но не на трассанта. Право подавать иск на трассанта неоплаченного векселя принадлежало кредитору, который принимал меры предосторожности, предоставляя стоимость, которая образовывала основу договора cambium.

Что касается ссуд, предоставляемых монархам и правителям, крайне трудно делать какие-то обобщения, поскольку условия менялись от договора к договору, в зависимости от обстоятельств и типа обеспечения, которое мог предоставить заемщик. Давая деньги в долг правителям, банкиры не ограничивались общепринятой практикой и обычаями денежного рынка, которые регулировали обменные операции. Как правило, займы правителям предоставлялись либо под залог драгоценностей из казны, либо других ценностей. Однако чаще обеспечением выступали налоговые поступления, прибыль от которых переходила заимодавцу, если ему не предоставляли право собирать налоги самому. Таким образом, ссуды правителям часто подразумевали откуп налогов в той или иной форме. Процентный доход редко оговаривался открыто, но обычно назывался различными эвфемизмами и более или менее успешно скрывался с помощью ряда уловок, которые часто приводили к трудностям и разногласиям, когда дело доходило до оплаты счетов. Одной излюбленной уловкой было предложить заемщику товары по завышенной цене. Еще одна уловка – назначить избыточную плату за комиссию или другие услуги. Часто такие платы позже отвергались ревизорами или контролерами, назначенными для того, чтобы внимательно изучить счета кредитора. Подобная практика способствовала оправданию или фабрикации обвинений в присвоении денег незаконным путем. Такая история была знакома многим финансистам, от Фрескобальди в XIV в. до Жака Кера во времена Медичи.

Предоставление займов правителям было чревато серьезными осложнениями. Во-первых, речь обычно шла о крупных суммах; поэтому невозможно было адекватно распределить риски. Если, как то часто бывало, допускали, чтобы подобные займы бесконтрольно росли, они поглощали все больший и больший процент доступных ресурсов, пока на другие цели не оставалось почти ничего. Например, когда 8 марта 1466 г. умер Франческо Сфорца, он остался должен филиалу Банка Медичи в Милане более 115 тыс. дукатов. Последним удалось добиться передачи соляного налога и других пошлин на данную сумму от преемника герцога, но часть поступлений они получили не ранее 1469 г. Вдобавок герцог занял значительную сумму, заложив некоторые свои украшения, которые было трудно продать. Купить их соглашались лишь другие монархи, чья платежеспособность была немногим лучше, а то и хуже, чем у Сфорцы. Как показывает этот пример, долг часто погашался в рассрочку и медленно и, что еще опаснее, погашение редко происходило по графику. Даже самые тщательно составленные планы нередко расстраивали войны, мятежи и прочие события. Вместо того чтобы получить деньги, кредитор волей-неволей вынужден был ссужать еще больше и выбрасывать деньги на ветер в надежде спасти то, что уже заняли. Предоставив однажды ссуду правителю, невозможно было пойти на попятную, не накликав на себя несчастье. Кредитор неизбежно увязал все глубже и глубже, как на своем горьком опыте поняли Медичи. А банкира, выжатого досуха, безжалостно отбрасывали, как апельсиновую кожуру, из которой выдавили сок. Он превращался в назойливого просителя, с которым никто не считался. Такая судьба постигла братьев Портинари в Брюгге и Милане. Сами Медичи чудом вернули свое политическое положение, да и то только в силу уникального стечения обстоятельств, которые благоприятствовали их возвращению к власти после изгнания в 1494 г.

Глава 7

Медичи как коммерсанты и торговцы квасцами и железом

Торговля, сопряженная с риском

Организация международной торговли в эпоху Медичи так же отличалась от современной международной торговли, как и банковская система. Двумя основными характеристиками средневековой торговли были риск и диверсификация. И то и другое было вызвано условиями, господствовавшими в Средние века, и продолжалось еще долгое время, вплоть до колониальной торговли конца XVIII в. Как правило, средневековые коммерсанты были купцами-авантюристами, которые пытались защититься от высокого риска, распределяя свои капиталовложения среди многих предприятий. Такую точку зрения выражает Антонио в «Венецианском купце» Шекспира (акт 1, сцена 1):

Нет, верьте мне: благодарю судьбу —

Мой риск не одному я вверил судну,

Не одному и месту; состоянье

Мое не мерится текущим годом:

Я не грущу из-за моих товаров[54].

Медичи не были исключением из общего правила. И они диверсифицировали риски, вкладываясь в разные товары. И все же опорой их деятельности была торговля определенными основными продуктами и предметами роскоши, на которые существовал устойчивый спрос в крупных коммерческих центрах. Ведущими товарами считались шерсть, квасцы, сукно, специи, оливковое масло и цитрусовые. Так как их постоянными покупателями были аристократы, Медичи также активно торговали такими предметами роскоши, как шелковые и парчовые ткани, украшения и столовое серебро. Кроме того, они пытались застраховаться от риска, образуя совместные предприятия или временные товарищества с другими коммерсантами[55]. Во многих случаях Медичи вообще отказывались идти на риск и ограничивались тем, что продавали партии товаров за комиссионное вознаграждение. В некоторых случаях товары покупались для других «за их счет» и на их риск. Отношения между филиалами во многом строились на той же основе, что и с компаниями извне. Так, в 1441 г. филиал Банка Медичи в Венеции купил имбирь для филиала Банка Медичи в Брюгге, а стоимость покупки записал на счет лоро (востро), что недвусмысленно доказывает: в данной конкретной операции Венеция лишь исполняла поручения филиала в Брюгге и выступала его агентом. Филиал в Брюгге поступил противоположным образом и записал стоимость имбиря на кредит венецианского филиала, на счет ностро, который велся в венецианских дукатах. Поэтому венецианский филиал не нес вообще никакого риска, даже возникавшего из-за колебаний обменного курса.

Размер диверсификации иногда поражал воображение. Так, филиал Банка Медичи в Брюгге принял участие в найме мальчиков-хористов с высокими голосами для хора римского собора Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме. Один тенор, после неудовлетворительной поездки в Лион, с этой целью добрался до Брюгге и, с помощью Томмазо Портинари, нашел то, что ему требовалось, в округах Дуэ и Камбре, где, очевидно, было много мальчиков с сопрано. Наняли нескольких мальчиков, и филиал Банка Медичи в Брюгге снабдил их деньгами, необходимыми для долгой поездки в Рим. Кроме того, агенты Банка Медичи по всей Европе принимали участие в охоте за утраченными произведениями античных авторов; им велели покупать интересные рукописи у монахов, которые, не понимая их ценности, охотно продавали их по дешевке. Герардо Буэри, агент Козимо в Любеке, получил распоряжение искать утраченный труд Тита Ливия, который, как считалось, находился в цистерцианском монастыре в окрестностях Роскилле. Правда, найти названную рукопись ему не удалось. Однако удача улыбнулась ему в другом случае, когда ему удалось купить Плиния у монахов-доминиканцев в Любеке. Пиджелло Портинари 9 апреля 1456 г. сообщал из Милана Джованни ди Козимо, что поручил специалисту осмотреть рукопись Светония, но она оказалась не слишком хорошей и не стоила той цены, которую за нее просили.

В наши дни в международной торговле покупатель обычно сам отыскивает продавца, и товары не поставляются, не будучи проданными. Особенно это характерно для тяжелой техники и промышленных товаров, которые производятся по заказу и в соответствии со стандартами, принятыми у зарубежных покупателей. В Средние века же преобладала консигнационная торговля. Покупатели хотели лично оценить качество товара, предлагаемого к продаже, и обычно не размещали заказы в зарубежных странах. Из-за распространения подобной практики именно продавец должен был искать рынок сбыта для своих товаров. Большинство средневековых купцов можно назвать авантюристами в том смысле, что они посылали свои товары на консигнацию, не зная заранее, продадутся они или нет. Продать товар консигнанта (грузоотправителя) по наивыгодной цене входило в задачу грузополучателя (консигнатора). Конечно, коммерсанты действовали не совсем вслепую, поскольку они регулярно получали отчеты от своих зарубежных корреспондентов относительно конъюнктуры рынка в тех или иных странах. Несмотря на это, «авантюризм» подразумевал множество рисков: из-за медленных средств сообщения сведения никогда не поступали вовремя, и решения принимались на основе ожиданий, которые могли оправдаться, но могли и не оправдаться. Часто редкость и высокие цены на тот или иной товар влекли за собой затоваривание, и рынок, после некоторого периода дефицита, перенасыщался тем или иным товаром. Если купец по совету своих корреспондентов поставлял товары в то место, где они предположительно имели большой спрос, он часто обнаруживал, что конкуренты поступают так же, как он, и к тому времени, когда его партия товара достигла места назначения, рынок уже заполнен.

Хотя консигнационная торговля преобладала, из общего правила имелось несколько исключений. Одним из них была торговля гобеленами. Центром шпалерного ткачества считались Нидерланды; там производились знаменитые arazzi, или шпалеры из Арраса, которые в XV в. вошли в моду. Их не только вешали на стены, но и закрывали ими кресла, диваны, подушки, делали покрывала и балдахины. В то время были распространены два вида гобеленов, которые отличались и рисунком, и качеством. Более дешевые назывались вердюрами (от фр. verdure – «листва, зелень»), потому что они были затканы листвой и простыми узорами. Так как тот же узор повторялся снова и снова, такие гобелены можно было нарезать на куски, чтобы удобнее было, например, обивать ими стены в помещении любого размера – как обоями в наши дни. Они были основной статьей экспорта и поставлялись иностранным торговцам обычным способом. По-другому обстояло дело с более дорогими гобеленами, «персонажами» особого дизайна. Их всегда изготавливали под заказ, часто по эскизам итальянских художников. Шпалеры, помимо всего прочего, придавали дополнительную глубину помещению, для которого они предназначались. Медичи принимали такие особые заказы и исполняли их, поручая изготовление лучшим мастерам в Нидерландах. По мнению Героццо де Пильи, управляющего филиалом в Брюгге, самым искусным из них был мастер в Лилле, который, став уже довольно состоятельным человеком, больше заботился о своей репутации, чем о прибыли. Именно ему поручили выткать серию гобеленов на сюжет «Триумфов» Петрарки для Джованни ди Козимо, и еще одну серию для его брата Пьеро. Филиал Банка Медичи в Брюгге размещал и другие заказы для своих клиентов, таких как Гаспаре, граф Вимеркато, миланский придворный. Возможно, за такие заказы Медичи получали лишь комиссионное вознаграждение.

Помимо гобеленов, филиал Банка Медичи в Брюгге поставлял лошадей Джованни и Пьеро ди Козимо и их кузену, Пьерфранческо ди Лоренцо. Кроме того, агенты филиала в Брюгге покупали на ярмарках в Антверпене разрисованные панели – возможно, для украшения дворца на виа Ларга. Однажды пришлось полностью разобрать на мелкие детали медную люстру, заказанную старшими партнерами. Ее отправили в Италию посуху, упакованную в бочонок. Все детали были тщательно пронумерованы, чтобы их без труда можно было собрать заново.

Иногда операции возникали неожиданно. Так, Франческо Сассетти, управляющему филиалом в Женеве, в 1450 г. предложили красивое убранство для монументальной кровати эпохи Возрождения, из красной саржи, расшитой шелком. В набор входили в том числе балдахин, полог и покрывало – и все по выгодной цене в 56 дукатов. Сассетти не мог удержаться от искушения; купив убранство, он послал его Джованни ди Козимо. В том случае, если бы последнему не понравились присланные товары, Сассетти не сомневался, что Джованни Ингирами, управляющий флорентийским отделением, выгодно продаст убранство во Флоренции или в Риме. Сассетти не был до конца уверен в том, что посылка пригодится, потому что убранство было изготовлено под размер французских кроватей, которые, видимо, были немного короче итальянских.

Особые заказы на гобелены и другие предметы роскоши были исключением. Основной товаропоток был связан с венчурной торговлей. Хороший пример такой торговли, сопряженной с рисками, предоставляет счет в бухгалтерской книге филиала в Брюгге за 1441 г. Счет выписан за 100 мешков миндаля, купленного компанией «Пьеро дель Феде и K°.» в Валенсии. Партнеров в этом совместном предприятии было четыре: филиал Банка Медичи в Брюгге; «Пьеро дель Феде и K°.» из Валенсии; «Риккардо Даванцати и K°.» из Барселоны и Боско ди Джованни из Валенсии. Первые две компании внесли по 1/3 капитала каждая, а две последние компании – по 1/6 каждая. Позже фирма «Пьеро дель Феде и K°.» продала свою долю Медичи за 79 фламандских фунтов гроот 7 ш. 6 п., поэтому доля последних выросла до 2/3. Валовая выручка составляла 313 фламандских фунтов гроот 13 ш. 5 п. гроот.

Счет весьма подробный, и можно видеть разнесенный по пунктам список всех издержек, понесенных филиалом Банка Медичи в Брюгге. Самая большая статья – выплата 52 фунтов гроот писцу флорентийской галеры за перевозку партии товара из Валенсии в Слёйс, морской порт Брюгге, и за лоцманскую проводку судна в гавань Слёйса. Предварительно произвели вычет в размере 3 фунтов гроот, потому что 11 мешков намокли. Только эта статья в 52 фунта гроот составляет 16,6 % валового дохода. В Слёйсе 100 мешков миндаля перегрузили на суда поменьше, а затем по каналу переправили из Слёйса в Брюгге. В этой связи Медичи заплатили 1 фунт гроот 13 ш. 4 п., куда входит и пошлина в Дамме, а также 8 ш. 4 п. за то, чтобы мешки выгрузили и перенесли в погреб или на склад. Эта статья составляла менее 1 % валового дохода (таблица 27). Так как 11 мешов намокли, содержимое рассыпали на полу в мансарде для просушки по незначительной цене в 2 ш. 11 п. гроот. 11 мешков перегрузили для продажи на Пасхальной ярмарке в Бергене-на-Зоме, а 20 мешков были посланы с той же целью на летнюю ярмарку в Антверпен. Транспортные расходы увеличили издержки совсем незначительно, меньше чем на 1 %. Каталонские таможенные пошлины, пошлины в Дамме и Антверпене на мешки, пересланные в Брабант, и флорентийский консульский сбор все вместе не превышали 6 фунтов гроот 6 п., или 2 % с продаж. Протекционизм в то время еще не появился. Хотя мы много слышим о сокрушительном бремени пошлин в Средние века, если данный случай типичен, сборы во Фландрии и Брабанте никак нельзя назвать грабительскими. Самой большой статьей расхода стали 5 фунтов гроот 3 ш. 4 п., каталонская таможенная пошлина из расчета по 4 гроота за фунт в соответствии с заявленной стоимостью в размере 310 фунтов гроот. Ставка флорентийского консульского сбора составляла всего 1 фламандский стерлинг на фунт гроот, что соответствует менее чем 1,5 %. Вознаграждение за посредничество составляло 4 гроота за мешок, и филиал Банка Медичи в Брюгге назначил комиссионные при ставке в 1,5 %, или 4 фунта гроот 18 ш. 11 п. Хранение и взвешивание в Брюгге, Бергене-на-Зоме и Антверпене также обошлось недорого, всего в 2 фунта гроот 3 ш. 3 п., или менее чем в 1 % от общей стоимости продаж. Всего филиал в Брюгге заплатил издержек за эту партию миндаля в размере 76 фунтов гроот 14 ш. 3 п., или 24,4 % валового дохода. После вычета 18,3 % за доставку и расходы в Испании местные издержки в Брюгге составили всего 6,1 % с продаж, что, по моему мнению, совсем не избыточно.

Таблица 27

Счет за 100 мешков миндаля, проданного филиалом Банка Медичи в Брюгге

Как были проданы эти сто мешков? Как уже утверждалось, 31 мешок продали на ярмарках в Брабанте, а оставшиеся 69 – в Брюгге. Из этих 69 мешков 44 были проданы местным бакалейщикам в Брюгге, 17 – англичанину по имени Томас, 7 – Николасу ван Дрейлу, купцу из Брюсселя, и один мешок Медичи оставили для собственного потребления. Этот Николас ван Дрейл, которого в бухгалтерской книге называют Никколо де Дерилом, также купил 11 мешков, отправленных на Пасхальную ярмарку в Бергене-на-Зоме; он был важным клиентом, который часто вел дела с Медичи. Цены колебались от 3 фламандских фунтов гроот до 3 фунтов 10 ш. за карику в 400 фунтов эвердьюпойс по фламандской системе мер. Чистую выручку, составившую 236 фламандских фунтов гроот 19 ш. 2 п., партнеры в этом совместном предприятии поделили следующим образом: по 1/6 (39 фунтов гроот 9 ш. 11 п.) – «Риккардо Даванцати и K°.» из Барселоны и «Боско ди Джованни» из Валенсии и 2/3 в размере 157 фунтов гроот 19 ш. 4 п. – Медичи. К сожалению, записи неполны. Так как нет данных о закупочной цене миндаля в Испании, невозможно понять, получили ли Медичи прибыль на этом предприятии.

Кроме того, в сохранившемся фрагменте бухгалтерской книги филиала в Брюгге содержится счет на поставку 8 мешков «райского семени», или кардамона, проданного филиалом в Брюгге некоему Бартоломео ди Никколо Мартелли из Флоренции. И этот счет подтверждает впечатление, что местные издержки были умеренными: они не превышали 2,6 % от валового дохода, включая посреднические услуги и комиссионное вознаграждение (таблица 28). Три из восьми мешков были проданы на ярмарках в Антверпене и Бергене-на-Зоме, один – купцу из Кёльна. Пять оставшихся мешков были проданы местным бакалейщикам в Брюгге.

Таблица 28

Счет за 8 мешков кардамона, проданных филиалом Банка Медичи в Брюгге

Если эти два случая типичны, главным рынком сбыта для специй и орехов оставались местные бакалейщики в Брюгге. Такой вывод согласуется с точкой зрения профессора Я.А. ван Хутте, который утверждает, что Брюгге был региональным торговым центром, а не международным рынком или местом встречи купцов со всей Европы; Брюгге ввозил товары для местного потребления, а вывозил промышленные товары, главным образом ткани из окружающих областей. Очень жаль, что сохранившийся фрагмент бухгалтерской книги Медичи не такой обширный, потому что еще несколько примеров предоставили бы исчерпывающие доказательства и разрешили вопрос раз и навсегда. Во всяком случае, пока у нас нет доказательств того, что филиал Банка Медичи в Брюгге активно вел дела с купцами Ганзейского союза. Зато Банк Медичи в Брюгге активно вел дела с англичанами. Хорошо известно, что лондонские бакалейщики и торговцы шелками и бархатом регулярно ездили в Брюгге, чтобы пополнить запасы. Однако последний факт полностью признается профессором ван Хутте и не расходится с его утверждением, ведь Лондон в XV в. был спутником, который вращался по орбите вокруг Брюгге.

В обычае коммерсантов, в том числе Медичи, было открывать отдельный счет для каждого предприятия или партии товара. Такие счета обременялись всеми расходами, издержками и затратами и кредитовались доходом от продаж. Оставшаяся разница после завершения операции представляла прибыль или убыток и обычно проводилась по счету «Товарные прибыли и убытки». Иными словами, прибыль от торговли и прибыль от обменных операций записывалась раздельно. Такую систему открытия отдельного счета на каждое предприятие бухгалтеры и специалисты по истории бухгалтерии называют «венчурной бухгалтерией». Венчурная бухгалтерия устраняла необходимость в оценке товарных запасов. Поскольку записи в целом велись в соответствии с такой системой, нет ничего удивительного в том, что Лука Пачоли и другие ранние специалисты по бухгалтерии ничего не пишут об оценке запасов. Неудивительно и то, что в архивах Медичи нет примеров такой оценки.

Как показывает пример со 100 мешками миндаля, каждая партия товара требовала значительного внимания: необходимо было договориться с перевозчиком, нанять складские помещения, заплатить за провоз и таможенные сборы и найти потенциальных покупателей. Несомненно, все эти заботы поручались факторам. Роль управляющего, скорее всего, сводилась к одобрению сделок, которые совершали его подчиненные. Кроме того, управляющие следили за тем, чтобы товар продавался как можно быстрее: чем быстрее оборот, тем больше прибыль на инвестированный капитал.

Венчурная торговля основывалась на доверии, поскольку принципал почти не контролировал своих агентов. В лучшем случае он мог проверить, не обманывают ли они его, продавая товар ниже рыночной цены или удерживая часть прибыли[56]. Так как компании Медичи преимущественно вели дела друг с другом, у них, видимо, было меньше трудностей с ненадежными или неудовлетворительными агентами, чем у менее крупных компаний. Тем не менее до конца данная проблема не устранялась, и в переписке Медичи часто можно встретить обвинения управляющего одним филиалом в адрес управляющего другим филиалом, потому что присланная партия товаров продавалась медленнее, чем рассчитывали, или не принесла столько прибыли, сколько ожидалось. Поскольку грузоотправителей не было на месте, они не всегда понимали, какие трудности там возникают. Как мы помним, острую проблему в Средние века представлял дефицит денег. В результате трудно было найти покупателей, которые платили наличными и не просили продать товар в кредит на выгодных для них условиях.

Судя по переписке Медичи, виноватым оказывался либо грузоотправитель, либо грузополучатель. Первый иногда посылал товар плохого качества, который оказывалось трудно продать. Так, в 1458 г. миланский филиал жаловался на недоброкачественную шерсть, полученную по консигнации из венецианского филиала. С другой стороны, часто были недовольны и грузоотправители, которые, справедливо или нет, считали, что грузополучатели некачественно осуществляют свои обязанности. Уже в 1441 г. из венецианского филиала писали Бернардо Портинари в Брюгге, возмущаясь его неспешностью при продаже партии имбиря и перца. Даже Томмазо Портинари, управляющий филиалом в Брюгге, давил на своего брата Аччеррито, управлявшего миланским филиалом, чтобы тот ускорил продажу партии английской шерсти. И головное отделение во Флоренции не избежало критики; в 1455 г. лондонский филиал проявлял недовольство, потому что штаб-квартира продала английскую шерсть по такой низкой цене и при таком долгосрочном кредите, что прибыль оказалась очень низкой или ее вообще не было. Кроме того, как утверждали в Лондоне, Флоренция слишком либерально предоставляла кредит покупателям английских тканей. В 1467 г. Джованни Альтовити, управляющий филиалом в Венеции, интересовался, есть ли рынок для хлопка в Брюгге. После того как Томмазо Портинари посоветовал ему прислать партию, Альтовити выяснил, что хлопок не продается, потому что генуэзцы заполнили рынок турецким хлопком, и ни один покупатель не предлагал разумную цену даже на выгодных условиях.

Из-за того что заменители денег использовались редко, в Средние века частым явлением был дефицит наличности. Часто невозможно было найти покупателя, не приняв взамен другие товары. В результате распространенной практикой стал бартер. Так, лондонский филиал, обменяв квасцы на 200 мешков шерсти, послал шерсть во Флоренцию, где от нее удалось избавиться, лишь взяв взамен шелк и парчу[57]. Далее возникала еще одна проблема: найти покупателей на эти предметы роскоши при дворе и среди английских аристократов. Весь процесс занимал несколько месяцев, в течение которых средства оказывались замороженными. В эпоху дефицита доллара (1957) подобные трудности возникли вновь: один чиновник из компании «Стандард Ойл» (Нью-Джерси) рассказал мне удивительную историю о том, как его компания торговала голландским сыром и греческим изюмом, которыми с ними расплатились за нефть. Так, окольным путем, сыр и изюм в конце концов помогли финансировать строительство танкера на итальянской верфи.

О трудностях с переводом денег уже упоминалось. Конечно, никаких статистических данных не сохранилось, но весьма показательны жалобы Джованни Торнабуони, управляющего римским филиалом, на то, что филиалы по ту сторону Альп опустошали его резервы наличных денег, не переводя должным образом прибыль от продажи квасцов или деньги, собранные для папской казны[58]. Последние платежи были односторонними, и, вместо того чтобы смягчить проблему, они ее усугубляли, увеличивая дисбаланс. Если в первой половине XIV в. в Италии образовался большой рынок для фламандских тканей, то после 1400 г. этот рынок прекратил свое существование. Английская шерсть была почти единственным товаром, который Флоренция закупала в Северной Европе, и объем торговли постоянно уменьшался из-за того, что приобретать лицензии на торговлю шерстью становилось все труднее. С распространением же суконных мануфактур в Англии оставалось все меньше шерсти, доступной для экспорта.

Лучшее доказательство, наверное, представляют грузовые списки флорентийских галер; несколько таких списков сохранились до наших дней. В одном из них, от 1466 г., перечислены 2253 мешка шерсти, 84 штуки сукна, оловянные и свинцовые чушки – товары, которые были наверняка взяты на борт в Англии. Единственный груз из Фландрии состоял из 30 тюков шелка и 26 тюков перьев. Кроме того, на галерах перевозили 40 тыс. дукатов в золотых слитках. Правда, невозможно понять, откуда перевозилось золото – из Фландрии или из Испании, где галеры обычно заходили в один или два порта. На следующий год в грузовом списке не было товаров, которые могли быть погружены на борт в Брюгге. В 1468 г. флорентийские галеры перевезли 1273 мешка шерсти, 67 тюков сукна, 416 свинцовых чушек. Все товары происходили из Англии. А из Фландрии? Ничего, кроме 7 тюков перьев.

Грузовой список бургундской галеры, захваченной весной 1473 г. данцигским капером неподалеку от Дюнкерка, когда галера шла из Зеландии в Англию, еще красноречивее. Томмазо Портинари, от имени компании Медичи как судовладельца, предъявил требование об убытках. Оценка груза на борту различается, что в нашем случае несущественно. Основная часть груза состояла из квасцов, предназначенных для Англии. По одной оценке, стоимость груза составляла 30 тыс. флоринов. Вдобавок на галере находилось на 7 или 8 тыс. флоринов шелковых, атласных, парчовых тканей и золотого шитья, судя по всему, купленных в Италии и направлявшихся в Англию. Что касается товаров, взятых на борт в Зеландии, в списке упоминаются два сундука шляпок, полотна и холстов, два тюка сукна из Брюгге и Армантьера, перья, связка мехов, партия гобеленов и два запрестольных образа на общую сумму в 2470 флоринов[59]. Иными словами, из Фландрии в Италию поставлять было почти нечего. Известно, что галера направлялась в Саутгемптон, где должны были разгрузить квасцы и шелка и принять на борт груз шерсти, а также немного олова и свинца в качестве балласта.

Правда, торговые отношения между Нидерландами и Северной Италией были не такими односторонними, потому что часть фламандского сукна попадала в Милан посуху, а на венецианских галерах перевозили, помимо сукна, голландское полотно и другие товары. Тем не менее все как будто указывает на то, что к концу XV в. ситуация неуклонно ухудшалась и экспорт шерсти из Англии постепенно сходил на нет. Нет ничего удивительного в том, что флорентийские галеры, за недостатком обратного груза, первыми прекратили свои рейсы. Еще один немаловажный факт: корабли, перевозившие квасцы из Чивитавеккья во Фландрию, вынуждены были возвращаться с балластом, если не удавалось раздобыть груз шерсти. Кризис в торговле с Италией сыграл роковую роль и в судьбе порта Саутгемптон, который стремительно терял свое значение; вскоре после флорентийских галер туда перестали заходить и генуэзские карраки. Конечно, эти замечания не противоречат положениям профессора ван Хутте; наоборот, они придают им больше веса, поскольку галеры зависели от экспорта из Фландрии и Англии и, очевидно, перевозили очень мало товаров из Прибалтики или других регионов[60].

Упадок торговли с Италией, конечно, оказал неблагоприятное влияние на положение Банка Медичи. Из-за этого участились стычки между Торнабуони, управляющим римским филиалом, и Портинари, управляющим филиалом в Брюгге. Что еще важнее, кризис лишил банк опоры, придававшей ей прочное основание, и усилил желание размещать неиспользуемые средства на опасном поле государственных финансов.

Медичи не слишком активно выступали в роли андеррайтеров. В партнерских соглашениях, заключенных в Брюгге и Лондоне, особо запрещалось управляющим филиалами гарантировать любое страхование, но вменялось в обязанность полностью страховать все грузы, кроме тех, что перевозились на флорентийских или венецианских галерах. Какой-то андеррайтинг проводился в этих двух городах, что очевидно из страховых полисов, выписанных Бернардо Портинари, первым управляющим филиалом в Брюгге в 1444 г. на партию английской шерсти и в 1445 г. – на груз, состоявший из разнообразных товаров, в том числе гобеленов, полотна, мехов, чепцов и прочих тканей из Слёйса во Фландрии в Порто-Пизано, на флорентийских галерах. Однако, если груз был ценным, не всегда оказывалось возможным найти в Брюгге или Лондоне достаточно гарантов (андеррайтеров), чтобы покрыть риск. Крупным центром страхования, даже для кораблей или грузов, которые не попадали в этот порт, была Венеция. Поэтому неудивительно, что венецианский филиал Банка Медичи выписывал страховые полисы для других филиалов. Так, в 1455 г., венецианский филиал учел полис на 120 фунтов гроот в венецианской валюте, то есть 1200 дукатов, покрывавший груз шерсти, направлявшийся из Саутгемптона в Венецию на борту венецианских государственных галер. Премия составляла всего 3 %, так как несчастные случаи с такими галерами происходили редко.

При отправке грузов на других судах ставка была гораздо выше, даже если расстояние было короче. Например, согласно другому полису, выписанному в том же году на партию сукна, шерсти и свинца, которая направлялась из Лондона в Порто-Пизано на парусном судне под командованием Аполлонио Массари, страховая премия равнялась 6 и 7 %. Страховая оценка составляла 1600 венецианских дукатов; ее гарантировали 15 различных андеррайтеров. Как и раньше, страховой полис был гарантирован венецианским филиалом в пользу лондонского под управлением Симоне Нори. Такая разница в ставках между галерами и судами других типов считалась вполне нормальной.

Хотя управляющие отделениями не имели права принимать участия в андеррайтинге, Герардо Канигьяни, представитель Банка Медичи в Лондоне, подписал полис морского страхования на партию квасцов на борту корабля, который опаздывал в коротком путешествии из Зеландии в Лондон. Премия составляла 50 %. Когда подтвердилась потеря судна, Канигьяни отказался платить на том основании, что застрахованные, Франческо Цорци и Пьеро Морозини, два венецианца, проживавшие в Лондоне, оформили полис после того, как до них дошли сведения о кораблекрушении, что признавали они сами. Хотя по современному праву застрахованные ничего не получили бы, они подали иск на Канигьяни в венецианский суд и захватили товары, принадлежавшие Медичи, которые находились на борту венецианских галер. К сожалению, в записях не отражено, как в конце концов разрешилось дело[61].

Как уже указывалось, в тот период рабство было широко распространено в Италии и Испании, но его не терпели ни в Нидерландах, ни во Франции, кроме средиземноморских провинций Прованс, Лангедок и Руссильон. Филиал Банка Медичи в Венеции, одном из главных невольничьих рынков в Европе эпохи Возрождения, время от времени принимал участие в этом позорном занятии. Чино ди Филиппо ди Чино Ринуччини сообщает в своем дневнике, что в 1466 г. купил в этом филиале русскую рабыню примерно 26 лет, за 74 1/2 флорина. Сам Козимо де Медичи, судя по его налоговой декларации за 1457 г., владел четырьмя невольницами различного возраста.

Монополия на квасцы

В XV в. одной из главных статей торговли были квасцы. Они широко применялись в стекольном и дубильном производствах, в текстильной промышленности в качестве очистителя, с помощью которого удаляли жир и примеси с шерсти, а также в качестве закрепителя краски, чтобы ткани не выцветали. В наши дни для таких целей применяют химикаты, но в XV в. подходящего заменителя для квасцов не было.

Следовательно, квасцы были совершенно необходимыми; ситуация способствовала монополии, поскольку запасы квасцов превосходного качестве концентрировались лишь в нескольких местах. Каменные квасцы наилучшего качества обнаружили возле городка Карахисар в Малой Азии в окрестностях Трабзона, но, судя по всему, выработка была небольшой, и этот товар находился в дефиците. Богатейшее на то время месторождение квасцов обнаружили в Фокее на побережье Малой Азии, вблизи Смирны. Эти квасцы считались вторыми по качеству. Залежи в Фокее в 1275–1455 гг. оставались под контролем генуэзцев, а затем их захватили турки. Все остальные виды квасцов, с Берберского побережья или из других источников, были худшего качества, и их применение часто запрещалось уставами корпораций. В христианском мире небольшие залежи квасцов находились на острове Липари, вблизи Сицилии, и на Искье, небольшом островке в Неаполитанском заливе. Однако к 1460 г. эти залежи почти истощились; кроме того, тамошние квасцы не считались высококачественными.

Пока генуэзцы контролировали месторождения в Фокее, они регулировали цену на квасцы, сохраняя дефицит на рынке. Их монополия в какой-то мере сдерживалась существованием других видов квасцов, хотя и не такого высокого качества. Однако положение все время ухудшалось, поскольку турки представляли все большую угрозу и требовали у генуэзцев все большей дани. Запад не мог обойтись без квасцов и, чтобы добыть их, был вынужден косвенно финансировать военные кампании турок.

Таково было положение в 1460 г., когда Джованни да Кастро (ум. 1470 или ранее), падуанец, который какое-то время жил в Леванте[62], открыл богатые залежи квасцов в Тольфе. После того как открытие подтвердили эксперты, оно вызвало большое оживление со стороны Римской курии, поскольку теперь христианский мир освобождался от зависимости от турок в поставках жизненно важного товара. После проверки оказалось, что квасцы из Тольфы пусть и не превосходного, но хорошего качества. Не теряя времени, курия 6 июля 1462 г. заключила соглашение на разработку новых месторождений с изыскателем Джованни да Кастро и его финансовыми поручителями, двумя жителями Рима, генуэзцем (Бартоломео да Фрамура) и пизанцем (Карло Гаэтани). Эти три человека образовали компанию, которая стала известна под названием «Сочьетас Алюминум». Условия неизвестны, но 3 сентября 1462 г. соглашение ратифицировал папа Пий II. Оно вступило в силу 1 ноября. Это первое соглашение с «Сочьетас Алюминум» было продлено на 9 лет 20 марта 1465 г. с несколькими новыми условиями. Апостольской палате (папскому казначейству) причиталось минимум 30 тыс. кантар в год по цене в 3/4 дуката за кантар. По соглашению папское казначейство должно было находить рынок сбыта для квасцов и регулировать поставки так, чтобы предотвратить резкое падение цен. Видимо, план оказался не слишком удачным, потому что соглашение просуществовало меньше года, а затем было заключено новое, по которому место Бартоломео да Фрамуры занял влиятельный Банк Медичи.

В новом соглашении от 1 апреля 1466 г. были изменены несколько важных пунктов предыдущего. Хотя его заключили на 9 лет, Римская курия имела право расторгнуть его, предупредив за 30 месяцев. «Сочьетас Алюминум» брала на себя не только добычу квасцов и доставку товара на папские склады в Чивитавеккья, но и организацию продаж за рубежом. Конечно, Банк Медичи, располагавший множеством филиалов, способен был организовать такие продажи. Более того, главными рынками сбыта для квасцов считались Англия и Фландрия, где у Медичи имелись не только филиалы, но и связи с правящими дворами. Вместо того чтобы платить за квасцы, которые доставлялись с месторождений, папа теперь получал вознаграждение в 2 дуката за каждый кантар, взятый с папских складов в Чивитавеккья. С точки зрения Римской курии, такой договор несомненно был куда выгоднее первого: он возлагал на руководство месторождений всю ответственность за уровень добычи и ее соответствие спросу, а Апостольскую палату освобождал от бремени торговли квасцами. Роль папского казначейства теперь значительно упрощалась и сводилась к получению налога на добытые полезные ископаемые: он составлял два дуката на каждый кантар квасцов.

Считается, что на добыче квасцов были заняты 8 тыс. человек, но эта цифра кажется завышенной. Возможно, цифра в 800 человек ближе к истине[63]. На дороге между Тольфой и Чивитавеккья есть поселение, которое называется Аллюмьере, но в наши дни это просто деревушка. Ничто не указывает на то, что когда-то там находился большой или маленький город.

С самого начала власть Ватикана стремилась к монополии папских квасцовых месторождений. В качестве первого шага необходимо было избавиться от конкуренции в виде турецких квасцов. Чтобы добиться цели, папа в полной мере воспользовался своей духовной властью. Доход, полученный Апостольской палатой от продукции Тольфы, отложили на крестовый поход против турок и против еретиков-гуситов в Богемии. Этот план вынашивали Пий II (1458–1464) и его преемник, Павел II (1464–1471). По указу последнего была создана специальная комиссия из трех кардиналов, которые должны были распоряжаться средствами, выделенными на крестовый поход. При понтификате Павла II эти средства направлялись на выплату субсидий таким правителям, как, например, король Венгрии, чьим владениям угрожали турки. Из этого логично вытекало, что торговля турецкими квасцами поощряла неверных и лишала крестовый поход финансовой поддержки. По церковным канонам на несколько столетий были объявлены вне закона поставки сарацинам оружия, морских или армейских припасов, таких как корабли, корабельный лес и лошади. Павел II пошел еще дальше и издал указ, который подтверждал данные запреты. В нем особо оговаривался запрет на ввоз квасцов из мусульманских стран в любую часть христианского мира. Партии квасцов из Турции объявлялись контрабандой и подлежали конфискации как в порту, так и в открытом море. При этом часть конфискованного имущества отходила арендаторам месторождений в Тольфе и папскому казначейству.

Не так легко оказалось избавиться от конкуренции со стороны христианских стран, где также добывались квасцы. Ее невозможно было ликвидировать с помощью такого удобного орудия, как церковные запреты. Самую опасную конкуренцию составляли месторождения на Искье, принадлежавшие неаполитанскому королю; их разрабатывал неаполитанский предприниматель Анджело Перотто. Чтобы покончить с соперником, римский филиал Банка Медичи в 1470 г. заключил картельное соглашение с управляющим месторождениями на Искье на срок в 25 лет. Соглашение на правах владельцев месторождений ратифицировали король Неаполя (1 июня 1470 г.) и папа римский (1 1 июня того же года). Целью соглашения на первый взгляд была борьба с острой конкуренцией: переизбыток квасцов на рынке вызывал снижение цен и, как утверждалось в соглашении, губительно влиял на доходы папской казны и Неаполитанского королевства. Цель выглядела вполне похвальной, но результат соглашения оказался не таким безобидным, как кажется на первый взгляд. На самом деле договаривающиеся стороны намеревались скрепить существовавшую монополию, точнее, квазимонополию, чтобы ограничить добычу, поднять цены и регулировать продажу квасцов согласно системе квотирования. Из-за того что продукция месторождений на Искье была низкокачественной, соглашение стало попыткой навязать потребителям недоброкачественный продукт и тем самым наносило им ущерб.

В соглашении оговаривалось, что разработка месторождений должна оставаться в руках двух арендаторов. Им запрещалось продавать продукцию независимо, не ставя друг друга в известность. Прибыль от всех продаж должна была распределяться поровну между двумя участниками картеля, если один из них (как ожидалось, управляющий месторождением на Искье) не был в состоянии выбрать свою квоту. В последнем случае прибыль распределялась пропорционально доле, поставленной каждым участником.

Две договаривающихся стороны условились продавать квасцы только по цене, установленной картелем. Если один из участников картеля продавал продукцию ниже оговоренной цены, он обязан был возместить другой стороне понесенный ею убыток.

Картельное соглашение вступало в силу немедленно, хотя и с оговорками, связанными с тем, что арендаторы папских месторождений накопили во Фландрии и Венеции запасы квасцов. Соглашение не действовало на двух этих рынках до тех пор, пока не будут распроданы существующие запасы. Тем временем арендаторы месторождения на Искье должны были получать в виде компенсации 1/6 часть прибыли.

Любое нарушение условий влекло за собой штраф в 50 тыс. дукатов, причем выплата громадного штрафа не избавляла нарушителя от обязательств соблюдать условия соглашения.

Соглашение 1470 г. стало не просто попыткой манипулирования рынком. В нем недвусмысленно утверждается: договаривающиеся стороны намереваются заключить постоянный союз и образовать одну лигу – такие выражения используются в тексте соглашения. Хотя некоторые экономисты утверждают, что картели – явление современное и не появлялись ранее конца XIX в., примеры подобных сделок можно найти и раньше. Почти не приходится сомневаться в том, что целью соглашения по квасцам было поддержание цен с помощью ограничения добычи и устранение конкуренции путем установления системы квот.

Церковь считала монополию порочной практикой. Под монополией подразумевался любой сговор, направленный на ограничение коммерции или попытку манипулировать ценами. В церковном праве прибыль монополий называлась turpe lucrum (выгода, полученная неправомерным путем и потому считающаяся постыдной или предосудительной) и, подобно ростовщичеству, подвергалась реституции. По таким меркам «квасцовый картель» не соответствовал богословскому учению. Ватикан прекрасно знал о расхождении между своей политикой и учением церкви об общественной нравственности, но пытался оправдать свои действия, взывая к сомнительному принципу о том, что цель оправдывает средства, поскольку прибыль якобы направлялась на правое дело – борьбу с неверными.

Хотя картельное соглашение было заключено на срок в 25 лет, оно оставалось в силе недолго. В 1471 г. его расторгли – возможно, потому, что Медичи обнаружили, что их партнер не настолько серьезный конкурент, как им казалось, и они заплатили за его сотрудничество слишком высокую цену. Кроме того, возможно, низкое качество квасцов с Искьи породило общее неудовольствие потребителей. Как бы там ни было, опыт показал, что подписание картельного соглашения оказалось неверным шагом.

Еще худшей оплошностью, также связанной с монополией на квасцы, стал неприятный эпизод с разграблением Вольтерры. В 1470 г. в пещере рядом с этим небольшим тосканским городком, подчинявшимся флорентийскому правлению, обнаружили квасцы. Группе флорентийских изыскателей, получивших поддержку Медичи, удалось договориться об аренде вопреки местным интересам. Местные жители проявили недовольство – похоже, что эпизод с квасцами стал последней каплей в череде других инцидентов. И в феврале 1472 г. жители Вольтерры восстали против флорентийского владычества. Для подавления восстания Флоренция направила в Вольтерру армию под командованием «добродетельного» кондотьера Федериго из Монтефельтро, герцога Урбино. 16 июня 1472 г., после осады, которая продолжалась 25 дней, город сдался. Хотя осажденным обещали сохранить жизнь и имущество, победители, оказавшись в городе, все же разграбили его (18 июня); необузданные солдаты Монтефельтро не ограничились грабежами. Начались обычные злодеяния – насилие, пытки и убийства.

Ученые не сходятся в вопросе о том, ответственен ли за эти зверства Лоренцо Великолепный. Он не присутствовал при осаде или сдаче Вольтерры и не отдавал приказа грабить, но с самого начала был одним из главных поборников карательной экспедиции. До какой степени на его решения повлиял интерес к квасцам – вопрос еще более спорный. Конечно, владение месторождением квасцов возле Вольтерры было не единственным поводом для подавления мятежа. Может быть, Лоренцо слишком боялся потерять контроль над важным источником квасцов. Трагедия заключалась еще и в том, что обе стороны питали большие иллюзии о богатстве залежей вблизи Вольтерры и считали, что открыта еще одна Тольфа с неисчерпаемыми запасами. Надежды не оправдались и привели к горькому разочарованию. После нескольких месяцев разработки месторождение Вольтерры перестало приносить удовлетворительный доход. В 1473 г. добычу прекратили, потому что продукции было очень мало, к тому же она оказалась низкого качества. Разработка ненадолго возобновилась в 1479 г., после заговора Пацци, – скорее всего, потому, что Флоренция, которая тогда находилась в состоянии войны с папой римским, была отрезана от других источников поставок. Во всяком случае, в 1483 г. месторождение было заброшено навсегда, потому что доход не покрывал стоимость эксплуатации.

Главные рынки сбыта квасцов находились в Венеции, Англии и Фландрии. Закрепление за собой исключительных привилегий по продаже папских квасцов оказалось не менее трудным, чем устранение конкурентов. С самого начала Ватикан противопоставлял себя организованным группам потребителей. Более того, его политика шла вразрез с национальными интересами. Вот почему правители на местах неохотно помогали папе в поддержке его монополии.

Венецианцы, которые приобрели у турок аренду на разработку старого месторождения в Фокее, вовсе не прислушивались к страстным призывам папы до 1463 г., когда началась война с султаном и их изгнали. Более того, арендатору месторождений, Бартоломео Цорци (или Джорджи), с трудом удалось спастись. Война с турками продолжалась до 1479 г. Воспользовавшись удачной возможностью, папа в 1469 г. заключил соглашение с компанией Бартоломео Цорци и Джироламо Микьеля, бывших разработчиков турецких месторождений. За то, что они соглашались ограничить добычу папских квасцов 6 тыс. кантар в год в течение по крайней мере трех лет, они получали исключительное право торговать папскими квасцами на территории Венеции, в Ломбардии, Романье, Австрии и Германии. С другой стороны, им не разрешалось реэкспортировать квасцы во Фландрию или Англию. Используя все доступные методы давления, Ватикан добился того, что это соглашение подтвердила Венецианская республика. Скорее всего, соглашение действовало лишь до восстановления мира с Турцией. Судя по всему, в 1481 г. Бартоломео Цорци и его помощников восстановили в правах разработчиков месторождений в Фокее вопреки папским указам.

В 1467 г. Павел II отправил в Англию Стефано Тренту, епископа Луккского, с распоряжением добиться от короля запрета на ввоз в страну турецких квасцов и получить исключительное право на ввоз продукции, принадлежащей Ватикану. Миссия провалилась, возможно, потому, что Эдуард IV (1461–1483), под которым, фигурально выражаясь, качался престол, не мог себе позволить восстанавливать против себя английских купцов и торговцев сукном, которые выступали резко против монополии на квасцы. Последующие попытки также успехом не увенчались.

Во Фландрии папским нунцием был Лука де Толентис (1428–1491), архидьякон Курцолы, которого в 1469 г. вознесли в сан епископа Себенико в Далмации. При жизни Филиппа Доброго (1419–1467) папскому эмиссару не удавалось добиться успеха. Казалось, удача улыбнулась ему после того, как своего отца в роли правителя Нидерландов и Бургундии сменил Карл Смелый (1467–1477). Поскольку Томмазо Портинари, управляющий филиалом Банка Медичи в Брюгге, входил в число приближенных герцога, его убедили заключить договор от 5 мая 1468 г. сроком на 25 лет. По договору в его владениях запрещались любые квасцы, не принадлежащие Римско-католической церкви, а торговать данным товаром имели право только Банк Медичи и другие агенты папы. В качестве компенсации герцог имел право на долю прибыли в размере 6 фламандских шиллингов гроот за каждую карику папских квасцов, ввезенных в Нидерланды[64]. Была установлена максимальная цена в размере 4 фл. 10 ш. гроот (фламандская валюта), или около 18 дукатов за карику. Однако, чтобы не допустить дискриминации подданных герцога, в соглашении содержалась оговорка: эта цена не должна быть выше той, по которой квасцы продавались в соседних государствах. Несмотря на наличие оговорки, призванной хоть как-то защищать потребителей, договор вызвал такое возмущение, что его вступление в силу откладывали дважды, и оно затянулось на несколько месяцев. Тем временем папа, теряя терпение, послал в Брюгге еще одного эмиссара, Томмазо ди Винченцио де Дзаккерелли да Фано вместе с Карло Мартелли, фактором римского отделения Банка Медичи. Они должны были разведать обстановку и потребовать, чтобы Карл Смелый исполнил договор. Их миссия также закончилась неудачей: так как возмущение не утихало, договор еще на несколько месяцев положили на полку. Под давлением Генеральных штатов Карла Смелого заставили издать декрет от 7 июня 1473 г., по которому в целях конкуренции с продукцией Ватикана разрешалось ввозить квасцы из всех христианских стран. Хотя Лука де Толентис выражал решительный протест от имени папы, ему не удалось добиться отмены декрета, и договор от 5 мая 1468 г. так и остался только на бумаге.

С точки зрения Апостольской палаты, результаты оказались весьма неудовлетворительными. В том не было вины Луки де Толентиса, дипломата редких способностей, который в одном из своих отчетов сообщал, что «он больше сделал ради того, чтобы способствовать распространению папских квасцов, чем сделал бы для спасения собственной жизни». Скорее всего, он не преувеличивал. И все же, несмотря на все его старания, он почти ничего не добился. В Римской курии не понимали, что невозможно вымогать деньги у потребителей, не вызывая сопротивления. Более того, позиция Ватикана была шаткой даже с богословской точки зрения. Противники курии указывали, что монополия на квасцы непростительна, поскольку полученный таким образом доход направляется «не на защиту веры, а в карманы частных лиц».

По многим признакам монополия Ватикана на квасцы в Нидерландах никогда не была полной. Туда по-прежнему ввозили квасцы из других мест, даже из Северной Африки – и таможенные власти не конфисковывали товар в портах. После 1473 г. галеры из Феррары или Неаполя также доставляли квасцы с Искьи в Зеландию, откуда их переправляли в Брюгге, Антверпен и Берген-на-Зоме.

О трудностях, с которыми столкнулись Медичи в попытках доминировать на рынке квасцов, лучше всего свидетельствует их деловая переписка. Судя по письмам, уже в 1463 г. предпринимались энергичные усилия к тому, чтобы монополизировать эту сферу торговли. С самого начала Анджело Тани, управляющий филиалом в Брюгге, и его помощник Томмазо Портинари привлекали внимание римского филиала к серьезным препятствиям, стоявшим на пути подобного начинания, но к их советам не очень прислушивались. Управляющие в Риме – Роберто Мартелли до своей смерти в начале 1464 г. и позже его преемник, Джованни Торнабуони – так и не поняли сути проблемы. Они, особенно Торнабуони, так жаждали получить прибыль, что заблуждались, принимая желаемое за действительное. Позиция Торнабуони стала источником трений между двумя филиалами, потому что Торнабуони винил Брюгге всякий раз, когда его желания и надежды не оправдывались.

Разногласия начались еще при жизни Роберто Мартелли. К огромному неудовольствию филиала в Брюгге, либо сам Мартелли, либо Апостольская палата направили в Брюгге уроженца Сиены по имени Никколо Спаннокки. Он доводился племянником Амброджио Спаннокки, который выступал доверенным лицом Ватикана в годы понтификата его соотечественника Пия II. Из переписки не до конца понятно, зачем Никколо Спаннокки послали в Брюгге. Во всяком случае, по прибытии он хвастал, что римский филиал намерен поставить его во главе торговли квасцами. Так как все доступные запасы уже были проданы, ему ничего не оставалось делать, кроме изучения конъюнктуры рынка в ожидании следующей партии. Возможно, вскоре после смерти Пия II 15 августа 1464 г. он сошел со сцены. После этого сиенцы утратили почти всю свою власть в Римской курии.

Тем временем филиал в Брюгге жаловался в штаб-квартиру, что Спаннокки, которого они считали шпионом, совсем неопытен, а его вмешательство раздражает. Если он станет распоряжаться продажей квасцов, утверждал Портинари, цены упадут до 1/3 от тех, которые получает филиал в Брюгге. Далее Портинари замечал, что торговля квасцами должна хорошо управляться и что Апостольской палате следует разрешить Медичи заниматься продажами без вмешательства конкурентов. В противном случае цены упадут так резко, что больше не поднимутся. Ватикану не следует предлагать больше продукции, чем способен переварить рынок; здесь стоит поучиться у генуэзцев, которые, пока контролировали месторождения в Малой Азии, умело регулировали спрос и предложение.

В следующем письме (от 28 марта 1464) филиал в Брюгге сообщал о благополучном прибытии двух флорентийских галер, которые привезли партии квасцов. Однако третья галера, на которую погрузили примерно 820 кантар, меньшую партию из трех, погибла со всем экипажем… Тани и Портинари выражали радость, узнав, что все квасцы предназначаются им, а не Никколо Спаннокки, как незадолго до смерти объявил Роберто Мартелли. Они рассчитывали быстро продать квасцы, не снижая цену, если в Брюгге не поступят квасцы из других источников. Вместо того чтобы просто продать товар за комиссионное вознаграждение, управляющий филиалом в Брюгге выражал надежду, что Козимо де Медичи предоставит ему долю в прибыли от торговли квасцами. Еще в одном письме Томмазо Портинари – Анджело Тани в то время находился в Флоренции – снова подчеркивал, что неудовольствие Рима филиалом в Брюгге безосновательно и основано лишь на клеветнических наветах Спаннокки, которого они по-прежнему просили отозвать, «так как его присутствие создает помехи не в одном лишь смысле».

Услышав, что римский филиал весной 1464 г. заключил контракт еще на одну партию в 20 тыс. кантар квасцов, Портинари ответил письмом, в котором подробно описывал опасности, связанные с данной сферой. Он предупреждал штаб-квартиру, что целесообразнее всего придерживаться середины между двумя крайностями: с одной стороны, важно не перенасыщать рынок, потому что как только цене позволят упасть, она уже не поднимется; с другой стороны, так же неблагоразумно придерживать запасы и вздувать цены, рискуя потерять расположение клиентов. Лучшая политика, по мнению Портинари, заключалась в том, чтобы не возбуждать недовольство, но удерживать стабильные цены на разумном уровне. Поскольку венецианцы продают каменные квасцы из Трабзона по 5 фунтов гроот за карику или меньше, нельзя ожидать, что квасцы из Тольфы, не такого высокого качества, будут продаваться больше чем за 4 фламандских фунта гроот. Если цена в Чивитавеккья будет три дуката за кантар, компания все еще получит хорошую прибыль; более того, нецелесообразно «натягивать канат, пока он не порвется»[65].

В наши дни монополисты, не уверенные в своем положении, часто придерживаются политики «регулируемых цен», то есть назначают цены ниже монопольного уровня, которые удерживаются в течение долгих периодов времени. Они идут по пути наименьшего сопротивления. Подобная политика обычно ассоциируется с современной практикой деловых отношений; поэтому довольно любопытно обнаружить, что она была четко сформулирована 500 лет назад.

Судя по всему, покупателями квасцов выступала организованная группа оптовиков, которые, если верить Портинари, были людьми состоятельными и разбирались в своем деле. Конечно, им можно было без особого риска предоставить кредит. И все же выгоднее было соразмерять с их потребностями, а не вынуждать их накапливать запасы. Более того, эти покупатели также заключили нечто вроде картельного соглашения и не сбивали друг у друга цены. Поэтому необходимо было внимательно следить за конъюнктурой и не затоваривать рынок: в последнем случае покупатели, воспользовавшись случаем, понизили бы цены, и было бы крайне трудно снова поднять их без ропота и недовольства. К счастью, в то время из стран Леванта квасцы не поступали из-за войны между Венецией и султаном. Портинари надеялся, что такое состояние продлится некоторое время. Поэтому он убеждал фламандских оптовиков, что они могут без риска подписать контракт с Банком Медичи и что в ближайшем будущем им не нужно бояться падения цен.

3 ноября 1464 г. Портинари узнал, что накануне Дня всех святых у Булони потерпело крушение судно, везшее квасцы из Чивитавеккьи. Часть экипажа спаслась, в том числе капитан, но груз был утерян, потому что был уложен внавалку, а не упакован в бочонки. Однако убытки покрывала страховка, а рынок оставался заполненным, потому что генуэзцы тоже привозили квасцы в Брюгге, так что Медичи больше не контролировали рынок. Более того, если бы не кораблекрушение, цена могла бы упасть. 27 ноября в письме из Бергена-на-Зоме, куда он поехал на ярмарки, Портинари сообщал, что торговцы фламандскими квасцами охотно купят все, что доставят флорентийские галеры. Поэтому он просил в штаб-квартире прислать как можно больше квасцов с кораблями, которые должны были отплыть из Пизы. После долгих переговоров оптовики в конце концов согласились взять 3 или 4 тыс. карик (от 540 до 720 т), предположительно по 4 фунта гроот за карику, но только при том условии, что деньги будут возвращаться постепенно, в несколько партий, за три года. Кроме того, Портинари пришлось обещать, что Медичи в течение целого года больше не будут присылать квасцы во Фландрию и Англию.

В ответ на просьбу Портинари партию квасцов доставили на борт флорентийских галер, но Джованни Торнабуони, управляющий римским филиалом, жаловался на нехватку бочонков. В следующем письме от 16 февраля 1645 г. он выразил удовлетворение тем, как успешно провел операцию Портинари, но настаивал, что неспешный перевод денег из Брюгге вызвал большие затруднения, потому что Апостольская палата требует от римского филиала срочной оплаты. Скорее всего, он не до конца разбирался в обстановке. Поскольку торговый баланс складывался не в пользу Фландрии, филиал в Брюгге постоянно сталкивался с нехваткой наличных денег и даже пытался расплатиться английской шерстью. В апреле 1645 г. 5200 из 20 тыс. кантар, купленных в предыдущем году, оставались нераспроданными, и Торнабуони был рад избавиться от оставшихся запасов, продав их купцу из Лукки Джованни Гвидиччиони, тем более что ни во Фландрию, ни в Англию послать квасцы было нельзя.

Вскоре после этого, 3 мая 1465 г., Портинари с грустью писал, что рынок квасцов в беспорядке и цена падает из-за известия о том, что квасцы везут не только флорентийские галеры, но и генуэзский корабль. В результате, писал он, группа фламандских оптовых торговцев хочет выйти из соглашения, надеясь, что им удастся купить квасцы по 3 фламандских фунта гроот за карику, в то время как по условиям контракта они обязаны платить по 4 фунта гроот.

Флорентийские галеры, которые ожидались весной, достигли Слёйса лишь в октябре 1465 г. Поскольку запасы истощились, фламандские оптовики были рады купить всю партию квасцов и заплатить цену, о которой договорились на несколько месяцев раньше. Портинари озадачивали противоречивые слухи о том, что венецианские галеры встретили у Ла-Коруньи венецианское парусное судно, нагруженное квасцами, – судя по всему, нанятое римским филиалом Банка Медичи. Он ломал голову над тем, как сбыть еще одну партию квасцов. Однако венецианский корабль направился не в Слёйс, а в Лондон, хотя там условия для продажи квасцов были неудачными. Хуже того, во Фландрию и Англию прибыли с грузом квасцов несколько кораблей, как генуэзских, так и венецианских, так что запасов должно было хватить на три года. Портинари боялся резкого падения цен. Он очень рассчитывал на фламандских оптовиков в надежде хоть как-то замедлить падение. Портинари даже предлагал продать им часть квасцов, посылаемых в Лондон, но безуспешно.

2 апреля 1466 г. Джованни Торнабуони радостно сообщил Пьеро де Медичи о заключенном накануне соглашении, по которому Банк Медичи становился эксклюзивным продавцом папских квасцов. Поскольку впредь все продажи должны были осуществляться через агентов Медичи в Брюгге и Лондоне, Торнабуони с уверенностью ожидал, что сумеет поднять цену на квасцы в Брюгге до 6 фунтов гроот за карику в 400 фунтов, а в Лондоне – до 1 фунта 15 ш. за кантар. Его надежды оказались чрезмерно оптимистичными, поскольку такие высокие цены поощрили бы импорт турецких квасцов и вызвали дружные возражения, к которым не могли остаться равнодушными правители Англии и Нидерландов. Как нам известно, папские эмиссары, посланные в Англию, ничего не добились. В Брюгге Портинари выступал заодно с Лукой де Толентисом, папским посланником, и инициировал переговоры, которые, после больших трудностей, привели к заключению злополучного договора от 5 мая 1468 г.

28 ноября 1469 г. филиалы Банка Медичи в Брюгге и Риме заключили соглашение с целью регулировать продажу квасцов в Нидерландах и устранить дальнейшие источники разногласий. Во-первых, римский филиал обязался получить еще один папский указ, в котором содержалось бы требование, чтобы герцог Бургундский запретил турецкие квасцы в своих владениях, а нарушителям грозили отлучение от церкви и конфискация контрабанды. Хотя в соглашении этого не говорилось, очевидно, ожидалось, что Томмазо Портинари будет использовать этот документ с целью оказать давление на герцога, чтобы тот промульгировал договор 1468 г. В награду филиал в Брюгге должен был получить эксклюзивные права на продажу всех папских квасцов, ввозимых во Фландрию, при условии, однако, что цена не опустится ниже 3 фламандских фунтов гроот 2 ш. за карику в 400 фламандских фунтов. Прибыль надлежало распределять поровну между двумя отделениями компании Медичи.

Соглашение заключалось на 3 года начиная с 1 марта 1470 г. Кроме того, по его условиям, начиная с 1 ноября 1470 г., филиал в Брюгге должен был каждый месяц переводить 1250 дукатов либо в Рим, либо во Флоренцию, и эти выплаты продолжатся в течение трех лет. Если продажи будут выше или ниже этой суммы, выплаты будут скорректированы. Целью этого условия было стремление не позволять филиалу в Брюгге присваивать доходы от торговли квасцами. Как уже указывалось, Джованни Торнабуони постоянно жаловался, что филиал в Брюгге тянет с переводом денег и тем самым истощает его ресурсы. Хотя жалоба была, несомненно, оправданной, Торнабуони не принимал во внимание того, что филиал в Брюгге, скорее всего, испытывал трудности с приобретением векселей, а пересылать наличные деньги его представители опасались.

Вопреки ожиданиям, соглашение 1469 г. не разрешило противоречия между двумя филиалами Банка Медичи. Раздраженные отказом герцога Бургундского исполнять договор 1468 г., папа Павел II и Джованни Торнабуони возложили на Томмазо Портинари вину в этой неудаче. Кроме того, было заявлено, что он неправильно ведет торговлю квасцами. Для того чтобы ликвидировать трудности, решено было отправить во Фландрию мессера Томмазо де Дзаккерелли да Фано. Ему придали статус специального посланника папы, которому должен был помогать Карло Мартелли, представитель Торнабуони. Едва ли тем самым удалось чего-то достичь. Папским посланникам не удалось преодолеть сопротивление на местах против квасцовой монополии. Возможно, Дзаккерелли убеждал Ватикан умерить свои требования. Что же касается Торнабуони, переписка Медичи показывает, что он по-прежнему принимал желаемое за действительное, пекся лишь о своих интересах и не обращал внимания на все остальные аспекты проблемы.

Известие о том, что Карл Смелый аннулировал договор 1468 г. и восстановил свободу торговли для всех квасцов из христианских стран, достигло Рима к концу июня 1473 г. и стало сокрушительным ударом для Джованни Торнабуони. Он подавленно писал своему племяннику, Лоренцо Великолепному, что ожидает обвала цен; по его мнению, в Брюгге они должны упасть ниже 3 фунтов гроот за карику. Собственно говоря, в 1474 г. произошло затоваривание рынка квасцов, и падение цен стало настолько резким, что Медичи убедили Сикста IV (годы правления 1471–1484) сократить свое вознаграждение с двух дукатов до одного. В письме от 18 марта 1475 г. Торнабуони сообщал Лоренцо, что торговать квасцами приходится себе в убыток, и – неизвестно, оправданно или нет – жаловался, что Томмазо Портинари и Карло Мартелли, его собственный представитель, обманывают римский филиал. Его слова не стали новостью. В 1473 г. Лоренцо пришлось вмешаться, чтобы помирить два филиала. Судя по всему, Карло Мартелли, приехав в Брюгге, перешел на сторону Портинари, поддавшись его обаянию, и с тех пор перестал проводить политику Торнабуони.

В июле следующего года Торнабуони нехотя согласился с решением Лоренцо Великолепного относительно поведения Портинари и Мартелли в операциях с квасцами. Однако он продолжал жаловаться, возможно не без оснований, что медлительность, проявляемая Брюгге при сведении счетов, лишает его ликвидных средств и вынуждает брать большие займы под проценты. Разногласия между двумя филиалами не прекратились. В октябре 1477 г. Торнабуони с радостью узнал, что Карло Мартелли едет в Рим, чтобы уладить разногласия, связанные с торговлей квасцами.

К сожалению, в дошедшей до нас переписке после 1470 г. имеются большие пробелы. Поэтому невозможно дать подробный отчет о политике, которую после определенного времени вел Банк Медичи по отношению к монополии на квасцы. Поскольку отношения Сикста IV и Лоренцо Великолепного делались все более напряженными, Апостольская палата постепенно изымала свои средства из Банка Медичи. К июлю 1474 г. Банк Медичи перестал быть главным хранилищем Святейшего престола, и его в этом качестве сменил генуэзский купец Мельядуче Чигала. В июне 1476 г. контракт на квасцы был отдан семейству Пацци, которому благоволил Сикст IV. После того как заговор Пацци (1478) стал причиной войны между папой римским и Флорентийской республикой, запасы квасцов, которые еще находились во владении Медичи, были конфискованы. Даже после окончания войны Медичи не вернули контроль над торговлей квасцами, хотя позже часть их претензий к Апостольской палате удовлетворили, передав им право на разработку Тольфы.

История показывает, что даже монополист не всегда может делать все, что хочет. Правда, у Медичи не было абсолютного контроля над торговлей квасцами, но на практике монополии редко бывают настолько всеобъемлющими, что монополисты могут не обращать внимания на интересы потребителей, не говоря уже об интересах других групп, например промышленников, которые останутся без работы, если выработка сократится. В таких условиях монополист не станет максимизировать прибыль, но может установить цену на таком уровне, который не породит широкого недовольства его действиями. История Медичи показывает, какие трудности возникают на пути к цели и какие трения создаются наличием противоборствующих интересов внутри и за пределами компании.

Железная руда Эльбы

Медичи стремились еще к одной монополиии – на добычу железной руды. Единственными железорудными месторождениями в Италии были и остаются месторождения на острове Эльба, неподалеку от побережья Тосканы. Такое местоположение способствовало монополистической эксплуатации. У железа с Эльбы не было конкуренции при условии, если цена на него оставалась ниже, чем цена железа, импортируемого из Испании, единственного альтернативного источника поставок. В XV в. остров Эльба принадлежал правителям Пьомбино, для которых шахты по добыче железной руды были основным источником дохода. Эти правители умело пользовались своей монополией и, чтобы облегчить сбор вознаграждения, продавали всю руду, добытую на своих шахтах, группе коммерсантов, организованных в подобие того, что можно назвать территориальным картелем. Каждый участник этой группы получал эксклюзивные права на определенной территории, где он перепродавал железо местным кузнецам, которые плавили руду в печах в лесистой местности на Апеннинах, поскольку на самом острове Эльба не было топлива для выплавки железа.

В 1455–1477 гг. Magona del Ferro («железорудный картель») находился в руках группы генуэзских купцов. И лишь в 1477 или 1478 г. Лоренцо Великолепный, в поисках новых источников дохода, обратил свой тоскующий взгляд на выгодные операции с железной рудой и добился контракта с правителем Пьомбино. Последний находился не в том положении, чтобы противоречить планам своего более влиятельного соседа. Соглашение, заключенное Пьеро Филиппо Пандольфини, было рассчитано на пятилетний срок. За это время Лоренцо добился контроля над всей продукцией Эльбы за общую сумму в 15 тыс. дукатов. Судя по всему, контракт так и не вступил в силу или не продлевался, потому что в 1489 г. Лоренцо Великолепный сделал еще одну откровенную попытку приобрести контроль над железорудными шахтами Эльбы. На сей раз переговоры от его имени вел Джованни ди Бернардо Камби. Переговоры увенчались успехом, а в результате филиал Банка Медичи в Пизе приобрел решающую долю на торговлю рудой в Пизе и Пьетрасанте.

По такому контракту лица или компании, получавшие право на разработку недр, обязались платить в обмен на монопольные привилегии. Плавильни в Пьетрасанте, возле Каррары, где добывали знаменитый белый мрамор, находились в гористой местности, вблизи от моря, изобилующей лесом. Кузнецы покупали руду, но платили за нее не наличными деньгами, а чугуном или готовыми изделиями, например подковами и гвоздями. Клиентами плавильни в Пизе были кузнецы из области Пистойя и даже из дальней Казентино, лесистой и гористой местности вблизи Ареццо. Они платили либо деньгами, либо железными клепками, реже промышленными изделиями. Судя по дошедшей до нас бухгалтерской книге, железо, которое таким образом приобретали Медичи, продавалось либо на месте другим компаниям, либо пересылалось агентам в Риме, Неаполе или Палермо. Такие поставки были сопряжены с многими рисками; товар не всегда удавалось продать по ожидаемой цене. Судя по документам, несмотря на временные разочарования, торговля железом оказалась успешной и приносила хороший доход, который был очень нужен Медичи для компенсации убытков в других сферах. К сожалению, до нас дошли лишь документы до 24 марта 1492 г. До краха Банка Медичи оставалось два года. Вероятнее всего, контракт, связанный с плавильнями в Пизе и Пьетрасанте, был позже аннулирован, и подряд вернулся к компании Буонвизи из Лукки, которая оплатила все задолженности и запас руды на складах.

Картельные соглашения принято считать явлением современным, но изучение экономической истории показывает, что их корни уходят в далекое прошлое. Правда, постоянные монополии, такие как квасцовый картель, в XV в. были еще исключениями из правил. Однако эта тенденция набирала обороты в течение следующего столетия, когда возникали добывающие картели, финансируемые Фуггерами. Она достигла своего пика в XVII в. с развитием первых акционерных обществ и монополистической организации колониальной торговли. Адам Смит был не совсем не прав: век меркантилизма был также и веком монополий.

Глава 8

Медичи как промышленники

В течение многих лет Медичи контролировали три промышленных предприятия: две суконные мануфактуры и одну шелковую. В XV в. главными отраслями производства во Флоренции считались изготовление сукна и производство шелковых тканей, в том числе тафты, бархата и парчи. По старинной традиции видные флорентийские семьи, даже владевшие обширными земельными угодьями, стремились либо владеть, либо управлять суконными или шелковыми мануфактурами, чтобы обеспечивать работой «бедняков». Верный этой традиции Джованни ди Биччи уже в 1402 г. вложил часть дохода в производство сукна и образовал компанию с Микеле ди Бальдо ди сер Микеле, которому, благодаря его опыту, поручили управление новым предприятием[66]. Как уже упоминалось в главе 3, вторую суконную мануфактуру открыли в 1408 г., а управляющим партнером в ней стал Таддео ди Филиппо[67]. Как оказалось, вторая мануфактура приносила больше прибыли, чем первая, которой, судя по всему, плохо управляли. Так как она приносила убытки, в 1420 г. ее закрыли.

На протяжении нескольких лет у Медичи была только одна суконная мануфактура, которой управлял Таддео ди Филиппо. Он умер в 1429 г., но работа на мануфактуре возобновилась через несколько месяцев под управлением нового партнера, Джунтино ди Гвидо ди Джунтино. После его преждевременной смерти, наступившей около 1433 г., Джунтино сменил его брат Андреа. Вторую мануфактуру открыли в 1439 г.; управляющим Медичи выбрали Антонио Таддеи (р. 1417), сына Таддео ди Филиппо, хотя ему был всего 21 год. Как оказалось, с выбором они не прогадали. Несколько лет обе суконные мануфактуры работали бок о бок. Мануфактура, возглавляемая Андреа Джунтини, прекратила существование между 1458 и 1469 гг., возможно из-за смерти управляющего. Вторая еще существовала в 1480 г., судя по налоговой декларации Антонио Таддеи, дела в ней шли не блестяще, и ее ликвидировали. В то время суконная промышленность Флоренции переживала спад; однако некоторые компании еще получали прибыль, например, мануфактура, принадлежавшая Джулиано ди Джовенко де Медичи, представителю старшей ветви семьи. Может быть, Антонио Таддеи заболел и потому больше не мог успешно руководить мануфактурой. В таком случае неясно, почему Медичи не убедили его выйти в отставку и не заменили более молодым и работоспособным управляющим.

Очевидно, в 1491 г. Лоренцо Великолепный еще испытывал оптимизм по поводу флорентийской суконной промышленности, поскольку его убедили вложить 226 флоринов 13 с. 4 д. в компанию, управляемую Паоло Бенчи. Другими партнерами-инвесторами стали Филиппо да Гальяно и Ланфредино Ланфредини. Совокупный капитал составлял 5 тыс. флоринов. Это предприятие было рентабельным, судя потому, что долю Медичи в капитале и накопленный доход в 1495 г. конфисковали члены магистрата, управлявшие имуществом сосланных Медичи.

Точная дата, когда Медичи занялись производством шелка, неизвестна. В их налоговой декларации катасто за 1433 г. упоминается суконная мануфактура под управлением Джунтино ди Гвидо, но нет ссылок на другие промышленные предприятия. Однако в libro segreto имеется запись, согласно которой в пределах следующих нескольких месяцев Медичи вступили в уже существующую компанию, куда входили два фабриканта-шелковщика, Пьеро ди Доменико Корси и Франческо ди Франческо Берлингьери. Условия их соглашения неизвестны, но компания оказалась недолговечной. В 1438 г. из нее вышел Пьеро Корси, и Медичи заключили новый контракт с Франческо Берлингьери, который стал управляющим, и Якопо ди Бьяджо Танальей, который стал помощником управляющего шелковой мануфактурой. Как уже говорилось выше, в главе 4, капитал составлял 5 тыс. флоринов, из которых Медичи внесли 4200 флоринов, а Франческо Берлингьери – остальное. Таналья не внес ничего; тем не менее ему в награду за службу причиталась доля прибыли[68]. Договор периодически продлевался до смерти Франческо в 1446 или 1447 г. Его условия немного изменились в 1444 г., когда сумму основного капитала повысили до 7200 флоринов: 4800 флоринов предоставил Банк Медичи, 1900 флоринов – Франческо Берлингьери и 500 – Якопо Таналья (таблица 15). Прибыль делилась в следующих пропорциях: половина причиталась Банку Медичи (Козимо и Джованни Бенчи), 1/3 – Франческо Берлингьери и 1/6 – Якопо Таналье.

Франческо Берлингьери сменил его сын, Берлингьери ди Франческо Берлингьери (1426–1480). 25 марта 1447 г. заключили новое партнерское соглашение, условия которого слегка изменили в пользу Якопо Танальи, чья доля в капитале повысилась до 600 флоринов, а доля в прибылях – до 1/4, за счет нового партнера, возможно в силу молодости и неопытности последнего[69]. Можно предположить, что Таналью повысили до управляющего и поручили ввести молодого Берлингьери в курс дела. Судя по налоговой декларации катасто, заполненной Пьеро ди Козимо де Медичи незадолго до его смерти, в 1469 г. компания еще существовала. Очевидно, компания продолжила свое существование после 1469 г., а договор несколько раз продлевался без внесения в него новых статей и без изменения распределения прибыли, до смерти Берлингьери в 1480 г. В течение всех этих лет Якопо Таналья продолжал играть активную роль в управлении, поскольку в 1477 г. он еще называл себя партнером в компании Лоренцо и Джулиано де Медичи, setaiuoli (производителей шелка). В начале следующего года Берлингьери был избран гонфалоньером справедливости (номинальным главой Флорентийского государства). 11 января 1480 г. он был еще жив – он обратился с письмом к Лоренцо Великолепному, который уехал в Неаполь, где убеждал Фердинанда Арагонского не поддерживать папу римского.

Должно быть, вскоре после этого Берлингьери скоропостижно скончался. Ликвидация компании вызвала затруднения, судя по тому, что в 1486 г. Лоренцо Великолепный подал иск на сыновей Берлингьери на сумму в 769 «широких» флоринов, предположительно принадлежавшую их отцу, видимо, из-за того, что его доля в совокупных убытках превосходила внесенную им долю капитала. Лоренцо получил вердикт, по которому ему причиталось несколько предметов имущества, несмотря на возражения наследников Берлингьери, которые отказывались от какой-либо ответственности и жаловались на то, что их незаконно и самовольно лишили собственности.

В 1494 г., когда Медичи изгнали из Флоренции, доля их капитала в шелковой мануфактуре по-прежнему составляла 7500 флоринов. Мануфактуру конфисковало новое правительство; управление перешло к Лоренцо ди Джованни Торнабуони (1466–1497). Кроме того, им принадлежала доля в товариществе златокузнецов (это ремесло подпадало под юрисдикцию шелковой корпорации, или гильдии Ворот Святой Марии).

