Роберт Силверберг

Ночные крылья. Человек в лабиринте

© Agberg Ltd., 1969, 2002

© Galaxy Publishing Corporation, 1968, 1969

© Перевод. А. Бушуев, Т. Бушуева, 2020

© Перевод. О. Колесников, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Ночные крылья

Завоеватели

Сухопутный мост не широк, и в любое время его пропускная способность невелика; однако обычно движение шло по нему в обе стороны. Но сегодня, поскольку захватчики были близко, мы боялись идти вперед и, испуганно сбившись в кучки, наблюдали за приближением наших завоевателей.

Издалека мы увидели машину, в которой они ехали, — длинную, узкую, с толстыми гусеницами и маленькими окнами; поднимая облако пыли, она двигалась нам навстречу…

Посвящается Харлану, чтобы напомнить ему об открытых окнах, коварном течении реки Делавар, двуглавых четвертаках и прочих ловушках.

Часть 1

Ночные крылья

1

Роум — город, возведенный на семи холмах. Говорят, что в один из ранних циклов это была столица человечества. Я этого не знал, потому что моя гильдия была гильдией Наблюдателей, а не Летописцев. И все же, когда я впервые увидел его, в сумерках подойдя к нему с юга, я понял: в прежние времена это наверняка был великий город. Даже сейчас он поражал своими внушительными размерами и был населен многими тысячами душ.

Его костистые башни резко выделялись на фоне заката. Его мерцающие огни манили. По левую сторону от меня небо пылало великолепием красок заходящего солнца. Лазурные, пурпурные, малиновые полосы света змеились и переплетались друг с другом в вечернем танце, приносящем с собой тьму. Справа от меня мир уже поглотила чернота. Я попытался разглядеть семь холмов, но потерпел неудачу. И все же я знал: передо мной тот самый Великий Роум, в который ведут все дороги, и был исполнен благоговейного трепета и глубокого уважения к деяниям наших давно ушедших предков.

Мы устроили отдых на длинной прямой дороге, с расстояния глядя на Роум.

— Это хороший город, — сказал я. — Мы найдем там работу.

Рядом со мной Авлуэла взмахнула ажурными крыльями.

— И еду? — спросила она своим высоким, нежным голоском. — И кров? И вино?

— И это тоже, — сказал я. — Все, что ты назвала.

— Как долго мы шли, Наблюдатель? — спросила она.

— Два дня. И три ночи.

— Если бы я летела, это было бы быстрее.

— Для тебя, — уточнил я. — Ты бы оставила нас далеко позади и никогда больше бы нас не увидела. Тебе этого хотелось?

Она подошла ко мне и потерла грубую ткань моего рукава, а затем прижалась ко мне, словно кокетливая кошечка. Ее крылья развернулись в два широких тонких листа, сквозь которые просвечивал свет заката и вечерние огни города, размытые, искаженные, волшебные. Я почувствовал аромат ее полуночных волос. Я осторожно обнял ее стройное мальчишеское тело.

— Ты знаешь, что я хочу всегда быть с тобой, Наблюдатель. Всегда! — ответила она.

— Да, Авлуэла.

— Будем ли мы счастливы в Роуме?

— Мы будем счастливы, — ответил я, выпуская ее из объятий.

— Мы отправимся в Роум прямо сейчас?

— Думаю, нам следует подождать Гормона, — ответил я, покачав головой. — Он скоро вернется из разведки. — Я не хотел признаваться ей, что устал. Она была всего лишь ребенком семнадцати лет… что ей известно об усталости или возрасте? Я же был стар. Не такой древний, как Роум, но тем не менее.

— Пока мы ждем, — сказала она, — можно мне полетать?

— Полетай, конечно.

Я присел на корточки возле нашей повозки и погрел руки в тепле пульсирующего генератора. Авлуэла тем временем приготовилась к полету. Сначала она разделась, потому что у ее крыльев мало силы и она не может поднимать в воздух дополнительный груз. Изящным и ловким движением она стянула со своих крошечных стоп прозрачные пузырьки и освободилась от малиновой курточки и мягких, пушистых леггинсов. Умирающий свет заката подсвечивал ее стройное тело. Как и у всех Воздухоплавателей, оно не имело лишних тканей: ее груди были просто шишечками, ягодицы — плоскими, а бедра — такими худыми, что, когда она стояла прямо, между ними был промежуток в несколько дюймов. Могла ли она весить больше, чем квинтал? Лично я сомневаюсь. Глядя на нее, я как всегда почувствовал себя прикованной к земле массой грубой, отвратительной плоти, хотя я и не грузный человек.

На обочине дороги она присела на колени и, упираясь костяшками пальцев в землю и склонив голову, произнесла слова обычного ритуала Воздухоплавателей. Она была ко мне спиной. Ее тонкие крылья затрепетали, наполняясь жизнью, и расправились вокруг нее, словно поднятые ветерком полы плаща. У меня с трудом укладывалось в голове, как такие слабенькие крылья могут поднять в воздух даже такое легчайшее создание, как Авлуэла.

Это не были крылья ястреба, а скорее, крылья бабочки — прозрачные, с прожилками, усеянные цветными крапинками, бирюзовыми, алыми, цвета черного дерева. Крепкая связка соединяла их с двумя плоскими мышечными подушечками под ее острыми лопатками; при этом у нее не было ни массивной грудины летающего существа, ни столь необходимой для полета упругой полосатой мускулатуры. О, я знаю, что, взлетая, Воздухоплаватели используют нечто большее, нежели просто мышцы, что в их тайне есть некие мистические дисциплины. И все же я, Наблюдатель, скептически относился к более фантастическим гильдиям.

Авлуэла закончила свои заклинания. Она поднялась, поймала крыльями ветер и оторвалась на несколько футов от земли. Она зависла между землей и небом, и ее крылья неистово бились. Ночь еще не наступила, а крылья Авлуэлы были лишь ночными крыльями.

Днем она летать не могла: мощное давление солнечного ветра швыряло ее на землю. Сейчас же, между сумерками и темнотой, было не лучшее время для полета. В тусклом сумеречном свете я видел, как она устремилась на восток, отчаянно махая не только крыльями, но и руками. Ее маленькое острое личико было сосредоточенно-хмурым, на тонких губах застыли слова заклинания. Она сжалась в комок, затем резко вытянулась — голова в одну сторону, ноги в другую. Внезапно она зависла горизонтально, глядя вниз, на землю, и ее крылья отчаянно бились. Ввысь, Авлуэла! Ввысь!

И она устремилась ввысь, как будто одной только силой воли победив угасающий свет.

Я с истинным удовольствием следил за ее обнаженной фигуркой на фоне темноты. Я отчетливо видел ее, ибо глаза Наблюдателя зорки. В воздухе она казалась в пять раз выше своего роста, а ее крылья расправились на всю ширину, частично закрыв от меня башни Роума. Она помахала мне. Я послал ей воздушный поцелуй и предложил слова любви. Наблюдатели не женятся и не производят на свет детей, но Авлуэла была для меня как дочь, и я гордился ее полетом. Мы странствовали вместе уже год, после того как впервые встретились в Агюпте, и мне казалось, будто я знал ее всю мою долгую жизнь. Из нее я черпал силы. Я не знаю, что именно я значил для этой девушки и источником чего был для нее: безопасности, знаний, неразрывной связи с днями, предшествовавшими ее рождению. Мне оставалось лишь надеяться, что она любила меня так же, как я любил ее.

Теперь она была высоко. Она крутилась, парила, ныряла, совершала пируэты, танцевала. Ее длинные черные волосы струились вокруг ее головы. Ее тело казалось случайным придатком к двум огромным крыльям, которые блестели, пульсировали и сверкали в ночной тьме. Она устремлялась ввысь, упиваясь свободой от гравитации, я же чувствовал себя все более тяжелым и неуклюжим. Затем, словно этакая изящная ракета, она резко устремилась в направлении Роума. Передо мной промелькнули подошвы ее ног и кончики крыльев. Еще миг, и она исчезла из вида.

Я вздохнул и, чтобы согреть пальцы, сунул руки под мышки. Как такое может быть, что я озяб и продрог, тогда как обнаженная девушка, Авлуэла, могла радостно парить в небе?

Шел двенадцатый из двадцати часов, и я должен был вновь приступить к Наблюдению. Я подошел к повозке, открыл футляры, подготовил инструменты. Чехлы некоторых циферблатов пожелтели и выцвели. Стрелки индикаторов утратили светящееся покрытие. Пятна морской воды попортили корпуса приборов — напоминание о том, как в Земном Океане на меня напали пираты. Изношенные и потрескавшиеся, рычаги и узлы тотчас же откликнулись на мое прикосновение, стоило мне приступить к приготовлениям. Сначала Наблюдатель молится об обретении чистого и проницательного разу- ма. Затем создает внутреннюю связь с инструментами. Затем начинается само Наблюдение, выискивая на звездном небе врагов человечества. Таковы были мои умения и мое ремесло. Я крепко сжал ручки и рычаги, выбросил из головы все мысли и приготовился стать продолжением моего ящика с приборами.

Я успел лишь шагнуть за порог и вступить в первую фазу Наблюдения, когда чей-то глубокий, звучный голос окликнул меня сзади:

— Ну что, Наблюдатель, как дела?

Я без сил прислонился к повозке. Когда тебя внезапно отрывают от работы, испытываешь физическую боль. На мгновение мне в сердце как будто вцепились острые когти. Лицу стало жарко, глаза утратили фокус, во рту пересохло. Собравшись с силами, я принял надлежащие защитные меры, чтобы ослабить метаболическую утечку, и отделился от моих инструментов. Пытаясь по возможности скрыть дрожь, я обернулся.

Гормон, еще один член нашей маленькой компании, подошел ближе и с довольным видом встал рядом со мной.

Он улыбался, глядя на мои страдания, я же не мог злиться на него. Ни при каких обстоятельствах нельзя показывать вашу злость человеку, не состоящему ни в какой гильдии.

— Ты провел время с пользой? — спросил я, сделав над собой усилие.

— И с немалой. Где Авлуэла?

Я указал на небо. Гормон кивнул.

— Что выяснил? — спросил я.

— Что этот город — определенно Роум.

— В этом никогда не было ни малейших сомнений.

— У меня были. Но теперь у меня есть доказательства.

— Неужели?

— В кармане. Посмотри!

Из складок туники он вытащил походную торбу, положил ее на дорогу рядом со мной и раздвинул ее горловину ровно настолько, чтобы засунуть в нее обе руки. Негромко крякнув, он начал вытаскивать наружу что-то тяжелое — нечто вроде белого камня, — длинную мраморную колонну, как я теперь видел, с завитками, изрядно изъеденную временем.

— Из храма Имперского Роума! — торжествующе заявил Гормон.

— Тебе не следовало этого делать.

— Погоди! — воскликнул он и снова полез в свою торбу. На этот раз он извлек горсть металлических кругляшков, которые бросил к моим ногам.

— Монеты! Деньги! Ты посмотри на них, Наблюдатель! На них лики Цезарей!

— Кого-кого?

— Древних правителей. Разве ты не знаешь историю прошлых циклов?

Я с любопытством посмотрел на него:

— Ты утверждаешь, что не состоишь ни в какой гильдии, Гормон. Может, ты Летописец и скрываешь это от меня?

— Посмотри на мое лицо, Наблюдатель. Разве я могу принадлежать к какой-нибудь гильдии? Разве туда примут Перерожденца?

— Ты прав, — согласился я, глядя на его толстую, как будто восковую, золотистого оттенка кожу, глаза с красными зрачками, искривленный рот. В детстве Гормона кормили тератогенетическими препаратами; он был мутантом, по-своему красивым, но тем не менее монстром, Перерожденцем, существом вне законов и обычаев человека, которые приняты в Третьем Цикле цивилизации. Для таких, как он, никаких гильдий не существует.

— Это еще не все, — продолжил Гормон. Его торба была бездонной; в случае необходимости в ее сморщенную серую пасть можно запихнуть целый мир, и все равно она останется размером с ладонь. Гормон извлек из нее обломки каких-то приборов, свитки, угловатую вещицу из коричневого металла, не иначе как какой-то древний инструмент, три квадратика блестящего стекла, пять бумажек — бумажек! — и множество других допотопных вещей. — Видишь? — гордо сказал он. — Плодотворная прогулка, Наблюдатель! И это не просто случайная добыча. Все записано, все помечено — культурный слой, предполагаемый возраст, местоположение находок. Здесь у нас многие тысячелетия Роума.

— Имел ли ты право взять эти вещи? — с сомнением спросил я.

— Почему бы нет? Кто их хватится? Кому из этого цикла есть дело до прошлого?

— Летописцам.

— Чтобы делать свою работу, им не нужны предметы.

— Но зачем они тебе?