Несколько партнерских соглашений, имевших отношение к суконным и шелковой мануфактурам, управляемым Банком Медичи, дошли до наших дней. Они составлены по обычному образцу, описанному в связи с другими дочерними компаниями. Верховное руководство осуществляли старшие партнеры (maggiori), которые обычно вносили половину или более капитала и сохраняли за собой право ликвидировать компанию в любое время, если они будут недовольны работой младших партнеров. Как правило, последних выбирали среди специалистов, хорошо знакомых как с тонкостями ремесла, так и с управленческими особенностями при производстве шелковых и шерстяных тканей. Все бремя управления брали на себя младшие партнеры; ожидалось, что они будут безгранично отдавать компании время и силы. Фиксированной заработной платы они не получали, зато им причиталась бо́льшая доля в прибыли, чем подразумевало их участие в капитале. С другой стороны, убытки делились в той же пропорции, что и прибыль, поэтому неэффективные управляющие штрафовались и рисковали потерять все свое имущество в том случае, если убытки превышали их небольшой вклад в основной капитал.

Младшие партнеры обычно занимали свои посты до тех пор, пока сохраняли доверие старших партнеров. Я не знаю ни одного примера, по которому Медичи отказались бы продлить контракт с управляющим, чья служба их устраивала.

Между партнерскими соглашениями, имевшими отношение к текстильной промышленности, и соглашениями, имевшими отношение к международной торговле и банковскому делу, имелось одно важное различие. Во втором случае, как мы видели, Медичи неизменно нанимали служащих сами и не позволяли управляющим отделениями проявлять инициативу в данном вопросе. Такое условие, однако, серьезно мешало бы успешной работе промышленного предприятия. Поэтому в партнерских соглашениях управляющим мануфактурами прямо или косвенно предоставлялась свобода при найме и увольнении работников, а также в привлечении услуг посредников или субподрядчиков, красильщиков, ткачей и прочих ремесленников, сдельно или поденно. Во-первых, среди рабочих в текстильной промышленности наблюдалась такая текучка, что непрактично было передавать каждое решение головной конторе: тогда у старших партнеров не оставалось бы времени на более важные дела. Во-вторых, управляющий мануфактурой, обладавший необходимыми техническими познаниями, лучше мог судить, кто годится для той или иной работы и кому можно доверить необходимые материалы. Собственно говоря, одной из главных задач управляющего была организация производства и забота о том, чтобы на последовательных этапах производственного процесса не было задержек.

Конечно, в банковском деле возникали совершенно иные проблемы при найме служащих. Разрешение управляющим филиалами самим подбирать персонал вело бы к мошенничеству и сговору. Центральный аппарат стремился избежать того, чтобы служащие на местах лояльнее относились к местному управляющему, чем к компании в целом или к старшим партнерам.

В промышленности, так же как и в банковском деле, управляющий партнер занимал ключевую позицию, и успех или неудача в большой степени зависели от его порядочности и работоспособности. Иногда Медичи выбирали не тех людей, как произошло, например, в случае с Микеле ди Бальдо. В течение ряда лет он успешно управлял мануфактурой, и она приносила прибыль. Потом он, должно быть, совершил ошибку, которая проделала брешь в его оборотном капитале. Чтобы покрыть убыток, он по собственной инициативе занял деньги на стороне – скорее всего, без ведома старших партнеров. Судя по бухгалтерской книге Лаццаро ди Джованни Браччи, Микеле ди Бальдо занял у него 300 флоринов под 8 % годовых. Первый заем, сделанный в 1415 г., еще не был выплачен в 1420 г. Вскоре выяснилось, что занятых средств недостаточно, и в мае 1417 г. Микеле ди Бальдо начал занимать в том же источнике, доставая деньги путем обмена с Венецией, что было гораздо более дорогим видом краткосрочного займа. Этот заем также продлевался несколько раз.

Скорее всего, старшие партнеры, узнав о его операциях, утратили доверие к Микеле и либо отказались продлевать с ним партнерское соглашение, либо расторгли его раньше срока. Во всяком случае, в 1420 г. оно было аннулировано. Когда подвели баланс, выяснилось, что за последние месяцы его работы мануфактура понесла убытки в размере 1736 счетоводных флоринов 15 с. 5 д. Так как прибыль и убытки делились поровну, на долю каждого партнера пришлось по 868 счетоводных флоринов 7 с. 9 д. Так как Медичи вложили в мануфактуру 3 тыс. флоринов, эта цифра представляла для них убыток почти в 30 %. Однако для Микеле, чья доля не превышала 1 тыс. флоринов, убыток оказался куда серьезнее и соответствовал 87 % его доли в капитале. Таким образом, он принял главный удар за собственные оплошности. После того как провели ликвидацию, убытки оказались гораздо больше ожидаемого, и Банку Медичи пришлось выплатить еще 1887 счетоводных флоринов 28 с. 5 д. – скорее всего, потому, что многие задолженности, которые, как считалось, имели покрытие, оказались безнадежными.

Катастрофическая ликвидация мануфактуры, управлявшейся Микеле ди Бальдо, скорее всего, произошла из-за ненадлежащего управления, потому что вторая мануфактура, под управлением Таддео ди Филиппо, в 1408–1420 гг. процветала и приносила достаточную прибыль.

Общим для партнерских соглашений, которые имели отношение к текстильной промышленности, являлось требование, по которому управляющий, если контракт не продлевался, должен был оставаться в должности в течение еще шести месяцев, чтобы завершить дела. Он должен был дождаться, пока сырье, находившееся в производстве, превратится в конечный продукт. После уплаты всех долгов кредиторам активы распределялись делиться между партнерами. Каждый забирал свою долю сначала ликвидных средств, а затем неоплаченных претензий и материально-производственных запасов. Разногласия, которые возникали при распределении ценностей, разрешались третейскими судьями. Контракты, связанные с шелковой мануфактурой, включали в себя любопытное условие: если в городе начнется эпидемия чумы, управляющим партнерам, после разрешения всех вопросов в отсутствие владельца, разрешается бежать из города и искать спасения в сельской местности, пока опасность не минует.

Конечно, суконные и шелковая мануфактуры, принадлежавшие Медичи, не были фабриками в современном смысле слова. Во Флоренции производство шерстяных и шелковых тканей было организовано на основе простейшего мануфактурного производства – раздаточной системы, когда почти все обрабатываемые материалы раздавались ремесленникам-кустарям, работавшим на дому. Что касается производства сукна, в помещении, принадлежащем фабриканту, скорее всего, проводились лишь процессы трепания, прочесывания и ворсования шерсти. Все остальные работы, в том числе промывка, кручение, прядение, валяние, аппретура (окончательная отделка) и окрашивание производились на дому у работников. В шелковой промышленности в помещении фабриканта не производилось вообще никаких работ. Шелковая мануфактура представляла собой не какое-то большое помещение, но состояла обычно из одной или двух комнат, в которых хранилось сырье до передачи его мотальщицам, полуфабрикаты между двумя последовательными этапами производственного процесса и готовые ткани в ожидани продажи или перевозки. Одной из главных задач фабрикантов было отслеживать материалы, розданные кустарям-ремесленникам. Они заботились о том, чтобы работники вовремя возвращали розданный материал после завершения порученного этапа производства.

Организация флорентийской суконной промышленности изучалась немецким историком Альфредом Дореном (1869–1934), чей труд на данную тему является поистине первопроходческим. Его книга достойна восхищения во многих отношениях и до последнего времени остается непревзойденной. Тем не менее в книге имеются два крупных недостатка, которые искажают общую картину. Во-первых, Дорен в качестве источников пользовался в основном уставами корпораций в ущерб другим, таким, как деловая переписка и бухгалтерские книги, а во-вторых, под влиянием марксистской идеологии он склонен был преувеличивать размер типичной мануфактуры, а также степень эксплуатации и угнетения, которым подвергались рабочие-текстильщики. С другой стороны, из-за его повышенного внимания к классовой борьбе он не всегда уделял должное внимание управленческим проблемам. Так, меры, которые были призваны просто поддерживать высокие стандарты мастерства или предотвратить мелкое воровство, когда рабочие крали материал, вверенный их заботам, он склонен был приписывать алчности хозяев. Мелкое воровство – вечная проблема в любой отрасли, где работа главным образом производится на дому, а не в централизованной мастерской под непосредственным наблюдением работодателя или уполномоченных им лиц.

По Альфреду Дорену, флорентийские суконные мануфактуры были «гигантскими фабриками», «учреждениями сродни современным фабрикам» или «крупномасштабными предприятиями». Фабрикантов он называет «промышленными магнатами» или «суперкапиталистами», которые достигли «громадного накопления капитала в руках меньшинства». Такие эпитеты хорошо подошли бы Эндрю Карнеги или Генри Форду, но существование таких промышленных магнатов в Средние века и эпоху Возрождения вызывает скептическую улыбку. Хотя организация флорентийской текстильной промышленности во многих отношениях была капиталистической, не следует преувеличивать и терять чувство пропорциональности. Большие флорентийские состояния сколачивались в банковском деле и международной торговле, а не в промышленном производстве. Медичи не стали исключением из общего правила, и их инвестиции в промышленность были далеки от их инвестиций в банковское дело. Не были мануфактуры и главным источником прибыли. Статистические данные, представленные в таблицах 8, 11, 15 и 17, в этом отношении являются исчерпывающими. Знаменательно и то, что Медичи в течение долгого времени финансировали две суконные мануфактуры, не сливая их в одно более крупное предприятие. Трудно было бы объяснить такую политику, если бы тогдашняя экономика была основана на крупномасштабном производстве.

По данным самого Дорена, средняя производительность флорентийской суконной мануфактуры в 1381–1382 гг. составляла 70 рулонов ткани в год, а максимум, достигнутый производителем, не превышал 220 штук. Таковы цифры для всех четырех округов Флоренции. Средняя цифра для одного округа Сан-Мартино, где размещались самые известные мануфактуры, немного выше среднего показателя и равняется 91 рулону ткани. Непонятно, как такие цифры соотносятся с точкой зрения Дорена, что мануфактуры были «огромными» предприятиями.

Хотя в записях Медичи не всегда можно найти желаемые сведения – средневековые бухгалтеры не думали о том, чтобы удовлетворить любопытство современных историков или статистиков, – сведения о производительности можно получить из записей в libri segreti за номерами 1 и 2. За 32 месяца, с 1 января 1405 г. до 6 сентября 1407 г., мануфактура, управляемая Микеле ди Бальдо, произвела 242 штуки, или рулона, сукна, что соответствует производительности в 91 рулон в год (таблица 29). Вторая мануфактура, управляемая Таддео ди Филиппо, произвела 554 рулона сукна ровно за 6 лет, с 1408 до 1414 г. (таблица 30). Эта цифра позволяет вычислить примерную среднюю производительность за год в количестве 92 рулонов. В следующие 17 месяцев эта производительность повысилась, но упала до 70 рулонов сукна в период с 1 сентября 1415 до 29 мая 1420 г. Видимо, тогда были непроизводительные годы, поскольку и прибыль упала примерно с 900 до примерно 550 флоринов в год. В следующие несколько месяцев дела, очевидно, несколько улучшились. Производительность снова выросла до прежнего уровня и достигла в среднем 90 рулонов в год за 66 месяцев, с 9 марта 1424 до 15 сентября 1429 г. В то же время прибыль восстановилась и выросла до 1160 флоринов в год. Из этих цифр можно заключить, что в хорошие времена годовая производительность суконной мануфактуры приближалась к 90 рулонам ткани. Это точно соответствует средней цифре, приводимой Дореном для округа Сан-Мартино, где находились мануфактуры Медичи. Поэтому можно смело предположить, что мануфактуры Медичи были среднего размера, но их относительно низкая производительность не поддерживает довод, что флорентийская суконная промышленность служит ранним примером крупномасштабного производства.

Таблица 29

Данные о производительности, прибыли и убытках суконной мануфактуры «Козимо де Медичи и Микеле ди Бальдо и K°.», 1402–1420 гг.

* Доля Банка Медичи составляла половину, или 3522 счетоводных флорина 20 с. 2 д., что, после вычета дополнительных убытков в размере 1887 счетоводных флоринов 28 с. 5 д., дает 1634 счетоводных флорина 20 с. 9 д., сумму, приведенную в таблице 8.

В 1420 г. суконная мануфактура Медичи в партнерстве с Таддео ди Филиппо имела капитал в 4 тыс. флоринов, который в следующие несколько лет вырос до 4500 флоринов. Суконная мануфактура с управляющим Микеле ди Бальдо в 1402 г., скорее всего, имела первоначальный капитал в размере 4 тыс. флоринов. Видимо, такая сумма считалась средней для округа Сан-Мартино, где использовали только тонкую английскую шерсть превосходного качества, потому что та же цифра приводится для суконной мануфактуры, учрежденной в 1434 г. Бернардо и Джовенко д’Антонио де Медичи (они принадлежали к старшей ветви семьи, чей архив находится в Гарвардском университете). Их партнерское соглашение несколько раз продлевалось без изменения общей суммы капитала. В 1441 г. Бернардо д’Антонио учредил филиал для производства сукна в Лотрарно, но с общим капиталом в размере всего 1550 флоринов. В мануфактурах в том округе использовали более дешевую и грубую испанскую или местную шерсть. В 1451 г. Банк Медичи контролировал две суконные мануфактуры в округе Сан-Мартино: одну с капиталом в 4 тыс. флоринов и вторую – в 6 тыс. флоринов (таблица 15). Возможно, последняя была крупнее среднего размера, но, к сожалению, данные о ее производительности недоступны. Во всяком случае, 6 тыс. флоринов соответствуют менее чем 24 тыс. долларов. Даже если принять во внимание, что покупательная способность денег в то время была гораздо выше, чем в наши дни, такой суммы было явно недостаточно для финансирования крупного промышленного предприятия.

Помимо скромной производительности и небольшого инвестированного капитала, еще одним указанием на то, что типичная флорентийская мануфактура не была гигантским предприятием, служит небольшое количество старшего руководящего персонала. Судя по гарвардскому архиву Медичи, персонал типичной мануфактуры сводился к управляющему, помощнику управляющего, иногда счетоводу и одному или двум ученикам, которые выполняли мелкие поручения и занимались канцелярской работой. Поскольку производственный процесс в текстильной промышленности включает в себя много этапов, требовалось много планирования и надзора; малый персонал мог эффективно руководить таким процессом лишь в ограниченном объеме. Обязанности руководства были самыми разнообразными и включали в себя закупки сырья и продажу готовой продукции, ценообразование, наем и увольнение работников, ведение бухгалтерии и контроль качества, а также проверку материалов, которые поступали в дома работников и через какое-то время возвращались. Этого хватало, чтобы управляющий и его помощники были заняты с утра до ночи, пусть даже объем операций по современным меркам кажется небольшим.

Таблица 30

Данные о производительности и прибыли суконной мануфактуры «Лоренцо де Медичи и Таддео ди Филиппо и K°.», 1408–1429 гг.

a Эта позиция отражает позднейшие уточнения.

b Эта цифра согласуется с итогом, приведенным в таблице 8.

c Прибыль распределялась следующим образом: в периоды А и Б 7/24 причитались Таддео, а из оставшегося 1/9 – Пьеро ди Микеле ди Бальдо и 8/9 – Банку Медичи. В периоды В и Г 1/3 причиталась Таддео ди Филиппо, а 2/3 – Банку Медичи. В периоды Е и Ж 1/3 причиталась Лионардо д’Аньоле де Бальони, а из оставшегося 1/3 – Таддео и 2/3 – Банку Медичи.

Конечно, Альфред Дорен прав в том, что по своему характеру флорентийская суконная промышленность была капиталистической. Она имела сложную организацию и в большой степени зависела от устойчивого притока капитала. Однако речь шла об оборотном, а не основном капитале. Средства, вкладываемые в оборудование или, по марксистской терминологии, в средства производства, были ничтожными, а амортизация даже не учитывалась как одна из составляющих стоимости. В соответствии с описанием, которое можно найти в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, капитал суконной мануфактуры был возобновляемым фондом, который применялся на то, чтобы «усадить за работу трудолюбивых людей» и снабдить их материалами, которые, в законченном виде, продавались для пополнения фонда. Использовались лишь простые орудия труда, которые, как правило, принадлежали рабочим. Хотя они, таким образом, владели «средствами производства», они тем не менее зависели от заработков, которые выплачивал работодатель. Работодатель снабжал работников материалами и брал на себя труд поиска рынка для готовой продукции. Благодаря широкому распространению разделения труда производство нуждалось в организации. Эту функцию брал на себя управляющий, который, как показывают документы из архива Медичи, не обязательно являлся владельцем или частичным владельцем мануфактуры: он мог вообще не вкладывать в нее капитал. Таким образом, управление стало особой функцией, иногда совершенно отделенной от владения.

Во Флоренции производство сукна из шерсти включало не менее 26 различных стадий; это был сложный процесс, в котором возникало много технических и управленческих проблем. Отдельные стадии группировались, и можно вычленить 5 основных этапов: подготовка шерсти, мотание, кручение и прядение, окрашивание и аппретура.

Подготовительный процесс можно подразделить на несколько вспомогательных этапов: чесание или щипание шерсти, сортировка, промывка, очистка, трепание и гребнечесание или прочесывание (в зависимости от вида шерсти). Только эти операции, за исключением промывки, выполнялись в помещении предпринимателя. Сортировщики шерсти в силу своего опыта часто выступали в роли посредников и советовали управляющим мануфактурой купить ту или иную шерсть. Благодаря своим техническим навыкам они высоко ценились и получали сравнительно высокую плату. Более того, поскольку их услуги не требовались в течение всего года, они не зависели от одного предпринимателя; обычно в число их клиентов входили несколько фабрикантов-суконщиков, и они переходили от одного к другому.

После прочесывания и сортировки шерсть посылалась на промывку. Промывку производили шерстемойщики за пределами мануфактуры; во Флоренции ремесленники-шерстемойщики жили на берегах канала Гора, поскольку им требовалось много воды. Судя по архиву Медичи в Гарвардском университете, шерстемойщикам платили фиксированную ставку за 100 фунтов промытой шерсти, которая возвращалась к фабриканту, и еще что-то за фунт квасцов, которые применялись для удаления жира. В ходе промывки шерсть значительно теряла в весе, до 20 % или больше, и партии сильно отличались по весу в зависимости от качества, происхождения и состояния необработанной шерсти. Конечно, суконщик по опыту примерно мог определить объем примесей. Тем не менее в этом, как кажется, проявлялся один из главных недостатков раздаточной системы: поскольку большая часть работ производилась за пределами мануфактуры, у фабриканта-суконщика не было эффективных средств контроля за браком и отходами, что вело к мелкому воровству и небрежности.

После промывки шерсть возвращалась в помещение мануфактуры, где ее очищали при помощи ножниц, трепали, а затем кардовали или вычесывали, в зависимости от длины волокна. Во Флоренции такие операции, одни из немногих, производились в помещении самой мануфактуры, под зорким взглядом десятника, который назывался capodieci. Трепание, вычесывание и кардование считались черной работой; это был монотонный процесс, требовавший не тонких навыков, а скорее большой мышечной силы. Среди рабочих, занятых в текстильной промышленности, трепальщики, кардовальщики и чесальщики считались самыми неквалифицированными, самыми безответственными, самыми презираемыми – и самыми низкооплачиваемыми. Даже Святой Антонин, архиепископ Флоренции, называл их безнравственными и несдержанными на язык буянами, подверженными отвратительным порокам. Отчасти он возлагал вину за это на мастеров, которые не сдерживают своих рабочих и не берут на себя никакой ответственности помимо выдачи оговоренной платы. Некоторые из них даже обманывают рабочих, платя натурой или фальшивой монетой. Собственно говоря, фабрикант-суконщик имел дело только с десятниками, которые уже нанимали рабочих. Ввиду таких общественных условий не приходится удивляться, что именно трепальщики и чесальщики возглавили восстание чомпи в 1378 г., как и все мятежи, которые возникали во Флоренции, когда массы были доведены до отчаяния голодом или распространявшейся и продолжительной безработицей.

Десятник – первый в цепочке промышленных факторов или субподрядчиков, которых называли fattori sopra I lavoranti и чью значимость еще не до конца поняли ученые, которые занимаются суконной промышленностью Флоренции. Эти факторы стояли между фабрикантом-суконщиком и рабочими. Факторы отвечали перед работодателем за завершение работы, которую они брались исполнить. Им платили в зависимости от производительности, на сдельной основе. Фактор сам нанимал необходимых помощников или рабочих, распределял задания, надзирал за исполнением и платил им из собственного вознаграждения. Управляющий-фабрикант имел дело только с факторами или субподрядчиками и не имел ничего общего с низшими рабочими, чьи имена даже не фигурируют в зарплатной ведомости или в кассовой книге. Туда записывались только суммы, выданные факторам.

Кручение, второй основной этап в производстве сукна, вплоть до XVIII в., когда изобрели прядильную машину «дженни», занимало много времени. Хотя процесс требовал значительного навыка, он был не слишком утомительным и в случае необходимости мог сочетаться с укачиванием младенца. Во Флоренции кручение в основном было побочным источником заработка для сельских жительниц, которые жили в пригородах. Из-за того что для фабрикантов было бы крайне непрактично иметь дело с каждой из крутильщиц, задачу также поручали промышленным факторам или субподрядчикам, которые ездили по деревням на муле или ослике, развозили шерсть и собирали готовую пряжу. Субподрядчики делились на stamaiuiolo, которые занимались вычесанной шерстью, которая наматывалась на ручные прялки, и lanino. Последние занимались кардной шерстью, из которой производили нить с помощью самопрялки. Субподрядчики платили крутильщицам из того, что они получали от фабриканта; они же отвечали перед фабрикантом за все потери материала. Хотя платили крутильщицам мало, из-за низкой производительности кручение было дорогим процессом. Судя по надежным данным, взятым из бухгалтерских книг, расходы на кручение превосходили расходы на кардование и ткачество.

Следующим шагом после кручения было ткачество, самый важный этап в производстве сукна. Перед тем как ткач начинал работу, следовало подготовить основу. Эту операцию обычно поручали женщинам, которым платили сдельно. В Средние века уток сукна изготавливался из кардной пряжи, а основа – из гребенной. Для утка обычно требовалось в два раза больше пряжи, чем для основы.

Скорее всего, во Флоренции измеряли основу сами ткачи. Ткачи были мелкими ремесленниками, которые работали дома. Некоторые из них владели двумя или тремя ткацкими станками. Они нанимали учеников, которые ткали более грубые ткани. Поскольку в то время быстрого (летающего) челнока еще не изобрели, для того, чтобы работать на более широких станках, требовались два человека: ткач, который поднимал и опускал передаточный механизм, и помощник, который протаскивал челнок.

В партнерских соглашениях, имевших отношение к текстильной промышленности, иногда оговаривалось, что одной из главных обязанностей управляющего является наблюдение за работой ткачей, то есть их буквально отправляли «к станку». Очевидно, работодатель имел право приходить домой к ткачу, чтобы убедиться, что работа выполняется должным образом и в соответствии с графиком. Подобная практика вызывалась не желанием угнетать бедных ткачей, а вполне закономерной заботой о поддержании качества. Станки, хотя и были довольно дорогим оборудованием, обычно принадлежали ткачам. В Гарвардском архиве Медичи не удалось найти подтверждение мысли Альфреда Дорена о том, что хозяева часто платили ткачам авансом под залог станков, либо для того, чтобы привязать ткачей к службе, либо для того, чтобы легче было их эксплуатировать. Зато архивные документы показывают, что владельцы мануфактур помогали ткачам, покупая для них станки и позволяя им расплачиваться за покупку еженедельными порциями, которые вычитались из их заработной платы. В 1534 г., судя по Гарвардскому архиву Медичи, станок стоил 42 пиччоли, или 6 флоринов, что приблизительно соответствовало заработку ткача за 6 недель. Если считать архив надежным источником, среди ткачей наблюдалась большая текучка; вместо того чтобы работать на одного нанимателя, они переходили от одного к другому в поисках лучших условий. Не все ткачи были одинаково искусны или надежны. Наверное, лучшим не составляло труда найти работу; менее усердные, судя по всему, становились первыми жертвами безработицы, когда дела шли на спад и суконщики экономили, потому что запасы не распродавались.

Ткачам платили сдельно; сдельная оплата значительно варьировалась в зависимости от длины и типа пряжи, например, простое было волокно или с диагональным (саржевым) переплетением. Назначение соответствующих расценок было не такой простой задачей и часто становилось источником трений между работодателями и рабочими.

Трудно сказать, сколько станков работало в типичной мануфактуре, потому что производительность была непостоянной и во многом зависела от оборота запасов. Даже при самых благоприятных условиях этот оборот был медленным, меньше двух раз в год, поскольку процесс производства обычно занимал свыше полугода. В типичной мануфактуре с капиталом в 4 тыс. флоринов, скорее всего, работало от 4 до 8 ткацких станков, в зависимости от условий и графика производства. Вряд ли на многих флорентийских суконных мануфактурах имелось больше 10 станков, которые работали одновременно.

В отличие от шелка шерстяная ткань, сходившая с ткацкого станка, не считалась готовой. Перед тем как предлагать ее на продажу, ее необходимо было свалять, растянуть на ширильной раме и подвергнуть еще нескольким процессам. Во Флоренции из-за распространенного разделения труда в данной отрасли промышленности на каждом этапе завершающего процесса работали разные ремесленники.

Так, валяние проводилось кустарями-ремесленниками, которые работали на сукновальных машинах в сельской местности вблизи водоемов, которые служили источниками и воды как таковой, и энергии для работы молотами. В XV в. сукновальные машины находились в собственности богатых землевладельцев, которые сдавали их внаем валяльщикам. Кроме того, сукновальные машины принадлежали Корпорации суконщиков.

Операцию растяжения или растяжки проводили в больших помещениях, называемых tiratoi (волочильни, места для натягивания и просушки), которые в XV в. принадлежали Корпорации суконщиков. Эти tiratoi представляли собой просторные залы под остроконечными крышами – единственные здания во Флоренции, которые в каком-то смысле предвосхищали современные фабрики. Подобно церквам и другим крупным зданиям, tiratoi выделялись на планах старого города, например на плане, созданном Домом Стефано Бонсиньори в 1584 г. В 1498 г. Корпорация суконщиков владела семью или восемью tiratoi, но четырьмя крупнейшими были: Tiratoio all’Uccello, расположенная в Олтрарно возле ворот Сан-Фредьяно, Tiratoio delle Grazie рядом с одноименным мостом, Tiratoio degli Angeli, расположенная на современной улице дельи Альфани за Воспитательным домом, и Tiratoio della Pergola, которая стояла на месте нынешнего театра, носящего то же название. Два из этих внушительных сооружений еще существовали в начале XIX в.: Tiratoio all’Uccello было уничтожено пожаром, а Tiratoio delle Grazie, крупнейшее из четырех сооружений, снесли, чтобы освободить место для нынешнего Palazzo della Borsa, где размещаются фондовая биржа и Торговая палата. Tiratoi были оснащены рамами и другими механизмами, которые рабочие арендовали у руководства корпорации.

За исключением валяльщиков и волочильщиков почти все остальные участники завершающего этапа – чистильщики суровья, ворсильщики, стригали и так называемые штопальщики, которые исправляли недостатки ткачества, – очевидно, работали дома или в собственных мастерских. Подобно большинству других рабочих, которых нанимали флорентийские суконщики, рабочим, проводившим завершающий этап, платили сдельно, обычно по твердой ставке за кусок сукна стандартной длины. Все участники завершающего этапа работали не на одного работодателя, а всегда на нескольких. Причина была технической: так как все процессы на завершающем этапе были краткосрочными, не было ни одного промышленника, чья производительность была настолько большой, чтобы валяльщик, ворсильщик и пр. были постоянно заняты. Вот еще одно доказательство того, что во Флоренции не было полностью объединенных сукновальных фабрик.

Крашение не занимало определенного места в процессе производства, поскольку сукно могло окрашиваться на стадии шерсти, пряжи или ткани. Соответственно окрашивание происходило после любого из трех этапов: мытья, прядения или ворсования. Во Флоренции окрашиванием занимались мелкие компании – с одним или несколькими владельцами, – которые владели некоторым капиталом и нанимали нескольких работников. Их статус был выше, чем у других категорий рабочих-суконщиков. Сами Медичи не гнушались создавать компанию с мастерами-красильщиками. Конечно, капитал таких компаний был еще меньше, чем капитал, вложенный в типичную суконную мануфактуру. Красильщики работали не на одного работодателя, но обычно имели клиентуру из нескольких промышленников-суконщиков.

Во Флоренции существовало две основные группы красильщиков: tintori di guado и tintori d’arte maggiore. Первые использовали в качестве основных краситель синего цвета, получаемый из вайды, а также индиго, а вторые окрашивали кармином, мареной, серным колчеданом и другими веществами, придавая ткани все оттенки красного, пурпурного, коричневого и желтого. Небольшая группа красильщиков, называемых tintori d’arte minore, окрашивала только дешевые ткани, которые не шли на экспорт. Подобно другим ремесленникам в текстильной промышленности, красильщикам платили сдельно. Ставки варьировались в зависимости от используемых красителей. Фабрикант-суконщик часто сам поставлял им красители, очевидно, для того, чтобы не сомневаться в их качестве. Бухгалтерия Медичи не подтверждает вывода Дорена о том, что корпорация или промышленники получали дополнительную прибыль, продавая красильщикам красители. Более того, ни о какой продаже речь не шла, потому что, судя по записям, цена красителей непосредственно закладывалась в стоимость. В отличие от лиц, работающих по найму, красильщики не получали еженедельных выплат; им платили довольно большие суммы. Иногда они получали плату натурой, что вызывало много протестов.

До нас не дошли конторские книги мануфактур, принадлежавших правящим Медичи, но в Гарвардском университете сохранились книги другой ветви семьи. Можно смело предположить, что методы бухгалтерии в разных ветвях семьи почти не отличались друг от друга. Более того, в данной отрасли они были более или менее единообразными, потому что все компании сталкивались с одними и теми же проблемами.

Из-за многоэтапного процесса производства сукна возникала необходимость вести довольно сложные записи. Помимо бухгалтерских книг, которые были стандартными во всех флорентийских компаниях, суконным мануфактурам приходилось вести ряд дополнительных книг, чтобы отслеживать материалы, розданные на разных этапах производственного процесса. Эти книги назывались libro dei filatori (в них записывались расчеты с промышленными факторами или субподрядчиками, которые распределяли шерсть среди прядильщиц), libro dei tessitori, где велся учет материалов, розданных ткачам, libro dei tintori, где велись счета с красильщиками, и libro dei lavoranti, в которых учитывалась готовая продукция, поступавшая в распоряжение фабриканта-суконщика. Подробности в процедуре учета могут слегка отличаться в разных компаниях. Часто libro dei filatori и libro dei tessitori велись в одной книге, а libro dei tintori и libro dei lavoranti – в другой. Кроме того, велись quaderno di cassa, которые в ряде компаний представляли собой своего рода книги учета заработной платы: на сторону дебита заносились еженедельные авансы, выплачиваемые каждому рабочему, а на сторону кредита – его заработная плата. В большинстве компаний вели также кассовую книгу, в которую записывали доходы и расходы, за вычетом заработков, которые выплачивались периодически крупной суммой.

Серьезное осложнение проистекало оттого, что фабрикант-суконщик имел дело с двумя валютами. С субподрядчиками и рабочими по найму он расплачивался лирой ди пиччоли (серебряной валютой), а расчеты с красильщиками, покупателями и торговцами шерстью велись в золотых флоринах. Отсутствие фиксированного курса между двумя валютами серьезно тормозило нормальный бухучет и мешало введению двойной бухгалтерии. Прибыль определялась через неравные интервалы путем вычитания расходов и первоначальных инвестиций из общей суммы активов.

Некоторые компании пошли дальше и вели записи, которые позволяли с большой точностью высчитать затраты на производство каждой штуки сукна. Так было положено начало учету производственных затрат, хотя первоначально целью данной меры был учет товаров в процессе и предотвращение брака и мелкого воровства. Тем не менее собранные таким образом сведения уже использовались для определения издержек, а архивы Датини свидетельствуют о том, что они применяли систему коэффициентов для распределения накладных расходов на каждую штуку сукна. Такая рациональная процедура подтверждает высокий уровень технической грамотности и управленческих навыков. Пока у нас нет доказательств того, что эту систему переняли другие компании, но все сохранившиеся документы еще не были изучены, даже поверхностно.

К налоговой декларации Медичи за 1427 г. приложена ведомость активов и пассивов для суконной мануфактуры, управляемой их банком (таблица 31). Такая ведомость не является балансовым отчетом в полной мере, поскольку активы превосходят пассивы плюс собственный капитал предприятия – решающее доказательство того, что бухгалтерские книги велись не в соответствии с двойной бухгалтерией. Более того, ведомость нельзя назвать полной: в ней не приводится стоимость товаров в процессе производства или сырья и готовой продукции на складе. Несмотря на такие пробелы, ведомость активов и пассивов позволяет многое прояснить.

Капитал суконной мануфактуры составлял 4500 флоринов, из которых Медичи внесли 3800 флоринов, а управляющий, Таддео ди Филиппо, – 700 флоринов. Вдобавок имелись 1500 флоринов накопленной прибыли, которую партнеры оставили в деле, доведя размер капитала до 6 тыс. флоринов, плюс неоговоренная сумма текущей прибыли, которая оставалась нераспределенной. Помощником управляющего был Лионардо д’Аньоло Бальони, который не имел доли в капитале, но тем не менее к нему относились как к третьему партнеру, и ему причиталась 1/6 часть прибыли. Оставшиеся 5/6 распределялись следующим образом: 2/3 – Банку Медичи и 1/3 – Таддео ди Филиппо.

Очевидно, почти все сукно продавалось на месте экспортерам – как отдельным купцам, так и компаниям торговых банкиров. Основная часть предназначалась флорентийскому отделению Банка Медичи. Судя по всему, крупнейшим рынком сбыта являлся папский двор, поскольку римский филиал был должен суконной мануфактуре значительную сумму, видимо за сукно, посланное по консигнации. Торговцы мануфактурными товарами во Флоренции и соседних городах не считались сколько-нибудь значительными клиентами. Какое-то количество сукна, правда очень небольшое, продавалось напрямую покупателям, все из которых принадлежали к кругу Медичи. Одной из них была донна Джиневра, жена Лоренцо ди Джованни де Медичи. Во всяком случае, в финансовой декларации не подтверждается та точка зрения, что у флорентийских фабрикантов-суконщиков имелась сложная организация торговли и агенты, рассредоточенные по всей Европе. Внимание производителя сукна было сосредоточено на производстве, а экспортная торговля находилась главным образом в руках крупных торговых компаний. Они распределяли флорентийское сукно по всей Италии, их главному рынку. В числе лучших покупателей были венецианцы, которые скупали сукно для реэкспорта на Балканы и в страны Леванта. В Испании условия были не такими благоприятными из-за острой конкуренции со стороны фламандских тканей, особенно из Вервика, которые удерживали свои позиции на рынке. В Северной Европе спросом пользовался итальянский шелк, но, очевидно, не флорентийское сукно.

Таблица 31

Ведомость активов и пассивов суконной мануфактуры, управляемой Таддео ди Филиппо в соответствии с налоговой декларацией катасто за 1427 г.

Долгое время степень эксплуатации в флорентийской шерстяной промышленности считалась темой противоречивой. Во всяком случае, следует подчеркнуть, что основной причиной для плохих условий жизни рабочих была не эксплуатация, а низкая производительность. Даже если бы эксплуатации вовсе не было, уровень жизни рабочих был бы ненамного выше, поскольку не требует доказательства, что общество, какой бы ни была его организация, плановая или неплановая, не может потреблять то, что оно вначале не произвело. Эксплуатация возникала из-за того, что фабриканты-суконщики находились в гораздо лучшей рыночной позиции, чем рабочие-суконщики, и пользовались цеховой властью, чтобы не дать последним создавать никаких объединений, даже под прикрытием религиозных общин. Представители церкви клеймили подобные объединения, называя их монополиями и заговорами, призванными ограничить свободу.

В уставе корпорации суконщиков (Arte della Lana) особо запрещались все «тайные собрания» или «общины», образуемые ремесленниками или рабочими в противовес корпорации. От них требовали присягнуть, что они не будут вступать в такие организации. Не будет анахронизмом сказать, что в качестве предварительного условия найма от рабочих требовали подписать нечто вроде обязательства о невступлении в профсоюз. Попытки нарушить такое правило влекли за собой серьезное наказание. В 1345 г. некоего чесальщика по имени Джуто Брандини приговорили к смерти и казнили за то, что он пытался образовать «братство» или рабочий союз. В приговоре, текст которого дошел до наших дней, Брандини обвиняется в том, что он «движим сатанинским духом», из-за чего предлагает вредоносные «новшества», подвергает опасности собственность и нарушает мир и порядок. В архивах задокументированы несколько других случаев, которые доказывают, что корпорация, не колеблясь, прибегала к решительным мерам против любых агитаторов, которые угрожали посеять смуту среди рабочих.

Хотя Антонин Пьероци, архиепископ Флоренции, был хорошо знаком с социально-бытовыми условиями в флорентийской суконной промышленности, он относился к мятежным рабочим движениям не менее неодобрительно, чем другие средневековые моралисты. Тем не менее он укоряет тех работодателей, которые, пользуясь бедностью и нуждой рабочих, платят им меньше средних расценок. Значит, текущие расценки определялись спросом и предложением на рынке труда. Антонин Флорентийский еще более сурово обличает работодателей, которые, движимые скорее жадностью, чем необходимостью, не платят рабочим в срок или заставляют рабочих принимать плату натурой или фальшивыми монетами. Правда, неясно, имел ли в виду архиепископ Флоренции какого-то конкретного работодателя или группу в целом, потому что корпорации суконщиков и шелковщиков, возглавляемые крупными промышленниками, иногда оказывали давление на флорентийское правительство с целью обесценить серебряную валюту (монета ди пиччоли), чтобы понизить реальную плату, не трогая номинальные расценки. Система оплаты труда товарами существовала и в суконной, и в шелковой промышленности. Наверное, большее распространение она получала во времена спада, а не процветания, потому что работодатель, который расплачивался товарами, рисковал сбить цены на рынке своей продукции.

Самой большой опасностью, угрожавшей рабочим, были продолжительная безработица, поскольку суконная промышленность была подвержена резким взлетам и падениям из-за своей зависимости от зарубежных рынков и чувствительности к таким потрясениям, как война, голод и эпидемии. В 1378 г., во время восстания чомпи, одним из главных народных требований к суконщикам было производить в среднем 2 тыс. штук сукна в год, чтобы поддерживать занятость рабочей силы. План полной занятости провалился, потому что суконщики отказались пойти навстречу восставшим. Но, даже если бы хозяева не оказали сопротивления, такой план вряд ли увенчался бы успехом: сколь долго фабриканты могли бы сохранять за рабочими плату во время спада, когда доходы от продаж резко снижались? Следует пояснить, что объем производительности зависел от спроса, а промышленники, как хозяева, так и рабочие, не имели власти над потребителями.

Даже в обычные времена флорентийские ремесленники и рабочие не перерабатывали: из-за того что, по цеховым уставам, запрещалось работать по воскресеньям и в многочисленные церковные праздники, в году набиралось не более 275 рабочих дней. Рабочий день продолжался от рассвета до заката с одним перерывом на обед зимой и двумя – летом. Конечно, такие условия труда были не у всех, а только у чесальщиков и ворсильщиков, которых нанимали поденно. Те, кому платили сдельно и кто работал дома, могли рассчитывать рабочее время, как им было удобно, но, конечно, работа по ночам запрещалась цеховыми уставами. Естественно, у рабочих, которые стремились обеспечить семью хотя бы на минимальном уровне, почти не было возможностей бездельничать в рабочие дни. Условия труда в шелковой промышленности были чуть лучше, чем в суконной, особенно для ткачей, которые изготавливали парчовые ткани и фигурный бархат. Они получали сравнительно высокое вознаграждение, потому что считались высококвалифицированными рабочими.

Организация шелковой промышленности была основана на тех же принципах, что и в суконной промышленности, но между ними имелись заметные различия. Во-первых, шелк-сырец, в отличие от шерсти, уже является нитью, которая получается после скручивания нескольких волосков или прядей, выходящих из кокона. Во-вторых, шелковая ткань не требует окончательной отделки (аппретуры) после того, как сходит с ткацкого станка. Поэтому изготовление шелковой ткани включает в себя меньше этапов, чем изготовление сукна. Более того, процесс производства в XIV в. был уже настолько механизирован, что до XIX в., когда изобрели станки с механическим приводом, в шелковой промышленности почти не наблюдалось прогресса.

Главными этапами в производстве шелка были и остаются следующие: 1) размотка коконов; 2) шелкокручение; 3) обработка нитей водяным паром; 4) окрашивание; 5) ткачество. Не будем останавливаться на первом этапе, поскольку размотка коконов почти всегда производилась не во Флоренции, а в тех регионах, где выращивали тутового шелкопряда. В XV в. шелк-сырец высшего качества поступал из Модильяны в окрестностях Фаэнцы. Другие итальянские центры шелководства находились возле Пистойи, в Анконе (область Марке), в Абруцци, в Калабрии и на Сицилии. Хотя итальянский шелк-сырец пользовался спросом среди флорентийских производителей шелковых тканей, спрос превосходил предложение, и запасы приходилось пополнять с помощью импорта из-за границы, главным образом из Испании, а также из Малой Азии, Грузии и даже из Китая. Китайский шелк поступал в Европу через генуэзские черноморские колонии Каффа (современная Феодосия) и Тана (современный Азов). Однако этот источник снабжения в конце концов пересох, так как войны и анархия то и дело закрывали шелковый путь по азиатским степям.

Еще до XV в. шелкокручение стало механизированным процессом. Его выполняли на особом станке, который назывался сучильной или прядильной машиной. Станок состоял из двух круглых рам: внешней, неподвижной, и внутренней, которая вращалась вокруг вертикальной оси наподобие турникета. Каждая рама была разделена вертикально на одинаковое количество секторов, обычно их было 10 или 12. Внешняя рама обычно снабжалась несколькими рядами шпулек. В каждом ряду имелось по одной шпульке на сектор и по нескольку коклюшек для каждой шпульки. Внутренняя рама, приходя в движение, вызывала медленное вращение шпулек, а коклюшки в стеклянных гильзах вращались гораздо быстрее. Шелк скручивался в прочные нити, переходя через S-образные проволочные ушки с быстро вращавшихся коклюшек на медленно вращавшиеся шпульки. Поскольку шелкокручение было по большей части механизированным процессом, за работой машины следили всего один или два помощника, чьей главной задачей было соединять порвавшиеся нити. Сучильная машина давала экономию в рабочей силе и заменяла несколько сотен шелкокрутильщиков, которые работали вручную. В 1385 г. одна сучильная машина из Лукки, по описаниям, состояла из пяти рядов по 96 коклюшек, то есть имела в целом 480 коклюшек. Судя по подробной статье в «Энциклопедии» Дидро, такие машины продолжали применяться до XVIII в. без каких-либо заметных изменений или усовершенствований.

Очевидно, шелкоткацкие станки, распространенные во Флоренции, имели меньше коклюшек, чем станки из Лукки, – возможно, из-за того, что непостоянное течение Арно не позволяло применить водную энергию, которая использовалась в Лукке. Во Флоренции некоторые сучильные машины располагались вдали от реки, на окраинах города, возле ворот Сан-Галло на улице, носящей то же название. Скорее всего, шелкопрядильщики были мелкими ремесленниками, которые работали с одним-двумя помощниками и пользовались известной степенью независимости, потому что они работали не на одного хозяина, а брали заказы у нескольких владельцев мануфактур. Во всяком случае, шелкоткацкий станок, хотя и был сложной машиной, не вызвал роста фабрик в современном смысле слова.

Целью выварки, третьего главного этапа в производстве шелка, было удаление серицина (клееобразного природного белкового слоя), который вплоть до того этапа являлся достоинством, но после мешал окрашиванию. В Лукке выварку производили с помощью выварочной машины, а во Флоренции процесс выварки сочетался с окрашиванием. После выварки шелк становился блестящим и мягким, жемчужно-белого цвета. Для того чтобы он стал чисто-белым, его отбеливали, окуривая серой. Разумеется, другие цвета получались путем окрашивания мотков пряжи.

Окрашивание было процессом, требовавшим осторожности. В трактате XV в., посвященном флорентийской шелковой промышленности, подробнейшим образом описываются применявшиеся тогда способы окраски. Все они более или менее различались в зависимости от красителей. Как и в сукновальной промышленности, красильщики были мелкими ремесленниками, не привязанными к одному хозяину. Им тоже платили сдельно. В основном красители поставлялись фабрикантом, в первую очередь для того, чтобы предотвратить брак или порчу.

Перед ткачеством необходимо было подготовить основу. Во Флоренции такую работу поручали как мужчинам, так и женщинам. Ткачество оставалось самым важным этапом в производственном процессе, особенно в случае фигурного плетения, которое требовало сложных станков и высокой квалификации. Такие станки были довольно дорогими предметами оборудования, и часто случалось, что ткач занимал необходимые средства у фабриканта и расплачивался постепенно, путем еженедельных или ежемесячных вычетов из заработков. Эта система подразумевала серьезное неудобство: работник вынужден был оставаться у одного и того же хозяина, пока полностью не расплатится с долгом. Подобное положение способствовало злоупотреблениям и эксплуатации.

Ткачам платили сдельно; ставки очень различались в зависимости от времени и квалификации, которые требовались для данной работы. Судя по вышеупомянутому трактату XV в., ставки варьировались от 6 ш. пиччоли за braccio (локоть) простой тафты до 18 фунтов пиччоли за braccio тяжелой золотой парчи. Правда, на то, чтобы выткать 50 локтей тафты, уходил всего месяц, а на то, чтобы произвести такое же количество парчи, требовалось более 6 месяцев. Тем не менее существовала большая разница в плате. На парче ткач около 1460 г. мог заработать в год свыше 700 фунтов пиччоли, или около 130 флоринов, – эта цифра вдвое больше, чем жалованье кассира в Банке Медичи. С другой стороны, ткачиха, которая изготавливала тафту, с трудом зарабатывала 145 фунтов пиччоли, или около 27 флоринов, за целый год. Несмотря на стимул в виде хороших заработков, высококвалифицированных ткачей парчовых тканей, очевидно, было мало, им не приходилось конкурировать за работу, потому что среди фабрикантов-шелковщиков существовал большой спрос на их услуги.

Как правило, ткачи работали дома, а не в мастерской хозяина. В поправке к цеховому уставу, вступившем в силу в 1429 г., особо оговаривалось, что производители шелка, даже если они владеют станками, должны относиться к ткачам как к мастерам (maestri), а не простым рабочим (lavoranti). Целью такого условия, было, очевидно, не дать хозяевам ставить станки в собственных мастерских. Они должны были раздавать работу обычным способом и не платить меньше минимальной сдельной ставки, установленной корпорацией. Это правило вызывалось не столько заботой о процветании рабочих, сколько страхом, что ткачи и прочие квалифицированные ремесленники, возмутившись из-за потери независимости, могут эмигрировать и поселиться в других городах, которым не терпелось учредить у себя конкурирующие шелковые мануфактуры. В корпорации шелковщиков власть принадлежала промышленникам-фабрикантам; хотя ремесленники не могли записываться в их корпорацию и не имели права занимать цеховых должностей, тем не менее они подпадали под цеховую юрисдикцию и дисциплину и обязаны были присягнуть, что будут соблюдать цеховой устав. Такая присяга была необходимым условием для их найма.

Шелк был не только дороже шерсти; в шелковой промышленности широко применялись такие драгоценные материалы, как золотая и серебряная нить. В результате насущной проблемой было мелкое воровство, гораздо более серьезное, чем в суконной промышленности. Нет ничего удивительного в том, что корпорация принимала строгие меры против этого зла. Никому не разрешалось покупать шелк из подозрительного источника, то есть у человека, который не был постоянным торговцем – купцом или фабрикантом. Укрыватели краденого должны были вернуть похищенный товар законным владельцам и вдобавок заплатить большой штраф. Без прямого согласия руководства корпорации как лицензированным закладчикам, ссужавшим деньги под залог, так и не имевшим лицензии ростовщикам запрещалось предоставлять ссуды под залог любого материала, связанного с шелковой промышленностью. Ремесленники, ученики или факторы, обвиненные в воровстве, заносились в черный список, и после того их не имел права нанимать ни один член корпорации. Поскольку многие преступники были так бедны, что им нечем было платить штраф, руководство корпорации своей властью накладывало на них другие виды наказания: порку, колодки или выставление к позорному столбу. К подозреваемым в воровстве или вредительстве разрешалось даже применять пытки.

Конечно, фабриканты применяли меры предосторожности: взвешивали материалы перед тем, как раздавали их, и снова взвешивали, получая готовую продукцию от работников. Трудность заключалась в том, что на разных этапах производственного процесса происходила утруска и усушка, на что необходимо было делать скидку. Чтобы предотвратить мошенничество, такие скидки по цеховому уставу урезались до минимума; так, ткачи отвечали за любую недостачу свыше 1/6 унции на фунт в случае простых тканей и 1/3 унции на фунт в случае фигурного бархата, парчи и атласа. Кроме того, рабочие отвечали за любую порчу, вызванную недостатком профессионального мастерства, вследствие халатности или злого умысла. По уставу, если работник ненадлежащим образом исполнял свои обязанности, хозяин имел право взыскать долг с его ближайших родственников и даже с его «подруги». В свою очередь, мужья и сыновья ткачих, занятых в производстве шелковых тканей, отвечали за своих жен и матерей.

Как правило, корпорация не поощряла оплату труда товарами; в уставе содержалось требование, чтобы заработки выплачивались деньгами, а не натурой. У подобного распоряжения, скорее всего, две причины: во-первых, цеховые старшины сознавали, что выплаты товарами портят рынок, потому что работники, чтобы раздобыть деньги, скорее всего, будут продавать выданные в счет платы товары по сильно сниженным ценам; во-вторых, терпимое отношение к подобной практике не способствовало предотвращению мелкого воровства и, более того, вступало в противоречие с цеховым принципом, согласно которому торговать шелковыми тканями имели право только промышленники, купцы и розничные торговцы, состоящие в корпорации. В 1420 г. приняли поправку к уставу, где делалось два исключения из правила. Владельцам шелковых мануфактур разрешалось продавать красители красильщикам, а также платить другим работникам часть – до 1/4 заработков – продуктами: зерном, вином, маслом или мясом.

Судя по бухгалтерским книгам торговца шелком Андреа Банки, он в больших количествах закупал вино и растительное масло, а затем перепродавал их работникам более мелкими партиями, скорее всего ниже розничной цены. Нет доказательств того, что работников эксплуатировали или принуждали. Андреа Банки был проницательным предпринимателем, который наверняка понимал, что недовольство не принесет ему ничего хорошего. Почти наверняка он стремился вызвать расположение ткачей, продавая им вино и масло по выгодной цене.

В соответствии с предпринимательской политикой, которой следовали Медичи, бремя организации процесса и надзора за производством всецело лежало на плечах младшего, или управляющего, партнера. Старшим партнерам не следовало докучать техническими подробностями, например, спрашивать, какие ткани изготавливать – простые или узорные, какой выбрать узор или какую цветовую гамму. Подобные вещи старших партнеров не волновали; решать вопросы предстояло управляющему. Ожидалось, что он будет производить только товар, который хорошо продается и будет иметь быстрый оборот, потому что иначе средства окажутся замороженными, а прибыль снизится.

Из-за того что шелковые ткани относились к предметам роскоши, их покупателями были представители правящих классов, главным образом высшее духовенство, придворные и аристократы. В результате флорентийская шелковая промышленность в еще большей степени, чем суконная, зависела от зарубежных рынков. Продукция большинства шелковых мануфактур, несомненно, продавалась на месте купцам, которые вели международную торговлю. Они перепродавали ткани за границу. Более крупные шелковщики, такие как Банки, иногда выступали не только в роли производителей, но и в роли экспортеров. За границей их представляли собственные агенты, которым они посылали партии товара на условиях консигнации. Такой способ распределения, конечно, подразумевал больший риск и более медленный оборот инвестированного капитала. Шелковая мануфактура Медичи пользовалась тем преимуществом, что входила в концерн, имевший филиалы и корреспондентов, разбросанных по всей Италии и Западной Европе. Ожидалось, что они будут продвигать продукцию мануфактуры Медичи на зарубежных рынках. Успеха удавалось добиться не всегда: вкусы покупателей различались, и клиенты часто отдавали предпочтение изделиям конкурирующих шелкопрядильных центров, таких как Лукка или Венеция.

Одним из главных посредников был римский филиал, который имел тесные связи с папским двором, где покупали много дорогих узорчатых бархатных и парчовых тканей, из которых шили литургическое облачение. Миланский филиал Банка Медичи пользовался своими связями с двором герцогов Сфорца, одним из самых величественных в Европе, и принимал у придворных заказы на шелковые ткани. Однако почти все они импортировались из Венеции, потому что миланцы предпочитали флорентийским шелкам венецианские. В Брюгге долгое время ситуация была такой же, если не хуже, из-за прочной позиции луккских шелков, которые уверенно продвигали Дино Рапонди, Джованни Арнольфини и другие уроженцы Лукки, приближенные к бургундскому двору. Естественно, они отстаивали интересы своего родного города. И только в 1464 г., после того, как Джованни Арнольфини перешел на службу к Людовику XI, Томмазо Портинари, управляющему филиалом Банка Медичи в Брюгге, удалось получить при дворе заказ на флорентийский шелк. Первые по-настоящему крупные заказы поступили лишь в 1468 г. по случаю свадьбы Карла Смелого и Маргариты Йоркской, сестры Эдуарда IV. Кстати, этот брак оказался благом и для лондонского филиала, у которого Эдуард IV закупил весь шелк для приданого своей сестры и ее свиты. Более того, на протяжении всего XV в. Лондон был лучшим рынком для флорентийских шелков, чем Брюгге. Другим важным каналом сбыта стала Женева, а позже Лион из-за близости Савойского двора и скопления немецких купцов, которые приезжали на ярмарки за специями, шелками и бархатом.

Помимо того, Медичи поставляли шелк к арагонскому двору в Неаполь. Судя по накладной на два сундука бархатных тканей, поставленных в 1477 г. Медичи из Флоренции в Неаполь, ни одного куска ткани не вышло из их мануфактуры, но вся партия была куплена у нескольких других шелковщиков. Значит, Банк Медичи торговал шелком, произведенным конкурентами одного из их филиалов! В подобной политике нет ничего странного: чтобы сохранить клиентов, Банку Медичи приходилось предлагать им более широкий ассортимент тканей, чем производились на одном предприятии среднего размера.

Так как изготовление шелковых тканей включало меньше этапов, чем изготовление сукна из шерсти, бухгалтерия шелковых мануфактур также была менее сложной, чем бухгалтерия суконных мануфактур, однако она служила той же цели: отслеживать суммы, которые должны были быть собраны или выплачены, и материалы, раздаваемые и возвращаемые на каждом этапе производственного процесса. В дополнение к бухгалтерской книге и журналу, производители шелка вели libro dei tessitori и другие вспомогательные книги, в которых записывались материалы, розданные кустарям, и их заработки. То, что производители шелка использовали один стандарт, золотой флорин, в расчетах с клиентами, а другой стандарт, серебряный (пиччоли), – при расчетах с наемными работниками, мешало внедрению двойной бухгалтерии. До наших дней сохранилось несколько бухгалтерских книг, принадлежавших разным производителям шелка, но среди них нет ни одной книги правящей ветви Медичи.

Единственной бухгалтерской записью, сохранившейся до наших дней, является ведомость активов и пассивов – я намеренно избегаю использования термина «балансовый отчет» – от 1497 г. и относящаяся к компании «Пьеро ди Лоренцо де Медичи и K°.», за фискальный период, начатый в 1493 г. (таблица 32). В 1494 г., когда Медичи изгнали из Флоренции, руководство компанией, скорее всего, перешло к Лоренцо ди Джованни Торнабуони за 11 500 «широких» флоринов. Хотя сохранившаяся ведомость помечена 1497 г., скорее всего, она относится к 1494 г., когда Медичи изгнали, а все их имущество конфисковали. Если так, шелковая мануфактура оставалась одним из их немногих процветающих предприятий: судя по ведомости, чистая стоимость активов составляла 18 616 «широких» флоринов, из которых лишь 7500 флоринов представляли капитал, а все остальное – нераспределенную прибыль. Кроме того, активы превышали пассивы и чистую стоимость на 522 флорина – скорее всего, еще одно дополнение к нераспределенной прибыли. Однако на стороне активов имеется корреспондирующая позиция в 3067 флоринов. Скорее всего, она относится к средствам, изъятым из предприятия наследниками Лоренцо Великолепного. Сумма в 844 флорина, записанная в дебет кардиналу Джованни де Медичи (1475–1521), позже ставшему папой Львом Х, может быть того же происхождения и относиться к займу, а не к долгу за купленный шелк. Если такая интерпретация верна, чистую стоимость активов следует сократить с 16 670 до 12 758 флоринов, что ближе к сумме в 1 1 500 флоринов, выплаченной Лоренцо Торнабуони. Правдоподобность такой интерпретации подтверждается и тем, что Медичи испытывали финансовые затруднения еще до банкротства в 1494 г. и черпали из всех доступных источников, чтобы преодолеть кризис.

При более внимательном рассмотрении декларации оказывается, что римский филиал и Ватикан по-прежнему оставались самыми крупными покупателями тканей, произведенных на шелковой мануфактуре Медичи. «Прочие счета» к получению включают 99 позиций, большинство из них небольшие. Самый крупный, на сумму в 662 флорина, выписан Джулиано д’Антонио Борги из Мантуи, скорее всего поставщику двора Гонзага. Лион по-прежнему упомянут в качестве зарубежного рынка, но ссылок на Брюгге, Лондон или Милан нет – в 1494 г. у Медичи уже не было там филиалов. Авансы ткачам на сумму в 187 золотых флоринов 11 с. 2 д. золотом свидетельствуют о том, что подобные займы были распространены, но не о том, что они широко применялись для угнетения рабочих. На стороне пассивов имеется лишь 7 позиций счетов кредиторов; две самые большие суммы – долги флорентийским банкам: 1386 флоринов головному отделению Банка Медичи и 457 флоринов – «Бартоломео Бартолини и K°.».

Таблица 32

Ведомость активов и пассивов шелковой мануфактуры Медичи, 1497 г.(?)

* Эта сумма включает только личные счета, так как нет документов, подтверждающих наличие товаров на складе или в процессе производства.

Как видно из документов, Медичи не сосредотачивали свою деятельность на текстильной промышленности, которая поглощала лишь небольшую часть их капитала (таблицы 14, 15 и 16). Более того, три промышленных предприятия приносили лишь малую толику общей прибыли, получаемой из предпринимательской деятельности (таблицы 8, 11 и 17). В течение всей истории Банка Медичи производство оставалось побочной линией, гораздо менее важной, чем сочетание банковской деятельности и международной торговли. Статистические и прочие данные, представленные в настоящей книге, не оставляют в том ни малейших сомнений.

Глава 9

Медичи и папский двор: римский филиал Банка Медичи

Рассказывая о римском филиале Банка Медичи, мы называем так эту компанию для удобства, хотя, строго говоря, такое название неточно. В документах Медичи римский филиал часто называется «нашим филиалом, который следует за римским двором». На самом деле римский филиал работал в Риме, только когда там же находился папа. В другие времена сотрудники филиала следовали за папским двором в его странствиях по Италии и даже по ту сторону Альп. Так, с февраля 1419 до сентября 1420 г. контора римского филиала находилась во Флоренции, пока папа Мартин V обитал в соборе Санта-Мария-Новелла. Его преемник, Евгений IV, в течение девяти лет держался вдали от Рима, и отделение Банка Медичи «при папском дворе» следовало за ним, пока он, председательствуя на Вселенском соборе, переезжал из города в город: Флоренция (1434–1437), Болонья (1437), Феррара (1438) и снова Флоренция (1439–1443). В то время, когда Евгений IV расположился в знаменитом доминиканском монастыре Санта-Мария-Новелла, Медичи сняли дом на площади, носящей то же название, для использования римским филиалом[70]. Какое-то время у Медичи одновременно имелись три конторы во Флоренции: головное отделение на виа Ларга, «меняльная лавка» (тавола) на Новом рынке и «наш филиал в Риме», который вел дела на площади Санта-Мария-Новелла. Но, даже когда «римский» филиал пребывал во Флоренции, его служащие вели счета не в флорентийских «запечатанных», а в камеральных флоринах, которые имели хождение в папском казначействе или Апостольской палате.

Папа имел завидную репутацию мота и транжиры. Куда бы он ни направлялся, из-за него возникал дефицит денег и потому обострялись жилищный кризис, рост цен и увеличение стоимости жизни. Видимо, требования его пышной свиты, состоявшей из кардиналов, протонотариев, а также посланников и чиновников всех рангов, истощали не только местные продовольственные припасы, но и средства платежа. Об этом упоминается во всех средневековых коммерческих руководствах, и сомневаться в истинности подобных свидетельств не приходится.

Папа римский был единственным из средневековых правителей, в чью казну поступали доходы со всех уголков Европы, даже из Скандинавии, Исландии и Гренландии[71]. Кроме того, кардиналы, прелаты и клирики, обитавшие при Римской курии, получали доходы из своих приходов по ту сторону Альп, а тратили их, как правило, в Риме или каком-либо другом итальянском городе. Кроме того, римский филиал имел дело с нескончаемым потоком паломников, визитеров и всевозможных эмиссаров, у которых были дела с Римской курией и которые предпочитали запастись аккредитивами вместо того, чтобы возить монеты в поясах или седельных мешках. В результате возникала проблема международных денежных переводов. Папы, хотели они того или нет, зависели от услуг таких учреждений, как Банк Медичи, у которых имелись корреспонденты во всех банковских центрах Западной Европы и которые могли быстро переводить средства из одного места в другое, когда католическая церковь в них нуждалась. В таких отдаленных местах, как Скандинавия или Польша, или даже в таких относительно отсталых странах, как Германия, где не существовало банковского обслуживания, деньги переводились очень долго, а их перевод был сопряжен с разнообразными рисками и трудностями. Зачастую папским агентам приходилось доверять деньги случайным помощникам – например, странствующим купцам, паломникам или студентам, которые доставляли порученные средства или товары в ближайший банковский центр. Переводы из Польши иногда шли по полгода или дольше, в то время как средства, отправляемые из Брюгге или Лондона, можно было получить в Риме в течение месяца или меньше с помощью простого извещения[72]. Надежность и быстроту доставки обеспечивали банкиры. Разумеется, бесперебойная работа системы зависела от наличия постоянного валютного рынка. Такие рынки имелись лишь в немногочисленных торгово-экономических центрах, где объем деловой активности был достаточно велик для того, чтобы итальянским банкирским домам стоило держать там филиалы.

Вселенские соборы привлекали высокопоставленных церковников и делегатов со всей Европы. Финансовые операции, проводимые благодаря этим собраниям, были столь многочисленными и столь важными, что Медичи и другие итальянские банкиры вынуждены были открывать временные конторы в тех городах, где проходили Вселенские соборы. Примерами могут служить банки, которые Медичи открывали в Констанце (1414–1418) и Базеле (1431–1443), пока там заседал собор. Ни один из этих городов не остался банковским центром после роспуска собора. В 1456 г. в Базеле оставался лишь один меняла из Флоренции, который продавал тратты или аккредитивы, выписанные на Рим.

Денежные переводы папского двора представляли собой односторонние выплаты, которые нарушали международный торговый баланс, так как странам Северной Европы труднее было исполнять договорные отношения с Италией. Почти единственным товаром, который итальянцы соглашались принимать в обмен на квасцы, специи, шелковые ткани и другие предметы роскоши, оставалась английская шерсть. Ею зачастую и выплачивали церковную десятину. В XV в. все меньше и меньше шерсти становилось доступно для экспорта. Наконец из-за нарушения торгового баланса между Северной и Южной Европой наступил настоящий кризис. Вкратце, итальянцы стремились продавать, но не горели желанием покупать, и церковная десятина лишь осложняла ситуацию. Неясно, хватало ли серебра, добываемого на рудниках в Германии и Богемии, для того, чтобы заполнить брешь и обеспечить достаточное количество денег для восстановления баланса. Еще одно небольшое препятствие возникало из-за того, что Рим, по крайней мере до открытия месторождений Тольфы, считался не торгово-экономическим центром, а резиденцией двора, который потреблял всевозможные предметы роскоши, от тяжелой парчи для облачения до серебряной посуды для стола кардиналов и прелатов, но почти ничего не мог предложить взамен. Во всяком случае, в Риме не было достойной упоминания текстильной промышленности. Тосканские банкиры, однако, свое дело знали и проблему решили без труда с помощью трехстороннего обмена. В качестве промежуточных банковских центров к такому обмену привлекали Барселону, Флоренцию и Венецию. Более того, урегулирование международных расчетов требовало решения более сложных задач: уже в XV в. все банковские центры в Западной Европе оказались взаимозависимыми, и любой дисбаланс немедленно отражался на обменных курсах. Дисбаланс спешили исправить с помощью арбитража, операции, в которой прекрасно разбирались итальянские банкиры, поскольку она описана в коммерческих руководствах и трактатах по прикладной арифметике.

Хотя быстрое урегулирование международных долгов тормозилось из-за отсутствия банков к востоку от Рейна, это неудобство отчасти смягчалось направлением переводов в банковские центры, расположенные по периферии данного региона, которые неутомимо посещали немецкие купцы. Выходцы с юга Германии посещали Венецию или ярмарки в Женеве (позже в Лионе). Представители Ганзейского союза активно торговали с Брюгге, а их связи простирались до Скандинавии и Прибалтики, от Бергена в Норвегии до Новгорода в России. Следующий пример иллюстрирует то, как осуществлялись денежные переводы. В 1416 г. Филиппо Рапонди, известный торговый банкир из Лукки, живший в Брюгге, от имени компании «Джованни де Медичи и K°.» подтвердил, что получил сумму в 2350 рейнских флоринов, которые факторы последних в Констанце ссудили послам из Любека и Ганзейского союза, приехавшим на Вселенский собор. Он написал расписку, в которой утверждается, что платеж поступил из города Любека через посредство Рудольфа Комхаера и других купцов названного города, временно проживающих в Брюгге. Процесс был громоздким, хотя и безопасным, так как документ об освобождении от финансовой ответственности должен был принимать вид публично-правового документа, засвидетельствованного бургомистром и членами городского совета Брюгге. Однако методы ведения дел в Северной Германии были отсталыми по сравнению с методами итальянских торговых банкиров; возможно, главным образом поэтому последним не удалось превратить Любек в банковский центр.

Чтобы лучше разобраться в отношениях Банка Медичи и Апостольской палаты, необходимо сказать несколько слов об этом ведомстве Римской курии, ее функциях и традициях. В ведении Апостольской палаты находятся материальные ценности, принадлежащие Святому престолу. Поэтому палата обладала огромной властью. Однако ее главными функциями были две: управление папскими владениями, а также финансами папы римского – и как духовного, и как мирского правителя. Во главе палаты стоит камерленго, или камерарий, который должен был быть по крайней мере епископом, а часто – архиепископом, если не кардиналом. Камерленго принадлежал к числу двух или трех самых влиятельных персон Римской курии. Ему подчинялся апостольский казначей, в чьи обязанности вменялось получать и расходовать средства Святого престола и следить за его финансовым положением. Казначея не обязательно выбирали из числа епископов, но, как правило, он был не ниже аббата или священнослужителя высокого сана.

В XV в. казначей Апостольской палаты больше не хранил деньги папы в сундуке и не охранял их лично. Папская казна находилась на хранении у чиновника, который назывался главным хранителем Апостольской палаты и который, как правило, был представителем одного из папских банкиров. На практике это означало, что банк, с которым был связан хранитель, выступал, так сказать, фискальным агентом папского престола. В бухгалтерских книгах Медичи счет Апостольской палаты, как ни странно, записан на имя хранителя. И все же не приходится сомневаться в том, что он соответствовал тому, чем сегодня является счет казначейства Соединенных Штатов в одном из федеральных резервных банков.

Все средства, которые хранитель получал для папской казны, записывались на его счет. Вместе с тем на тот же счет записывались все издержки, выплаченные хранителем по распоряжению самого папы римского, камерленго, казначея или иного полномочного представителя Апостольской палаты. Конечно, данная процедура отражалась в банковских бухгалтерских книгах. Во исполнение правил Апостольской палаты хранитель вел особую книгу, в которой записывал все поступления и выплаченные суммы, перечисленные раздельно и в хронологическом порядке. Затем нотариус заверял два идентичных экземпляра такой книги, переведенные с итальянского на латынь. Один экземпляр оставался в Апостольской палате, а второй – у казначея. Эти бухгалтерские книги называются Introitus et Exitus; в архивах Ватикана сохранились несколько итальянских оригиналов и почти полное собрание экземпляров на латыни. Introitus et Exitus ежемесячно проверялись клерком Апостольской палаты. При подготовке к такой ревизии в конце каждого месяца подводили баланс и переносили его на следующий месяц. Если выплаченные суммы в какой-то конкретный месяц – плюс-минус баланс предшествующего месяца – превышали поступления, это означало, что палата превысила кредит и должна была вернуть разницу хранителю, а не оставлять ее себе.

В течение XV в. понтифики, как правило, благоволили Банку Медичи и обычно назначали главным хранителем управляющего римским филиалом банка. В годы понтификата Иоанна XXIII (Бальтазара Коссы) эту должность занимал Маттео Баруччи. Последнего сменили Бартоломео де Барди (1420–1429), Антонио ди мессер Франческо Салютати да Пеша (1429–1435), Антонио Делла Каза (1435–1438) и Роберто Мартелли (1438–1443). Период 1420–1443 гг. охватывает понтификат Мартина V и частично Евгения IV. В последние годы папа Евгений IV, возмутившись из-за того, что Медичи поддерживали Франческо Сфорцу в Марке, назначил хранителем другого флорентийского банкира, Томмазо Спинелли. Николай V (1447–1455) после восшествия на папский престол вернул Роберто Мартелли, который оставался в должности хранителя до 1458 г., в течение понтификата Каликста III (1455–1458). Пий II (1458–1464), уроженец Сиены, даровал пост хранителя своему соотечественнику банкиру Амброджо Спаннокки. После избрания папой венецианца Павла II (1464–1471) Спаннокки заменили Джованни Торнабуони, представителем Медичи в Риме, который находился в должности хранителя до августа 1465 г., когда пост был передан родственнику папы Джованни Кондольмеру[73]. В 1471 г. Сикст IV (1471–1484) вернул пост Медичи.

Джованни Торнабуони снова приступил к обязанностям главного хранителя Апостольской палаты без всякой радости. После того как Лоренцо Великолепный одобрил его назначение, Торнабуони писал, что должность подразумевает больше трудностей и риска, чем прибыли, потому что папа Сикст IV живет не по средствам и ждет, что хранитель будет предоставлять ему деньги, необходимые для того, чтобы пополнить дефицит между introitus (доходом) и exitus (расходом). Поэтому Джованни Торнабуони, наверное, испытал облегчение, когда, через 4–5 лет, из-за стремительно растущих разногласий между Сикстом IV и Медичи, пост хранителя у него отобрали. Главными хранителями по очереди становились несколько генуэзских банкиров – Мелиадуче Кигала, Герардо Узумари – и Медичи не пытались вернуть этот пост, видимо, потому, что папская казна истощала их ресурсы; в то время у них самих не хватало средств, и они были не в том положении, чтобы увеличивать ссуды.

Скорее всего, пост главного хранителя не считался таким обременительным в ранние годы, когда наблюдался либо излишек, либо дефицит допустимых долей. В годы понтификата Мартина V и Евгения IV Апостольской палате как-то удавалось урегулировать расчеты с главным хранителем. Во всяком случае, небольшие дефициты в некоторые месяцы компенсировались излишками в другие месяцы. Следующий папа, Николай V, был не так осторожен, как два его предшественника. В марте 1455 г., ко времени его смерти, дефицит достиг 70 432 камеральных флоринов. Эту сумму Каликст III счел столь высокой, что распорядился провести дополнительную ревизию книг главного хранителя и уделил особое внимание тому, чтобы сократить задолженность палаты[74]. Пий II и Павел II лишили Медичи должности главного хранителя, и они вернулись к ней лишь в первые годы понтификата Сикста IV, который славился своим мотовством. Вскоре дефицит достиг 107 тыс. камеральных флоринов. На такой отметке он находился в июле 1472 г. В последующие месяцы Торнабуони удалось получить на откуп таможенный сбор и доход от соляных копей Марке, и долг сократился до 62 918 камеральных флоринов, если верить записи, ратифицированной папой в марте 1473 г. После ссоры Сикста с Медичи последним пришлось долго ждать возвращения займа. Апостольская палата передала Медичи в счет долга не наличные деньги, а запасы квасцов.

Из-за запрета ростовщичества хранителю не разрешалось облагать процентами ни превышение кредита Апостольской палатой, ни дебиторскую задолженность. Желая как-то компенсировать убытки, Медичи продавали папскому двору шелка, парчу, украшения и другие поставляемые ими товары по завышенной цене. Такая практика, однако, привела к затруднениям, потому что ревизоры отказывались одобрить счета, представленные хранителем, если цены не будут снижены[75]. Пост главного хранителя считался престижным; подтвердив свою надежность, главный хранитель привлекал выгодные депозиты кардиналов и других придворных, у которых имелись средства для инвестиций и которые не желали покупать недвижимость. Недвижимое имущество вполне могли конфисковать, если новый папа, как то часто случалось, вынуждал фаворитов своего предшественника вернуть богатство, приобретенное благодаря отчуждению церковной собственности. Даже папа не имел права раздавать церковные земли. Медичи, как уже указывалось, обещали своим клиентам хранить в тайне размеры депозитов.

Помимо главного хранителя папский двор нанимал других банкиров, которые выступали в роли особых хранителей или занимались переводом средств, собранных за границей. Например, папский двор никогда не пользовался услугами Медичи в Испании, поскольку у Банка Медичи там не было филиалов. Медичи выступали в роли папских агентов в Англии, но не обладали монополией, поскольку Апостольская палата стремилась давать долю и конкурентам, таким как Пацци, Барончелли, Спинелли, Антонио да Рабатта и «Бернардо Камби и K°.».

Наверное, стоит подчеркнуть, что папские банкиры в действительности не собирали церковные налоги, особенно доходы от продажи индульгенций или плату за отпущение грехов в Святой год. Эту задачу поручали папским сборщикам налогов, обычно священнослужителям высокого ранга. Они организовывали каждую кампанию по сбору средств по благословению местных церковных властей – примерно так же, как сегодня организуют сбор средств на благотворительные нужды. После того как собиралась нужная сумма, сборщик передавал ее папскому банкиру, который выписывал квитанцию в двух экземплярах; в ней он обязывался перевести полученную сумму в Рим. Такую квитанцию называли instrumentum cambii: один экземпляр, служивший распиской, оставался у сборщика налогов, а второй пересылался в Апостольскую палату, которая следила за тем, чтобы папские банкиры должным образом оприходовали полученные деньги. Апостольская палата посылала сборщику выписку об уплате долга, а он взамен отдавал расписку, которая ему больше не требовалась.

Как пример расписки, доставленной папским банкиром папскому сборщику, можно рассмотреть документ от 21 января 1468 г., по которому Кристофер Спини, действовавший по доверенности от Томмазо Портинари, управляющего филиалом Банка Медичи в Брюгге, подтверждает получение суммы в размере 1773 фламандских фунтов гроот 10 ш. 3 п. от Луки де Толентиса, архидьякона Курцолы, папского нунция и сборщика налогов во владениях герцога Бургундского. Этот персонаж, с которым мы встречались в связи с торговлей квасцами, отвечал за проведение празднества, во время которого папа даровал неограниченное отпущение грехов тем верующим, которые присутствовали на богослужениях в церквах Гента, исповедовались, приняли причастие и сделали пожертвование на крестовый поход против турок. Вышеуказанная сумма в 1773 фунта гроот, которую никак нельзя назвать мелкой, представляет общее количество наличных денег, обнаруженных в ящиках, которые были опустошены в присутствии Луки де Толентиса и других свидетелей. В расписке, врученной Спини, очень подробно перечисляются различные монеты, полученные в действительности: сколько монет каждого достоинства и какова их соответствующая стоимость в фламандских фунтах гроот. В расписке также имеется обещание перевести эквивалент данной суммы в Римскую курию. Расписка скреплена печатью и имеет вид публично-правового документа, составленного апостольским и государственным нотариусом. Следовательно, принимались все меры предосторожности для того, чтобы предотвратить любые злоупотребления папскими деньгами. Хотя процедура передачи была довольно обременительной, она гарантировала максимальную безопасность с точки зрения Апостольской палаты.