— Меня интересует прошлое, Наблюдатель. Пусть я и не состою ни в какой гильдии, у меня есть научные интересы. Что в этом такого? Ведь даже мутант может стремиться к знаниям, верно?

— Конечно, конечно. Стремись, если хочешь. Реализуй себя в чем хочешь. Это Роум. На рассвете мы войдем в него. Я надеюсь найти здесь работу.

— У тебя могут возникнуть трудности.

— Как так?

— Не сомневаюсь, что в Роуме и без тебя толпы Наблюдателей. Вряд ли там будет большой спрос на твои услуги.

— Я буду искать милости принца Роума, — сказал я.

— Принц Роума — суровый, холодный и жестокий человек.

— Ты с ним знаком?

Гормон пожал плечами.

— В некотором роде. — Он начал складывать свои находки обратно в походную торбу. — Впрочем, можешь рискнуть, Наблюдатель. Есть ли у тебя иной выбор?

— Нет, — ответил я. Гормон рассмеялся. Я даже не улыбнулся.

Гормон занялся изучением похищенных древностей. Если честно, его слова меня глубоко расстроили. Он казался таким уверенным в себе в этом полном неопределенности мире, этот изгой, Перерожденец, не состоящий ни в какой гильдии, монстр, не похожий на человека. Как он мог оставаться таким хладнокровным, таким спокойным? Он жил без забот, не тревожась о бедствиях, и издевался над теми, кто признавался в своем страхе. Гормон странствовал с нами уже девять дней, с тех пор как мы встретили его в древнем городе на юге, под вулканом на берегу моря. Я не предлагал ему присоединиться к нам. Он сам влился в нашу компанию, и я уступил просьбе Авлуэлы и согласился его взять. В это время года на дорогах темно и холодно, на них можно встретить множество опасных животных, и старику, путешествующему с девушкой, наверняка был смысл взять с собой сильного, мускулистого спутника, такого как Гормон. И все же бывали дни, когда я жалел, что взял его с нами, и сегодня был один из таких дней.

Я медленно вернулся к своим инструментам.

— Я помешал твоим Наблюдениям? — спросил Гормон, как будто до него это дошло только что.

— Да, помешал, — мягко сказал я.

— Извини. Тогда начни сначала. Я не будут тебе докучать.

И он одарил меня своей ослепительной кривой улыбкой, полной такого неподдельной искренности, что она затмила собой высокомерие его слов.

Я покрутил ручки, установил контакт с узлами, стал следить за показаниями приборов. Но я не вошел в режим Бдения, потому что чувствовал рядом с собой Гормона и боялся, что, несмотря на обещание не мешать мне, он в самый ответственный момент отвлечет мое внимание.

Наконец я отвернулся от прибора. Гормон стоял на противоположной стороне дороги, подняв голову и вытянув шею, чтобы разглядеть в небе Авлуэлу. Стоило мне повернуться к нему, как он вспомнил о моем присутствии.

— Что-то не так, Наблюдатель?

— Нет. Момент не благоприятен для моей работы. Я подожду.

— Скажи мне, — сказал он, — когда враги Земли действительно прилетят со звезд, твои инструменты сообщат тебе об этом?

— Надеюсь, что сообщат.

— А что будет потом?

— Тогда я оповещу Защитников.

— После чего труд всей твоей жизни завершится?

— Возможно, — ответил я.

— Зачем тогда нужна целая гильдия Наблюдателей? Почему бы не иметь один главный центр? Зачем кучка странствующих Наблюдателей перемещается с места на место?

— Чем больше векторов обнаружения, тем выше вероятность раннего оповещения о вторжении чужаков, — ответил я.

— Тогда отдельный Наблюдатель вполне может включить свои машины и ничего не заметить, если захватчик уже здесь.

— Такое тоже возможно. Поэтому мы и практикуем избыточность.

— Иногда мне кажется, что вы все доводите до крайности, — улыбнулся Гормон. — Ты действительно веришь, что вторжение состоится?

— Да, верю, — сухо ответил я. — Иначе вся моя жизнь была бы напрасной тратой времени.

— Но зачем инопланетянам Земля? Что у нас здесь имеется, кроме остатков древних империй? Как они поступят с несчастным Роумом? С Перрисом? С Джорслемом? Ведь это гибнущие города! Идиоты-принцы! Признай, Наблюдатель, что я прав: вторжение — это миф, и ты четыре раза в день совершаешь бессмысленные действия. Разве не так?

— Наблюдение — мое ремесло и моя наука. Глумление — твое. Каждый из нас обречен на что-то свое, Гормон.

— Прости, — сказал он с насмешливым смирением. — Тогда продолжай наблюдать.

— Я и продолжу.

Рассерженный, я вернулся к ящику с инструментами. Я решил не обращать внимания на любые помехи, какими бы жестокими они ни были. Звезды уже были видны. Я смотрел на мерцающие созвездия, и мой разум автоматически регистрировал великое множество миров. Давайте наблюдать, подумал я. Будем бдительны, несмотря на любых насмешников.

Я вошел в состояние полного Бдения.

Я вцепился в рукоятки приборов, впуская в себя волну энергии, и забросил свой разум на небеса в поиске враждебных существ. Какой экстаз! Какое невероятное великолепие!

Я, который никогда не покидал эту маленькую планету, странствовал теперь по черным пространствам пустоты, скользил от звезды к горящей звезде, видел планеты, вращающиеся, словно волчки. Я путешествовал по космосу, и на меня смотрели бесчисленные лица — какие-то без глаз, какие-то с их множеством. Мне была доступна вся сложность галактики, населенной огромным количеством живых существ. Я выслеживал возможные места скопления вражеской силы.

Я разглядывал буровые площадки и военные лагеря. Я искал, точно так же как делал это четыре раза в день всю свою взрослую жизнь, обещанных нам захватчиков, завоевателей, которые, в конце концов, должны вторгнуться в наш изрядно обветшавший мир.

Я ничего не нашел и, когда, потный и обессиленный, вышел из транса, то увидел, что на землю спускается Авлуэла.

Приземлилась она легко, как перышко. Гормон окликнул ее, и она, голая, побежала к нему, и ее маленькие грудки покачивались на бегу. Он обхватил ее хрупкую фигурку своими крепкими руками, и они обнялись, но не страстно, а радостно. Когда он отпустил ее, она повернулась ко мне.

— Роум! — захлебываясь восторгом, сообщила она. — Роум!

— Ты видела его?

— Я видела все! Тысячи людей! Свет! Бульвары! Рынок! Руины зданий, которым уже много-много циклов! О, Наблюдатель, как же прекрасен Роум!

— Гляжу, твой полет был удачным, — заметил я.

— Просто чудо!

— Завтра утром мы уже будем в Роуме.

— Нет, Наблюдатель, сегодня вечером, сегодня вечером! — Она была по-детски нетерпелива, ее лицо сияло волнением. — Нам осталось пройти совсем чуть-чуть! Смотри, он уже вон там!

— Сначала нам надо отдохнуть, — сказал я. — Мы же не хотим прийти в Роум, валясь с ног от усталости.

— Мы можем отдохнуть, когда придем туда, — возразила Авлуэла. — Пойдем! Собирай свои вещи! Ты ведь провел свое Наблюдение, верно?

— Да. Провел.

— Тогда вперед. В Роум! В Роум!

Я вопросительно посмотрел на Гормона. Наступила ночь, пришло время разбить лагерь и поспать несколько часов.

В кои веки Гормон поддержал меня.

— Наблюдатель прав, — сказал он Авлуэле. — Нам всем не мешает отдохнуть. Мы отправимся в Роум на рассвете.

Авлуэла надулась и даже сильнее, чем когда-либо, стала похожа на обиженного ребенка. Ее крылья поникли, ее недоразвитое тельце как будто сжалось. Она раздраженно сложила крылья, и те превратились в два горбика размером с кулак, и подняла одежду, которую перед полетом разбросала по дороге.

Пока мы разбивали бивуак, она оделась. Я раздал пищевые таблетки, после чего мы залезли в спальные мешки. Я погрузился в беспокойный сон. Мне приснилась Авлуэла на фоне рушащейся луны и летящий рядом с ней Гормон. За два часа до рассвета я встал и, пока остальные спали, провел свое первое Наблюдение зарождающегося нового дня. Затем я разбудил их, и мы двинулись к Роуму, легендарному имперскому городу.

2

Утренний свет был ярок и слепил глаза, как будто это был недавно созданный, молодой мир. Дорога была почти пуста. В наши дни люди почти не путешествуют, если только, как я, не странствуют по привычке и делам своей профессии. Время от времени мы отступали в сторону, чтобы пропустить колесницу какого-то представителя гильдии Мастеров, которую тянула дюжина безликих, запряженных рядами кастратов. За первые два часа нового дня мимо нас проехали четыре такие повозки, и каждая из них была закрыта и опечатана, чтобы скрыть горделивые лица сидящих в них Мастеров от глаз простого люда вроде нас. Мимо нас проехали несколько груженых фургонов, а над нашим головами проплыло несколько летающих платформ. Однако большую часть пути дорога была полностью в нашем распоряжении.

Окрестности Роума несли на себе следы древности: отдельно стоящие колонны, фрагменты акведука, который вел из ниоткуда в никуда, порталы исчезнувших храмов. Это были руины самого древнего Роума, на которые наслоились останки Роума последующих циклов: крестьянские хижины, купола колодцев энергии, пустые коробки жилых высотных домов. Изредка нам попадался сгоревший каркас какого-нибудь древнего воздушного судна.

Гормон все внимательно разглядывал, время от времени подбирая разные образцы. Авлуэла молча смотрела на все это широко открытыми глазами. Мы шли до тех пор, пока перед нами не замаячили городские стены.

Они были из синего блестящего камня, аккуратно сложенные, высотой в восемь раз больше роста обычного человека.

Наша дорога пронзала стену сквозь арку. Ворота стояли открытыми настежь. Когда мы приблизились к ним, к нам вышла какая-то фигура. Необычайно высокого роста, человек этот был в капюшоне и маске и в строгом одеянии гильдии Пилигримов. К такому никто не подходит сам, но послушно шагают ему навстречу, если он делает знак подойти. Пилигрим поманил нас.

— Откуда вы? — спросил он сквозь решетчатое забрало маски.

— С Юга. Одно время я жил в Агюпте, затем прошел по Сухопутному мосту в Талью, — ответил я.

— Куда держишь путь?

— В Роум, ненадолго.

— Как идет Наблюдение?

— Как обычно.

— Тебе есть где остановиться? — спросил Пилигрим.

Я покачал головой.

— Мы полагаемся на доброту Воли.

— Воля не всегда добра, — рассеянно сказал Пилигрим. — Да и недостатка в Наблюдателях в Роуме тоже нет. Почему ты путешествуешь с Воздухоплавательницей?

— За компанию. И еще потому, что она молода и нуждается в защите.

— Кто твой второй спутник?

— Он без гильдии, Перерожденец.

— Это я вижу. Но почему он с тобой?

— Он сильный, а я старый, и поэтому мы путешествуем вместе. А куда идешь ты, Пилигрим?

— В Джорслем. Куда еще может держать путь человек моей гильдии?

Я пожал плечами, соглашаясь с ним.

— Не хочешь ли пойти со мной в Джорслем? — спросил Пилигрим.

— Теперь мой путь лежит на север. Джорслем же находится на юге, рядом с Агюптом.

— Ты был в Агюпте, но не был в Джорслеме? — удивился он.

— Да. Для меня еще не пришло время увидеть Джорслем.

— Тогда давай, Наблюдатель, пойдем туда прямо сейчас. Будем вместе шагать по дороге, будем вести разговоры о минувших временах и о грядущих. Я буду помогать тебе в твоем Наблюдении, ты же поможешь мне в общении с Волей. Согласен?

Это было серьезное искушение. Перед моим взором всплыл образ Золотого Джорслема, его храмов и святилищ, его домов обновления, где старые обретают молодость, его шпилей и его молелен. Хотя я человек привычки и строгих правил, в тот момент я был готов махнуть рукой на Роум и отправиться вместе с Пилигримом в Джорслем.

— А мои спутники… — сказал я.

— Оставь их. Мне запрещено путешествовать с теми, кто не состоит в гильдиях, и я не хочу путешествовать с женщиной. В Джорслем пойдем только мы с тобой, Наблюдатель, пойдем вдвоем.

Авлуэла — она стояла в сторонке и, нахмурив брови, слушала наш разговор — внезапно бросила на меня полный ужаса взгляд.

— Я не оставлю их, — заявил я.

— Тогда я пойду в Джорслем один, — сказал Пилигрим.

Из его мантии выскользнула костлявая рука. Пальцы у него были длинные, белые и сильные. Я почтительно дотронулся до их кончиков, и Пилигрим сказал:

— Да будет Воля милосердна к тебе, друг Наблюдатель. И когда ты придешь в Джорслем, найди меня.