Другую процедуру применяли при сборе налогов и других доходов в Папской провинции. В каждом ее округе или крупном городе проживал провинциальный казначей, который расплачивался местными расписками, направленными ему ректором (губернатором провинции) или Апостольской палатой. Если оставался излишек, казначей, как правило, получал распоряжение внести его на депозит главного хранителя в Риме или перевести его в счет оплаты наемным войскам.

Важным источником дохода папской власти были аннаты (сбор в пользу папской казны, взимавшийся с тех, кто получал от папы пребенду – право на налог в церковной должности. В середине XV в. оба этих явления обозначались словом «аннаты», хотя оно, строго говоря, относилось только к высшим церковным должностям: архиепископам, епископам и аббатам, которые назначались лично папой. С финансовой точки зрения различие заключалось в том, что папе приходилось делить servitia communia – подать в размере годового дохода от пребенды – с коллегией кардиналов, а аннатами (ежегодными сборами) он не делился ни с кем. В целях нашего исследования такие тонкости не имеют значения. Аннаты и servitia communia теоретически должны были равняться годовому доходу от бенефиция, хотя на практике они были намного меньше. Кандидат на тот или иной приход обязан был выплатить указанную сумму до того, как вступит в должность. Сбор таких выплат чаще поручали не папским сборщикам налогов, а доверенным банкирам. Им передавались акты о назначении (буллы), и банкиры не отдавали их, пока не получали требуемую сумму или официальное обещание заплатить, подписанное серьезными гарантами. В XV в. преобладала практика взимать плату с папских банкиров сразу после передачи им буллы о назначении. Однако они имели право «отступить на шаг назад», то есть вернуть запечатанную буллу в назначенное время при условии, что долг будет списан. Более того, священнослужитель, вовремя не уплативший аннаты и servitia communia, подвергался суровому наказанию в виде отлучения от церкви. Такое происходило механически всякий раз, как папский банкир жаловался, что не может получить долг.

Подобно всем папским банкирам, Медичи проявляли большую активность в собирании аннатов и servitia communia. Они пользовались своим влиянием при папском дворе, чтобы отстаивать интересы своих клиентов. Они не колеблясь шли на подкуп: это была общепринятая практика. Если верить одному надежному труду, пожалование духовным лицам шотландских приходов шло в основном через их руки. Выплата аннатов и прочих сборов, наверное, была тяжким бременем для такой бедной страны, как Шотландия, которой нечего было экспортировать, кроме небольшого количества шерсти, причем не самой лучшей. Переводы, разумеется, шли через Лондон, так как в Шотландии банковских центров не было.

Как Медичи действовали в данном вопросе, лучше всего видно из письма, которое в декабре 1448 г. написали из их отделения в Брюгге Джону Кемпу, кардиналу и архиепископу Йоркскому. Ему сообщали, что их партнеры в Риме, ценой «больших усилий», добились возведения его племянника, Томаса Кемпа, в сан епископа Лондонского. Он получил преимущество перед кандидатом-конкурентом, которого поддерживали Генрих VI и Уильям де ла Поль, первый герцог Саффолк. В то же время они просили кардинала в течение месяца заплатить долги своего племянника управляющему лондонским филиалом Джероццо де Пильи; иначе, к их большому сожалению, им придется вернуть в Рим буллы о назначении. В тех случаях, когда священнослужители прекращали выплаты, Медичи, не колеблясь, прибегали к решительным мерам. В 1441 г. они предупреждали папского сборщика налогов, что им придется добиться отлучения от церкви для епископа Неверского, если тот будет тянуть с выплатой долга.

Медичи играли важную роль не только в сборе папских доходов за границей, но и в выплате денежных ассигнований зарубежным правителям, у которых возникали неприятности с турками или с еретиками, например с гуситами в Богемии. Папские ассигнования королю Венгрии Матиашу I Корвину (1458–1490), чьим владениям угрожали турки, выплачивались переводными векселями, выписанными на венецианский филиал Банка Медичи. Поскольку в Венгрии банковских центров не было, деньги по векселям, видимо, выплачивались либо напрямую агентам короля в Венеции, либо косвенно – купцам, которые вели торговлю с Венгрией.

Из-за международного характера его дел интересам папского двора лучше всего отвечали компании, которые контролировали более или менее широкую сеть отделений и филиалов в Италии и по ту сторону Альп. Подобные услуги оказывали только тосканские компании. Ни венецианцы, ни генуэзцы не создали ничего подобного – возможно, потому, что традиции и обычаи, появившиеся при торговле с Левантом, не благоприятствовали созданию крупных предприятий по типу флорентийских банкирских домов.

Поскольку Джованни ди Биччи поставил себе целью вести дела Ватикана, нет ничего удивительного в том, что вскоре ему пришлось расшириться и открыть конторы во Флоренции, Неаполе и Венеции. Хотя штаб-квартиру перенесли во Флоренцию, римский филиал по-прежнему играл ключевую роль. Вплоть до 1435 г. он приносил более 50 % совокупного дохода Банка Медичи. За 23 года, с 1 октября 1397 по 20 декабря 1420 г., накопленная доля Джованни де Медичи и его партнера Бенедетто де Барди росла до общей суммы в 79 195 счетоводных флоринов 4 с. 4 д., то есть в среднем почти на 3500 флоринов в год (таблица 8). Конечно, эта цифра получается только после вычета вознаграждения управляющим партнерам, Иларионе де Барди и Маттео д’Андреа Баруччи.

Скорее всего, Иларионе был чрезвычайно способным предпринимателем, поскольку после смерти брата его выдвинули на должность главного управляющего. Хотя до 1416 г. с Маттео Баруччи обращались не как с партнером, он состоял на службе у Медичи с 1400 г. (таблица 7). Судя по дошедшему до нас партнерскому соглашению от 25 марта 1416 г., сомнительно, чтобы он инвестировал что-то в капитал компании. Очевидно, его вкладом была сама его «личность», и на его долю причиталась 1/8 прибыли. Согласно контракту, Баруччи должен был всюду следовать за Римской курией и оставаться в тех местах, где находилась она. Ему позволялось брать 100 флоринов в год на расходы. Если его расходы превышали эту сумму, ему полагалось выплачивать 2 % годовых.

Тот факт, что примерно в то время Баруччи сделали партнером, несомненно, как-то связан с созывом Вселенского собора в Констанце. Похоже, что часть клерков во главе с Иларионе де Барди следовала за папой, Иоанном XXIII (Бальтазаром Коссой), когда он поехал навстречу своей судьбе – на Констанцском соборе его вынудили отречься от папского престола и подвергли тюремному заключению. Остальные, в том числе Баруччи, судя по всему, остались в Италии, чтобы завершить дела. Во всяком случае, присутствие Иларионе в Констанце удостоверено нотариальным контрактом от 23 марта 1415 г. После восстановления единства католической церкви и избрания Мартина V (1 1 ноября 1417) римский филиал, скорее всего, последовал за новым папой, когда тот вернулся в Вечный город – а в Рим он добрался лишь 28 сентября 1420 г., после более чем годичного пребывания во Флоренции, с февраля 1419 по сентябрь 1420 г.

Доказательство того, что служащие римского филиала Банка Медичи находились в свите папы, можно найти в записи libro segreto № 1, где упоминается о прибыли, полученной римским филиалом за четыре года (1416, 1417, 1418 и 1419), пока он находился в Констанце и «держал банк» на площади Санта-Мария-Новелла во Флоренции, временной резиденции папы. На той же странице имеется еще одна запись, относящаяся примерно к тому же периоду, с 25 марта 1417 г. до 20 декабря 1420 г. и также имеющая отношение к прибыли, полученной «нашим филиалом при дворе во Флоренции». Очевидно, что две записи частично перекрываются. Самое правдоподобное объяснение этой тайны заключается в том, что римский филиал разделился на два подотдела: один находился при Вселенском соборе, а второй по-прежнему занимался делами Иоанна XXIII (Коссы), который, хотя и был низложен 29 мая 1415 г., не объявлял о своем официальном подчинении Мартину V до 23 июня 1419 г. Как хорошо известно, папа Иоанн был добрым другом и верным клиентом Медичи. Они как его душеприказчики даже заказали Донателло и Микелоццо возвести для него красивое надгробие в баптистерии Сан-Джованни.

Если верить мемуарам Веспасиано да Бистиччи, Козимо де Медичи посылали в Констанц, чтобы он приобрел необходимый опыт в филиале банка. Воспользовавшись возможностью, он также поездил по Франции и Германии в поисках редких манускриптов. Неясно, в самом ли деле он совершил такую поездку, поскольку в архивах Медичи не нашлось никакого упоминания о ней.

В 1420 г. Иларионе, став главным управляющим, приступил к реорганизации Банка Медичи. В Риме новым управляющим назначили Бартоломео д’Андреа де Барди. В партнерском соглашении, сохранившемся в архиве Медичи, нет ничего, что отклонялось бы от обычного шаблона. Все бремя ответственности возлагается на управляющего партнера, хотя все его действия должны быть одобрены старшими партнерами. Однако один пункт соглашения разъяснен подробно. Так, утверждается, что целью компании является «операции по обмену и переводу при Римском дворе, как будет угодно Богу и в соответствии с обычаями банковского дела, превыше всего ставящего границы справедливости и законные контракты». Следовательно, банковское дело и обменные операции допускаются при условии, что партнеры остерегаются ростовщичества и занимаются лишь допустимыми операциями, а не предоставляют займы под проценты.

Еще больший интерес, чем партнерское соглашение, вызывают письменные указания, которыми снабдили Бартоломео де Барди перед тем, как он покинул Флоренцию, собираясь приступить к своим обязанностям. Ссылка на эти указания имеется в главе 5, но кажется полезным обсудить их здесь подробнее, несмотря на риск повторения. Причина заключается в том, что в памятной записке формулируются принципы, которым должен был следовать Бартоломео. Главная трудность, с которой он столкнется на новой должности, по мнению maggiori, состояла в том, чтобы понять, кому можно без опаски ссужать деньги и сколько. Во-первых, ему велели советоваться со своим главным помощником, Антонио ди Лаццаро Бертини, который имел большой опыт в делах с капитанами. Во-вторых, он должен был остерегаться виноторговцев, потому что неприятности, которых следовало ждать от них, не стоили затраченных усилий. Кроме того, он не должен был предоставлять кредит любым римским торговцам или мелким купцам, потому что они ненадежны и почти ничего не могут предложить в качестве обеспечения. Бартоломео де Барди призывали быть начеку и когда ему предстояло иметь дело с придворными: ему позволили ссужать до 300 флоринов кардиналу по получении им «шапки», предположительно после назначения дохода, который кардинал получал от палаты коллегии кардиналов. Размер займа для прочих придворных, кроме кардиналов, не должен был превышать 200 флоринов, и то только под хороший залог. Что касается папы Мартина V, выражалась надежда, что он не станет много просить, так как и без того уже достаточно взял в долг. Наоборот, ожидалось, что папа выплатит часть своей задолженности, если не начнется война с Неаполитанским королевством. Во всяком случае, Бартоломео позволялось ссудить папе не более 2 тыс. флоринов, но старшие партнеры надеялись, что до этого не дойдет. Римским баронам они не велели давать взаймы даже под обеспечение, поскольку они сами себе закон и не придерживаются условий никаких контрактов, так что кредитор теряет не только деньги, но и дружбу должников и поручителей.

В случае необходимости Бартоломео де Барди всегда мог рассчитывать на защиту и совет кардинала Ринальдо Бранкаччо (ум. 1427); Аламанно Адимари, кардинала Пизы (ум. 1422); Бранда да Кастильоне, кардинала Пьяченцы (ум. 1443); Антонио Казини, епископа Сиены и папского казначея, и мессера Паоло да Джованаццо, протонотария и клерка Апостольской палаты. Все они были весьма влиятельными личностями при дворе Мартина V и принадлежали к числу самых верных клиентов Банка Медичи. Бартоломео было позволено предоставлять им кредит обычным способом: до 1000 флоринов кардиналу Пизы и до 3 тыс. флоринов кардиналу Ринальдо Бранкаччо. Старшие партнеры считали, что кардинал Пьяченцы задолжал столько, что лучше отговорить его от дальнейших займов. Бартоломео де Барди разрешалось, если поступит такая просьба, выдать ссуду мессеру Луи Алеману (ум. 1450), французу, епископу Макелонна в Лангедоке, который в 1420 г. был помощником камерленго Апостольской палаты и которому в 1426 г. предстояло стать кардиналом. Хотя римские представители «Никкола и Камбио ди мессер Вьери де Медичи» иногда вели себя некорректно в делах с банком Джованни ди Биччи, Бартоломео де Барди велели держаться с ними вежливо и по возможности угождать им. В целом ему давали понять: лучше предоставлять кредит осторожно, чем проявлять слишком большой либерализм, иначе безнадежные долги поглотят все – и капитал, и прибыль.

Задача Бартоломео облегчалась тем, что он мог положиться на способных клерков. Его помощника, Антонио ди Лаццаро Бертини, скоро собирались отправить на женевские ярмарки, где он должен был проводить операции в интересах римского филиала и проверить, имеет ли смысл учредить там еще один филиал Банка Медичи. Его место в Риме занял Антонио ди Франческо Салютати, которого также называли Антонио да Пеша. Этого новичка перевели из венецианского филиала. Оказавшись в Риме, Салютати быстро продвигался по службе. В 1428 г. к нему уже относились как к партнеру, и он получал за свои труды 1/10 прибыли. Бухгалтерские книги вел Джованни д’Америго Бенчи, непревзойденный мастер своего дела, которому помогал Бартоломео ди Томмазо Спинелли. Рассыльным или младшим клерком тогда был Антонио Делла Каза, которому в 1435 г. суждено было стать управляющим римским филиалом.

В XV в. Медичи, обитавшие в Риме, держали банк на улице, которая тогда называлась Канале-ди-Понте, а теперь называется виа дель Банко-ди-Санто-Спирито. Она расположена на левом берегу Тибра напротив замка Святого Ангела и рядом с нынешней церковью Сан-Джованни-деи-Фиорентини. Этот квартал города, называемый «рионе ди Понте», в Средние века и эпоху Возрождения был деловым и банковским центром города.

Баланс, приложенный к налоговой декларации катасто за 1427 г., относится к периоду, когда управляющим римским филиалом был Бартоломео де Барди (таблицы 21 и 23). Этот документ представляет интерес во многих отношениях, и его анализ полностью подтверждает то, что уже говорилось о сути операций, проводимых римским филиалом. Судя по балансу, коммерческие операции были для римского филиала второстепенными и поглощали лишь небольшую долю оборотного капитала. Конечно, нельзя с уверенностью утверждать, что счет «Запасы товаров» точно соответствовал стоимости товаров на складе. Возможно, некоторые из позиций из раздела расходов связаны с партиями товаров, полученными на условии консигнации. Во всяком случае, наличие в разделе «Активы» столового серебра стоимостью в 4 с лишним тысячи флоринов доказывает, что римский филиал более или менее широко занимался предметами роскоши, на которые имелся спрос среди высшего духовенства. Приближенные папы не отказывали себе в удовольствиях и кичились роскошью. Кассовая наличность превышала 10 тыс. флоринов; эта значительная сумма явно состояла не из наличных денег в кассе. Скорее всего, речь шла о резерве, который хранился в сундуке, упоминаемом в записях Бартоломео де Барди. Ни кассиру, ни посетителям не разрешалось спать в помещении, где стоял этот сундук.

Таблица 33

Балансовый отчет римского отделения Банка Медичи, 12 июля 1427 г.

Римский филиал, как утверждалось ранее, поставлял другим отделениям Банка Медичи оборотный капитал. Это подтверждается балансом за 1427 г., где показано, что Флоренция и Венеция были должны римскому филиалу более 40 тыс. флоринов (таблица 34). Вдобавок головная компания, «Козимо и Лоренцо де Медичи и Иларионе де Барди», получила от него аванс в размере 10 тыс. флорентийских «запечатанных» флоринов. Собственно говоря, данная позиция довольно часто фигурирует в разделе «Пассивы» в libro segreto № 2 головной компании: следовательно, не возникает сомнений в ее точности. Еще один важный факт, подтверждаемый анализом баланса, заключается в том, что зарубежные банки-корреспонденты были должны римскому филиалу более 33 тыс. флоринов (таблица 38). Только у корреспондентов в Лондоне находилось почти 15 500 флоринов, которые не были переведены в Рим. Возможно, из-за того, что Убертино де Барди приходился братом Бартоломео, последний относился к нему снисходительно и не торопил с переводом средств, принадлежавших римскому филиалу. И хотя данное обстоятельство объясняет положительное сальдо Убертино де Барди и его партнеров, неясно, почему все остальные банки-корреспонденты к северу от Альп были должны римскому филиалу. Судя по всему, у них возникали трудности с переводом денег. Из-за того что ассигнования папскому двору не компенсировались закупками в Северной Европе, Рим, естественно, находился в положении кредитора, и возникала проблема, как урегулировать его претензии к Брюгге, Женеве, Лондону или Любеку. В результате положительное сальдо у корреспондентов по ту сторону Альп имело тенденцию накапливаться, что и показывает баланс за 1427 г.

Еще одна позиция в разделе активов, представляющая интерес, касается шести счетов на сумму свыше 1000 флоринов. Сейчас сложно сказать, что представляли собой эти счета. Сумма в 1200 флоринов, записанная на дебет Бартоломео де Барди, возможно, означает, что он изъял средства заранее, перед получением своей доли в распределении прибыли. Кроме того, любопытно отметить, что Медичи выплачивали авансы Лодовико, или Алоизи, де Верме, кондотьеру, состоявшему на папской службе. Кондотьеры в те времена были не только военачальниками, но и предпринимателями.

Таблица 34

Инвестиции римского филиала в другие компании Медичи

Таблица 35

Дебетовые балансы на сумму свыше 1000 камеральных флоринов по данным римского филиала

Таблица 36

Вклады без ограничений, перечисленные в балансе римского филиала

Таблица 37

Кредитовые балансы свыше 1000 флоринов в гроссбухе римского филиала на 12 июля 1427 г.

Таблица 38

Дебетовое сальдо зарубежных корреспондентов в соответствии с балансом римского филиала

В пассиве баланса за 1427 г. удивляет отсутствие счета движения капитальных средств. Однако необходимо помнить, что после 1426 г. римскому филиалу капитала не выделялось. Заметно выделяется также счет на имя Бартоломео де Барди как хранителя Апостольской палаты в размере почти 24 500 флоринов. На самом деле, как мы помним, на его имя был открыт текущий счет папского казначейства. Поскольку Апостольская палата имела кредитовый баланс, в то время папский двор не занимал деньги на покрытие текущих расходов. В книге закупок мы видим всего семь счетов к оплате на сумму свыше 1000 флоринов (таблица 35). Три кредитора были кардиналами. Одним из них был Анри Бофор (ум. 1447), незаконнорожденный брат Генриха IV, короля Англии.

Гораздо большее значение имеет список срочных вкладов, точнее, вкладов a discrezione (таблица 36). Как видно из баланса, все вкладчики имели депозитные сертификаты, которые наделяли их правом на процентные выплаты, если банк получил прибыль, но, с другой стороны, ограничивали их возможность держать деньги на депозите определенным временем. Список возглавляют племянники папы (Мартин V был представителем известной семьи Колонна). Поскольку многие видные богословы считали вклады a discrezione ростовщическими, весьма любопытно найти в списке вкладчиков двух кардиналов. Все остальные вкладчики без исключения – прелаты, исполнявшие важные функции при Римской курии или служившие в Апостольской палате. Одним из самых влиятельных считался немец по имени Герман Дверг. По сведениям из некоторых источников, он был доверенным лицом Мартина V и всегда имел доступ к папе, даже когда тот болел и лежал в постели. 14 декабря 1430 г., когда Дверг умер, ходили слухи, что он – один из богатейших людей в Риме. «Но, – замечает Людвиг фон Пастор, – несмотря на все свои богатства, он сохранил дух евангельской бедности» – видимо, благодаря тому, что помещал деньги под проценты в Банк Медичи. Еще один персонаж, пользовавшийся доверием Мартина V, – Оддо Почча де Варрис, казначей Апостольской палаты после 1426 г. На этот пост обычно назначали прелата не ниже епископа. После смерти Мартина V в 1431 г. Евгений IV бросил его в тюрьму. Он хотел выяснить местонахождение тайных средств своего предшественника и, конечно, наложить руки на все спрятанные сокровища, какие ему удастся найти.

Некоторые тайные вклады размещались в Банке Медичи; судя по балансу за 1427 г., к услугам Мартина V было почти 1200 флоринов на особом счете. Эти деньги поступали из его личного кошелька; но цель заведения особого счета не оговаривается. Поскольку папа не заключал договора, нет доказательств того, что он получал проценты или так называемую долю в прибыли. Несколько вкладчиков были родом из Генаццано, деревни в окрестностях Палестрины, где у семьи Колонна имелась фамильная крепость. Судя по всему, Мартин V по возможности пользовался услугами вассалов своей семьи, которым он мог доверять: феодализм в то время еще далеко не умер.

Бартоломео де Барди, который довольно неожиданно скончался в январе или феврале 1429 г., заменили Антонио ди мессер Франческо Салютати да Пеша (то есть из Пеши, деревни в окрестностях Пистойи). В архиве Ватикана его часто называют Антониусом да Песка без указания на его связь с Банком Медичи, поэтому ученые не всегда узнавали его. По партнерскому соглашению от 10 марта 1429 г. его долю в прибыли подняли с 1/10 до 1/8. Ни старшие партнеры (Козимо и Лоренцо де Медичи и Иларионе де Барди), ни Антонио Салютати не были обязаны инвестировать капитал. Судя по партнерскому соглашению, вкладом первых стало лишь доброе имя, вызывавшее доверие вкладчиков и кредиторов. Салютати, как ожидалось, полностью посвятит себя ведению дел. Данное условие повторяется и в более поздних соглашениях и лишний раз подтверждает то, что известно из других источников, а именно – что римский филиал работал без капитала.

Антонио Салютати недолго оставался во главе римского филиала. В 1435 г., после возвращения Козимо из ссылки, его призвали во Флоренцию, где он занял пост главного управляющего. Управление римским филиалом перешло к Антонио де сер Лодовико Делла Каза (1405–1459), в основном на тех же условиях, кроме того что его доля в прибыли составляла 1/6, а доля старших партнеров – 5/6. Соглашение было подписано на три года, с 25 марта 1435 г. до 25 марта 1438 г. Когда срок его действия истек, продлевать его не стали, потому что Антонио Делла Каза покинул службу Медичи и основал собственную компанию с Якопо Донати. Их предприятие оказалось довольно успешным; бухгалтерские книги компании, основанной Антонио Делла Каза, до наших дней хранятся в архиве Воспитательного дома.

Следующим управляющим римским филиалом стал Роберто Мартелли (1409–1464). По условиям партнерского соглашения от 25 марта 1439 г. долю управляющего в прибыли снова сократили до 1/8. Остальное оставили без изменений. Как обычно, ожидалось, что управляющий всецело посвятит себя делам компании и будет предоставлять кредит только купцам и придворным, которые пользовались хорошей репутацией. Роберто Мартелли оставался в должности управляющего римским отделением до своей смерти в 1464 г. Его сменил Джованни ди Франческо Торнабуони, зять Пьеро де Медичи.

Прежде чем рассматривать историю римского филиала после 1464 г., полезно будет ненадолго остановиться и вспомнить ряд значимых событий, произошедших в 1429–1464 гг., то есть в период, прошедший от смерти Бартоломео де Барди до смерти Роберто Мартелли. Именно в те годы судьбу Банка Медичи определял Козимо де Медичи. Первые пятнадцать лет указанного периода стали временем больших несчастий папского двора. Поскольку Римская курия составляла смысл существования римского филиала, на него, конечно, оказывал влияние ход событий, который потряс основания мирской и духовной власти папы. Либо из-за неблагоприятного стечения обстоятельств, либо из-за слабости характера Евгений IV подверг опасности работу своего предшественника[76]. Бежав из Рима после восстания республиканцев, он в течение 9 лет (с 4 июня 1434 до 28 сентября 1443 г.) странствовал по Италии. В то же время, когда пошатнулась мирская власть, Базельский собор бросил вызов верховенству папы в духовных вопросах. События достигли кульминации, когда на Базельском соборе (25 июня 1439) Евгения IV попытались лишить тиары, а 5 ноября 1439 г. избрали антипапу Феликса V (Амадея Савойского). Римский филиал, конечно, следовал за Евгением IV в его странствиях.

В 1433 г., по просьбе кардинала Джулиано Чезарини (ум. 1444), Медичи открыли контору в Базеле и послали туда из Женевы Джованни д’Америго Бенчи, чтобы тот наладил работу нового учреждения. Как только новая контора заработала, во главу ее поставили Роберто Мартелли, фактора римского филиала с 1424 г. Его присутствие в Базеле задокументировано с декабря 1433 до 1438 г., когда он уехал в Феррару, куда папа Евгений IV перенес Вселенский собор. Поскольку не все участники собора повиновались призыву папы и приехали в Феррару, контора в Базеле также продолжала работу под руководством Джовенко ди Лоренцо Делла Стуфа (1413 – после 1469), еще одного фактора римского филиала. Он ушел из Банка Медичи в 1441 г., занялся морскими перевозками и в конце концов стал командующим флорентийскими галерами. Поскольку Вселенский собор к тому времени агонизировал, задачу ведения дел поручили родственнику Джовенко, Лоренцо ди Джованни Делла Стуфа. Он должен был закрыть временную контору, которую Медичи держали в Базеле в 1433–1443 гг.

Юридический статус базельской конторы не до конца ясен; непонятно даже, была ли она непосредственным дочерним предприятием Банка Медичи или находилась уровнем ниже и считалась подотделом женевского или римского филиалов. Пока базельской конторой управлял Роберто Мартелли, в документах он именовался фактором, а не партнером компании «Козимо и Лоренцо де Медичи и K°.». То же относится и к Джовенко Делла Стуфа, которого в одном нотариальном контракте называют eorum factor, «их фактором». Поэтому можно считать базельскую контору просто агентством, которым управлял фактор, наделенный генеральной доверенностью, но не возведенный в ранг партнера.

Работа базельской конторы напоминала работу римского филиала и состояла главным образом в ведении финансовых дел Вселенского собора или в переводе средств для присутствовавших на соборе священнослужителей. Часто переводные операции подразумевали займы. В качестве примера, 10 июня 1435 г. базельское отделение Банка Медичи, движимое «чистой дружбой», ссудило 1100 камеральных флоринов Югу де Лузиньяну, кардиналу Кипра и брату номинального короля Иерусалима, и получило от него документ на передачу прав на доходы от одного из его приходов, аббатства Монтеверджине в окрестностях Авеллино в Неаполитанском королевстве. Признанием долга служит нотариально заверенный документ, написанный не на бумаге, а на пергаменте. Не все займы делались на большие суммы. 30 января 1435 г., например, Франческо Боссо, специалист по гражданскому и церковному праву, которому вскоре предстояло стать епископом Комо, признал получение займа в 30 камеральных флоринов от Роберто Мартелли, фактора компании «Козимо и Лоренцо де Медичи» в Базеле, и обещал вернуть долг в течение 8 месяцев. Документ засвидетельствован одним кардиналом и двумя епископами, так что другие гарантии сочли ненужными.

Очевидно, священнослужители считались более надежными должниками, чем миряне, потому что на них всегда можно было повлиять угрозой отлучения от церкви, а Медичи не колеблясь прибегали к такому средству давления на неплательщиков. Каким бы ужасным ни казалось отлучение, иногда оно не действовало, особенно на мирян, которые не до конца понимали ужасные последствия проклятия. Кроме того, им не приходилось бояться, что их лишат приходов. Судя по красноречивому замечанию на балансе базельской конторы (1442), долг в 19 флоринов сочли невозвратным, потому что главный должник к тому времени много лет как умер, а его поручитель, мирянин, хотя его и отлучили от церкви, остался непоколебим. «Возможно, – меланхолично пишет автор замечания, – какая-то надежда вернуть долг еще сохранялась бы, будь он священником».

Как становится понятно из дошедших до нас libri segreti, с 1433 до 1437 г. базельская контора принесла прибыль в 5499 счетоводных флоринов 15 с., но после того периода понесла убытки в 434 флорина 14 с. 6 д., скорее всего из-за накопления безнадежных долгов, не списанных в предшествующие годы, и из-за неуклонного снижения количества операций, так как присутствие на Базельском соборе постепенно сходило на нет. Общая прибыль равнялась 5065 счетоводных флоринов 6 д. (таблица 17), не такой плохой результат, если учесть, что Медичи не ассигновали конторе в Базеле никакого капитала, но «делали ставку» исключительно на свою репутацию.

В флорентийских архивах сохранился баланс от 24 марта 1442 г. компании «Джованни Бенчи и K°.» в Базеле. Под таким названием в то время действовал женевский филиал Банка Медичи. Поэтому можно предположить, что базельская контора подчинялась женевской. Баланс представляет особый интерес, потому что проливает свет на процедуру ревизии и проверки финансовой отчетности. Каждая позиция сопровождается комментарием о перспективах получения платежа в случае дебиторской задолженности и о вероятности невозврата долга в случае депозитов. Например, типично такое замечание: «У этого клиента такие трудности со средствами к существованию, что он не в состоянии нам платить, а продажа содержимого его лавки влечет одни трудности и не принесет нам достаточно средств на покрытие его долга». Кроме того, они почти не надеялись получить платеж от мессера Роберто дельи Адимари, бывшего епископа Вольтерры, потому что «ему едва хватает на пропитание». В других случаях комментарии гораздо бодрее; в них выражается надежда на то, что долг наверняка будет выплачен. Многие священнослужители, приехавшие на Вселенский собор, имели депозитные счета, откуда они брали средства на проживание. Часто встречается такая приписка по отношению к тому или иному вкладчику: «он постепенно изымает свои средства». На основании примечаний к балансу можно прийти к выводу, что по крайней мере 22 позиции в разделе «Активы» на общую сумму в 575 флоринов представляют просроченные счета, которые следовало списать.

В таблице 39 приведена краткая сводка баланса базельской конторы от 24 марта 1442 г. Хотя Медичи были торговыми банкирами, сводка в очередной раз доказывает, что основу их деятельности составляли банковские операции, а не торговля. И все же они торговали сукнами, шелками и серебряной посудой. На эти три вида товаров имелся спрос среди священнослужителей, приехавших на Вселенский собор.

Долг делегатов от Греческой православной церкви в размере 574 камеральных флорина компенсировался позицией на ту же сумму на кредите счета. Очевидно, средства предоставил Козимо де Медичи – скорее всего, он вмешался от имени папы. Позицию на 200 камеральных флоринов на расходы в наши дни включили бы не в «Активы», а в «Ведомость прибылей и убытков». Другие отделения компании Медичи были должны базельской конторе почти 3100 камеральных флоринов; основную часть этой суммы (2248 камеральных флоринов 17 с. 2 д.) был должен женевский филиал, и еще 777 флоринов 10 с. – венецианский филиал. Дебит римского филиала составлял всего 64 флорина 5 с. и затмевался кредитом на 1660 флоринов 7 с. 3 д. Как обычно, римский филиал находился в положении кредитора, скорее всего, из-за денежных переводов для Римской курии. Подробный реестр различных монет, хранимых в сундуке, показывает, что почти половина денег состояла из рейнских флоринов и нескольких гелдерландских клинкертов, но не из флорентийских флоринов или венецианских дукатов. Помимо золота, в резерв входила местная серебряная валюта на сумму в 308 рейнских флоринов и невыкупленных залогов в виде украшений, на сумму в 132 рейнских флорина. Судя по таким доказательствам, Медичи также ссужали деньги под залог, то есть занимались делом, обычно предоставлявшимся лицензированным и нелицензированным ростовщикам (закладчикам). Интересно, что в разделе мелких сумм фигурирует конторская мебель на сумму в 1 1 камеральных флоринов.

В пассиве баланса отсутствуют записи о счете основных средств, так как его не было. Как показывают цифры, главным кредитором являлся Бернар де ла Плэн, епископ Дакса, один из лидеров соборного движения, которого Феликс V сделал кардиналом. Он изымал по 30–40 дукатов в месяц. Поскольку на его балансе находилось 2 тыс. камеральных флоринов, на то, чтобы опустошить свой счет, ему понадобилось бы 5 или 6 лет. Позиция в 889 флоринов прибыли в 1440 и 1441 гг. была бы почти ликвидирована, если бы списали все безнадежные долги.

Нельзя забывать, что баланс составлялся в тот период, когда Базельский собор покинули все, кроме раскольников-сторонников Феликса V. Конечно, объем операций бывал гораздо больше, когда собор действовал в полном объеме.

Из-за многочисленных пробелов в записях почти ничего не известно о деятельности римского филиала в 1435–1439 гг., когда он следовал за папой Евгением IV из одной временной резиденции в другую. Походная жизнь не мешала римскому филиалу получать неплохую прибыль: она выросла с 5510 камеральных флоринов в 1435 г. и 5816 камеральных флоринов в 1436 г. до 8066 камеральных флоринов в 1437 г. и 8585 камеральных флоринов в 1438 г. Однако прибыль не распределялась между партнерами: филиал заложил значительные резервы на возмещение безнадежных долгов и выплату начисленной заработной платы. Всего партнеры получили всего 8304 камеральных флорина за трехлетний период, с начала 1435 до конца 1437 г. по флорентийскому стилю. В соответствии с партнерским соглашением, доля Медичи составляла 6920 камеральных флоринов, а доля Антонио Делла Каза, управляющего, – 1384 камеральных флорина. В конце 1437 г. (по флорентийскому стилю, то есть 24 марта 1438 г.), когда Делла Каза вышел из компании Медичи, он при окончательном расчете получил еще 1370 флоринов; его партнеры взяли на себя полную ответственность за все убытки по безнадежным долгам и выплаты на случай непредвиденных обстоятельств.

Таблица 39

Баланс базельской конторы Банка Медичи, 24 марта 1442 г.

В переписке содержатся намеки на то, что Антонио Делла Каза остался не совсем доволен таким расчетом и жаловался, что с ним обошлись несправедливо, потому что слишком много вычли по всевозможным условиям. Поскольку его целиком освободили от ответственности, дело, скорее всего, не дошло до суда. И все же его жалобы не были совсем безосновательными по праву справедливости. Будучи проницательным предпринимателем, Антонио Делла Каза хотел получить больше, но соблюдал осторожность, чтобы не разрушить узы дружбы. Хотя он основал свой банк, он по-прежнему поддерживал хорошие отношения с Медичи. Взамен он сохранил их доверие. Позже они рекомендовали своим агентам считать банк Делла Каза надежной компанией, с которой позволительно вести дела.

Часть нераспределенной прибыли римского филиала направлялась на финансовую экспансию. Так, сумму в 550 экю по 64 или 5690 камеральных флоринов вложили в женевский филиал, и еще 6 тыс. камеральных флоринов стали необходимым капиталом для открытия 25 марта 1439 г. филиала в Брюгге. Судя по записям в libro segreto, экспансия финансировалась главным образом реинвестированием прибыли, а не новыми инвестициями партнеров. Средства, которые они изымали из оборота, шли либо на покупку дорогих имений, либо на демонстрацию щедрости в виде произведений искусства, коллекций книг, даров монастырям или перестройки церквей, таких как Сан-Лоренцо.

24 марта 1439 г., согласно платежной ведомости, пяти сотрудникам римского филиала выплатили 300 дукатов, или камеральных флоринов. В римском филиале служили пять факторов: Роберто Мартелли, который вскоре стал управляющим партнером, Андреа Бартолини, Джованни ди Бальдино Ингирами, которому вскоре предстояло стать управляющим головным отделением во Флоренции, Леонардо Верначчи и Бартоломео ди Нанни ди Неттоло Бекки. В то время, когда римский филиал находился в Ферраре (1438), там какое-то время служил Джованни, сын Козимо, тогда 17-летний юноша, дабы приобрести необходимый опыт. 6 июня 1438 г. мать писала Джованни, что он должен радоваться, «потому что остается в банке и чему-то учится». Сер Джованни Каффареччи, бывший наставник, в то же время также писал ему примерно в том же ключе, добавив, что Козимо будет безмерно рад, если его сын как следует ознакомится с принципами работы бухгалтерии. Кроме того, Джованни призывали не завидовать брату Пьеро, которого не допускали к работе за конторкой. Общеизвестно, что Козимо готовил старшего сына к политической карьере, а младшего – к предпринимательской деятельности. Однако его планам не суждено было осуществиться из-за преждевременной смерти Джованни (1463). После кончины самого Козимо (1464) Пьеро вынужден был взять на себя ответственность за интересы семьи не только в политике, но и в бизнесе.

Из-за пробелов в сохранившихся записях почти ничего нельзя сказать о римском филиале в 1439–1464 гг., когда скончались и Роберто Мартелли, и Козимо де Медичи. Скорее всего, филиал по-прежнему процветал, поскольку нигде нет ни намека на трудности. По крайней мере, в первые 12 лет, с 1439 по 1450 г., прибыль была удовлетворительной и в среднем составляла около 6200 камеральных флоринов в год (таблица 40). Пиком можно считать 1439 год, когда прибыль выросла почти до 14 400 камеральных флоринов. Такой великолепный результат скорее свидетельствует о талантах Роберта Мартелли, чем о том, что дела с Римской курией шли оживленнее, чем обычно. В 1439 г. Вселенский собор собрался во Флоренции, чтобы попытаться решить вопрос об объединении латинской и греческой церквей. В числе видных гостей на соборе присутствовали епископ Константинопольский, а также император Византийской империи Иоанн VIII (Палеолог). Целью последнего главным образом было заручиться военной поддержкой Запада против турок, которые угрожали поглотить последние остатки греко-ромейской цивилизации: их владения к тому времени достигали предместий Константинополя. Такой приток гостей, прелатов и сановников, конечно, благоприятно сказался на делах римского филиала, главным образом на обменных операциях. И в последующие годы, после принятия мер предосторожности на случай безнадежных долгов и других непредвиденных обстоятельств, чистая прибыль, хотя и немного понизилась, ни разу не опускалась ниже 3 тыс. флоринов. Старшие партнеры были так довольны результатами, что, начиная с 1446 г., долю Мартелли в прибыли увеличили с 1/8 до 1/6.

В 1445 г., судя по таблице 26, в штате римского филиала числились три человека, уполномоченные выписывать переводные векселя: Роберто Мартелли, управляющий; Леонардо Верначчи, его главный помощник; Джованни Торнабуони, бухгалтер. Их почерк («руку») должны были признавать зарубежные корреспонденты. Однако лишь в 1458 г., после реорганизации филиала, Джованни Торнабуони возглавил то, что сегодня назвали бы банковским департаментом.

Таблица 40

Чистая прибыль римского филиала (1439–1450) (Все суммы указаны в камеральных флоринах)

а Эти суммы получены после позднейших поправок, когда стало ясно, что отложенные резервы избыточны.

б После 1446 г. долю Мартелли в прибыли увеличили с 1/8 до 1/6.

В конце 1450-х гг. Роберто Мартелли почти все время отсутствовал в Риме, потому что его избирали на выборные должности. В 1457 и 1458 гг. он был подестой Прато (Тоскана). В его отсутствие римским филиалом управлял его главный помощник Леонардо д’Анджело Верначчи (1418 – ок. 1476), сын флорентийского фабриканта-сукнодела, который служил в римском филиале примерно с 1435 г. По сложившейся традиции, после того как Верначчи стал исполнять обязанности управляющего, к нему стали относиться как к партнеру и выделили долю прибыли в размере 1/10.

В то время факторами в Риме были: Джованни Торнабуони, который вел бухгалтерию; Филиппо Мази, который отвечал за quaderno di cassa, дополнительную кассовую книгу, и вел часть переписки; Филиппо д’Уголино Мартелли, который ведал основной кассовой книгой, и Дзаноби Мачинги, который, вместе с Карло д’Уголино Мартелли, управлял fondaco, то есть, скорее всего, товарным складом. В начале марта 1458 г. Роберто Мартелли объявил о перераспределении задач после Нового года (то есть после 25 марта): Филиппо Мартелли стал кассиром, Филиппо Мази передали главную бухгалтерскую книгу, а Джованни Торнабуони должен был заниматься переводными векселями и рутинной перепиской, которую не вел сам управляющий.

Верначчи, который либо не любил Торнабуони, либо не доверял ему, не одобрил повышение последнего. Разногласия между ними начались уже давно. Торнабуони поступил на службу к Медичи лишь в 1443 г., в 15-летнем возрасте, когда его сестра Лукреция вышла замуж за Пьеро ди Козимо де Медичи. Верначчи, следовательно, был старше его по возрасту и по положению. Уже в 1449 г. Торнабуони жаловался на то, что Верначчи придирается к нему и плохо с ним обращается. Помимо того, Верначчи в присутствии Джованни Бенчи обвинил Торнабуони в том, что тот упрям и халатно относится к своим обязанностям кассира. Бенчи написал Торнабуони ругательное письмо, которое последний тут же переслал Пьеро ди Козимо, своему зятю, отрицая все обвинения и уверяя, что он усердно исполняет свои обязанности. Торнабуони не сомневался, что Роберто Мартелли подтвердит его преданность делу – Мартелли в то время как раз находился во Флоренции.

Верначчи снова дал волю своей неприязни к Торнабуони, когда обратился к Джованни ди Козимо с письмом от 2 июня 1453 г. В нем Верначчи жаловался на то, что один из факторов, Алессандро ди Бернардо де Барди, очень способный и дисциплинированный молодой человек, 8 лет прослуживший в римском филиале, подал в отставку, потому что ему отказали в повышении и он не получил должного признания за свою службу. Верначчи, косвенно намекая на Торнабуони, указал, что такое несправедливое обращение противоречит политике компании Медичи, которая ранее «продвигала по службе всех, кто хорошо трудится, независимо от семейных связей». «Пока повышение всецело основано на заслугах, – продолжал Верначчи, – все довольны».

Весной 1458 г., пока Мартелли отсутствовал, римским филиалом управлял Верначчи. Торнабуони жаловался Пьеро, что Верначчи отказал ему в повышении, вмешивается в его работу и мешает ему исполнять его новые обязанности. Очевидно, Пьеро написал Верначчи, который ответил, что обращается с Торнабуони крайне мягко. Верначчи распространялся на ту же тему в письме к Козимо; он уверял, что они с Торнабуони «как братья». Конечно, Торнабуони все отрицал. По его мнению, их отношения никак нельзя было назвать добросердечными. Напротив, они отличаются напряженностью, а Верначчи настроен по отношению к нему еще более враждебно. На самом деле речь шла о том, кто станет преемником Роберто Мартелли. Такие столкновения характеров случаются и в современных корпорациях; они довольно часто препятствуют эффективному ведению дел, потому что те, кто должен сотрудничать, больше заинтересованы плести интриги, желая «свалить» противника. Конфликт Верначчи и Торнабуони свидетельствует о том, что данная проблема не нова и что человеческая природа за много столетий почти не изменилась.

В начале 1464 г., когда умер Мартелли, старшие партнеры не сразу подыскали ему замену и на несколько месяцев оставили дела в прежнем состоянии. Смерть Козимо 1 августа 1464 г. еще больше отсрочила решение. Тем временем Верначчи снова стал исполнять обязанности управляющего, и конфликт с Торнабуони обострился. 23 марта 1465 г. Торнабуони прямо написал Пьеро де Медичи, что положение сложилось невозможное, Верначчи перехватывает его письма, они совершенно несовместимы, и он, Торнабуони, скорее подаст в отставку, чем будет служить под началом Верначчи. Последний довод стал решающим: Пьеро не мог отказаться от зятя, и Верначчи был принесен в жертву.

Судя по налоговой декларации катасто за 1470 г., Верначчи поступил в банкирский дом «Ринальдо Делла Луна и братья», имевший отделения во Флоренции и Риме. Когда он обанкротился, Верначчи лишился почти всех денег и остался в довольно тяжелом финансовом положении. Так как у него имелись знакомые среди папских придворных, в мае 1469 г. он открыл собственный банк. В банке не было капитала; он был основан исключительно на доверии друзей Верначчи, которые хотели положить деньги на депозит. В 1474 г. банк еще работал, а в качестве партнера в компанию вошел Бенедетто Салютати.

Новый контракт между Пьеро ди Козимо и Джованни Торнабуони был подписан лишь в октябре 1465 г., хотя действовал задним числом и вступал в силу 25 марта. Он был рассчитан на 5 лет. Как обычно, все бремя управления ложилось на плечи Торнабуони, которого уполномочили торговать, заниматься обменом и служить Апостольской палате в пересылке папских булл и других вопросах. Поскольку инвестированного капитала не было, ожидалось, что Торнабуони поможет признанная репутация Медичи. Ему причиталась доля прибыли в размере 1/6. Его обязанности описывались очень подробно. Торнабуони не имел права нанимать и увольнять служащих; он должен был исполнять волю и распоряжения Пьеро, то есть проводить политику Пьеро. Короче говоря, хотя формулировки могли отличаться от других партнерских соглашений, суть осталась прежней. Вероятно, соглашение неоднократно продлевали, так как Джованни Торнабуони оставался во главе римского филиала на протяжении 30 лет, до 1494 г., когда Медичи изгнали из Флоренции. За долгий период службы ему удалось сохранить доверие Пьеро, своего зятя, а потом и Лоренцо, своего племянника.

Начиная с 1465 г. не сохранилось никаких бухгалтерских документов, и потому нам приходится полагаться на дошедшие до нас письма Торнабуони, адресованные старшим партнерам. К сожалению, материала недостаточно. Кроме того, средневековые деловые письма многословны и иногда туманны, поэтому их не всегда легко истолковать. Одна маленькая подробность, возможно, не лишена смысла: в письмах Лоренцо де Медичи Джованни Торнабуони, его дядя по материнской линии, до 1481 г. употребляет фамильярное «ты», а позже переходит на более официальное «вы». Конечно, к Лоренцо всегда обращались «ваше великолепие», но такая форма обращения уже была в ходу во времена Пьеро и в последние годы жизни Козимо. Отражают ли такие изменения постепенное возвышение Медичи из статуса рядовых граждан и купцов к статусу суверенных правителей? И считал ли даже Джованни Торнабуони уместным признавать их превосходство и соблюдать новые правила этикета?

В отличие от раннего периода, когда римский филиал был главным столпом, поддерживавшим Банк Медичи, период 1464–1494 гг. характеризуется нарастанием трудностей, особенно после заговора Пацци (1478), который угрожал Банку Медичи падением. Разгневанный папа Сикст IV, поддержавший заговор, не только угрожал секвестировать все имущество Медичи в Риме, но и, воспользовавшись кризисом, отказался выплачивать долг Апостольской палаты и расторг контракт на квасцы. В декабре 1481 г., когда Медичи вернулись в Рим, одной из первых задач Джованни Торнабуони стало достижение соглашения с Апостольской палатой относительно прошлой задолженности. Претензии Медичи признали, но выплаты шли медленно и с трудом; из-за насущных нужд папского казначейства Апостольская палата не проявляла пунктуальности в выплате просроченных долгов и выполнения обещаний. Так как денег в папской казне не было, Торнабуони предложили в счет долга запасы квасцов. Однако продать их оказалось трудно, особенно после того, как торговля ими снова перешла в руки генуэзцев, а отделения Банка Медичи в Брюгге и Лондоне были ликвидированы.

Призывы к папе были тщетными – он не хотел отменять решений своих советников. Удрученный Джованни Торнабуони писал Лоренцо Великолепному: «Его святейшество более склонен просить об одолжениях, чем исполнять обязательства». В другом письме он допускает одно поразительное сравнение: по его словам, папа (Иннокентий III), «вместо того, чтобы проявлять либерализм и великодушие, неподатлив, как труп».

Дело было вовсе не в том, что Иннокентий III не благоволил Медичи. В конце концов, дочь Лоренцо, Маддалена, вышла замуж за сына папы, Франческо Чибо, а сам Иннокентий сделал Джованни де Медичи (позже Льва Х) кардиналом в 14-летнем возрасте. Но папы эпохи Ренессанса – Мартина V часто называют последним средневековым папой – были транжирами, поощряли кумовство и часто вовлекались в непрекращающиеся и дорогие войны в результате своей уклончивой внешней политики. Однако весной 1487 г. Иннокентий III попытался экономить. Он распустил отряды наемников и призывал к сокращению расходов. Джованни Торнабуони уже потирал руки и с неоправданным оптимизмом писал Лоренцо: «Если папа при деньгах, то же ждет и нас». Однако все вышло наоборот, потому что папский двор по-прежнему жил не по средствам, и дни излишков и обширных резервов определенно остались в прошлом. То же можно сказать и о Банке Медичи. Дни легкой прибыли остались позади.

Отправляя старшим партнерам баланс за 1476 г. по флорентийскому стилю, Джованни Торнабуони сообщал, что прибыль мала из-за расходов по займам и убытков вследствие неуплаты долговых обязательств. На следующий год он предложил списать все сомнительные претензии и отложить солидные резервы, чтобы не питать нереалистичных мечтаний о величине прибылей. После заговора Пацци (1478) дела пошли еще хуже. Просто чудо, что Медичи удалось пережить этот удар и сохранить доверие вкладчиков и кредиторов. После кризиса Торнабуони с удовлетворением замечал, что тревоги нет, но он призывал принять меры, чтобы «очистить» баланс от сомнительных активов и сократить бремя расходов по займам. В 1483 г. он поздравлял себя с тем, что, «слава богу, в предыдущем году убытков не было». Он выражал надежду, что римский филиал снова начнет приносить прибыль и что будет достигнуто соглашение с Апостольской палатой, хотя к тому времени Апостольская палата отделывалась одними обнадеживающими словами. Если бы тогда удалось решить вопрос с квасцами, все вернулось бы в норму и римский филиал снова стал бы процветать.

Увы! Джованни Торнабуони тешил себя иллюзиями, и вскоре его надежды разбились вдребезги. В апреле 1488 г. ему пришлось признать, что результаты прошлого года снова неблагоприятны из-за избыточных расходов по займам в связи с папским казначейством в Марке и выплатами Франческо Чибо. На следующий год в письмах Торнабуони вновь забрезжила надежда, хотя он рекомендовал принять меры предосторожности ввиду скорого банкротства Карло Мартелли и Спаннокки, чтобы Медичи, «избежав стольких бед, не утонули в стакане воды».

Судя по заключенному в то время партнерскому соглашению между Лоренцо Великолепным и Джованни Торнабуони, последний еще надеялся удержать римский филиал на плаву, хотя испытывал гораздо меньше оптимизма в связи с будущим лионского филиала. Во всяком случае, соглашение демонстрирует, что ему не терпелось покинуть этот тонущий корабль. Хотя оно датировано 22 июля 1487 г., оно вступало в силу задним числом, 25 марта, в начале года по флорентийскому стилю.

Как обычно, филиал работал без основного капитала. Однако в соглашении оговаривалось, что старая компания, отныне упраздненная, должна новой 18 783 камеральных дуката. Следует ли из этого заключить, что пассивы превышали активы на эту сумму? Если так, римский филиал был практически банкротом. Во всяком случае, выражалась надежда, что, из-за недооцененности активов, ликвидация прежней компании будет бездефицитной. Любой излишек, если он останется после погашения задолженностей в размере 18 783 дуката, надлежало разделить следующим образом: 3/4 Лоренцо де Медичи и 1/4 – Джованни Торнабуони. Однако излишек пошел бы не на выплаты партнерам, а на инвестиции в новую компанию с целью роста ее состояния, то есть увеличения оборотного капитала. Прибыль новой компании надлежало делить в той же пропорции. Римскому филиалу также перечислялась вся прибыль, если она будет, коммандитного товарищества в Неаполе, управление которым поручено было Джованни Торнабуони на обычных условиях.

В контракте 1487 г. важно не столько само по себе соглашение относительно Рима, но два необычных условия, которые касались Флоренции и Лиона. Очевидно, за несколько лет до того Джованни Торнабуони приняли партнером и в флорентийское отделение, и в лионский филиал. Ему настолько не терпелось выйти оттуда, по возможности без ущерба для себя, что он включил в партнерское соглашение 1487 г. особый пункт. Лоренцо Великолепный разрешал своему дяде выйти из компаний во Флоренции и в Лионе, освобождал его от дальнейшей ответственности и обещал возместить, без удержания убытков, также его долю в капитале флорентийского отделения и 3 тыс. экю, которые Торнабуони вложил в лионский филиал. Последний в то время находился в особенно тяжелом состоянии из-за плохого управления Лионетто де Росси. Джованни Торнабуони всегда не доверял ему и никогда не одобрял политики Сассетти по отношению к лионскому филиалу; скорее всего, партнером он стал нехотя, только чтобы не противоречить Лоренцо. Теперь Торнабуони не желал отвечать за последствия той политики, против которой он ранее выступал. Специалистам по истории торгового права предстоит решить, насколько законным было его соглашение с Лоренцо. В наши дни партнер не может так легко уклониться от ответственности.

После 1487 г. Джованни Торнабуони почти все время проводил во Флоренции, а управление римским филиалом поручил своему племяннику, Онофрио, или Нофри ди Никколо Торнабуони. В 1492 г. ожидалось, что банки-корреспонденты в срок оплатят переводные векселя, выписанные дядей и племянником, а также Леонардо Бертолини и Донато Торнабуони.

В 1494 г. римский филиал был еще жив, но еле дышал. Насколько Джованни Торнабуони в ответе за такое положение дел? Ответить на этот вопрос трудно. Конечно, он в определенной степени стал жертвой обстоятельств; старшие партнеры не всегда прислушивались к его советам или вовлекали его в необоснованные кредитные операции по политическим или семейным соображениям – так, филиал предоставил займы Орсини и Франческо Чибо. Кроме того, не приходится сомневаться в том, что Джованни Торнабуони не отличался выдающимися способностями или даром предвидения. Его кругозор был довольно узким. Разбираясь в бухгалтерии, он не видел более широких аспектов экономических проблем. Более того, он был порывистым и не обращал внимания на проблемы, как было в деле с монополией на квасцы, когда он не предвидел последствий своей политики. Так, он жаловался на отказ лондонского филиала и филиала в Брюгге перевести деньги, но совершенно не обращал внимания на трудности с денежными переводами. Он также не понимал, что контракты на квасцы делали его все более зависимым от Апостольской палаты и состояния папских финансов.

Джованни Торнабуони не отличался покладистым характером, хотя сам часто жаловался на других, например на Томмазо Портинари, с которым, по его мнению, трудно было договориться. Его ссоры и вспышки явно не способствовали благосклонности к нему старших партнеров. С другой стороны, в его честности сомневаться не приходится. После 1478 г. он пытался экономить, но волей-неволей был вынужден участвовать в новых рискованных операциях. Его преданность Медичи также сомнению не подвергается. В письме от 29 ноября 1487 г. о продлении партнерского соглашения он пишет Лоренцо: «Бог на небе, а Ваше Великолепие на земле». Вероятно, он выражался так не из одного лишь подобострастия.

В 1494 г., когда Медичи утратили власть, Джованни Торнабуони создал компанию со своим сыном Лоренцо, возглавил римский филиал и заключил соглашение с новым правительством на часть заложенного имущества ссыльной семьи. Как оказалось, Медичи были скорее должниками, чем кредиторами, и новый режим с радостью позволил Торнабуони улаживать дела. В 1497 г. Лоренцо Торнабуони подвергли пытке и казнили за участие в заговоре с целью восстановления власти Медичи. К счастью, его отец Джованни не дожил до этой трагедии.

Нет никаких свидетельств того, что Джованни Торнабуони принимал какое-либо участие в интеллектуальном движении Возрождения, например, коллекционировал книги или антиквариат, был знатоком живописи или скульптуры. Тем не менее он следовал примеру самих Медичи, Франческо Сассетти и других управляющих Банка Медичи, и заказал Гирландайо фрески: во-первых, на стене часовни в церкви Санта-Мария-сопра-Минерва в Риме, где в 1477 г. была похоронена его супруга, Франческа ди Лука Питти, а позже в часовне Торнабуони за главным алтарем церкви Санта-Мария-Новелла во Флоренции. Последние считаются шедевром художника. На двух панелях изображены даритель, Джованни Торнабуони, и его покойная жена; они запечатлены в коленопреклоненных позах, как было принято в тот период. Судя по портрету, Джованни Торнабуони не производит впечатления сильной личности; скорее он выглядит ведомым, а не ведущим; человеком, который подчиняется условностям. В том заключался большой недостаток Джованни Торнабуони как предпринимателя.

Глава 10

Отделение во Флоренции (Tavola) и филиал в Венеции (Fondaco)

Флоренция

Как уже указывалось в главе 2, необходимо различать штаб-квартиру или головное отделение Банка Медичи в целом и его флорентийское отделение, которое называлось Tavola. Штаб-квартира размещалась в scrittoio, или бухгалтерии дворца Медичи, а в число персонала входили главный управляющий с небольшим количеством помощников и секретарей; Tavola находилась на виа Порта-Росса, в сердце делового квартала, в двух шагах от главной площади, которая по сей день носит название Нового рынка (Mercato Nuovo). По отделению (Tavola) Медичи в тогдашних документах называются tavolieri in Mercato Nuovo. Именно благодаря флорентийскому отделению (Tavola), которое считалось местным банком, Медичи вступили в флорентийскую корпорацию менял, Arte del Cambio.

Иными словами, Tavola была флорентийским отделением Банка Медичи. С юридической точки зрения она считалась отдельным юридическим лицом и экономической единицей, что совершенно ясно из записей в libri segreti. Приведем пример, который иллюстрирует данное положение. В 1408 г. по флорентийскому стилю прибыль равнялась 1779 счетоводных флоринов 13 с. 11 д. После того как отложили резерв в размере 279 счетоводных флоринов 13 с. 11 д. в возмещение безнадежных долгов, оставшиеся 1400 флоринов распределялись следующим образом: 1/7, или 200 флоринов, – Джулиано ди Джованни ди сер Маттео, управляющему Tavola, а 6/7, или 1200 флоринов, – совместно Джованни де Медичи и Бенедетто де Барди, то есть двум партнерам, которые контролировали весь концерн в целом со всеми отделениями и филиалами. Джулиано, как особо оговаривается в libro segreto, – «наш партнер». Однако он был партнером только в Tavola и, в отличие от Джованни ди Биччи или Бенедетто де Барди, не участвовал в прибыли всех остальных компаний Медичи.

Поскольку Tavola считалась местным банком, она занималась обменом денег, принимала вклады до востребования и производила для своих клиентов платежи с помощью денежных переводов. Так, Россо ди Джованни ди Никколо де Медичи, дальний родственник, имел счет в Tavola и снимал с него деньги, чтобы расплатиться со своими кредиторами. Однако флорентийское отделение не ограничивалась лишь банковской деятельностью в местном масштабе; оно занималось импортом-экспортом и активно вело операции с переводными векселями. Так, 8 ноября 1415 г. Tavola отправила вексель на 200 флоринов, подлежащий оплате в Барселоне, Лаццаро Браччи, импортеру испанской шерсти. Так как у него не было счета в флорентийском отделении, он оплатил вексель через собственный банк, «Мазайоццо ди Джильо и братья». К сожалению, дошедшие до нас документы не проливают света на последовавшую затем процедуру по улаживанию счетов между должником и кредитором, которые были клиентами двух разных банков. Кроме того, нет документов, подтверждающих, насколько широко применялись расписки для передаточных распоряжений (polizze), которые часто были устными. Скорее всего, подобное новшество встречало сопротивление, и polizze использовались лишь для делегирования полномочий, когда вкладчик, по той или иной причине, не мог явиться в банк лично.

Лишь отдельные фрагменты документации флорентийского отделения пережили губительное действие времени. До наших дней сохранились несколько томов, почерневших от пожара, из бухгалтерской книги за 1460 г.; три ricordanze di cambi за 1440, 1455 и 1477 гг., в которых записывались векселя к получению и векселя к оплате; а также два полных балансовых отчета, приложенные к налоговым декларациям Медичи за первый (1427) и третий (1433) катасто. Может быть, последние дают самую всеобъемлющую картину дел флорентийского отделения. Однако у них имеются свои недостатки. Главным камнем преткновения стало то, что средневековые бухгалтеры, сводя баланс, не классифицировали и не сокращали данные. Поэтому подобные документы не дают тех сведений, какие ожидал бы увидеть современный бухгалтер.

Каждый баланс представляет собой объемный документ на нескольких листах, скрепленных в виде книжечки. В более раннем балансе, за 1427 г., перечислены 214 позиций на стороне активов (или на стороне дебета) и 155 позиций справа, на стороне пассивов (или на стороне кредита). Так как приводить этот материал полностью нецелесообразно, данные представлены в таблице 41 в сокращенном виде.

Таблица 41

Баланс флорентийского отделения Банка Медичи (Tavola), 12 июля 1427 г.

Следует заметить, что так называемый баланс на самом деле не сведен (не сбалансирован): превышение активов над пассивами более чем на 2500 флоринов наблюдается либо потому, что бухгалтер ошибся, либо, скорее всего, не слишком твердо придерживался принципов двойной бухгалтерии. Вполне возможно, что превышение представляет собой нераспределенную прибыль.

При поверхностном анализе цифр, представленных в таблице 41, можно сделать следующие выводы. Во-первых, первостепенное значение в флорентийском отделении придавалось не торговле, а банковским операциям: товары в наличии составляли лишь небольшую долю общей стоимости имущества. Как и следовало ожидать, Tavola ввозила во Флоренцию шерсть и шелк, а вывозила сукно и шелковые ткани, купленные у местных производителей сукна и шелка. Во-вторых, Tavola привлекала средства других компаний Медичи, главным образом римского и венецианского филиалов, которые совместно кредитовали флорентийское отделение почти на 35 тыс. флоринов (таблица 42). Если подобное положение показательно, а скорее всего, так оно и есть, следует прийти к выводу, что флорентийское банковское дело опиралось на внешний капитал, который затем реинвестировался в местную торговлю и промышленность. В-третьих, кассовая наличность составляла чуть более 4 тыс. флоринов, то есть не более 5 % от задолженностей, в основном краткосрочных, которые составляли около 80 тыс. флоринов. Хотя очень соблазнительно прийти к выводу, что такой запас наличных несоразмерен, не следует забывать, что в экстренном случае флорентийское отделение получило бы поддержку из обширных личных средств, в том числе ликвидных, семьи Медичи. И все же то, что флорентийские банки, в том числе торговые банки, оперировали сравнительно небольшой кассовой наличностью, немного озадачивает. Такая политика повышала их уязвимость; возможно, именно этим объясняется крах флорентийских банков в годы тяжелой депрессии, которая разрушила итальянскую экономику в последние два или три десятилетия XV в.

Тщательный анализ средневековых балансовых отчетов затрудняется тем, что они представляют собой ряды цифр и имен, обычно без какого-либо внятного описания позиций, перечисленных на стороне активов и пассивов. Баланс флорентийского отделения Банка Медичи не стал исключением из общего правила. Тем не менее можно сделать несколько замечаний. Во-первых, не приходится сомневаться в точности цифры 12 тыс. флоринов, которая представляет капитал флорентийского отделения. Вдобавок собственный капитал включал нераспределенную прибыль. Кроме того, баланс свидетельствует о том, что руководство позаботилось о мерах предосторожности; мы видим начисленную заработную плату и резервы для покрытия безнадежных долгов. Конечно, невозможно оценить, были ли такие резервы достаточными.

Под «товарами в наличии» подразумевались главным образом испанский и итальянский шелк-сырец, за исключением одной позиции под названием «рог единорога», оцененной в крупную сумму – 84 флорина. Скорее всего, речь идет либо о бивне нарвала, либо о роге носорога. Видимо, Медичи рассчитывали продать этот музейный экспонат какому-нибудь деспоту, который коллекционировал редкости или амулеты против отравления. Шелк был не единственным товаром, каким занимались Медичи. Судя по всему, почти вся шерсть, ввозимая флорентийским отделением, приобреталась за счет зарубежных корреспондентов. Конечно, такие позиции появлялись в балансе уже после того, как товары, полученные на условиях консигнации, были проданы, а прибыль перечислялась на счет консигнанта. Наверное, именно поэтому самую крупную позицию в разделе «Пассивы» составляет сумма в 3600 флоринов, которую необходимо было перечислить лондонской фирме «Тотто Макиавелли и Убертино де Барди и K°.», пересылавшей крупные партии шерсти для продажи во Флоренции.

Таблица 42

Состояние счетов других компаний Медичи с флорентийским отделением, 12 июля 1427 г.

Судя по названию, позиция «Текущие и личные счета партнеров» подразумевает деньги, изъятые членами семьи Медичи и другими партнерами на собственные нужды. У двух братьев, Козимо и Лоренцо, имелось несколько личных счетов. Лишь однажды обозначена цель: «На строительство Сан-Лоренцо». Очевидно, на этот счет перечислялись все расходы, связанные с перестройкой приходской церкви семьи Медичи, служившей также местом их захоронения.

Не совсем понятно, почему одни позиции фигурируют в главной книге, а другие – в так называемой кассовой книге. Очевидно, лишь временные счета находили прибежище в кассовой книге. Хорошим примером служит счет, открытый для Микелоццо и Донателло, скульпторов, которые сооружали гробницу кардинала Ринальдо Бранкаччо. Судя по всему, дебетовый баланс этого счета не означает, что два знаменитых скульптора задолжали деньги флорентийскому отделению Банка Медичи. Это аванс, выплаченный им за завершение надгробия кардинала и подлежащий оплате из имущества, поскольку Медичи были исполнителями последней воли Бранкаччо.

Второй баланс помечен 31 мая 1433 г., он был сведен за несколько месяцев до того, как правящая олигархическая клика отправила в ссылку двух братьев Медичи, Козимо и Лоренцо. То было время кризиса и беспорядков. Хотя губительная и затяжная Луккская война окончилась миром (10 мая 1433 г.), радоваться не приходилось: растущее бремя долга до предела напрягало государственные финансы, деловая жизнь пришла в упадок, а политические фракции готовились к открытой войне. В налоговой декларации для третьего катасто (май 1433 г.) Козимо рисует мрачную картину финансового положения флорентийского отделения, которое, по его словам, в 1431 и 1432 гг. потеряло 10 тыс. флоринов. Оно пришло на помощь Коммуне, оказавшейся в трудном положении; кроме того, на положение дел неблагоприятно повлияла смерть главного управляющего Иларионе де Барди, который служил Медичи почти 40 лет (1397–1433). В результате, как указывает Козимо, флорентийское отделение попало в долги и привлекло «путем обмена» до 40 тыс. флоринов. Бедняга завершает декларацию просьбой к налоговым органам учесть его трудное положение и даровать ему льготу, соизмеримую с понесенными им убытками и жертвами.

Конечно, для того, чтобы сократить размер налога, Козимо вполне способен был преувеличить тяжелое положение флорентийского отделения и размер своих убытков. Однако было бы неверно считать, что его декларации лживы. Баланс, приложенный к налоговой декларации, подтверждает его выводы и показывает, что в самом деле существовала задолженность в размере 32 720 счетоводных флоринов 17 с. 10 д. «в деньгах, привлеченных путем обмена», то есть средствах, полученных путем продажи переводных векселей, выписанных, скорее всего, на Венецию и Рим. Вдобавок флорентийское отделение было должно 1281 флорин Костантино и Антонио ди Бранка и 1616 флоринов – Андреа де Пацци за cambium ad Venetias sine literis, дорогой вид займа. Можно возразить, что цифры в балансе за 1433 г. также можно было подтасовать. Но подобному доводу недостает убедительности, поскольку записи во второй libro segreto (1420–1434), источнике, который не вызывает подозрений, доказывают, что в 1432 и 1433 гг. флорентийское отделение понесло большие убытки. Более того, в следующей libro segreto (1435–1450) вплоть до 1440 г. нет записей о каком-либо распределении прибыли между партнерами, что предполагает: на то, чтобы оправиться от удара, у флорентийского отделения ушло несколько лет.

Балансовый отчет 1433 г. подтверждает, что Tavola полагалась на римский и венецианский филиалы, которые поставляли часть капитала. Управляющий Фолько д’Адоардо Портинари умер в мае 1431 г., и его заменили Липпаччо ди Бенедетто де Барди, сыном первого партнера Джованни ди Биччи. Барди внес 2 тыс. флоринов в качестве своей доли капитала, который таким образом вырос с 12 тыс. до 12 500 флоринов. С другой стороны, наследники Фолько Портинари не получили его долю в размере 1500 флоринов. Ее удержали как резерв на покрытие возможных убытков, за которые он отвечал как партнер с неограниченной ответственностью.

В отличие от декларации 1427 г. в балансе 1433 г. активы почти равны пассивам: имеется небольшое расхождение в размере 52 флоринов 3 с. 1 д. на итог в 150 с лишним тыс. флоринов, но это наверняка следствие погрешности при сведении баланса, а не недостаток понимания элементарных принципов двойной бухгалтерии. Внимание привлекает небольшая сумма в 15 флоринов, причитавшаяся со скульптора Микелоццо Микелоцци (ок. 1396–1472). Она сопровождается припиской sono perduti. Значит, взыскать долг не удалось. Почему – не объясняется.

До настоящего времени в архивах не нашлось никаких финансовых документов флорентийского отделения Банка Медичи после 1433 г. Поэтому невозможно предоставить точные сведения о его финансовом положении в оставшиеся 60 лет его существования.

Первым управляющим флорентийским отделением стал Джулиано ди Джованни, который поступил в Банк Медичи 20 декабря 1400 г. простым клерком и получал 48 флоринов в год. Благодаря своим выдающимся способностям его стремительно повышали, его заработная плата постепенно росла и в 1406 г. достигла 100 флоринов. На следующий год, судя по записям в libro segreto, с Джулиано, хотя он был еще фактором, обращались, как если бы он стал партнером, и он получал жалованье – или лучше назвать его вознаграждением? – в 200 флоринов. В 1408 г. он стал полноправным партнером, и ему причиталась 1/7 прибыли флорентийского отделения. Что случилось с ним в 1409 г.? Его имя внезапно исчезает из записей, так что он, скорее всего, либо умер, либо ушел от Медичи.

Подходящего преемника сразу найти не удалось, но часть обязанностей управляющего, очевидно, поручили Никколо де Бальдассаре Буони, младшему брату Джентиле, который очень недолгое время был одним из старших партнеров Банка Медичи. Во всяком случае, Никколо Буони платили лучше, чем другим служащим; он получал заработную плату в 100 флоринов. То ли он оказался не слишком способным, то ли не очень хорошо умел договариваться, но лишь в 1417 г. его повысили до статуса партнера и назначили долю в 1/7 от прибыли флорентийского отделения. Через 3 года он ушел из компании Джованни ди Биччи и поступил в конкурирующую фирму Никколы и Камбио де Медичи, сыновей мессера Вьери. Скорее всего, позже он пожалел о своем шаге.

В период 1398–1420 гг., который охватывает первая из сохранившихся libri segreti, прибыль флорентийского отделения не вырастала до внушительных цифр. Доля старших партнеров составляла 1 150 флоринов (таблица 8). В 1410–1416 гг., когда управляющим отделением был Никколо Буони, прибыль в отдельные годы опускалась гораздо ниже этой цифры. Так, в 1410 г. прибыль снизилась до 671 флорина, а в 1415 г. – до 588 флоринов. Конечно, не обязательно во всем был виноват управляющий. Падение прибыли могло объясняться вялой торговлей или другими обстоятельствами, которые находились за пределами его контроля.

В 1414 г. в штате флорентийского отделения насчитывалось 8 служащих (таблица 43). В узкой комнате на виа Порта-Росса не было места для большего числа людей.

Таблица 43

Штат служащих флорентийского отделения, 1414 г.

Пост Никколо ди Бальдассаре Буони занял вышеупомянутый Фолько д’Адоардо Портинари (ок. 1386–1431), брат Джованни Портинари, управляющего венецианским филиалом. Партнерское соглашение от 16 октября 1420 г. сохранилось до наших дней. Наверное, надо подчеркнуть, что оно отличалось от соглашения, заключенного между старшими партнерами, Козимо и Лоренцо де Медичи, с одной стороны, и Иларионе де Барди – с другой. Последнее также сохранилось, но дата на нем другая: 1 сентября 1420 г. Более того, в нем утверждается, что компания создается с целью как проведения банковских операций, так и торговой деятельности как в самой Флоренции, так и за ее пределами. В то же время в соглашении с Фолько Портинари деятельность банка строго ограничена Флоренцией. Вот еще одно доказательство того, что флорентийское отделение представляло собой отдельное юридическое лицо, зависевшее от головного отделения. Фолько Портинари как младший партнер занимал подчиненное положение по отношению к maggiori и был связан обычными ограничениями. Ожидалось, что он всецело посвятит себя управлению общими делами и будет проводить в жизнь решения, принятые старшими партнерами. В награду за службу ему причиталось до 1/5 прибыли, хотя он внес всего 1/8 совокупного капитала, составлявшего 12 тыс. флоринов, то есть 1500 флоринов. Оставшиеся 10 500 флоринов, конечно, внесла головная компания, состоявшая из двух братьев Медичи и Иларионе де Барди, их партнера и главного управляющего.

Партнерское соглашение с Фолько Портинари оставалось в силе весь 1427 г. без каких-либо существенных изменений. Начиная с 1428 г. в компании появился еще один партнер, Липпаччо ди Бенедетто де Барди, предположительно ставший помощником управляющего. Ему причиталась 1/6 прибыли. В то же время доля Фолько сократилась с 1/5 до 1/6. Едва ли это было справедливо по отношению к Фолько, но Липпаччо де Барди, племянник Иларионе, главного управляющего, скорее всего, был протеже старших партнеров.

Под руководством Фолько Портинари флорентийское отделение процветало, и прибыль заметно выросла. С 21 октября 1420 г. до 24 марта 1425 г., то есть за 4 года и 5 месяцев, валовая прибыль выросла до 8590 счетоводных флоринов 4 с. 4 д., что в среднем дает прирост почти в 2 тыс. флоринов в год. После вычета начисленной заработной платы, процентов по вкладам и списания безнадежных долгов к распределению между партнерами оставалась сумма в 6800 флоринов. В соответствии с соглашением, 1/5 этой суммы, или 1360 флоринов, причиталась Фолько Портинари, а остаток, 5440 флоринов, – Медичи и Иларионе де Барди. В следующие два года валовая прибыль выросла в среднем примерно до 3200 флоринов в год, или совокупной цифры в 6393 счетоводных флорина 12 с. 5 д. После резервирования 900 флоринов на начисленную заработную плату и покрытие безнадежных долгов осталось 5493 флорина 12 с. 5 д., каковую сумму и распределили между партнерами. Фолько получил 1098 флоринов 19 с. 10 д., так что он зарабатывал 500 с лишним флоринов в год. Пик был достигнут в 1428 г., когда прибыль в 3652 флорина 7 с. 3 д. была распределена следующим образом: Фолько Портинари и Липпаччо де Барди – по 608 флоринов 20 с. 6 д. каждому, а старшим партнерам – 2434 флорина 24 с. 3 д. В следующие три года прибыль резко упала[77]. В 1432 г. компания понесла убытки, но Фолько Портинари к тому времени уже умер, оставив Липпаччо де Барди у руля в собирающийся шторм.

Фолько Портинари, судя по налоговым декларациям катасто, принадлежал к обедневшей ветви старинной и благородной семьи, которая ведет свое происхождение от другого Фолько, отца Беатриче, увековеченной Данте. Фолько д’Адоардо пробыл управляющим флорентийским отделением так недолго, что у него не было возможности сколотить себе состояние. 28 мая 1431 г., когда он умер в возрасте 55 лет, его дети были совсем маленькими. Его сыновьям Пиджелло, Аччеррито и Томмазо было соответственно 10 лет, 4 и 3 года. Так как Медичи хорошо относились к Фолько, Козимо позаботился о сиротах и вырастил его сыновей в собственном доме. Все трое пошли по стопам отца и со временем поступили на службу в Банк Медичи. Всем троим суждено было стать управляющими филиалами: Пиджелло и Аччеррито – в Милане, а Томмазо – в Брюгге. Сотрудничество с братьями Портинари имело для Медичи катастрофические последствия, потому что из-за безрассудного управления Аччеррито и Томмазо их филиалы понесли ошеломительные убытки, которые стали главной причиной падения Банка Медичи.

В результате событий 1433 и 1434 гг. – ссылки Козимо, призыва вернуться и прихода к власти – в руководстве флорентийским отделением произошли важные изменения. Липпаччо де Барди, протеже старших партнеров, ушел со службы, возможно, потому, что старшие партнеры считали его ответственным за убытки, которые несла Tavola, но вероятнее всего, потому, что он играл двусмысленную роль во время вынужденного отсутствия Козимо и Лоренцо. Тогла наступил конец долгому и тесному сотрудничеству Медичи и Барди, которое не сводилось лишь к делам, поскольку жена Козимо, Контессина, принадлежала к одной из ветвей этой знаменитой флорентийской семьи. Правда, ее отец был лишь дальним родственником компаньонов ее мужа; к тому же он был не коммерсантом, а землевладельцем, который носил титул графа Вернио, по названию деревни на Апеннинах между Прато и Болоньей.

Довольно трудно понять, кто занял место Липпаччо и что произошло с Tavola, поскольку в сохранившихся документах много пробелов и неясностей. Во всяком случае, какое-то время нового партнерского соглашения не заключали. Возможно, Tavola находилась в таком плохом состоянии, что никто не хотел рисковать и брать на себя управление ею за эфемерную долю в прибыли. Поэтому Медичи вынуждены были, чтобы удержать флорентийское отделение на плаву, предоставить необходимый оборотный капитал. По не вполне ясным причинам средства поступили по таинственным каналам, через венецианский филиал. Поэтому еще на несколько лет флорентийское отделение стало придатком к венецианскому филиалу. Так было и в 1451 г. (таблица 14). Почему пошли на такой шаг – еще одна загадка. Может быть, это была мера предосторожности с целью избежать конфискации в том случае, если Медичи снова изгонят. Такую перспективу не считали маловероятной, что доказывают многочисленные заговоры с целью их свержения.

На время управление флорентийским отделением поручили Джованни д’Америго Бенчи, одному из двух преемников Иларионе де Барди, выбранных Козимо. Во всяком случае, в книге записей денежных переводов и тратт имеется запись, согласно которой вплоть до 1440 г. только Джованни Бенчи имел право руководить флорентийским отделением и выписывать переводные векселя. Корреспондентам велели не оплачивать векселя, не составленные его рукой. 15 октября 1440 г., и не раньше, той же властью наделили также и Джованни ди Бальдино Ингирами (ок. 1412–1454), который стал помощником Бенчи в управлении флорентийским отделением. Этот Джованни Ингирами служил фактором в римском филиале по крайней мере начиная с 1435 г. Он следовал за папским двором в Болонью и Феррару в 1437 и 1438 гг. В 1439 г., прежде чем его призвали во Флоренцию, он зарабатывал 80 дукатов в год. После перевода Джованни оставался на фиксированной ставке до 1445 г., когда ему выделили долю в 1/8 прибыли флорентийского отделения. Он оставался на службе у Медичи до своей смерти весной 1454 г.

Нет записей, подтверждающих, что флорентийское отделение получало прибыль в период 1434–1440 гг. Судя по записям в libro segreto, первым прибыльным годом стал 1440-й, когда на кредит старшим партнерам перечислили сумму в 2200 флоринов. В следующие два года отделение добилось еще больших успехов, но в 1443 г. Tavola снова понесла убыток: пришлось занимать деньги под проценты, чтобы повторно ссудить их флорентийскому правительству, предположительно по более низкой ставке. В 1444 г. положение снова исправилось, и Tavola приносила прибыль до 1448 г. Поскольку нет записей о распределении прибыли в 1449 и 1450 гг., когда заканчивается libro segreto, следует предположить, что отделение не демонстрировало чистой прибыли после вычетов необходимых сумм на покрытие безнадежных долгов и других непредвиденных обстоятельств. Данные в сокращенном виде представлены в таблице 44, которая показывает, что за 11 лет, с 1440 по 1450 г. включительно, распределенная прибыль в совокупности составила 26 277 счетоводных флоринов 19 с. 9 д., или в среднем около 2400 флоринов в год. Неплохой результат, если учесть, что в три года из одиннадцати прибыли, доступной к распределению, не было.

Таблица 44

Чистая прибыль флорентийского отделения (Tavola) в 1440–1450 гг.

* Этот итог соответствует цифре, приведенной в таблице 17.

В 1454 г., после того как умер Джованни ди Бальдино Ингирами, на посту управляющего его сменил его брат Франческо (1414–1470), о биографии которого ничего не известно, кроме того, что около 1447 г. его приняли на службу в флорентийское отделение в качестве бухгалтера. Возможно, в то же время Франческо стал партнером. Во всяком случае, в quaderno ricordanze di cambi в 1455 г. перечислены следующие лица, обладающие властью выписывать переводные векселя: Джованни д’Америго Бенчи, Франческо ди Бальдино Ингирами и Томмазо ди Джованни ди Томмазо Лапи (1412 – ок. 1486). Последний в 1460 г. еще числился фактором, но к 1462 г. называется партнером в архиве Arte del Cambio.

В налоговой декларации катасто за 1457–1458 гг. Франческо Ингирами пишет, что он партнер Медичи, но только в флорентийском отделении их банка (Tavola). Он утверждает, что его доля в капитале составляет 400 флоринов. Так как Козимо в своей декларации заявляет, что его инвестиции в основной капитал составляли 5600 флоринов, можно сделать вывод, что общий капитал флорентийского отделения в феврале 1458 г. не превышал 6 тыс. флоринов. Эта цифра кажется небольшой; вероятно, Козимо занизил сумму своих инвестиций. Следовательно, его партнерам приходилось поступать так же и заявлять цифры, которые согласовались бы с его данными, чтобы налоговые чиновники не заподозрили их в мошенничестве.

До нас дошел фрагмент из 97 листов бухгалтерской книги флорентийского отделения за 1460 г. по флорентийскому стилю. Он подтверждает то, что уже известно из других источников. Официально Козимо больше не числился партнером, а Tavola официально управлялась его сыновьями, Пьеро и Джованни, а также его племянником Пьерфранческо, при действенной помощи Франческо Ингирами. Не стоит удивляться тому, что, судя по бухгалтерской книге, сфера действий отделения значительно расширилась. Tavola уже не ограничивалась обменом и местными банковскими операциями: она занималась также переводными векселями и торговлей, которую вела либо сама, либо через банки-корреспонденты, которые платили ей комиссионные за покупку или продажу товаров. Эти корреспонденты считались такими же отдельными экономическими единицами, как и филиалы Банка Медичи в других городах. Как и следовало ожидать, шелковая и суконные мануфактуры Медичи вели текущие счета в флорентийском отделении. Оно проводило все денежные переводы, которые они получали из-за границы, и все выплаты, которые делались за импорт шерсти или шелка-сырца. Так, флорентийское отделение выставило Банку Медичи в Милане счет на 2445 флоринов, которые поступили на кредит шелковой мануфактуры «Пьеро де Медичи и K°.», несомненно как платеж за партию шелковых тканей. Помимо торговых домов, клиентами флорентийского отделения были частные лица, занимавшие разное общественное положение, от кардиналов и князей до рядовых граждан Флоренции, которые не всегда принадлежали к числу состоятельных. В Средние века распространение счетов в банке было гораздо более широким, чем признают современные специалисты по экономической истории.

Особого внимания заслуживает одна сфера деятельности: Tavola имела долю в прибылях Monte Comune (государственного долга). 25 марта 1460 г. она располагала долей номинальной стоимостью в 105 950 флоринов, хотя рыночная ее стоимость составляла всего 18 358 флоринов. Доли значительно обесценились и стоили всего 21 % от номинала, потому что проценты выплачивались нерегулярно – выплаты сильно зависели от условий войны и мира. После того как Коммуна решила выплатить проценты, срок которых подходил в мае 1460 г., доли в Monte Comune немного выросли в цене, и следующие несколько месяцев их цена росла от менее чем 21 до 24 % и даже выше. Очевидно, этот рост побудил руководство флорентийского отделения воспользоваться возможностью и продать половину своей доли с небольшой прибылью.

По срочным вкладам Tavola выплачивала по ним 6 или 7 %. Часть этих средств реинвестировалась под 12 % в миланском филиале. Еще одним источником прибыли были обменные операции на женевских ярмарках. Эти операции имели вид фиктивного обмена и в общих чертах предвещали то, что позже получило название cambio con la ricorsa. Они состояли в покупке на одной из ярмарок золотых марок, подлежащих оплате в Женеве, и конвертации этих марок во флорины в конце ярмарки. Прибыль получалась благодаря тому, что курс обратной конвертации обычно был выше курса покупки. Так, в марте 1460 г. Tavola купила векселя, подлежащие оплате на августовской ярмарке, по курсу в 69 флоринов за марку, и через полгода получила доход при курсе 73 3/4 флорина за марку в размере 4 3/4 флорина за марку. При приближении ярмарки ставка обычно росла: к июлю 1460 г. обменный курс на августовскую ярмарку вырос с 69 до 70 1/2 флорина за марку. Что еще нужно, чтобы доказать наличие процентной ставки? Ярмарка всех святых в 1460 г. также оказалась прибыльной из-за большой маржи между обменом и обратным обменом.

Судя по записям в бухгалтерской книге, у Брюгге возникли трудности с получением долгов в Италии. Переводы во Флоренцию из филиала в Брюгге редко производились напрямую. Деньги отправлялись или через Лондон, или через Женеву. Видимо, Лукка к тому времени уже перестала быть банковским центром, потому что Tavola пересылала металлические деньги со специальным курьером, когда понадобилось перевести Джироламо Гвиниджи в Лукку прибыль от денежных переводов, посланных луккской компанией «Микеле Арнольфини и K°.» в Брюгге.

Не следует думать, что коммандитные товарищества (товарищества на вере) и так называемые societas maris, или «морские товарищества», столь распространенные в XII и XIII вв., к 1460 г. вышли из употребления. Контракты такого типа, заключенные на время одного рейса, сохранились в пределах более постоянных отношений, таких, как товарищества или компании, создававшиеся на определенный срок. В бухгалтерской книге флорентийского отделения имеется пример такого товарищества для торговли с Берберией. Дело поручили Бонджанни Джанфильяцци, который доставил на галерах груз, состоявший из серебра (как в слитках, так и в виде монет), сыра и масла, а назад привез золото и испанский шелк-сырец. Часть товаров были доверены Джанфильяцци на основе коммандитного товарищества, и по договору ему причиталась лишь 1/4 прибыли. На остальное у него была доля в 1/2, типичная для «морских товариществ». Капитал, вложенный только в коммандитное товарищество, составлял около 6053 «запечатанных» флоринов. Вдобавок Джанфильяцци доставил партнерам их половину от 3 тыс. флоринов в золотых слитках и шелка-сырца еще на 1500 флоринов.

Такие предприятия ни в коем случае не были исключениями. В 1477 г., во время голода, Лоренцо и Джулиано де Медичи, желая исполнить свой гражданский долг, отправили Скьятту ди Франческо Баньези в Тунис с целью закупки зерна, если можно, в обмен на флорентийское и английское сукно. К сожалению, мы не знаем, чем окончилась экспедиция и удалось ли Баньези раздобыть экспортную лицензию у правителя Туниса.

Судя по бухгалтерской книге за 1460 г., помимо Франческо Ингирами, в штате флорентийского отделения числились еще не менее четырех клерков: Франческо ди Бартоломео Бальдовини и Томмазо ди Джованни Лапи, которые получали заработную плату в размере по 66 2/3 флорина в год, Гвидетто ди Франческо Гвидетти, который зарабатывал 55 флоринов, и Джолиано ди сер Симоне, чья зарплата неизвестна, но который, судя по всему, был кассиром.

Поскольку одной из главных функций флорентийского отделения были обменные операции, регулярно возникал излишек наличных средств, которые учитывали примерно каждые два месяца. Прибыль из этого источника за 1460 г. составляла 916 золотых флоринов 12 с. 8 д., но она считалась не такой значимой, как комиссионное вознаграждение и доход от операций с переводными векселями, который доходил до 1982 золотых флоринов 1 с. 3 д. Расходы за тот же период составили 156 флоринов 12 с. 10 д. После нескольких небольших корректировок, вызванных мелкими погрешностями и т. п., банковская деятельность в 1460 г. принесла отделению прибыль в размере 2746 золотых флоринов 9 с. 1 д. Хотя в сохранившихся фрагментах не приводится прибыль от торговли, создается впечатление, что тогда Tavola еще процветала.

Начиная с 1460 г. в документах Банка Медичи имеется большой пробел: недоступны ни счета, ни переписка, имевшая отношение к флорентийскому отделению. Поэтому следует главным образом полагаться на корпоративные документы, в которых приводятся фактические сведения, но не проливается свет на деловые проблемы. В отличие от писателя-беллетриста, историк нуждается в документальных свидетельствах, на которые можно положиться. Если они отсутствуют, ему не о чем рассказывать.

Судя по записям в журнале Корпорации менял, флорентийское отделение в 1469 г. работало под руководством Франческо Ингирами (управляющего) и Томмазо Лапи (заместителя управляющего). Неизвестно, взял ли Ингирами на себя часть обязанностей главного управляющего. Поскольку он не бывал за границей, он был плохо знаком с проблемами зарубежных филиалов. Однако он, возможно, помогал проводить ревизию и другие операции более или менее шаблонного характера. Главное изменение произошло в 1470 г., когда Томмазо Лапи вышел из компании и его заменили Франческо д’Антонио Нори и Лодовико д’Антонио ди сер Томмазо Мази. Ингирами вскоре умер; его пост, несомненно, занял опытный руководитель Франческо Нори (1430–1478). Ранее, до высылки из Франции, он возглавлял Лионский филиал. Мази перешел к Медичи после того, как несколько лет прослужил в компании Уголино и Антонио Мартелли, представителей Банка Медичи в Пизе (таблица 26).

Как хорошо известно, Франческо Нори стал жертвой заговора Пацци. Его убили 26 апреля 1478 г. в соборе Санта-Мария дель Фьоре, когда он загородил дорогу убийцам, желавшим смерти Лоренцо Великолепного. Даже цеховые записи за тот период отличаются неполнотой, однако не остается сомнений, что Мази заполнил брешь, оставшуюся после безвременной гибели Нори. В 1482 г. по сведениям, поданным Мази цеховым старшинам, партнерами флорентийского отделения Банка Медичи значились: Лоренцо Великолепный, Франческо ди Томмазо Сассетти, сам Мази и Джованни д’Орсино Ланфредини. На следующий год состав участников оставался тем же, зато в 1484 г. все круто поменялось. Судя по журналу корпорации, партнерами стали: Лоренцо Великолепный, его дядя, Джованни ди Франческо Торнабуони, управляющий римским филиалом, и Агостино ди Сандро Бильотти. Последний, ранее служивший фактором компании Медичи в Неаполе, возможно, стал управляющим партнером вместо Лодовико Мази, который либо умер, либо подал заявление об отставке. Трудно сказать, почему компанию покинул Сассетти. Конечно, не потому, что его понизили в должности: он по-прежнему оставался главным управляющим. Более того, 5 июля 1484 г. Лоренцо де Медичи писал Лионетто де Росси в Лион, что Франческо Сассетти по-прежнему сохраняет влияние и «доброе имя», несмотря на то что он больше не является партнером флорентийского отделения банка.

К 1487 г. положение изменилось к худшему: единственными партнерами флорентийского отделения остались Лоренцо Великолепный и Джовамбаттиста Браччи. Последний не инвестировал в компанию капитал, но ему причиталась 1/10 прибыли «в виде заработной платы, чтобы компенсировать его усилия». И все же конец близился. Браччи суждено было стать последним управляющим отделением. Он еще находился в должности в 1494 г., когда Медичи утратили власть и отправились в ссылку. Все их имущество, в том числе флорентийское отделение, конфисковали.

Конец Банка Медичи совпал с концом прославленной Корпорации менял. Исчезал один банк за другим. К 1495 г. количество участников корпорации настолько сократилось, что не из кого стало выбирать цеховых старшин. Перестали вести журнал. Кризис не сводился к одной Флоренции; он распространился на банки по всей Европе. В Брюгге «меняльные лавки», которые постепенно превратились в депозитные банки, удушались враждебной денежной политикой и вытеснялись из дел. То же самое происходило в Венеции, где в 1499 г. все расчетные банки (giro), кроме одного, накрыла волна банкротств. Только в Испании средневековые расчетные и депозитные банки пережили бурю. Пока остается загадкой ответ на вопрос, что вызвало общий кризис. Возможно, банковский кризис стал одним из проявлений общего краха европейской торговли в конце XV в. Флорентийское банковское дело вновь начало процветать после 1500 г., но на новой основе, в новой форме и с новыми именами.

Венеция

В 1398 г., вскоре после учреждения штаб-квартиры во Флоренции, Джованни ди Биччи де Медичи и его партнер, Бенедетто ди Липпаччо де Барди, решили открыть контору в Венеции. Как уже говорилось выше, контору открыли в виде опыта и вначале не как отдельную компанию, а как небольшой подотдел римского филиала, которым управлял фактор, Нери ди Чиприано Торнакуинчи. Прибыль, полученная Венецией в первые три года (1398, 1399 и 1400), включена в прибыль, полученную римским филиалом, и не выводится отдельной строкой в libro segreto Банка Медичи.

25 марта 1402 г. образовали настоящий филиал, которому ассигновали капитал в размере 5 тыс. венецианских дукатов, или 5225 флорентийских флоринов. Через несколько месяцев этот капитал увеличили до 9 тыс. флоринов, поскольку Медичи внесли еще 2775 флоринов, а Нери Торнакуинчи – 1000 флоринов, свою долю. Судя по отчетам последнего, чистая прибыль за 1401 г. – последний год до образования компании – составляла 1720 флоринов. Прибыль перечислили на счет Джованни ди Биччи и Бенедетто де Барди. На следующий (1402) год, после необходимых отчислений на зарплату к выдаче и резерв по сомнительным долгам чистая прибыль составляла около 3 тыс. флоринов, из которых Нери получил 1/4, то есть 750 флоринов. Оставшиеся 2250 флоринов были должным образом поделены между Джованни ди Биччи и Бенедетто де Барди. Последние проводки позже пришлось вычеркнуть: обнаружилось, что Нери сообщал о вымышленных прибылях, а на самом деле компания терпела убытки. Он сообщал о прибылях и в последующие три года (1403–1405), но они так и не были переведены на счета партнеров.

Поскольку действия Нери возбудили подозрение, начали следствие и вскрыли всевозможные факты мошенничества. Среди прочего, как уже упоминалось в главе 3, Торнакуинчи предоставлял кредит коммерсантам из Южной Германии и Польши, не заручившись одобрением старших партнеров, и не смог вернуть долги. Чтобы восполнить истощившийся оборотный капитал, он занял деньги под 8 %, а затем обманул партнеров, отчитавшись о несуществующих прибылях и скрыв убытки, возникшие вследствие неуплаты по долговым обязательствам. Само собой разумеется, после этого контракт с Нери расторгли. Ревизия вскрыла, что у отделения накопились безнадежные долги на огромную сумму в 13 403 флорина. Вдобавок накопилась задолженность по заработной плате в размере 683 флорина, так что совокупные убытки превосходили 14 тыс. флоринов. Убытки превышали прибыль за три года (1403, 1404 и 1405) на 5356 флоринов. Медичи подали на Торнакуинчи в суд по торговым делам и добились обвинительного приговора. Продажа его имущества, городского дома и доли в ферме в Кареджи, принесла около 1000 флоринов, сумму далеко не достаточную для возмещения убытков старших партнеров. Нери Торнакуинчи уехал в Краков, где ему удалось получить с должников некоторые просроченные выплаты, однако он и не подумал перевести хотя бы часть денег своим бывшим партнерам. Нечестность не принесла ему счастья: в Польше он не сумел заработать на пропитание и дошел до такой нищеты, что Джованни ди Биччи, узнав о его бедственном положении, проявил порядочность и перевел ему несколько флоринов.

Несмотря на такие досадные обстоятельства, Медичи не ушли из Венеции. 25 апреля 1406 г. они образовали новую компанию, управляющим в которой стал Джованни ди Франческо да Гальяно. Капитал компании составлял 8 тыс. дукатов, из которых Гальяно внес 1 тыс. дукатов. Название осталось прежним, «Джованни де Медичи и K°.», и управляющему предоставили 1/4 прибыли. При новом руководстве венецианский филиал стал процветать: в 1406 г. прибыль составляла 1670 счетоводных флоринов, в 1407-м – 2100 флоринов, в 1408-м – 2200 флоринов и в 1409-м – 2594 флорина 19 с. 10 д., так что старшие партнеры получили 6423 счетоводных флорина 21 с. 9 д., а Джованни да Гальяно – 2140 счетоводных флоринов 27 с. 1 д. (таблица 45).

В 1410 г., в конце трехлетнего периода, когда срок действия контракта истек, его продлили на четыре года с небольшими изменениями в трех пунктах. 1) Джованни позволили раз в год приезжать во Флоренцию, не спрашивая разрешения старших партнеров; 2) ему предоставили свободу решать, сколько инвестировать в торговлю и сколько – в банковское дело; 3) ему назначили довольствие в размере 100 венецианских дукатов в год до распределения прибыли. В то время в венецианском филиале служили всего 5 факторов: Андреа ди Ланцелотто, Кеко (Франческо) д’Антонио де Медичи, Франческо Буэри, брат Герардо, который обосновался в Любеке, Антонио ди Лаццаро Бертини, Джованни Брусколини. Доходы по-прежнему оставались более или менее удовлетворительными: за 6 лет, прошедших с 25 марта 1410 г. по 24 марта 1416 г., чистая прибыль, доступная к распределению, в совокупности составляла 8533 флорина, то есть в среднем в год прибыль составляла 1400 флоринов (таблица 45). Конечно, одни годы оказывались лучше, чем другие; прибыль шла то вверх, то вниз, и в один или два года между 1410 и 1413 гг., возможно, компания даже несла убытки, чем объясняется, почему прибыль за четыре года суммировали. В среднем в последний период управления Джованни да Гальяно (1410–1416) прибыль была меньше, чем в первые годы (1406–1410).

Таблица 45

Чистая прибыль венецианского филиала с начала 1406 до конца 1415 г. по флорентийскому стилю

* Начиная с 1410 г. Джованни да Гальяно назначили жалованье в 100 флоринов до получения его доли в оставшейся прибыли.

30 мая 1416 г. капитал венецианского филиала увеличили на 300 фунтов гроот, или на 3 тыс. венецианских дукатов, переведя нераспределенную прибыль на счет основных средств. Видимо, вскоре после того Джованни да Гальяно умер, причем довольно неожиданно, потому что еще до конца года Медичи назначили управляющим венецианским филиалом Джованни д’Адоардо ди Джованни ди Манетто Портинари (1363–1436) с годовым жалованьем в 150 флоринов. Его назначение стало редким примером, когда старшие партнеры не повысили уже работавших сотрудников, а приняли на службу человека со стороны. Возможно, ни один из факторов венецианского филиала не обладал достаточным опытом или необходимыми качествами для работы управляющим. Джованни Портинари был уже не молодым человеком – ему исполнилось 55 лет. Он прожил в Венеции много лет и вел там дела с 1384 г., сначала с Никколо Дьотифечи, а позже, после 1406 г., – с Маттео ди Бартоло Танальей. Джованни оставался временным управляющим до 25 марта 1419 г., когда старшие партнеры решили узаконить его статус и сделали его партнером. Тем временем доходы по-прежнему оставались удовлетворительными. После того как отложили некоторые суммы на выплату заработной платы и покрытие безнадежных долгов, прибыль, переведенная на счет старших партнеров, составляла в 1416 г. 1400 флоринов, в 1417 и 1418 гг. – 2 тыс. флоринов и в 1419 г. – 1200 флоринов.

Из-за смерти Бенедетто де Барди и ухода Джованни ди Биччи от активного руководства соглашение, заключенное с Джованни д’Адоардо Портинари в 1419 г. оставалось в силе всего год. Его заменили новым, подписанным 23 октября 1420 г., но оно вступало в силу задним числом, с 25 марта 1420 г. Наверное, в том соглашении не менялись статьи, которые уже действовали: сохранялся урезанный капитал в размере 800 фунтов гроот, или 8 тыс. венецианских дукатов, из которых 7 тыс. дукатов предоставили старшие партнеры, а остаток, или 1 тыс. дукатов, – Джованни Портинари. В награду за службу последнему причиталась 1/4 прибыли. Единственным крупным изменением стало то, что отныне компания называлась не «Джованни де Медичи и K°.», а «Козимо и Лоренцо де Медичи и K°.».

В период с 1420 до конца 1434 г. венецианский филиал по-прежнему приносил значительную прибыль, и у старших партнеров имелись все основания быть довольными финансовыми результатами. Как показывает таблица 46, за 15 лет они получили в совокупности 24 453 флорина в качестве своей доли в прибыли после вычета резервов и долей младших партнеров. Следовательно, в год они в среднем получали 1630 флоринов. Поскольку капитал, внесенный старшими партнерами, равнялся 7 тыс. дукатов, или чуть менее 8 тыс. флорентийских флоринов, средняя цифра представляет доход в 20 с лишним процентов, что неплохо, но не замечательно для того времени, когда коммерческая процентная ставка колебалась от 12 до 15 %.

Вплоть до 1428 г. единственным младшим партнером в филиале оставался Джованни Портинари. Поскольку ему было почти 65 лет, вероятно, он делегировал все больше полномочий своему помощнику, а сам ограничивался общим надзором и тем, что в наши дни называется выработкой директив, то есть формулированием общих правил, которым надлежало следовать в ведении дел. В таких условиях старшие партнеры, наверное, сочли разумным передать больше инициативы в руки помощника Джованни. Его сделали партнером и назначили ему 1/8 прибыли, после вычета обычных резервов на покрытие безнадежных долгов и начислений. Оставшуюся сумму делили между старшими партнерами и Джованни Портинари в пропорции 3: 1.

Новым партнером стал Лотто ди Танино Боцци из Ла Скарперии (1387 – ок. 1457), который сменил фамилию с Боцци на Танини. Он служил в венецианском филиале с 1414 или 1415 г. и продемонстрировал неплохие административные способности. Лотто пришлось долго ждать своего часа; лишь в 1435 г., после того как 72-летний Джованни Портинари вынужден был выйти в отставку по болезни, его сделали управляющим филиалом. Он находился во главе венецианского филиала, когда Светлейшая Республика Венеция предложила Козимо де Медичи убежище.

Согласно одному сохранившемуся балансу, составленному для декларации катасто 1427 г., венецианский филиал уделял гораздо больше внимания торговле, чем другие отделения Банка Медичи (таблица 47). Так, в нем вели отдельную книгу для отслеживания товарных операций, называемую libro di mercantanie. Как обычно, очень важную роль играла торговля по консигнации: филиал Банка Медичи в Венеции продавал шафран по поручению банка-корреспондента в Аквиле (Абруцци); меха, янтарь, лен и оловянную посуду для Герардо Буэри из Любека; сукно из Вервика для одного итальянца, проживавшего в Брюгге; английское сукно для Торнабуони из Лондона[78]. Кроме того, филиал торговал испанской шерстью из Валенсии и критской мальвазией. Поскольку иностранцам запрещалось вести торговые операции с Левантом, венецианский филиал Банка Медичи закупал специи, главным образом перец, а также хлопок у импортеров-венецианцев.

Таблица 46

Прибыль венецианского филиала в 1420–1434 гг. по флорентийскому стилю (все суммы приводятся в венецианских фунтах гроот, кроме последней колонки, где суммы даны в «запечатанных» флоринах, состоявших из 29 с.).

* Итог соответствует цифре, приведенной в таблице 11.

Таблица 47

Балансовый отчет Банка Медичи в Венеции, 1427 г. (все суммы приводятся в венецианских фунтах гроот)

Как уже указывалось ранее, после досадной оплошности, допущенной Нери Торнакуинчи, операций с немецкими купцами предпочитали избегать. Медичи проявляли осторожность и предпочитали вести дела с флорентийскими купцами, чья кредитоспособность была им известна, или с венецианцами, которые считались надежными. Ссуды немцам, которые не были постоянными жителями Венеции, но время от времени останавливались в Casa dei Tedeschi («Немецком доме»), были слишком опасной игрой, потому что невозможно было знать заранее, вернутся ли они, чтобы расплатиться с кредиторами. Преследование должников в Германии было слишком рискованным и дорогим предприятием, игра не стоила свеч, поскольку невозможно было добиться быстрого правосудия от тамошних судов[79].

Так как Медичи вели широкомасштабные операции с переводными векселями, нет ничего удивительного в том, что счета с заграничными банками-корреспондентами были главными позициями и в составе активов, и в составе пассивов в балансах. Компания Убертино де Барди из Лондона была должна венецианскому филиалу Банка Медичи 500 фунтов гроот, или 5 тыс. дукатов. Еще одной заметной позицией была сумма в 229 фунтов гроот, или 2290 дукатов, которую надлежало получить от компании «Галеаццо Борромеи и K°.» из Брюгге. Размер этих остатков снова указывает на то, что в Брюгге и Лондоне кредиты имели тенденцию накапливаться из-за трудностей с переводом денег, поскольку не всегда было возможно организовать поставки шерсти в Италию. В 1427 г. у Медичи еще не было филиалов в Брюгге и Лондоне; там Медичи представляли только банки-корреспонденты.

Венецианский филиал Банка Медичи поддерживал связи с местными расчетными и депозитными банками, но они не держали крупных сумм в этих учреждениях. Кроме того, компания Медичи нигде не превышала кредит на крупную сумму.

Вклады сторонних компаний и частных лиц играли не такую важную роль в Венеции, как в Риме, и все же составляли большую сумму, равную инвестированному капиталу, если не больше. Скорее всего, вклад в размере 109 фунтов гроот, или 1090 дукатов, записанный на счет величественного лорда Лоренцо дельи Аттендоли, следует считать срочным вкладом. Одной из вкладчиц была Монна Бартоломеа ди Герардо из Болоньи: у нее на вкладе a discrezione лежало 4 тыс. дукатов, небольшое состояние. Еще один вкладчик, Джованни Бьянки Делла Магна из Германии, вложил под проценты всего 1050 дукатов. Всего депозитов, по которым выплачивались так называемые discrezione, имелось на сумму около 930 фунтов гроот, или 9300 дукатов. Доля партнеров в капитале (плюс нераспределенная прибыль и резервы) равнялась приблизительно 13 500 дукатам. Таким образом, постоянные ресурсы (доля партнеров плюс долгосрочные обязательства) достигали почти 23 тыс. дукатов, или более 50 % учтенных активов. Такая пропорция свидетельствует о довольно прочном финансовом положении – в том случае, если бы активы были на самом деле ликвидными, о чем нам неизвестно.

За исключением предметов домашнего обихода и лошади для верховой езды (всего на 44 фунта гроот, или 440 дукатов) фиксированных активов не представлено. Конечно, можно задаться вопросом, зачем венецианскому филиалу Банка Медичи понадобилась верховая лошадь; в Венеции, наверное, полезнее была бы гондола. Скорее всего, лошадь держали в конюшне в Падуе и использовали для поездок «на материк».

Как правило, Медичи запрещали управляющим филиалами принимать что-либо на страхование, но к венецианскому филиалу этот запрет не относился, возможно, потому, что в квартале Риальто находился центр морского страхования (вторым таким центром считалась Генуя). Более того, венецианский филиал проводил страхование, хотя и не слишком широко. В те времена страхование считалось сродни азартной игре и давало толчок многочисленным злоупотреблениям. Как показывает бухгалтерский баланс за 1427 г., страхование не являлось важным источником прибыли.

Штатных сотрудников в Венеции было немного. Судя по балансу, в филиале, помимо управляющего, служили всего четыре фактора: Лотто ди Танино Боцци (которого по-прежнему называли giovane, хотя ему было 40 лет), Антонио ди Никколо Мартелли, Франческо д’Антонио де Медичи, дальний родственник, и Паоло ди Доменико Гваскони. Кроме того, в венецианском филиале Банка Медичи работала рабыня, Мария Росса. Как уже говорилось выше, рабство было распространенным явлением во всех средиземноморских портах. В частности, в Венеции регулярно работал невольничий рынок.

После возвращения Козимо из ссылки (сентябрь 1434 г.) все действовавшие на тот момент партнерские соглашения были пересмотрены. В Венеции подал в отставку Джованни Портинари, заключили новое соглашение с Лотто Танини (Боцци) и Антонио ди Никколо Мартелли, управляющим и помощником управляющего соответственно. Старшие партнеры внесли 7 тыс. дукатов, а два партнера-управляющих – по 500 дукатов каждый, что составило 8 тыс. дукатов. Хотя последние внесли одинаковую сумму, Лотто Танини, занимавшему более ответственный пост, причиталась 1/6 прибыли, а Антонио Мартелли – всего 1/8. Остаток, 1 7/24, причитался старшим партнерам. Соглашение было рассчитано на срок в 5 лет, с 25 марта 1435 г. по 24 марта 1440 г. Прочие условия обычны для контрактов Банка Медичи. И Лотто Танини, и Антонио Мартелли обязаны были проживать в Венеции и осуществлять al governo di detto traffico, «управление сообщением».

В тот период, 1435–1440 гг., венецианский филиал стал настоящим питомником для будущих управляющих. Во-первых, там служил Бернардо Портинари (1407–1455), сын Джованни, которого в 1436 г. отозвали из Венеции и направили в Брюгге, где открыли еще один филиал Банка Медичи. Далее, там служил Франческо Давици, которому в 1440 г. заплатили 20 фунтов гроот за 5 лет службы, что означает, что его ежегодное жалованье составляло 60 дукатов. В 1448 г. он еще служил в венецианском филиале, но, судя по всему, вскоре открыл собственное дело. Возможно, он был недоволен тем, что его не назначают на более ответственный пост. Третьим стал Алессандро Мартелли (1417–1465), который, несмотря на возраст – в 1440 г. ему было всего 23, – уже получал 50 дукатов в год. Позже ему суждено было стать управляющим венецианским филиалом. Четвертым стал Пиджелло Портинари (1421–1468), который служил в Венеции до 1452 г., когда Козимо поручил ему задачу учредить новый филиал в Милане. Пятым был Анджело Тани (1415–1492), который в 1440 г. получал 40 дукатов, а в течение следующих двух-трех лет покинул Венецию и присоединился к Бернардо Портинари в Брюгге. Прослужив некоторое время фактором в Лондоне, он впоследствии стал управляющим тамошним филиалом. В документах упоминается также слуга, о котором ничего не известно, кроме имени – Кристофано.

В то время, около 1438 г., филиал Банка Медичи в Венеции продавал сукно, которое на условиях консигнации посылала суконная компания Бернардо д’Антонио де Медичи. Хотя Бернардо д’Антонио доводился Козимо лишь дальним родственником, они дружили, так как Бернардо д’Антонио неуклонно поддерживал партию Медичи. В письме, отправленном из венецианского филиала 9 августа 1438 г., выражалось сожаление, что присланная партия сукна расходится очень медленно, хотя сотрудники филиала не жалеют сил в попытках найти покупателей. К более позднему письму от 27 июня 1442 г. приложен счет за продажу 5 штук сукна на 22 венецианских фунта гроот 9 с. 10 д. После вычета расходов (оплата экипажа, посреднические услуги, таможенные сборы и комиссия) чистая прибыль составила 21 венецианский фунт гроот 13 с. 9 д., или около 42 дукатов, за рулон сукна, что было довольно неплохой ценой.

Таблица 48

Прибыль венецианского филиала в 1435–1440 гг. по флорентийскому стилю

* Сумма соответствует цифре, приведенной в таблице 17.

В следующие 6 лет, с 25 марта 1435 г. до 24 марта 1441 г., венецианский филиал по-прежнему приносил хорошую прибыль, которая достигла пика в 1439 г., когда прибыль составила более 8 тыс. дукатов и сравнялась с суммой капитала – результат поистине замечательный. Даже после обычных вычетов и выплаты доли младшим партнерам старшие партнеры поделили между собой сумму в 27 740 флоринов 1 с. 10 д., то есть, внеся 7 тыс. венецианских дукатов, или 7560 флорентийских флоринов, они получили доход примерно в 60 % годовых (таблицы 17 и 48). Такой уровень примерно сохранялся в 1445 г., но на следующий год период высоких доходов резко закончился (таблица 49). Вместо прибылей в 1446 и 1447 гг. отделение несло серьезные убытки, потому что, судя по примечанию в libro segreto, накопление сомнительных долгов уничтожило существующие резервы, поглотило всю прибыль и даже оставило брешь в капитале. Одной из причин такой неудачи стало банкротство компании «Джованни Вентури и Риккардо Даванцати и K°.» из Барселоны. В последние дни июля 1447 г. эта компания отказалась оплачивать переводные векселя на сумму в 2973 дуката, и они были опротестованы получателями платежей, чтобы отправители денежных переводов могли потребовать оплаты опротестованных векселей от кредитора, коим выступал в данном случае филиал Банка Медичи в Венеции. Поток неоплаченных векселей продолжал поступать весь август и сентябрь. Всего филиал получил опротестованных векселей на 8100 дукатов. Выписывать векселя на Барселону было обычной практикой, потому что у Банка Медичи было кредитовое сальдо с Барселоной и они могли пересылать тратты венецианским импортерам шафрана и испанской шерсти. В то же время, судя по всему, у Венеции сложился неблагоприятный торговый баланс с Королевством Арагон, но равновесие было достигнуто с помощью треугольника Венеция – Брюгге – Барселона, поскольку Брюгге необходимо было производить платежи в Венеции, и с этой целью там пользовались векселями, выписанными на Барселону.

Таблица 49

Прибыль венецианского филиала в 1441–1450 гг. по флорентийскому стилю (все суммы даются в венецианских фунтах гроот, кроме последней колонки, где суммы переведены в «запечатанные» флорины)

а В 1446 и 1447 гг. отделение несло убытки, и прибыль не распределялась.

б Начиная с 1448 г. это доля Алессандро Мартелли, а не его брата Антонио.

в Сумма соответствует цифре, приведенной в таблице 17.

Очевидно, Лотто ди Танино Боцци в то время уезжал из Венеции на лечение, и старшие партнеры возложили вину на произошедшее на Антонио Мартелли, который исполнял обязанности управляющего. В результате его «спровадили под благовидным предлогом» и «убедили» вступить в компанию его брата Уголино Мартелли в Пизе. Заключили новый контракт, по которому управляющим венецианским филиалом стал Алессандро Мартелли (1417–1465). Он был младшим братом Антонио и Уголино, которые стали полными товарищами в пизанском коммандитном товариществе, и Роберто Мартелли, управляющего в Риме. Старшие партнеры предоставили новой компании весь капитал (7 тыс. дукатов); хотя Мартелли не внес ничего, его услуги оценили в эквивалент 1000 дукатов, и ему причиталась 1/8 от прибыли.

Алессандро Мартелли оправдал ожидания и сумел снова поставить венецианский филиал на ноги. В 1448 г. компания получила скромную прибыль в 2300 дукатов, а в следующие два года – чуть больше (таблица 49).

Хотя в документах Медичи нет тому подтверждений, можно не сомневаться, что последующие годы оказались совсем не такими благоприятными. Скорее всего, венецианский филиал не мог вести операции не по вине Алессандро Мартелли, а из-за войны, которую Флоренция и Милан вели против Венеции и Неаполя (1451–1454). Еще до того, как начались настоящие боевые действия, в мае 1451 г., Венецианская республика приказала всем флорентийским купцам покинуть свою территорию и конфисковала их товары. Можно с уверенностью предположить, что подобные приказы не застали Козимо врасплох. Скорее всего, бухгалтерские книги, документы и товары успели переправить в безопасное место до того, как венецианцы получили возможность их захватить.

После Лодийского мира (апрель 1454 г.) деятельность филиала возобновилась под руководством Алессандро Мартелли. Должно быть, старшие партнеры остались довольны его службой, потому что в 1455 г., за несколько месяцев до смерти Джованни Бенчи, maggiori выразили желание продлить партнерское соглашение. Капитал повысили до 14 тыс. дукатов, из которых 2 тыс. дукатов предоставил Алессандро. Его долю в прибыли также увеличили с 1/8 до 1/5. Еще одним мелким новшеством стала смена названия. С тех пор компания называлась «Пьерфранческо ди Лоренцо де Медичи и K°.». В торговле как с Левантом, так и со странами Запада Мартелли позволили перевозить товаров на сумму до 2 тыс. дукатов на крупных галерах и до 1000 дукатов на галерах поменьше, не выписывая страхового полиса. Галеры считались настолько надежными, что их груз редко страховали на полную стоимость. Конечно, средневековые купцы были предпринимателями, которые привыкли к риску, но они, как уже неоднократно отмечалось, стремились застраховаться от рисков, занимаясь разными видами деятельности.

Через 5 лет соглашение 1455 г. продлили практически без изменений, если не считать того, что капитал увеличили до 15 тыс. дукатов, из которых Алессандро обещал предоставить 3 тыс. дукатов. Его долю в будущей прибыли установили в размере 1/4. Доходы продолжали радовать. Судя по отчету, посланному Мартелли Козимо за несколько недель до смерти последнего, за последние три года совокупная прибыль составила 17 878 дукатов:

1461……………………………7082 дуката

1462…………………………… 5761 дукат

1463…………………………… 5035 дукатов

Алессандро Мартелли ненадолго пережил Козимо; он умер летом 1465 г. Действовавшее на тот момент соглашение продлили с его наследниками на оставшиеся месяцы года, то есть до 24 марта 1466 г., когда оно в любом случае истекало.

В то время Венеция оказывала помощь другим филиалам: у нее имелся депозит на 4861 1/2 дуката в Милане, который, по требованию старших партнеров, был переведен в флорентийское отделение. Кроме того, в письме, адресованном в штаб-квартиру, Мартелли утверждал, что спас женевский филиал, когда его платежеспособности угрожала волна банкротств среди его клиентов.

Соглашение, вступившее в силу 25 марта 1466 г., заключили с Джованни д’Оддо Альтовити (р. 1422) на тех же условиях, что и с его предшественником. Альтовити в наследство досталось много проблем. Он оказался в трудном положении из-за нескольких должников, которые были должны огромные суммы. Почти все они были купцами, принадлежавшими к таким известным в Венеции семьям, как, например, Корнеро и Дандоли. Тем не менее размер их долгов так обеспокоил Пьеро де Медичи, что он приказал Джованни Альтовити экономить. Следуя его распоряжениям, последний сокращал проценты по вкладам. Если бы наследники Алессандро Мартелли пожелали оставить часть своих денег в венецианском филиале, они бы получили не более 5 % годовых. Без более подробных сведений трудно судить, была ли такая линия поведения разумной или нет. Во всяком случае, почти не приходится сомневаться в том, что Джованни Альтовити недоставало предпринимательских способностей Алессандро Мартелли. Вместе с тем не стоит забывать, что короткая и безрезультатная война между Венецией и Флоренцией (1467–1468) вызвала сокращение торговли и «проседание» денежного рынка, так что возможностей для прибыли не было (см. главу 4). Тем не менее Альтовити, должно быть, недоставало инициативы, и он не поразил старших партнеров своей изобретательностью. 16 января 1468 г. Джованни Торнабуони посоветовал Пьеро найти «лучшего управляющего» для венецианского филиала. Он рекомендовал отправить в Венецию Сассетти с ревизией, чтобы тот выяснил, что не так, и посоветовал, что делать. Из-за того что тогдашний главный управляющий Сассетти был не из тех, кто брал быка за рога, он предпочел самый легкий выход из положения и убедил Пьеро де Медичи ликвидировать филиал вместо того, чтобы уволить Альтовити и заменить его более работоспособным управляющим. К 1469 г. венецианский филиал находился в процессе ликвидации. В налоговой декларации для катасто за 1470 г. Пьеро ди Козимо утверждает, что больше у него нет компании в Венеции.

Ликвидация заняла довольно много времени из-за непредвиденных претензий и несговорчивых должников. Среди прочего целый ряд осложнений вызвало погашение счета за продажу квасцов с Пьеро Гвидиччони. Трудности создавали и представители семейства Дандоли, которые крайне затянули уплату долга. Затем возникли разногласия с наследниками Алессандро Мартелли, интересы которых представлял их дядя Антонио, бывший управляющий венецианским филиалом. Они требовали выплаты доли Алессандро в капитале плюс 1/4 от всех нераспределенных прибылей за 1464 и 1465 гг. без вычетов на такие активы, как сомнительные долги, которые стоили меньше номинала. Медичи предложили заплатить наследникам 7 тыс. дукатов или даже больше требуемой суммы, но только после вычета 1/4 на отдельные безнадежные долги, которые появились во времена Алессандро Мартелли. Наследники Алессандро сочли такое предложение несправедливым и с горечью жаловались на то, что их обманули, потому что они получили на 1650 дукатов меньше, чем ожидали. После 1464 г. Мартелли удалось возместить потерю; они подали прошение к попечителям над конфискованным имуществом Медичи и все же получили часть того, что им, как они полагали, причиталось, вопреки всем понятиям о справедливости.

Скорее всего, ликвидацию венецианского филиала признали ошибкой, потому что в 1471 г. его воссоздали под управлением Джованни д’Орсино Ланфредини (1437–1490). Из-за больших пробелов в сохранившихся документах о судьбе нового филиала известно немного. Он появился в неблагоприятное время, когда торговля пребывала в упадке. Как бы там ни было, филиал просуществовал всего несколько лет; его ликвидировали в промежутке между 1479 и 1481 гг. В сентябре 1480 г. Джованни Ланфредини вызвали во Флоренцию и на время заменили другим управляющим, Джовамбаттистой Ридольфи, который ранее служил помощником Ланфредини и был осведомлен о деловой конъюнктуре в Венеции. Возможно, ему помогал Пьеро д’Антонио ди Таддео, которого Лоренцо послал в Венецию в апреле 1481 г. с целью «завершить наши дела». Скорее всего, посланец эту задачу выполнил, снизив по возможности потери и попытавшись разрешить все вопросы, остававшиеся в состоянии неопределенности. О том, насколько его усилия увенчались успехом, сведений не сохранилось.

Глава 11

Филиалы в Неаполе, Милане и Пизе

Неаполь

Одним из первых Банк Медичи открыл филиал в Неаполе. Его учредили одновременно с венецианским филиалом. Уже в 1400 г. интересы Джованни ди Биччи де Медичи и Бенедетто ди Липпаччо де Барди в Неаполе представлял Кастеллано ди Томмазо Фрескобальди, «наш фактор», который в том же году умер от чумы. Скорее всего, помощником у него служил Адоардо ди Чиприано Торнакуинчи, брат Нери Торнакуинчи, первого управляющего партнера венецианского филиала в 1402–1406 гг. Нам точно неизвестно, кто управлял неаполитанской конторой после преждевременной смерти Фрескобальди. Возможно, его заменил Аччеррито ди Адоардо Портинари (р. ок. 1362), потому что его заработная плата в 60 флоринов превосходила плату других факторов[80]. Судя по всему, Франческо д’Андреа Баруччи направили в Гаэту, где Медичи в то время проводили закупки и где им нужен был постоянный представитель, который надзирал бы за тем, как проводятся их операции. Во всяком случае, 24 марта 1302 г. (н. с.) у Медичи в Неаполе и Гаэте служили 4 фактора: три уже упомянутых и Андреа ди Пьероццо Гетти (таблица 7).

Судя по записи в первой libro segreto, Джованни ди Биччи вел в Неаполе дела не только от собственного имени, но и от имени своего партнера; филиал назывался «Бенедетто де Барди и K°.». В 1402 г. из Рима в Неаполь прислали двух братьев: Якопо ди Томмазо Бартоли, который вошел в штат служащих неаполитанского филиала и получал заработную плату в размере 60 флоринов в 1402 г. и 80 флоринов – в 1403 и 1404 гг., и Джованни, или Нанни, которого направили в Гаэту. В 1402 г. он получал 30 флоринов, а в 1403 и 1404 гг. – по 40 флоринов. Якопо, который «отстаивает наши интересы в Неаполитанском королевстве», скоро дослужился до управляющего филиалом, и в 1405 г. ему выделили долю прибыли в размере 1/6. Стал ли он официальным партнером, неизвестно.

Штат служащих довольно быстро увеличивался; в конце 1404 г. в платежной ведомости значились следующие имена с указанием годичной заработной платы:

1. Якопо ди Томмазо Бартоли (Неаполь) – 80 флоринов;

2. Франческо д’Андреа Баруччи (Гаэта) – нет записи;

3. Адоардо ди Чиприано Торнакуинчи (кассир в Неаполе) – 60 флоринов;

4. Россо ди Джованни ди Никколо де Медичи (Гаэта) – 50 флоринов;

5. Джованни ди Томмазо Бартоли (Гаэта) – 40 флоринов;

6. Франческо ди Джакинотто Босколи (Неаполь) – 35 флоринов;

7. Никколо ди Франческо Гамбини (Неаполь) – 25 флоринов.

Босколи не задержался в Неаполе надолго и вернулся в Рим, где, вероятно, оставался до 1411 г., когда он вошел в синдикат по финансированию папы Иоанна XXIII (Бальдассаре Косса). В синдикат входили два банкирских дома Медичи (Джованни ди Биччи и Аверардо ди Франческо ди Биччи), банки Филиппо и Бартоломео ди Джованни Кардуччи и Франческо дель Бене. Позже Босколи стал управляющим римским филиалом банка Аверардо.

В 1397–1420 гг., периоде, отраженном в первой libro segreto, Неаполь вместе с Гаэтой играл еще не такую важную роль, как Рим или даже Флоренция и Венеция. Совокупная прибыль Неаполя и Гаэты составляла 15 944 счетоводных флорина 5 с. 10 д., или всего 10,5 % от общей прибыли Банка Медичи (таблица 8). Правда, Неаполю всегда приходилось бороться за существование. В 1400–1420 гг. филиал, судя по всему, несколько лет, точнее в 1407, 1408, 1410 и 1420 гг., терпел убытки. Скорее всего, причина в том, что товарооборот был не очень большим, поскольку Неаполь как торгово-экономический центр чаще контактировал с Генуей, чем с Флоренцией. Другая причина, которую не следует недооценивать, заключалась в том, что деловая конъюнктура часто приходила в беспорядок из-за внутренних распрей, раздуваемых соперничающими претендентами на неаполитанский престол.

Самым процветающим стал 1405 г., когда неаполитанский филиал отчитался о валовой прибыли в размере 2845 флоринов[81]. После того как отложили 445 флоринов в виде резерва и выдали Якопо Бартоли его долю в размере 400 флоринов, осталось ровно 2 тыс. флоринов, которые разделили между старшими партнерами (таблица 50). На следующий год чистая прибыль оказалась немного меньше: после обычных вычетов на долю старших партнеров пришлось 1833 счетоводных флорина 9 с. 8 д. В 1407 и 1408 гг. прибыль исчезла: проводку, по которой старшим партнерам перечислялись 3528 флоринов предполагаемого дохода, позднее аннулировали, так как ревизия бухгалтерских книг выявила отсутствие прибыли. В среднем за период около 21 года, с 1400 г. до 1 сентября 1420 г., прибыль немногим превышала 760 флоринов в год. Неаполитанский филиал считался относительно процветающим, зато филиал в Гаэте почти все время нес убытки: просто чудо, что его не закрыли раньше.

Одна позиция в разделе прибыли, наверное, требует краткого пояснения. Дело касается возвращения 142 флоринов, которые, очевидно, были украдены Никколо Камбини, кассиром неаполитанского филиала, до апреля 1410 г. Он притворился, что получил эту сумму у клиента, Мартино Искатоно из Неаполя, но расследование показало, что якобы должник ничего не знал о долге в 142 флорина. Медичи не предприняли никаких дальнейших действий, поскольку деньги были возвращены добровольно – возможно, для того, чтобы облегчить совесть или получить отпущение грехов.

Таблица 50

Прибыль Банка Медичи в Неаполе и Гаэте примерно с 1400 до сентября 1420 г. (все суммы приводятся в флорентийских флоринах из 29 с.)

* Цифры соответствуют данным, приведенным в таблице 8.

В 1407 г. доля старших партнеров в капитале неаполитанского филиала составляла 1000 неаполитанских унций, что равно 6426 «запечатанных» флоринов. В 1415 г., когда компанию распустили, эту сумму возвратили через флорентийское отделение. В то же время старшие партнеры вложили 3 тыс. флоринов в коммандитное товарищество; полными товарищами, несшими неограниченную ответственность, были Якопо Бартоли и Россо ди Джованни де Медичи (1377–1429). Последний с 1403 г. служил фактором в Неаполе; его начальная заработная плата составляла 50 флоринов в год, а в 1408 г. она выросла до 60 флоринов. Условия сотрудничества с Якопо и Россо ди Джованни, к сожалению, неизвестны, но партнерское соглашение оставалось в силе до 1 января 1423 г., когда либо истек срок его действия, либо оно утратило силу из-за смерти Якопо Бартоли.

Затем создали новое коммандитное товарищество, где полными товарищами были два дальних родственника Медичи – Россо ди Джованни де Медичи и Фантино ди Фантино де Медичи. Партнерское соглашение сохранилось до наших дней. По его условиям два брата Медичи, Козимо и Лоренцо, вместе со своим партнером, Иларионе де Барди, вносили в коммандитное товарищество 3200 флоринов и, в соответствии с уставом флорентийской Торговой палаты, несли ответственность в пределах этой суммы. Вклад полных товарищей составил 800 флоринов: Россо внес 300 флоринов, а Фантино 500 флоринов. Прибыль между вкладчиками-коммандитистами и полными товарищами делилась пополам. Затем последние равным образом делили свою половину, так что Россо и Фантино причиталось по 1/4. Другие условия не отклоняются от обычных правил.

Соглашение было рассчитано на три года, с 1 января 1423 г. до 1 января 1426 г. Когда истек срок его действия, старшие партнеры решили не продлевать его, а неаполитанский филиал ликвидировать. Ликвидация была отнюдь не катастрофической. Старшие партнеры вернули свои первоначальные вклады и вдобавок получили 684 счетоводных флорина 24 с. 2 д. – свою долю прибыли за три года (таблица 11). Иными словами, прибыль составляла около 7 % на инвестированный капитал, что находилось ниже нормального дохода на коммерческие инвестиции. Возможно, старшие партнеры решили не продолжать работу неаполитанского филиала, потому что доходы не компенсировали довольно больших рисков из-за сложного внутреннего положения в Неаполитанском королевстве.

Что стало с Россо и Фантино де Медичи? Первый умер в течение 4 лет (31 июля 1429), судя по хронике Буонаккорсо Питти, его тестя. Фантино де Медичи обосновался в Барселоне – возможно, в качестве агента или фактора банка Аверардо.

В 1426–1471 гг. у Банка Медичи не было филиала в Неаполе. Однако его представляли банки-корреспонденты, которые проводили его операции за комиссионное вознаграждение. В 1455 г. корреспондентами Медичи в Неаполе были «Филиппо Строцци и K°.», Бенедетто Гваскони и Бартоломео Буонконти (таблица 26).

Что побудило Лоренцо Великолепного в 1471 г. заново открыть филиал в Неаполе? Об этом можно лишь гадать. Возможно, решение было принято и под воздействием политической обстановки. Управляющим Лоренцо стал Агостино ди Сандро Бильотти. Хотя партнерского соглашения не сохранилось, скорее всего, банк в Неаполе подчинялся римскому филиалу. Во всяком случае, из переписки Торнабуони становится ясно, что управляющий в Неаполе отчитывался не напрямую перед штаб-квартирой во Флоренции, а перед Римом.

Бильотти оказался неудачной кандидатурой. Его нельзя было назвать хорошим администратором, потому что он слишком снисходительно предоставлял кредит и позволял клиентам занимать гораздо больше безопасного лимита. В апреле 1475 г., после того как Бильотти покинул Неаполь, отделение было обременено замороженными кредитами, которые поглотили доступные ресурсы и таким образом причинили ущерб рентабельности. Кроме того, шансы на возвращение большинства долгов были слабыми, да и другие претензии подразумевали дорогостоящие судебные процессы (неаполитанские юристы были печально известны своей алчностью, а судьи – продажностью).

Преемником Бильотти стал Франческо Нази или Наци, который ранее служил фактором в филиалах банка Пацци в Женеве и Брюгге. Он был человеком способным и прилагал все усилия к тому, чтобы реорганизовать неаполитанский филиал. Его задача осложнялась финансовыми трудностями, которые досаждали еще одной компании Медичи – коммандитному товариществу Апулии со штаб-квартирой в Трани возле Барлетты, управляющим которым был Анджело ди Пьеро Серральи.

В XV в. регион Апулии считался одной из итальянских житниц; кроме того, Апулия экспортировала всевозможные фрукты и продукты питания на север и в центр Апеннинского полуострова, особенно в Венецию. Судя по всему, почти вся прибрежная торговля находилась в руках венецианцев и мелких местных купцов, которые занимали выгодное положение. Медичи никак не удавалось вытеснить их и даже успешно конкурировать с ними. К 1477 г. дела коммандитного товарищества находились в плохом состоянии. Возможно, его владельцы слишком разбрасывались: факторы товарищества сидели в различных региональных центрах: Антонио Скарацци в Битанто возле Бари, Бернардино Спина в Галлиполи на Тарантском заливе, Пьеро Веллути в Монополи, Берто Бельфрателли в Остуни и Никкола Доитера – в Терлицци в окрестностях Бари. Должно быть, координировать действия всех факторов было довольно трудно, а Анджело Серральи, скорее всего, не справлялся с задачей. Судя по бухгалтерскому балансу от 28 февраля 1478 г. (н. с.), ресурсы коммандитного товарищества истощились, и он изо всех сил пытался отсрочить крах. Как обычно, решили, что положение спасет впрыскивание денег. Во Флоренцию и Рим полетели просьбы, однако к ним не прислушались. Римский филиал и без того напрягал силы, чтобы помочь Лиону и Неаполю. В письме от 19 апреля 1477 г. Джованни Торнабуони извещал племянника, что отныне он не хочет и не может бросаться на помощь другим филиалам, которые попали в бедственное положение.

Еще один удар шатким филиалам Медичи в Неаполитанском королевстве нанес заговор Пацци. Король Фердинанд I (1458–1494) объединился с папой и объявил Флоренции войну. Не тратя времени, 14 июня 1478 г. он издал указ, в котором распорядился конфисковать все имущество и притязания Медичи в его владениях. Королевские чиновники конфисковали товары, хранившиеся в Трани и Остуни (Апулия), заняли банковские здания в Неаполе и захватили кассовую книгу; однако другие документы им не достались, и они недалеко ушли с погашением дебиторских задолженностей. После заключения мира (17 марта 1479) все конфискованное имущество возвратили, что, впрочем, почти не помогло. Неаполитанский филиал пребывал в таком тяжелом состоянии, что ему с трудом удавалось держаться на плаву.

Спасательную операцию снова поручили Франческо Нази, и он буквально творил чудеса, спасая тонущий корабль. Одной из задач было добиться урегулирования отношений с королевским двором: получить причитающуюся сумму, какую король оставался должен Банку Медичи. Здесь Нази получил поддержку от Антонио ди Бернардо де Медичи, флорентийского посланника, который получил от Лоренцо Великолепного приказ форсировать вопрос и достичь соглашения относительно суммы долга, хотя шансов получить выплаты не было, пока бушевала Феррарская война (1481–1484).

Почти столько же трудностей, сколько и обанкротившиеся должники, создавали кредиторы, не получившие платежей. Венецианский филиал отправил на юг одного из своих факторов, Джовамбаттисту Ридольфи, чтобы потребовать выплату 5600 дукатов, которые ему остался должен неаполитанский филиал, и 3700 дукатов, которые был должен Анджело Серральи и коммандитное товарищество Апулии. Филиалы, которые находились в трудном положении, занимали средства у тех филиалов, которые еще процветали, тем самым навлекая на всех финансовые трудности. Скорее всего, миссия Джовамбаттисты Ридольфи окончилась неудачей, потому что ни неаполитанский филиал, ни коммандитное товарищество Апулии не способны были расплатиться с долгами.

Еще больше, чем венецианскому, неаполитанский филиал задолжал римскому филиалу. Возможность расплатиться с Римом была столь низкой, что в декабре 1481 г. Джованни Торнабуони пребывал почти в отчаянии: из-за неаполитанской авантюры банк потерял 10 тыс. дукатов римского филиала, а сам Торнабуони – 7 тыс. дукатов собственных денег.

Весной 1483 г. Франческо Нази вызвали в Рим на совещание. После его прибытия 29 марта Торнабуони мрачно объявил Лоренцо Великолепному, что, несмотря на все усилия, Неаполь ждут большие убытки. Через несколько дней, 2 апреля, он сообщил, что они с Нази очень тщательно проверили баланс; убытки превышают ужасающую сумму в 30 тыс. дукатов. Он предложил вначале расплатиться с зарубежными кредиторами. Для партнеров ликвидация граничила с катастрофой, особенно для Бильотти, который оказался должен целое состояние. С другой стороны, вполне справедливо, что он отвечал за последствия собственного ненадлежащего управления. Порывистый Торнабуони не задался вопросом, сумеет ли Бильотти исполнить свои долговые обязательства и не попытается ли он переложить бремя ответственности на Медичи.

В конце концов ликвидация неаполитанского филиала оказалась вовсе не такой катастрофой, как думали вначале. Медичи были так довольны Франческо Нази, что, начиная с 1486 г. по флорентийскому стилю, они решили основать там новую компанию под названием «Франческо Нази и K°.». Дела в компании шли очень хорошо, несомненно благодаря талантам ее управляющего. Ревизия первого баланса, от 25 марта 1487 г., показала, что у компании нет ни одного сколько-нибудь крупного неплатежеспособного должника, как и долгов, взятых под проценты. По мнению Торнабуони, Нази имел все возможности в будущем вести дела еще лучше, чем в прошлом. Он намекал, что Медичи в конце концов позволят ему включить свою фамилию в название компании, хотя разрешения ему так и не дали.

Нази умер в 1489 г., вскоре после поездки во Флоренцию. В течение нескольких месяцев его компания работала под названием «Наследники Франческо Нази и K°.». Обязанности управляющего временно исполнял Бернардо ди Франческо Карнесекки, очевидно зять покойного.

Такое временное положение урегулировали 25 марта 1490 г., когда подписали официальное партнерское соглашение. Бернардо Карнесекки сохранил пост управляющего, но вывеску сменили на «Лоренцо ди Джованни Торнабуони и K°.». Новое соглашение было рассчитано на 3 года, а капитал установили в размере 9500 неаполитанских дукатов, из которых компания «Лоренцо де Медичи и K°.» в Риме предоставляла 3 тыс. дукатов в виде здания банка, расположенного в центре Неаполя, и 6 тыс. дукатов наличными, могущих быть взысканными фирмой «Наследники Франческо Нази и K°.». Оставшиеся 500 дукатов должен был внести Бернардо Карнесекки. Исходя из этого условия, ясно, что неаполитанский филиал подчинялся римскому; он находился под непосредственным контролем и надзором Джованни Торнабуони. После вычета 3 % на благотворительность прибыль распределялась следующим образом: 17 шиллингов с фунта – «Лоренцо де Медичи и K°.» в Риме и 3 шиллингов с фунта – Бернардо Карнесекки. Как обычно, последний обязался жить в Неаполе и посещать «правление» компании в соответствии с распоряжениями, полученными от Лоренцо де Медичи или Джованни Торнабуони.

Бернардо недвусмысленно уполномочивали доставать деньги под проценты или «путем обмена и обратного обмена» в части ответственности прежней компании перед новой. Следует ли из этого, что новая компания все же не находилась в таком процветающем состоянии? Согласно еще одному необычному условию, Бернардо запрещалось давать взаймы больше 6 тыс. дукатов королевскому двору или больше 2 тыс. дукатов – любому аристократу без особого разрешения старших партнеров. Следовательно, филиал Банка Медичи в Неаполе все больше и больше вел дела исключительно с королевским двором и аристократией. Во времена Козимо существовало правило, по которому таких займов следовало избегать. Управляющим филиалами разрешали предоставлять кредиты только купцам и «мастерам-ремесленникам» (владельцам мелких промышленных предприятий), не имеющим задолженностей. Разве пересмотр прежнего курса не был опасным? Несмотря на все угрозы, о которых Лоренцо Великолепный наверняка был хорошо осведомлен, новый курс, скорее всего, подпитывало его желание наладить хорошие отношения с Фердинандом Арагонским, королем Неаполя.

В 1494 г., когда власть Медичи рухнула, компания «Лоренцо Торнабуони и K°.» еще вела операции. Поскольку она подчинялась римскому филиалу, она разделила его судьбу, и руководство в ней перешло к Джованни Торнабуони. Во всяком случае, Медичи столько потеряли, что не просто лишились своей доли, но и оказались в большом долгу перед своим римским филиалом. Остается неясным, какая судьба постигла компанию «Лоренцо Торнабуони и K°.» после того, как Медичи сошли со сцены. Крах компании ускорило вторжение в Неаполь французов (1495). И все же, очевидно, она не находилась в состоянии банкротства, так как ей вынужденно оказала помощь компания «Джованни Торнабуони и K°.», которая и сама балансировала на грани. Заслушав показания нескольких флорентийских купцов, неаполитанские суды постановили, что два банка Торнабуони в Риме и Неаполе – суть одно юридическое лицо и что одно из них отвечает за другое. Нет сомнений в том, что римская компания Торнабуони почти целиком владела неаполитанским филиалом и полностью отвечала по всем его долгам. Видимо, компания «Лоренцо Торнабуони и K°.» возобновила дела на несколько месяцев под управлением Джулиано ди Джорджо Ридольфи. Потом наступила окончательная катастрофа: в 1497 г. умер Джованни Торнабуони, а через несколько месяцев казнили его сына Лоренцо. Их компанию, конечно, ликвидировали, поскольку она окончательно вышла из доверия. Однако невольно задаешься вопросом: что побудило Лоренцо Торнабуони участвовать в заговоре с целью реставрации Медичи? Одна лишь преданность? А может, он решился на такой отчаянный шаг, чтобы избежать неминуемого банкротства?

Милан

В третьей libro segreto, которая велась до конца 1450 г. по флорентийскому стилю, то есть до 24 марта 1451 г. (н. с.), нет упоминания о миланском филиале. Следовательно, можно сделать вывод, что в то время такого филиала еще не было. Очевидно, его основали в 1452 г. по просьбе кондотьера Франческо дельи Аттендоли, называемого Сфорца, который сделался герцогом Миланским (годы правления 1450–1466). До конца жизни Сфорца оставался верным союзником Медичи, потому что они активно поддерживали его притязания на герцогство Миланское – и, конечно, еще потому, что союз с Флоренцией по-прежнему служил его интересам.

Итак, учреждение нового филиала не было вызвано одними лишь деловыми соображениями; решающую роль, скорее всего, сыграли политические мотивы. Милан в XV в. считался лишь второстепенным банковским и торгово-экономическим центром. Судя по коммерческим руководствам, в Милане производили котировки валют Авиньона, Генуи, Венеции и женевских ярмарок. Вот верное указание на то, что отношения с другими центрами были недостаточно активными для того, чтобы учредить там постоянный вексельный рынок. Между Миланом и Флоренцией, скорее всего, не наблюдалось большого товарооборота, поскольку дорога через Апеннины подразумевала большие расходы на транспортировку. Кроме того, два города-государства были скорее конкурентами, а не дополняли друг друга. Связи Милана с Генуей и Венецией были прочнее, потому что эти города находились ближе к Милану и служили ему естественными портами, один на Тирренском море, а второй – на Адриатике. Еще одним фактором в пользу Венеции и Генуи было географическое положение Милана в центре долины По и в начале нескольких важных путей через альпийские перевалы.

Поэтому миланский филиал Банка Медичи с самого начала снабжал двор Сфорцы, поставляя туда украшения и предметы роскоши и предоставляя кредит под гарантию будущих бюджетных поступлений. Банк Медичи вступил на тот путь, которого Козимо прежде удавалось избегать. Но теперь политические предписания одержали верх над здравым деловым суждением.

Управляющим новым филиалом Козимо де Медичи назначил Пиджелло ди Фолько Портинари, который, благодаря тому что его службу одобряли старшие партнеры, сохранял пост до своей преждевременной смерти в октябре 1468 г., в возрасте 47 лет. Он поступил на службу к Медичи в 1434 г. рассыльным, «чтобы помочь растить братьев и сестер». Он недолго прослужил в римском филиале, после чего его перевели в Венецию, где он оставался много лет, пока его не призвали возглавить новый филиал в Милане. Благодаря своему знакомству с деловой конъюнктурой в Северной Италии Пиджелло Портинари хорошо подходил для новой работы.

Выбор управляющего казался превосходным, по крайней мере вначале. Пиджелло Портинари обладал приятным характером в сочетании с хорошими административными способностями, поэтому он снискал расположение Франческо Сфорцы до такой степени, что стал его финансовым консультантом[82]. Завоевав расположение герцога, Пиджелло Портинари пользовался и милостью Козимо, чья внешняя политика строилась на союзе с Миланом с целью не дать Венеции нарушить баланс сил в Италии. Более того, Пиджелло удалось показать прибыль, краеугольный камень, по которому старшие партнеры судили о способностях управляющих своими филиалами. Достичь цели оказалось проще благодаря политике, какой Сфорца придерживался в ранние годы своего правления. Взойдя на герцогский престол, он объявил о намерении править как князь, а не как тиран, и старался держать слово. Поэтому он не перегружал своих подданных налогами и не истощал свои ресурсы. Хотя он был военным, он стремился сохранять мир и воздерживался от агрессивных войн. В течение нескольких лет в миланском филиале все шло хорошо; ссуды, предоставляемые двору Сфорцы, оставались в умеренных пределах. Тем не менее курс, взятый Пиджелло Портинари с одобрения Козимо, толкал его на скользкий путь, который вел к пропасти, поглотившей многих банкиров, не сумевших удержаться от искушения получить легкую прибыль, ссужая деньги правителям. Кроме того, новый курс подавал дурной пример другим филиалам.

Чтобы крепче привязать Банк Медичи к своей службе, Франческо Сфорца подарил Козимо участок со зданиями и хозяйственными постройками на виа Босси в приходе Святого Фомы, возле ворот Комо. В документе о передаче прав собственности от 20 августа 1455 г. Франческо Сфорца делает Козимо комплимент, назвав его человеком «необычайно добродетельным», который всегда был его преданным другом и заслуживает таких же почтения и любви, как его родной отец. Отвечая достойным образом на такую щедрость, Козимо полностью отремонтировал подаренные ему дома и превратил их в настоящий дворец. С этой целью он заручился услугами своего архитектора, Микелоццо Микелоцци, который создал фасад и подготовил генеральный план, где предусматривался простор для контор и хранилищ, вдобавок к жилым апартаментам управляющего, его семьи и всех служащих. От этого величественного здания, одного из достопримечательностей Милана XV в., не осталось ничего, кроме главного или центрального портала, который сейчас находится в Миланском археологическом музее. На нем изящные резные барельефы: два медальона, по одному с каждой стороны, с изображениями Франческо Сфорцы и его супруги, Бьянки Марии Висконти, а посередине – их герб, на котором орел Сфорцы сочетается с Бисционом, гербом рода Висконти: лазурный змей на серебряном фоне, держащий в пасти человека.

Внутренний двор и некоторые комнаты украшали фрески работы Винченцо Фоппа, художника, который в свое время пользовался большой славой. Стены в канцелярии были покрыты гербами Козимо: соколом, который держит бриллиант и свитки с девизом Semper. По воспоминаниям архитектора Филарете, работами по внутреннему декору руководил Пиджелло Портинари, которого архитектор называет достойным человеком, управлявшим всеми делами Банка Медичи в Милане.

Ремонт здания занял гораздо больше времени и обошелся гораздо дороже, чем ожидали. Дворец был готов к проживанию лишь в 1459 г., а полностью обставлен – лишь к 1461 г. Судя по бухгалтерской книге за 1459 г., Медичи покупали гобелены для одного из залов, кровати для гостевой комнаты, оборудование для кухни и ореховый сундук с несколькими замками, в котором хранились libro segreto и другие важные документы: акты, скрепленные подписями и печатью, контракты, декларации и бухгалтерские балансы. В 1461 г. Пиджелло Портинари просил Джованни ди Козимо приехать в Милан и осмотреть здание банка во всем его великолепии. Несмотря на огромные расходы, Пиджелло считал, что деньги потрачены с умом, так как способствовали укреплению репутации и доброго имени фирмы. С другой стороны, такая роскошь могла создать у герцога и народа Милана ложное впечатление, будто Медичи управляют неистощимым богатством и получают фантастическую прибыль.

Наверное, нелишним будет отметить, что здание оставалось в частной собственности Козимо, а миланский филиал платил арендную плату за пользование участком. Медичи непоколебимо придерживались принципа не отказываться от прав на недвижимое имущество, переданное в распоряжение одного из их филиалов или отделений. Судя по ведомости прибылей и убытков за 1459 г., арендная плата за дворцовую резиденцию миланского филиала составляла 200 имперских фунтов, или около 50 дукатов в год – что соответствовало менее 1 % текущих доходов филиала (таблица 52).

Таблица 51

Баланс миланского филиала, 24 марта 1460 г. (все суммы приводятся в миланских фунтах или имперских лирах)

Как уже объяснялось, по условиям партнерских соглашений Медичи управляющие их филиалами обязаны были ежегодно закрывать бухгалтерские книги и отправлять экземпляр баланса и других актуальных документов в штаб-квартиру во Флоренцию. В соответствии с данным правилом Пиджелло Портинари представил отчет 12 апреля 1460 г. и приложил к нему следующие документы: 1) экземпляр баланса, который назывался conti saldi, от 24 марта 1460 г.; 2) ведомость прибылей и убытков за 1459 г. по флорентийскому стилю (25 марта 1459 – 24 марта 1460 г.); 3) счета с постатейной регистрацией всех монет, находящихся у кассира (rivedimento della cassa), а также 4) список всех должников и кредиторов, записанных в libro segreto миланского филиала. Это единственный полный набор таких документов, который сохранился до наших дней. Поэтому документы обладают огромным значением. Что же показывает их анализ в связи с деятельностью и финансовым положением миланского филиала?

Прежде всего следует отметить, что все декларации, включенные в отчет Портинари, были тщательно подготовлены и демонстрируют высокий уровень технической квалификации в искусстве бухгалтерии. Не приходится сомневаться, что Портинари широко применял двойную бухгалтерию. Правда, имеется расхождение в 914 имперских фунтов 16 ш. 5 п. (таблица 51), но так вышло из-за ошибки, а не из-за незнания основных принципов бухгалтерии. Более того, в примечании разъясняется, что бухгалтерские книги будут перепроверены, чтобы найти источник разницы, и выражалась благочестивая надежда, что «Господь оградит нас в будущем от более серьезных ошибок».

Конечно, действия средневековых бухгалтеров и счетоводов иногда приводят в недоумение. Так, в балансе миланского филиала от 24 марта 1460 г. (таблица 51) на стороне активов имеется позиция на 1760 имперских фунтов 7 ш. 9 п. – расходы на проживание. Может показаться, что это ошибка, однако никакой ошибки тут нет. Судя по записям в главной книге, эта позиция находится на своем месте, так как представляет запасы продуктов и других припасов, которые не были израсходованы в 1459 г. по флорентийскому стилю, и потому их перенесли на следующий год. Иными словами, в наши дни мы бы назвали такую позицию «авансированными или предварительно оплаченными расходами».

Таблица 52

Ведомость прибылей и убытков миланского филиала за 1459 г. (по флорентийскому стилю) (все суммы приводятся в миланских имперских фунтах или лирах)

* Эта сумма соответствует цифре, приведенной в таблице 51.