Сказав это, он молча зашагал дальше по дороге.

— Ты бы пошел с ним, верно? — спросил Гормон.

— Я был готов к этому.

— Что можно найти в Джорслеме, чего нет здесь? Он священный город, но и этот — тоже. Здесь ты можешь немного отдохнуть. Ты слишком устал, чтобы идти дальше.

— Возможно, ты прав, — признал я и, собрав остатки сил, шагнул к воротам Роума.

Бдительные глаза пристально смотрели на нас сквозь бойницы в стене. Когда мы были на середине ворот, нас остановил толстый Страж с рябым лицом и отвисшей кожей и спросил, что нам нужно в Роуме. Я назвал свою гильдию и цель прихода, и рябой Страж презрительно фыркнул.

— Ступай куда-нибудь еще, Наблюдатель! Здесь требуются только нужные люди.

— Наблюдение приносит свою пользу, — мягко возразил я.

— Несомненно. Несомненно. — Он покосился на Авлуэлу. — А это кто? Наблюдатели безбрачны, разве нет?

— Она не более чем обычный попутчик.

Страж похотливо осклабился.

— Сдается мне, ты часто ходишь этим путем! Впрочем, не вижу, что ты в ней нашел. Сколько ей? Тринадцать? Четырнадцать? Подойди-ка сюда, детка. Хочу проверить тебя на предмет контрабанды. — Он быстро облапал ее тело, ощупав крошечную грудь, нахмурился, а когда нащупал пониже лопаток бугорки крыльев, удивленно выгнул бровь.

— Это как понимать? Ну и ну, сзади больше, чем впереди! Ты ведь Воздухоплавательница, верно? Грязное это дельце. Воздухоплавательница, а якшается с мерзкими старыми Наблюдателями. — Он усмехнулся и снова облапал тело Авлуэлы. Видя это, Гормон в гневе шагнул вперед, готовый убить его на месте. Я успел схватить его за запястье, удерживая на месте, чтобы он не погубил нас троих нападением на Стража. Перерожденец дернулся и чуть не опрокинул меня на землю, но затем успокоился и равнодушно наблюдал за тем, как толстяк закончил проверять Авлуэлу «на предмет контрабанды».

Наконец Страж с явным отвращением повернулся к Гормону.

— А ты кто такой? — спросил он.

— Я не состою в гильдиях, ваша милость, — резко ответил Гормон. — Смиренный и никчемный продукт тератогенеза, но тем не менее свободный человек, желающий попасть в Роум.

— Разве нам здесь нужны новые монстры?

— Я ем мало, а работаю много.

— Ты бы работал еще больше, будь ты кастрирован, — сказал Страж.

Гормон был готов испепелить его взглядом.

— Так мы можем войти? — спросил я.

— Момент. — Страж надел свой нейрошлем и прищурился, передавая сообщение в резервуары памяти. Сначала его лицо напряглось от усилия, но затем обмякло, и через несколько мгновений пришел ответ. Нам, разумеется, ничего не было слышно, но, судя по его разочарованному виду, не было найдено никаких оснований для отказа нам войти в Роум.

— Проходите, — сказал он. — Все трое. Быстро!

Мы прошли за ворота.

— Я мог бы разрубить его одним ударом, — сказал Гормон.

— И уже к вечеру был бы кастрирован. Немного терпения, и мы войдем в Роум.

— Ты вспомни, как он обращался с ней…

— Ты относишься к Авлуэле как собственник, — сказал я. — Помни, что она Воздухоплавательница, а не сексуально доступный объект для человека без гильдии.

Гормон проигнорировал мой укор.

— Она возбуждает меня не больше, чем ты, Наблюдатель. Но мне было больно видеть, как он с ней обращаются. Если бы ты не удержал меня, я бы его убил.

— Где мы остановимся, когда придем в Роум? — спросила Авлуэла.

— Сначала я должен найти представительство моей гильдии, — сказал я. — Я зарегистрируюсь в гостинице Наблюдателей. После чего мы поищем ложу Воздухоплавателей и попробуем получить там еду.

— А потом, — сухо заметил Гормон, — мы пойдем в Канаву Без Гильдии и будем просить милостыню.

— Мне жаль тебя, потому что ты Перерожденец, — сказал я ему, — но с твоей стороны не слишком красиво жалеть себя. Пойдем.

Мы зашагали по мощеной извилистой дороге, ведущей от ворот непосредственно в сам Роум. Мы были во внешнем кольце города, жилой его части, застроенной невысокими, приземистыми домами, на которых располагались громоздкие оборонительные сооружения. Во внутренней части города высились сверкающие башни, которые мы прошлой ночью видели с окрестных полей: остатки древнего Роума, бережно хранимые на протяжении более десяти тысяч лет; рынок, промышленная зона, коммуникационный узел, храмы Воли, резервуары памяти, ночлежки, бордели для чужестранцев, административные здания, представительства различных гильдий.

В углу, рядом со зданием эпохи Второго Цикла со стенами из чего-то похожего на резину, я нашел общедоступный нейрошлем и надел его. Мои мысли тотчас же понеслись по каналу связи и вскоре достигли интерфейса, который дал им доступ к одному из хранилищ резервуара памяти. Я внедрился в интерфейс и увидел сам морщинистый мозг, бледно-серый на фоне темно-зеленого цвета его корпуса. Один Летописец когда-то рассказывал мне, что в прошлые циклы люди строили машины, чтобы те думали за них, хотя эти машины были адски дорогими, требовали огромного пространства и пожирали уйму энергии.

Это было не худшим из безумств наших предков; но зачем строить искусственные мозги, когда смерть каждый день высвобождает множество великолепных естественных мозгов для подключения к резервуарам памяти? Или им не хватало знаний, чтобы ими воспользоваться? Лично мне в это верилось с трудом.

Я сообщил мозгу мою гильдию и запросил координаты нашей гостиницы. Ответ пришел моментально, и мы отправились туда. Авлуэла шагала с одной стороны от меня, Гормон с другой, я же, как всегда, катил тележку с моими инструментами.

Город был многолюден. Я не видел таких толп ни в сонном, знойном Агюпте, ни где-либо еще на моем пути на север. Улицы были полны Пилигримов, скрытных и замаскированных. Расталкивая толпы, прокладывали себе дорогу деловитые Летописцы и угрюмые Купцы, а изредка — паланкин какого-нибудь Мастера. Авлуэла увидела несколько Воздухоплавателей, но устав ее гильдии запрещает ей обмениваться с ними приветствиями, пока она не пройдет ритуальное очищение. С сожалением должен сказать, что мне встретилось немало Наблюдателей, но все они смотрели на меня неприветливо и даже с презрением. Я также заметил довольно много Защитников, а также внушительное число представителей низших гильдий, таких как Торговцы, Сервиторы, Ремесленники, Писцы, Коммуниканты и Транспортеры. Естественно, толпы кастратов молча спешили мимо нас по своим немудрящим делам. Улицы также были наводнены многочисленными пришельцами самой разной наружности, которые в основном, вероятно, были туристами, однако часть этих созданий явно прибыла сюда для того, чтобы вести дела с хмурыми, обездоленными обитателями Земли. Заметил я и немало Перерожденцев, боязливо ковылявших среди толп людей. Ни один из них не шагал, гордо расправив плечи, как шедший рядом со мной Гормон. Для представителя своего племени он был уникален. Остальные были пестрыми, пегими, кособокими, безрукими или безногими или же, наоборот, обросли лишними конечностями; деформированные самым причудливым, немыслимым образом — косоглазые, хромые, безъязыкие, горбатые. Это были карманники, осушители мозгов, торговцы органами, продавцы покаяния, старьевщики, и ни один не держал голову так гордо и высоко, как будто считал себя человеком.

Направление, данное мозгом, было точным. Менее чем через час мы добрались до гостиницы Наблюдателей. Я оставил Гормона и Авлуэлу снаружи и вкатил внутрь мою тележку.

В главном зале сидело около дюжины членов моей гильдии. Я как положено поприветствовал их, и они вяло ответили мне. Неужели это те, от кого зависит безопасность Земли? Простаки и слабаки!

— Где я могу зарегистрироваться? — спросил я.

— Новичок? Откуда?

— Моим последним местом регистрации был Агюпт.

— Вот бы и оставался там. Здесь не нужны Наблюдатели.

— Где я могу зарегистрироваться? — повторил я свой вопрос.

Щеголеватый юнец указал на экран в задней части большой комнаты. Я подошел к нему, прижал кончики пальцев, ответил на вопросы и назвал свое имя, которое Наблюдатель может сообщить только другому Наблюдателю и только в стенах гостиницы. Открылась панель, и заспанный человек с эмблемой Наблюдателя на правой щеке, а не на левой, что означало его высокий ранг в гильдии, произнес мое имя и сказал:

— Ты зря пришел в Роум. Наша квота здесь давно превышена.

— Тем не менее я прошу жилье и работу.

— С твоим чувством юмора тебе стоило бы родиться в гильдии Клоунов, — ответил он.

— Я не вижу ничего смешного.

— Согласно законам, принятым нашей гильдией на самой последней сессии, гостиница не обязана принимать новых жильцов, как только она заполняется до разрешенного уровня вместимости. Мы достигли разрешенного уровня. Прощай, мой друг.

Его слова повергли меня в ужас.

— Я не знаю такого правила! Это немыслимо! Чтобы гильдия отказала своему члену в койке в ее собственной гостинице, когда он прибывает, уставший и сбивший ноги! Человек моего возраста, прошедший по Сухопутному Мосту из Агюпта, в Роуме чужак, голодный и без крыши над головой…

— Почему ты заранее не спросил у нас?

— Я понятия не имел, что это необходимо.

— Новые правила…

— Да сокрушит Воля новые правила! — крикнул я. — Я требую жилья! Не пустить того, кто вел Наблюдение еще до того, как ты появился на свет…

— Полегче, брат, полегче.

— Безусловно, у вас найдется угол, где я могу спать… горсть крошек, чтобы поддержать мои силы.

Хотя мой тон смягчился от возмущения до мольбы, безразличие на его лице сменилось обычным презрением.

— У нас нет места. У нас нет еды. Ты знаешь, для нашей гильдии настали тяжелые времена. Поговаривают, что мы будем распущены как бесполезная роскошь, бесцельно истощающая ресурсы Воли. Мы крайне ограничены в наших возможностях. В Роуме избыток Наблюдателей, и мы все сидим здесь на голодном пайке, и если мы примем тебя, то наши порции станут еще меньше.

— Но куда мне пойти? Что мне делать?

— Советую тебе положиться на милость принца Роумского, — спокойно произнес он.

3

Выйдя наружу, я рассказал об этом Гормону. Тот от смеха согнулся пополам и хохотал так яростно, что сухожилия на его худых щеках заалели, как кровавые рубцы.

— Милость принца Роумского! — повторял он. — Милость принца Роумского!

— У всех отверженных принято обращаться за помощью к местному правителю, — холодно заметил я.

— Принц Роума не ведает милости, — сказал мне Гормон. — Принц Роума, чтобы утолить твой голод, скормит тебе твои собственные конечности!

— Может, — сказала Авлуэла, — нам стоит попытаться найти ложу Воздухоплавателей. Нас там накормят.

— Но не Гормона, — заметил я. — У нас есть обязательства друг перед другом.

— Мы могли бы вынести ему еды, — сказала она.

— Я предпочел бы сначала побывать при дворе, — настаивал я. — Давайте обеспечим себе статус. После чего, если понадобится, мы сможем что-то придумать с жильем.

Она не стала спорить, и мы отправились во дворец принца. Массивное здание с огромной, обрамленной колоннами площадью перед ним стояло на противоположной стороне реки, разделяющей город на две части. На площади к нам все время приставали всякие нищие, некоторые даже из числа пришельцев из других миров. Ко мне, требуя подаяния, подскочило какое-то существо с длинными щупальцами и изъязвленным, безносым лицом и не отставало до тех пор, пока Гормон не оттолкнул его. Увы, буквально через несколько секунд второе, не менее странное существо, покрытое блестящими язвами и с усыпанными глазами конечностями, обняло мои колени и во имя Воли попросило милосердия.

— Я всего лишь бедный Наблюдатель, — объяснил я, указывая на свою тележку, — я и сам здесь, чтобы добиться милости.

Но существо вцепилось в меня, всхлипывая, пытаясь разжалобить своими несчастьями, гнусавя невнятным, птичьим голосом, и в конце концов, к великому неудовольствию Гормона, я бросил в мешочек на его груди несколько пищевых таблеток. Работая локтями, мы кое-как проложили себе путь к двери дворца. В портике нашим взглядам предстало еще более ужасное зрелище: искалеченный Воздухоплаватель, чьи хрупкие конечности были согнуты и вывернуты. Одно его крыло было наполовину раскрыто и сильно обрезано, другое отсутствовало полностью. Он бросился к Авлуэле, назвав ее чужим именем, оросил ее легинсы слезами, столь обильными, что их мех слипся и покрылся мокрыми пятнами.