В 1460 г. капитал миланского филиала составлял 43 000 имперских фунтов, или около 10 500 венецианских дукатов, по распространенному тогда обменному курсу в 82 имперских шиллинга за дукат. Из этой суммы 40 тыс. фунтов предоставили Медичи и только 3 тыс. фунтов – Пиджелло Портинари (таблица 51). Совокупные ресурсы, как можно видеть из баланса, были почти в 14 раз больше и равнялись 589 000 имперских фунтов, или 144 тыс. дукатов. Для XV в. это была огромная сумма. Следовательно, миланский филиал в большой степени вел операции на привлеченные средства, главным образом на срочные вклады, по которым выплачивались довольно высокие проценты. Судя по декларациям, приложенным к отчету Портинари, таким образом удалось добыть почти 241 тыс. имперских фунтов, или 59 тыс. дукатов (таблица 53).

Таблица 53

Список вкладов a discrezione миланского филиала на 24 марта 1460 г. (все суммы, если не указано иное, приводятся в миланских фунтах)

*Два подытога соответствуют цифрам, приведенным в таблице 51.

Как признавался сам Пиджелло Портинари в письме к старшим партнерам, высокие процентные ставки снижали доходы. В 1460 г. прибыль падала, а не росла, но все еще считалась приличной и составляла 65 % от инвестированного капитала. Такой высокий уровень доходов стал возможен благодаря операциям на основе принципа равновесия. Иными словами, занимая у друзей под 10 или 12 % и ссужая эти деньги под 15 % или больше, компания Медичи в Милане зарабатывала на разнице между двумя процентными ставками сумму гораздо бо́льшую, чем ее собственный капитал. В результате прибыли росли, но увеличивались и шансы банкротства в том случае, если безнадежные долги уничтожат довольно призрачное равновесие партнеров.

Такая угроза значительно возросла из-за ненадлежащего распределения рисков. Как видно из баланса, только на займы герцогу и герцогине Миланским ушло 36 % совокупных финансовых ресурсов. Следовательно, жизнь миланского филиала во многом зависела от способности Сфорцы исполнить свои обязательства. В письме, сопровождавшем баланс от 24 марта 1460 г., Пиджелло отмечал, что двор почти исчерпал лимит и приближается к пределу безопасности, установленному Козимо. Он предлагал урезать дальнейшие займы. Отличная мысль! Но возникает вопрос: можно ли было перекрыть кран, не накликав несчастья?

Подобно другим филиалам Банка Медичи, миланский филиал занимался и торговлей, и банковским делом. Судя по ведомости прибылей и убытков за 1459 г. (по флорентийскому стилю), 42 % доходов поступало от коммерческой деятельности, главным образом от продажи шелковых тканей, парчи и украшений двору Сфорцы, скорее всего, по завышенным ценам (таблица 52). На один из источников прибыли указывает позиция «Кредитовый баланс товарных расходов». Может показаться странным, что «Товарные расходы» включены в кредитовый, а не дебетовый баланс, но подобная аномалия без труда объясняется тем, что начисления на клиентов за посреднические услуги, складское хранение, гужевые перевозки и прочие статьи превосходили реальные издержки. Кроме того, миланский филиал выступал комиссионером зарубежных корреспондентов; он продавал их товары или проводил операции с их переводными векселями. Комиссионное вознаграждение, полученное таким образом, было второстепенным источником прибыли, так как составляло всего 5 % от целого.

Банковские прибыли росли либо благодаря обменным операциям, либо благодаря процентам, которые начислялись должникам. Возможно, кому-то будет непонятен излишек кассовой наличности в 1648 имперских фунтов 10 ш. 10 п. (таблица 52). Судя по кассовой книге, такой излишек получился благодаря прибыли на обмене денег. Ревизия, проведенная 24 марта 1460 г., показала, что у кассира скопилось монет разного достоинства на 25 776 имперских фунтов 5 ш. 7 п. по тогдашнему курсу, но баланс кассового счета составлял только 25 083 имперских фунта 9 ш. 10 п., отсюда прибыль в 692 имперских фунта 15 ш. 9 п., полученная путем повышения учетной стоимости до ее соответствия рыночной. Такие проверки учета денежных средств проводили каждые 3–4 месяца. Следующие две позиции, перечисленные в таблице 52, относятся к прибыли, полученной на обменных операциях посредством переводных векселей. Здесь необходимо отметить важность женевских ярмарок, которые поддерживали активные отношения с Миланом. Не все обменные операции были реальными, и часть прибыли, несомненно, получена от фиктивных, «сухих» обменных операций, поскольку миланский филиал иногда прибегал к такой форме кредита[83]. Главным источником прибыли – 35 % от целого – служили проценты, начисленные на долги правителей. Сумма в 10 711 имперских фунтов 19 ш. 11 п., которая фигурирует в декларации прибылей и убытков, представляет чистую прибыль по этим займам после выплаты процентов вкладчикам. Маржа между курсом, по которому миланский филиал платил вкладчикам, и курсом, по которому начислялись проценты должникам, доходила до 5 %. Очевидно, сотрудники филиала не предпринимали никаких дополнительных усилий, чтобы скрыть проценты, кроме того что они назывались эвфемизмом discrezione. Судя по всему, в Милане такие операции были общепринятыми, может быть, из-за того, что дворы светских правителей, хотя вслух и осуждали ростовщичество, снисходительно относились к купцам и не проводили в жизнь церковные законы во всей их строгости.

Операционные расходы были невысоки и составляли менее 9 % от валовой прибыли. Амортизационные расходы и даже арендная плата были мизерными. Клерки, или факторы, получали не только заработную плату, но и жилье, и стол. Последним объясняется наличие позиции «Расходы на проживание» в балансе.

Неясно, почему одни вклады a discrezione записаны в libro segreto, а другие – в главной книге (таблица 53). Количество таких вкладов было невелико: всего 26, из них 14 в libro segreto и 12 в главной книге. В целом вкладчики доверяли банку крупные суммы, от 300 до 12 600 флоринов или примерно от 1000 до 41 600 имперских фунтов. Следует отметить, что некоторые вкладчики предпочитали сохранять анонимность. Компания Медичи в Венеции, очевидно, располагала излишками, которые могла инвестировать. Венецианский филиал возглавляет список вкладчиков, так как на его вкладе находилось более 13 тыс. дукатов.

Благодаря удачному стечению обстоятельств в флорентийских архивах сохранился обширный фрагмент (113 листов) главной книги миланского филиала за 1459 г. по флорентийскому стилю. Следовательно, фрагмент охватывает тот же период, что и сохранившийся баланс, и ведомость прибылей и убытков. Данные, приведенные в этом фрагменте, полностью соответствуют вышеприведенному анализу и дают некоторые дополнительные сведения. Процентная ставка (discrezione), которая выплачивалась по срочным вкладам, варьировалась от 8 до 12 %. Так, филиал Банка Медичи в Венеции получал 12 % по вкладу в 15 тыс. имперских фунтов и только 10 % по другому вкладу в размере 2 тыс. дукатов или 7800 имперских фунтов. Джованни Портинари, судя по партнерскому соглашению, начисляли 10 %. Что же касается Пандольфо Контарини из Венеции, никакая процентная ставка не оговорена, но ему начислялась доля в прибыли за то время, пока его деньги хранились в Банке Медичи. Возможно, вкладчик оказался привередливым в вопросе с процентами, и дело представили как прибыль на инвестированный капитал: поменяли формулировку, и демон превратился в ангела.

Судя по сохранившемуся фрагменту главной книги, миланский филиал поддерживал деловые отношения с герцогскими казначеями в таких провинциальных городах, как Павия, Новара, Комо и Парма. В этом нет ничего удивительного, поскольку поступления от соляного налога (gabelle) и других местных сборов не поступали напрямую в герцогскую казну, а перечислялись в Банк Медичи в счет уплаты займов. Сбором налогов занимались не государственные служащие, а местные банкиры или менялы, которые в качестве дополнительной функции получали налоги на откуп. Миланский филиал даже входил в товарищество с Амаретто ди Раймондо Маннелли, казначеем Павии (любимой резиденции герцогского двора), и получал долю в 50 % прибыли от сбора налогов (таблица 52).

Почти все сделки с переводными векселями велись на женевских ярмарках. Среди покупателей или продавцов коммерческих бумаг, подлежавших оплате на ярмарках, было довольно много купцов с юга Германии и из Швейцарии – из Констанца, Санкт-Галлена, Равенсбурга и других городов, которые сообщались с Италией через Сен-Готардский и центральные альпийские перевалы. Некоторые купцы, в том числе Лиенхардт Фрай (Лионардо Франко), фактор Йоса Хумписа и «Великой компании Равенсбурга», платил пошлины на Комо через отделение компании Медичи в Милане.

Несомненно, самой важной отраслью коммерции миланского филиала была торговля шелками, а его лучшим покупателем был двор Сфорцы. Там покупали всевозможные ткани: легкую тафту и атлас, бархат, камчатное полотно и тяжелую парчу. Почти все ткани ввозились из Венеции, хотя миланский филиал пытался обеспечить и продажу флорентийской продукции. Ее передавали на консигнацию либо шелковая мануфактура Медичи, либо другие производители. На втором месте после шелка шли украшения и пояса. И снова главным покупателем этих предметов роскоши был двор. По поручению венецианского филиала Банка Медичи миланский филиал продал герцогу большую, украшенную драгоценными камнями застежку и ожерелье с рубинами, жемчугом и бриллиантами на 8664 имперских фунта, или 2166 дукатов по курсу в 4 фунта за дукат, – сущая мелочь! Кроме того, герцог и его придворные активно скупали гобелены. Так, граф Гаспаро да Вимеркато, один из фаворитов Сфорцы, купил десять фламандских гобеленов, шесть из которых были расшиты шелком и сделаны на заказ в Брюгге. Вся партия стоила 2234 имперских фунта 10 ш., или 545 дукатов по 82 с. Филиал Банка Медичи в Милане не ограничивался лишь торговлей предметами роскоши. Он торговал также шерстью, сукном и шляпами, которые присылали на условиях консигнации филиалы в Лондоне и Брюгге. Такие товары обычно доставляли по суше – на мулах через Альпы. Лучшей шерстью считалась котсуолдская; она шла по 80 имперских фунтов, или по 20 дукатов, за центнер, в то время как шерсть качеством похуже (среднего качества) продавалась за 70 и даже за 60 имперских фунтов. Покупателями выступали преимущественно местные шляпники и фабриканты-суконщики, или lanari, как их называли в Милане. Рынок для английского и фламандского сукна был довольно ограниченным, потому что зарубежным тканям приходилось конкурировать с более дешевыми флорентийскими и местными изделиями.

Хотя Милан считался лишь второстепенным денежным рынком, он тем не менее служил важным звеном в цепи банковских центров Западной Европы. Милан был главной воронкой, через которую в Италию вливались металлические деньги, что создавало неблагоприятный платежный баланс для стран, расположенных к северу от Альп. В корреспонденции миланского филиала можно часто встретить упоминания о партиях золота, посланного в Венецию или Флоренцию. Иногда в одну партию входило по 300–400 дукатов. Как правило, золото посылали с курьером или прятали в тюках шерсти. Наши познания о золотых потоках в Средние века, как о маршрутах, так и о частоте пересылок, весьма скудны, хотя нет никаких оснований избегать этой малоизвестной темы. Любые сведения, которые становятся хотя бы слабым лучом света во мраке, помогают разгадать загадку очевидной несбалансированности европейской экономики в XV в.

Около 1459 г., даты, к которой относится один из сохранившихся балансов, в миланском филиале, помимо управляющего, служили 4 фактора: Джованни ди Лаццаро Борромеи, Якопо Джаннотти (кассир), Антонио ди Дино даль Канто, Андреа ди сер Джованни. В записях упоминается также служанка по имени Мария. В 1459 г. Джованни Борромеи получал наивысшую заработную плату, около 80 дукатов в год. Судя по всему, он был правой рукой Пиджелло; однако ему недоставало необходимых навыков для того, чтобы стать партнером. В 1461 г. он по-прежнему служил в компании Медичи, но из документов неясно, что с ним случилось потом. Якопо Джаннотти, кассир, очевидно, также не был наделен большими способностями. 15 января 1464 г. кассиром филиала стал Андреа ди Пьеро Петрини. Джаннотти послали в Павию в помощь Амаретто Маннелли, казначею, который состоял в товариществе с Медичи (таблица 52). В 1470 г. Джаннотти уволили из-за неблагоразумного поступка, совершенного им «по простоте». хотя его ошибка нанесла ущерб компании Медичи, в 1473 г. ему выдали 300 флоринов, видимо в награду за прошлые заслуги. Новый кассир, Андреа Петрини, был выходцем из семьи шелковщиков. За несколько лет он дослужился до помощника управляющего. В 1477 г. Петрини заболел, и его место занял Антонио ди Бернардо де Медичи, тот самый, которого пришлось отозвать из Брюгге, потому что он восстановил против себя всех тамошних сотрудников. И в Милане он задержался ненадолго: в 1479 г. Лоренцо Великолепный отправил его послом в Константинополь, чтобы просить у султана Мехмеда II экстрадиции Бернардо Бандини, одного из убийц Джулиано де Медичи[84]. Антонио ди Дино даль Канто в 1473 г. еще работал на Медичи, но его попросили найти другую работу, потому что объем операций настолько сократился, что в его услугах больше не нуждались. Вот еще одно косвенное указание на то, что дела в Милане шли не так хорошо. Чтобы оптимизировать расходы, Медичи старались избавиться от лишних служащих.

С самого начала главной трудностью миланского филиала было стремление излишне полагаться на одного клиента: двор герцога. Больше полувека назад немецкий историк Генрих Зивекинг верно оценил ситуацию, заявив, что компания Медичи в Милане была главным образом поставщиком и банкиром двора. Пиджелло Портинари прекрасно понимал, какие ограничения накладывает на него отсутствие альтернативы, лишая его свободы действия: ему, как он докладывал старшим партнерам, приходилось изо всех сил стараться, «поскольку небольшое количество дел здесь всецело зависит от Великого герцога». Далее он писал: «…но, если не будет прибыли, возможно, не будет и расходов, по крайней мере, мы на это надеемся». Конечно, он принимал желаемое за действительное.

За пределами двора и кружка придворных в Милане почти не было спроса на предметы роскоши, которыми торговал миланский филиал. Так, когда старшие партнеры спросили Пиджелло Портинари о возможности продать богатые парчовые ткани, управляющий ответил, что такой товар не найдет покупателей в Милане, за исключением Мадамы (герцогини), которая, однако, была весьма разборчивой и покупала только то, что приходилось ей по вкусу. Более того, ей не нравились такие парчовые ткани, как предлагали флорентийцы; следовательно, они стали бы залежалым товаром.

В области финансов положение было еще хуже из-за ограниченных возможностей для продуктивных инвестиций как на денежном рынке, так и в других местах. В результате миланский филиал снова вынужден был ссужать деньги придворным. Вместо того чтобы развивать деловые начинания, такие займы поощряли рост потребления или финансировали подвиги кондотьеров. С точки зрения банкира, подобные займы были опасны тем, что средства изымались из обращения. Дело в том, что правители, как правило, платили по обязательствам, срок которых подошел, влезая в долги и не погашая старые. Поэтому долги росли и накапливались: чтобы вернуть хоть что-то, кредитор вынужден был давать в долг до тех пор, пока у него не заканчивались деньги и он не доходил до последней черты.

Пиджелло Портинари применил все свои дипломатические таланты, стараясь убедить Франческо Сфорцу не превышать лимит, установленный Козимо. Но все его усилия оказались тщетными. К 1467 г. долг Сфорцы вырос примерно с 53 тыс. дукатов, цифры, которая фигурирует в балансе от 24 марта 1460 г., до фантастической суммы в 179 тыс. дукатов, из которых 94 тыс. дукатов дали под обещание будущих налоговых поступлений – они должны были попасть в казну в 1467 и 1468 гг. Еще 64 тыс. дукатов были выданы под залог драгоценностей, хранившихся в венецианском филиале, а 21 тыс. дукатов не была обеспечена никакими особыми гарантиями. В своем отчете Пиджелло объясняет, что Медичи попали в такое трудное положение не из-за новых займов, а из-за общего моратория, последовавшего после смерти Франческо Сфорцы (8 марта 1466 г.). Если бы не это непредвиденное обстоятельство, считал Пиджелло, дело удалось бы разрешить ко всеобщему удовлетворению. Однако в течение следующих нескольких месяцев разрешить дело не удалось. 11 апреля 1468 г. Пиджелло в своем ежегодном отчете в штаб-квартиру пришлось признать, что дела в миланском филиале идут «как обычно», то есть филиал теряет деньги вместо того, чтобы приносить прибыль. Несмотря ни на что, он ожидал большой прибыли после «сокращения в соответствии с нашими целями». Он намекал на политику экономии, которую в то время продвигал ставший во главе компании Пьеро де Медичи.

Пиджелло не дожил до того, чтобы понять, как он заблуждался в своих ожиданиях: он умер 11 октября 1468 г., и на посту управляющего его сменил его младший брат, Аччеррито Портинари. До срока истечения контракта Медичи оставались компаньонами с наследниками Пиджелло, то есть с его малолетними детьми и их опекуном Аччеррито.

Аччеррито Портинари (1427 – ок. 1503), начиная с 1454 г., был фактором в Венеции, а на службу в миланский филиал перешел не ранее 1463 или 1464 г. Во всяком случае, в июле 1464 г., когда Пиджелло заболел, Аччеррито находился в Милане. Болезнь Пиджелло вызвала неоправданную тревогу. Ввиду последующих событий вполне логично задаться вопросом, разумно ли поступили Медичи, позволив миланскому филиалу превратиться в своего рода ленное владение семейства Портинари. В 1468 г., когда Пиджелло умер, оказалось невозможным помешать Аччеррито занять пост брата, хотя ему недоставало как характера, так и свойств, необходимых для такой должности. Правда, миланский филиал уже увяз в колее, но Аччеррито был явно не тем человеком, который способен был вытащить повозку из грязи. Там, где Пиджелло, возможно, ждал бы успех, Аччеррито, не обладавший способностями брата, был обречен на неудачу. Более того, он знал, что старшие партнеры думают о нем не так хорошо, как о его брате, что усиливало его подозрительность и неуверенность.

Сразу же разгорелась борьба за то, кто станет преемником Пиджелло. Очевидно, Пьеро де Медичи приказал Франческо Нори, который заехал в Милан по пути из Лиона во Флоренцию, проверить бухгалтерские книги миланского филиала и доложить о его финансовом положении. Ревизия возбудила подозрения Аччеррито, который боялся, что старшие партнеры назначат управляющим Нори, а не его. В результате он отказался пойти навстречу и не дал Нори изучить документацию. Последний жаловался старшим партнерам, что Аччеррито Портинари день ото дня становится все более и более самодовольным, не разрешает ему изучить отчетность и без конца предлагает всевозможные нововведения без малейших на то оснований. Нори попросил старших партнеров прислать строгие распоряжения, которые позволят ему довести порученное ими дело до конца. Тем временем на помощь брату поспешил Томмазо Портинари; он с негодованием писал из далекого Брюгге, что нехорошо забывать о преданности любимого Пиджелло. Он сетовал, что у Аччеррито требуют показать книги, возлагая на него дополнительное бремя, в то время как он собирался приехать во Флоренцию и лично отчитаться перед старшими партнерами. Вполне возможно, Пьеро де Медичи долго колебался, прежде чем выбрать Аччеррито; он решил все же сделать его управляющим, возможно, вопреки собственному здравому смыслу. Нори, который находился без работы после того, как Людовик XI выслал его из Франции, стал помощником управляющего флорентийским отделением. Данная история иллюстрирует одно положение: в отличие от Фуггеров столетие спустя Медичи не пользовались услугами странствующих ревизоров, которые переезжали из одного филиала в другой и проверяли документацию.

После того как во главе филиала стал Аччеррито Портинари, дела в Милане не наладились, а, наоборот, пошли все хуже и хуже. Из-за заблокированных активов вскоре возникли трудности с выплатами основных сумм кредитов, если какой-либо вкладчик желал снять средства. Уже 24 марта 1470 г. Аччеррито вынужден был признать: если Браччо Бальони из Перуджи решит забрать свой вклад, деньги придется добывать с помощью обмена, поскольку в филиале нет доступных ликвидных средств. Трудно стало даже производить выплаты по процентам, и миланский филиал нехотя начислял discrezione на счета вкладчиков. В 1471 г. пришлось известить Антонио Джакомо Веньера (1420–1479), скупого и богатого епископа Куэнки, который в 1473 г. получил кардинальскую шапочку, что проценты по его вкладу сокращены до 400 дукатов, потому что из-за невозможности вернуть крупные суммы, занятые герцогом Миланским, прибыль филиала резко снизилась. Так как прежних возможностей для инвестиций уже не было, миланский филиал предложил вернуть основной капитал, если епископ не пожелает продлить договор на менее благоприятных для него условиях.

К 1478 г. убытки и активы, не приносящие дохода, накопились до такой степени, что после заговора Пацци Лоренцо Великолепный решил избавиться от бремени и ликвидировать миланский филиал. Он написал Джироламо Морелли, флорентийскому послу, что теряет много тысяч флоринов из-за ненадлежащего управления обоих братьев Портинари, Аччеррито в Милане и Томмазо в Брюгге. Поэтому он решил аннулировать соглашения с ними. Из сохранившихся документов неясно, чем закончились переговоры. Во всяком случае, Аччеррито с горечью жаловался, что с ним поступили несправедливо, а Томмазо обвинил Лоренцо в том, что тот никогда не любил его брата, что вполне могло быть правдой. Тем не менее Лоренцо не уволил Аччеррито, а оставил его во главе миланского филиала, несмотря на все более обескураживающие результаты. Козимо в свое время не проявлял такой терпимости к управляющим филиалами, чьи достижения не соответствовали ожиданиям.

Возможно, Аччеррито был недоволен, потому что он вынужден был принять некоторые сомнительные долговые требования в качестве реальных активов. Выйдя из компании Медичи, он продолжал вести дела в Милане и нашел сторонников, которые выразили желание сделать его компаньоном: Маттео Гини, Джованни д’Адоардо Портинари и Микеле Бонси, флорентиец, обосновавшийся в Риме. Возможно, новая инъекция капитала и тщательная реорганизация позволила этой компании начать сначала и помогла ей удержаться на плаву. Однако нет никаких подтверждений тому, что новая компания процветала.

В первые годы после заговора Пацци Лоренцо Великолепному так остро требовались наличные, что 1 января 1481 г. он занял 2 тыс. дукатов без процентов у Аччеррито Портинари с условием, что последний до выплаты долга будет пользоваться зданием банка. В 1486 г., после истечения пятилетнего срока, Лоренцо поручил Фолько ди Пиджелло Портинари продать Лодовико Моро, сыну Франческо Сфорцы, дворец, который его отец в свое время подарил Медичи. После некоторого спора по поводу цен Лодовико согласился с запрошенной Лоренцо ценой: 4 тыс. дукатов, за исключением мебели и гобеленов. Позже, 22 мая 1492 г., вскоре после смерти Лоренцо, Лодовико Моро вернул дворец Медичи, в чьем владении он и оставался еще несколько лет. В XVI в., после разных злоключений, о которых было бы долго рассказывать, дворец вернулся к великим герцогам Медичи; однако их наследники из Лотарингского дома привели дворец в упадок, и от былого великолепия ничего не осталось.

Пиза

В 1406 г. Флоренция завоевала Пизу и тогда же приобрела гавань Порто-Пизано, морские ворота Тосканы. Порт был удобно расположен в нескольких милях к юго-западу от Пизы, в защищенной бухте, рядом с устьем реки Арно, но не в самом устье, где из-за отмелей навигация была бы сложной. Хотя Арно считалась очень капризной рекой и бо́льшую часть года не была судоходной, ее широкая долина обеспечивала ровный и легкий путь из Флоренции к побережью. Крепость Ливорно, расположенная неподалеку от Порто-Пизано, вплоть до 1421 г. принадлежала генуэзцам. К тому же там не было гавани, подходящей для сколько-нибудь крупных морских судов. Порт Ливорно гораздо позже построил великий герцог Тосканский Фердинанд I (1587–1609). Порт Ливорно заменил Порто-Пизано, который заиливался и после 1540 г., если не раньше, стал непригоден к эксплуатации.

Несмотря на экономическую значимость Пизы и ее гавани в Порто-Пизано, до 1442 г. у Банка Медичи не было там филиала. Ранее Медичи пользовались услугами компании, основанной Аверардо ди Франческо ди Биччи де Медичи и унаследованной его сыном Джулиано и внуком Франческо (1415–1443). У этого концерна имелось отделение в Пизе и филиалы в Испании. Компания импортировала из Испании большие партии шерсти и других товаров, например ртути. Из-за того что эти поставки обычно проходили через Порто-Пизано, пизанское отделение занималось разгрузкой товаров и их переправкой во Флоренцию на вьючных животных или речных судах (до Синьи). Конечно, контора Аверардо в Пизе не ограничивала свою деятельность лишь собственными операциями; она выступала и в роли агента-экспедитора при доставке товаров для других флорентийских фирм, в том числе для банка, управляемого Джованни ди Биччи, а позже Козимо. Хотя два банка Медичи, банк Аверардо и банк Козимо, были в известной степени конкурентами, они сотрудничали и предоставляли друг другу льготы на тех территориях, где их сети филиалов не накладывались друг на друга.

Как уже упоминалось, Козимо де Медичи ждал до 1442 г., прежде чем учредил в Пизе филиал собственного банка. Из осторожности он не хотел нести большую ответственность и потому учредил коммандитное товарищество, в котором флорентийское отделение – но не Банк Медичи в целом! – выступало в роли вкладчика-коммандитиста с долей в 4 тыс. флоринов и ответственностью в пределах этой суммы. Полную ответственность принимали на себя полные товарищи, Уголино ди Никколо Мартелли (1400 – ок. 1476) и Маттео ди Кристофано Мази (р. 1425), внесшие по 1000 флоринов каждый. Хотя они вместе предоставили лишь треть капитала, им причиталась 1/2 прибыли – за то, что они брали на себя бремя управления и большую часть риска. Главным образом бремя управления лежало на плечах Маттео Мази, который по условиям соглашения обязан был проживать в Пизе и всецело посвятить себя делам товарищества. Компания носила название «Уголино Мартелли и Маттео Мази и K°.» Товарищество было универсальным: помимо торговли, оно занималось и обменными операциями (банковским делом). Знакомое сочетание! Хотя имени Козимо не было в названии компании, его нельзя было назвать пассивным или «спящим» партнером, который рад тому, что кладет в карман свою долю прибыли; наоборот, он сохранял за собой право вмешиваться и накладывать вето на все действия, которые он не одобрял. Коммандитное товарищество просуществовало 5 лет, с 18 ноября 1442 г. до 18 ноября 1447 г., а потом, по общему согласию, еще три года.

Доля Медичи в прибыли за первый год составила 1000 флоринов, что было неплохим результатом (таблица 17). Сведений о поздних годах нет, поскольку прибыль, судя по всему, записывалась в книги флорентийского отделения, которые не сохранились. Во всяком случае, результат должен был устраивать партнеров, поскольку 28 ноября 1450 г. договор о коммандитном товариществе продлили еще на один пятилетний срок. Изменения коснулись распределения прибыли. Медичи сократили свое участие с 4 до 2 тыс. флоринов. Недостающие 2 тыс. флоринов предоставил мессер Карло ди Грегорио де Марсуппини (1398–1453), знаменитый гуманист и канцлер Флорентийской республики, которого приняли в качестве партнера-инвестора. В то же время Антонио Мартелли, брата Уголино, которого ранее освободили от поста управляющего венецианским филиалом, приняли в качестве полного товарища. Название товарищества изменили на «Уголино и Антонио Мартелли и K°.». Судя по налоговой декларации, поданной Уголино и Бартоломео Мартелли в 1457 г., к тому времени капитал пизанского коммандитного товарищества увеличили с 6 до 8 тыс. флоринов: 4 тыс. флоринов предоставили Медичи и наследники Карло Марсуппини и 4 тыс. флоринов предоставили четверо из братьев Мартелли (каждый по 750 флоринов) и Маттео Мази (1000 флоринов). Хотя все братья Мартелли несли полную ответственность, активную роль в работе пизанского филиала Банка Медичи играли только двое, Уголино и Антонио. Бартоломео, ранее служивший Медичи в коммандитном товариществе Анконы, стал коммандером флорентийских галер и ходил в рейсы как в Северное море, так и в страны Леванта. Роберто же был управляющим филиалом Банка Медичи в Риме.

В начале 1460-х гг. Медичи решили выйти из коммандитного товарищества; в дошедших до нас документах не приводятся причины, по которым они решили так поступить. Уголино Мартелли оставался в деле при поддержке своих родственников и выступал агентом Медичи.

На протяжении более 20 лет у Медичи не было филиала в Пизе. Лишь один баланс от 1486 г. свидетельствует о том, что Лоренцо Великолепный вступил в компанию с Иларионе де Бартоломео, сыном одного из братьев Мартелли. Очевидно, предприятие процветало не больше, чем другие компании Медичи того периода. Судя по балансу, компания была перегружена просроченными счетами и другими сомнительными активами и не имела адекватных резервов, способных перевесить эти позиции (таблица 54). Скорее всего, в следующие два года компания прекратила свое существование, потому что, по некоторым данным, в 1489 г. Лоренцо создал компанию с Джованни ди Бернардо Камби с целью получить эксклюзивные права на продукцию железных рудников острова Эльба у правителей Пьомбино, как объяснялось в конце главы 7.

Таблица 54

Баланс пизанского филиала, 1486 г. (все суммы приводятся в «широких» флоринах)

Хотя предприятие приносило прибыль, скоро его ресурсы истощились, потому что Медичи, вместо того чтобы вкладывать в дело деньги, выкачивали их. 24 марта 1494 г. только один молодой кардинал Джованни де Медичи задолжал филиалу более 1260 «широких» флоринов. Джованни Камби обезглавили в 1497 г. вместе с Лоренцо Торнабуони и другими участниками заговора, целью которого было свержение правительства и реставрация Медичи.

Справедливо предположить, что участие Камби в том заговоре было вызвано теми же мотивами, что и у Торнабуони, – только реставрация Медичи помогла бы им расплатиться с долгами и спасти своих бывших партнеров от неминуемого банкротства.

Глава 12

Банк Медичи за пределами Италии: Женева, Лион и Авиньон

Женева

Судя по деловой документации Франческо Датини, в начале XV в. Париж еще считался важным банковским центром, но вскоре его значение ослабло – скорее всего, из-за бедствий (иностранное вторжение, внутренние распри, голод и чума), которые постигли страну в годы неблагоприятного правления (1380–1422) Карла VI, когда королевство Франция пришло в упадок. Пока бродячие отряды солдат опустошали сельскую местность и препятствовали товаропотоку, торговые пути переместились на восток, за пределы королевских владений, в Лотарингию и две Бургундии, где правители, не воевавшие с Англией, сохраняли мир и порядок.

После того как итальянские банки покинули Париж, в Женеве, епископальном городе под сюзеренитетом герцогов Савойских, вырос новый торговый и финансовый центр. Город занимал необычайно благоприятное географическое положение на пересечении важных торговых путей из Италии во Фландрию через Бургундию и Лотарингию и из Южной Германии и швейцарских кантонов в Испанию через Лион, Монпелье и Перпиньян. Благодаря развивающейся в Швабии и Швейцарии бумазейной промышленности эта ось «восток—запад» приобретала все бо́льшую значимость.

Характерной чертой Женевы было то, что деловая жизнь сосредотачивалась на четырех проходящих там ярмарках: Богоявленской (6 января), Пасхальной или ярмарке Фоминой недели; ярмарке Святого Петра в веригах (1 августа) и Всехсвятской (1 ноября). Ярмарки не только привлекали купцов со всех концов Европы, но постепенно превратились в центр урегулирования международных платежей. Позже эту функцию унаследовали лионские ярмарки, а затем, гораздо позже, и безансонские, где они проходили почти до середины XVII в. Международные расчеты чаще всего производились посредством переводных векселей; поскольку перевозка металлических денег была делом обременительным, рискованным и дорогим, банкиры прибегали к такому средству платежа, только если переводные векселя были недоступны на более выгодных условиях. Поэтому наряду с рынком векселей в Женеве развился рынок золота. Хотя историки по-прежнему теряются в догадках относительно путей и интенсивности притока металлических денег в Средние века, нет сомнений в том, что женевские ярмарки играли ключевую роль как центр перераспределения золота и серебра. В документах Медичи имеются свидетельства того, что золото поставлялось из Фландрии в Женеву и из Женевы в Италию. Судя по другим источникам, женевские, а позже лионские ярмарки были воронкой, через которую вливалась продукция немецких серебряных рудников.

Для облегчения операций купцы, часто посещавшие ярмарки в Женеве, разработали неизменяемую стандартную меру стоимости: золотую марку, монетный тройский вес. Для удобства марка делилась либо на 64, либо на 66 экю[85]. Медичи вели расчеты в экю 1/64. Если не оговаривается особо, все экю, упоминаемые в данной главе, являются экю 1/64. Как уже объяснялось выше, общим символом для экю был перевернутый треугольник.

В коммерческом руководстве Джованни да Уццано, составленном около 1425 г., не упоминаются женевские ярмарки в качестве международного клирингового центра; однако того же нельзя сказать о Libro di mercatantie, которую ложно приписывают Джорджо Кьярини, опубликованной в 1481 г., но основанной на сведениях, собранных неизвестным составителем около 1450 г. Судя по этому пособию, женевские ярмарки поддерживали непосредственный контакт с большинством европейских банковских центров. Переводные векселя, выписанные на Женеву, обычно подлежали оплате в конце следующей ярмарки, хотя иногда случалось, что следующую ярмарку пропускали. В таком случае вексель подлежал оплате в конце второй ярмарки после даты выпуска. Однако подобная практика возбуждала подозрения богословов. Как правило, переводные векселя, выпущенные на ярмарках и выписанные на другие места, подлежали оплате через 30 дней от даты выпуска, но договаривающиеся стороны всегда могли включить собственные условия и выбрать другую дату (таблица 55). Обменные курсы между ярмарками и другими банковскими центрами, независимо от того, посылались ли векселя на ярмарку или с ярмарки, всегда руководствовались критерием в виде золотой марки или одной из ее частей, либо старого экю в размере 1/64, либо нового экю в размере 1/66. Как правило, курс для обменных векселей, выпущенных в других местах и подлежащих оплате на женевских ярмарках, рос с приближением ярмарки. Для векселей, выпущенных в Женеве и подлежащих оплате в других местах, положение складывалось прямо противоположным образом: обменный курс был тем выше, чем дальше был срок погашения. Одного этого достаточно, чтобы заподозрить наличие процентной ставки.

Все ведущие итальянские банкирские дома держали в Женеве постоянных или временных представителей. Конечно, Банк Медичи не мог себе позволить оставаться в стороне и позволить конкурентам захватывать выгодные операции. В начале 1420-х гг., а может, и раньше Медичи пользовались услугами Микеле ди Ферро. Очевидно, он был скорее комиссионером, чем фактором, который получал фиксированную заработную плату. После 1420 г. римский филиал направил в Женеву своего фактора, Антонио ди Лаццаро Бертини, который до Рима служил фактором в Венеции. Почему его послали в Женеву, в сохранившихся документах не объясняется. Может быть, он должен был помочь Микеле ди Ферро в напряженные дни работы ярмарок или изучить перспективы того, стоит ли учреждать отделение на берегах Женевского озера. Во всяком случае, находясь в Женеве, Бертини жил в доме Микеле; там же он оставлял свои вещи (деньги и ткани), когда находился в разъездах. Судя по записям, которые он вел, он довольно много путешествовал. 1 мая 1422 г. он уехал из Женевы во Флоренцию, а вернулся только 14 июня. Когда в Женеве началась эпидемия чумы, Бертини бежал во Фрибур, где оставался с 8 августа до 15 сентября. 3 октября он снова сел в седло и поскакал в Милан, откуда вернулся в Женеву 23 октября. В ноябре он совершил короткую поездку в Шамбери, а в декабре – в Бурк-ан-Брес. На следующий год он отсутствовал дважды: в феврале уехал с кратким визитом в Милан, а с конца апреля до середины июня совершил длительную поездку во Флоренцию. Его частые разъезды как будто намекают на подготовку к чему-то, но к чему? Скорее всего, Бертини послали в Женеву для того, чтобы учредить там филиал, и он тщательно обследовал его предполагаемую территорию.

Таблица 55

Обменные курсы на женевских ярмарках около 1450 г.

* Эта цифра – действительная котировка, найденная в письме Медичи от 3 сентября 1455 г.

Деятельность Микеле ди Ферро не ограничивалась банковскими операциями. Он активно торговал всевозможным текстилем: венецианским бархатом, миланской бумазеей, а также флорентийскими тканями в кусках, и шелком, и сукном. Компания «Гвальтеротто Гвальтеротти и K°.» из Брюгге посылала Микеле партии сукна из Верви того же качества, что обычно поставлялось в Каталонию и Пизу, а также сукно из Кортрейка, Мехелена, Льера и Херенталса. Помимо Гвальтеротти из Брюгге, Микеле пользовался услугами корреспондентов Пацци в Авиньоне, Витали в Милане и Роммелей в Нюрнберге. Кроме того, он вел дела с герцогом Савойским Амедеем VIII, позже ставшим папой Феликсом V, который покупал у него шелковые ткани, сукно и бархат и впоследствии назначил его главным казначеем. Очевидно, за услуги, оказываемые Медичи, Микеле получал комиссионное вознаграждение.

В 1424 г. Антонио Бертини внезапно исчезает из документов; неизвестно, умер он или просто ушел от Медичи. Как бы там ни было, свою миссию он выполнил успешно, заложив основы нового филиала. Прибыль «за то время, пока Антонио ди Лаццеро Бертини оставался в Женеве», составила значительную сумму 2120 флорентийских флоринов, или 2 тыс. камеральных флоринов. Она была перечислена на счет римского филиала. Вот еще одно доказательство того, что вначале новая компания отпочковалась от этого филиала.

Вместо Бертини римский филиал прислал в Женеву еще одного своего фактора, Джованни д’Америго Бенчи, который, как нам уже известно, позже стал правой рукой Козимо. Каким был его статус в то время, понятно не до конца. Судя по записи в libro segreto № 2, он вел дела «от имени Микеле ди Ферро и от своего собственного». Образовали ли они компанию при поддержке Медичи? Возможно. Во всяком случае, известно, что Медичи не стремились полностью связывать себя обязательствами и предпочитали держаться в стороне. Как и следовало ожидать, под талантливым руководством Бенчи женевский филиал продолжал процветать. К ноябрю 1426 г. прибыль составила 8760 камеральных флоринов или 9200 флорентийских флоринов, перечисленных в римский филиал (таблица 56).

Очевидно, в октябре или ноябре 1426 г. образовали коммандитное товарищество. О сути соглашения и о степени участия в товариществе Банка Медичи не известно ничего. Возможно, часть капитала предоставили флорентийское отделение и римский филиал. Прибыль распределялась по довольно сложной схеме: после вычета обычных резервов и начисленной заработной платы Микеле ди Ферро Джованни Бенчи причиталась 1/4 прибыли, а остаток затем делился поровну между римским филиалом и флорентийским отделением (но не головной компанией).

Таблица 56

Распределение прибыли женевского филиала в 1424–1432 гг. (все суммы приводятся в «запечатанных» флоринах и в счетоводных сольдо и денаро)

а 1/4 Бартоломео де Барди, управляющему римским филиалом.

б 1/10 Фолько Портинари, управляющему флорентийским отделением.

в 1/6 Фолько Портинари и Липпаччо ди Бенедетто де Барди, управляющим флорентийской Tavola.

г 1/2 наследникам Фолько Портинари и наследникам Бенедетто ди Барди.

д 1/2 наследникам Фолько Портинари и наследникам Бенедетто де Барди.

е Эта сумма соответствует цифре, приведенной в таблице 11.

Такое соглашение оставалось в силе два года и несколько месяцев. 25 марта 1429 г. было создано новое коммандитное товарищество, в которое старшие партнеры инвестировали 5 тыс. флоринов. Их ответственность ограничивалась этой суммой. Вероятно, такую же сумму на тех же условиях внесло флорентийское отделение. Что касается Джованни Бенчи, из его налоговой декларации ясно, что его вкладом стали только его услуги, но не деньги. Вместе со структурой капитала изменилась и система распределения прибыли: римский филиал не участвовал в прибыли, а его место заняли старшие партнеры, то есть Медичи и Иларионе де Барди. Так, в 1429 г. прибыль в размере 2880 экю распределялась следующим образом: после вычета 1/4, или 720 экю, доли Джованни Бенчи, оставшиеся 2160, или 720 экю, поровну делились между старшими партнерами и флорентийским отделением Банка Медичи. Поскольку старшим партнерам причиталось 2/3 прибыли флорентийского отделения, они получили еще 800 флоринов, что довело их общую долю до 2 тыс. флоринов (1200 флоринов + 800 флоринов). Еще 1/3, или 400 флоринов, досталась младшим партнерам флорентийского отделения, которыми в то время были Фолько Портинари и Липпаччо ди Бенедетто де Барди (таблица 56).

Как и следовало ожидать, прибыль женевского филиала в 1424–1432 гг., хотя и колебалась от года к году, в целом оказалась вполне удовлетворительной и в среднем составляла 3265 флоринов в год, не включая долю Джованни Бенчи, младшего партнера (таблица 56). То есть прибыль на вложенные 10 тыс. флоринов составила около 30 %. Некоторая путаница возникает из-за того, что Иларионе де Барди, чьей рукой велась libro segreto № 2, не всегда последовательно расписывал доходы до выплаты налогов и процентов. Так, сумма в 3806 флоринов, которую следовало включить в доход женевского филиала, попала в доход римского филиала. Как бы там ни было, сведения в таблице 56 приведены в соответствие с libro segreto № 2. Выясняется, что Медичи вели себя крайне осторожно: они наращивали резервы, которых было более чем достаточно и которые позже распределили как прибыль. Доходы в 1433 и 1434 гг. составили 3 тыс. флоринов; вместо того чтобы распределить их между партнерами, их реинвестировали в дело и использовали на увеличение доли старших партнеров. Так как Иларионе де Барди умер до 24 марта 1433 г., его наследники не могли претендовать на долю в этих доходах, с которыми Медичи могли поступать по своему усмотрению.

Все эти годы, по крайней мере начиная с 1424 г., женевский филиал вел дела под названием «Джованни Бенчи и Компания». Имени Медичи в названии не было, иначе старшие партнеры несли бы полную ответственность. И все же они были не просто инвесторами, поскольку сохраняли контроль над общим курсом и управлением персоналом.

В 1435 г., через несколько месяцев после триумфального возвращения Козимо из ссылки, началась радикальная реорганизация, которая затронула все отделения и филиалы Банка Медичи. Джованни Бенчи добился такого успеха, управляя женевским филиалом, что его вызвали во Флоренцию для исполнения новых обязанностей; он стал одним из старших партнеров. На его место Медичи назначили Руджери ди сер Лодовико Делла Каза (1408 – ок. 1456). Новый управляющий был братом Антонио Делла Каза, которого только что поставили во главе римского филиала. Руджери уже исполнял обязанности управляющего в 1433 г., пока Джованни Бенчи не было в Женеве – он организовывал базельскую контору. Очевидно, ни в названии, которое по-прежнему гласило «Джованни Бенчи и K°.», ни в юридическом статусе филиала, который остался коммандитным товариществом, изменений не произошло. Однако старшие партнеры увеличили свои инвестиции с 5 до 10 тыс. флоринов. Из сохранившихся документов неясно, вносил ли Руджери Делла Каза свои деньги; если так, он внес не более 1000 флоринов. Тем не менее по соглашению ему причиталась 1/6 прибыли.

Только 23 июня 1439 г. женевское коммандитное товарищество преобразовали в полноправную компанию, наделенную капиталом в 11 тыс. флоринов, из которых 10 тыс. флоринов внесли совместно старшие партнеры, а 1000 флоринов – Руджери Делла Каза. Название компании и принципы распределения прибыли остались прежними. Соглашение заключалось на срок в пять лет, до 22 июня 1444 г., если старшие партнеры не решат аннулировать его ранее. В последнем случае они обязаны были известить Руджери заранее, за 3 месяца. Если не считать обычных пунктов, в которых очерчивался круг обязанностей младшего партнера и объяснялись его права, соглашение включало одно необычное условие: при доставке металлических денег из Женевы в Венецию Руджери Делла Каза должен был проявлять здравый смысл и выбирать самый безопасный путь. Однако его призывали помнить о том, как опасно пересылать одномоментно крупную партию денег. Очевидно, подобные поставки были делом обычным, что доказывает, что металлические деньги попадали в Италию через женевские ярмарки. Возможно, таким образом хотя бы частично уравновешивался пассивный торговый баланс стран Северной Европы.

В 1444 г., когда срок действия соглашения истек, его продлили еще на два года. Руджери Делла Каза остался управляющим, но его помощника, Джованни Дзампини, повысили до младшего партнера и выделили 1/10 чистой прибыли до распределения прибыли между остальными партнерами. В конце двухлетнего срока Дзампини покинул Женеву, так как ему поручили управление недавно созданным филиалом в Авиньоне, а его место занял Франческо Сассетти (1421–1490), которому тогда едва исполнилось 25 лет и который прослужил фактором всего 5 или 6 лет.

В конце 1447 г. Руджери Делла Каза ушел довольно неожиданно и по неизвестным причинам, не дожидаясь срока истечения своего контракта, и вернулся во Флоренцию, где занялся производством шелка. Его сменил его помощник, Франческо Сассетти. Помимо выдающихся способностей, он сделал стремительную карьеру еще и потому, что умел завоевать доверие старших партнеров с помощью довольно грубой лести. И в начале, и на более позднем этапе его службы можно найти немало примеров, которые подтверждают это мнение. Так, вскоре после того, как он стал управляющим отделением, Сассетти писал Джованни ди Козимо, которому он фамильярно «тыкал» (они были ровесниками): «…пожалуйста, дай мне знать, каковы твои намерения, чтобы мы воплотили их в жизнь с той чистой преданностью и любовью, какую должен питать ученик к своему учителю».

В 1437 и 1438 гг. в женевском филиале служили всего три фактора: Джованни Дзампини, Доменико Сальвестри и Пьетро Мальце. Поскольку дела расширялись, на следующий год количество факторов выросло до четырех; в штат включили Аттавиано Альтовити. Платежная ведомость на 1439 г. составляла 177 экю, и заработки варьировались от 25 экю, зарплаты Альтовити, до 75 экю, вознаграждение Джованни Дзампини, старшего фактора. Медичи, как уже говорилось, не слишком щедро вознаграждали своих служащих за труды, но ставки у них были вполне конкурентоспособными. Около 1440 г. Франческо Сассетти, тогда 19-летнего юношу, послали из Флоренции в Женеву для приобретения делового опыта, и он проявил такое усердие, что через несколько лет сделал блестящую карьеру. Кроме него, в конце 1440-х гг. на сцену вышел Америго ди Джованни д’Америго Бенчи (1432–1468), сын главного управляющего, который, очевидно, не унаследовал управленческих талантов своего отца. Тем не менее, благодаря связям, занял место Сассетти, когда последний в 1459 г. покинул Женеву, чтобы стать помощником своего друга, Джованни ди Козимо.

Таблица 57

Распределение прибыли женевского филиала, 1435–1450 гг.

а С 1435 по 1447 г. (вкл.) управляющим отделением был Руджери Делла Каза. Ему причиталась 1/6 прибыли, то есть чистая прибыль минус доля помощника управляющего.

б В эти два года помощником управляющего был Джованни Дзампини. Он получал 1/10 чистой прибыли.

в В эти два года помощником управляющего был Франческо Сассетти. Как и Дзампини, он получал 1/10 чистой прибыли.

г Начиная с 1448 г. управляющим отделением стал Франческо Сассетти. Ему причиталась 1/6 чистой прибыли.

д Сумма соответствует цифре, приведенной в таблице 17.

Как показано в таблице 57, женевский филиал Банка Медичи по-прежнему приносил неплохую прибыль во весь период, отраженный в libro segreto № 3, то есть с 1435 до 1450 г. Среднегодовой доход, после обычных корректировок и вычетов начисленной заработной платы и сумм для покрытия безнадежных долгов, составлял 3147 экю. Эта цифра даже немного выше, чем предыдущий усредненный показатель за период 1426–1432 гг. (таблица 56). Конечно, в одни годы результаты оказывались лучше, чем в другие; и в Средние века были известны колебания деловой активности, когда периоды процветания сменялись спадами, взлеты – падениями. Предприниматели не видели ничего необычного в таких колебаниях. Не столь обычно то, что, судя по записям в libro segreto, долю прибыли старших партнеров переводили во Флоренцию либо через венецианский филиал, либо путем прямых пересылок металлических денег. Это лишний раз подтверждает важное предположение о том, что Северная Европа имела неблагоприятный баланс в торговле с Италией, который хотя бы отчасти компенсировался с помощью металлических денег. Женева вела активную торговлю с Венецией и Миланом, но никакие потоки не связывали ее с Флоренцией, а потому там не было и рынка векселей. Более того, в коммерческих руководствах не приводятся обменные котировки между Флоренцией и Женевой – верный признак того, что обменные операции между двумя этими банковскими центрами были нечастыми.

Из-за того что до наших дней дошли не все документы, мы не располагаем доступными сведениями о работе женевского филиала под управлением Сассетти с 1448 по 1459 г. Известно лишь, что капитал женевского филиала 24 марта 1451 г. установили в 12 тыс. экю (таблица 15). Доля Сассетти составляла 1/8, или 1500 экю, но ему, в виде вознаграждения за службу, причиталась 1/6 прибыли. Судя по разрозненным ссылкам в других источниках, женевский филиал занимался разными видами деятельности, которая охватывала как торговлю, так и финансы. В 1450 г. Сассетти упоминается как участник синдиката «менял», который ссудил 10 тыс. флоринов городу Фрибуру. Как обычно, выплата долга сопровождалась такими проволочками и трудностями, что Сассетти угрожал добиться для Фрибура отлучения от церкви. Очевидно, он выполнил свою угрозу, поскольку лишь 10 марта 1453 г. папа Николай V выпустил буллу, в которой уполномочивал епископа Лозанны снять наказание. Сассетти принадлежал к группе дельцов, которые в муниципальных архивах Женевы без разбора назывались bancherii и campsores. По срочной просьбе «отцов города» женевский филиал предоставил заем в 500 флоринов на покупку подарка к коронации сына герцога Савойского, который стал королем Кипра. Медичи не могли не участвовать в государственном финансировании, поскольку им важно было поддерживать хорошие отношения с местными властями.

После того как Сассетти поставили во главе филиала, его название поменяли на «Джованни Бенчи, Франческо Сассетти и K°.». Оно оставалось в ходу до смерти Джованни Бенчи, которая произошла в середине июля 1455 г. Через два месяца после этого печального события Америго Бенчи приняли партнером на место отца, и название поменяли на «Америго Бенчи, Франческо Сассетти и K°.». В силу молодого возраста Америго оставался помощником управляющего; и только после отъезда Сассетти в 1459 г. ему доверили управление филиалом. Срок его службы оказался довольно коротким: в 1461 г. он либо сам подал в отставку, либо его вынудили уйти. То, что его брат Франческо, который был связан с авиньонским филиалом, оставил пост примерно в то же время, предполагает разногласия между Козимо и двумя братьями. Возможно, они разошлись из-за ликвидации доли Джованни Бенчи в предприятии. Во всяком случае, размолвка так ожесточила Америго, что в 1466 г. он принял участие в заговоре с целью свержения Медичи и какое-то время провел в тюрьме.

Поскольку Сассетти задерживали во Флоренции его новые обязанности личного секретаря Джованни ди Козимо, место Америго заняли Джулиано ди Джованни дель Дзаккериа (1431–1470) как управляющий отделением, и Франческо д’Антонио Нори (1430–1478) как помощник управляющего. Последний – тот же самый, которого позже зарезали в роковой день заговора Пацци и чьего брата Симоне Медичи наняли в Брюгге и Лондоне. Подобно Джулиано дель Дзаккериа, он какое-то время прослужил фактором. Итак, Медичи по-прежнему выдвигали руководителей из низов. Были составлены новые соглашения; из названия убрали имя Америго Бенчи. Теперь компания называлась «Франческо Сассетти и K°.». Ни Медичи, ни другие партнеры не упоминались. Прибыль распределялась следующим образом: половина Медичи, четверть Сассетти, а оставшаяся четверть – совместно Джулиано дель Дзаккериа и Франческо Нори. Согласно записи Франческо Сассетти в его личной конторской книге, его доля капитала составляла 2300 экю, но он не уточняет, сколько внесли его партнеры. Возможно, общая сумма составляла 12 тыс. экю, из которых 8 тыс. предоставили Медичи, а 1500 экю – младшие партнеры (Дзаккериа и Нори). Однако это лишь правдоподобная догадка, не подтвержденная документально. В дополнение к доле в основном капитале Франческо Сассетти держал на срочном вкладе a discrezione 6 тыс. экю, на которые он получал проценты по ставке 8 %, или 480 экю, годовых.

В 1461–1465 гг. женевское отделение процветало больше обычного. Доходы в эти пять лет достигли общей суммы в 44 831 экю 10 с., или в среднем составляли 8966 экю в год, больше чем вдвое предыдущего периода, с 1435 по 1450 г. (таблица 58). К сожалению, доступных цифр за промежуточные годы не сохранилось. Как показано в таблице 58, не всю прибыль распределяли между партнерами; считалось разумным отложить значительный резерв в размере 4831 1/2 экю на случай непредвиденных убытков или обстоятельств. По крайней мере однажды, в марте 1464 г., доля Сассетти в прибыли, сумма в 1500 экю, была выплачена ему монетами, посланными из Женевы во Флоренцию несколькими партиями. Эта необычная процедура подтверждает предположение, что между двумя этими городами было трудно переводить деньги каким-либо другим способом.

Дни ярмарок в Женеве, однако, близились к завершению. Как видно из таблицы 58, прибыль в 1465 г. уже была намного ниже прибыли предыдущих лет – верный признак того, что объем операций сокращался. Собственно говоря, объем операций сокращался так быстро, что Медичи перевели женевский филиал в Лион, где 25 марта 1466 г. учредили новую компанию. Некоторое время они еще держали фактора в Женеве, чтобы завершить текущие операции. Его отозвали, когда посещение ярмарок настолько снизилось, что его присутствие стало необязательным.

Таблица 58

Чистая прибыль женевского филиала в 1461–1465 гг. по флорентийскому стилю (все суммы приводятся в экю 1/64)

Лион

Ярмарки в Лионе стремительно получали то, что теряли ярмарки в Женеве. Такое развитие событий стало результатом «холодной войны», которую Лион развязал против соперничающего города при полной поддержке короля Людовика XI (годы правления 1461–1483). Лион обладал тем преимуществом, что находился пусть и вблизи границы, но все же в пределах Французского королевства. Уже в годы правления Карла VII (1422–1461) Лион пытался переманить к себе купцов из Женевы. Тогда попытки оказались безуспешными, несмотря на то что в 1444 г. Лион добился королевского указа, по которому в городе учреждалось три ярмарки и французским купцам запрещалось посещать ярмарки, расположенные на зарубежной территории. Указ не дал заметных результатов, потому что дарованные привилегии были не слишком либеральными.

Борьба достигла высшей точки, когда Людовик XI издал знаменитый декрет от 8 марта 1463 г., в котором объявлял самые широкие привилегии для привлечения купцов и учреждал четыре ярмарки, по датам совпадающие с женевскими. За исключением англичан, «наших старых врагов», купцы, которые приезжали на ярмарки, освобождались от всех сборов и пошлин, не подвергались репрессиям и аресту. Король отказался от права на выморочное наследство иностранцев, по которому товары умершего иностранца отходили казне. Что еще важнее, посетителям лионских ярмарок предоставлялись такие же привилегии, как те, которыми когда-то пользовались купцы, приезжавшие на ярмарки в Шампани. Правда, Шампанские ярмарки не действовали к тому времени больше ста лет, но воспоминания о великих международных сборищах еще жили в народе. Конечно, освященные веками обычаи Шампанских ярмарок совершенно не сочетались с тогдашней практикой деловых отношений – за одним важным исключением. На них во всех коммерческих операциях позволялось взимать вплоть до 15 % – большая уступка, если вспомнить, что начисление процентов, по крайней мере в теории, оставалось во Франции вне закона до Великой французской революции, точнее до 12 октября 1789 г.

Что касается финансов, декрет Людовика XI оказался на удивление либеральным, тем более в вопросах, которые имели отношение к «товарообороту». Никаких ограничений не накладывалось ни на обмен денег, ни на обмен и обратный обмен посредством векселей. Все имели право переводить деньги за границу или ссужать деньги под проценты «от ярмарки до ярмарки». Все монеты, не только французские, но и иностранные, имели на ярмарках хождение в соответствии с их справедливой стоимостью, то есть «рыночной стоимостью». Можно было свободно ввозить и вывозить металлические деньги. Декрет все равно что накладывал мораторий на финансовые ограничения на время ярмарок и позволял купцам устанавливать котировки различных валют. Более того, банкиры привозили из Женевы экю в 1/64 и 1/66 и таким образом ввели денежный стандарт, независимый от государственного регулирования и прочно привязанный к постоянному весу золота. Этот стандарт оставался в обращении до 1575 г.

Когда Женева сдуру поддержала мятеж (октябрь 1462 г.) против герцога Савойского – который был тестем Людовика XI, – король воспользовался ситуацией и ввел экономические санкции против мятежного города. Указом от 21 октября 1462 г. всем французам запрещалось посещать женевские ярмарки, а товары любого иностранца, который пересекал границу Франции, как въезжая в страну, так и выезжая из нее, подлежали конфискации. В отличие от предыдущего указа 1444 г., указ от 1462 г. вступил в силу, и в стратегических местах вдоль главных торговых путей, ведущих в Женеву, расставили стражу. Указы Людовика XI стали жестоким ударом. Женева пыталась смягчить его, ведя переговоры о компромиссе, но их попытка, вяло поддержанная герцогом Савойским, окончилась бесславным поражением.

В документах Медичи подтверждается, что женевские ярмарки после 1464 г. пережили резкий спад. Как уже отмечалось в главе IV, перевод компании из Женевы в Лион проходил постепенно, и какое-то время у Банка Медичи имелись филиалы в обоих городах. Можно сделать вывод: Медичи не спешили возглавить процесс, но следовали общим тенденциям.

Лионский филиал, когда он впервые был создан, имел капитал в размере 12 400 экю и носил название «Франческо Сассетти и K°.». Капитал и прибыль распределяли так, как показано в таблице 59. Хотя вклад Медичи составлял более 60 % суммарного капитала, они участвовали в прибыли лишь в размере 40 %, чтобы компенсировать затраты двух управляющих партнеров и Франческо Сассетти, которого Пьеро ди Козимо назначил главным советником или главным управляющим, не положив ему регулярной заработной платы. Судя по всему, лионским филиалом управлял Франческо Нори, а Джулиано дель Дзаккериа «бросили на Женеву», по крайней мере на некоторое время.

Таблица 59

Распределение капитала и прибыли в лионском отделении на 25 марта 1466 г.

* Количество шиллингов и пенсов на каждый экю прибыли.

В архиве Медичи сохранился баланс лионского филиала от 2 апреля 1467 г., а также ведомость прибылей и убытков за 1466 г. по флорентийскому стилю, то есть за фискальный период с 25 марта 1466 г. по 24 марта 1467 г. Поскольку никаких сходных документов за более поздние годы до нас не дошло, возможно, стоит рассмотреть их подробнее.

Подобно другим документам бухгалтерской отчетности компании Медичи, баланс, о котором идет речь, представляет собой «книжку» в несколько листов. В составе активов 172 позиции, в составе пассивов – 96 позиций (72 из главной книги и 24 – из libro segreto). Для удобства ревизора позиции «к получению» сопровождаются краткими примечаниями о перспективах получить каждый из долгов, например debbe pagare ora («он скоро заплатит»), paghera di qui a san Giovanni («заплатит к Иванову дню») или sianno sichuri e di gia si e ne avuto la piu partte («мы не сомневаемся, что получим долг и уже получили большую его часть»). Иногда примечания о шансах получить долг не столь оптимистичны, например, paghera con tempo («он заплатит со временем»). Однако таких позиций немного, и создается впечатление, что в 1467 г. лионский филиал был солидным предприятием, не слишком отягощенным сомнительными или безнадежными долгами.

Таблица 60

Баланс лионского филиала, 2 апреля 1467 г. (все суммы приводятся в экю 1/64)

Хотя Медичи открыто называли себя не только банкирами, но и коммерсантами, изучение «Активов» показывает, что упор делался на банковские, а не торговые операции. Позиция «Товары в наличии» представлена минимальной суммой, составлявшей менее 10 % от целого. «Основные средства», куда входят только мебель и верховые лошади, еще незначительнее и не доходят даже до 1 %. Куда больше озадачивает то, что лионский филиал работал при незначительном кассовом резерве примерно в 2 тыс. экю, что составляло едва ли 1 % от общей стоимости имущества. Как ни странно, такое положение считалось делом обычным, и среди предприятий того времени можно найти другие примеры, подтверждающие это, например в документах миланской компании Борромеи.

Самая крупная цифра в составе активов представлена «Прочими счетами» к получению, всего 113 позиций почти на 37 тыс. экю. Совсем немного счетов доходили до 1000 экю и больше, и только два счета на суммы больше 2 тыс. экю. Почти все должники – местные клиенты, но некоторые из таких далеких мест, как Лимож, Париж, Пуатье, Реймс или Рен. Кроме того, Медичи вели дела с представителями власти, как мирской, так и духовной, в том числе с королем Франции, герцогом Савойским, герцогом де Бурбоном и несколькими прелатами (таблица 61). Общая задолженность этой группы составляет 18 600 экю; она представлена 14 позициями, из которых самый большой долг, принадлежащий герцогу Савойскому, не превышает 5 тыс. экю. Король Франции был должен сущие пустяки, всего 350 экю, которые, как разъясняется в примечании, можно получить в Лангедоке; долг выдан под надежное обеспечение. В одном или двух случаях предоставление ссуд прелатам коренится в их невозможности заплатить за формальное введение в должность сразу по получении папской буллы. Такие долги не представляли опасности, так как виновного в неплатеже подвергали отлучению от церкви – эффективное средство устрашения для церковников любого ранга. Как показывают данные исследования, филиал Банка Медичи в Лионе в то время не предоставлял займов правителям или высшим сановникам в таком огромном масштабе, чтобы подвергать опасности свою платежеспособность.

Таблица 61

Займы правителям, светским и духовным, по балансу лионского филиала от 2 апреля 1467 г.

* Итог соответствует цифре, приведенной в таблице 60.

Ввиду того что лионский филиал активно вел обменные операции, нет ничего удивительного в том, что корреспонденты за рубежом, главным образом Симоне Нори в Лондоне и Джованни Альтовити в Венеции, были должны Лиону крупные суммы. Оба, как нам известно, были агентами Банка Медичи. Основная доля средств на депозите других компаний Медичи находилась в руках миланского филиала (13 440 экю), а остаток (1135 экю) – в руках Анджело Тани в Брюгге. Можно с уверенностью предположить, что эти вклады были сделаны под проценты. Как уже объяснялось в предыдущей главе, чтобы удовлетворить требованиям двора Сфорцы, миланский филиал занимал направо и налево и перебивал конкурентов, предлагая более высокую процентную ставку, чем любое другое подразделение Банка Медичи.

Судя по балансу, более 14 тыс. экю, довольно значительная сумма, находилась в распоряжении Франческо дель Товальи, который отвечал за продажу шелка. Судя по всему, он с этой целью организовал отдельное предприятие. К сожалению, из сохранившихся документов неясно, каким был статус его предприятия. Несомненно, лионские ярмарки были важным рынком для итальянских шелков любого происхождения.

Таблица 62

Срочные вклады (Depositi a Discrezione) по балансовому отчету от 2 апреля 1467 г.

В составе пассивов в балансе от 2 апреля 1467 г. самым поразительным является то, что доля владельцев составляла лишь незначительный источник финансирования. Почти весь оборотный капитал лионского филиала складывался из срочных вкладов, по которым выплачивались проценты. Эта позиция составляет почти 42 тыс. экю, что соответствует 38,7 % общих ресурсов (таблица 60). Вкладчиков было всего 19, так что Банку Медичи не следовало бояться, но «отступничество» одного или двух «друзей» могло нанести банку серьезный ущерб, поскольку активы были не слишком ликвидными (таблица 62). Можно было привлечь средства путем продажи переводных векселей, но такая форма кредитования была гораздо дороже и гораздо неопределеннее, потому что должник зависел от превратностей денежного рынка и желания зарубежных корреспондентов акцептовать его тратту.

Как явствует из таблицы 62, самым крупным был вклад Франческо ди Берто (Роберто) Перуцци, которого хронист Бенедетто Деи называет одним из самых богатых граждан Флоренции. Как уже отмечалось выше, депозиты не всегда записывались на подлинное имя вкладчика. По тем или иным причинам клиент иногда желал скрыть свою личность под плащом анонимности или под именем другой стороны. Так, в книгах лионского филиала упоминается вклад на 5 тыс. экю, предположительно принадлежащий Амеде де Песме, видному гражданину Женевы, и такая же сумма на имя La ragiona vecchia di Ginevra, то есть «старой женевской компании». Однако Сассетти записывает в своей libro segreto, что на самом деле это его деньги и ни Амеде де Песме, ни «старая женевская компания» не вносили на депозит лионского филиала ни одного экю. И это случай не единичный. Тот же Сассетти держал почти 16 250 «малых» флоринов на депозите авиньонского филиала; вклад был записан не на его имя, а на счет местного монастыря селестинцев. Два вкладчика, судя по таблице 62, называются «друзьями из Флоренции». Вполне возможно, что на самом деле они были французами, которые хотели перестраховаться и держать деньги на крайний случай подальше от Людовика XI. Последний, не задумываясь, конфисковал имущество придворных, попавших в опалу, и приказывал своим чиновникам проявлять крайнюю строгость при охоте за спрятанными активами таких несчастных. После ареста кардинала Жана де ла Балю (1469) Людовик XI велел проверить бухгалтерские книги Медичи и Пацци, чтобы выяснить, не держал ли кардинал там вклады и не перевел ли средства в Рим вопреки королевскому запрету на подобные операции. Похожий эпизод в конечном счете привел к изгнанию из Франции Франческо Нори, которого обвинили в том, что он предоставил средства, с помощью которых Антуан де Шатонеф, барон дю Ло, бежал из замка Юссон (Форес), где его содержали под стражей. История Коммина, попавшего в подобное трудное положение, уже была рассказана.

Помимо вкладов под проценты, главной статьей задолженности лионского филиала считались обязательства перед зарубежными корреспондентами. Около 7 тыс. экю причитались на долю филиала Банка Медичи в Брюгге и еще 3 тыс. – на долю римского филиала. Вдобавок обязательства в данном разделе включают суммы, которые лионский филиал был должен другим филиалам, расположенным неподалеку: 3 тыс. экю филиалу в Женеве, 5 тыс. – авиньонскому и 1400 экю Россо да Соммая, очевидно управляющему агентством Медичи в Монпелье.

В целом анализ баланса от 2 апреля 1467 г. показывает, что лионский филиал в тот период еще процветал. «Рабочие» остатки на счетах других отделений были не настолько велики, чтобы подтвердить утверждение о том, что лионский филиал истощал их ресурсы, отказываясь переводить деньги. Наоборот, отчасти данная статья компенсировалась векселями, выписанными на Лондон и Венецию. Кроме того, лионский филиал поставлял средства миланскому, что гораздо больше подходит кредитору, чем должнику. Финансовое положение лионского филиала, несомненно, было более прочным, чем миланского, поскольку оно не слишком зависело от одного клиента – двора правителя. В Лионе рассредотачивали риски, а кредиты правителям или представителям высшей аристократии были сведены к минимуму.

Такое впечатление прочности и рентабельности находит дальнейшее подтверждение при изучении ведомости прибылей и убытков, прикрепленной к балансу от 2 апреля 1467 г. Эта поучительная декларация подтверждает – даже если бы требовалось подтверждение, – что 70 % прибыли поступали из финансового сектора, крупномасштабных обменных операций; они составляют 36 % валового дохода (таблица 63). Следующим по значению источником дохода служила пересылка папских булл о назначении и индульгенций.

Таблица 63

Ведомость прибылей и убытков лионского филиала за 1466 г. по флорентийскому стилю (все суммы приводятся в экю 1/64)

* Сумма соответствует цифре, приведенной в таблице 60.

Очевидно, лионский филиал следовал примеру миланского и четыре раза в год проводил ревизию. Обычно обнаруживался излишек, несомненно проистекавший из обменных операций. В 1466 г. прибыль, судя по ведомости, составляла более 5 % от валового дохода, но ее, несомненно, не учитывали, как незначительную.

Торговля не приносила большого дохода, если не считать торговли шелковыми тканями, которые пользовались устойчивым спросом у французских придворных и священнослужителей. Судя по всему, дела в коммандитном товариществе Франческо дель Товальи шли очень неплохо. Еще одним источником дохода, пусть и незначительного, служило комиссионное вознаграждение и вознаграждение за посреднические услуги. Прибыль женевского филиала в размере 700 экю доказывает, что тамошние ярмарки, хотя и отживали свой век, еще не умерли. Среди операционных расходов главной позицией были расходы на проживание, куда входили стоимость питания и жилья для персонала. Судя по всему, управляющие и факторы жили в одном доме и ели за одним столом за счет работодателя. То же было характерно для филиалов Банка Медичи в других городах. Читатель заметит, что в балансах непременно присутствует амортизация мебели, пусть эта цифра и незначительная. «Утеряна вследствие кражи» – написано об оловянной посуде, которую послали из Лондона. Ее украли «люди из Льежа», где тогда происходил мятеж против благожелательного правления тамошнего князя-епископа Луи де Бурбона, брата Карла, архиепископа Лионского, и Иоанна II, герцога де Бурбона, клиентов лионского филиала. К операционным расходам относится также позиция в 188 экю 18 ш. за аренду. Медичи никогда не владели недвижимостью в Лионе, а дела вели в арендованном особняке, или «отеле», удобно расположенном на правом берегу Соны, неподалеку от площади Драпри, которая служила излюбленным местом менял.

Судя по ведомости прибылей и убытков за 1466 г., штат лионского филиала состоял из двух управляющих (Франческо Нори и Джулиано дель Дзаккерии), четырех факторов (Лионетто де Росси, Террино Мановеллоцци, Томмазо ди Федериго Сассетти – племянника Франческо Сассетти – и Джанетто Баллерини) и двух слуг, Орманно Клавелло и Джованни Карелли (возможно, оба были швейцарцами). Вероятно, в общее число следует включить и Франческо дель Товалья, которого трудно отнести к определенной категории, так как он продавал шелк либо за комиссионное вознаграждение, либо за долю в прибыли. Этот список в чем-то отличается от списка, приведенного в хронике Бенедетто Деи. Однако последняя датируется не 1466-м, а 1469 г. и потому там нет имени Франческо Нори, которого за тот период изгнали из Франции. Кроме того, в хронике не упоминается Джанетто Баллерини, который в 1466 г. служил кассиром и 10 лет спустя работал на Медичи – его отправили вести переговоры по какому-то делу с французским двором. С другой стороны, Бенедетто Деи, обычно хорошо информированный и надежный источник, упоминает Аламанно Джуньи, Пьеро ди Никколо Бонаккорси и Лапо дель Товалья, чьи имена не фигурируют в ведомости прибылей и убытков за 1466 г. лионского филиала Банка Медичи. Конечно, вполне возможно, что, в связи с растущим объемом операций, между 1466 и 1469 гг. наняли дополнительных клерков. Если так, в лионский филиал в 1469 г. приняли 8 факторов и двух слуг; такое количество остается непревзойденным для других отделений Банка Медичи.

Судя по libro segreto Сассетти, 1467 г. по флорентийскому стилю еще оставался прибыльным, хотя не таким, как предыдущий. Но уже 1468 г. окончился катастрофическими результатами и убытками, которые доходили почти до 3450 экю (таблица 64). Возможно, отчасти все объяснялось застоем в делах, но главная причина была политической. Людовик XI был крайне возмущен тем, что Медичи оказывают финансовую поддержку его врагам. Его недовольство вызвало то, что Томмазо Портинари, управляющий в Брюгге, был финансовой опорой и влиятельным советником его врага № 1, Карла Смелого, герцога Бургундского. Еще больше раздражал короля лионский филиал, где, как он утверждал, оскорбили его гостеприимство помощью Антуану де Шатонефу, но главное – Филиппу Савойскому, графу Брессе, который, несмотря на близкое родство, оспаривал попытки короля захватить Савойю[86]. Наконец, разгневанный Людовик XI изгнал Франческо Нори из Франции и написал суровое письмо герцогу Миланскому, в котором просил предупредить его союзника, Пьеро ди Козимо, и потребовать, чтобы Банк Медичи изменил свою политику и перестал помогать его противникам. У Медичи оставался единственный выход: подчиниться и смягчить гнев короля. Текущее соглашение с Франческо Нори расторгли; заключили новое соглашение с Джулиано дель Дзаккериа.

Таблица 64

Прибыль лионского филиала в 1466–1472 гг. (по флорентийскому стилю)

В результате такой перемены в управлении лионскому филиалу пришлось сменить название на «Джулиано Дзаккериа и K°.». Правда, во главе филиала Джулиано – в Лионе его называли Жюльеном де ла Жакери – пробыл совсем недолго, поскольку 12 мая 1470 г. он умер. Его похоронили в доминиканской церкви Нотр-Дам-де-Конфор, где имелся придел флорентийской колонии. За то короткое время, что он находился во главе лионского филиала, Джулиано пытался исправить положение дел и возместить ущерб. Судя по соглашению между Медичи и его наследниками – Дзаккериа был холостяком – прибыль за период в 15 с половиной месяцев, с 1 декабря 1468 г. по 24 марта 1470 г. составила всего 2892 экю 11 ш. 9 п. Однако ни о какой прибыли в личной конторской книге Сассетти не упоминается, что позволяет заподозрить, что всю сумму, после выплаты доли наследникам Дзаккериа, отложили в качестве резерва и не распределяли.

Начиная с 25 марта 1470 г. учредили новую компанию, во главе которой поставили злосчастного Лионетто ди Бенедетто д’Антонио де Росси (1433 – после 1495). Он не был потомком какой-либо видной флорентийской семьи. Насколько можно судить, он находился на службе у Медичи по крайней мере с 1453 г., сначала в Женеве, а после 1457 г. – в Лионе. В 1470 г., когда его вызвали во Флоренцию для обсуждения условий нового соглашения, он, судя по всему, женился на Марии де Медичи, внебрачной дочери Пьеро ди Козимо. Такая женитьба стала умным ходом: Лионетто стал зятем Лоренцо Великолепного. К сожалению, Мария долго не прожила; она умерла в марте 1479 г. и была похоронена в том же приделе, что и Джулиано дель Дзаккериа.

После того как управляющим стал Лионетто де Росси, название сменили на «Лоренцо де Медичи, Франческо Сассетти и K°.». Видимо, партнеры должны были предоставить капитал в виде наличных денег. Сассетти внес свою долю в размере 1800 экю, или около 2 тыс. флорентийских флоринов. Относительно доли других партнеров данных нет, как и об общей сумме капитала. Сначала дела шли сравнительно неплохо, и в 1470 и 1471 гг. филиал показал хорошую прибыль (таблица 64). К сожалению, записи в бухгалтерской книге Сассетти заканчиваются 1472 г. С тех пор нет никаких цифровых данных, и приходится основываться всецело на сохранившейся переписке, также далеко не полной. Возможно, это и к лучшему, так как письма лучше бухгалтерских документов способны раскрыть административные сложности и политические вопросы.

Первые намеки на неладное появляются в письмах за 1476 г. Очевидно, Франческо Нори и штаб-квартира во Флоренции остались недовольны последним балансом, представленным Лионетто де Росси, потому что нашли в нем «слишком много сомнительных долгов и товарных запасов». Вопреки распоряжениям, Лионетто не спешил сворачивать операции и прекращать дела, которые требовали изъятия средств из обращения. Он даже обвинял Сассетти, главного управляющего Банка Медичи, в том, что тот вредит «репутации» лионского филиала. Понадобилось вмешательство Лоренцо Великолепного, чтобы вырвать у Лионетто обещание, что он все исправит и не станет отклоняться от курса, которого ему приказали придерживаться. Возможно, какое-то время он держал слово, но недолго, потому что баланс за 1480 г. показал убыток. Вопреки возражениям Росси, старшие партнеры решили послать в Лион Лоренцо Спинелли, агента Медичи в Монпелье, для расследования. Спинелли сообщил, что Лионетто, после некоторого сопротивления, согласился пойти навстречу и экономить – во всяком случае, до определенной степени. Однако Лионетто вовсе не хотел, чтобы Спинелли оставался в Лионе, и призывал его вернуться в Монпелье, где якобы требовалось его присутствие. Конечно, Лионетто де Росси не хотелось, чтобы рядом находился человек, который «шпионил» бы за ним и докладывал о его поступках Сассетти. Он не хотел и видеть Спинелли в роли своего возможного преемника и демонстративно готовил на эту роль Филиппо д’Антонио Лорини. Росси писал, что Спинелли скорее готов преследовать собственные интересы, чем интересы Банка Медичи.

Весной 1482 г. Лионетто де Росси по неясным причинам совершил нечто странное и изготовил два балансовых отчета: один для Франческо Сассетти в обычном виде, полный малопонятных деталей, а другой – для Лоренцо, где все объяснялось вполне правдоподобно. Непонятно, чего Лионетто пытался добиться таким образом, поскольку в штаб-квартире два документа наверняка сличили. К сожалению, у нас имеются лишь письма, посланные в одну сторону, без ответов, поэтому невозможно узнать, как в штаб-квартире отреагировали на его хитрый трюк. Скорее всего, к нему отнеслись без всякой благосклонности.

В течение 1482 г. по флорентийскому стилю казалось, что доходы растут – по крайней мере, если можно доверять Лионетто. В посланном им балансе за 23 июня 1483 г. он нарисовал радужную картину состояния лионского филиала и его перспектив. Среди прочего он утверждал, что за два года ему удалось погасить безнадежных долгов на 22 тыс. экю и отложить резерв в размере 12 тыс. экю. Так как доходы росли, он надеялся все исправить и добиться того, чтобы лионский филиал стал самым процветающим предприятием Медичи. Вдобавок к созданию резерва в 12 тыс. экю Лионетто хвастал, что обладает драгоценностями и товарами почти на такую же сумму, которые находятся «не в Пере и не в Бурсе, а здесь». Однако он не указал, что дорогие драгоценности трудно продать и их покупают только сильные мира сего, не самые лучшие плательщики. Более того, можно усомниться в разумности приобретения неходового товара на занятые средства. Письмо, приложенное к балансу, заканчивается гневным обличением Франческо Сассетти, который, по словам Лионетто, прожужжал Лоренцо все уши, что лионский филиал – «ад». Такие страстные обличения скорее склонны были возбудить подозрения, чем внушить доверие. Интересно, почему старшие партнеры не пошли на решительные меры и не избавились от Лионетто де Росси сразу же, несмотря на его родство по браку с Медичи. Козимо в свое время, ни секунды не колеблясь, именно так и поступал.

Сомнительные долги были лишь одной из проблем, которые досаждали лионскому филиалу. Служащих разъедала зависть. К досаде Лионетто, старшие партнеры послали в Лион сына самого Сассетти, Козимо ди Франческо (1463–1527). Его, конечно, подозревали в том, что он будет наушничать и докладывать отцу обо всем, что происходит в Лионе. Возможно, именно на это надеялся Франческо Сассетти. Лионетто, чтобы показать, что ему нечего скрывать, назначил Козимо бухгалтером, но конфиденциальными вопросами по-прежнему занимался Антонио Меллини. Двое младших служащих, конечно, не поладили. Более того, Козимо оказался высокомерным и не пользовался любовью коллег. Он очень не нравился Филиппо Лорини, который презрительно называл его «много о себе возомнившим ничтожеством»: как покажут дальнейшие события, такое мнение было не совсем незаслуженным.

Куда серьезнее разногласий среди служащих был острый конфликт, который разгорелся между Римом и Лионом в результате политики Лионетто. Одним источником затруднений стала неудача лионского филиала, когда потребовалось срочно перевести в Рим доходы от переправки папских булл и пожалований духовным лицам бенефициев. Еще одной трудностью стало то, что у лионского филиала вошло в привычку выписывать векселя на Рим, чтобы покрыть растущий дебетовый баланс за четыре ярмарки. Хотя Торнабуони согласился поддержать Лион на сумму в 5 или 6 тыс. дукатов, по мере постепенного роста долга, который в 1483 г. достиг 8 тыс. дукатов с лишним, он все энергичнее возражал. Но Лионетто де Росси продолжал черпать ресурсы из Рима, одновременно жалуясь, что Торнабуони отказывает ему в помощи. Наконец, Лионетто, чтобы выплатить часть долга, отправил в Рим часть своих украшений и гобеленов, но эти товары было трудно продать, потому что папа урезал расходы и не покупал предметы роскоши. Лионетто так все запутал и стал таким подозрительным, что Джованни Торнабуони отчаялся внушить ему: запасы римского филиала не неистощимы и он и так делает все, что в его силах.

В мае 1485 г. дело дошло до того, что римский филиал отказался платить по векселю Жюля Тьерри из Рена, рискуя навсегда подорвать доверие французов в платежеспособности Банка Медичи. Узнав об этом, Лионетто чуть не лопнул от злости и обвинил управляющих римским филиалом – племянников Торнабуони – в том, что они преследуют лишь свои узкие интересы и пренебрегают интересами Банка Медичи в целом. Возможно, в данном конкретном случае он был прав, но он забыл, что сам проявил нерадивость в предоставлении средств, которыми нужно было расплачиваться по векселям.

Кризис лионского филиала был не за горами, и доверие Лоренцо к Лионетто сильно пошатнулось. В июле 1484 г., чтобы произвести на maggiori хорошее впечатление, во Флоренцию послали Козимо Сассетти с балансом от 25 марта предыдущего года. Лионетто утверждал, что филиал не обременен безнадежными долгами, что прибыль составляет 8 тыс. экю и что 4 тыс. из них он направил на списание долгов, не подлежащих погашению, Франческо дель Товальи и других неплатежеспособных должников. Однако Лионетто, к его великому сожалению, не удалось сократить задолженности, потому что капитал был представлен главным образом в виде безнадежных долгов и из-за того, что, как ни невероятно, он оказывал старшим партнерам и другим компаниям Медичи поддержку в размере 15–20 тыс. экю! Козимо, как бесстыдно утверждал Лионетто, прекрасно осведомлен о положении дел и сумеет ответить на любые расспросы. Непонятно, стал ли юноша жертвой обмана. На самом деле Лионетто сфабриковал баланс и подтасовал цифры, чтобы скрыть огромные убытки. Обмануть старших партнеров оказалось не так легко. 4 августа Лионетто вынужден был признать, что финансовое положение филиала отнюдь не такое благоприятное, как он изобразил, и что отныне его целью станет остаться в деле, возместить убытки и, если возможно, получить прибыль.

Поползли слухи, что лионский филиал переживает трудности. Скорее всего, их распускали конкуренты. Наконец, Лоренцо Великолепного убедили снова послать в Лион Лоренцо Спинелли, который уже побывал там ранее с подобным заданием. Спинелли поручили изучить ситуацию на месте. Он прибыл в Лион в начале февраля 1485 г. Когда он встретился с Лионетто де Росси, последний производил впечатление выжившего из ума. Как обычно, он обвинял во всем Франческо Сассетти и называл его источником всех зол. Если бы не любовь к Лоренцо, кричал Лионетто, он бы задал Сассетти такую трепку, что искалечил бы его на всю жизнь. Произнося свои угрозы, Лионетто так распалился, что Спинелли пришлось его успокаивать. Кроме того, выяснилось, что накануне ближайшей Крещенской ярмарки филиалу не хватает примерно 35 золотых марок (около 2240 экю), и Лионетто не знает, как покрыть дефицит.

Несмотря на нежелание Лоренцо принимать какое-либо решение, Франческо Сассетти настаивал, что Лионетто необходимо срочно отозвать. Он предлагал послать в Лион человека, наделенного необходимыми полномочиями, чтобы схватить Лионетто и, возможно, доставить во Флоренцию как арестованного. Но это оказалось излишним. Лоренцо написал Лионетто дружеское письмо, в котором звал его приехать во Флоренцию на совещание. Последний, однако, не торопился отправляться в путь. Он покинул Лион лишь в середине июня 1485 г. Едва он прибыл во Флоренцию, как его арестовали и поместили в долговую тюрьму – несомненно, по требованию старших партнеров, Лоренцо де Медичи и Франческо Сассетти[87]. В тюрьме он пробыл не менее четырех месяцев; его освободили под залог в начале ноября. Два года спустя, 27 июня 1487 г., его снова арестовали по просьбе бывших партнеров, которые утверждали, что он должен им 30 тыс. флоринов – целое состояние, которого у него, разумеется, не было. Освободили его только 20 октября 1487 г., вероятно, потому, что больше не было смысла держать его в тюрьме[88].

Первый арест Лионетто породил больше беспокойства, чем ожидалось, потому что стало ясно, что дела плохи и Банк Медичи переживает серьезные трудности. В Лионе новость вызвала общее смятение. Муниципальные власти Лиона и несколько видных горожан обратились к Лоренцо Великолепному с просьбой освободить Лионетто. И при французском дворе новость восприняли с таким же ужасом, как в Лионе. Более того, поднялась такая тревога, что Агостино Бильотти, которого послали в Лион для выявления и устранения неполадок, опасался бегства из банка перепуганных вкладчиков. Неуверенность отразилась на августовской ярмарке: операции по клирингу векселей занимали больше времени, чем обычно. И все же Банку Медичи как-то удалось в срок оплатить все векселя и спасти свою «репутацию», то есть сохранить доверие вкладчиков, как мы сказали бы сегодня.

Почти сразу по приезде в Лион Бильотти приступил к ревизии бухгалтерских книг; вскоре он обнаружил, что цифры подтасованы и бухгалтерия в полной неразберихе. Наведя порядок, 1 октября 1485 г. он предупредил Лоренцо, что баланс будет довольно сильно отличаться от того, который несколько месяцев назад присылал Лионетто де Росси. Через несколько дней он сообщал, что почти закончил работу, и размер убытков удручил и напугал его. Дело обстояло едва ли не хуже, чем в Брюгге, где пришлось ликвидировать филиал из-за такого же ненадлежащего управления и мошенничества. В сохранившихся документах не приводятся точные или даже приблизительные цифры, но можно предположить, что дефицит превосходил 50 тыс. экю, или 780 золотых марок, что примерно соответствует 220 тыс. долларов по нынешним (1962) ценам при 35 долларах за унцию[89]. Однако покупательная способность золота была в несколько раз выше, чем в наши дни.

Вначале Лоренцо Великолепный хотел ликвидировать филиал, но советники убедили его реанимировать отделение с помощью вливания свежего капитала. С этой целью создали новую компанию. Она называлась «Франческо Сассетти и Джованни Торнабуони и K°.». Под таким названием компания существовала до смерти Сассетти в марте 1490 г.

По предложению Бильотти пост управляющего предложили Лоренцо Спинелли, так как сыновья Франческо Сассетти (Галеаццо и Козимо) были еще слишком молоды и неопытны, чтобы взвалить на себя такую тяжелую ношу. Однако у Спинелли имелись свои обязательства; он вовсе не горел желанием вставать к штурвалу корабля, который скорее пойдет ко дну, чем останется на плаву. После долгих уговоров он наконец согласился занять пост. Только Франческо Сассетти, который не слишком жаловал Спинелли, не нравилось это назначение. Его неприязнь стала новым поводом для трений.

Хотя Спинелли, возможно, недоставало энергии и инициативы, он стал лучшим из возможных кандидатов. В мае 1486 г., когда он вернулся в Лион из поездки во Флоренцию, где предположительно договаривался об условиях для новой компании, он нашел дела в довольно удовлетворительном состоянии, а кредит восстановленным. И все же его ждала очень трудная задача. Старшие партнеры не торопились снабжать новую компанию свежим капиталом и еще меньше торопились предоставлять средства для того, чтобы расплатиться по обязательствам старой, прежней компании, ликвидация которой, таким образом, по-прежнему напрягала ресурсы. В результате новая компания вынуждена была занимать деньги под проценты или добывать их путем обмена, и затраты на операции съедали всю прибыль. Более того, старшие партнеры требовали, чтобы Спинелли экономил и сосредоточился на взыскании старых долгов и на выплате прошлых задолженностей. Невозможно было получать прибыль, не будучи готовым к новым рискованным операциям. Как разрешить эту дилемму? В ней крылся источник конфликта между Флоренцией и Лионом. Координация отсутствовала и в совершенно других вопросах: лионский филиал выражал бурный протест, поскольку флорентийское отделение посылало шелковые ткани по консигнации конкурентам, а не представителям своей же компании. Такая процедура создавала неблагоприятное впечатление: выходило, что одно отделение Банка Медичи больше не доверяло другому его отделению.

Что еще хуже, возникли привычные для Лиона проблемы с персоналом. Так, высокомерный Козимо Сассетти всячески демонстрировал, что относится к Спинелли как к равному; ему приходилось напоминать о том, что последний старше и занимает более высокое положение, поэтому к нему надлежит относиться с почтением. Вероятно, Козимо, чтобы отомстить, за спиной у Спинелли писал унизительные сообщения отцу. Эти сообщения, как можно предположить, подливали масла в огонь, и Франческо Сассетти все более критично относился к Спинелли.

Справедливо или нет, Франческо Сассетти обвинял Спинелли в том, что он слишком медленно проводит ликвидацию прежней компании, не слишком энергично взимает неоплаченные долги и не пользуется авторитетом у своих служащих. Сассетти дошел до того, что намекнул: управление Спинелли ненамного лучше управления Лионетто де Росси. Такая критика раздражала Спинелли, который ожидал похвалы, а вовсе не приговора.

Поскольку Сассетти не хотел повторения скандала с Росси, он принял героическое решение. Несмотря на возраст и ревматизм, он решил поехать в Лион и во всем убедиться лично. Он приехал в Лион в мае 1488 г. и написал, что чувствует себя на двадцать лет моложе, потому что, к его огромному удивлению, оказалось, что многие старые знакомые еще живы и рады его приветствовать. Навестив друзей, он приступил к делу и вначале пришел в ужас из-за создавшегося положения. Спинелли, как оказалось, взял 3 тыс. экю в качестве своей доли в прибыли, невзирая на то что компании нужно было, образно выражаясь, жиреть, а не худеть. Кроме того, он взял украшения из конторы, чтобы поместить их в другое надежное место. Далее Сассетти возражал против того, чтобы Спинелли ссужал средства компании от своего имени. Все происходящее выглядело так, словно Спинелли сомневался в надежности собственного банка. Возможно, он не всегда поступал правильно; но, хотя Сассетти нашел признаки халатности, доказательств нечестности он не обнаружил. В вопросе поведения персонала Сассетти не одобрял одного: Гульельмо ди Никколо и Пеллегрино Лорини, которых отправили к французскому двору, много тратили, ничего не делали и обходились дороже, чем послы.

Конечно, исправлять предстояло многое, и Сассетти заявил Лоренцо Великолепному, что он собирается пробыть в Лионе до тех пор, пока все не изменится к его удовлетворению. Отношения с Лоренцо Спинелли значительно улучшились после того, как Сассетти заверил его, что его оставят партнером и управляющим. Спинелли, каковы бы ни были его ошибки, трудно оказалось заменить, и он охотно шел навстречу. Сассетти поздравил себя с успехом поездки. Может быть, нужно было приехать в Лион раньше. Его присутствие во многом способствовало восстановлению доверия, а благодаря его престижу стало возможно ускорить урегулирование по неоплаченным претензиям и договориться о постепенном погашении просроченных долгов. Главными должниками оказались представители аристократии и высшего духовенства, с которыми было совсем не легко иметь дело и еще труднее принудить к исполнению обязательств по суду. Некоторые проявляли крайнюю непреклонность и считали, что возвращать долги ниже их достоинства. Сассетти, человеку многоопытному, удалось сделать их более сговорчивыми и заставить прислушаться к голосу разума. Спинелли, при гораздо меньшем опыте и престиже, едва ли удалось бы сделать и половину того, что сделал Сассетти.

Воспользовавшись своим пребыванием в Лионе, Сассетти составил новое партнерское соглашение, по которому он, Лоренцо и Джованни Торнабуони совместно являлись старшими партнерами, а Лоренцо Спинелли – младшим партнером. После обсуждения он добился одобрения всех заинтересованных сторон. В феврале 1489 г. он объявил Лоренцо Великолепному, что, поскольку все решено, он уезжает. Однако его задерживало то одно, то другое дело, и он вернулся во Флоренцию только в октябре 1489 г. Одно серьезное препятствие состояло в том, что Филипп де Коммин, после освобождения из тюрьмы, нуждался в деньгах, чтобы заплатить крупный штраф, и попросил часть денег, которые хранились у него на депозите в Банке Медичи. Просьба поступила в неудачное время. Но что делать? Невозможно было не помочь старому другу, особенно такому, как владелец замка Аржантон.

Проведя в Лионе 17 месяцев, Сассетти вернулся во Флоренцию, вполне довольный результатами своей поездки, ибо ему удалось достичь цели путешествия: ускорить выплаты по долгам прежней компании, которая находилась в процессе ликвидации, и по возможности сократить убытки; более того, ему удалось договориться о создании новой компании и убедиться, что ею хорошо управляют в соответствии с пожеланиями старших партнеров. Банк Медичи в Лионе, хотя и потрепанный штормом, снова плыл под парусом. Но способен ли прохудившийся корпус выдержать еще одну бурю, которая уже собиралась на горизонте?

Корреспонденция Медичи весьма информативна в части административных проблем, но в ней гораздо меньше говорится о деловой конъюнктуре. Так, в письмах не упоминается кризис, который затронул лионские ярмарки в 1484–1494 гг. Более того, официально их упразднили декретом от 8 марта 1484 г., потому что, как утверждалось, итальянские банкиры вывозили из Франции золото и серебро, а ввозили шелковые ткани и другие избыточные предметы роскоши или, что еще хуже, наводняли страну обесценившимися монетами. Чтобы предотвратить злоупотребления, ярмарки перенесли из Лиона в Бурже, то есть с периферии в центр Франции. За этим стояли интриги городов Лангедока (Монпелье и Эг-Морта), торговля которых со странами Леванта пришла в полный упадок, потому что итальянцы, располагавшие лучшими технологиями и превосходными методами ведения дел, способны были продавать товары дешевле французов. Они доставляли специи через альпийские перевалы из Венеции в Лион. Чтобы добиться государственной поддержки, враги лионских ярмарок пользовались, как будет рассказано далее, доводами, которые можно заклеймить меркантильными, если бы в ту эпоху еще не было рано говорить о меркантилизме.

Так как Бурже находился далеко от торговых путей, ярмарки в этом городе не привлекали купцов и окончились полным фиаско. Судя по письмам Медичи, создается впечатление, что в ярмарки Лионе проводились по-прежнему, так как местные власти сквозь пальцы смотрели на обход декрета об их упразднении. Только герцог Савойский воспользовался положением и попытался возродить женевские ярмарки, задерживая товары, предназначенные для Лиона.

В 1484 г. Лионетто де Росси сообщал в штаб-квартиру, что Пасхальная ярмарка прошла исключительно хорошо и что шелковые ткани продавались в больших количествах, чего нельзя сказать о парче. В апреле 1486 г. та же ярмарка отличалась хорошей посещаемостью и была бы успешной, если бы герцог Савойский не перехватывал товары из Италии и не отправлял их в Женеву. Как явствует из письма, на августовской ярмарке 1487 г. с деньгами было необычайно туго. На Крещенской ярмарке 1489 г. почти никого не было, кроме нескольких итальянцев, и Медичи пришлось при окончательном расчете покрывать дебетовый баланс в 130 марок. Пасхальная ярмарка, наоборот, привлекла множество посетителей, и денег было много. В 1491 г. на деловую конъюнктуру неблагоприятно повлияла война за бретонское наследство. Крещенская ярмарка проходила беспорядочно из-за нескольких банкротств и боязни, что за ними последуют другие. Дела находились в застое, а на денежном рынке наблюдался дефицит денег, но репутация Банка Медичи по-прежнему оставалась настолько прочной, что они давали за марку от половины до одного дуката меньше, чем по текущему обменному курсу.

После 1483 г. одной из главных забот для лионского филиала стала охота за пребендами для Джованни де Медичи (1475–1521). Сын Лоренцо, который в восьмилетнем возрасте постригся в монахи, в 13 стал кардиналом, а в 37 – папой. Поскольку Медичи много потеряли на своих операциях, они решили вернуть богатство и престиж, если нужно, за счет церкви. Задействовали все связи ради того, чтобы обеспечить приходами мессера Джованни, и духовными интересами церкви с радостью жертвовали ради неприкрытой и поразительной алчности. Особенно легкой добычей казались французские приходы, и лионскому филиалу велели подыскивать «вакансии».

Мессера Джованни едва успели постричь в монахи, когда лионское отделение раздобыло ему аббатство Фонтдус в Сентонже (1483). Вскоре, однако, оказалось, что на лакомый кусок существует конкуренция. Папа отдал приход Антуану Балю, епископу Сен-Пон-де-Томьера, брату Жана Балю (1421–1491), кардиналу Анжера и премьер-министру при Людовике XI. Потребовалось много дипломатического искусства, чтобы устранить этого серьезного соперника, и в конце концов аббатство осталось за мессером Джованни. Далее Людовик XI объявил о намерении сделать мальчика архиепископом города Экс-ан-Прованс. В дело немедленно вмешался Джованни Торнабуони; он приложил много усилий и надеялся на благоприятный исход, как вдруг Лионетто де Росси сообщил новость, приведшую его в замешательство – якобы покойный священник, поставленный на тот приход, оказался жив и здоров. Несколько месяцев спустя, когда названный священник действительно умер (28 января 1484 г.), скончался и Людовик XI. Регентша, Анна де Божё, отдала пребенду другому кандидату. После такой неудачи Медичи с надеждой смотрели на бенедиктинское аббатство Ла-Шез-Дьё в Оверни, – но и этот плод так и не упал к ним на колени. В качестве утешительного подарка мессер Джованни получил монастырь Сент-Жем в окрестностях Шартра. Неудача сопутствовала Медичи и с цистерцианским аббатством Ле-Пен возле Пуатье. Здесь монахи, проявив твердость, сами выбрали аббата и забаррикадировались, когда Козимо Сассетти приехал, чтобы захватить аббатство. Стычка окончилась поражением Медичи.

Лоренцо Великолепный гораздо больше преуспел в Италии, чем во Франции; ему удалось закрепить за сыном множество приходов. После краха банка они стали тем финансовым фундаментом, на котором Медичи снова поднялись к власти.

Иногда факторы Медичи получали необычные задания. Так, 4 декабря 1482 г. Лионетто де Росси настаивал, чтобы Лоренцо Великолепный исполнил просьбу умирающего Людовика XI, попросившего кольцо святого Зиновия, реликвию, которая, по слухам, была чудотворной. В письме Лионетто содержалась приписка: «Королю можно доверять в том, что он сразу же вернет его». Еще в одном случае Козимо Сассетти пришел в большое замешательство, потому что жираф, которого послали герцогине де Бурбон, умер по дороге.

После отъезда Франческо Сассетти в 1489 г. дела в лионском отделении какое-то время шли довольно гладко. Ликвидация старой компании продолжалась и тянулась до тех пор, пока Лоренцо Великолепный не отказался предоставить средства на выплату долгов, по которым неуклонно накапливались проценты. В результате дефицит продолжал расти. Поскольку невозможно было исправить прошлые ошибки и отрицать существование дефицита, Спинелли решил, что к вопросу следует подойти решительно и принести необходимые жертвы, чтобы избавиться от бремени. В этом он, несомненно, был прав, но Лоренцо не пожелал выставлять на продажу свои виллы или земельные владения – скорее всего, чтобы не ронять престиж.

После смерти Франческо Сассетти, которая произошла в последние дни марта 1490 г., название лионского филиала сменили на «Наследники Франческо Сассетти и Джованни Торнабуони и K°.». Спинелли считал, что было бы лучше включить в название имя Лоренцо Великолепного, потому что никому другому французы не доверяли. Сын Франческо, Козимо Сассетти, не обладал отцовскими качествами. Он был высокомерным и бестактным молодым человеком. При французском дворе он оскорблял аристократов своей заносчивостью. С другой стороны, аристократы производили на него такое сильное впечатление, что он считал ниже своего достоинства напоминать им о том, что их векселя просрочены. Козимо не ладил ни со своим начальником, Лоренцо Спинелли, ни с Франческо (Франческино) ди Франческо Нори, более молодым сотрудником, с которым он обращался высокомерно и отказывался готовить его на ответственную должность. Позже во Флоренцию вернули другого фактора, Гульельмо ди Никколо, из-за несоответствия занимаемой должности. Спинелли попросил заменить его кем-нибудь поспособнее. Помимо Спинелли и двух сыновей Франческо Сассетти (Козимо и Галеаццо), в то время в лионском филиале служили: Джулиано д’Агостино Бильотти, два внука Маттео ди сер Джованни да Гальяно и француз Пьер Фосье, который почти все время проводил в Женеве и других областях Савойи; всего в филиале служили 8 человек, что соответствует приведенным ранее цифрам.

До 1478 г. главным конкурентом Банка Медичи в Лионе был банк Пацци. Его управляющим был Франческо Каппони; говорят, что у него на службе состояло шесть факторов. После того как Пацци устранились, самыми важными соперниками Медичи стали Маннелли и Каппони. В 1470 г. первый взял управляющим Бартоломео Буондельмонти и нанял всего трех факторов. После 1480 г. Нети ди Джино Каппони, очень способный человек, превратил свой банк в ведущий концерн. Лоренцо Спинелли подозревал его в двуличии, в том, что он радуется каждой неудаче Медичи и распространяет ложные слухи.

Смерть Лоренцо Великолепного 8 апреля 1492 г. стала тяжким ударом для лионского филиала, поскольку его сыну Пьеро, любителю борьбы и других видов спорта, недоставало ни политических, ни деловых способностей. Менее чем за два года на горизонте сгустились тучи. Карл VIII готовился вторгнуться в Италию и возродить претензии Анжуйской династии на неаполитанский трон. Из-за того что Пьеро ди Лоренцо отказался пропускать французскую армию через территорию Флоренции, в июне 1494 г. король приказал выслать из Франции посланников Пьеро и всех служащих лионского филиала Банка Медичи. Они переехали в Шамбери в Савойе, но репутация банка сильно пострадала. Еще один удар лионский филиал получил, когда Пьеро выгнали из Флоренции, а все его имущество конфисковали. По соглашению с управляющими имуществом Медичи власть в лионском филиале перешла к компании, состоявшей из Лоренцо ди Джованни Торнабуони, Козимо Сассетти и Лоренцо Спинелли. С самого начала работы возникло препятствие в виде отсутствия оборотного капитала; банк был зажат между кредиторами, которые требовали платы, и должниками, которые пользовались любыми формальностями для того, чтобы уклониться от исполнения своих обязательств. Судя по предварительному перечню, безнадежные долги составляли свыше 19 500 экю, не считая прочих долгов Пьеро ди Лоренцо и его брата, кардинала. Их общая задолженность намного превосходила их долю в капитале. Спинелли писал Лоренцо Торнабуони: «Как известно, люди уничтожают того, кто уже подавлен». Дело было плохо, а стало еще хуже.

После поражения Карла VIII Спинелли и Сассетти вернулись в Лион и попытались продолжать, но без оборотного капитала их компания не могла успешно вести дела. Последним ударом стала смерть Лоренцо Торнабуони, наступившая в августе 1497 г. Оставался единственный выход: ликвидация. Многим кредиторам, в том числе Филиппу де Коммину, так и не заплатили. Так лионский филиал разделил судьбу других отделений банка Медичи и пришел к бесславному концу.

Авиньон

Хотя Авиньон в XV в. уже не был резиденцией ни папы, ни антипапы, на протяжении еще не менее полувека город оставался коммерческим и банковским центром Прованса и, до некоторой степени, Лангедока. Монпелье в лучшем случае мог считаться лишь городом-спутником, который процветал благодаря ярмаркам в соседних Пезенасе и Монтаньяке. Отношения с Марселем были не такими активными, как можно было бы ожидать. В качестве морского порта итальянские купцы, обосновавшиеся в Авиньоне, предпочитали Пор-де-Бук, в наши дни небольшой городок в бухте Фо. Возможно, одной из причин для такого положения вещей было то, что в Марселе не прижились прогрессивные методы предпринимательства. Так, переводные векселя имели там лишь ограниченное хождение. Еще одной причиной было то, что в 1423 г., в ходе войны между Анжуйской и Арагонской династиями за неаполитанскую корону, город разграбили каталонцы. Еще много лет Марсель не мог оправиться после такой крупной катастрофы. Марсельские купцы, если у них имелись переводные векселя, пользовались услугами итальянских банкиров из Авиньона. Торговлю Марселя с Левантом сковывало отсутствие капитала, инициативы и действенной организации.

Только 1 июня 1446 г. Медичи учредили филиал в Авиньоне, создав коммандитное товарищество с полным товарищем Джованни ди Бенедетто Дзампини (1405 – ок. 1479), который с 1437 г., если не раньше, служил клерком в Женеве. Судя по конторским книгам банка, основанного Антонио Делла Каза, в 1442 г. Дзампини уже был в Авиньоне. Вероятнее всего, его послали туда из Женевы, чтобы открыть филиал и заложить основы для предпринимательской деятельности. Неизвестно, получал ли он вначале заработную плату или комиссионное вознаграждение. Во всяком случае, в 1444 и 1445 гг. Дзампини причиталось до 10 % валовой прибыли женевского филиала, если он показывал прибыль (таблица 57).

Коммандитное товарищество, основанное 1 июня 1446 г., имело капитал в 8 тыс. камеральных флоринов, из которых 7500 флоринов внес Банк Медичи (вкладчик-коммандитист), а остаток – Джованни Дзампини. Результаты оказались в высшей степени удовлетворительными, и прибыль за первые 22 месяца работы (1 июня 1446 г. – 24 марта 1448 г.) составляла почти 7 тыс. малых авиньонских флоринов. 7/8 прибыли, или 3556 счетоводных флоринов 14 с. 6 д., пошли в Банк Медичи. Их доход составил около 23,7 % годовых на вклад в размере 8175 «запечатанных» флоринов.

Коммандитное товарищество прекратило свою деятельность 24 марта 1448 г.; его заменило полное товарищество, куда входили Банк Медичи (компания-учредитель), Джованни Дзампини и новичок, Верано ди Бартоломео Перуцци. Последний приходился зятем Джованни д’Америго Бенчи, главному управляющему. Как отмечено в таблице 15, капитал составлял 16 тыс. малых флоринов, или 9600 «запечатанных» флоринов. Каждому из младших партнеров причиталось по 1/8 прибыли, так что компания-учредитель получала 3/4. Ее доля в 1448 г. составляла 1972 флорина, а в 1449–1450 гг. – 3420 флоринов. Судя по этим цифрам, средняя прибыль за три года на инвестицию в размере 8400 флоринов составляла 21,4 %. С самого основания 1 июня 1446 г. до конца 1450 г. по флорентийскому стилю авиньонский филиал принес совокупной прибыли в размере 8498 счетоводных флоринов 14 с. 6 д. (таблица 17).

Видимо, в 1456 г. Верано Перуцци умер или вышел из состава компании, потому что в 1457 г. его заменили его племянник, Франческо Бенчи, второй сын Джованни, и Франческо Бальдовини. В то же время Джованни Дзампини увеличил свою долю в капитале с 600 до 800 флоринов, Франческо Бенчи внес 800 флоринов, а Франческо Бальдовини – 400. Таким образом, всего партнеры, не представлявшие Медичи, внесли 2 тыс. флоринов. Козимо де Медичи в налоговой декларации катасто за 1457 г. утверждает, что доля Медичи в капитале авиньонского филиала составляет 2400 флоринов, но эта цифра гораздо ниже, чем в действительности, и ее, наверное, следует умножить на 3.

После 1457 г. авиньонский филиал носил название «Франческо Бенчи, Джованни Дзампини и K°.» После 24 марта 1461 г., когда Франческо Бенчи по неизвестным причинам подал в отставку, название сократили до «Джованни Дзампини и K°.». На место Франческо Бенчи в компанию вступил Франческо Сассетти. Судя по его libro segreto, в качестве своей доли в капитале он внес 5 тыс. малых флоринов, или 2628 «запечатанных» флоринов. Однако записей, отражавших инвестиции других партнеров, в его libro segreto нет. Как бы там ни было, прибыль распределялась следующим образом: Медичи – 1/2; Дзампини и Сассетти – по 1/4 (таблица 66).

10 декабря 1468 г. произошло нечто странное: судя по li-bro segreto Сассетти, Медичи изъяли весь свой капитал и свою долю в начисленной прибыли, и единственными партнерами остались Сассетти и Дзампини. Почему так произошло – неясно. Возможно, таким образом Медичи пытались уклониться от уплаты налога катасто, поскольку Пьеро ди Козимо, заполняя декларацию, не указал Авиньон в списке своих инвестиций. Во всяком случае, в июне 1470 г. Медичи заново вступили в компанию на прежних условиях.

За 11 лет, отраженных в libro segreto Сассетти, авиньонский филиал был довольно рентабельным. Прибыль достигала 58 436 малых авиньонских флоринов, или в среднем около 5312 малых флоринов в год (таблицы 65 и 66). Такого среднего показателя ни разу не удалось достичь после 1468 г., и потому кажется, что компания сворачивала дела. Объяснение найти нетрудно: в последней четверти XV в. Авиньон стремительно терял положение банковского центра. Авиньонский филиал поддерживал отношения с двором Рене Анжуйского, номинального короля Неаполя и графа Прованса. Однако его смерть в 1480 г., за которой последовала аннексия Прованса Францией, негативно отразилась на объеме операций: королевские дворы были важными потребителями предметов роскоши, которыми торговали Медичи.

Джованни Дзампини ушел с поста управляющего партнера в 1476 г., предположительно из-за слабого здоровья; в декларации катасто за 1481 г. он упомянут как покойный. Его пост отдали Микеле Дини, который до того 17 лет служил в Банке Медичи фактором. С тех пор авиньонский филиал работал под вывеской: «Микеле Дини и K°.». Дини недолго пробыл на новой должности, так как в налоговой декларации за 1481 г. Франческо Сассетти указывает, что авиньонская компания прекратила свою деятельность. Единственный намек на спад в торговле можно найти в письме Микеле Дини от 23 октября 1476 г., в котором он сетует на то, как трудно получить прибыль честным путем. Поэтому, пишет он, многие обращаются к незаконным контрактам – он явно имеет в виду ростовщичество. Как уже указывалось ранее, Медичи не позволяли своим агентам участвовать в откровенно ростовщических сделках. Хотя авиньонский филиал прекратил свое существование в 1480 г., переписка с Дини продолжалась и после этой даты, возможно, потому, что на завершение всех дел ушло некоторое время – а может быть, Медичи по-прежнему поддерживали отношения с Дини, который основал собственную компанию. В 1491 г. у него начались трудности, и Лоренцо Спинелли предложил его выручить, но предложение не было принято – либо в том не было необходимости, либо помощь была уже бесполезна. Похоже, что Дини был человеком прямолинейным и, в отличие от многих плохих пловцов, не хватался за любую соломинку, лишь бы удержаться на плаву.

Таблица 65

Прибыль авиньонского филиала в 1461–1471 гг. по флорентийскому стилю

Таблица 66

Прибыль, начисленная партнерам авиньонского филиала, 1461–1471 гг.

Судя по хронике Бенедетто Деи, в 1470 г. в авиньонском филиале служили не более пяти человек: Джованни Дзампини, Франческо Фольки, Гульельмо да Соммая, Франческо ди Джованни дель Дзаккериа и Микеле Дини. Кроме того, в Авиньоне существовали филиалы других флорентийских банков: Маннелли, Пацци и Перуцци. У Пацци имелся филиал и в растущем Марселе, где служили четыре человека.

О деятельности авиньонского филиала известно мало, но из деловой переписки можно понять, что операции филиала включали, как обычно, торговлю и банковское дело. Так, в одном письме речь идет о льне из Вердена и Бордо, который доставляли из Эг-Морта на Майорку и в Барселону на венецианских галерах. Кроме того, Авиньон, очевидно, по-прежнему считался перевалочным пунктом для священнослужителей, которые направлялись в Рим, и тамошний филиал Банка Медичи снабжал их аккредитивами, подлежащими оплате в разных местах по пути их следования. Кроме того, в авиньонском филиале принимали вклады: одним из главных вкладчиков был Доминик Панисс, местный богач, который 21 июля 1485 г. написал Лоренцо Великолепному просьбу об освобождении Лионетто де Росси.

В 1460-х и 1470-х гг. Медичи открыли контору в Монпелье, которая действовала под той же вывеской, что и авиньонский филиал: «Джованни Дзампини и компания». Начиная примерно с 1466 г. конторой в Монпелье управлял Россо ди Джентиле да Соммая, племянник Джованни Дзампини. В 1471 г. он взял помощником Симоне ди Джованне Фольки. Лоренцо Спинелли, позже управляющий лионским отделением, также проходил подготовку и обучение в Монпелье. В 1481 г. его братья записали в налоговой декларации, что после смерти Дзампини Лоренцо принимал участие в закрытии конторы в Монпелье.

Возможно, авиньонский филиал и не столкнулся с губительным дефицитом, однако он не процветал. Судя по письму Микеле Дини от 12 января 1483 г., главным должником авиньонского филиала стал Ринальдо Альтовити, флорентиец, живший в Авиньоне и Марселе. Альтовити оказался либо крайне несговорчивым, либо неплатежеспособным. Следующим по величине был долг в размере 7 тыс. флоринов; его оставил покойный король Рене, а его наследник, король Франции, всячески тянул с выплатой. Король Неаполя, то есть Фердинанд Арагонский, также был должен крупную сумму, получить которую оказалось нелегко.

Джованни Дзампини оставил все свое имущество племяннику, Россо да Соммая. Составляя налоговую декларацию за 1481 г., последний заявил, что имущество дяди так обременено долгами, что от него ничего не осталось. Пока Банк Медичи процветал, управляющие филиалами обычно наживали состояния. То, что Дзампини умер бедняком, – лишнее доказательство, что убытки в последние годы его службы поглотили полученную ранее прибыль и авиньонский филиал стал убыточным.

Глава 13

Банк Медичи за пределами Италии: Брюгге и Лондон

Банк Медичи в Брюгге и Лондоне до 1451 г

В XV в. Лондон еще не был той мировой столицей, какой он стал позднее. Наоборот, он считался лишь второстепенным банковским центром, спутником, который вращался по орбите вокруг Брюгге. Два этих города, конечно, были тесно связаны, и любое потрясение в одном сказывалось на другом. Так, при урегулировании неблагоприятного торгового баланса с итальянскими городами-государствами, в особенности с Флоренцией, Нидерланды зависели от Англии. Дело в том, что Нидерланды почти ничего не могли предложить в обмен на квасцы, специи, шелковые ткани и другие предметы роскоши, ввозимые итальянцами, не могли предложить почти ничего, кроме разве что фламандских гобеленов и голландского полотна, которое входило в моду. Правда, часть фламандского сукна по-прежнему пользовалась спросом в Северной Италии, но, судя по всему, закупки производились не в таких количествах, чтобы пополнить дефицит. Единственным товаром, который итальянцы всегда охотно покупали, была шерсть; ею можно было воспользоваться, чтобы восстановить баланс. Но английская шерсть нужна была и в самой Англии, чтобы снабжать растущую суконную промышленность. Кроме того, по разным причинам становилось все труднее получать лицензии на вывоз шерсти.

С течением времени Нидерландам все труднее было урегулировать итальянские претензии. Это превратилось в настоящую проблему. В конце концов дисбаланс стал причиной кризиса, который не только вызвал сокращение объема внешней торговли, но и отрицательно сказался на процветании итальянских банкирских домов. Несомненно, дисбаланс стал одной из предпосылок банкротства филиалов Банка Медичи в Брюгге и Лондоне.

Итак, экономику Нидерландов и Англии объединял общий интерес к торговле шерстью; взаимосвязь наблюдалась и в других аспектах. Брюгге требовались кредиты в Англии, чтобы покупать шерсть, которой можно было расплачиваться по итальянским долгам. Задачу урегулирования международного баланса взяли на себя итальянские банкирские дома, и нет ничего удивительного в том, что биржу в Брюгге и лондонскую Ломбард-стрит в Лондоне связывали прочные отношения. У Банка Медичи имелись филиалы в обоих городах. Поскольку два этих филиала работали рука об руку и тесно кооперировались, целесообразно рассмотреть их вместе.

К началу XV в. Банк Медичи активно вел операции и в Брюгге, и в Лондоне. Хотя вначале там еще не открыли филиалов, в обоих городах у Медичи имелись банки-корреспонденты. В 1416 г. представителем Медичи в Брюгге, судя по всему, был Филиппо Рапонди, который получал от их имени деньги по векселям. Филиппо Рапонди был торговым банкиром родом из Лукки; он пользовался большой благосклонностью Жана Бесстрашного, герцога Бургундии и графа Фландрии (годы правления 1404–1419). В Брюгге в 1420-х и 1430-х гг. интересы Банка Медичи представляли миланская компания «Галеаццо Борромеи и K°.», а также флорентийский банкирский дом «Гвальтеротто де Барди и K°.», или «Гвальтеротто Гвальтеротти и K°.» (таблица 38). В Лондоне корреспондентами Медичи были «Тотто Макиавелли и Убертино де Барди и K°.». Убертино приходился братом Бартоломео д’Андреа, который, с 1420-го до 1429-го, года своей преждевременной смерти, служил управляющим римским филиалом. Гвальтеротто Гвальтеротти также выступал агентом конкурирующего банка Аверардо де Медичи, племянника Джованни ди Биччи, хотя компания Аверардо дополнительно пользовалась услугами фирмы «Джованни Орландини и K°.» (обанкротившейся в 1422 г.).

Вероятнее всего, эти корреспонденты продавали специи и шелка, которые флорентийское и венецианское филиалы Банка Медичи высылали им на условиях консигнации. Кроме того, они ведали экспедицией папских булл, поскольку, судя по балансу за 1427 г., Убертино де Барди был должен римскому филиалу до 15 400, а Гвальтеротто Гвальтеротти – 5400 камеральных флоринов (таблица 38). Вдобавок корреспонденты в Брюгге и Лондоне занимались переводами денег и тратт для учреждений Банка Медичи в Италии. Короче говоря, не приходится сомневаться в том, что у Банка Медичи имелись обширные деловые интересы в Нидерландах и Англии и до 1427 г., хотя тогда там еще не открыли отделений банка.

Должно быть, растущие задолженности банков-корреспондентов Банку Медичи в двух этих странах беспокоили старших партнеров, особенно главного управляющего Иларионе де Барди. В 1430 г. он воспользовался поездкой Марко Спинеллини в Брюгге и Лондон и дал ему особое поручение к Борромеи и Джованни ди Дзаноби да Пино, флорентийскому купцу, жившему во Фландрии. Спинеллини, очевидно, фактору или партнеру Убертино де Барди, велели надавить на Борромеи и Пино и ускорить выплату долга, который предоставили в Риме шотландским послам: по мнению Иларионе, должники не торопились с возвратом и отдавали заем слишком малыми частями. Возможно, такая медлительность была вызвана не только злым умыслом; у должников вполне могли возникнуть трудности с переводом денег, поскольку в то время в Шотландии не было банковских центров, а продавать этой бедной стране было нечего, кроме небольшого количества низкокачественной и грубой шерсти. Кроме того, Спинеллини поручили передать контрагентам в Брюгге и Лондоне, что они имеют право выписывать аккредитивы только за наличные деньги.

Едва ли миссия Спинеллини увенчалась успехом, потому что, судя по дошедшим до нас письмам, старшие партнеры были очень недовольны отсутствием результатов, особенно неудачей при попытке получить 2500 дукатов от Джованни ди Дзаноби да Пино. Кроме того, они продолжали проявлять недовольство из-за того, что партии товаров, которые посылались на условиях консигнации, не перемещались с ожидаемой быстротой, корреспонденты медленно переводили деньги и держали избыточные рабочие остатки на счетах. Конечно, при взаимодействии с агентами трудность заключается в том, что принципал всегда более или менее зависит от их расположения и не может контролировать их так же, как своих факторов или свои филиалы.

Потеряв терпение, в 1436 г. старшие партнеры решили послать в Брюгге одного из своих самых надежных и способных своих служащих, Бернардо Портинари (1407–1455), сына Джованни д’Адоардо, который с 1417 до 1435 г. был управляющим венецианским филиалом. Сам Бернардо до Медичи служил у Никколо дельи Строцци. В 1435 г. он получал в год 100 дукатов. Бернардо послали под предлогом того, что необходимо было уладить самые вопиющие разногласия с корреспондентами Банка Медичи в Брюгге и привести в порядок книги, но на самом деле цель была гораздо шире: ему велели изучить местные условия и экономические перспективы, чтобы решить, благоприятна ли обстановка для учреждения филиала банка в Брюгге, а позже в Лондоне. Сомневаться в этом не приходится, поскольку данные ему письменные распоряжения – а они весьма подробны – сохранились в архиве Медичи.

Хотя Бернардо Портинари имел право сам решать, как ехать, ему велели выбрать самый безопасный маршрут и найти себе компаньонов. Если же он поскачет один, в сопровождении только своего слуги, такая поездка чревата «неприятными встречами». Лучше всего ему ехать через Женеву и Базель, где у Банка Медичи имелись филиалы и где он мог собрать полезные сведения, прежде чем отправляться к месту назначения. Добравшись до Брюгге, он должен был остановиться в доме Убертино де Барди, где его встретит Марко Спинеллини, которого заранее известили о его приезде. Первым делом Портинари надлежало ускорить продажу шелковых и парчовых тканей, которые были посланы компании «Убертино де Барди и K°.». Если придется, Бернардо уполномочили продать их по сниженным ценам, но запретили предоставлять долгосрочные кредиты без одобрения maggiori. Однако, если конъюнктура позволит, он имел право попросить, чтобы ему в Брюгге прислали часть нераспроданного шелка из филиалов в Базеле и Женеве, где тоже имелись малоподвижные запасы. Если возникнет спрос на специи, Бернардо должен был попросить, чтобы ему прислали партию из венецианского филиала с первым рейсом фламандских галер.

Ожидалось, что в Лондоне Бернардо Портинари будет следовать той же политике, что и в Брюгге: ускорит продажу товаров и перевод денежных средств, которые находились в руках корреспондентов. Выражалась надежда, что ему удастся прийти к взаимопониманию и преодолеть разногласия, возникшие между фирмой Борромеи и римским филиалом.

Портинари наделили полномочиями представлять не только старших партнеров, но все филиалы и отделения Банка Медичи, в том числе филиалы в Женеве и Базеле. Для того чтобы добиться от Джованни ди Дзаноби да Пино выполнения требований, Портинари снабдили особой генеральной доверенностью, по которой он имел право, в случае неуплаты долга, подать на неплательщиков в суд и даже получить предписание об аресте имущества.

Помня о том, что со временем в данных городах будут созданы филиалы Банка Медичи, Бернардо надлежало исследовать обстановку, выяснить, как обстоит на месте дело с торговлей и хождением переводных векселей, а также выяснить силу и финансовое положение иностранных торговых банков в Брюгге, особенно тех, кто занимался обменными операциями. Как обстоят там дела у флорентийцев? И каково их мнение об экономических перспективах? Старшим партнерам не терпелось узнать, по-прежнему ли суд в Брюгге соответствует своей репутации и осуществляет быстрое и беспристрастное правосудие, когда речь заходит об иностранных банках. Старшие партнеры беспокоились лишь о том, что возобновление Столетней войны путем втягивания в конфликт герцога Бургундского (на стороне Франции) вызовет репрессии и серьезно осложнит торговые отношения между Англией и Фландрией[90].

Вероятно, по возвращении во Флоренцию Бернардо Портинари удалось представить благоприятный отчет, потому что в 1438 г. его снова послали в Нидерланды. Хотя он поселился в Брюгге, в марте и августе того же года он посетил ярмарки в Антверпене. Среди прочего ему поручили доставить папские буллы о назначении. Одна из них касалась епархии в Лондоне, а другая – епархии в Или. Данные поручения подразумевали, что он должен получить в лондонской компании Борромеи значительную сумму в 2347 фунтов гроот 18 ш. 4 п. Кроме того, Портинари инкассировал переводные векселя и написал Антонио Салютати в Феррару, что он отправит в Базель или Женеву партию английских ноблей (золотых монет), спрятанных в тюках с сукном. Он по-прежнему оставался простым фактором, потому что, судя по записям в libro segreto Банка Медичи, филиал в Брюгге появился лишь 24 марта 1439 г. (н. с.). Тогда организовали коммандитное товарищество, в которое Медичи вложили 6 тыс. камеральных флоринов. Всю сумму предоставил римский филиал. В соответствии с флорентийским законом 1408 г., римский филиал вошел в товарищество на правах вкладчика-коммандитиста, чья ответственность ограничивалась суммой вклада. Неизвестно, сколько внес Портинари; скорее всего, ни гроша. Тем не менее ему причиталась 1/6 прибыли, а старшим партнерам совместно – остаток.

Таблица 67

Чистая прибыль филиала в Брюгге в 1439–1443 гг. по флорентийскому стилю (все суммы приводятся в фламандских фунтах гроот, за исключением сумм в последней колонке)

Таблица 68

Чистая прибыль отделений в Лондоне и Брюгге в 1447–1450 гг. по флорентийскому стилю (все суммы приводятся в фунтах стерлингов, за исключением сумм в последней колонке)

а Младшими партнерами были Джероццо де Пильи, которому причиталась /5 чистой прибыли, и Анджело Тани, которому причиталась 1/10 чистой прибыли.

б Долю младших партнеров распределяли следующим образом:

Симоне Нори – 87 ф. ст. 18 ш. 1 п.

Анджело Тани – 117 ф. ст. 19 ш. 9 п.

Джероццо де Пильи – 165 ф. ст. 4 ш.

Итого: 371 ф. ст. 1 ш. 10 п.

в Этот итог плюс 7183 счетоводных флорина 21 с. 9 д., итог из таблицы 67, дает в совокупности 17 788 счетоводных флоринов 12 с. 8 д., что соответствует цифре, приведенной в таблице 17.

В первые два года своего существования, 1439-й и 1440-й по флорентийскому стилю, дела в филиале в Брюгге шли довольно хорошо; чистая прибыль составила 670 фунтов гроот 3 п. После удержания резерва в размере 100 фунтов гроот Портинари получил 95 фунтов 3 п., а банк Медичи – 475 фунтов 1 ш. 2 п. И в последующие три года, 1441-1443-й, филиал показывал скромную прибыль (таблица 67). Однако за 1444–1449 гг. по флорентийскому стилю в libro segreto Банка Медичи нет ни следа какой-либо прибыли. Это значит, что прибыль между партнерами не распределялась. В 1450 г. филиал снова показал небольшую прибыль, которую суммировали с прибылью лондонского филиала. Поэтому сказать, сколько пришлось на долю Брюгге, невозможно (таблица 68). Почему филиал в Брюгге показывал такие плохие результаты в 1444–1450 гг.? Вопрос остается без ответа. Скорее всего, виновниками убытков стали должники, прекратившие платежи. Наверняка известно, что филиал в Брюгге терпел убытки из-за краха барселонских корреспондентов, банка «Джованни Вентури и Раккардо Даванцати и K°.», который обанкротился в 1447 г. Скорее всего, убытки были достаточно большими и поглотили существующие резервы, а также нераспределенную прибыль прошлых лет.

Барселона в то время оставалась важным рынком сбыта фламандского сукна, особенно более легких видов сукна из Верви. Филиал в Брюгге отправил туда одного из своих факторов, Аттавиано Альтовити, поручив ему попытаться вернуть хотя бы часть товаров, посланных «Вентури и Даванцати» на условиях консигнации. Удалось ли ему выполнить задание, неизвестно; возможно, его поездка вызвала только лишние расходы.

Судя по всему, Бернардо Портинари открыл контору в Лондоне и поставил во главе ее Анджело Тани, с которым он был хорошо знаком, потому что они вместе служили факторами в Венеции[91]. Так как Тани не говорил по-английски, его, к его большому разочарованию, не повысили в 1446 г., когда старшие партнеры решили учредить в Лондоне отдельную компанию, отделив ее от филиала в Брюгге. Вопреки своей обычной политике, они не выбрали управляющего из числа своих факторов, а пригласили человека со стороны. Прежде они поступили так лишь однажды, в 1416 г., когда назначили управляющим венецианским филиалом Джованни Портинари. В Лондоне их выбор упал на Джероццо де Пильи (1406 – после 1469), который говорил по-английски и очень хорошо знал лондонский Сити, поскольку некоторое время вел дела на Ломбард-стрит.

Капитал новой компании был установлен в размере 2500 фунтов стерлингов, из которых Козимо де Медичи и Джованни Бенчи совместно должны были предоставить 2166 фунтов 13 ш. 4 п., что равнялось 13 184 счетоводным флоринам 1 с. 10 д., а Джероццо де Пильи – оставшееся, то есть 333 фунта 6 ш. 8 п. В дополнение к содержанию в 100 ноблей (33 фунта стерлингов 6 ш. 8 п.) в год на расходы Пильи причиталась 1/5 прибыли в виде вознаграждения за труды. Как обычно в таких соглашениях, Пильи обязан был постоянно проживать в Лондоне, но ему не требовалось особого разрешения для того, чтобы ездить по делам в Саутгемптон, а также в Котсуолд и другие английские графства для закупки шерсти. Соглашение вступало в силу 1 июня 1446 г. и действовало 4 года, до 1 июня 1450 г. На самом деле условия относительно распределения прибыли так и не были исполнены, потому что вскоре в них внесли исправления. Чтобы умиротворить Анджело Тани, недовольного тем, что его не сделали управляющим, ему выделили 1/10 чистой прибыли; соответственно долю старших партнеров сократили с 4/5 до 7/10.

Когда Пильи уезжал из Флоренции, чтобы занять новую должность, его снабдили подробными инструкциями, в которых старшие партнеры установили правовые нормы и предупредили, кому можно ссужать деньги, а кому предоставлять кредит рискованно. Поскольку суть подобных распоряжений обсуждалась выше, в главе 5, повторяться нет необходимости.

Лондонское отделение под руководством опытного Джероццо де Пильи с самого начала преуспевало и в первые три года работы показало обнадеживающие результаты (таблица 68). На третий год старшие партнеры получили прибыль в размере приблизительно 25 % от инвестированного капитала. Зато дела в отделении в Брюгге шли так плохо, что Бернардо Портинари в 1448 г. отозвали во Флоренцию, и старшие партнеры расторгли соглашение с ним досрочно – они имели на то право. В корне изменив положение, существовавшее до 1446 г., они подчинили филиал в Брюгге лондонскому филиалу. Соответственно, 21 декабря 1448 г. заключили новое соглашение между «Пьеро ди Козимо де Медичи и Джероццо де Пильи и K°.» из Лондона, с одной стороны, и Симоне д’Антонио Нори, с другой стороны, с целью торговли и проведения банковских операций в Брюгге. Весь капитал в размере 2 тыс. фунтов гроот, или 1691 ф. ст. 3 ш. 4 п., предоставил лондонский филиал, но фактическое управление осуществлялось Симоне Нори под эгидой Анджело Тани. Прибыль распределялась следующим образом: 2 ш. 6 п. на фунт (1/8) – Симоне Нори и 17 ш. 6 п. – лондонскому отделению. Временное соглашение о партнерстве истекало через короткий период в 18 месяцев, или 1 июня 1450 г.

Наверное, следует отметить, что в данном случае образовалась пирамида, состоящая из трех слоев наложенных друг на друга компаний: наверху – Банк Медичи, где партнерами были Козимо де Медичи и Джованни Бенчи; посередине – лондонский филиал, где партнерами выступали Банк Медичи, Джероццо де Пильи и Анджело Тани; и внизу – филиал в Брюгге, который контролировался лондонским филиалом и управлялся Симоне Нори. То же справедливо и в отношении прибыли: Козимо де Медичи причиталось 3/4 прибыли Банка Медичи, а Джованни Бенчи – 1/4; Банк Медичи, в свою очередь, получал 7/10 прибыли лондонского филиала; и, наконец, лондонскому филиалу причиталось 7/8 прибыли филиала в Брюгге.

1 июня 1450 г., когда истек срок действия обоих соглашений, в Брюгге и Лондоне, их не стали продлевать и снова круто изменили ситуацию. Филиал в Брюгге получил независимость от лондонского филиала. Образовали два отдельных коммандитных товарищества. В то же время Анджело Тани и Симоне Нори поменялись местами: Тани перевели из Лондона в Брюгге, а Нори, который находился в Брюгге, послали в Лондон на место Тани. Капитал филиала в Брюгге установили в размере 3 тыс. фламандских фунтов гроот, из которых Банк Медичи предоставил 2160 фунтов, Джероццо де Пильи 540, а Анджело Тани – 300 фунтов (таблица 15). Капитал лондонского филиала был гораздо меньше: он составлял 1000 фунтов стерлингов, из которых 800 фунтов внесли старшие партнеры (Козимо и Джованни Бенчи совместно), а остальное – Джероццо де Пильи. Симоне Нори, хотя и был партнером, не внес ничего, «кроме своей персоны», и получал долю прибыли в вознаграждение за труды управляющего: как известно, такая практика являлась обычной для Банка Медичи.

Судя по сохранившимся образцам, деловые письма, посланные из лондонского коммандитного товарищества, подписывались следующим образом: «Симоне Нори и компания в Лондоне». По тому же образцу коммандитное товарищество в Брюгге называлось «Аньоло Тани и компания в Брюгге». Следовательно, в названиях филиалов в Брюгге и Лондоне фамилия Медичи уже не использовалась. Судя по этому признаку, Медичи не были уверены в будущем филиалов; возможно, они подумывали о том, чтобы совсем уйти из Нидерландов и Англии. Очевидно, так же считали и предпринимательские круги. Поступок Медичи не способствовал сохранению их репутации и вызвал неблагоприятные замечания завистливых конкурентов. По словам Нори, некоторые злонамеренные итальянцы «каркают, как вороны».

Лондонский филиал в 1451–1480 гг

После 25 марта 1451 г. лондонский филиал и филиал в Брюгге разошлись, и несколько лет их пути не пересекались. Целесообразно поэтому на какое-то время остановиться на судьбе лондонского подразделения. Джероццо де Пильи, правда, по-прежнему оставался партнером в обоих филиалах, но, по правовым нормам, существовавшим для коммандитных товариществ, он предоставил фактическое управление младшим партнерам, Тани и Нори. Поскольку по соглашению от него не требовалось проживать на месте, он вернулся во Флоренцию, хотя и не совсем вышел в отставку; будучи человеком добросовестным, он приезжал в Англию и во Фландрию с инспекцией и пробыл там больше года. Известно, что в Брюгге он прибыл 29 октября 1453 г., а во Флоренцию вернулся в ноябре или декабре 1454 г. После того он постоянно проживал во Флоренции; возможно, возраст и болезни не дали ему совершить еще одно утомительное путешествие верхом. Скорее всего, он продолжал консультировать старших партнеров относительно положения дел в Англии и Фландрии и рекомендовал проявлять осторожность. В свете последующих событий остается лишь гадать, насколько они следовали его советам.

Одной из целей поездки Пильи в Брюгге, очевидно, было превращение коммандитного товарищества в обычное товарищество, в название которого вернулись бы имя и торговая марка Медичи. Нори хотелось, чтобы старшие партнеры образовали обычное товарищество для защиты своей чести и репутации в Лондоне. Однако в том случае, если бы они отказались так поступить, он соглашался дослужить до окончания действия своего контракта. В конце концов, заявлял Нори, он гордится своей репутацией и тем, что, «хотя он итальянец», его любят в Сити. Наверное, правильнее было бы употребить слово «терпят», потому что в то время англичане испытывали сильное предубеждение против иностранцев. Особенно плохо обитатели Сити относились к «ломбардцам», считая их агрессивными захватчиками. Они не останавливались ни перед чем, чтобы вытеснить итальянцев из контроля над морской торговлей. Распространенные настроения нашли выражение в поэме Libelle of Englyshe Polycye (1436). Ее автор изливает ярость на венецианцев и флорентийцев, которые на своих галерах привозят «обезьян и шлюх, безделушки и отбросы», а вывозят жизненную основу Англии – ее драгоценную шерсть.

В самом деле, шерсть считалась главной статьей английского экспорта, хотя с ростом экспорта сукна количество шерсти неуклонно сокращалось. Но флорентийцам нужна была шерсть; в гораздо меньшей степени их интересовали свинец, олово, медные подсвечники и некоторые другие товары. Они покупали мало сукна; однако в переписке Медичи время от времени встречаются слова suantoni (сукно из Саутгемптона) и charisea (грубое домотканое сукно). В принципе, монополией на экспорт шерсти обладала Компания купцов-стапельщиков Кале. Именно в этот город свозились все запасы шерсти, которой торговала компания. Допускались лишь два исключения из правила: во-первых, грубую шерсть из Шотландии и с севера Англии можно было напрямую из Бервика и Ньюкасл-он-Тайна посылать в Брюгге и Мидделбург, не завозя ее в Кале; во-вторых, по особому разрешению, выданному королем, можно было экспортировать шерсть в любое место через Гибралтар. Конечно, какое-то количество шерсти итальянцы покупали у Компании купцов-стапельщиков Кале, а оттуда по суше переправляли ее в Ломбардию. И все же основная часть шерсти приобреталась по королевской лицензии. Ее доставляли на галеры, которые выходили из Сандвича или Саутгемптона. Конечно, такая торговля возбуждала стойкое противодействие участников Компании купцов-стапельщиков Кале, которые считали действия итальянцев нарушением их монополии. В этом состояла одна из главных причин, почему итальянцы не пользовались любовью в Сити; периодически там даже вспыхивали антиитальянские мятежи. С течением времени получить лицензию на вывоз шерсти становилось все труднее; их можно было добыть лишь в обмен на услуги, оказанные королю. Из всех услуг король больше всего ценил займы, и его спрос на займы не уменьшался. Такая услуга стала еще более насущной с началом Войны Алой и Белой розы, которая вспыхнула в мае 1455 г. и с перерывами продолжалась до 1485 г. Война опустошала королевскую казну. Вот на каком фоне разыгралась трагелия лондонского филиала Банка Медичи.

Отказать королю было невозможно: флорентийские галеры почти всецело зависели от груза шерсти на обратном пути, а у Фландрии, как уже объяснялось, сложился очень неблагоприятный баланс в торговле с Италией, и ей нечего было предложить в качестве обратного груза. Галеры приходили в Слёйс или вставали на рейде в Зеландию главным образом для того, чтобы разгрузить экспортные товары. Затем они шли в Саутгемптон, где разгружали остальное и принимали на борт партии шерсти с небольшим количеством олова или свинца в качестве балласта. Будь все по-другому, галеры сначала заходили бы в Саутгемптон и уже оттуда отправлялись во Фландрию. Причина очевидна: для того, чтобы загрузить или разгрузить корабль, вначале он должен быть пустым.

Доступные доказательства не оставляют места для сомнений. В переписке упоминается несколько маршрутов следования флорентийских галер. Во всех конечным пунктом называется Саутгемптон, а Слёйс считался портом захода только для рейсов, отбывающих в дальнее плавание. То, что Саутгемптон гораздо ближе, чем Слёйс, если плыть со стороны мыса Финистерре к Ла-Маншу, не играет никакой роли. Даже в наши дни, по морским обычаям, обратный отрезок пути начинается после того, как корабль принимает на борт входной груз, и не раньше: дело не в расстоянии, а в погрузке и разгрузке. Если этого доказательства недостаточно, в главе 7 приводятся перечни грузов флорентийских и бургундских галер. До 1464 г. флорентийские галеры, в противовес генуэзским карракам, с трудом заполняли трюмы даже во время заграничных рейсов, потому что специи и предметы роскоши, хотя и стоили очень дорого, занимали мало места. После 1464 г. ситуация в корне изменилась: главным грузом на заграничных рейсах из Италии стали папские квасцы, а главным импортируемым грузом – шерсть. Как-то в Северном море захватили бургундскую галеру, когда она шла от острова Валхерен в Англию. Оказалось, что лишь малая толика перевозимого груза на галере предназначалось для Италии. Основную часть составляли квасцы, которые перевозили в Саутгемптон, и немного предметов роскоши (парча, золотая нить), которые направлялись туда же.

Управляющих филиалами в Лондоне и Брюгге постоянно волновало, как выплатить долги Италии. Филиал в Брюгге обычно пополнял счет в Испании, но этого было недостаточно для покрытия дефицита. В письме от 4 октября 1453 г. Симоне Нори делился своими мыслями: «Как вам известно, нам здесь (в Италии. – Авт.) всегда нужны средства». И Томмазо Портинари, управляющий филиалом в Брюгге, в письме от 9 ноября 1464 г. поздравлял самого себя с тем, что он рассчитывал добыть партию шерсти, которую можно обменять на квасцы. Хотя управляющие Банком Медичи прекрасно понимали, что когда-нибудь долги придется возвращать, едва ли они до конца сознавали, что стойкий торговый дисбаланс в международных отношениях порождал экономическую проблему первой величины, которую не в силах были разрешить предприниматели, пусть даже и способные, в пределах одной компании.

К сожалению, после Джероццо де Пильи управляющие Банком Медичи в Лондоне отнюдь не отличались выдающимися способностями. Как представляется, лучшим из них был Симоне Нори, но он отличался мягким, покладистым характером, и ему недоставало важного качества: жесткости на переговорах и умения выторговать лучшие условия. Сначала все шло довольно неплохо, поскольку денежные средства еще не ушли на займы королю. Дела развивались хорошо. В конце лета 1453 г. Нори верхом поехал в Котсуолд, чтобы купить шерсть. Он собирался купить всего 60 мешков, но, поскольку настриг оказался необычно большим, а цены низкими, по 11 марок (7 ф. ст. 6 ш. 8 п.) за мешок, он не сумел удержаться от искушения и купил 100 мешков. Шелковые ткани из Флоренции пользовались большим спросом. В то время шелка лучше продавались в Лондоне, чем в Брюгге, – скорее всего, благодаря подготовке к крещению принца Эдуарда, сына Генриха VI и Маргариты Анжуйской. Рождения наследников и свадьбы в королевской семье всегда были поводом для праздников и пышных нарядов.

Нори неплохо ладил с Джероццо де Пильи, своим непосредственным начальником. Ожидалось, что он будет тесно сотрудничать с Брюгге, но на деле отношения двух филиалов не отличались сердечностью. По словам Нори, «наши» в Брюгге не уделяли должного внимания его поручениям и плохо обслуживали его филиал. Анджело Тани, жаловался Нори, не любит признавать свои ошибки, и «у него на поясе всегда висят ножницы», которыми он отсекает любую критику. Его правая рука, Томмазо Портинари, также обидчив и «сразу впадает в гнев». Кроме того, Нори утверждал, что на Брюгге постоянно висит задолженность примерно в 2 тыс. ф. ст. из-за тратт и покупок английской шерсти. Можно с уверенностью предположить, что шерсть покупалась для того, чтобы расплатиться по счетам в Италии.

К радости Нори, 25 марта 1454 г., когда Джероццо де Пильи еще находился в Брюгге, коммандитное товарищество преобразовали в обычное товарищество. Изменения не коснулись ни инвестированного капитала, ни распределения прибыли. Соглашение было рассчитано на 4 года, срок его действия заканчивался 24 марта 1458 г. Единственное изменение связано с названием компании, которая стала именоваться «Пьеро де Медичи, Джероццо де Пильи и компания из Лондона». Вероятно, тогда лондонский филиал еще приносил прибыль. Однако с началом Войны Алой и Белой розы прибыль исчезла: война оказала неблагоприятное действие на деловую конъюнктуру и сильно сократила количество клиентов Банка Медичи в обоих лагерях.

Эдуард IV, узурпатор, не мог себе позволить восстанавливать против себя общественное мнение или пренебрегать коммерческими интересами, игравшими такую важную роль и в Сити, и в парламенте. Чтобы умиротворить английских купцов и сукновалов, ему пришлось дать согласие на закон 1463 г., в котором, под предлогом борьбы с «праздностью», иностранцам запрещалось скупать английскую шерсть. Кроме того, иностранным гражданам, в том числе натурализовавшимся, запрещалось доставлять шерсть в любое место, кроме Кале. Тем самым отменялась лицензионная система. Но Эдуарду IV нужны были все деньги, какие он мог наскрести. Хотя закон 1463 г. он не отменял, на следующий год ему удалось вставить еще в один закон небольшой пункт, который исключал шерсть из государственного регулирования, если она «выходит из наших владений через Гибралтар». Таким образом, лицензионная система была восстановлена в прежнем виде. По сути Эдуард IV по-прежнему выдавал экспортные лицензии, просто, видимо, не так щедро, как раньше.

Для того чтобы получить драгоценное разрешение на вывоз шерсти, Симоне Нори и в большей степени его преемник, Герардо ди Бернардо Канигьяни (1424–1484), вынуждены были все больше и больше давать ему в долг. Вскоре убытки начали расти, а оборотный капитал оказался замороженным из-за кредитов, что наносило еще больше ущерба рентабельности.

К 1457 г., если верить налоговой декларации Героццо де Пильи, убытки поглотили весь капитал. Однако ликвидация компании 24 марта 1458 г. оказалась не такой катастрофой, как ожидалось, потому что активы примерно равнялись пассивам. Серьезные трудности начались только после 1461 г., когда на престол взошел Эдуард IV. Конечно, дело усугублялось тем, что Медичи не могли получить долги со сторонников дома Ланкастеров, таких, например, как Роберт, лорд Хангерфорд, который должен был Банку Медичи крупную сумму. Ее пришлось заплатить за его выкуп после того, как он попал в плен к французам в битве при Кастильоне и в 1453–1459 гг. сидел в тюрьме.

В начале 1460-х гг. Симоне Нори проводил много времени в Италии. Видимо, английский климат был вреден для его легких. Почти весь 1461 г. его не было в Лондоне; в марте 1464 г. он совершил еще одну поездку во Флоренцию и вернулся лишь год спустя, в мае 1465 г. После возвращения в Лондон он тяжело заболел (декабрь 1466) и после того едва ли мог заниматься делами. Как только он окреп и смог отправиться в путь, он уехал во Флоренцию и в Англию больше не возвращался. В 1469 г. Нори был еще жив, так как заполнил налоговую декларацию катасто, но, видимо, вскоре после этого он умер. Из-за того что он не только участвовал в прибылях лондонского филиала, но и делил убытки, его сводному брату Франческо Нори достались в наследство одни долги.

Пока Симоне Нори не было в Лондоне, бремя управления легло на плечи его помощника, Герардо Канигьяни. Именно он навлек на филиал беду. Канигьяни больше стремился втереться в доверие к Эдуарду IV, чем верно служить своим хозяевам. Будучи не в силах или не желая сопротивляться давлению, он предоставлял королю один заем за другим. Правда, Канигьяни находился в затруднительном положении: получить новые лицензии на вывоз шерсти можно было, только предоставив новые займы. Тогда принято было возвращать займы с помощью лицензии на вывоз определенного количества мешков шерсти, свободного от всех пошлин и сборов. Так, 26 апреля 1464 г. Эдуард IV, в обмен на заем в 800 марок, или 533 ф. ст. 6 ш. 8 п., предоставил Канигьяни право беспошлинно вывезти 200 мешков шерсти из Лондона или Сандвича в Кале, а оттуда в Италию. Так как пошлина для иностранцев составляла 4 марки за мешок, заем автоматически погашался после погрузки количества мешков, указанного в лицензии. Займы в такой форме, пусть на скромные суммы, опасности не представляли, чего нельзя сказать о крупных займах, если они не были полностью и надежно обеспечены залогами или уступками.

К 1465 г. положение лондонского филиала настолько ухудшилось, что, когда истек срок действия существующего партнерского соглашения, Пьеро ди Козимо де Медичи отказался продлевать его. Скорее всего, Томмазо Портинари убедил Козимо вступить с ним в коммандитное товарищество, а в качестве полных товарищей привлечь Джованни де Барди и Герардо Канигьяни. Этому коммандитному товариществу суждено было просуществовать три года, с 25 марта 1466 г. по 24 марта 1469 г.; оно называлось «Герардо Канигьяни и Джованни де Барди», без упоминания других партнеров и использования торговой марки. Капитал составлял 2 тыс. ф. ст., из которых 900 фунтов предоставил Пьеро де Медичи, 500 фунтов Томмазо Портинари и по 300 фунтов – каждый из полных товарищей. После удержания 10 % прибыли на благотворительность и богоугодные дела остаток надлежало распределить следующим образом: Пьеро де Медичи причиталось 8 ш. 4 п. на фунт, Портинари 5 ш. на фунт, а Канигьяни и Барди – по 3 ш. 4 п. на фунт. В дошедшем до нас партнерском соглашении содержатся обычные статьи, определяющие обязанности полных товарищей и ограничивающие их права. Что характерно, в тексте соглашения не назван лимит, в пределах которого разрешалось предоставлять займы королю. Поскольку товарищество было коммандитным, ответственность Пьеро де Медичи и Томмазо Портинари, разумеется, ограничивалась их первоначальным взносом (плюс нераспределенная прибыль).

В то время еще жив был Героццо де Пильи, который был партнером с самого начала, то есть в течение 20 лет. Он благоразумно решил выйти из компании, по возможности минимизировав ущерб для себя. В результате он заключил соглашение с Пьеро де Медичи, по которому Пильи выплачивали 1500 флоринов при окончательном расчете и он освобождался от дальнейшей ответственности как в связи с Лондоном, так и в связи с Брюгге. Он сделал умный ход, особенно зная, что к его советам перестали прислушиваться или ими явно пренебрегают.

Из-за пробелов в сохранившихся документов неизвестно, вступило ли в полную силу соглашение о создании коммандитного товарищества, образованного 2 августа 1465 г., как планировалось, с 25 марта 1466 г. Даже если так, оно вряд ли просуществовало полных три года, оговоренные в соглашении. По мнению бельгийского историка Армана Грунцвейга, Джованни д’Аньоло ди Дзаноби ди мессер Андреа де Барди (ок. 1433–1488), оценив риски данного предприятия, предпочел уклониться от такой серьезной ответственности и оставил единственным управляющим Герардо Канигьяни. Скорее всего, два управляющих, едва начав работать вместе, разошлись во взглядах на проводимую стратегию. Во всяком случае, сохранилось письмо от Джованни де Барди, написанное из Брюгге 27 февраля 1470 г., из которого ясно, что в то время он еще занимался делами Медичи в Англии. После реставрации Генриха VI 22 февраля 1470 г. он добился для себя и трех своих клерков королевской охранной грамоты и гарантии, что пошлина на шерсть останется на уровне 4 марок (2 ф. ст. 13 ш. 4 п.) за мешок. В 1482 г. Джованни де Барди еще занимался делами на Ломбард-стрит. В тот период Эдуард IV предоставил «Джону де Бард» в возмещение долга в 200 ф. ст., или 300 марок, право экспортировать 75 мешков шерсти, свободной от пошлины в 4 марки за мешок, при условии вывоза через Гибралтар. 11 января 1488 г., когда Джованни де Барди умер во Флоренции, Галеаццо ди Франческо Сассетти называл его «великим купцом, а в частной жизни – достойным и честным человеком». Нет доказательств того, что Джованни де Барди в какой-то мере ответственен за трудное положение лондонского филиала Банка Медичи. Возможно, удалось бы избежать серьезных бед, если бы Пьеро ди Козимо прислушивался к советам Барди, а не ставил на Канигьяни.