— Заплати за меня… дай денег на жилье, — умолял он ее. — Они отвергли меня, потому что я искалечен, но если ты заплатишь за меня…

Авлуэла объяснила, что ничем не может ему помочь, что она незнакома с этой ложей. Искалеченный Воздухоплаватель не отпускал ее, и Гормон с великой осторожностью, словно горсть высохших костей, поднял его и отставил в сторону. Мы взошли под своды портика и сразу же столкнулись с троицей женоподобных кастратов. Спросив нас о цели нашего прихода, те быстро отвели нас к следующему барьеру, который охраняла пара опытных Индексаторов.

Говоря в унисон, они спросили, зачем мы пришли.

— Мы просим аудиенции, — сказал я. — Милосердия ради.

— Аудиенция через четыре дня, — ответил Индексатор, стоявший справа. — Мы внесем ваш запрос в списки.

— Нам негде спать! — выкрикнула Авлуэла. — Мы голодны! Мы…

Я велел ей замолчать. Тем временем Гормон принялся что-то искать в своем кармане. В его руке блеснуло что-то яркое: золотые монеты, вечный металл с чеканными ястребиными, бородатыми профилями. Он нашел их, копаясь в руинах. Он бросил одну монету Индексатору, который только что отказал нам. Тот поймал ее на лету, потер пальцем ее блестящую лицевую сторону и мгновенно спрятал в складках одежды.

Второй Индексатор выжидал. Улыбаясь, Гормон дал монету и ему.

— Возможно, — сказал я, — нам удастся получить специальную аудиенцию внутри.

— Возможно, и удастся, — ответил один из Индексаторов. — Проходите.

И мы прошли в неф самого дворца и оказались в просторном, гулком вестибюле. Мы стояли, глядя на центральный проход, ведущий в сторону отгороженного тронного зала в апсиде. Здесь было еще больше нищих, имеющих официальное наследственное разрешение на милостыню, а также толпы Пилигримов, Коммуникантов, Летописцев, Музыкантов, Писцов и Индексаторов. Я слышал бормотание молитв. Я чувствовал запах курящегося ладана. Я ощущал вибрацию подземных гонгов. В прошлых циклах это здание было святилищем одной из древних религий — религии Христеров, как сообщил мне Гормон, — что заставило меня еще раз заподозрить, что он Летописец, выдающий себя за Перерожденца, — и все еще отчасти сохраняло свой сакральный характер, хотя и служило теперь резиденцией светской власти Роума. Но как же нам увидеться с принцем? Слева от меня я заметил небольшую, богато украшенную часовню, в которую медленно входила вереница преуспевающих Купцов и Землевладельцев. Посмотрев мимо них, я заметил три черепа, установленных на переговорном устройстве — входе в резервуар памяти, — а рядом с ними здоровенного Писца. Велев Гормону и Авлуэле подождать меня в проходе, я присоединился к очереди.

Та двигалась медленно. Прошел почти час, прежде чем я добрался до опросного устройства. Черепа незряче смотрели на меня. Внутри каждой запечатанной черепной коробки пузырились и булькали питательные жидкости, омывая мертвые, но все еще действующие мозги, чьи миллиарды миллиардов синапсов теперь служили превосходными мнемоническими устройствами. Писец, как мне показалось, пришел в ужас от того, что увидел в этой очереди Наблюдателя, но, прежде чем он успел что-то сказать, я выпалил:

— Я пришел как чужестранец просить милости принца. Я и мои спутники не имеем крыши над головой. Моя собственная гильдия отказала мне. Что же мне делать? Как я могу получить аудиенцию?

— Приходи сюда через четыре дня.

— Я спал у дороги гораздо больше дней. Теперь мне нужен нормальный отдых.

— Общественная гостиница…

— Но я член гильдии! — запротестовал я. — Общественные гостиницы не впустят меня, поскольку моя гильдия имеет здесь свою гостиницу, а моя гильдия отказывает мне из-за какого-то нового правила, и… теперь ты видишь мое бедственное положение?

— Ты можешь подать прошение об особой аудиенции, — усталым голосом произнес Писец. — В ней будет отказано, но ты все равно можешь его подать.

— Куда?

— Вот сюда. Назови цель своего прихода.

Я сообщил черепам мое официальное обозначение, назвал имена и статус двух моих спутников и объяснил суть моего дела. Все это было принято и передано в ряды мозгов, установленных где-то в глубине города, и, когда я закончил, Писец сказал:

— Если заявка будет одобрена, тебя уведомят.

— А где же мне ночевать?

— Я бы предложил рядом с дворцом.

Я его понял. Он предлагал мне присоединиться к легиону несчастных, заполонивших площадь. Сколько из них обратились к принцу с прошением об особой милости и все еще были там, месяцы или годы спустя, ожидая, когда их вызовут в Присутствие? Спящих на камнях, выклянчивающих корки, прозябавших в глупой надежде!

Но я исчерпал мои возможности. Я вернулся к Гормону и Авлуэле, рассказал им о ситуации и предложил попытаться найти любое жилье, какое только попадется. Не состоявшего ни в какой гильдии Гормона наверняка пустят в любую из убогих общественных гостиниц, предназначенных для таких, как он. Авлуэла могла бы найти место на постоялом дворе своей гильдии. Лишь мне одному придется спать под открытым небом, впрочем, не в первый раз. Но я надеялся, что нам не придется расстаться. Я уже считал нас одной семьей, хотя для Наблюдателя это была странная мысль.

Мы уже направлялись к выходу, когда мои часы мягко напомнили мне, что вновь наступил час Наблюдения. Это был мой долг и моя привилегия — независимо от обстоятельств, где бы я ни находился, всякий раз, когда наступал мой час, вести Наблюдение. Поэтому я остановился, открыл тележку и привел в действие мои приборы. Гормон и Авлуэла стояли рядом со мной. Я видел ухмылки и откровенное издевательство на лицах тех, что проходили во дворец и выходили из него. Наблюдатели не пользовались всеобщим уважением, ибо мы наблюдаем давно, а обещанный враг так и не появился.

Тем не менее у каждого есть свой долг, пусть даже другим он может показаться смешным. То, что для одних пустой ритуал, может быть делом жизни для других. Я упрямо ввел себя в состояние Бдения. Мир вокруг меня как будто исчез, и я вознесся к небесам. Знакомая радость охватила меня: я осматривал знакомые места, и те, что были мне не очень знакомы, и мой взвихренный разум, как безумный, огромными скачками переносился от галактики к галактике. Собралась ли где-то армада кораблей? Готовит ли враг силы к завоеванию Земли? Я вел свои Наблюдения четыре раза в день. Другие члены моей гильдии делали то же самое, хотя и в иной час, так что ни один момент не проходил без дежурства бдительного разума. Я не считал мое призвание бессмысленным.

Я уже почти вышел из состояния транса, когда чей-то резкий голос прокричал:

— …принцу Роума! Дорогу принцу Роума!

Я моргнул, отдышался и попытался стряхнуть с себя последние остатки сосредоточенности. Покачиваясь на плечах фаланги кастратов, из дальней части дворца появился позолоченный паланкин и поплыл по нефу прямо ко мне. По обеим сторонам паланкина вышагивали четверо мужчин в элегантных нарядах и блестящих масках гильдии Мастеров, а перед ними шли три Перерожденца, приземистых и широкоплечих. Горло каждого было переделано так, чтобы издавать звук, похожий на лягушачье кваканье. Шагая, они издавали торжественные трубные ноты. Мне показалось странным, что принц держит на службе Перерожденцев, пусть даже таких одаренных, как эти.

Моя тележка стояла на пути этой великолепной процессии. Я поспешно попытался закрыть ее и отодвинуть в сторону, прежде чем идущие натолкнутся на меня. Возраст и страх стали причиной того, что мои пальцы дрожали, и я не сумел правильно сложить инструменты. И пока я неуклюже пытался закрыть свой ящик, напыщенные Перерожденцы подошли уже так близко, что рев их глоток оглушил меня. Гормон попытался помочь мне, но я был вынужден возмущенно зашипеть на него, ибо прикасаться к приборам может лишь член моей гильдии. Я оттолкнул его, а в следующий миг на меня обрушился авангард Кастратов, дабы отогнать меня прочь сверкающими кнутами.

— Во имя Воли! — крикнул я. — Я Наблюдатель!

Неожиданно за их спинами раздался низкий, спокойный, величественный голос:

— Отпустите его. Он Наблюдатель.

Все движение разом прекратилось. Это был голос принца Роума.

Кастраты отступили. Перерожденцы умолкли. Носильщики опустили паланкин на пол. Все, кто находился в нефе дворца, попятились, кроме Гормона, Авлуэлы и меня. Мерцающие шторы паланкина раздвинулись. Двое Мастеров поспешили вперед и протянули руки сквозь внутренний звуковой барьер, предлагая монарху свою помощь. Барьер с легким жужжанием отключился.

Из паланкина показался принц Роума.

Он был так молод! Почти мальчишка — густые, темные волосы, на лице ни морщинки. Но он был рожден, чтобы править, и, несмотря на свою молодость, был столь же властным, как и любой правитель. Его тонкие губы были плотно поджаты; его орлиный нос был острым и агрессивным; глаза, глубокие и холодные, были подобны бездонным колодцам. Облачен он был в усыпанные драгоценными камнями одежды гильдии Доминаторов, но на его щеке был вырезан двойной крест Защитников, а на шее завязан темный платок Летописца. Доминатор может вступить в любое количество гильдий, в какое он пожелает, и для Доминатора было бы странно не быть Защитником. Но меня удивило, когда я увидел, что принц, ко всему прочему, еще и Летописец. Обычно эта гильдия не для жестоких.

Он без особого интереса посмотрел на меня и сказал:

— Странное место ты выбрал для своего Наблюдения, старик.

— Час выбрал это место, сир, — ответил я. — Я оказался здесь, и долг заставил меня приступить к Наблюдению. Откуда мне было знать, что ты вот-вот пройдешь здесь.

— Твои Наблюдения не обнаружили врагов?

— Нет, сир.

Я уже было собрался испытать судьбу и, воспользовавшись моментом, попросить принца о помощи, но, пока я стоял там, его интерес ко мне угас, как догоревшая свеча, и я не посмел воззвать к нему, тем более что он отвернул голову. Нахмурившись, он пристально посмотрел на Гормона и потянул себя за подбородок. Затем его взгляд упал на Авлуэлу. Его глаза тотчас вспыхнули. Мышцы челюсти дернулись, тонкие ноздри раздулись.

— Подойди сюда, маленькая Воздухоплавательница, — сказал он, маня ее к себе. — Ты знакомая этого Наблюдателя?

Авлуэла испуганно кивнула.

Принц протянул руку и схватил ее за тонкое запястье. Авлуэла скользнула к паланкину, и молодой Доминатор с такой злобной усмешкой, что та казалась пародией даже на злобу, провел ее сквозь занавес. Пара Мастеров мгновенно восстановила звуковой барьер, но процессия не сдвинулась с места. Я стоял онемев. Гормон тоже застыл на месте. Его мощное тело напряглось и как будто одеревенело. Я откатил свою тележку в менее заметное место. Тянулись долгие мгновения. Деликатно отведя взгляды от паланкина, придворные молчали.

Наконец занавес раздвинулся вновь. Авлуэла, шатаясь, шагнула наружу. Ее лицо было бледным, она часто моргала, как будто пыталась понять, где она. На щеках блестели полоски пота. Она едва не упала, но один из кастратов подхватил ее и поставил на ноги. Под курткой крылья Авлуэлы частично распрямились, сделав ее похожей на горбунью, и это подсказало мне, что сейчас она пребывает в состоянии сильного эмоционального шока. Дрожа всем телом и покачиваясь на неверных ногах, она подошла к нам. Не говоря ни слова, она посмотрела на меня и бросилась на широкую грудь Гормона.

— Принц даровал нам ночлег в дворцовой гостинице! — хрипло прошептала Авлуэла, когда процессия вышла на улицу.

4

Обслуга гостиницы, конечно, не поверила нам.

Гостей принца размещали в гостинице, располагавшейся в задней части дворца в небольшом саду с кустами молочая и цветущими папоротниками. Обычными ее постояльцами были Мастера и изредка Доминаторы. Иногда места в ней удостаивался Летописец, выполнявший то или иное важное исследование, или какой-нибудь высокопоставленный Защитник, занимающийся стратегическим планированием. Поселить в дворцовой гостинице Воздухоплавательницу было верхом странности; увидеть в этих стенах Наблюдателя было крайне маловероятным; появление же в этих стенах Перерожденца или другого человека вне гильдии было вообще делом неслыханным. Поэтому, когда мы представились, встретившие нас Сервиторы сначала восприняли все как шутку. Впрочем, веселье быстро сменилось раздражением и в конечном итоге презрением.