Судя по хронике Бенедетто Деи, персонал лондонского филиала около 1470 г. состоял не более чем из четырех человек: Герардо Канигьяни, Лоренцо Бардуччи, Лоренцо Оттавани и Якопо дель Дзаккериа. После Канигьяни самым известным из этой группы в Англии, наверное, является Лоренцо Бардуччи, которого англичане называли Лоренсом Бардоче. Прослужив фактором в Брюгге с 1455 до 1461 г. или позже, он был переведен в Лондон и оказался в подчинении Канигьяни, когда последний разорвал отношения с Медичи. В 1468 г. он принимал участие в переговорах по поводу приданого Маргариты Йоркской, сестры Эдуарда IV, помолвленной с Карлом Смелым, герцогом Бургундским. В 1480 г. Бардуччи арестовали за долги, как партнера Канигьяни, но вскоре освободили, потому что ему удалось доказать, что он был простым фактором и получал заработную плату.

В 1467 г. дела в лондонском филиале Банка Медичи шли так плохо, что Пьеро ди Козимо, по совету Сассетти, решил послать в Лондон Анджело Тани с приказом привести дела в порядок и приступить к ревизии бухгалтерских книг. Приехав в начале января 1468 г., Тани обнаружил, что Эдуард IV должен филиалу фантастическую сумму в 8500 ф. ст., на что Канигьяни уже пустил средства из нескольких источников дохода и получил разрешение на экспорт шерсти с условием, что пошлина в размере 4 марок за мешок будет вычитаться из суммы долга до его полного погашения. Таким образом, погашение долга шло, но постепенно и, по мнению Тани, слишком медленно. Кроме того, король был должен Банку Медичи еще 2 тыс. ф. ст., обеспеченные разными залогами, но не льготами. В целом финансовое положение лондонского филиала оказалось совсем не радужным, и Тани намекал: если штаб-квартира и другие подразделения срочно не окажут Лондону помощи, филиал окажется на грани банкротства. «Я прекрасно понимаю, – едко писал он Пьеро ди Козимо 12 февраля 1468 г., – что мне поручили оживить труп; тем не менее я надеюсь добиться успеха, если вы и Томмазо (Портинари) сделаете, как я прошу».

По оценке Тани, задолженности покрывались активами. В дополнение к королевскому долгу, который в сумме равнялся 10 500 ф. ст., имелись другие долги на 1000 ф. ст., сделанные англичанами, главным образом лордами, и на 7 тыс. ф. ст. долга в виде товаров (шерсти и сукна), посланных по консигнации в флорентийское отделение и филиалы в Брюгге и Милане. Что касалось королевского долга, Тани не рассчитывал в первый год вернуть более 2500 ф. ст. Англичане, возможно, не были безнадежными должниками, но Тани считал, что получить у них деньги будет трудно и выплаты затянутся. В пассиве имелась значительная сумма, которую Лондон задолжал римскому филиалу – у того в очередной раз возникли трудности с переводом денег. В составе же активов основную массу составляли деньги, занятые под высокую ставку в 12 или 14 % годовых. Такой была общая картина. В то время как активы по большей части были труднореализуемыми и не приносили дохода, выживание филиала зависело от заемных средств, и процентная ставка «поглощала его богатство». Чтобы выбраться из трясины, Тани не видел другого выхода, как попросить короля ускорить выплату долга и расширить поставки шерсти и сукна на континент, особенно в Италию.

В связи с первым пунктом программы Тани надеялся, что ему удастся получить часть денежных ассигнований, выделяемых парламентом, и был согласен на погашение долга шерстью и сукном. Хотя Эдуарда IV беспокоило возможное недовольство со стороны Уорика, король всерьез попытался ликвидировать свою задолженность Медичи. Он передал им часть прибыли от парламентских ассигнований и распорядился произвести поставки шерсти и сукна. Благодаря беспошлинному вывозу Тани надеялся сократить долг на 2500 ф. ст. Его надежды оказались слишком радужными. Чтобы сохранить благосклонность Эдуарда IV, Медичи пришлось предоставлять ему новые займы. Самый крупный, на 2600 ф. ст., выдали в ноябре 1468 г. Более того, они не могли удержаться от искушения и продали королю в кредит на 1000 ф. ст. шелковых тканей. Шелк понадобился в связи со свадьбой сестры короля и Карла Смелого, которую с большой пышностью отпраздновали в Дамме, неподалеку от Брюгге, в воскресенье, 3 июля 1468 г. Тем не менее каких-то успехов достичь удалось, и амортизация старого долга превзошла сумму новых долгов. Очевидно, в декабре 1468 г. произвели расчет, после которого непогашенный остаток по старому долгу составил 3225 ф. ст. 6 ш. 8 п. Такая цифра приводится в грамоте за 8 января 1469 г.

Как ни странно, вторую часть спасательной операции Тани оказалось выполнить труднее, чем первую. Тани попросил у Франческо Сассетти аванс в размере 3 тыс. ф. ст. на товары, посланные по консигнации в другие подразделения Банка Медичи. Однако к просьбам Тани не прислушались. Сассетти, скорее политик, склонный к компромиссам, чем лидер-предприниматель, вместо денег щедро осыпал его советами. Немного преувеличивая, Тани жаловался Лоренцо де Медичи: «Нам нужна помощь, а не советы; здесь нам дают множество советов, так как юристы составляют одну четверть населения этой страны… – И далее: – Перед моим отъездом (из Италии. – Авт.) все обещали творить чудеса, но теперь все глухи». Самый благоприятный ответ пришел из Милана, от Пиджелло Портинари, который заявил о своей готовности принять больше шерсти и сукна, обещал быстро продать их и вернуть деньги. Его брат Томмазо также шел навстречу, хотя он мог бы сделать больше. И все же, если бы не его помощь, скорее всего, лондонский филиал не устоял бы. Франческо Нори из Лиона и пальцем не шевельнул, а Джованни Торнабуони из Рима, как обычно, видел лишь свои проблемы и свои непосредственные интересы. Он отказался принять сукно в счет оплаты лондонской задолженности. Затем, в 1469 г., он вдруг встревожился, потому что задолженность достигла 40 213 флоринов, или 6702 ф. ст., без всякой надежды на урегулирование. Торнабуони поехал во Флоренцию и, при попустительстве Сассетти захватил шерсть и сукно, которые Тани прислал по консигнации на бургундских галерах. Партия предназначалась филиалу в Брюгге. Эти поспешные и незаконные действия стали источником дальнейших трений. Короче говоря, никакой координации усилий не наблюдалось, команда не сработалась; просто чудо, что фургон не увяз в болоте.

Выполнив задание, Анджело Тани в сопровождении Томмазо Портинари весной 1469 г. вернулся в Италию. Скорее всего, он был доволен, потому что ему удалось спасти лондонский филиал и снова поставить его на ноги. Однако во главе филиала по-прежнему стоял ненадежный Канигьяни. Более того, успех миссии Тани во многом зависел от сохранения мира в раздираемой распрями Англии. А именно этого и не случилось, потому что вскоре Война Алой и Белой розы вспыхнула с новой силой. Ричард Невилл, граф Уорик, по прозвищу «делатель королей», перешел на сторону ланкастерцев, сверг Эдуарда IV и отправил его в ссылку, а Генрих VI на несколько месяцев вернулся на престол (октябрь 1470 – март 1471 гг.). Во время этой короткой реставрации агенты Медичи не докучали королю, потому что Генрих взял под свою защиту Герардо Канигьяни, Лоренцо Бардуччи «и всех остальных из братства Медичи». Но, естественно, он отказался платить по долгам узурпатора. Поэтому Канигьяни, скорее всего, с облегчением встретил возвращение Эдуарда IV. Последний, разгромив своих противников, снова взошел на английский престол. Однако Медичи почти не получили преимуществ от его победы. Почти все их клиенты, как йоркисты, так и ланкастерцы, погибли в сражениях при Барнете и Тьюксбери. Сам король еще глубже залез в долги и имел меньше возможностей расплатиться, чем раньше. 30 августа 1471 г. он признал, что должен Канигьяни 6600 ф. ст. Он предоставил ему обычную лицензию на беспошлинный экспорт шерсти в зарубежные страны через Гибралтар. Сумму пошлин следовало вычитать из долга. Возможно, сколько-то шерсти и было вывезено по этой лицензии, но подвигам Анджело Тани не суждено было повториться. Обстановка в Англии казалась такой безнадежной и нестабильной, что в 1472 г. Медичи решили выйти из дела и разорвать соглашение с Герардо Канигьяни.

Чтобы угодить Франческо Сассетти, Томмазо Портинари согласился, что филиал в Брюгге примет на себя активы и пассивы лондонской компании, в том числе долги Эдуарда IV с сомнительными перспективами погашения. Последний 6 июня 1475 г. признал, что еще должен 5 тыс. ф. ст. Лоренцо и Джулиано де Медичи, Томмазо Портинари и их агентам, и выдал им обычную грамоту, уполномочивавшую их экспортировать шерсть, а таможенную пошлину (4 марки за мешок) использовать в счет погашения долга. Сделка между Сассетти и Портинари безусловно состоялась за спиной Анджело Тани, который, напомним, был партнером филиала в Брюгге, но не в Лондоне. Узнав о произошедшем, Тани выразил решительный протест, в котором снова и снова подчеркивал, что отделения в Брюгге и Лондоне суть отдельные юридические лица и что он ни в коей мере не отвечает за убытки лондонского филиала. Несомненно, в этом отношении он был прав, однако его письмо не понравилось Франческо Сассетти, который любил всевозможные уловки, способные оттянуть принятие неприятных решений. Как показала практика, такой подход не способствовал решению проблем, а в конце концов лишь усугублял их. Как справедливо указывал Тани, взяв на себя обязательства лондонского филиала, Брюгге принимал на себя и выплату процентов, что становилось постоянным бременем и серьезно сокращало потенциальный доход. Более того, в том числе эта причина в 1478 г. привела филиал в Брюгге к краху. И только тогда убытки лондонского филиала, составившие 51 533 флорина, наконец списали.

Что случилось с Герардо Канигьяни, или Джерардом Канициани, как его называли в Англии? Вскоре после того, как он разорвал отношения с Медичи, он получил у своего доброго друга Эдуарда IV разрешение на натурализацию для себя и своих наследников (3 ноября 1473 г.). Через несколько дней он женился на богатой англичанке, кавалерственной даме Элизабет Стоктон, и стал сельским сквайром, потому что король, в обмен на сумму в 360 ф. ст., даровал ему поместье Грейт-Линфорд в Бакингемшире с патронатом над приходской церковью. Очевидно, Канигьяни вступил в Корпорацию торговцев шелком и с тех пор называл себя «купцом, гражданином и торговцем шелком из Лондона, прежде состоявшим в компании Медичи из Флоренции, фактором и уполномоченным названной компании». Кстати, Канигьяни утверждал, что никогда не являлся партнером компании.

Узнав, что Канигьяни так процветает и сделал столь блестящую партию, Томмазо Портинари решил, что последний должен компенсировать часть убытков, понесенных из-за его ненадлежащего управления. Для достижения цели разработали хитроумный план, граничивший с мошенничеством. В Лондон послали Кристофоро, или Кристолано, Спини, подручного Томмазо Портинари. Тот лестью убедил Канигьяни помочь ему организовать крупное предприятие по закупке шерсти по лицензии на 6600 ф. ст., предоставленной Эдуардом IV 30 августа 1471 г. Так как Канигьяни пользовался доверием у торговцев шерстью, Спини просил его стать поручителем за купленную у них шерсть, всего 711 мешков и 20 нагелей – количества достаточного, чтобы заполнить трюм галеры. Спини сделал первоначальный взнос. Едва груз отбыл из Саутгемптона, как Спини сбросил дружелюбную личину и отказался от дальнейших платежей, заявив, что остаток вычтут из суммы, которую Канигьяни задолжал компании Медичи. Последний, поняв, что его одурачили, подал прошение в суд лорда-канцлера, требуя судебного предписания на арест Спини и запрета ему покидать страну. Очевидно, его просьбу удовлетворили. Однако Канигьяни, боясь репрессий по отношению к родне, оставшейся во Флоренции, вынужден был освободить Спини и позволить ему вернуться в Брюгге.

13 января 1475 г. Канигьяни получил от Эдуарда IV охранную грамоту сроком на 5 лет для себя самого, своих слуг и своего имущества против «Кристофера Спайна» и других флорентийских купцов, близких к Медичи. Они, как было сказано королю, собирались докучать Канигьяни «без уважительных и законных оснований» из-за услуг, которые он оказывал королевской власти, и его женитьбы на англичанке. Канигьяни немного исказил факты. Кроме того, он подал иск в суд, который вынес вердикт 25 февраля 1475 г. По нему Медичи должны были заплатить 2 тыс. ф. ст., которые они остались должны английским торговцам шерстью. Оставшиеся 952 ф. ст. на судебные издержки платил Канигьяни. Как бы там ни было, королевский долг Медичи сократился с 6600 до 5 тыс. ф. ст. Эта сумма фигурировала в официальном документе от 6 июня 1475 г., поскольку пошлина за 711 мешков шерсти составляла более 1600 ф. ст. Канигьяни написал жалобу Лоренцо Великолепному, утверждая, что Спини «достоин доверия меньше, чем турок». Прочитав это, Лоренцо, должно быть, криво усмехнулся и пожал плечами.

Хотя после роспуска компании с Герардо Канигьяни лондонский филиал перестал существовать как независимое предприятие, известно, что в 1473 г. Медичи заново открыли контору в Сити. Они не могли обойтись без такой конторы, поскольку торговали шерстью. Это новое предприятие, в противовес старому, которое переживало процесс ликвидации, имело статус дополнительного отделения филиала в Брюгге и подчинялось управлению Томмазо Гвидетти. Решающее доказательство представляет баланс от 12 ноября 1477 г., который обнаружен в архиве Медичи. Судя по нему, ресурсы нового предприятия были довольно значительными и составляли почти 3750 ф. ст., крупную сумму в XV в.

На обеих сторонах баланса бросаются в глаза счета зарубежных корреспондентов, стандартная черта всех финансовых документов Банка Медичи и других итальянских торговых банков того периода. В составе активов самой крупной суммой, причитающейся со стороны зарубежного банка-корреспондента, стала позиция в 554 ф. ст. 17 ш. 1 п., отнесенная на специальный счет компании Медичи и Портинари в Брюгге за поставки шерсти. Есть еще два счета той же фирмы, один счет ностро с балансом в 171 ф. ст. 15 ш. 1 п. и один счет лоро с балансом в 303 ф. ст. 2 ш. 6 п., так что общий долг достигал почти 1030 ф. ст. «Наши» во Флоренции были должны еще 520 ф. ст., почти наверняка за шерсть, доставленную в Пизу на галерах. Еще один важный счет, связанный с зарубежными банками-корреспондентами, – позиция приблизительно на 118 ф. ст., отнесенная на счет Джованни Фрескобальди и Филиппо Нерли из Венеции. Наверное, стоит также отметить, что лондонский филиал поддерживал активные деловые отношения с компанией Бартоломео Маркионни из Лиссабона, откуда поступали по коносаменту сахар и вино.

Таблица 69

Баланс лондонской конторы Банка Медичи, 12 ноября 1477 г. (все суммы приводятся в фунтах стерлингов).

* Речь идет об охранной грамоте от 5 июня 1475 г.

В активе самой большой суммой, представленной к оплате зарубежному корреспонденту, является сумма почти в 333 ф. ст. в связи с переводными векселями, выписанными на венецианский банк «Федериго де Приоли и K°.». Может быть, в лондонском филиале не хватало оборотного капитала и там решили добыть средства, продав переводные векселя? Второй по величине является сумма в 287 ф. ст.; возможно, она представляет собой прибыль от поставки коринки, посланной по коносаменту компании Медичи в Венеции. Далее, имеется остаток в 82 ф. ст. 17 ш. 6 п., записанный на счет Фрескобальди и Нерли и почти равный их дебетовому сальдо. В активе римского филиала записано всего около 60 ф. ст., ничтожная сумма – возможно, потому, что римский филиал предпочитал иметь счет в компании, не связанной с Банком Медичи: Джованни Торнабуони не всегда проявлял покладистость. Единственной оставшейся важной позицией служит сумма в 116 ф. ст., которая связана с партией сахара, принадлежащей Бартоломео Маркионни из Лиссабона.

Судя по балансу, пассивы включают 1111 ф. ст., подлежащие оплате английским купцам. Несколько из них, что вполне естественно, были торговцами шерстью, которые прочесывали свои округа, собирали шерсть и перепродавали ее либо экспортерам в Италию, либо отечественным купцам в Кале. Хотя у Медичи не было депозитного банка в Лондоне, они принимали вклады, подлежащие оплате «по требованию». В разделе «Пассивы» имеется позиция на 666 ф. ст. (ровно 1000 марок), которая, возможно, отражает таможенные пошлины, подлежащие вычету из долга короля. Другие позиции понятны без объяснений, например, «Вознаграждение брокерам» или «Аккредитивы, оплаченные авансом». В Лондоне, как и в Брюгге, флорентийский консул облагал пошлиной все товары, как ввозимые, так и вывозимые, и все денежные переводы и тратты. В разделе «Пассивы» нет ни одного счета оборотных средств, если не считать позицию «Начисленная прибыль» долей партнеров.

В составе активов недоумение вызывают одна или две позиции. Задолженность со стороны английских священнослужителей, конечно, связана с пересылкой папских булл и других церковных документов. Счет Томмазо ди Фолько и Джованни д’Адоардо Портинари наверняка относится к сделке с шерстью, в которой каждый из них участвовал на 50 %. Поскольку Томмазо Портинари, будучи партнером Медичи, в соответствии с общепринятой практикой, не имел права вести дела с самим собой, приходится только гадать, не обманывал ли он хозяев тем, что не приглашал их участвовать в каких-то выгодных сделках и не прикарманивал ли прибыль у них за спиной.

Лондонским отделением управлял Томмазо Гвидетти; в письмах его именуют «нашим Томмазо Гвидетти». С его текущего счета списано 121 ф. ст. 13 ш. 9 п.; возможно, это аванс в счет его заработной платы. Судя по всему, он руководил лондонским филиалом всего с одним помощником, Алессандро д’Адоардо Портинари, упомянутым вместе с его братом Фолько и вместе с Гвидетти в охранной грамоте Эдуарда IV от 6 июня 1475 г. Похоже, Томмазо Портинари старался окружать себя родственниками, которые хранили верность ему, а не компании Медичи. В свое время Козимо неуклонно выступал против подобных методов; они последовательно запрещались в соглашениях о партнерстве.

В 1477 г. лондонская контора Банка Медичи дышала на ладан. Через несколько месяцев Лоренцо Великолепный принял окончательное решение разорвать деловые отношения с Томмазо Портинари; он вынудил последнего принять руководство филиалом Медичи в Брюгге и конторой в Лондоне. Таким образом, лондонская контора стала частью новой компании, которую Медичи больше не контролировали.

Филиал в Брюгге в 1451–1473 гг

Как уже говорилось в начале главы, филиал в Брюгге в 1450 г. поручили управлению Анджело ди Якопо Тани (1415–1492). Вначале подразделение имело статус коммандитного товарищества, а через несколько месяцев превратилось в обычное товарищество. Соглашение, заключенное по этому случаю, до нас не дошло, зато сохранилось соглашение от 25 июля 1455 г., в котором появилось несколько поправок, вызванных смертью Джованни Бенчи. Условия этого соглашения подробно рассматривались в главе 5, поэтому повторять их здесь нет необходимости. Соглашение 1455 г. вступало в силу 25 марта 1456 г., а срок его действия истекал четыре года спустя, 24 марта 1460 г. Скорее всего, его продлили на пять лет почти без изменений. Во главе филиала в Брюгге по-прежнему стоял Анджело Тани.

Помощником Тани служил амбициозный Томмазо Портинари (1428–1501), сын Фолько, некогда управляющего отделением во Флоренции, и брат Пиджелло и Аччеррито, которые сменили друг друга в роли управляющих в Милане. В 1465 г., когда настало время продлевать соглашение в Брюгге, Томмазо, которому исполнилось 37 лет, прослужил в Банке Медичи в Брюгге почти два десятилетия. Он испытывал беспокойство, потому что Козимо, хороший знаток человеческой природы, отказывал в повышении этому самоуверенному эгоисту, который стремился играть важную роль в международной дипломатии. Проведя много лет в Брюгге, Портинари бегло говорил по-французски, на языке двора и модного общества; скорее всего, он бегло говорил и на «народном» фламандском. Он весьма непринужденно чувствовал себя при бургундском дворе и уже выступал в роли советника графа де Шароле, позже Карла Смелого (годы правления 1467–1477), которым он безгранично восхищался. Портинари входил в свиту последнего и, хотя был иностранцем, получил назначение в его совет еще до того, как Карл Смелый сменил своего отца и взял в свои руки бразды правления. В 1464 г., когда Томмазо Портинари был еще фактором, в штаб-квартиру сообщали, что он проводит слишком много времени при дворе вместо того, чтобы заниматься делами банка. В письме к Пьеро он оправдывался: он не знает, кто распространяет такие ложные слухи, но это «последнее», в чем его можно обвинять. Желая обелить себя, он писал, что наконец добился придворного заказа на шелковые ткани, которые до тех пор поставляли исключительно уроженцы Лукки. Чтобы содействовать продаже своего товара, он даже просил позволения нанять на месте фактора, говорящего по-французски. Впрочем, в последней просьбе ему, скорее всего, отказали.

Тани, уехавший из Брюгге 24 апреля 1464 г., в то время находился во Флоренции. В его отсутствие обязанности управляющего исполнял Портинари. Довольно долго он наблюдал за работой Тани и прилагал все усилия, чтобы дискредитировать его в глазах старших партнеров. Хотя к тому времени Тани был уже немолод, он ни в коем случае не собирался уходить на покой и выражал желание и дальше служить управляющим филиалом в Брюгге. Козимо, который весной 1464 г. был еще жив, не спешил назначать Томмазо Портинари преемником Тани. Чтобы ускорить дело, Томмазо Портинари написал своему брату Пиджелло, что он, Томмазо, уйдет от Медичи, если Тани вернется в Брюгге. Хотя его письмо изобиловало ложными обвинениями и презрительными замечаниями (например, он называл Тани «турком», который восстановил против себя многих клиентов банка), Пиджелло переслал письмо в штаб-квартиру, приписав несколько слов в поддержку своего брата. Сомнительно, чтобы это письмо произвело хорошее впечатление. Поскольку Козимо умер 1 августа 1464 г., вопрос о назначении Портинари отложили на несколько месяцев; очевидно, Пьеро колебался так же, как и его отец, и решение в пользу Томмазо Портинари было вынесено лишь в апреле 1465 г.[92]

На соглашении стоит дата 6 августа 1465 г. Оно вступило в силу задним числом, 25 марта 1465 г., и было рассчитано на трехлетний срок, то есть до 25 марта 1468 г. Капитал составлял 3 тыс. фламандских фунтов гроот, из которых 2 тыс. фунтов предоставил Пьеро ди Козимо де Медичи, 600 фунтов – Анджело Тани и 400 фунтов – Томмазо Портинари. Однако прибыль распределялась следующим образом: Пьеро ди Козимо получал 12 ш. 6 п. с каждого фунта, Анджело Тани – 2 ш. 6 п., а Томмазо Портинари – 5 ш. с фунта. Очевидно, Томмазо долго торговался; хотя его доля в капитале составляла всего 2/15, его доля прибыли составляла 1/4. Зато Тани пришлось несладко: он предоставил 1/5 капитала, но получал всего 1/8 прибыли. От Томмазо Портинари, управляющего партнера, разумеется, требовалось, чтобы он проживал в Брюгге и посвящал все свое время общему делу. Компания выступала под названием «Пьеро ди Козимо де Медичи и компания». В остальном условия не очень отличаются от условий в других партнерских соглашениях Медичи, в том числе хорошо известного соглашения 1455 года.

Портинари нельзя было назвать безынициативным. Он, напротив, питал пристрастие к крупным рискованным предприятиям. Как правило, заранее он не оценивал риски. Едва став управляющим, он тут же повел дела на широкую ногу. Чтобы произвести впечатление на двор и добропорядочных граждан Брюгге богатством и престижем Банка Медичи, в 1466 г. Портинари убедил Пьеро де Медичи позволить ему приобрести за 7 тыс. рейнских флоринов отель «Бладелин», одно из красивейших сооружений в Брюгге. Это было кирпичное здание в готическом стиле с двумя изящными башенками; на первом этаже имелся большой зал приемов, «контора» и другие удобства. Над аркой, ведущей во внутренний двор, Портинари вскоре приказал установить два медальона с бюстами Лоренцо Великолепного и его жены, Клары Орсини, на горельефе. Наверное, стоит отметить, что здание оставалось частной собственностью семьи Медичи, а не Банка Медичи, который лишь арендовал помещение.

В Италии у купцов-князей принято было жить во дворцах и владеть виллами; на «варварском Севере» такое зрелище могло шокировать не только двор, но и обычных граждан. Занимаясь покупкой дворца, Портинари бесстыдно писал старшим партнерам: вопреки сообщениям, которые идут во Флоренцию, он не живет в роскоши и не хвастается богатством. В то же время он отправился в Сент-Омер, где принял участие в конференции, на которой граф Уорик познакомился с Антуаном, известным современникам как великий бастард Бургундский. Портинари уверял, что другие «не должны поймать зайца, за которым охотится он». Однако неясно, какую прибыль Медичи получили бы от такой охоты.

Одновременно с тем, как Портинари пробовал свои силы в дипломатии и вмешивался в государственные дела, он носился и с двумя авантюрными проектами. Во-первых, он вознамерился получить на откуп пошлины в Гравлине, на границе Нидерландов и английского анклава Кале, отобрав это право у купца из Лукки Джованни Арнольфини. Портинари надеялся облагать пошлиной всю шерсть, ввозимую в Нидерланды, за ту же цену, какую платил Арнольфини, то есть 10 800 экю при 48 гроотах за экю, или 2160 фламандских фунтов гроот. По мнению Портинари, такое предприятие без всякого риска сулило большую прибыль. Из-за того что герцог Бургундский запретил английское сукно в своих владениях, Портинари ожидал, что в результате импорт шерсти увеличится. Он никак не желал понимать, что запрет герцога неизбежно вызовет ответные меры со стороны Англии и неблагоприятно повлияет на экономические и политические отношения Англии и Нидерландов. Он уверял, что «как только право на откуп попадет в чужие руки, отобрать его будет уже невозможно».

В конце концов Портинари настоял на своем и получил хартию от 28 мая 1465 г., по которой ему и «компании Медичи» отдавались пошлины Гравлина на пять лет, начиная с Иванова дня, или 24 июня, 1465 г. Ежегодная рента составляла 16 тыс. франков по 32 гроота, или 2133 фунта гроот 6 ш. 8 п., которую надлежало выплачивать в 4 приема, немного меньше, чем цена, которую платил Арнольфини. Портинари сохранял откуп на гравлинскую пошлину в течение многих лет и владел им даже после того, как разорвал отношения с Медичи. В 1470 г., при Карле Смелом, когда контракт продлевали, плата за откуп выросла до 2700 фунтов гроот, или 16 200 артуа по 40 гроот[93]. В 1472 г. Фолько д’Адоардо Портинари (1448–1490) от имени своего кузена добился возвращения 4 тыс. фунтов артуа, или 666 фунтов 13 ш. 4 п. гроот, потому что с Рождества 1470 г. до 31 августа 1471 г. из-за междоусобиц в Англии поступления упали почти до нуля. Не приходится сомневаться в том, что откуп таможенных сборов Гравлина стал первым шагом, который побуждал Томмазо Портинари, а вместе с ним и Медичи, предоставлять все больше займов герцогу Бургундскому, некоронованному королю Нидерландов.

Хотя Портинари удалось добиться от Пьеро ди Козимо данного через силу согласия на откуп гравлинских таможенных сборов, гораздо труднее было заручиться поддержкой для еще одной его идеи, злополучного плана с бургундскими галерами. Две галеры построили в Порто-Пизано по приказу Филиппа Доброго, который, отвечая на призыв папы Пия II, собирался возглавить крестовый поход против турок. После смерти папы, наступившей 15 августа 1464 г., от похода отказались. Полностью оснащенные галеры были готовы выйти в море, но герцог в них больше не нуждался. Поскольку все переговоры велись через Банк Медичи, который получил аванс в размере 7 тыс. экю, чтобы расплатиться с кораблестроителями, министр Филиппа Доброго, Антуан де Круа, снова обратился к Портинари и попросил выставить галеры на продажу. Но галеры – не тот товар, который всегда пользуется спросом, и, хотя герцог готов был продать их себе в убыток, найти покупателя не удавалось. Чтобы угодить двору, Портинари предложил взять галеры в аренду или купить их и эксплуатировать с флорентийскими экипажами, но под флагом Бургундского дома, отсюда название – «бургундские галеры». Такое предложение обладало двойным преимуществом, так как выводило галеры из-под юрисдикции флорентийского морского устава, а также льстило герцогу Бургундскому. Ему очень хотелось, чтобы его флаги реяли над Средиземным морем. Он стремился бросить вызов королям Франции и Неаполя, которые также располагали галерным флотом. Сначала Портинари добился согласия Пьеро на то, что галеры перейдут во владение Банка Медичи – возможно, временно, до того, как найдется покупатель.

Как бы там ни было, начиная с 1467 г. бургундские галеры находились в эксплуатации и совершали регулярные рейсы из Нидерландов в Пизу, а иногда ходили из Пизы в Константинополь. Из документов точно неясно, на каких условиях Медичи распоряжались галерами, но, очевидно, в конце концов им пришлось стать окончательными владельцами. Судя по переписке, Пьеро ди Козимо, сначала благосклонно относившийся к замыслу Портинари, вскоре передумал и в 1469 г. настаивал на том, что необходимо срочно покончить с делом, которое он считал чрезмерно рискованным и нерентабельным. Портинари обещал так и поступить, но найти покупателя все не удавалось; галерами по-прежнему распоряжались Медичи, и в июне 1469 г. они вышли в рейс под бургундским флагом.

Летом 1469 г. Портинари поехал во Флоренцию с отчетом и для переговоров об условиях нового соглашения. Его подписали 14 октября 1469 г., однако в силу оно так и не вступило: его аннулировали из-за смерти Пьеро ди Козимо 2 декабря 1469 г. 15 декабря 1469 г. заключили новое соглашение. Условия его остались прежними, за исключением того, что имена Лоренцо и Джулиано де Медичи заменили именем Пьеро. Капитал составлял 3 тыс. фламандских фунтов гроот и был предоставлен следующим образом: 2 тыс. фунтов – двумя сыновьями Пьеро де Медичи, 400 фунтов – Тани, 400 фунтов – Портинари и 200 фунтов – Антонио ди Бернардо де Медичи. Как обычно, прибыль распределялась непропорционально: Лоренцо и Джулиано причиталось по 10 ш. на фунт, Тани 2 ш. 6 п., Портинари 5 ш. 6 п. и Антонио де Медичи – 2 ш. на фунт. Портинари остался не совсем доволен выделенной ему долей, потому что он ожидал получить 1/3, а не 27,5 % от прибыли. Он проявлял корыстолюбие, но он именно таким и был и пекся только о своих интересах. Соглашение было рассчитано на пять лет, начиная с 25 марта 1470 г. и заканчивая 24 марта 1475 г. Компания должна была вести операции под названием «Лоренцо де Медичи, Томмазо Портинари и K°.». Это название оставалось в силе до 1480 г., когда Лоренцо Великолепный вышел из нее.

Как и в прежних соглашениях, бремя управления было возложено на плечи младших партнеров, Томмазо Портинари и Антонио де Медичи, чьи обязанности были подробно расписаны. Они должны были проживать в Брюгге, не жалеть сил ради благополучия компании и следовать курсом, предписанным старшими партнерами. На текущие расходы Томмазо Портинари разрешили снимать 30 фунтов гроот в год, а Антонио де Медичи – 10 фунтов гроот. Все это типично для партнерских соглашений Медичи. Не столь типично особое условие, по которому Портинари призывали «иметь как можно меньше дел с двором герцога Бургундского и других князей и правителей, особенно в части предоставлении кредита и выдачи денег, так как операции эти влекут за собой больше риска, чем прибыли». Далее в тексте указывается, что «многие купцы, так поступавшие, плохо кончили» и что «наши отцы всегда остерегались таких дел и держались в стороне, если речь не шла о маленькой сумме, данной взаймы ради сохранения дружеских отношений». Далее младших партнеров предостерегали, чтобы они держались подальше от «крупных» операций; им напоминали, что цель старших партнеров – «сохранить богатство и доброе имя, а не обогатиться с помощью рискованных предприятий». Конечно, предостережения в первую очередь были рассчитаны на Томмазо Портинари. В соответствии с политикой Пьеро ди Козимо, соглашение должно было стать тормозом и обуздать склонность Портинари к риску и эффектным замыслам, которые часто не оправдывали ожиданий и оборачивались провалами. Еще в одном пункте соглашения приказывали продать галеры и ликвидировать это предприятие, если придется – в убыток. Кроме того, на будущее запрещались любые инвестиции в кораблестроение. Такие условия сковывали Томмазо Портинари; старшие партнеры надевали на него смирительную рубашку. В начале декабря 1469 г. Портинари вернулся в Брюгге.

Не ведая о смерти Пьеро 2 декабря, он написал ему, многократно извиняясь за то, что держал свои намерения в тайне, и признался, что решил жениться, и решение его созрело во время недавней поездки во Флоренцию. После долгих приготовлений невесту, еще совсем девочку, отправили из Флоренции в Брюгге, где с большой пышностью отпраздновали свадьбу. Портинари было 40 лет, а его жене, Марии ди Франческо Бандини-Барончелли, всего 15. На триптихе Хуго ван дер Гуса, написанном вскоре после свадьбы, несчастная девочка выглядит очень смущенной в тяжелом головном уборе, который тогда был в моде среди придворных дам во Франции и Бургундии. Хотя Портинари притворялся, что не любит показной пышности, он украшал жену, как будто та была высокопоставленной дамой.

Вполне понятно, что Портинари остался не совсем доволен условиями соглашения. Тем не менее в чем-то ему пришлось подчиниться. Сомнительно, чтобы он стал проводить меньше времени при дворе, но волей-неволей он, точнее, отделение Банка Медичи в Брюгге продало 7/8 прав собственности на две бургундские галеры группе спекулянтов, возглавляемой Джованни д’Адоардо Портинари. Продажная цена составляла 2171 фламандский фунт гроот 13 ш. 4 п., в том числе 2901 золотой флорин, которые группа заплатила вперед за ремонт, провиант и прочее, когда две галеры в последний раз заходили в Порто-Пизано. Продажу провели задним числом, начиная с того времени, когда галеры покинули Порто-Пизано. Однако, когда галеры достигли места назначения, они были реквизированы герцогом Бургундским и вошли в состав флота, который он собирал для войны с Францией. Конечно, по контракту Медичи по-прежнему принадлежала 1/8 прав собственности на галеры, они по-прежнему принимали на себя часть ответственности и бремени обслуживания при новых владельцах.

Партнерское соглашение 1469 г. оставалось в силе всего 12 месяцев, потому что, как уже объяснялось в главе 5, Антонио де Медичи, новый помощник управляющего, так восстановил против себя всех служащих, что все младшие клерки угрожали уйти, если он останется. Портинари, возможно с облегчением, попросил отозвать Антонио[94].

При попустительстве Сассетти Томмазо Портинари добился нового соглашения. После смерти Пьеро ему удалось значительно расширить свои полномочия. Он фактически получил свободу действий. Вместо Антонио в компанию приняли Томмазо ди Якопо Гвидетти, хотя и как младшего партнера. Самому Томмазо Портинари повезло гораздо больше: его повысили до старшего партнера, и по значимости он шел сразу за братьями Медичи, Лоренцо и Джулиано. Он уже не обязан был постоянно проживать в Брюгге, получил право вернуться на родину и обосноваться во Флоренции с женой и детьми, оставив Гвидетти вместо себя заниматься управлением компанией. Хотя Томмазо Портинари часто курсировал между Флоренцией и Брюгге, он еще не мог постоянно поселиться в Италии: в Нидерландах он постоянно задерживался из-за деловых или дипломатических операций.

Капитал филиала остался прежним, 3 тыс. фунтов гроот, но распределение немного изменилось: 2075 фунтов внесли Лоренцо и Джулиано де Медичи; 400 фунтов – Томмазо Портинари; 375 фунтов – Анджело Тани и 150 фунтов – Томмазо Гвидетти. Зато распределение прибыли не изменилось и осталось таким же, как и в соглашении 1469 г.:

Портинари снова предостерегали против займов правителям; предупреждали, что риски, связанные с подобными операциями, настолько велики, что лучше по возможности избегать их. В соглашении заново подтверждали принцип Медичи – не вмешиваться в государственные финансы и сохранять фамильное состояние, избегая сомнительных инвестиций. Тем не менее, благодаря многочисленным добродетелям и великой милости его высочества Карла Смелого, Портинари разрешалось в случае необходимости предоставить ему ссуду в размере до 6 тыс. фунтов гроот, но не больше, чтобы «с нами не произошло того, что недавно случилось с Герардо Канигьяни в Лондоне и в прошлом со многими купцами нашей нации, чей пример должен постоянно находиться у нас перед глазами». Очевидно, Медичи имели в виду катастрофическое банкротство Барди и Перуцци, которые потеряли «сокровища, стоившие целого королевства» из-за того, что предоставляли займы Эдуарду III Английскому и Роберту Анжуйскому. Остается лишь гадать, почему Медичи позволили Портинари ссужать деньги Карлу Смелому. Неужели они и не задавались вопросом, удастся ли, предоставив заем однажды, сохранять «потолок» в размере 6 тыс. фунтов гроот. Портинари сумел настоять на своем и в двух других вопросах: ему позволили сохранить откуп на гравлинские пошлины и разрешить наилучшим образом проблему с бургундскими галерами.

Для подписания нового партнерского соглашения во Флоренцию приехал Томмазо Гвидетти. Перед тем как он отправился в обратный путь в Брюгге, его снабдили письменными наставлениями, продиктованными лично Лоренцо Великолепным. Во-первых, Гвидетти должен был заручиться согласием Томмазо Портинари на новые статьи соглашения и с этой целью вез с собой экземпляр контракта, который его начальник должен был подписать и вернуть в штаб-квартиру. Далее, подробно обсуждались существующие разногласия между филиалами в Брюгге и Риме относительно контракта на 11 тыс. кантар квасцов, а также о самоуправстве Джованни Торнабуони, который захватил партии шерсти и сукна в счет долга Герардо Канигьяни. Лоренцо обещал как-то решить дело (как именно, он не объяснял). Тем временем два филиала должны работать рука об руку, а не стремиться перегрызть друг другу глотки. Поэтому Портинари приказывали сотрудничать с Карло Мартелли, которого Торнабуони послал в Брюгге, чтобы ускорить продажу квасцов. Гвидетти напоминали о том, что Банк Медичи учредил новые подразделения: в Неаполе с управляющим Агостино Бильотти и в Венеции с управляющим Джованни д’Орсино Ланфредини. Старшие партнеры ожидали, что филиал в Брюгге будет предоставлять им льготы, если появится такая возможность. Далее Лоренцо напоминал, что долг Гвидетти – преданно и честно служить Банку Медичи и хранить почтение и верность Томмазо Портинари, дабы такое усердие исправило вред, нанесенный в прошлом.

Соглашение вступило в силу 25 марта 1471 г.; оно было рассчитано на три года. Однако через два года, то есть 26 марта 1473 г., его расторгли досрочно и заменили новым, по которому место Томмазо Гвидетти занял Кристофано Спини. Гвидетти же отправили в Лондон управлять реорганизованным филиалом. Главные положения соглашения остались в основном такими же, как прежде: Томмазо Портинари сохранял положение старшего партнера; на него накладывали еще меньше ограничений, чем по соглашению 1471 года. В сохранившемся тексте нет ссылок ни на «потолок» займов Карлу Смелому, ни на судьбу бургундских галер. Все оставляли на усмотрение и благоразумие Портинари. Новое соглашение было рассчитано на пять лет, то есть оставалось в силе до 26 марта 1478 г.

Перед тем как Кристофано Спини уехал из Флоренции в Брюгге (май 1472 г.), его, как до него Гвидетти, снабдили письменными инструкциями. Однако речь в них в основном касалась не будущей деятельности, а ликвидации лондонского филиала и разногласий с Канигьяни, который, как жалуется Лоренцо, «выдал ссуду… королю из наших денег, а не из своих, и в результате мы, а не он должны в полной мере нести убытки». Портинари предстояло найти выход из тупика, и ему дали понять: все, что он сделает, будет одобрено и ратифицировано; чтобы добиться успеха, ему понадобится волшебный дар, умение превращать свинец в золото! Во всяком случае, любое соглашение с Канигьяни о ликвидации прежней компании следовало формулировать как можно яснее, чтобы противная сторона не имела возможностей для крючкотворства или уклонения. Кроме того, необходимо было создать условия для того, чтобы с первым же рейсом отправить на галерах 200 тюков шерсти, обещанные Канигьяни. Лоренцо Великолепный напоминал Спини о важности контракта на квасцы с Римом: любая ошибка чревата беспорядками. Очевидно, Лоренцо непросто было сдерживать своего нетерпеливого и раздражительного дядю, Джованни Торнабуони.

Разногласия с Томмазо Портинари (1473–1481) и катастрофическая ликвидация филиалов в Брюгге и Лондоне

Подписание соглашения 1473 г. знаменует собой начало серьезных трудностей, которые за короткий срок постигли филиал в Брюгге. Трудности возникли из-за ссуд, выданных Карлу Смелому, и принятия на себя дефицита лондонского филиала. Хотя Анджело Тани по-прежнему называется одним из партнеров, партнерское соглашение 1473 г. с Портинари и Спини не давали ему на одобрение, и он его не подписывал: подробность в высшей степени необычная и подозрительная. Позже, имея на то веские основания, Тани отказался отвечать за убытки, понесенные филиалом в Брюгге после 1473 г. Вышло так, что Портинари и Сассетти, без ведома Тани, договорились, что Брюгге возьмет на себя долги, оставшиеся после ликвидации лондонского филиала. Их решение, если его можно назвать решением, просто отложило погашение этих долгов и обременило филиал в Брюгге такими большими расходами по займам, что их невозможно было нести, не увеличивая дефицит. Хуже того, Портинари и Сассетти образовали отдельную компанию по торговле шерстью – без участия Тани. Компания приносила неплохую прибыль, и в результате филиал в Брюгге остался с большими издержками и почти не принес дохода. Не сохранилось контракта о создании этой отдельной компании, но ее существование подтверждается докладом Тани и памятной запиской, продиктованной лично Лоренцо Великолепным.

Вначале все пошло не так с бургундскими галерами. 27 апреля 1473 г. на два судна, направлявшиеся в Саутгемптон, возле Гравлина напали данцигские каперы под командованием Пауля Бенеке, невзирая на то, что галеры шли под флагом нейтрального герцогства Бургундского. Одной из двух галер, «Сан-Маттео», удалось избежать захвата, так как преследователи ее не догнали, но вторую, «Сан-Джорджо», под командованием Франческо ди сер Маттео Тедальди[95], взяли на абордаж и захватили в плен. 13 флорентийцев – членов экипажа – погибли в драке. Раненых безжалостно сбрасывали за борт. На захваченной галере находился ценный груз, состоявший из квасцов и шелковых тканей, предназначенных для Саутгемптона, а также немного галантерейного товара и два запрестольных образа, которые направлялись в Италию. Одним из запрестольных образов был «Страшный суд» Ганса Мемлинга, заказанный Анджело Тани и предназначенный для флорентийской церкви. Вместо этого его привезли в Данциг, где он находится и сейчас, хотя в 1807 г. его вывозили в Лувр и он чудом избежал уничтожения во время Второй мировой войны. Вторая галера 27 октября 1473 г. благополучно добралась до Порто-Пизано, но через год потерпела крушение в шторм.

Всю добычу (собственно корабль и груз) одни оценивали в 6540 фунтов гроот, а другие – в 40 тыс. экю по 48 гроссов, или 8 тыс. фунтов гроот. Какая бы оценка ни была верной, потеря была значительной, и Томмазо Портинари немедленно подал жалобу на капитана капера делегатам Ганзейского союза, которые собирались в Утрехте (1473). Решительный протест выразил и Карл Смелый, поскольку нападавшие сорвали его флаг и топтали его ногами. Даже папа римский поддержал Портинари и отлучил Пауля Бенеке и его приспешников от церкви как пиратов, которые в открытом море захватили принадлежащие папскому престолу квасцы. Все оказалось тщетно. Данциг, которого тайно поддерживали Гамбург и Любек, не уступил ни на йоту. Более того, фламандские города под водительством Брюгге выступили против разрыва отношений с Ганзой из-за квасцов, принадлежащих итальянцам; они оказывали сдерживающее влияние на Карла Смелого, которого больше заботили интересы своих подданных, чем интересы Портинари. Как бы там ни было, у герцога хватало своих забот, и он не хотел ввязываться в очередную ссору.

После того как дипломатические усилия ни к чему не привели, Портинари обратился в суд и в качестве ответной меры наложил арест на товары и имущество ганзейских купцов в Брюгге и на антверпенских ярмарках. Правда, городские власти вынудили его отказаться от своих намерений. Наконец, в 1496 г. он добился от Большого совета Нидерландов в Мехелене приговора, вынесенного в его пользу. Ганзейских купцов в Нидерландах снова начали притеснять. Чтобы сохранить расположение Ганзейского союза, город Брюгге, который не был вовлечен в конфликт, в 1499 г. согласился выплатить 16 тыс. флоринов Фолько и Бенедетто ди Пиджелло Портинари, если они откажутся от всех прав, проистекающих из решения 1496 г. Последнюю часть платежа по указанной сумме произвели только в 1512 г., спустя почти 40 лет после захвата «Сан-Джорджо» Паулем Бенеке и его каперами.

Остается лишь гадать, какие убытки понес Банк Медичи в связи с катастрофой, постигшей бургундские галеры. В сохранившихся документах нет никаких подробностей. Однако доподлинно известно, что сами галеры и груз были, по крайней мере частично, застрахованы, так как в главной книге Бернардо Камби имеются записи о получении страховых премий, в том числе на товары, которые находились на борту захваченной галеры.

Несмотря на полный крах предприятия с бургундскими галерами, Портинари удалось сохранять доверие хозяев до 1476 г. Их надежды наверняка подорвали военные поражения и тяжелое материальное положение Карла Смелого. Безрассудные кампании подорвали его финансы, и к 1476 г. он доскребал остатки. Даже Томмазо Портинари больше ничего не мог ему дать, поскольку исчерпал свои ресурсы. Потом наступила катастрофа – битва при Муртене (22 июня 1476 г.), в которой швейцарцы разбили армию Карла Смелого. Его войско лишилось обоза и артиллерии; потери бургундского герцога составили от 6 до 8 тыс. убитыми. Лоренцо Великолепный, хорошо осведомленный о положении дел через своих агентов, испытывал оправданную тревогу из-за займов, предоставленных королю Портинари. Последний удар был нанесен 5 января 1477 г., когда Карл Смелый, бежав с поля боя при Муртене, был убит еще в одной отчаянной битве в окрестностях Нанси.

Его гибель едва не стала причиной краха Бургундского герцогства. Что же касается Банка Медичи, гибель Карла высветила тот факт, что Портинари намного превысил лимит в 6 тыс. фунтов гроот, обусловленный партнерским соглашением 1471 г., но опущенный в соглашении 1473 г. По одному источнику, ко времени смерти Карл Смелый был должен Банку Медичи 57 тыс. фунтов артуа, или 9500 фунтов гроот. Пытаясь спасти хотя бы часть своих денег, Портинари вынужден был предоставить еще 20 тыс. фунтов артуа, или 3333 фунта гроот с лишним, наследникам Карла, Марии Бургундской и ее безденежному мужу, эрцгерцогу Максимилиану Австрийскому. Таким образом, общая сумма долга составляла приблизительно 13 тыс. фунтов гроот, хотя в меморандуме Лоренцо приводится цифра в 16 150 фунтов гроот. Не имеет большого значения, какая цифра точнее. Возможно, верны обе, потому что мы не знаем, на каких условиях выдавались эти суммы. Во всяком случае, ясно одно: Портинари ослушался приказа и пожертвовал интересами Банка Медичи ради удовлетворения своего самолюбия. Как с горечью замечает Лоренцо Великолепный в своем меморандуме, Портинари «стремился втереться к герцогу в доверие и подчеркнуть свою значимость, не заботясь о том, что поступает так за наш счет».

Портинари нарушил партнерское соглашение еще в одном смысле. Хотя он не должен был принимать участия в рискованных заморских предприятиях, он вложил огромную сумму в экспедицию португальцев на побережье Гвинеи, чего, как указывает в меморандуме Лоренцо, он не имел права делать, поскольку филиал в Брюгге был стеснен в средствах и вынужден был занимать деньги под проценты.

О гвинейской авантюре, которая не принесла прибыли, мы почти ничего не знаем. Доподлинно известно, что одна экспедиция вдоль африканского побережья была организована в 1474 или 1475 г. под покровительством короля Португалии Жуана II. В одном из своих писем Портинари упоминает Джованни Родриго, который консультирует «принца» в коммерческих вопросах. Речь почти наверняка идет о космографе мастере Родриго, который, как известно, часто выступал в роли эксперта. В других документах упоминается Бартоломео Маркионни, который считался самым богатым итальянским банкиром в Лиссабоне и который, несомненно, финансировал некоторые исследовательские и торговые экспедиции, отправленные с одобрения Жуана.

Наконец, Лоренцо Великолепный резко упрекает Портинари за то, что тот уговорил его создать отдельную компанию для еще процветающей торговли шерстью. В этом предприятии Портинари участвовал в прибыли в размере 9 ш. на фунт (45 %), в то время как его доля в прибылях и убытках филиала в Брюгге составляла всего 5 ш. 6 п. на фунт, то есть 27,5 %. Таким образом, он позволил себе получать львиную долю прибыли, а убытки переложил на плечи хозяина. Лоренцо не сразу разгадал его уловку; лишь позже до него дошло, что его сделали жертвой.

Меморандум Лоренцо определенно составлен в 1479 г. и несомненно продиктован самим Великолепным, так как его предваряют слова: «Лоренцо де Медичи говорит». К меморандуму приложена ведомость прибылей и убытков. Судя по ней, убытки филиала в Брюгге составляли 982 фунта гроот 5 ш. 10 п. (таблица 70). Если приплюсовать к ним гораздо бо́льшие убытки лондонского отделения, общая сумма достигает фантастической цифры в 18 982 фунта гроот 5 ш. 10 п., или около 70 тыс. дукатов. Лоренцо с горькой иронией замечает: «Это самая большая прибыль, накопленная для нас управлением Томмазо Портинари». Кроме того, жалуется Лоренцо, Портинари растратил 8 тыс. дукатов на покупку и ремонт дома (отеля «Бладелин»). Всего Банк Медичи предоставил филиалу в Брюгге около 88 084 дукатов в виде вкладов, партий квасцов и авансов на текущем банковском счете, а взамен получил лишь 62 500 фунтов шерсти стоимостью в 12 500 дукатов. И такой огромной суммы оказалось недостаточно, потому что филиал в Брюгге продолжал занимать деньги – очевидно, в других филиалах Банка Медичи в Италии, – почти ничего не переводя взамен.

Убытки филиала в Брюгге, несомненно, были выше 952 фунтов гроот 5 ш. 10 п. Во-первых, в меморандуме содержится серьезная ошибка: из чистых убытков вычитается полная прибыль предприятия по торговле шерстью, в то время как следовало вычесть лишь долю в нем Лоренцо, которая составляла 1605 фунтов гроот. После этой поправки цифра убытков вырастает до 2945 фунтов гроот 5 ш. 10 п., что соответствовало примерно 12 тыс. дукатов. В XV в. то была значительная сумма, ведь тогда считали не в миллионах, а в тысячах, а о миллиардах никто и не помышлял. Но даже последняя цифра значительно недооценивает размер убытков, поскольку основана на заключении, что почти все активы соответствовали своей учетной стоимости, что, конечно, слишком радужно, учитывая большую пропорцию безнадежных и сомнительных долгов.

Таблица 70

Ведомость прибылей и убытков отделений в Брюгге и Лондоне по меморандуму Лоренцо Великолепного, 1479а (все суммы приводятся в фламандских фунтах гроот)

а Изложение в таблице несколько необычно, но она составлена по оригиналу.

б В эту сумму включена доля Лоренцо де Медичи, 1605 фунтов, или 45 %, и доля Томмазо Портинари и Кристофано Спини, 1963 фунта, или 55 %.

Томмазо Портинари, от которого по условиям партнерского соглашения не требовалось постоянное проживание в Брюгге, прибыл в Милан 10 апреля 1478 г. и, после краткого визита во Флоренцию, провел несколько месяцев в столице Ломбардии, возможно общаясь с братом Аччеррито. В октябре вся его семья в сопровождении Джованни д’Адоардо Портинари, переехала из Брюгге и обосновалась в Милане. Именно тогда Лоренцо решил разорвать деловые отношения с обоими братьями Портинари, которых он упрекал в небрежении его интересами ради продвижения собственных. Из-за них он лишился от 70 до 80 тыс. флоринов; хотя сами братья Портинари значительно обогатились, ему они не дали ничего, даже когда он находился в стесненном положении – Лоренцо, конечно, имел в виду кризис, последовавший за заговором Пацци.

Решение Великолепного пришлось не по вкусу Томмазо Портинари, который уверял, что его невозможно привести в исполнение, не потеряв лицо и не навредив репутации, которая еще оставалась у Банка Медичи. По мнению Портинари, необходимо было продолжать операции, чтобы получить просроченные долги и рассчитаться с римским филиалом за поставки квасцов, принадлежащих папскому двору. Чтобы избавить филиал в Брюгге от бремени выплаты процентов по долгам, добавлял Портинари, необходимо также погасить долг, оставшийся после ликвидированного лондонского филиала. Все так, но кто в свое время, вместе с Сассетти, тянул время, вместо того чтобы сразу решить задачу? Что касается гвинейских экспедиций, Портинари с сожалением признавал: первая из них окончилось неудачей. Тем не менее он считал, что выходить из предприятия было бы ошибкой, поскольку будущие экспедиции, несомненно, окажутся более успешными. По поводу управления филиалом в Брюгге Портинари признавал, что эта ноша оказалась для него слишком тяжелой. Однако его отстранение пойдет не на пользу Медичи.

И все же Лоренцо твердо решил выйти из дела и заставить Портинари взять бразды правления в Брюгге в свои руки и тем самым понести ответственность за собственные ошибки. Почуяв опасность, Портинари заартачился. Он даже заручился поддержкой Боны Савойской, регентши Милана, и Чекко Симонетты, всесильного секретаря герцога. Такое вмешательство посторонних настолько оскорбило Лоренцо, что он написал гневное письмо своему послу Джироламо Морелли. В письме он обвинял Портинари в том, что тот превращает «предпринимательство в государственный вопрос» и разглашает частные дела, которые совершенно не касаются других.

Пока Томмазо Портинари по-прежнему оставался в Милане, Лоренцо де Медичи решил взять быка за рога и ускорить дело, послав в Брюгге Риньери да Рикасоли, чтобы тот изучил состояние компании и дал рекомендации по урегулированию дел (сентябрь 1479). Риньери да Рикасоли[96] был пожилым опытным предпринимателем, который много лет прослужил в Брюгге партнером в компании Антонио да Рабатта и Бернардо Камби. Дабы наделить его необходимыми полномочиями действовать от имени Лоренцо, ему выписали генеральную доверенность, которая позволяла ему получить все просроченные долги, продлить или расторгнуть любое партнерское соглашение – как в Брюгге с Томмазо Портинари и Кристофано Спини, так и в Лондоне, с Томмазо Гвидетти, и в этой связи достичь необходимого урегулирования или компромисса. Кроме того, Риньери получал полную власть над Фолько д’Адоардо Портинари и Бернардо Мази, двумя факторами, которые управляли филиалом в Брюгге в отсутствие Томмазо Портинари. Что характерно, в генеральной доверенности перечислены главные должники компании Медичи в Брюгге. Возглавляют список покойный Карл, герцог Бургундский, его наследники и преемники (на сумму, которую Карл был должен ко времени своей смерти), эрцгерцог Максимилиан Австрийский (сделавший новые займы) и вдова Карла, Маргарита Йоркская. Кроме того, в списке упомянуты один кардинал (Георг Хесслер, епископ Вюрцбурга), бывший фактор Медичи (Карло Кавальканти), генуэзская компания («Джованни и Агостино Дориа») и несколько представителей аристократии, среди них «Loysium dominum della Gratturgia», то есть Лодевик ван Грутхусе или Лодевик Брюггский, граф Винчестерский, чей красивый особняк в наши дни стал знаменитым музеем. Список заканчивается именами Бенедетто Портинари (судя по всему, кузена Томмазо) и Бартоломео Маркионни из Лиссабона; они наверняка участвовали в гвинейской авантюре, которую очень не одобрял Лоренцо Великолепный.

Как обычно, Риньери да Рикасоли снабдили письменными инструкциями, в которых разъяснялась цель его поездки и делались различные предложения по тому, как лучше воплотить указанную цель в жизнь. По мнению Лоренцо Великолепного, филиалом в Брюгге плохо управляли. Риньери да Рикасоли предстояло решить, что делать: провести реорганизацию или ликвидировать филиал. Видимо, ущерб восстановлению не подлежал. Как понял Лоренцо, главным источником бед стало то, что филиал в Брюгге был обременен долгами лондонского филиала. В результате Брюгге выплачивал проценты по долгам или производил обмен на занятые средства, не получая соответствующего дохода от инвестиций. Самой срочной задачей, по мнению Лоренцо, было вытащить филиал в Брюгге из долгов, чтобы сократить сокрушительное бремя затрат на уплату процентов. С этой целью Риньери снабдили небольшой суммой наличными и переводными векселями на Брюгге и Лион примерно на 20 тыс. дукатов. Однако пользоваться ими он мог только в крайнем случае.

Достигнув места назначения, Риньери да Рикасоли должен был первым делом провести общую ревизию бухгалтерских книг, особенно libro segreto, дабы оценить финансовое положение филиала в Брюгге. Чтобы заручиться поддержкой Фолько д’Адоардо Портинари и Бернардо Мази, двух факторов, которые управляли делами в Брюгге, пока Томмазо Портинари находился в Милане, им велели во всем подчиняться Рикасоли, как если бы он был самим Лоренцо Великолепным. Далее, необходимо было уделить первостепенное внимание сокращению задолженности Брюгге перед другими филиалами Банка Медичи, особенно венецианским и лионским: Брюгге надлежало переводить туда деньги, а не занимать их оттуда. Дело дошло до того, что лионский филиал начал опротестовывать векселя, выписанные в Брюгге. Услышав об этом инциденте, Лоренцо был крайне недоволен, «так как он ценил свою честь больше всего золота в мире». Наверное, именно это Лоренцо упускал из виду или понимал не до конца. Из-за неблагоприятного торгового баланса с Италией на биржу почти не поступало переводных векселей на Венецию. Следовательно, банки в Брюгге копили задолженности в Италии, следуя общей тенденции.

Из-за пробелов в сохранившейся переписке нам точно не известно, что происходило в следующие месяцы. Можно с уверенностью предположить, что Томмазо Портинари спешно покинул Милан, как только услышал, что Рикасоли взял на себя бразды правления в Брюгге, сует нос в его бумаги и роется в его документах. Рикасоли сразу же начал переговоры о разрыве партнерства с Медичи, но Портинари проявил несговорчивость и уверял, что Рикасоли недооценивает активы и финансовое положение Брюгге не настолько плохо, как он изображает. Поскольку Портинари был убедителен, он даже уговорил Рикасоли, чтобы тот сам предложил продлить партнерские отношения с Медичи. Естественно, Лоренцо Великолепный и слышать ничего не желал. В письме от 29 июля 1480 г. Рикасоли получил безапелляционный приказ достичь урегулирования, по которому существующие связи между Медичи и Портинари будут расторгнуты.

Портинари нехотя пришлось подчиниться, поскольку Лоренцо Великолепный, в соответствии с партнерским соглашением, заблаговременно известил его о своих намерениях. Уверяя, что он невиновен в ненадлежащем управлении и что большая часть его инвестиций была надежной, он подрывал собственную позицию на переговорах. Его поймали на слове и вынудили принять многие сомнительные активы по балансовой стоимости. Тем не менее соглашение, заключенное 7 августа 1480 г., оказалось не таким благоприятным, как надеялся Рикасоли. Финансовое положение филиала в Брюгге еще больше ухудшилось после плохих новостей из Португалии относительно гвинейской авантюры. С гравлинской таможней также возникли трудности. Правительство отняло у Портинари право на откуп, стремясь получить доход. Подробности о соглашении от 7 августа 1480 г. получить невозможно, потому что не сохранилось ни одного экземпляра его текста.

Окончательный расчет произвели 15 февраля 1481 г.; он был одобрен Лоренцо Великолепным и – от имени брата – Аччеррито Портинари. Судя по документу, Томмазо Портинари оставался должен Лоренцо остаток в 16 616 дукатов, причитавшийся по контракту на квасцы на 56 тыс. дукатов. С другой стороны, Лоренцо был должен Портинари 17 716 дукатов за несколько вкладов, которые последнему удалось вернуть. В сухом остатке Лоренцо Великолепный был должен Портинари 1100 дукатов. Непонятно, почему они договорились именно так; расчет был частичным, лишь по счетам на квасцы и шерсть. Крайне опасно делать какие-либо выводы о ликвидации филиала в Брюгге на основании цифры в 1100 дукатов, поскольку доступные данные не отличаются полнотой. Скорее всего, данные расчеты были выгодны Портинари. В числе прочих уступок, которые он вырвал у Рикасоли, было разрешение пользоваться отелем «Бладелин» в течение четырех лет.

Пока Рикасоли вел переговоры с Портинари, на сцену вышел и Анджело Тани; он приехал из Флоренции в Брюгге, чтобы договориться о ликвидации своей доли в Брюгге. Сохранившиеся документы не раскрывают того, на каких условиях удалось достичь соглашения, но, вероятно, Тани твердо стоял на своем и отказался отвечать за убытки лондонского филиала, в котором он не был партнером. Тани пробыл в Брюгге несколько месяцев и вернулся во Флоренцию через Францию, где Людовик XI предложил ему пост генерального контролера финансов и пенсию в 4 тыс. франков, или около 2500 экю. Тани, однако, отклонил это предложение под тем предлогом, что он стар, болен и не слишком хорошо владеет французским языком.

Кристофано Спини, младший партнер, с готовностью пошел навстречу Рикасоли. В награду его освободили от всякой ответственности за дефицит в Брюгге. Томмазо Гвидетти, управляющему лондонской конторой, повезло меньше. Прослужив Медичи 17 лет, он вернулся во Флоренцию с намерением там обосноваться. Не успел он приехать, как его схватили и бросили в долговую тюрьму по приказу Джованни д’Орсино Ланфредини, управляющего венецианским филиалом, который потребовал от него уплаты 3549 дукатов за партию коринки, переданной по консигнации лондонскому филиалу. Хотя Гвидетти утверждал, что весь доход он перечислил Томмазо Портинари, тем не менее процесс он проиграл и был приговорен Торговым судом (Mercanzia) к выплате полной суммы, которую требовал Ланфредини. В 1483 г. Гвидетти оставил во Флоренции беременную жену и отправился в Брюгге, чтобы получить с Портинари сумму в 3549 дукатов. Портинари обещал снабдить его 55 мешками шерсти на сумму в 3465 дукатов, но шерсть пропала и так и не была доставлена. Гвидетти вернулся во Флоренцию лишь в 1489 г. Из-за аферы с коринкой и шерстью его ждала вереница судебных исков, которые оставались в судах еще долгое время после смерти Гвидетти (он умер во втором десятилетии XVI в.).

Так как Медичи полностью вышли из компании, нет оснований верить версии, запущенной в обращение одним историком и повторяемой другими. В соответствии с ней Лоренцо Великолепный, разорвав отношения с Портинари, призвал к управлению филиалом в Брюгге Пьерантонио ди Гаспарре Бандини-Барончелли. Этот человек в 1478 г. был представителем банка Пацци в Брюгге; он был близким родственником Бернардо Бандини-Барончелли, убийцы Джулиано де Медичи, и жены Портинари, Марии Бандини-Барончелли. Хотя сам Пьерантонио и не участвовал в заговоре Пацци, его поведение после этого события едва ли способствовало доверию к нему Лоренцо Великолепного. Как только весть о провале заговора достигла Брюгге, Пьерантонио бежал в укрытие, прихватив с собой бухгалтерские книги и ценности, принадлежавшие банку Пацци. Когда Рикасоли представил мандат на конфискацию имущества Пацци, Пьерантонио Бандини-Барончелли отказался подчиниться; вероятно, ему удалось предотвратить конфискацию части активов. Поэтому маловероятно, чтобы Лоренцо выбрал именно его на ответственный пост. Более того, все доступные свидетельства показывают, что преемника у Портинари не было. Пьерантонио по-прежнему проживал в Брюгге и, возможно начиная с 1478 г., проводил операции от своего имени. В 1490 г., а может быть, и раньше он стал флорентийским консулом.

Уход Лоренцо Великолепного из Брюгге лишил Томмазо Портинари возможности пользоваться добрым именем Медичи. Он очутился в довольно опасном положении: оборотного капитала не было или почти не было, а кредиторы наседали со всех сторон, угрожая ему арестом. Главным должником Портинари оставался Максимилиан, эрцгерцог Австрийский, который стал регентом Нидерландов после смерти Марии Бургундской (1482). Мот и никудышный дипломат, Максимилиан был, наверное, худшим должником из всех европейских правителей. Тем не менее около 1480 г. он отдал Томмазо Портинари в залог дорогое украшение, геральдическую бургундскую лилию, украшенную драгоценными камнями и весившую не менее 19 фунтов. Однако драгоценность из казны – плохая замена наличным деньгам, особенно если по долгам накапливаются проценты. Бургундскую лилию хранили в надежном месте, в больнице Санта-Мария-Нуова во Флоренции. Судя по всему, Портинари вынужден был отдать ее в залог собственным кредиторам. В 1500 г., когда лилию наконец вернули в обмен на выплату 4 тыс. дукатов (или «широких» флоринов) и партию в 320 центнеров котсуолдской шерсти, Портинари не получил ничего: деньги, как и шерсть, перешли нескольким кредиторам, которые имели право удерживать у себя залог до уплаты долга. Есть и другие указания на то, что после разрыва с Медичи Портинари преследовали финансовые трудности. В 1485 г. ему вернули откуп на гравлинский таможенный сбор с разрешением пустить половину стоимости откупа на погашение долга Максимилиана. Но процесс шел слишком медленно, и в 1487 г. Портинари предоставили еще одну льготу из жалости к «просителю, его жене и семерым детям», потому что накопившиеся долги «вынудили его отойти от дел» и «вовлекли в большие расходы на поддержание кредита». Чтобы добыть средства, Портинари в конце концов вынужден был продать долговые требования к Максимилиану и Ганзейскому союзу своим племянникам, Бенедетто и Фолько ди Пиджелло Портинари – скорее всего, в убыток.

Портинари не только осаждали кредиторы; у него возникли трудности и с вероломными служащими. Правда, он первый подавал им дурной пример, уклоняясь от контрактов и порождая путаницу, которая вела к бесконечным судебным тяжбам. Одним из виновников стал фактор Бернардо Мази, который несколько лет мошенничал в расчетах с Португалией. Скорее всего, он состоял в сговоре с Карло Мартелли. Мази арестовали и допросили с пристрастием, но так и не заставили признаться во всех его преступлениях; в результате Портинари так и не удалось доказать свою правоту, потому что документы, содержавшие нужные сведения, таинственным образом исчезли из конторы в Брюгге. Еще один похожий случай связан с Фолько д’Адоардо Портинари, который, служа под началом Портинари, также мошенничал – торговал от своего имени. Хотя он был родственником, его арестовали, и с октября 1487 г. до апреля 1488 г. он сидел в тюрьме, несмотря на протесты его братьев, Алессандро и Джованни, которые раньше во всем поддерживали Томмазо. Возможно, именно этот поступок породил раскол в семье Портинари.

Доведенный до отчаяния многочисленными невзгодами, сам Томмазо утратил всякое понятие о порядочности в делах и без всяких угрызений совести выманивал деньги или скрывался от кредиторов. В 1494 г., после изгнания Медичи из Флоренции, он поспешил потребовать у хранителей их имущества 15 445 флоринов, которые якобы отняли у него при заключении соглашения с Рикасоли. Его просьба была исполнена 24 декабря 1498 г., но деньги удержали в счет 17 500 флоринов, которые коммуна вынуждена была заплатить Гийому Бишу, когда Флоренцию оккупировали французы. Портинари постигло очередное разочарование!

К счастью для Томмазо Портинари, ему удалось устроиться на дипломатическую службу. Наверное, ему было предназначено судьбой быть дипломатом, а не купцом. В 1487 г. Максимилиан Австрийский отправил его послом к Лодовико Моро, регенту Милана, предположительно для переговоров о формальном утверждении в должности правителя этого герцогства. Томмазо воспользовался возможностью посетить Флоренцию и помирился с Лоренцо Великолепным. Он не боялся кредиторов, так как его защищали охранная грамота и дипломатический статус. В 1489 г. сам Лоренцо Великолепный отправил Портинари вместе с Кристофано Спини, его бывшим партнером, посланником в Англию для обсуждения условий торгового перемирия. По условиям этого перемирия в Пизе учреждался Средиземноморский рынок для английской шерсти – удар, направленный против венецианцев. Кроме того, мирный договор решал судьбу Саутгемптона как порта захода всех галер[97]. В 1496 г. Портинари находился среди участников переговоров по Intercursus Magnus, торговому договору, которому суждено было много лет регулировать коммерческие отношения Англии и Нидерландов.

Томмазо Портинари вышел в отставку почти в 70-летнем возрасте и уехал во Флоренцию. Четыре года спустя, 15 февраля 1501 г., он умер в больнице Санта-Мария-Нуова, основанной в 1288 г. его предком, Фолько ди Риковеро Портинари, отцом Беатриче.

Сын Томмазо, Франческо, названный в завещании главным наследником, отказался вступать в права наследства, боясь, что активов не хватит, чтобы расплатиться по всем долгам. В соответствии с римским правом, отказавшись от наследства, он не отвечал по долгам. Таким образом, Томмазо Портинари в конце концов заплатил за собственные ошибки и опрометчивость в ведении дел.

Глава 14

Падение: 1464–1494 гг

Падение Банка Медичи охватывает период в 30 лет, который начался со смерти Козимо в 1464 г. и завершился изгнанием Медичи из Флоренции в 1494 г. К тому времени компания Медичи находилась фактически в состоянии банкротства, а несколько филиалов (лондонский, римский и неаполитанский), которые еще функционировали, вели неравную борьбу за существование. В эти тридцать лет руководство принадлежало последовательно представителям трех поколений семьи Медичи: Пьеро ди Козимо, по прозвищу Подагрик (1464–1469), Лоренцо Великолепному (1469–1492) и Пьеро ди Лоренцо (1492–1494).

1 августа 1464 г., когда умер Козимо де Медичи, пик процветания компании был уже пройден, и она катилась под откос. Лондонский филиал попал в затруднительное положение. Другие филиалы также сражались с трудностями, а прибыли падали. Будь жив Козимо и сохрани он свою энергию, возможно, ему бы удалось вернуть удачу Банку Медичи и остановить падение в пропасть. К сожалению, потомкам недоставало его способностей, а те, кому они доверяли, поступали опрометчиво.

Из-за неудачного стечения обстоятельств наследником Козимо стал Пьеро, старший из двух его законных сыновей. Пьеро с детства готовили к политической карьере, однако он не получил никакой практической подготовки в области бухгалтерии. Хуже того, Пьеро страдал подагрой и почти все время из оставшихся ему пяти лет жизни был прикован к постели. Несмотря на эти недостатки, он не просто ждал, куда подует ветер, а пытался внедрить политику экономии, которую, однако, так и не удалось довести до конца. Тем не менее его обвиняли в том, что он положил начало волне банкротств, которая вскоре после смерти Козимо потрясла деловой мир Флоренции.

По мнению Никколо Макиавелли, Пьеро де Медичи, по вероломному совету Дьетисальви Нерони, потребовал возвращения множества долгов, как от иностранцев, так и от флорентийцев. Его шаг породил недовольство, и он нажил себе много врагов. Ненависть, возбужденная Пьеро, продолжает Макиавелли, росла из-за вереницы неудач в делах, якобы вызванных таким сокращением кредита. Дьетисальви Нерони ожидал, что непопулярность Пьеро поможет успеху заговора, нацеленного на свержение Медичи, который он плел с мессером Лукой Питти, Никколо Содерини и мессером Анджело Аччаюоли. Однако заговор провалился, а главных заговорщиков отправили в ссылку. Исключение сделали для Луки Питти, который в последнюю минуту переметнулся в лагерь противников и выдал своих сообщников. Его предательство принесло ему лишь позор, и его презирали все – и сторонники Медичи, и их враги.

Одни историки принимают рассказ Макиавелли за чистую монету, а другие считают совершенно невероятным. Однако дыма без огня не бывает. Хотя Макиавелли немного исказил факты, зерно истины в его рассказе все же есть. Доподлинно известно, что Пьеро ди Козимо, вскоре после смерти отца, заказал экспертизу своей недвижимости и долей участия в деле, чтобы понять, «прочно ли его положение». Возможно, ревизия показала, что дела компании Медичи вовсе не так блестящи, как считалось. В результате Пьеро начал политику экономии, доказательства которой можно в изобилии найти в документах Медичи. Он распорядился о ликвидации венецианского филиала, где дела шли неважно, он предпринимал энергичные попытки избавиться от неразберихи в Лондоне, послав Тани на переговоры об урегулировании дел с Эдуардом IV. Кроме того, Пьеро приказал Пиджелло Портинари в Милане сократить займы двору Сфорцы. Несомненно, также по настоянию Пьеро в партнерском соглашении от 14 октября 1469 г. с Томмазо Портинари запретили увеличивать кредит Карлу Смелому и предписали избавиться от бургундских галер. Пьеро твердо прокладывал курс, но, к сожалению, не следил за тем, чтобы все выполнялось в соответствии с его намерениями.

Поэтому почти не приходится сомневаться, что Пьеро ди Козимо, чтобы предупредить нарастающие трудности, прибег к политике сокращения вместо расширения. Остаются сомнения относительно того, повинен ли он в эпидемии банкротств, которая вспыхнула во Флоренции вскоре после смерти Козимо. Первым 13 октября 1464 г. обанкротился банк Маттео ди Джорджо дель маэстро Кристофано; он потянул за собой несколько других фирм, в том числе «Джованни и Анджело Бальдези», «Бернардо Банки и братья», а также банк Пьероццо Банки. То были небольшие учреждения; их задолженность не превышала 20 тыс. флоринов. Первым из крупных банков рухнул банк «Пьеро Партини и братья», который остался должен 40 тыс. флоринов. За ним обанкротился Лодовико Строцци, чья задолженность приближалась к 32 тыс. флоринов, и Лоренцо д’Иларионе Илариони, который обанкротился с дефицитом в 16 тыс. флоринов. В последние дни декабря 1464 г. во Флоренции узнали, что Джанфранческо Строцци, сын Палла, сосланного Козимо в 1434 г., приостановил платежи и пытается договориться с кредиторами. То же случилось с Бартоломео Цорци, или Джорджи, бывшим владельцем месторождения квасцов в Фокее. Последнему, возможно, удалось вернуть состояние, так как он восстановил свои права в Малой Азии после подписания мирного договора 1479 г. между Венецией и султаном Мехмедом II. Компания Сальвьяти также пошатнулась, и Борромеи, управляющий филиалом компании в Брюгге, бежал в безопасное место, потому что не мог удовлетворить всех кредиторов, требовавших выплат. Однако Медичи пришли к ним на помощь и предоставили 12 тыс. флоринов. В апреле 1465 г. компания Сальвьяти снова встала на ноги.

Судя по письму Анджело Аччаюоли, кризис 1464–1465 гг. был худшим после 1339 года. Возможно, это преувеличение, но несомненно, что тогда широко распространилась безработица, а неуверенность в завтрашнем дне вызвала застой в делах. До какой степени в спаде виновны действия Пьеро – вопрос другой. Волна банкротств почти не задела Банк Медичи; возможно, самый тяжкий удар принял на себя венецианский филиал, который потерял 1000 дукатов после банкротства Партини. Лионский филиал купил у Строцци переводный вексель на 12 золотых марок, или 768 экю, по 1/64; но Томмазо Портинари успел вовремя акцептовать вексель у банка, на который был выставлен вексель, – компании Сальвьяти в Брюгге.

Большинство обанкротившихся компаний имели связи в странах Леванта. Похоже, что поводом, если не причиной кризиса стало начало войны между Венецией и султаном, которой суждено было продлиться 16 лет, с 1463 до 1479 г. Как только начались военные действия, венецианцев в Константинополе и других частях Турции, которым не удалось вовремя бежать, либо убили, либо посадили в тюрьму, а все их имущество конфисковали. В результате все компании, которые торговали с Левантом, разорились или понесли большие убытки. Хотя на флорентийцев в Османской империи не нападали, они потеряли все свое имущество, которое находилось в руках венецианцев.

На самом деле Пьеро ди Козимо делал все, что мог, чтобы смягчить удар. Он не только поспешил на помощь Сальвьяти, но и помог Лоренцо Илариони и Лодовико Строцци договориться с кредиторами. Строцци в конце концов полностью выплатил долги и впал в нищету. Илариони же договорился вернуть несколько шиллингов на фунт и вышел из кризиса богаче, чем был прежде.

После 1466 г. Пьеро ди Козимо продолжал экономить; этот курс он принял после смерти отца. Однако ему оказалось трудно воплощать свою политику в жизнь. Предоставлять займы значило идти по пути наименьшего сопротивления, а требуя возврата займов, он шел вопреки политическим императивам. Управляющие филиалами никакого энтузиазма не испытывали. Пиджелло Портинари, после того как его упрекнули в том, что он слишком либерально предоставляет займы двору Сфорцы, обещал туже затянуть кошелек, но все же заметил, что в случае необходимости невозможно отказать в кредите, не теряя благосклонности и влияния. Все глубже увязая, кредитор терял стратегическое преимущество перед должником. Отступить значило накликать беду. Очень хорошо было провозглашать принцип, по которому один филиал не имел права обременять другой, но воплотить такое решение в жизнь – дело совсем иное. Филиалы, в которых было мало ресурсов, склонны были брать деньги там, где имелся излишек или легкий доступ к инвестиционным средствам.

Предупредив Томмазо Портинари, брата Пиджелло, чтобы тот не позволял втягивать себя в запутанные отношения с бургундским двором, Пьеро, из соображений престижа и влияния, непоследовательно позволил ему взять на откуп таможенный сбор в Гравлине и ссужать небольшие суммы ради того, чтобы оставаться «в хороших отношениях» с Карлом Смелым. После того как он сделал первый шаг, мог ли он остановиться? Кроме того, возникли трудности с английской шерстью, практически единственным товаром, с помощью которого страны Северной Европы могли урегулировать неблагоприятный торговый баланс с Италией. Филиал в Брюгге еще больше зависел от руна английских овец, чем лондонский филиал. Но итальянские экспортеры оставались более или менее на милости короля Англии, который то увеличивал, то уменьшал товаропоток, предоставляя экспортные лицензии или отказывая в них. У данной проблемы имелись и другие аспекты. Тонкое сукно изготавливалось из английской шерсти, качество которой считалось непревзойденным. Шерсть была незаменимым сырьем для флорентийской сукновальной промышленности. Неофициальный глава государства, Пьеро де Медичи столкнулся с тем, что должен был обеспечить сырьем мануфактуры, а «бедняков» – работой. Любой продолжительный период безработицы чаще всего выливался в волнения, беспорядки и играл на руку заговорщикам – а полностью доверять нельзя было никому. Сегодняшние друзья назавтра становились врагами.

Положение Пьеро ди Козимо было незавидным. Занятый государственными делами, он не успевал уделять время управлению Банком Медичи. Почти всеми делами банка ведал его «министр», Франческо ди Томмазо Сассетти (1421–1490). Много лет успешно прослужив управляющим женевским филиалом, Сассетти в 1459 г. приехал во Флоренцию, чтобы помочь Джованни ди Козимо в исполнении обязанностей главного управляющего[98]. После смерти Джованни все бремя легло на плечи Сассетти, хотя компания-учредитель в том виде, в каком она существовала до 1455 г., так и не была восстановлена в его пользу. Исполняя функции главного управляющего компании Медичи в целом, он являлся партнером только в авиньонском и женевско-лионском филиалах и не имел доли ни в капитале, ни в прибыли других филиалов, за исключением короткого периода, когда он участвовал в прибыли флорентийского отделения.

Пьеро де Медичи умер 2 декабря 1469 г.; его преемниками стали два сына, Лоренцо, которому исполнился 21 год, и Джулиано, которому было всего 16. Из-за их неопытности им, что неудивительно, пришлось полагаться на советников отца. Вскоре Лоренцо освободился от их влияния в политических делах и через несколько лет превратился в одного из величайших государственных деятелей своего времени. Но деловые вопросы интересовали его в меньшей степени. В этой сфере он по-прежнему полагался на Франческо Сассетти, который стал всесильным. Ничего не делалось без его совета – или вопреки его мнению. Любую критику того, что предлагал Сассетти, отметали как порожденную завистью или еще более низменными мотивами. Однако Сассетти недоставало стойкости и целеустремленности покойного Джованни Бенчи и железной воли Козимо. Стремясь по возможности угодить всем, Сассетти пользовался любыми средствами для достижения цели и откладывал трудные решения до тех пор, пока не становилось поздно принимать профилактические меры.

В свое время Козимо плотно контролировал управляющих филиалами и не позволял им отклоняться от его инструкций. Сассетти же, вместо того чтобы контролировать управляющих, шел у них на поводу. Так, он позволил Томмазо Портинари провести себя и отбрасывал как пустую болтовню все возражения, которые высказывал более осторожный Анджело Тани. В другой раз Сассетти не прислушался к намекам на то, что Лионетто де Росси нельзя доверять. Он ничего не предпринимал, пока уже нельзя было исправить причиненный ущерб. Наконец, Сассетти сам понял, что вел ошибочную политику. В конце своего жизненного пути он написал Лоренцо: «Мне не следовало умалчивать о том, что, если вашими старшими служащими не управлять с большей дисциплиной и твердостью, чем в прошлом, трудности возобновятся, потому что любое ослабление авторитета – соблазнительная наживка, которая ведет к привилегиям и непослушанию». Жаль, что он не проявил твердость раньше, задолго до того, как компания Медичи попала в затруднительное положение.

Можно задаться вопросом, каким образом Сассетти удалось занять ключевой пост в правлении Банка Медичи. Сын менялы с Нового рынка, который умер, когда его дети были еще малы, Франческо поступил на службу в Банк Медичи около 1440 г. Он служил фактором в Женеве и за шесть лет дорос до управляющего филиалом, возможно с помощью интриг против своего начальника, Руджери Делла Каза. Сассетти оставался в Женеве до 1459 г., когда его призвали во Флоренцию, чтобы помогать другу, перегруженному Джованни де Козимо. Вскоре после того он женился на Нере ди Пьеро Корси, 15-летней девушке, которая родила ему пятерых сыновей и пятерых дочерей. К 1462 г., прослужив у Медичи 20 лет, он скопил большое состояние в 27 тыс. флоринов, куда входили дом во Флоренции, три фермы, украшения, библиотека и 18 тыс. флоринов, вложенные в компанию Медичи как в виде вкладов под проценты, так и в виде доли в капитале авиньонского и женевского филиалов. Четыре года спустя его состояние почти удвоилось и составляло около 52 тыс. флоринов. Его инвестиции, главным образом в Банк Медичи, выросли до 45 тыс. флоринов. Кроме того, Сассетти активно покупал недвижимость и строил красивую виллу в Монтуги в окрестностях Венеции. Из окон виллы открывался вид на долину реки Муньоне и гору Фьезоле на заднем плане. Говорят, вилла обошлась ему в 12 тыс. флоринов или больше. Сассетти обладал роскошной библиотекой, где были книги как на латыни, так и на народном языке. Для своего экслибриса он выбрал французский девиз: A mon pouvoir.

Но перед смертью почти все огромное состояние Сассетти безвозвратно пропало. Его поглотил катастрофический крах лионского филиала и другие неудачные инвестиции. В 1489 г. он писал из Лиона Лоренцо Великолепному и признавался, что уже не богат; он сожалел, что не может предложить Лоренцо финансовую помощь. В другом письме тому же адресату Сассетти выражал желание как можно скорее разделаться с долгами, потому что проценты поглощают его имущество.

Выше упоминалось, как 67-летний Сассетти поехал в Лион, чтобы навести порядок в делах, запутавшихся из-за ненадлежащего управления Лионетто де Росси, и пробыл там семь месяцев. Через несколько месяцев после его возвращения во Флоренцию, 21 марта 1490 г., у него случился инсульт. Камердинер нашел его на полу в комнате без сознания. Сассетти прожил еще несколько дней с парализованной правой стороной; он лишился речи. Вероятно, он умер 31 марта 1490 г., так как 1 апреля Лоренцо Великолепный диктовал письма Лоренцо Спинелли, Филиппу де Коммину, Имберу де Батарне и другим французским клиентам и извещал их о смерти Сассетти. Похороны состоялись на следующий день в церкви Святой Троицы, где Франческо Сассетти приобрел семейный придел, для которого заказал Доменико Гирландайо запрестольный образ «Поклонение волхвов» и знаменитую фреску, где изображен папа, который одобряет устав францисканского ордена.

Судьба больше не благоволила Сассетти, несмотря на другой его девиз: «Пусть судьба будет доброй ко мне». Его потомки в XVI в. сильно обеднели. Они долго сохраняли виллу в Монтуги, но наконец вынуждены были продать ее. Чтобы вернуть семейное состояние, его правнук, Филиппо Сассетти, поступил на службу к португальцам и отправился в Индию, где пал жертвой тропической лихорадки (1588). Хотя ему удалось скопить состояние, его наследников ограбили и они почти ничего не получили. Брат Филиппо, Франческо, человек непрактичный, целыми днями корпел над старинными пергаментами, рисовал родословные древа и писал историю семьи, в которой подчеркивал ее благородное происхождение и прошлое богатство – занятие довольно тщетное.

В меморандуме, который Франческо Сассетти продиктовал сыновьям перед отъездом в Лион в 1488 г., он приписывал свои несчастья исключительно «плохому и халатному управлению» Лионетто де Росси. Однако безупречен ли сам Сассетти? В его обязанности входило держать под контролем управляющих филиалами, проверять их счета, вовремя замечать мошенничество и следить за тем, чтобы приказы старших партнеров неукоснительно выполнялись. Этого он не делал. Сассетти предоставил управляющим филиалами много свободы действий и не слишком внимательно проверял их отчеты. Возможно, иногда ему трудно было в чем-то убедить Лоренцо Великолепного; ему не хватало силы характера для того, чтобы настоять на своем. Во всяком случае, падение Банка Медичи не следует приписывать недостаткам лишь одного человека. Свою долю ответственности за крах несет и Лоренцо де Медичи. Кроме того, в действие вступили силы, над которыми не были властны ни Лоренцо, ни Сассетти.

По словам Макиавелли, «Лоренцо Великолепному не везло в его коммерческих начинаниях из-за ненадлежащего управления его агентов, которые вели дело так, как если бы они были князьями, а не просто частными лицами, почти все его богатство было потеряно за границей; в результате государству пришлось поддерживать его крупными суммами». Адам Смит, неверно истолковав Макиавелли, решил, что тот имеет в виду бесхозяйственность и бездейственность государственных предприятий, вследствие чего правители в целом не добивались успеха в торговле. Пример выбран неудачно, поскольку Банк Медичи никогда не был государственным банком, а Лоренцо был частным банкиром, который – так уж случилось – одновременно являлся фактически главой государства, не имевшего статуса княжества. Тем не менее поведение некоторых управляющих филиалами, например братьев Портинари в Милане и Брюгге, способствовало росту алчности правителей; Портинари и другие создавали ложное впечатление, будто Банк Медичи способен ссужать неограниченные суммы. Даже искушенный Филипп де Коммин удивлялся способности Канигьяни ссудить до 120 тыс. экю Эдуарду IV и готовности Томмазо Портинари дать поручительство на целых 80 тыс. экю одномоментно.

Развивая мысль Макиавелли, несколько летописцев утверждали, что Лоренцо Великолепному не просто не везло; у него не было предпринимательской жилки. Гуманист Франческо Гвиччардини, например, утверждал, что Лоренцо, совершенно ничего не понимавшему в делах, не удавалось внимательно просматривать отчеты, присылаемые Томмазо Портинари и Лионетто де Росси, и потому они его обманывали, а в результате от банкротства его спасло лишь присвоение государственных средств. Собственный племянник Лоренцо, Алессандро де Пацци, высказывается еще более недвусмысленно и приписывает падение компании Медичи отсутствию деловых способностей у его дяди, огромным расходам и сосредоточенности на государственных и других делах. Джованни Микеле Бруто привлекает в помощь психологию, утверждая, что Лоренцо обвинял в случившемся вероломных агентов, а они, желая обелить себя, возражали, что источником всех бед стали его непомерные расходы. Конечно, подобные утверждения невозможно доказать. И все же не расточительность Лоренцо повлекла за собой огромные убытки в Лионе, Брюгге и Лондоне: они стали результатом ненадлежащего управления и избыточных кредитов, предоставленных правителям. Это не значит, что Лоренцо Великолепный ни за что не отвечал: по совету Сассетти он совершил роковую ошибку и предоставил слишком много воли управляющим филиалами. В результате его авторитет оказался подорван. В 1478 г. он удрученно жаловался Джироламо Морелли, что в Милане, где следовало ожидать большего уважения и почета, он даже не мог помешать своим управляющим (братьям Портинари) разжигать враждебность при дворе Сфорцы.

Доступные доказательства, касающиеся ненадлежащего управления Лионетто де Росси и братьев Портинари, настолько всеобъемлющи, что их невозможно не принимать во внимание. Однако панегиристы Лоренцо Великолепного, которые считают его суперменом, обладавшим одними добродетелями и лишенным недостатков, подвергают сомнению утверждение, что он был лишен деловой сметки или, по крайней мере, уделял мало внимания делам своей компании. По мнению панегиристов, летописцы, которые так утверждают, ослеплены либо из-за предубеждения, либо в силу политической ангажированности. Где же истина?

Подобно своему отцу Пьеро, Лоренцо получил прекрасное гуманитарное образование, но его деловой подготовкой пренебрегали, и он не получил практических навыков бухучета. Правда, в 1466 г. делались робкие попытки преодолеть это препятствие. 17-летнего Лоренцо послали в Рим; отец велел ему внимательно слушать Джованни Торнабуони, который рассказал бы ему о положении дел в римском филиале, чтобы Лоренцо, вернувшись во Флоренцию, сумел доложить о том, как там обстоят дела.

Однако такие периодические контакты с деловым миром были недостаточной заменой систематической подготовке. Став преемником отца, Лоренцо Великолепный не проявлял интереса к управлению своей компанией и передал все полномочия Франческо Сассетти. Когда, вскоре после смерти Пьеро, Анджело Тани, не согласный с политикой Сассетти относительно лондонского филиала, обратился к Лоренцо, последний ответил, что «он не разбирается в таких вещах». Десять лет спустя в продиктованном им меморандуме Лоренцо признал, что, в силу недостатка познаний, он был введен в заблуждение Томмазо Портинари. Кстати, прожекты Портинари поощрялись Сассетти, который не ставил в известность Тани – тот наверняка не выразил бы своего согласия. То же самое повторилось и в связи с лионским филиалом. Лоренцо не отозвал Лионетто де Росси даже после того, как поступки последнего возбудили подозрения Сассетти. В 1487 г. Лоренцо Спинелли написал Великолепному: «Мне доставляет удовольствие видеть, что вы начинаете проявлять интерес к вашим делам и управлять ими лучше, чем они управлялись в прошлом, потому что, если вы проявите упорство, выгоды и честь окружат вас». Итак, не приходится сомневаться в том, что Лоренцо, по крайней мере в начале жизненного пути, пренебрегал деловыми вопросами и вынужден был уделить им больше внимания только после того, как огромные убытки ослабили его финансы и подрывали основы его правления.

Заговор Пацци (26 апреля 1478 г.), во время которого убили Джулиано де Медичи, а сам Лоренцо едва спасся, призван был покончить не только с властью Медичи, но и с Банком Медичи. Заговор разразился в переломный момент, когда множились финансовые трудности из-за убытков в Апулии, Фландрии, Англии и Милане. Из-за того что банк Пацци был вторым по величине во Флоренции и имел филиалы в Риме, Лионе и Брюгге, его партнеры и управляющие прекрасно знали о крупных неприятностях своего самого опасного конкурента. По их мнению, Банк Медичи напоминал колосса на глиняных ногах. Более того, Ренато де Пацци, самый умный представитель семьи, отказался принимать участие в заговоре, потому что, по его мнению, Банк Медичи столкнулся с такими огромными трудностями, что вот-вот объявит себя банкротом. Ренато Пацци считал: если Медичи утратят деловую репутацию, они вскоре утратят всю власть. После провала заговора папа Сикст IV и его союзники усилили нападки на Банк Медичи, желая сокрушить его владельцев. Лоренцо Великолепный жаловался в письме Джироламо Морелли: «Король Неаполя… хочет уничтожить мое предприятие. Он требует, чтобы я платил, и не позволяет мне получать деньги. Боюсь, что папа, услышав об этом, последует его примеру и начнет вредить моему предприятию в Риме». Опасения Лоренцо в полной мере подтвердились; папа секвестировал имущество Медичи, отказался возвращать банку долг Апостольской палаты и изгнал Джованни Торнабуони из Рима.

В критическом положении Лоренцо вынужден был мобилизовать все доступные ресурсы. Он спрашивал у Морелли, флорентийского посла в Милане, может ли Чекко Симонетта, секретарь герцога, ссудить ему 30 или 40 тыс. дукатов (что соответствует 120–160 тыс. долларов золотом), огромную сумму, потому что тогда покупательная способность денег была в несколько раз больше нынешней. Что еще серьезнее, с мая по сентябрь 1478 г. Лоренцо де Медичи, находившийся в бедственном положении, в несколько приемов снял 53 643 флорина наличными, которые принадлежали Джованни и Лоренцо, несовершеннолетним сыновьям Пьерфранческо де Медичи, чьим опекуном он был. Эту сумму не возместили к 1485 г., когда юноши, достигнув совершеннолетия, подали на опекуна в суд. И в том, и в нескольких других делах в суде достигли компромисса, но вердикт не принес удовлетворения ни одной из сторон и стал одной из главных причин разрыва между двумя ветвями семьи Медичи, происходивших от Джованни ди Биччи. Хотя Лоренцо вынужден был передать кузенам принадлежавшую предкам виллу в Кафаджоло и другое имущество в области Муджелло, они жаловались, что на их долю пришлась треть убытков лондонского филиала, а также огромных расходов, на которые их отец Пьерфранческо не давал своего согласия.

Присвоил ли Лоренцо Великолепный незаконным путем государственные средства в 1478 г. или позже? Вот о чем долго спорили его сторонники-панегиристы и критики. Хронисты, самым выразительным из которых был Пьетро Паренти, сомневались в этом, предположительно потому, что подобные выводы не подтверждались никакими документальными источниками. Однако кажется вполне правдоподобным, Медичи, вернувшись в 1512 г. к власти после того, как провели 18 лет в ссылке, уничтожили все уличающие их сведения. Как бы там ни было, недавно в архиве Строцци обнаружен документ, в котором недвусмысленно утверждается, что Лоренцо Великолепный пользовался государственными средствами в личных целях. 30 января 1495 г. Коммуна подала иск к доверительным хранителям имущества Медичи на 74 948 «широких» флорина, которые выплатил в несколько приемов Лоренцо или его агентам Франческо Делла Тоза, управляющий Monte Comune (государственным долгом). В документе утверждается, что эти платежи проводились «без какой-либо утвержденной законом санкции и без полномочий, в ущерб и вред Коммуне». Из-за отсутствия деловой документации после 1469 г. невозможно понять, на что в самом деле пошли те 75 тыс. флоринов: на реорганизацию банка или на взятки дипломатам – обычная практика в эпоху Макиавелли. Во всяком случае, не только наследники Лоренцо Великолепного, но и их партнеры в Банке Медичи, Лоренцо Торнабуони и Джовамбаттиста Браччи, несли ответственность за сумму, которой обманом лишили Коммуну. Скорее всего, что банкротства после заговора Пацци удалось избежать только потому, что Медичи залезли в государственную казну.

Несмотря на чрезвычайные обстоятельства, не применили никаких радикальных средств, и Сассетти пришлось латать дыры, которые все равно расползались до тех пор, пока не обрушилось все здание. Никто не пытался перестроить здание банка с основания; Лоренцо Великолепному подавали предложения о полном обновлении ветшающей структуры, но, судя по всему, они так и остались на бумаге.

Одним таким предложением стал план реорганизации, который выдвинули около 1482 г., уже после ликвидации филиалов в Брюгге и Венеции (1480), но до увольнения и ареста Лионетто де Росси (1485). В плане предусматривалось возрождение холдинговой компании (компании-учредителя) в том виде, в каком она существовала до смерти Джованни д’Америго Бенчи (1455). Более того, предлагалось создать две такие компании: одну поручить управлению Франческо Сассетти, а вторую – Джованни Торнабуони. Первая контролировала бы флорентийское отделение и филиалы в Лионе и Пизе, а вторая занималась бы банковскими учреждениями в Риме и Неаполе.

План был проработан весьма подробно, вплоть до долей в капитале, какие должен был предоставить каждый партнер, и долей в прибыли, причитавшихся каждому из них. Однако, поскольку план не воплотили в жизнь, бессмысленно рассматривать его в увеличительное стекло. Достаточно сказать, что предполагалось установить минимальный капитал двух компаний в размере 48 тыс. дукатов, из которых Лоренцо Великолепному пришлось бы внести всего 18 тыс. дукатов, Сассетти – 15 тыс. дукатов и столько же – Джованни Торнабуони. Вдобавок ожидалось, что еще 20 тыс. дукатов внесут младшие партнеры. Следовательно, совокупная капитализация, за исключением вкладов a discrezione, достигала бы суммы в 68 тыс. дукатов, во всяком случае на бумаге. Следует отметить, что долю Лоренцо Великолепного сильно сократили, что доказывает величину понесенных им убытков. В дополнение к банковскому делу, по плану предлагалось создание в Лионе отдельной компании по торговле шелковыми тканями, которую следовало поместить под управление Франческо дель Товальи. Ее капитал должен был предоставить лионский филиал. Таким образом, возникало как бы трехступенчатое партнерство: компания, управляемая Франческо дель Товальей, в основании пирамиды, посередине – лионский филиал, а наверху – компания-учредитель. Вдобавок в плане реорганизации также упоминалась желательность открытия во Флоренции либо шелковой мануфактуры, либо золотобойного учреждения, но ссылок на суконную мануфактуру в нем не содержится.

В управляющие флорентийским отделением предлагались Джованни д’Орсино Ланфредини и Лодовико Мази. Управление пизанским филиалом хотели поручить Симоне Фольки, который прежде находился в Монпелье, или Франческо Спина. В Лионе предлагалось оставить Лионетто де Росси, хотя, как уточнялось, он не заслуживал доверия, какое по-прежнему оказывал ему Сассетти. Во главу неаполитанского филиала автор плана поставил бы Франческо Нази и Баттисту Пандольфини, чтобы они управляли им совместно, «если они, конечно, способны сотрудничать».

Судя по всему, план нацелен был на внедрение того, чего в Банке Медичи так долго недоставало, – контроля и координации. Одним из главных недостатков Банка Медичи в последние годы стало именно отсутствие координации. Козимо де Медичи всегда предотвращал серьезные стычки, но Сассетти управлял руководителями отделений не такой железной рукой. В результате компанию Медичи раздирали распри, а управляющие филиалами, вместо того чтобы держаться заодно, часто обосабливались. Каждый отстаивал свои интересы и пренебрегал интересами концерна в целом. Так, неукротимый Джованни Торнабуони конфликтовал с Брюгге и Лионом, и Сассетти не в силах был восстановить мир и координировать действия разных филиалов. Кроме того, он позволял более слабым подразделениям тащить за собой на дно и те, чье финансовое положение было более прочным. Кроме того, служащие в нескольких филиалах завидовали друг другу и постоянно ссорились. Франческо Сассетти иногда даже поощрял подобные распри вместо того, чтобы попытаться их преодолеть. Лучшим примером, наверное, служит ссора Анджело Тани и Томмазо Портинари, которую раздувал Сассетти. Не желая ронять собственный престиж, он предпочитал хаос, когда можно долго тянуть с принятием неприятного решения.

Автором этого плана реорганизации, вероятно, был Джовамбаттиста Браччи, который служил в флорентийском отделении. Ему не хватало влияния для того, чтобы добиться одобрения своего плана самим Лоренцо де Медичи. Даже если бы его план приняли, едва ли он многое изменил бы или превратил компанию Медичи из угасающей в процветающую.

Тем не менее план, в немного другом виде, возродился в 1486 г., когда Лоренцо Спинелли в письме к Лоренцо Великолепному одобрил мысль о создании контролирующей компании, которой подчинялись бы остальные, дочерние компании. Иными словами, Лоренцо призывали возродить холдинговую компанию в том виде, в каком она существовала до 1455 г., при условии, что старшими партнерами станут Лоренцо Великолепный, Франческо Сассетти и Джованни Торнабуони. Тем самым выражалась надежда, что Торнабуони перестанет продвигать интересы римского филиала в ущерб другим и что он будет более склонен учитывать проблемы компании Медичи в целом. И снова никто ничего не сделал и проект остался лишь на бумаге. Более того, остается лишь гадать, удалось бы изменить давние привычки Джованни Торнабуони, который с возрастом становился все более и более упрямым и несговорчивым. Банку Медичи нужен был еще один Джованни Бенчи, но никого похожего в то время не оказалось.

31 марта 1490 г., когда умер Сассетти, его преемником стал Джовамбаттиста Браччи, партнер флорентийского отделения. Возможно, ему помогал Филиппо да Гальяно. Конечно, дядюшка Торнабуони продолжал вмешиваться в управление, и его советы, ценные или не очень, считались более весомыми, чем раньше. Сразу после смерти Сассетти Лоренцо Спинелли выразил благочестивую надежду на то, что владельцы постараются поставить на ноги лионский филиал. Видимо, он верил в ликвидацию прошлой задолженности и впрыскивание нового капитала, потому что, писал он, невозможно получать прибыль, пока дела находятся в неопределенном состоянии и «я не знаю, на небе я или на земле». Но, как обычно, никаких действий не предприняли. Лоренцо де Медичи либо не хотел вкладывать больше денег в убыточное предприятие, либо, скорее всего, просто не мог предоставить требуемый капитал. В оставшиеся ему два года жизни Банку Медичи позволили скользить по наклонной плоскости, и он вплотную приблизился к яме банкротства.

Падение резко ускорилось после смерти Лоренцо Великолепного. Он умер на своей вилле в Кареджи 8 апреля 1492 г. Его сын Пьеро ди Лоренцо (1472–1503), тогда совсем молодой 20-летний человек, высокомерный и крепкий любитель спорта, не обладал ни дипломатическими талантами, ни организаторскими способностями. Второй сын Лоренцо, мессер Джованни (1475–1521), в 17 лет стал кардиналом. Он был более одаренным, чем Пьеро, но с ранней юности проявил склонность к неумеренным тратам, которые ускорили разорение семейного банкирского дома, а позже, когда он стал папой, его расточительность вызвала финансовый крах папского двора. Третий сын Лоренцо, Джулиано (1479–1516), когда отец умер, был совсем мальчиком. По слухам, Лоренцо Великолепный любил повторять: «У меня три сына: один дурак, второй умный, а третий добрый». И не важно, говорил ли он так на самом деле. Эпитеты верно описывают характеры Пьеро, Джованни и Джулиано.

К несчастью для Медичи, наследником Лоренцо стал человек, который меньше всего подходил как для роли главы государства, так и для роли главы банкирского дома. Пьеро ди Лоренцо передал заботу о делах государственных своему секретарю, Пьеро Довици да Биббьена, а управление делами – своему двоюродному деду Джованни Торнабуони. Выбор оказался не лучшим. Торнабуони не отличался ни широтой взглядов, ни способностью разглядеть все грани той или иной проблемы. Намерения у него были добрыми, однако он был порывистым, к тому же славился перепадами настроения: то и дело переходил от мрачности к неоправданному оптимизму.

Если бы в 1494 г. из-за французского вторжения и политической несостоятельности Пьеро, все могло бы окончиться еще позорнее – крупнейшим финансовым крахом. В то время Банк Медичи находился на грани банкротства. Почти все филиалы закрылись, а те, что еще существовали, находились на последнем издыхании. Пошатнулся даже римский филиал, много лет служивший опорой Банку Медичи: средства оказались иммобилизованы из-за крупных займов, предоставленных Апостольской палате и семейству Орсини. Кроме того, долг членов семьи Медичи римскому филиалу превосходил их долю на 11 243 «широких» флорина. Вдобавок еще 7500 флоринов был должен мессер Джованни, молодой кардинал базилики Санта-Мария-ин-Доменика.

После изгнания Медичи из Флоренции к власти пришли их противники и захватили все их имущество. Что касается банка, хранители имущества «мятежников» и Джованни Торнабуони заключили соглашение, по которому Торнабуони и его сын Лоренцо продолжали вести дела. О компании Торнабуони известно совсем мало. Лишенная капитала и репутации, она прозябала и быстро разорилась. Хотя трудно найти документальные подтверждения мнению гуманиста-историка Франческо Гвиччардини, возможно, он был прав, считая, что участвовать в заговоре с целью реставрации Медичи (1497) Лоренцо ди Джованни Торнабуони подвигла ужасная перспектива неминуемого банкротства.

Какими бы недостатками ни обладали Лоренцо Великолепный и его «министр» Франческо Сассетти, приписывать падение Банка Медичи исключительно их просчетам или ошибочной политике было бы проявлением однобокости. На самом деле падение вызвано не какой-то одной предпосылкой, но целым комплексом обстоятельств и сочетанием взаимосвязанных условий, важность которых невозможно оценить в полной мере. Некоторые движущие силы, например сокращение поставок английской шерсти, были неподконтрольны ни Лоренцо, ни Сассетти. Профессор Роберт С. Лопес приходит к выводу о том, что «даже грамотное управление не принесло бы больших дивидендов» и, видимо, не спасло бы Банк Медичи от неминуемой судьбы. Возможно, такое мнение правильно, но труднодоказуемо. Наверняка известно одно: финансовая структура Банка Медичи делала его уязвимым перед неблагоприятными тенденциями, преобладавшими в 1470-1480-х гг.

Как показывают уцелевшие балансы, Медичи широко пользовались долей капитала в личных целях. Такая стратегия позволяла им накапливать огромные прибыли, пока доход на инвестиции превосходил проценты, выплачиваемые вкладчикам (discrezione). С другой стороны, после того как растущие убытки поглотили довольно небольшой капитал партнеров, катастрофа стала неминуемой.

Изучение дошедших до нас балансовых отчетов (таблицы 33, 39, 41, 47, 51, 60 и 69) вскрывает еще одну важную деталь: Банк Медичи оперировал незначительными наличными резервами, которые обычно составляли значительно меньше 10 % совокупных активов. Правда, такое положение дел часто встречается в финансовых документах средневековых торговых банков, таких, как, например, банка Франческо Датини или Борромеи в Милане. Современные историки всегда удивляются тому, насколько широко они пользовались заменителями денег. Тем не менее возникает вопрос, обладали ли они достаточным запасом денежной наличности и не страдал ли Банк Медичи от нехватки ликвидных средств. Отвечать на этот вопрос надо осторожно, потому что средневековые торговые банки во время кризиса в большой степени прибегали к помощи своих личных сбережений или залезали в государственную казну, как поступили Медичи в 1433 г., а потом в 1478 г., во время заговора Пацци. Иногда они добывали средства с помощью обмена, но такая форма заимствования была дорогой. Последний способ стал главной причиной серьезных убытков, понесенных несколькими подразделениями Банка Медичи, особенно филиалами в Брюгге, Лондоне и Лионе.

В период процветания под руководством Козимо Банк Медичи рос, главным образом реинвестируя доходы в бизнес и закладывая крупные резервы на покрытие безнадежных долгов. Однако прибыль была столь большой, что Козимо удавалось изымать довольно большие суммы, чтобы приобретать недвижимость или демонстрировать свою щедрость. Он был великим строителем. Помимо дворца Медичи и виллы в Кареджи, которую он построил для себя, он перечислил средства на возведение церкви Сан-Лоренцо, завершение строительства доминиканского монастыря Сан-Марко, укрупнение церкви в Фьезоле и реставрацию церкви Святого Духа в Иерусалиме. Именно Козимо начал собирать коллекцию манускриптов, которая получила известность под названием Лаврентийской библиотеки (библиотеки Медичи Лауренциана). Судя по воспоминаниям его внука, Лоренцо Великолепного, семья Медичи в 1431–1471 гг. потратила огромную сумму в 663 755 флоринов на здания, благотворительность и налоги, не включая домашних расходов. Лоренцо продолжил собирать книги и старинные рукописи и покровительствовать искусству, но не в том масштабе, в каком это делал Козимо. Если не считать виллы Поджо-а-Каиано, он построил очень мало. Несомненно, причина заключается в том, что он уже не мог себе позволить тратить деньги так же свободно, как это делал его дед. Может быть, Лоренцо не мог сократить и другие расходы, которые компенсировали бы ему убытки в делах. Во всяком случае, маловероятно, чтобы его щедрость стала единственной причиной краха Банка Медичи в отсутствие убытков, вызванных ненадлежащим управлением.

Причина, которая заслуживает более серьезного внимания, заключается в том, что Медичи были правителями лишь фактически, а не юридически. В силу такого положения политические соображения часто возобладали над здравым смыслом в деловых операциях. Можно вспомнить учреждение миланского филиала, которое с самого начала призвано было оказывать финансовую поддержку Франческо Сфорце. Несомненно, этот шаг был вызван политическими мотивами, но не соответствовал деловым принципам Козимо, который, в силу многочисленных рисков, не стремился предоставлять займы правителям, магнатам и верхушке духовенства. Более того, сделав исключение для Милана, создали дурной прецедент, которому последовали другие филиалы. По мере того как Банк Медичи рос в размерах, становилось все труднее отыскать возможности получения прибыли для свободных средств. Откуп налогов сулил легкую наживу, но, сделав первый шаг, откупщик неизбежно начинал заранее рассчитывать на будущую прибыль, что часто заканчивалось дефолтом должника и крахом для кредитора. Так, гравлинский таможенный сбор стал причиной, которая все дальше и дальше загоняла Томмазо Портинари в запутанные отношения с Карлом Смелым.

Иногда и вовсе невозможно было заниматься предпринимательской деятельностью, не предоставляя займов, как в Англии, где лицензии на экспорт шерсти можно было получить, только давая деньги королю. С этой проблемой столкнулись Медичи, имея дело с Эдуардом IV. Правда, Герардо Канигьяни был человеком слабовольным; не в силах противостоять давлению, он давал ссуды на суммы, значительно превышавшие возможности погашения в обозримом будущем, приобретая лицензии на беспошлинный вывоз шерсти.

Несомненно, сказался врожденный недостаток, названный профессором Н.С.Б. Грасом «финансовым типом малоподвижного купца», который перешел от частной банковской деятельности к государственным финансам. У Медичи перед глазами был пример Аччаюоли, Барди, Фрескобальди, Перуцци и других флорентийских компаний, которые обанкротились из-за займов английским королям и другим иностранным правителям. Хотя Медичи прекрасно знали о такой опасности, они не могли дистанцироваться от нее и разбились о те же рифы.

Теперь является общепризнанным, что последние десятилетия XV в. стали периодом не процветания, а спада, который оказался и продолжительным, и глубоким. Депрессия вызвала хаос в экономике Флоренции и, конечно, отчасти ответственна за отчаянное положение Банка Медичи. В налоговой декларации катасто за 1481 г. Лоренцо Великолепный благоразумно заявляет: «Заполняя данную декларацию, я не стану следовать той же процедуре, что и мой отец в 1469 г., потому что есть большая разница между тем временем и нынешним, с тем последствием, что я понес много убытков в нескольких моих начинаниях, как хорошо известно не только вашим светлостям, но и всему миру».

Конечно, он имел в виду, что после смерти Пьеро Подагрика в 1469 г. деловая конъюнктура изменилась к худшему. Что именно вызвало спад – вопрос спорный. В наши дни историки более или менее согласны в том, что одной из предпосылок стало снижение численности населения, которое продолжалось в течение 150 лет, от эпидемии «черной смерти» до Великих географических открытий и которое усилилось в последние десятилетия XV в. Хотя демография отчасти объясняет общую тенденцию, она не объясняет, почему спад углубился. Главной причиной падения могла стать война между Венецией и Османской империей 1463–1479 гг., которая, как уже упоминалось, породила волну банкротств. Несмотря на то что Флоренция хранила нейтралитет, едва ли флорентийцы пострадали меньше, чем воюющие стороны: враждебные действия стали причиной многих беспорядков и закрытия привычных торговых путей. Даже восстановление мира не способствовало новому периоду процветания; спад продолжался.

Помимо демографии и войны, в спаде деловой активности можно винить и денежную нестабильность. В самом деле, серебряная валюта продолжала обесцениваться, и в результате курс «широкого» флорина вырос примерно с 4 фунтов пиччоли в 1455 г. до 7 фунтов пиччоли в 1497 г. Рост медленно продолжался до 1475 г., а потом набрал обороты. Насколько денежные потрясения повлияли на судьбу Банка Медичи, до конца неясно. Возможно, их влияние стало лишь частичным, так как перемены были постепенными и распространялись в течение более чем двадцатилетнего периода. Во всяком случае, в сохранившихся письмах нет упоминаний о том, что источником финансовых затруднений стали монетарные возмущения. Зато в переписке часто упоминаются трудности с переводом денег из Северной Европы в Италию. Похоже, с течением времени эта проблема еще больше обострилась и достигла критической стадии после 1470 г. Этим также объясняются слова Лоренцо Великолепного, который утверждал, что после смерти его отца деловая конъюнктура ухудшилась.

Как уже было отмечено, главным товаром, который флорентийцы стремились покупать в Северной Европе и который можно было использовать для урегулирования их претензий и немалых претензий папского двора, была шерсть. Особенно несбалансированной была торговля между Нидерландами и Италией: фламандское сукно, голландское полотно и гобелены из Арраса отнюдь не уравновешивали статьи импорта. Денежные переводы Ватикана, увеличивавшие дефицит, не улучшали, а ухудшали положение. К сожалению, английскую шерсть можно было приобретать все в меньших количествах. Все это способствовало сокращению международной торговли; итальянцам становилось все труднее получать доход и выводить средства из Англии и Нидерландов. Как недвусмысленно подтверждает переписка Медичи, кредитовые сальдо имели тенденцию накапливаться в Брюгге и Лондоне, и Джованни Торнабуони постоянно жаловался, потому что управляющие филиалами в этих городах не пересылали деньги вовремя в Рим и Флоренцию. Конечно, Торнабуони, как обычно, проявлял близорукость; ему не удалось разглядеть источник проблемы. Еще одним последствием стало то, что Томмазо Портинари начал занимать деньги в Италии и инвестировать их в Англии и Нидерландах.

В этой связи, наверное, стоит упомянуть о том, что Банк Медичи почти не вкладывался в экономический рост, а его средства шли не на продуктивные инвестиции, а на финансирование либо расточительного потребления королевских дворов, либо военных кампаний – от Войны Алой и Белой розы до действий таких итальянских кондотьеров, как Сфорца. Нет ничего удивительного в том, что Медичи не удавалось вернуть деньги, истраченные такими способами. Отсутствие инвестиционных возможностей было еще одной слабостью коммерческого капитализма в эпоху итальянского Возрождения.

Банк Медичи стал не единственной жертвой спада, который с непреодолимой силой задел и другие флорентийские банкирские дома. В 1478 г. дела в банке Пацци, возможно, шли лучше, чем у их главного конкурента, но, судя по налоговым декларациям, его положение тоже было отнюдь не блестящим. Джованни ди Паоло Ручеллаи, второй самый богатый человек во Флоренции, из-за убытков еще до 1470 г. отошел от банковской деятельности. В 1422–1470 гг. количество международных банков (banchi grossi) снизилось с 72 до 33. К 1494 г. осталось менее полудюжины банков – недостаточно для замещения руководящих должностей в Корпорации менял. Спад был катастрофическим. Так, падение Банка Медичи совпало с крахом флорентийской банковской системы. Правда, в XVI в. Флоренция возродилась как банковский центр, но так и не вернула себе ведущего положения финансовой столицы Западной Европы.

Единственным ярким пятном в общей мрачной картине служат Филиппо (1428–1491) и Лоренцо (1430–1479) дельи Строцци. Пребывая в ссылке до 1466 г., они вели дела в Неаполе. В то время как Банк Медичи катился под гору, банк Строцци процветал. Двум братьям Строцци, как до, так и после 1466 г., удалось накопить состояние, которое позволило Филиппо, после смерти брата, построить знаменитый дворец Строцци.

Ответ на вопрос, пережил бы кризис Банк Медичи, если бы им управляли надлежащим образом, так и останется в области предположений. Возможно, Медичи следовало поступить по примеру Джованни Ручеллаи и отойти от дел до того, как убытки поглотили их капитал. Однако никто, и меньше всех Франческо Сассетти, не посмел бы взять на себя ответственность за столь радикальную меру.

Приложения

Хронологический перечень главных управляющих и управляющих филиалами Банка Медичи

Главные управляющие

1402–1420 Бенедетто ди Липпаччо де Барди 1420–1433 Иларионе ди Липпаччо де Барди

1433–1435 Липпаччо ди Бенедетто ди Липпаччо де Барди

1435–1443 Антонио ди мессер Франческо Салютати да Пеша и Джованни д’Америго Бенчи 1443–1455 Джованни д’Америго Бенчи

1455–1463 Джованни ди Козимо де Медичи

1459–1463 Франческо ди Томмазо Сассетти, помощник Джованни ди Козимо

1463–1490 Франческо ди Томмазо Сассетти

1490–1494 Джовамбаттиста Браччи с помощью Филиппо да Гальяно

Управляющие филиалами

Флорентийское отделение (Tavola)

1406–1409 Джулиано ди Джованни ди сер Маттео

1409–1420 Никколо ди Бальдассаре Буони

1420–1431 Фолько д’Адоардо Портинари

1431–1435 Липпаччо ди Бенедетто де Барди

1435–1440 Джованни д’Америго Бенчи

1440–1454 Джованни ди Бальдино Ингирами

1454–1470 Франческо ди Бальдино Ингирами

1460–1470 Томмазо Лапи, помощник управляющего

1470–1478 Франческо д’Антонио Нори с помощью Лодовико Мази

1478–1484 Лодовико Мази

1484–1487 Агостино ди Сандро Бильотти

1487–1494 Джовамбаттиста Браччи

Римский филиал

1400–1420 Иларионе ди Липпаччо де Барди

1420–1429 Бартоломео д’Андреа де Барди

1429–1435 Антонио ди мессер Франческо Салютати да Пеша

1435–1438 Антонио ди сер Лодовико Делла Каза

1439–1464 Роберто Мартелли

1464–1494 Джованни ди Франческо Торнабуони

Венеция

1402–1406 Нери ди Чиприано Торнакуинчи

1406–1416 Джованни ди Франческо да Гальяно

1416–1435 Джованни д’Адоардо Портинари

1435–1448 Лотто ди Танино Боцци (Танини) с помощью Антонио ди Никколо Мартелли

1448–1465 Алессандро ди Никколо Мартелли

1466–1469 Джованни д’Оддо Альтовити

1469–1471 Работа прервана

1471–1480 Джованни д’Орсино Ланфредини

1481 Пьеро д’Антонио ди Таддео

Неаполь

1400 Кастеллано ди Томмазо Фрескобальди

1400–1404 Адоардо ди Чиприано Торнакуинчи

1404–1407 Якопо ди Томмазо Бартоли

1407–1423 Якопо ди Томмазо Бартоли и Россо ди Джованни де Медичи

1423–1426 Россо ди Джованни де Медичи и Фантино ди Фантино де Медичи

1426–1471 Работа неаполитанского отделения прервана

1471–1475 Агостино ди Сандро Бильотти

1475–1489 Франческо Нази

1490–1494 Бернардо Карнесекки

Пиза

1442–1450 Уголино ди Никколо Мартелли и Маттео ди Кристофано Мази

1450–1460 (?) Уголино и Антонио Мартелли с помощью Маттео Мази

1460–1486 Работа пизанского отделения прервана

1486–1489 Иларионе ди Бартоломео Мартелли

Милан

1452–1468 Пиджелло ди Фолько Портинари

1468–1478 Аччеррито ди Фолько Портинари, младший брат Пиджелло

Женева – Лион

1426–1429 Микеле ди Ферро и Джованни д’Америго Бенчи

1429–1435 Джованни д’Америго Бенчи

1435–1447 Руджери ди сер Лодовико Делла Каза

1447–1458 Франческо ди Томмазо Сассетти

1459–1461 Америго ди Джованни Бенчи

1461–1470 Джулиано ди Джованни дель Дзаккериа с помощью Франческо Нори (1461–1468)

1470–1485 Лионетто де Росси 1486–1490 Лоренцо Спинелли

1490–1494 Лоренцо Спинелли с помощью Козимо ди Франческо Сассетти

Базель

1433–1438 Роберто Мартелли

1438–1441 Джовенко ди Лоренцо Делла Стуфа 1441–1443 Лоренцо ди Джованни Делла Стуфа

Авиньон

1446–1448 Джованни ди Бенедетто Дзампини

1448–1456 Джованни Дзампини с помощью Верано ди Бартоломео Перуцци

1456–1461 Джованни Дзампини и Франческо ди Джованни Бенчи

1461–1476 Джованни Дзампини

1476–1479 (?) Микеле Дини

Брюгге

1439–1448 Бернардо ди Джованни Портинари

1448–1450 Джероццо де Пильи с помощью Симоне Нори

1450–1465 Анджело Тани

1465–1480 Томмазо ди Фолько Портинари

1469–1471 Антонио ди Бернардо де Медичи, помощник управляющего

1471–1473 Томмазо Гвидетти, помощник управляющего

1473–1480 Кристофано Спини, помощник управляющего

Лондон

1446–1450 Джероццо де Пильи с помощью Анджело Тани

1450–1466 Симоне д’Антонио Нори

1460–1466 Герардо Канигьяни, помощник управляющего

1466–1469 Джованни де Барди(?) и Герардо Канигьяни

1469–1472 Герардо Канигьяни

1473–1480 Томмазо Гвидетти

Суконная мануфактура I

1402–1420 Микеле ди Бальдо

1420–1439 Мануфактура не работала

1439–1480 Антонио ди Таддео Таддеи

1480 Мануфактура не работала

1491–1494 Паоло Бенчи

Суконная мануфактура II

1408–1429 Таддео ди Филиппо

1430–1433 Джунтино ди Гвидо Джунтини

1433–1465 (?) Андреа Джунтини

Шелковая мануфактура

1433–1438 Пьеро ди Доменико Корси и Франческо ди Франческо Берлингьери

1438–1447 Франческо Берлингьери с помощью Якопо Танальи 1447–1480 Берлингьери ди Франческо Берлингьери и Якопо

Таналья

Список дат и событий, важных для истории Банка Медичи

1348 Эпидемия «черной смерти» прерывает долгий период демографического и экономического роста.

1363 Смерть Аверардо де Медичи, которого называли «Биччи».

1378 Восстание чомпи – работников флорентийской текстильной промышленности.

1384–1393 Сын Джованни Биччи образует компанию с дальним родственником, Вьери ди Камбио де Медичи.

1397 Джованни ди Биччи, уже банкир в Риме, переводит штаб-квартиру во Флоренцию и тем самым учреждает компанию Медичи.

1407 Захват Пизы Флоренцией.

1414–1418 Констанцский собор.

1420 Первая реорганизация Банка Медичи. Джованни ди Биччи отходит от дел, оставляя управление банком сыну Козимо.

1422–1426 Война между Флоренцией и Миланом.

1429–1433 Война за захват Лукки, вылившаяся в еще один конфликт с Миланом.

1429 Смерть Джованни ди Биччи (20 февраля).

1431–1443 Базельский собор, признанный еретическим после 1437 г.

1433 7 сентября арестован Козимо де Медичи; он едва избегает смертного приговора. Его и его брата высылают в Венецию и Падую. В ссылку отправляются и многие их сторонники, в том числе Аверардо ди Франческо де Медичи, двоюродный брат Козимо.

1434 29 сентября Козимо вновь призывают во Флоренцию; с тех пор до своей смерти он стоит во главе правительства Флоренции, не являясь конституционным главой государства.

1434–1443 Вселенский собор: Флоренция (1434–1437), Болонья (1437), Феррара (1438) и снова Флоренция (1439–1443).

1435 Реорганизация Банка Медичи.

1440 Смерть Лоренцо, брата Козимо.

1450 Милан захвачен Франческо Сфорцей при поддержке Медичи.

1455 Смерть Джованни д’Америго Бенчи, главного управляющего с 1435 г., возвещает о постепенном спаде Банка Медичи.

1464 1 августа умирает Козимо; ему наследует Пьеро, его единственный выживший сын.

1469 2 декабря умирает Пьеро; ему наследуют два юноши, Лоренцо (Великолепный) и Джулиано. Управление банком поручено Франческо Сассетти, который становится всесильным.

1478 Заговор Пацци в Риме при попустительстве папы Сикста IV имел целью свергнуть Медичи как правителей Флоренции и уничтожить их банк. Заговор оканчивается провалом: 26 апреля во время посещения мессы в кафедральном соборе Флоренции убит Джулиано, но Лоренцо Великолепный спасается, отделавшись легким ранением в шею. Начинаются жестокие репрессии: членов семьи Пацци либо убивают, либо отправляют в ссылку. Их сообщников ждет та же участь. Казнят и многих невинных. Кризис отражается на Банке Медичи: Лоренцо де Медичи решает разорвать деловые отношения с братьями Портинари и ликвидировать отделения в Брюгге и Милане.

1485 Трудности в лионском филиале; его управляющего, Лионетто де Росси, вызывают во Флоренцию и по прибытии арестовывают.

1490 30 или 31 марта от инсульта умирает Франческо Сассетти.

1492 8 апреля на своей вилле в Кареджи умирает Лоренцо Великолепный.

1494 Французы вторгаются в Италию. 9 ноября бежит Пьеро ди Лоренцо де Медичи. Несколько дней спустя, 17 ноября, во главе своей армии во Флоренцию входит Карл VIII, король Франции. Все имущество Медичи конфисковано; назначены конкурсные управляющие. Банк Медичи, практически обанкротившийся, не переживает такого удара.

Генеалогические таблицы

1. ЧАСТИЧНАЯ ГЕНЕАЛОГИЯ РАННИХ МЕДИЧИ

2. МЕДИЧИ ВЕТВИ ЛИППО

3. МЕДИЧИ ВЕТВИ КАФАДЖОЛО ИЛИ АВЕРАРДО

4. ЧАСТИЧНАЯ ГЕНЕАЛОГИЯ СЕМЬИ БАРДИ

5. ЧАСТИЧНАЯ ГЕНЕАЛОГИЯ СЕМЬИ ФОРТИНАРИ

6. ЧАСТИЧНАЯ ГЕНЕАЛОГИЯ СЕМЬИ МАРТЕЛЛИ

7. ЧАСТИЧНАЯ ГЕНЕАЛОГИЯ СЕМЬИ САССЕТТИ

Примечания

1

Хотя флорентийцы в 1406 г. получили Порто-Пизано, захватив Пизу, у них не было доступа к морю до 1421 г., когда они купили у генуэзцев порт-крепость Ливорно за огромную сумму в 100 тыс. «запечатанных» флоринов. Гавань Порто-Пизано заиливалась; кроме того, оттуда можно было выйти в открытое море только через Ливорно.

2

По итальянской традиции Джованни ди Биччи де Медичи означает «Джованни, сын Биччи, из семьи Медичи». Козимо, сына Джованни, называли «Козимо ди Джованни ди Биччи» («Козимо, сын Джованни, сына Биччи»). Итальянская традиция будет соблюдаться на протяжении всей книги: так удобнее различать отдельных лиц и избегать путаницы между членами семьи, носившими одно и то же имя. Префикс «деи» или «де» используется, лишь когда ему предшествует имя. Когда говорят обо всей семье, итальянцы пользуются определенным артиклем без какого-либо префикса, «и Медичи», то есть «семья Медичи».

3

Архив Датини включает около 500 бухгалтерских книг и более 100 тыс. деловых писем, а также несколько сотен разрозненных документов. Для того чтобы всесторонне изучить эти материалы, не хватит целой жизни.

4

Поэтому такой договор осуждался за «обманное получение процентов».

5

По уставу корпорации суконщиков (1332) полученные проценты надлежало вносить в бухгалтерские книги как дар.

6

Фра Санти Ручеллаи был братом Бернардо Ручеллаи, женившегося на Наннине де Медичи, сестре Лоренцо Великолепного.

7

Отрицание того, что ростовщичество – грех, считалось ересью.

8

В вопросе ростовщичества эту буллу можно считать антиканонической, потому что по церковному праву виновник должен был возместить ущерб лицу, пострадавшему от его действий, а не организации. Даже сам папа не имел права отпускать грехи на таких условиях.

9

Вызволение митры из залога не обошлось без разногласий. Мартину V даже пришлось пригрозить Джованни ди Биччи отлучением от церкви, если он откажется повиноваться и не вернет залог.

10

В отличие от менял в Брюгге банкиры во Флоренции не были строго разделены на менял и торговых банкиров. Однако в обоих городах ростовщики держались особняком.

11

Переуступка права требования или замена кредитора – вид платежа, по которому кредитор получает деньги своего должника с третьей стороны.

12

Брат Козимо, Лоренцо ди Джованни, был членом тех же двух корпораций; он вступил в корпорацию менял в 1429 г., а в корпорацию шелковщиков – в 1435 г.

13

В 1378 г., во время восстания чомпи, простонародье тщетно призывало заново ввести оценочный налог на постоянной основе.

14

До 1390 г. такой выбор предоставлялся только тем, чьи взносы составляли 2 флорина или меньше.

15

Например, Фолько д’Адоардо Портинари (1386–1431), младший партнер Банка Медичи во Флоренции, заявил, что он вложил 800 флоринов в эту компанию и его доля в накопленных прибылях равнялась 120 флоринам.

16

В XV в. домашнее рабство было распространенным явлением в Тоскане. Во Флоренции, наверное, не было ни одной видной семьи, где не было бы рабов, главным образом рабынь. То же справедливо и в отношении Медичи, Пацци, Строцци и даже декретиста мессера Лоренцо д’Антонио Ридольфи.

17

Раздел произвели в 1451 г., но часть имущества оставалась в совместном владении.

18

Например, Антонио ди Таддео ди Филиппо, партнер Медичи, задекларировал valsente в размере 3288 фл. 7 с. 4 д., и после вычета 5 % сумма составила 3066 фл. 19 с. Эта цифра при 7 % дает ежегодный доход в 214 фл. 13 с. 9 д. В соответствии со шкалой (табл. 2) налог Антонио составлял 18 % от этой суммы, или 38 фл. 12 с. 9 д., что соответствует portata. Поскольку у меня получились те же результаты, видимо, мой метод расчета налога правилен.

19

Налоговые чиновники в 1430–1431 гг. заставили Банки показать свои бухгалтерские книги, но им не удалось прояснить дело, поэтому они вынуждены были согласиться с его цифрами.

20

Слово «фактор», которое часто встречается в флорентийских архивах, означает просто «клерк» или «служащий».

21

Он был одним из 67 граждан Флоренции, которых посвятили в рыцари 20 июля 1378 г.

22

Джованни ди Биччи вступил в корпорацию менял (Арте дель Камбио) 14 февраля 1386 г., в возрасте 26 лет.

23

В 1398 г. партнерами Аверардо ди Франческо были Франческо ди мессер Алессандро де Барди и Лоренцо ди Чоне дель Буоно, который ранее вел дела в Пизе с родственником, Джентиле ди Бальдассаре дель Буоно. Товарищество дель Буоно было распущено до 1397 г., когда Джентиле вступил в банк, основанный Джованни ди Биччи.

24

Очевидно, решение открыть контору во Флоренции было принято в начале 1397 г., потому что первые записи в libro segreto показывают, что товарищество образовалось 26 марта 1397 г. Судя по более поздним записям, флорентийская контора приступила к действию по-настоящему не ранее октября того же года.

25

Судя по налоговой декларации катасто, Джентиле Буони оказался не в состоянии уплатить prestanze (принудительный заем). На полях имеется приписка чиновника «бедняк» и крестик, судя по которому Джентиле умер после того, как подал декларацию. Декларация Балдассаре, сына Джентиле, для катасто 1430 г. показывает, что его бросили в тюрьму за долги отца по иску Палла Строцци и что часть его обстановки была заложена в ссудную лавку неподалеку от Сан-Руффило, что на сегодняшней улице деи Пекори. Короче говоря, вся семья была доведена до нищеты.

26

Иными словами, прибыль в венецианском филиале распределялась следующим образом:

Нери ди Чиприано Торнакуинчи – 4 доли

Джованни ди Биччи де Медичи – 9 долей

Бенедетто ди Липпаччо де Барди – 3 доли

Итого: 16 долей

27

Возможно, в конце 1404 г. он ушел со службы у Медичи; его сменил Нанни ди Неттоло Бекки, который служил у Медичи до 1414 г. В 1405 г. он получал жалованье в размере 45 флоринов, которое в 1409 г. повысили до максимальных 50 флоринов. Нанни уволили, очевидно, из-за того, что он покинул свой пост во время чумы и в целом пренебрегал своими обязанностями.

28

О присутствии Нери Торнакуинчи в Кракове сообщалось уже в 1410 г. Должно быть, он уехал туда вскоре после того, как ушел со службы Медичи.

29

Роберто Мартелли с 1424 г. был фактором в Риме, а позже (в 1439 г.) возглавил римский филиал.

30

Счет выписан на имя Донато ди Никколо, скульптора. Полное имя Донателло было Донато ди Никколо ди Бетто де Барди; он принадлежал к обедневшей ветви знаменитой семьи.

31

Если принять за основу 1431 г., некоторые из управляющих отделениями в то время были совсем мальчиками, что невозможно.

32

Доказательство можно найти в письме с соболезнованиями, написанном Алессандро Мартелли из Венеции Джованни ди Козимо де Медичи 21 июля 1455 г. Отправитель пишет, что адресату придется собраться с силами, если он намерен исполнить волю Козимо и взять на себя ответственность и обязанности, до того несомые Джованни Бенчи.

33

Это тот самый Нори, который был убит за поддержку Джулиано де Медичи в роковой день заговора Пацци (1478).

34

Данное утверждение основано на сравнении формулировок в договорах о партнерстве до и после 1455 г. До 1455 г. в таких договорах либо особо упоминаются Бенчи и Салютати (до 1433 г.) как партнеры вместе с Медичи, или они включены косвенным образом под графой «и K°.». После 1455 г. в договорах указываются только члены семьи Медичи без ссылок на то, что доля прибыли причитается другому партнеру.

35

Одной из 2 или 3 точных цифр в декларации Медичи, судя по всему, можно считать сумму в 5500 флоринов, вложенную в компанию с Нерони. Возможно, Козимо не доверял Нерони и не хотел, чтобы тот слишком много знал в случае неудачи.

36

Однако партнеры могли и восстать против слабого руководства и потребовать для себя права голоса по любым вопросам, имеющим важную роль, как было в случае Бонсиньори.

37

В 1319 г. именно Джотто д’Арнольдо докладывал своим партнерам о финансовом положении компании.

38

В странах континентальной Европы партнерства, как корпорации, носили юридический характер отличный от партнеров. Подобной привилегией они не обладали в соответствии с английским правом.

39

Обычным было передавать копию, составленную главным управляющим, управляющему филиалом, чтобы последний делал копию, которая хранилась в штаб-квартире.

40

Наверное, этот текст следует сравнить с более ранним соглашением 1446 г., которое относится не к Брюгге, а к Лондону, но одной из сторон которого также является Пильи. В преамбуле утверждается, что соглашение заключено между Козимо де Медичи и Джованни Бенчи с одной стороны и Джероццо де Пильи – с другой стороны. Следовательно, партнерство между Козимо и Бенчи отчасти отражалось в соглашении.

41

Так как залив Звин заиливался и делался все более небезопасным, обычно суда вставали на якорь на рейде в Арнемуйдене (ит. Ремуа) в притоке реки Шельды. Тамошние ярмарки, знаменитые в XV и начале XVI в., пришли в упадок после 1550 г. Кале сохранил свою значимость, так как был важнейшим рынком для английской шерсти.

42

Условия, запрещавшие азартные игры и плотские отношения с женщинами, можно также найти в контрактах о приеме на службу факторов. Сомнительно, чтобы эти условия соблюдались неукоснительно, судя по другим свидетельствам.

43

Галеры считались таким надежным средством перевозки, что многие купцы не считали необходимым страховать груз.

44

Многие переводные векселя, выписанные на компанию Джованни Вентури и Риккардо Даванцати венецианским филиалом, вернулись опротестованными. Симоне Нори послал одного из своих факторов, Аттавиано Альтовити, из Брюгге в Барселону в попытке добиться благоприятных условий в урегулировании процедуры банкротства.

45

Медичи, конечно, были не первыми, кто практиковали такую политику.

46

Такое значение приводится в соглашении, заключенном 12 марта 1433 г. между компанией Медичи в Венеции и Якопой, вдовой Малатесты де Бальони из Перуджи. В соглашении Медичи признают получение вклада на сумму 2 тыс. флоринов, который они обязуются вложить в дело по своему усмотрению (ricevuti in deposito a nostra discrezione). В том же документе слово discrezione используется и во втором значении: утверждается, что депозит будет возвращен по требованию в срок не менее чем через год, вместе с приемлемым доходом.

47

Такая терминология была еще в ходу в XVI в.: в документах елизаветинского времени и сочинениях ранних меркантилистов слова «покупатель» и «продавец» последовательно употреблялись в приведенных выше значениях. В наши дни prenditore (preneur) обозначает «выгодоприобретатель», но в таком значении слово не зафиксировано до XVII в., когда практика передаточной надписи (индоссамента) совершенно изменила первоначальные черты договора обмена. В переписке Датини и Медичи слова datore и prenditore всегда употреблялись в указанных выше значениях в тексте, и слово «покупатель» никогда не служило синонимом «выгодоприобретателю».

48

Результат в 23 500 получается, если умножить 47 на 500. Сумма в 534 дуката получена после деления 23 500 на 44.

49

В качестве примера можно привести неудачную попытку, предпринятую в 1400 г. во Фландрии. Для того чтобы навязать обращение золота, власти издали указ, по которому переводные векселя должны были оплачиваться на 1/3 золотом и на 2/3 серебром. Результатом стало сокращение денежного рынка; подобная мера ускорила кризис.

50

Неправда, что «брокерской торговли векселями не существовало до XVIII в.», как считают некоторые ученые. Переводчик одного труда на итальянский, видимо, не в силах перевести термин «брокерская торговля векселями», даже написал, что до XVIII в. не было операций с переводными векселями, что полная чушь.

51

В целом любое упоминание процентного дохода в средневековых гроссбухах всячески избегалось, возможно, из-за того, что на основании собственных бухгалтерских книг купцы, по каноническому (церковному) праву, могли обвиняться в ростовщичестве.

52

Фиктивный обмен, к которому до тех пор терпимо относился мессер Лоренцо Ридольфи, порицался большинством более поздних богословов, в том числе Антонином Флорентийским и кардиналом Каэтаном. Последний осуждает фиктивный, или «сухой», обмен вне зависимости от того, выпускались ли переводные векселя на самом деле и посылались ли зарубежному корреспонденту.

53

Текст поручения звучит так: «Я, Бернардино де Карнаго, удовлетворен (тем, что получу плату) по указанному переводному векселю в банке Торнабуони».

54

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

55

Такие временные компании обычно основывались на неофициальных соглашениях и ограничивались одной партией, которую партнеры покупали сообща. Они торговали публично под собственными именами, чтобы те, с кем они вели дела, не знали о существовании какого-либо соглашения о разделении риска и прибыли. После завершения предприятия партнеры сводили счеты, и компания распускалась.

56

Гульельмо Кверини (ок. 1400–1468), венецианский купец, потерял большую часть своего капитала, потому что либо поступил опрометчиво, либо ему не повезло с выбором агентов. Иногда он продавал переводные векселя Банку Медичи. Андреа Барбариго (ок. 1399–1449), еще одному венецианцу, повезло больше, но и на его долю хватило неприятностей с агентом в Сирии по имени Дольчето, который служил ему неудовлетворительно и обманывал своего доверителя с ценами.

57

Судя по всему, часть шерсти принадлежала Медичи, а часть – сэру Джону Кросби, одному из ведущих торговцев шерстью и члену Компании купцов-стапельщиков Кале. В 1467 г. он получил лицензию на поставку шерсти через Гибралтар.

58

Римскому филиалу приходилось платить за квасцы, как только товар забирали со склада в Чивитавеккья, и кредитовать папскую казну, как только в Англии или во Фландрии собирались налоги. После 1470 г. папа вынужден был принять часть платы в виде фламандских и английских тканей и других товаров.

59

Одним из запрестольных образов был «Страшный суд» Мемлинга, заказанный Анджело Тани. Присутствие гусиных перьев для постелей может показаться странным, но здесь нет никакой ошибки. Этот товар поставлялся из Прибалтики. Кроме того, Джироламо Строцци закупал перья в Брюгге.

60

Наверное, единственными исключениями были небольшие связки мехов и тюки с гусиными перьями из Пруссии, но эти статьи не имели большого значения.

61

По моему мнению, Канигьяни был уполномочен сохранить премию у себя, потому что имела место явная попытка обмана. В области страхования мошеннические случаи были частыми до тех пор, пока «Ллойдс» не положил конец постыдным поступкам.

62

Джованни да Кастро был крестником Пия II и сыном Паоло да Кастро (ум. 1441), знаменитого специалиста по праву, который преподавал в Падуанском университете. Отец дружил с гуманистом Энеем Сильвием Пикколомини задолго до того, как последний стал папой. В 1460 г. его сын, Джованни да Кастро, которого донимали кредиторы, жил в Риме под особой защитой крестного отца. Он воспользовался досугом и занялся своим хобби, разведкой полезных ископаемых.

63

В 1471 г. добыча составляла около 70 тыс. кантар, или примерно 3500 т (кантар – мера веса, которая равнялась приблизительно 50 кг). Невероятно, чтобы понадобилось 8 тыс. рабочих, чтобы добыть и обработать 3500 т квасцов, то есть меньше полутонны на одного рабочего за год.

64

Карика равнялась 400 фламандским фунтам и соответствовала примерно 180 кг. Следовательно, она была в 3,5 раза тяжелее, чем кантар (150 римских фунтов, или около 50 кг).

65

Три дуката за кантар в Италии соответствовали примерно 10,5 дуката за карику в Брюгге, поскольку одна карика равнялась около 3 1/2 кантара. Так как продажная цена составляла 4 фунта гроот или около 16 дукатов, валовая прибыль составляла 50 %, чего вполне хватало на покрытие расходов на перевозку из Италии во Фландрию, и еще оставалась солидная чистая прибыль.

66

Компания была создана 1 апреля 1402 г. Доля Банка Медичи в капитале составляла 3 тыс. флоринов, из которых 2250 флоринов принадлежали Джованни ди Биччи и 750 – Липпаччо де Барди. Из документов неясно, вложил ли какие-то деньги Микеле ди Бальдо, но, возможно, он внес сумму в 1 тыс. флоринов, поскольку прибыль должна была распределяться поровну.

67

Компания с Таддео была создана 25 марта 1408 г. с капиталом в 4 тыс. флоринов, которые целиком предоставил Банк Медичи, как объясняется выше, в главе 3.

68

Прибыль надлежало распределять следующим образом: 3/5 – Банку Медичи, 7/25 – Франческо Берлингьери и 3/25 – Якопо Таналье.

69

Следовательно, доля в капитале Берлингьери Берлингьери сократилась с 1900 до 1800 флоринов, а доля в прибыли – с 1/3 до 1/4. Доля Банка Медичи, и в капитале, и в прибыли, осталась без изменений. До наших дней дошел экземпляр этого контракта, заключенного 25 марта 1447 г.

70

Снятый ими дом принадлежал Роберто ди Джованни Альдобрандини.

71

Гренландия переводила китовый ус, который продавался в Брюгге в пользу Апостольской палаты. В 1492 г. епископ Гренландии, в силу бедности своей паствы, был избавлен от выплаты десятины и другой дани.

72

В XIV в. переводы из Польши в Рим обычно совершались так: партии мехов и других товаров отправлялись в Брюгге, где эти товары продавались, а прибыль доставлялась папским банкирам.

73

Павел II (Пьетро Барбо) был племянником Евгения IV (Габриэле Кондольмера).

74

Вице-хранитель, которому Каликст III приказал провести специальную ревизию счетов Мартелли на посту хранителя, записал в бухгалтерской книге на итальянском языке (1 сентября 1448 г. – 14 марта 1450) декларацию, что он ревизовал 7 бухгалтерских книг Мартелли и удостоверяет в том, что в них все верно.

75

Причина, по которой папа вмешался и ратифицировал документ от марта 1473 г., заключалась в том, что чиновники Апостольской палаты не сошлись с Медичи в ценах, назначенных на шелка, сукно и другие товары, поставленные для похорон Павла II в июле 1471 г. и коронации Сикста IV в августе.

76

С избранием Мартина V практически прекратился Великий раскол 1378 г.; Мартин V заново завоевал и умиротворил Папскую провинцию.

77

В то время флорентийское отделение получало долю прибыли женевского филиала. Так, в 1429 г. прибыль флорентийского отделения составила 1287 счетоводных флоринов 11 с. 4 д. после вычета 1200 флоринов, представлявших ее долю в прибылях женевского филиала.

78

Верви или Вервик во Фландрии был крупным центром производства сукна на реке Лис, там, где в наши дни река образует границу между Бельгией и Францией. Верви часто неправомерно путают с Вервье, современным центром текстильного производства Бельгии.

79

В связи с делом Нери Торнакуинчи Медичи выплатили Лодовико Бальони 180 флоринов на дорожные расходы, когда он поехал в Германию, чтобы взыскать просроченные кредиты.

80

Аччеррито Портинари был первым представителем своей семьи, который служил у Медичи. Перед тем как его послали в Неаполь, он с 1398 до 1401 г. служил в флорентийском отделении банка.

81

В неаполитанской валюте прибыль составила 396 унций 17 тари 17 гран, в том числе 80 унций приходилось на долю Гаэты.

82

Кроме того, ему даровали миланское гражданство, причем он не отказался и от флорентийского гражданства.

83

Все векселя, связанные с «сухим» обменом, выписаны на Анджело Симонетта, секретаря герцога.

84

Мехмед II исполнил просьбу и приказал арестовать Бандини. Его доставили во Флоренцию закованным и казнили.

85

Эта марка соответствовала примерно 245 г.

86

В письме от 10 августа 1468 г. король недвусмысленно называет причины своего негодования. Нори дали 10 дней на то, чтобы покинуть Францию.

87

Его арестовали до 5 июля, когда Лоренцо приказал Лодовико де Росси, племяннику Лионетто, доставить документы его дяди Козимо Сассетти. 17 сентября Лионетто писал из долговой тюрьмы, что провел там 80 дней.

88

Лионетто де Росси освободили только при условии, что он не уедет из Флоренции.

89

Марка представляет собой 8 унций или 280 долларов. Я не принимаю в расчет то, что тройская марка, о которой идет речь, была на несколько граммов легче, чем ее нынешний английский эквивалент.

90

Герцог Бургундский вышел из союза с Англией и заключил мир с Францией по Аррасскому договору (1435). В результате французы сумели возобновить наступление и отвоевали Париж (13 апреля 1436 г.). Англичане сочли, что герцог Бургундский их предал, и ввели санкции против него и его подданных. На время торговые отношения между Англией и Фландрией приостановились.

91

Тани, видимо, не обладал способностью к иностранным языкам и так и не выучил ни английского, ни французского.

92

Портинари пригласили во Флоренцию, чтобы обсудить условия нового контракта. Он покинул Брюгге в конце июня 1465 г., ехал через Лотарингию и 23 июля достиг Милана. Он вернулся в Брюгге 5 октября 1465 г.

93

Фунт гроот, состоявший из 240 гроотов, стоил 6 фунтов артуа по 40 гроотов, или 20 стёйверов. Из этого «малого» фунта образовался голландский гульден.

94

Антонио ди Бернардо де Медичи, после того как его отозвали во Флоренцию, пошел на дипломатическую службу. В 1479 г. Лоренцо Великолепный назначил его специальным посланником в Константинополе, чтобы добиться у султана Мехмеда II ареста и экстрадиции Бернардо Бандини-Барончелли, одного из убийц Джулиано де Медичи. Барончелли, как известно, доставили во Флоренцию в оковах и вскоре казнили.

95

Этот Франческо Тедальди был довольно яркой личностью: он был не только купцом и мореплавателем, но и автором латинского романа и гуманистом.

96

В 1448 г. Риньери да Рикасоли проживал в Брюгге. Он находился там же в 1453 г., когда его оштрафовали за снос надгробия в флорентийском приделе в соборе Ордена меньших братьев. Судя по архиву Корпорации менял, Риньери да Рикасоли был партнером в компании «Антонио да Рабатта и Бернардо Камби» в 1465–1477 гг. Очевидно, он вышел из компании, когда находился в Брюгге (1478–1481), но снова вступил в ту же фирму по возвращении во Флоренцию в 1481 г. Его дочь Лиза 2 октября 1481 г. вышла замуж за Томмазо Гвидетти.

97

Мэр Саутгемптона настоял на обращении в парламент и утверждал, что его город погибнет, если туда перестанут заходить венецианские галеры.

98

Неправда, что Сассетти около 1440 г. поступил на службу в Банк Медичи фактором в Авиньоне, поскольку филиал в Авиньоне учредили только в 1446 г. Он всегда служил в Женеве. Первым ошибку допустил его потомок, и за ним ее повторяли другие.

Content

Рувер де Раймонд
Возвышение и упадок Банка Медичи. Столетняя история наиболее влиятельной в Европе династии банкиров

Глава 1 Введение

Глава 2 Банк Медичи и его организационные предпосылки

Церковная доктрина ростовщичества и деловая практика

Корпорация менял и Банк Медичи

Флорентийский налог катасто

Денежные системы, используемые в записях Медичи

Глава 3 Предшественники Банка Медичи и его первые годы под управлением Джованни ди Биччи, 1397–1429 гг

Глава 4 Расцвет Банка Медичи: Козимо у руля, 1429–1464 гг

Глава 5 Юридический статус и экономическая структура Банка Медичи

Центральный аппарат

Управление филиалами

Корреспонденция и система бухгалтерского учета

Срочные вклады

Глава 6 Банковское дело и валютный рынок во времена Медичи

Глава 7 Медичи как коммерсанты и торговцы квасцами и железом

Торговля, сопряженная с риском

Монополия на квасцы

Железная руда Эльбы

Глава 8 Медичи как промышленники

Глава 9 Медичи и папский двор: римский филиал Банка Медичи

Глава 10 Отделение во Флоренции (Tavola) и филиал в Венеции (Fondaco)

Флоренция

Венеция

Глава 11 Филиалы в Неаполе, Милане и Пизе

Неаполь

Милан

Пиза

Глава 12 Банк Медичи за пределами Италии: Женева, Лион и Авиньон

Женева

Лион

Авиньон

Глава 13 Банк Медичи за пределами Италии: Брюгге и Лондон

Банк Медичи в Брюгге и Лондоне до 1451 г

Лондонский филиал в 1451–1480 гг

Филиал в Брюгге в 1451–1473 гг

Разногласия с Томмазо Портинари (1473–1481) и катастрофическая ликвидация филиалов в Брюгге и Лондоне

Глава 14 Падение: 1464–1494 гг

Приложения

Хронологический перечень главных управляющих и управляющих филиалами Банка Медичи

Список дат и событий, важных для истории Банка Медичи

Генеалогические таблицы

Примечания