— Убирайтесь прочь! — сказали они нам. — Подонки! Мерзкие отбросы!

— Право поселиться здесь нам даровал сам принц, и вы не смеете отказать нам, — заявила Авлуэла серьезным тоном.

— Прочь! Убирайтесь!

Кривозубый Сервитор достал дубинку-парализатор и стал угрожающе тыкать ею в лицо Гормону, отпуская мерзкие замечания по поводу его изгойства. Не обращая внимания на болезненный удар током, Гормон выбил дубинку из его рук, пнул ногой в живот, так что его обидчик сложился пополам и рухнул, захлебываясь рвотой. Откуда-то из недр гостиницы тотчас выбежала толпа кастратов. Гормон схватил одного из Сервиторов и швырнул его в их гущу. Тотчас образовалась куча-мала. Дикие крики и злобные проклятия привлекли внимание одного почтенного Писца. Он вразвалочку подошел к двери, рявкнул на Сервиторов, требуя, чтобы те умолкли, и сурово допросил нас.

— Твои слова легко проверить, — сказал он, когда Авлуэла поведала ему нашу историю. — Быстро отправь мысль Индексаторам! — презрительно бросил он Сервитору.

В конце концов недоразумение было улажено, и нас впустили. Нам отвели отдельные, но смежные комнаты. Никогда еще я не видел такой роскоши и, возможно, никогда больше не увижу.

Комнаты были просторные, с высоким потолком. Войти в них можно было через телескопические воронки, настроенные на индивидуальную теплоотдачу, что гарантировало постояльцам уединение. Свет включался от малейшего кивка — свисавшие с потолку шары и полусферы на стенах были спикулами рабосвета с одной из планет Яркой звезды, выдрессированные посредством боли выполнять такие команды. Окна открывались и закрывались по желанию жильца. Когда ими не пользовались, их закрывали узкие полоски квазиразумной инопланетной марли, которые не только выполняли роль украшений, но и служили источником восхитительных ароматов в соответствии с затребованными образцами. Комнаты были также снабжены индивидуальными нейрошлемами, подсоединенными к основным резервуарам памяти. Они также позволяли при необходимости вызывать Сервиторов, Писцов, Индексаторов или Музыкантов. Конечно, человек моей скромной гильдии не осмелился бы беспокоить других людей из опасения прогневить их, да и в любом случае мне не было в том необходимости.

Я не спрашивал Авлуэлу, что произошло в паланкине принца и почему мы удостоились подобной щедрости. Впрочем, я легко мог догадаться, как и Гормон, чья едва сдерживаемая ярость служила красноречивым свидетельством его невысказанных чувств к моей бледной, хрупкой маленькой Воздухоплавательнице.

Итак, мы поселились. Я поставил свою тележку рядом с окном, задрапировал ее марлей и подготовил к следующему сеансу Наблюдения. И пока я смывал с тела накопившуюся грязь, вмурованные в стену существа ублажали мой слух пением. Совершив омовение, я поел. Затем ко мне пришла Авлуэла, освеженная и отдохнувшая, и села рядом со мной в моей комнате, и мы с ней стали делиться рассказами о нашей жизни.

Гормон долго не появлялся. Я было подумал, что он, возможно, вообще ушел из гостиницы, найдя здешнюю атмосферу слишком утонченной, и решил поискать общества себе подобных изгоев. Но в сумерках мы с Авлуэлой вышли в уединенный двор гостиницы и поднялись на пандус, чтобы понаблюдать за появлением звезд на небе Роума, и там наткнулись на Гормона. Впрочем, он был не один. С ним был тощий, долговязый человек с платком Летописца на шее. Они о чем-то тихо разговаривали.

— Наблюдатель, познакомься с моим новым другом, — кивнув, сказал мне Гормон.

Тощий потрогал свой платок.

— Я Летописец Базиль, — произнес он голосом тонким, как фреска, которую соскребли со стены. — Я пришел из Перриса, дабы постичь тайны Роума. Я намерен прожить здесь много лет.

— У Летописца много прекрасных историй, — сказал Гормон. — Он входит в число первых в своей гильдии. Когда вы подошли к нам, он описывал мне методы, с помощью которых раскрывается прошлое. Видите ли, они прокладывают траншею в культурных слоях Третьего Цикла и с помощью вакуумных установок извлекают из глубин молекулы земли, чтобы обнажить древние пласты.

— Мы нашли катакомбы Имперского Роума, — сказал Базиль, — и обломки Эпохи Перемен, книги на пластинах белого металла, написанные ближе к концу Второго Цикла. Все это отправляется в Перрис для исследования, классификации и расшифровки. Затем эти образцы возвращаются. Тебе интересно прошлое, Наблюдатель?

— До известной степени, — улыбнулся я. — Этот Перерожденец проявляет к нему гораздо больший интерес, чем следовало бы. Порой я подозреваю, что он не тот, за кого себя выдает. Ты бы узнал замаскированного Летописца?

Базиль смерил Гормона оценивающим взглядом — его причудливые черты лица, его чрезмерно мускулистое тело.

— Нет, он не Летописец, — сказал он наконец. — Но я согласен, что у него есть интерес к древностям. Он задал мне немало глубоких вопросов.

— Каких же?

— Ему интересно знать происхождение гильдий. Он спрашивает, как звали генетического хирурга, который создал первых способных давать потомство Воздухоплавателей. Он задается вопросом, почему существуют Перерожденцы и действительно ли на них лежит проклятие Воли?

— А у тебя есть ответы на эти вопросы? — спросил я.

— На некоторые, — признался Базиль. — Лишь на некоторые.

— О происхождении гильдий?

— Дабы придать упорядоченность и смысл обществу, потерпевшему поражение и упадок, — сказал он. — В конце Второго Цикла все перемешалось. Ни один человек не знал ни своего места, ни своего предназначения. По нашему миру шагали надменные пришельцы, считавшие всех нас ничтожествами. Необходимо было установить некие твердые ориентиры, помогавшие человеку осознать свою ценность по сравнению с другими. Так появились первые гильдии: Доминаторы, Мастера, Купцы, Землевладельцы, Торговцы и Сервиторы. Затем к ним добавились Писцы, Музыканты, Клоуны и Транспортеры. Впоследствии стали нужны Индексаторы, затем Наблюдатели и Защитники. Когда Годы Магии дали нам Воздухоплавателей и Перерожденцев, были добавлены и эти гильдии, а затем появились и те, кто не входил ни в какие в гильдии, кастраты, для того чтобы…

— Но ведь Перерожденцы тоже не имеют гильдии! — сказала Авлуэла.

Летописец впервые удостоил ее взглядом:

— Кто ты, дитя?

— Воздухоплавательница Авлуэла. Я путешествую с этим Наблюдателем и этим Перерожденцем.

— Как я здесь рассказывал Перерожденцу, — сказал Базиль, — в те давние времена подобные ему имели свою отдельную гильдию. Гильдия была распущена тысячу лет назад по приказу Совета Доминаторов после попытки бесчестной группировки Перерожденцев взять под контроль святые места Джорслема, и с того времени они не имеют гильдии, занимая место чуть выше Кастратов.

— Я никогда не слышал об этом, — признался я.

— Ты не Летописец, — самодовольно сказал Базиль. — Это наше ремесло — открывать прошлое.

— Верно. Верно.

— А сегодня сколько гильдий? — спросил Гормон.

— По крайней мере, сто, мой друг, — неопределенно ответил Базиль. — Одни довольно малочисленны, другие существуют лишь в отдельных местах. Я изучаю лишь самые первые гильдии и их непосредственных преемников. То, что произошло за последние несколько сотен лет, составляет область интереса других исследователей. Мне запросить для тебя информацию?

— Не бери в голову, — сказал Гормон. — Это было всего лишь праздное любопытство.

— Твое любопытство неплохо развито, — заметил Летописец.

— Просто я нахожу мир и все, что в нем есть, чрезвычайно увлекательным. Разве это греховно?

— Странно, — сказал Базиль. — Не состоящие в гильдиях редко выходят за пределы своих собственных горизонтов.

Их разговор прервал Сервитор. С благоговейным трепетом он остановился перед Авлуэлой и сказал:

— Принц вернулся. Он желает твоего общества во дворце, прямо сейчас.

В глазах Авлуэлы мелькнул ужас. Но отказаться было немыслимо.

— Я должна пойти с тобой? — спросила она.

— Пожалуйста. Ты должна быть одета и надушена. Он также желает, чтобы ты пришла к нему с развернутыми крыльями.

Авлуэла кивнула. Сервитор повел ее прочь.

Мы еще немного постояли на пандусе. Летописец Базиль рассказывал о прошлом Роума. Я слушал, а Гормон всматривался в сгущавшуюся тьму. В конце концов у Летописца пересохло горло. Он извинился и величаво удалился. Несколько мгновений спустя во дворе под нами открылась дверь, и появилась Авлуэла. Она шла пошатываясь, как будто состояла в гильдии Сомнамбулистов, а не Воздухоплавателей. Она была голой под прозрачными одеждами, и в свете звезд ее хрупкое тело казалось призрачно-белым. Ее крылья были расправлены и медленно трепетали, словно в такт ударам сердца. Один Сервитор взял ее за локти. Казалось, ее толкали к дворцу, словно она была лишь призрачным подобием самой себя, а не настоящей женщиной.

— Улетай, Авлуэла, улетай! — прорычал Гормон. — Беги отсюда, пока это возможно!

Она скрылась в боковом входе во дворец.

Гормон посмотрел на меня:

— Она продала себя принцу, чтобы дать нам крышу над головой.

— Похоже на то.

— Я мог бы разнести в щепки этот дворец!

— Ты ее любишь?

— По-моему, это очевидно.

— Успокойся, — посоветовал я. — Ты необычный человек, но все же Воздухоплавательница не для тебя. Особенно та, что делила ложе с принцем Роума.

— Она идет к нему из моих рук.

Я был сражен наповал его признанием:

— Ты познал ее?

— Не раз, — ответил он с печальной улыбкой. — В момент экстаза ее крылья дрожат, как листья в бурю.

Чтобы не свалиться во двор, я схватился за перила пандуса. Звезды кружились над головой, старая луна и два ее спутника подпрыгивали и качались. Я был потрясен, хотя и не понимал причину своего состояния. Был ли это гнев на Гормона за то, что этот наглец осмелился нарушить букву закона? Или проявлением моих псевдоотцовских чувств к Авлуэле? Или же обыкновенная зависть к Гормону за то, что тот осмелился совершить грех, на который я не способен физически, хотя в душе желал его?

— Они могут выжечь за это твой мозг, — сказал я. — Могут перемолоть твою душу. И вот теперь ты делаешь меня соучастником.

— Что из этого? Принц повелевает и получает свое — но до него там побывали и другие. Я должен был сказать кому-то.

— Хватит. Довольно.

— Мы увидим ее снова?

— Принцы быстро устают от своих женщин. Несколько дней, а может, даже всего одна ночь — и он вышвырнет ее за дверь. И тогда, думается мне, нам придется покинуть эту гостиницу, — вздохнул я. — По крайней мере, мы узнаем это через несколько ночей, хотя это и дольше, чем мы заслужили.

— Куда ты пойдешь потом? — спросил Гормон.

— Останусь еще некоторое время в Роуме.

— Даже если тебе придется спать на улице? Похоже, здесь нет особого спроса на Наблюдателей.

— Как-нибудь переживу, — ответил я. — А потом отправлюсь в Перрис.

— Учиться у Летописцев?

— Чтобы увидеть Перрис. А ты? Что тебе нужно в Роуме?

— Авлуэла.

— Довольно, хватит об этом!

— Уговорил, — ответил Перерожденец с горькой улыбкой. — Но я останусь здесь до тех пор, пока принц не пресытится ею. Тогда она будет моей, и мы найдем способ выжить. Люди вроде меня весьма находчивы. Нужда заставляет нас быть такими. Возможно, мы на какое-то время найдем жилье в Роуме, а затем последуем за тобой в Перрис. Если, конечно, ты готов путешествовать вместе с уродливыми мутантами и неверными Воздухоплавательницами.

Я пожал плечами:

— Увидим, когда придет время.

— Тебе когда-нибудь доводилось бывать в обществе Перерожденца?

— Нечасто. И недолго.

— Для меня это великая честь. — Он побарабанил пальцами по парапету. — Не прогоняй меня, Наблюдатель. У меня есть причина, чтобы остаться с тобой.

— Какая?

— Хочу увидеть твое лицо в тот день, когда твои машины скажут тебе, что вторжение на Землю началось.

Я понурил плечи.

— Тогда ты останешься со мной надолго.

— Разве ты не веришь, что вторжение неминуемо?

— Когда-нибудь. Не скоро.

Гормон усмехнулся.

— Ошибаешься. Вторжение уже у порога.

— Не смешно.

— Что такое, Наблюдатель? Или ты утратил веру? Это известно уже тысячу лет: инопланетная раса жаждет захватить Землю. Она владеет ею по договору и когда-нибудь придет, чтобы ее заполучить. Так было условлено в конце Второго Цикла.

— Я отлично это знаю, но я не Летописец. — Затем я повернулся к нему и произнес слова, которые никогда не думал произносить вслух: — В два раза больше лет, чем ты прожил на свете, Гормон, я слушал звезды и вел Наблюдение. Если часто что-то делать, это теряет смысл. Произнеси свое имя десять тысяч раз, и оно превратится в пустой звук. Я наблюдал, и наблюдал усердно, но в темные часы ночи мне иногда кажется, что я наблюдал зря, что я впустую потратил свою жизнь. Наблюдение доставляет мне удовольствие, но, возможно, в нем нет никакой необходимости.

Его рука сжала мое запястье.

— Твое признание столь же ужасно, как и мое. Храни свою веру, Наблюдатель. Вторжение произойдет!

— Откуда ты можешь это знать?

— У таких, как я, есть свои секреты.

Разговор тревожил меня.

— Тяжело ли быть таким, как ты? Без гильдии? — спросил я.

— Со временем привыкаешь. В этом даже есть свои преимущества, которые восполняют отсутствие статуса. Я могу свободно говорить со всеми.

— Я это заметил.

— Я свободно передвигаюсь. Я всегда знаю, что найду еду и жилье, хотя еда может быть подпорченной, а жилье плохим. Женщины тянутся ко мне вопреки всем запретам. Или же благодаря им. Я не обременен тщеславными помыслами.

— И тебе никогда не хотелось подняться выше твоего нынешнего положения?

— Никогда.

— Ты мог бы быть гораздо счастливее, будь ты Летописцем.

— Я и так счастлив. Я могу наслаждаться жизнью Летописца без груза его ответственности.

— Какой ты самодовольный! — вскричал я. — Это надо же упиваться своим положением изгоя!

— А как еще можно выдержать бремя Воли? — Гормон посмотрел на дворец. — Скромные возвышаются. Великих низвергают. Прими это как пророчество, Наблюдатель: еще до наступления лета этот похотливый принц познает новые для него стороны жизни. Я вырву ему глаза за Авлуэлу!

— Сильные слова. Сегодня вечером ты клокочешь предательством.

— Прими это как пророчество.

— Ты не сможешь даже подойти к нему, — сказал я и, злясь на себя за то, что серьезно воспринял его глупость, добавил: — Да и к чему его винить? Он поступает так, как поступают все принцы. Девушка сама виновата, она сама пошла к нему. Что мешало ей отказать ему?

— И потерять свои крылья. Или умереть. Нет, у нее не было выбора. А у меня он есть! — Внезапно Гормон в жутковатом жесте вытянул средний и указательный пальцы, с двумя фалангами и длинными ногтями, и как будто нацелил их вперед, в воображаемые глаза. — Подожди, — сказал он. — Сейчас увидишь!

Во дворе появились двое Хрономантов. Они установили приборы своей гильдии и зажгли свечи, чтобы прочитать в их свете образ завтрашнего дня. Приторный запах белесого дыма достиг моих ноздрей. Но теперь я потерял всякое желание говорить с Гормоном.

— Уже поздно, — сказал я. — Мне нужен отдых, и скоро я должен заняться Наблюдением.

— Наблюдай внимательно, — пожелал мне Гормон.

5

Ночью у себя в комнате я провел четвертое, последнее Наблюдение того долгого дня и впервые в жизни обнаружил аномалию. И не смог ее истолковать. Это было неясное ощущение, смешение вкусов и звуков, ощущение контакта с некой колоссальной массой. Встревоженный, я не убирал свои инструменты гораздо дольше обычного, но в конце моего сеанса видел все не более отчетливо, чем в его начале.

Потом я задумался о своем долге.

Наблюдателей с детства обучают быстро поднимать тревогу. Тревога должна прозвучать моментально, как только Наблюдатель сочтет, что мир в опасности. Должен ли я уведомить Защитников? В моей жизни сигнал тревоги звучал четыре раза, и всякий раз по ошибке. И каждый из четверых Наблюдателей, вызвавших ложную мобилизацию, жестко за это поплатился. Один распорядился отдать свой мозг в банк памяти; второй из чувства стыда согласился на кастрацию; третий разбил свои инструменты, ушел из гильдии и отправился жить среди изгоев. Четвертый, тщетно пытаясь и далее заниматься своим делом, обнаружил, что стал предметом насмешек со стороны своих товарищей. Лично я не видел ничего хорошего в том, чтобы презирать человека, объявившего ложную тревогу. Пусть уж лучше Наблюдатель объявит об опасности слишком рано, чем не объявит вообще. Но таковы были правила и обычаи нашей гильдии, и я был скован ими.

Оценив мое положение, я решил, что у меня нет веских оснований для того, чтобы бить тревогу. Просто в этот вечер Гормон заронил в мое сознание коварные мысли. Возможно, я лишь реагирую на его насмешливые разговоры о скором вторжении.

Я не мог действовать. Я не мог рисковать и поспешным призывом к бдительности ставить под угрозу свое положение. Я не доверял своему собственному эмоциональному состоянию.

Я не дал сигнал тревоги.

Взбудораженный, сбитый с толку, снедаемый угрызениями совести, я закрыл свою тележку и позволил себе погрузиться в тяжелый сон.

На рассвете я проснулся и бросился к окну, ожидая увидеть на улицах инопланетных захватчиков. Но все было тихо. Над городом висела серая зимняя мгла, и сонные Сервиторы расталкивали сонных Кастратов. Я с тяжелым сердцем провел свое первое Наблюдение нового дня, и, к моему вящему облегчению, странности прошлой ночи не повторились, хотя я и помнил о том, что ночью моя чувствительность гораздо выше, чем при пробуждении.

Я поел и вышел во двор. Гормон и Авлуэла уже были там. Она выглядела усталой и подавленной, изнуренной ночью с принцем Роума, но я предпочел промолчать. Гормон стоял, с презрительной гримасой прислонившись к стене, украшенной раковинами светящихся моллюсков.

— Как прошло Наблюдение? Надеюсь, все хорошо? — спросил он.

— Довольно хорошо.

— Какие планы на день?

— Буду бродить по Роуму, — сказал я. — Пойдете со мной? Авлуэла? Гормон?

— Конечно, — ответил он, а она слегка кивнула. И, как туристы, коими мы, по сути, и были, мы отправились осматривать великолепный город Роум.

Опровергая его собственное заявление, что он никогда не был здесь раньше, Гормон взял на себя роль гида по лабиринту развалин Роума. Как завзятый Летописец, он рассказывал нам о том, что мы видели, пока шли извилистыми улочками древнего города. Все уровни многих тысячелетий были видны как на ладони. Мы видели купола силовых колодцев Второго Цикла и Колизей, где в невероятно глубокой древности устраивались поединки людей и зверей. Стоя посреди разрушенного остова этого ужасного сооружения, Гормон рассказал нам о дикости того невообразимо далекого времени.

— Они сражались обнаженные перед огромными толпами, — рассказывал он. — Мужчины голыми руками вступали в схватку с так называемыми львами. Это были большие мохнатые кошки с огромными головами. И когда издыхающий лев лежал в луже крови, победитель поворачивался к принцу Роума и просил помиловать его за то преступление, которое привело его на арену. И если он храбро сражался, принц делал жест рукой, и человек получал свободу. — Гормон показал нам этот жест: поднял большой палец и несколько раз указал им назад через правое плечо. — Но если человек проявил трусость или если лев храбро сражался до самой своей смерти, принц делал другой жест, и этот человек приговаривался к поединку со следующим зверем.

Гормон показал нам и этот жест: сжав кулак и выставив лишь большой палец, он резко ткнул им вверх.

— Откуда тебе все это известно? — спросила Авлуэла, но Гормон сделал вид, будто не услышал ее.

Мы увидели череду пилонов термоядерного синтеза, построенных в начале Третьего Цикла для того, чтобы получать энергию из ядра планеты. Они все еще функционировали, хотя были изъедены ржавчиной. Мы увидели останки погодной машины Второго Цикла, внушительную колонну высотой в рост не менее двадцати человек. Мы увидели холм, на котором белели мраморные развалины Первого Цикла, напоминая бледные соцветия зимних смертоцветов. Пройдя дальше к внутренней части города, мы наткнулись на ряды оборонительных громкоговорителей, готовых обрушить на захватчиков мощный удар Воли. Мы осмотрели рынок, где пришельцы из других миров торговались с крестьянами за раскопанные фрагменты древности. Гормон смешался с толпой и сделал несколько покупок. Мы заглянули в дом плотских утех для путешественников из далеких миров, где можно было купить что угодно: от квазижизни до гор сладострастия.

Мы поели в небольшой харчевне на берегу реки Твер, где изгоям подавали еду без всяких церемоний. По настоянию Гормона мы поужинали чем-то похожим на комки мягкого теста и выпили терпкого желтого вина местного производства.

После этого мы прошлись по аркаде, под сводами которой в многочисленных лавках пухлые Торговцы продавали товары из других миров, дорогие безделушки из Африка и хрупкие изделия местных мануфактур.

Сразу за аркадой мы оказались на площади, которую украшал фонтан в форме ладьи. Позади него виднелись ступени потрескавшейся каменной лестницы, которые вели наверх, к усыпанной битым камнем и заросшей сорняками площадке. Гормон поманил нас, и мы поднялись наверх и быстро прошли через это ужасное место туда, где над поросшим зеленью пологим холмом задумчиво высился роскошный дворец, по внешнему виду начала Второго или даже Первого Цикла.

— Говорят, будто это центр мира, — заявил Гормон. — В Джорслеме есть еще одно место, которое также претендует на это звание. Оно отмечено на карте.

— Как может мир иметь один центр, — спросила Авлуэла, — если он круглый?

Гормон засмеялся. Мы вошли. Внутри, в зимней темноте, стоял колоссальных размеров шар, освещенный неким внутренним светом.

— Вот ваш мир, — сказал Гормон, сопроводив свои слова широким жестом.

— Ой! — ахнула Авлуэла. — Все! Тут есть все!

Шарообразная карта была подлинным шедевром. На ней имелись все естественные очертания возвышенностей и впадин. Ее моря казались глубокими водоемами, пустыни были настолько сухи, что источали жажду, а города как будто бурлили энергией и жизнью. Моему взору предстали континенты: Эйроп, Африк, Асья, Стралья. Я обозрел просторы Земного Океана. Я проследил взглядом золотой пролет Сухопутного моста, по которому не так давно с таким трудом прошел пешком. Авлуэла бросилась вперед и нашла Роум, Агюпт, Джорслем, Перрис. Побарабанив кончиками пальцев по вершинам гор к северу от Хинда, она тихо сказала:

— Вот здесь родилась я, там, где живет лед, где горы касаются лун. Здесь у Воздухоплавателей есть свое королевство.

Она провела пальцем на запад, в направлении Фарса, затем через зловещую пустыню Арбы и далее к Агюпту.

— Вот куда я улетела. Ночью, когда я выросла из девичества. Мы все должны летать, и я улетела сюда. Я сто раз думала, что умру. Здесь, здесь, в пустыне, я летела, и у меня в горле был песок, песок бился о мои крылья. Я была вынуждена спуститься на землю, я в течение нескольких дней лежала голая на горячем песке, и другой Воздухоплаватель увидел меня, и спустился ко мне, и пожалел меня, и поднял меня, и, когда я оказалась в воздухе, силы вернулись ко мне, и мы вместе полетели к Агюпту.

Но он умер над морем, его жизнь внезапно оборвалась, хотя он был молод и силен, и он упал в море, и я спустилась вниз, чтобы быть с ним, и вода была горячей даже ночью. Я дрейфовала, и, когда наступило утро, я увидела живые камни, растущие в воде, как деревья, и разноцветных рыб, и они подплыли к нему и стали клевать его плоть, пока он плавал на воде с расправленными крыльями, и я оставила его. Я толкнула его под воду, чтобы он нашел там свое последнее пристанище, а сама поднялась и полетела в Агюпт одна, испуганная, и там я встретила тебя, Наблюдатель, — с этими словами Авлуэла робко улыбнулась мне. — Покажи нам место, где ты был молод.

Кряхтя, потому что внезапно мои колени одеревенели, я перешел к другой стороне земного шара. Авлуэла последовала за мной. Гормон топтался за нашими спинами, как будто это было ему неинтересно. Я указал на разбросанные острова, двумя длинными цепочками вырастающие из Земного Океана, — все, что осталось от Затонувших Континентов.

— Вот, — сказал я, указывая на мой родной остров на западе. — Я родился вот здесь.

— Так далеко! — воскликнула Авлуэла.

— И так давно, — сказал я. — В середине Второго Цикла, как порой кажется мне.

— Нет! Это невозможно!

Но она посмотрела на меня так, как будто это было правдой и мне действительно несколько тысяч лет. Я улыбнулся и коснулся ее атласной щеки.

— Просто мне так кажется, — сказал я.

— Когда ты покинул дом?

— Когда я был вдвое старше тебя, — сказал я. — Сначала я пришел сюда. — Я указал на восточную группу островов. — Я провел десяток лет в качестве Наблюдателя на Палаше. Потом Воля заставила меня пересечь Земной Океан. Так я попал в Африк. Я жил некоторое время в жарких странах. Затем пошел в Агюпт, где встретил некую маленькую Воздухоплавательницу. — Я умолк и вновь посмотрел на острова, что когда-то были моим домом. Перед моим внутренним взором возник я сам, но не тощий, изнуренный старик, каким я был сейчас. Я увидел себя молодым и полным сил. Я взбирался на зеленые горы, я плавал в холодных морских водах, я вел свои Наблюдения на ослепительно-белом песке под мерный рокот прибоя.

Пока я пребывал в задумчивости, Авлуэла отвернулась от меня к Гормону.

— Теперь ты. Покажи нам, откуда ты родом, Перерожденец! — сказала она.

Гормон пожал плечами:

— Этого места нет на глобусе.

— Но ведь это невозможно!

— Неужели? — спросил он.

Она продолжила терзать его вопросами, он — уворачиваться от них. Между тем мы вышли через боковой выход на улицы Роума.

Я уже ощущал усталость, но Авлуэле хотелось осмотреть город. Она как будто собралась проглотить его целиком всего за один день. Что поделать? Мы углубились в лабиринт улиц, прошли через квартал сверкающих вилл Мастеров и Купцов и через грязное логовище Сервиторов и Торговцев, уходившее вглубь, в подземные катакомбы, миновали улицу, на которой обосновались Клоуны и Музыканты, и вышли на другую, где гильдия Сомнамбулистов предлагала свои сомнительные товары. Жирная Сомнамбулистка умоляла нас зайти внутрь и купить истину, познать которую можно только войдя в транс. Авлуэла предложила зайти к ней, но я улыбнулся, и мы пошли дальше. Вскоре мы оказались на краю парка недалеко от центра города. Здесь жители Роума прогуливались с энергией, какую редко встретишь в знойном Агюпте. Мы присоединились к ним.

— Посмотрите туда! — сказала Авлуэла. — Как ярко она сияет!

Она указала на сияющую дугу трехмерной сферы над какой-то реликвией древнего города. Прикрыв как дощечкой ладонью глаза, я разглядел внутри древнюю каменную стену и толпу людей.

— Уста Истины, — пояснил Гормон.

— Это что? — спросила Авлуэла.

— Войди и увидишь сама.

В сферу тянулась очередь. Мы встали в нее и вскоре оказались у входа в святилище, вглядываясь через порог в не подвластное времени пространство. Почему эта реликвия и еще несколько других удостоились такой особой защиты, я не знал. Поэтому я спросил Гормона, чьи познания самым загадочным образом были столь же глубоки, как и познания любого Летописца, и он ответил:

— Потому что это царство определенности, где то, что говорят, абсолютно соответствует действительности.

— Я не понимаю, — сказала Авлуэла.

— В этом месте невозможно солгать, — пояснил Гормон. — Можете ли вы назвать иную реликвию, более достойную защиты? — Он шагнул через входной канал, на миг превратившись в расплывчатый силуэт, и я быстро последовал за ним внутрь. Авлуэла же замешкалась. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она вошла. Застыв на самом пороге, она, казалось, боролась с ветром, дувшим вдоль пограничной линии между внешним миром и карманной вселенной, в которой мы стояли.

Во внутреннем помещении находились сами Уста Истины. К ним тянулась очередь, и серьезный Индексатор контролировал поток желающих прикоснуться к древности. Нам пришлось подождать, прежде чем нам троим разрешили войти в святилище. Мы оказались перед горельефом — свирепой головой чудовища на древней, изъеденной временем стене. Рот каменного лица был разверст — темная, зловещая дыра в стене. Окинув его взглядом, Гормон кивнул. Казалось, он был доволен, что все оказалось именно таким, как он и предполагал.

— Что будем делать? — спросила Авлуэла.

— Наблюдатель, вложи свою правую руку в Уста Истины, — велел мне Гормон.

Я нехотя подчинился.

— А теперь, — продолжил он, — один из нас задает вопрос. Ты должен ответить на него. Если ты скажешь неправду, Уста сомнутся и откусят тебе руку.

— Нет! — воскликнула Авлуэла.

Я с тревогой смотрел на каменные челюсти вокруг моего запястья. Наблюдатель без обеих рук — человек без ремесла. Во времена Второго Цикла можно было получить протез, куда более ловкий, чем настоящая рука, но Второй Цикл уже давно завершился, и в наши дни такие полезные вещи на Земле не купить.

— Разве такое возможно? — спросил я.

— Воля необычайно сильна в таких местах, — ответил Гормон. — Она строго различает правду и неправду. По ту сторону этой стены спят три Сомнамбулиста, посредством которых говорит Воля, и они контролируют Уста. Ты боишься Воли, Наблюдатель?

— Я боюсь своего собственного языка.

— Будь храбр. Перед этой стеной ни разу не прозвучала ложь. Никто ни разу не лишился руки.

— Тогда давай, — сказал я. — Кто задаст мне вопрос?

— Я, — ответил Гормон. — Скажи мне, Наблюдатель: если отбросить в сторону притворство, ты бы сказал, что жизнь, проведенная в Наблюдении, прожита мудро?

Я молчал, перебирая в голове мысли и глядя на каменные челюсти.

— Посвятить себя Бдению во имя других людей, — наконец произнес я, — пожалуй, это самая благородная цель, какой только можно служить.

— Осторожнее! — с тревогой в голосе вскричал Гормон.

— Я еще не закончил, — сказал я.

— Продолжай.

— Но посвятить себя Бдению, когда враг мнимый, — значит бездельничать, и хвалить себя за то, что ты долго и усердно ищешь врага, который не придет, — глупо и греховно. Моя жизнь была пустой тратой времени.

Челюсти Уст Истины даже не дрогнули.

Я убрал руку и посмотрел на нее так, будто она лишь недавно выросла из моего плеча. Внезапно я ощутил себя глубоким стариком, прожившим несколько циклов. Авлуэла вытаращила глаза и прикрыла ладонями рот, потрясенная тем, что я сказал. Казалось, что мои слова застыли в воздухе, повиснув перед уродливым идолом.

— Сказано честно, — похвалил Гормон, — хотя и без особой жалости к себе. Ты судишь себя слишком строго, Наблюдатель.

— Я говорил так, потому что мне дорога моя рука, — ответил я. — Ты бы предпочел, чтобы я солгал?

Гормон улыбнулся:

— Теперь твоя очередь, — сказал он Авлуэле.

Заметно испуганная, маленькая Воздухоплавательница шагнула к Устам Истины и вставила худенькую, дрожащую руку между плитами холодного камня. Я поборол в себе желание броситься к ней и вытащить ее руку из этой дьявольской, гримасничающей головы.

— Кто задаст ей вопрос? — спросил я.

— Я задам, — ответил Гормон.

Крылья Авлуэлы затрепыхались под ее одеждой. Лицо ее побледнело, ноздри подрагивали. Закусив нижнюю губу, она привалилась к стене, в ужасе глядя на скрытую в черной дыре кисть. Снаружи на нас смотрели расплывчатые лица. Их губы шевелились, по всей видимости, выражая нетерпение по поводу нашего затянувшегося визита к Устам Истины, но мы ничего не слышали. Атмосфера вокруг нас была теплой и липкой, с затхлым запашком, похожим на тот, что исходит из колодца, пробитого в структуре Времени.

Гормон медленно произнес:

— Прошлой ночью ты позволила принцу Роума овладеть твоим телом. До этого ты дарила его Перерожденцу Гормону, хотя такие связи запрещены обычаем и законом. До этого ты была любовницей Воздухоплавателя, ныне покойного. Возможно, у тебя были и другие мужчины, но я ничего о них не знаю, и для целей моего вопроса они не важны. Скажи мне вот что, Авлуэла: кто из троих доставил тебе самое сильное физическое удовольствие, кто из троих пробудил в тебе самые глубокие эмоции и кого из троих ты бы выбрала в качестве супруга, будь у тебя такой выбор?

Я хотел было возразить, что Перерожденец задал ей три вопроса, а не один и потому получил несправедливое преимущество. Но не успел, потому что, просунув руку глубоко в Уста Истины, Авлуэла не колеблясь ответила:

— Принц Роума доставил моему телу больше удовольствия, чем я когда-либо знала прежде, но он холоден и жесток, и я презираю его. Мой мертвый Воздухоплаватель любил меня сильнее, чем любой человек до или после него, но он был слаб, и я бы не хотела его себе в супруги. Ты, Гормон, даже сейчас кажешься мне почти незнакомцем, и я чувствую, что не знаю ни твоего тела, ни твоей души, и все же, хотя пропасть между нами так велика, именно с тобой я бы провела отпущенные мне дни.

Сказав это, она вытянула руку из Уст Истины.

— Хорошо сказано! — похвалил Гормон, хотя точность ее слов ранила его ничуть не меньше, чем обрадовала. — Внезапно, когда того требуют обстоятельства, ты обрела красноречие. А теперь моя очередь рискнуть рукой.

И он шагнул к Устам.

— Ты задал первые два вопроса, — сказал я. — Хочешь закончить это дело и задать третий?

— Вряд ли, — сказал он и небрежно махнул свободной рукой. — Посоветуйтесь между собой и задайте совместный вопрос.

Мы с Авлуэла посовещались. С несвойственной ей прямотой она предложила вопрос, и поскольку я задал бы точно такой же, я согласился и попросил ее задать его.

— Когда мы стояли перед глобусом, Гормон, — сказала она, — я попросила тебя показать мне место, где ты родился, и ты сказал, что не можешь найти его на карте. Это показалось мне странным. Скажи честно: ты тот, за кого ты себя выдаешь, — Перерожденец, который бродит по свету?

— Нет, — ответил он.

В известном смысле он ответил на заданный Авлуэлой вопрос, но, разумеется, ответ был недостаточным, и он, не вынимая руки из Уст Истины, продолжил:

— Я не показал вам свое место рождения на земном шаре, ибо я родился не на нем, а на планете звезды, которую я не смею называть. Я не Перерожденец в вашем значении этого слова, хотя в известном смысле я именно таков, ибо мое тело замаскировано и в моем собственном мире я ношу другую плоть. Я прожил здесь десять лет.

— С какой целью ты прибыл на Землю? — спросил я.

— Я обязан ответить лишь на один вопрос, — сказал Гормон и улыбнулся. — Но я, так и быть, отвечу тебе: я послан на Землю в качестве военного наблюдателя, чтобы подготовить путь для вторжения, которого вы так долго ждали и в которое перестали верить. И оно произойдет в ближайшие несколько часов.

— Лжешь! — взревел я. — Лжешь!

Гормон рассмеялся. И вытащил из Уст Истины руку, целую и невредимую.

6

В полном замешательстве я выбежал со своей тележкой с приборами из этой блестящей сферы на улицу, внезапно холодную и темную. Ночь опустилась с присущей зиме быстротой. Был почти девятый час, а значит, почти нужное время для меня провести очередное Наблюдение.

Насмешка Гормона гремела в моем мозгу. Он все подстроил. Нарочно привел нас к Устам Истины, вырвал у меня признание утраченной веры и другое признание, от Авлуэлы; он жестоко сообщил информацию, которую не должен был раскрывать, зная, что произнесенные им слова пронзят меня до глубины души.

Были ли Уста Истины обманом? Мог ли Гормон солгать и не лишиться руки? С тех пор как я впервые приступил к своим Наблюдениям, я не вел их в иное время, кроме назначенных мне часов. Это было время рушащейся реальности. Я не мог дождаться девятого часа, чтобы приступить к моему делу. Устроившись на ветреной улице, я открыл тележку, подготовил приборы и, как ныряльщик, погрузился в Бдение. Мое расширенное сознание устремилось к звездам.

Я, как божество, бродил по бесконечности. Я ощущал порывы солнечного ветра, но, не будучи Воздухоплавателем, мог не опасаться, что его давление сметет и уничтожит меня. Я несся мимо него, вне досягаемости этих злых частиц света, в темноту на край владений солнца. Зато я ощущал другое давление.

Давление приближающихся звездолетов.

Не туристических лайнеров, доставляющих в наш крошечный мир зевак-туристов. Не зарегистрированных коммерческих кораблей, не космических черпальщиков, которые собирают межзвездные пары, не курортных кораблей на их гиперболических орбитах.

Это были военные корабли, темные, инопланетные, угрожающие. Я не мог определить их число. Я знал только, что они летели к Земле на скорости в несколько раз выше световой, толкая перед собой конус отклоненных энергий, тот самый конус, который я ощутил, который почувствовал прошлой ночью. Он ворвался в мои мысли через мои приборы, поглотив меня, словно кубик кристалла, сквозь который, преломляясь, играют и сияют линии напряжения.

Я всю жизнь ждал их появления.

Я был обучен чувствовать такие вещи. Я молился, чтобы мне никогда их не почувствовать, а затем, опустошенный, молился, чтобы я мог их почувствовать, и в конце концов утратил свою веру. Но затем, по милости Перерожденца Гормона, я все-таки это почувствовал, проведя свои Наблюдения, не дожидаясь урочного часа, скрючившись на холодной улице Роума, прямо возле Уст Истины.

В курсе обучения Наблюдателя учат, что, как только его Наблюдения подтверждаются тщательной проверкой, он должен выйти из состояния Бдения и подать сигнал тревоги.

Я послушно провел проверку, переключаясь с одного канала на другой, триангулируя, но по-прежнему улавливая это пугающее ощущение титанической силы, на невообразимой скорости несущейся к Земле.

Либо я заблуждался, либо вторжение было близко. Но я не мог стряхнуть с себя состояние транса, чтобы поднять тревогу. Долго, как мне казалось, несколько часов, я с наслаждением, впитывал сенсорные данные. Я ласкал мои приборы, я получал от них полное подтверждение веры, которую дали мне мои наблюдения.

Я смутно предупреждал себя, что трачу впустую жизненно важное время, что мой долг — оставить эти непристойные ласки судьбы и призвать Защитников.

И, наконец, я стряхнул с себя Бдение и вернулся в мир, который я охранял. Авлуэла стояла рядом со мной, испуганная, засунув костяшки пальцев в рот, глядя на меня пустыми глазами.

— Наблюдатель! Наблюдатель, ты меня слышишь? Что происходит? Что произойдет?

— Вторжение, — сказал я. — Как долго я был без сознания?

— Примерно полминуты. Я не знаю. Твои глаза были закрыты. Я думала, ты умер.

— Гормон говорил правду! Захватчики уже почти здесь. Где он? Куда он делся?

— Он исчез, как только мы отошли от Уст Истины, — прошептала Авлуэла. — Наблюдатель, мне страшно. Я чувствую, что мир рушится. Я должна улететь… я не могу оставаться здесь!

— Подожди, — сказал я, безуспешно пытаясь схватить ее за руку. — Не уходи. Сначала я должен подать сигнал тревоги, а потом…

Но она уже раздевалась. Голое до пояса, ее бледное тело блестело в вечернем свете, а вокруг нас туда-сюда сновали люди, не подозревающие о том, что должно вот-вот произойти. Я хотел оставить Авлуэлу рядом с собой, но больше не мог тянуть с подачей сигнала тревоги. Я отвернулся от нее обратно к своей тележке.

Как будто во сне, порожденном перезревшим желанием, я потянулся к кнопке, которую никогда не трогал, той, что отправит Защитникам по всей планете оповещение.

Но что, если сигнал тревоги уже дан? Что, если некий другой Наблюдатель уловил то, что уловил я, и, менее парализованный растерянностью и сомнением, исполнил последний долг Наблюдателя? Нет. Нет. Ибо тогда я бы уже слышал вой сирен, издаваемый орбитальными громкоговорителями над городом.

Я коснулся кнопки. Краем глаза я увидел Авлуэлу — сбросив с себя одежду, та стояла на коленях, произнося ритуальные слова, наполняя тонкие крылья силой. Еще миг, и она взлетит ввысь, и тогда я не смогу ее остановить. Одним быстрым движением я подал сигнал. И в тот момент увидел, что к нам шагает здоровенная фигура. Гормон, подумал я и тотчас отпрянул от своих приборов и протянул к нему руки, намереваясь схватить его и не выпускать. Но подошедший оказался не Гормоном, а Сервитором с невыразительным лицом.

— Постой, Воздухоплавательница, — сказал он Авлуэле. — Сложи свои крылья. Принц Роума велел мне привести тебя к себе.

Он попытался схватить ее. Ее крошечные грудки возмущенно вздымались, глаза сверкнули гневом.

— Отпусти меня! Я собираюсь летать!

— Принц Роума требует тебя к себе, — сказал Сервитор, сжав ее своими мощными лапищами.

— Принца Роума сегодня ждут иные дела, — сказал я. — Она ему не понадобится.

Пока я говорил, над нашими головами запели сирены.

Слуга отпустил Авлуэлу. Пару мгновений его губы бесшумно шевелились. Сделав один из защитных жестов Воли, он посмотрел в небо и хмыкнул:

— Тревога! Кто дал сигнал тревоги? Ты, старый Наблюдатель?

По улицам, словно охваченные безумием, метались люди.

Ощутив свободу, Авлуэла пронеслась мимо меня — бегом, наполовину свернув крылья — и исчезла, проглоченная толпой. Перекрывая жуткий вой сирен, звучали гулкие сообщения общественных оповещателей, раздававших указания по обороне и безопасности. Долговязый человек с эмблемой гильдии Защитников на щеке бросился ко мне и, что-то выкрикнув, — что именно, я так и не понял, — помчался дальше по улице. Казалось, мир сошел с ума.

Впрочем, я оставался спокоен. Я посмотрел в небеса, почти ожидая увидеть черные корабли захватчиков, зависшие над башнями Роума. Но не увидел ничего, кроме парящих ночных огней и других объектов, которые обычно видишь над головой.

— Гормон? — позвал я. — Авлуэла?

Я остался один.

Меня охватила странная пустота. Я дал сигнал тревоги. Захватчики были в пути. Я потерял работу. Необходимости в Наблюдателях больше не было. Едва ли не с нежностью я потрогал обшарпанную тележку, бывшую много лет моей верной спутницей. Я провел пальцами по замусоленным, поцарапанным приборам, а затем я отвел взгляд и, бросив ее, зашагал по темным улицам один, ничем не обремененный, — человек, чья жизнь обрела и утратила смысл в одно и то же мгновение. Вокруг меня бесновался хаос.

7

Считалось, что, когда настанет момент последней битвы Земли, все гильдии будут мобилизованы, за исключением Наблюдателей. Мы, которые так долго держали периметр обороны, не были задействованы в стратегии битвы. Подача сигнала тревоги освободила нас от дальнейших обязательств. Теперь настало время гильдии Защитников показать свои умения. Они целых полцикла планировали свои действия во время войны. Какие планы они озвучат сейчас? Какие действия предпримут?

Моей единственной заботой было вернуться в гостиницу и переждать кризис. Бессмысленно было думать о том, чтобы найти Авлуэлу, и я последними словами отругал себя за то, что в этот момент всеобщего хаоса дал ей ускользнуть. Обнаженная, беззащитная, куда она пойдет? Кто защитит ее?

Со мной едва не столкнулся какой-то Наблюдатель, с безумным взглядом волочивший за собой тележку.

— Осторожно! — рявкнул я. Он поднял голову, запыхавшийся, растерянный.

— Это правда? — спросил он. — Неужели это тревога?

— Разве ты не слышишь?

— Но настоящая ли она?

— Ты знаешь, как это выяснить, — ответил я и указал на его тележку.

— Говорят, что человек, который подал сигнал тревоги, был пьян, старый дурак, которому вчера дали от ворот поворот в нашей гостинице.

— Возможно, — согласился я.

— Но если тревога настоящая?!

— Если это так, — улыбаясь, сказал я, — то теперь мы все можем отдохнуть. Хорошего тебе дня, Наблюдатель.

— Твоя тележка! Где твоя тележка? — крикнул он мне.

Но я шагнул мимо него, к внушительной резной каменной колонне какой-то реликвии Имперского Роума. На ней были вырезаны древние картины: сражения и победы, иностранные монархи в цепях позора, которых гнали по улицам Роума, торжествующие орлы, прославлявшие имперское величие. В моем странном новообретенном спокойствии я на какое-то время застыл перед каменной колонной, восхищаясь ее искусно выполненными гравюрами. Внезапно ко мне бросилась фигура, в которой я узнал Базиля-Летописца.

— Как своевременно ты пришел! — поприветствовал я его. — Будь добр, объясни мне эти изображения, Летописец. Они приковывают мой взор и пробуждают во мне любопытство.

— Ты с ума сошел? Или ты не слышишь сигнал тревоги?

— Это я его дал, Летописец.

— Тогда беги! Захватчики наступают! Мы должны сражаться!

— Только не я, Базиль. Я свое дело сделал. Расскажи мне лучше об этих изображениях. Кто все эти побежденные цари, эти униженные императоры? Конечно, человек твоих лет не будет сражаться.

— Мобилизованы все!

— Все, кроме Наблюдателей, — сказал я. — Выкрои минутку. Я снедаем желанием узнать как можно больше о тех древних временах. Гормон исчез, так что стань моим проводником по этим канувшим в прошлое циклам.

Летописец упрямо покачал головой, обошел меня и попытался скрыться. Я бросился к нему в надежде схватить его за тощую руку и остановить, но он ускользнул от меня, и я поймал лишь его темный платок, который остался в моих руках. Он же бросился наутек со всех своих тощих ног и вскоре исчез из вида. Я пожал плечами и осмотрел шаль, которую так неожиданно приобрел. Она была пронизана мерцающими металлическими нитями, образующими причудливые узоры, которые дразнили мой глаз: казалось, будто каждая такая нить исчезала в ткани, чтобы затем появиться в какой-то совершенно невероятной точке, подобно династическим линиям, столь неожиданно возрождавшимся в далеких городах. Мастерство ткачей было выше всяческих похвал. Я неторопливо накинул шаль себе на плечи.

И зашагал дальше.

Мои ноги, которые ранее в тот же день были готовы отказать мне, теперь отлично мне служили. С новообретенной энергией молодости я пробирался сквозь охваченный хаосом город, не испытывая затруднений в выборе дороги. Я направился к реке, затем перешел ее и на другом берегу поискал дворец принца.

Ночь стала еще темнее, так как в соответствии с приказом о мобилизации большинство огней погасли. Время от времени над головой раздавался глухой грохот — это взрывались экранирующие бомбы, выпуская темные облака, защищавшие город от любых видов дальнего наблюдения. Пешеходов на улицах стало заметно меньше. Вой сирен по-прежнему не смолкал. Оборонительные установки на зданиях приводились в действие. Я слышал щелчки разогревавшихся репеллеров, видел длинные тонкие конечности усилителей, тянущиеся от башни к башне, чтобы добиться максимальной мощности. Теперь я не сомневался: вторжение действительно приближается. Мои собственные приборы могли быть повреждены моим внутренним замешательством, однако вряд ли мобилизация шла бы сейчас полным ходом, не будь мой первоначальный отчет подтвержден результатами Наблюдений сотен других членов моей гильдии.

Я уже подходил к дворцу, когда мне навстречу попалась пара запыхавшихся Летописцев. Они бежали со всех ног, и шали хлопали за их спинами. Они на бегу что-то крикнули мне, но я не понял их слов и лишь затем сообразил: это какой-то код их гильдии, ведь на мне был платок Базиля. Я не смог им ответить. Тогда они набросились на меня и переключились на язык обычных людей.

— Что с тобой? Быстро на свой пост! Мы должны записывать! Мы должны комментировать! Мы должны следить за ходом событий!

— Вы ошиблись, — мягко сказал я. — Я храню эту шаль только ради вашего брата Базиля, который оставил ее на мое попечение. В настоящий момент у меня нет никакого поста.

— Наблюдатель! — воскликнули они в унисон, и, осыпав меня проклятиями, побежали дальше. Я рассмеялся и отправился во дворец.

Его ворота были распахнуты. Кастраты, охранявшие внешний портал, исчезли, как и два Индексатора, которые раньше стояли прямо за дверью. Толпы нищих, ранее заполонявших огромную площадь, прорвались в поисках убежища внутрь. Это жутко разозлило лицензированных наследственных нищих, чьи обычные места находились в этой части здания, и они с яростью и неожиданной силой обрушились на ворвавшихся внутрь беженцев. Я видел, как калеки сражались костылями, словно те были дубинками. Я видел, как слепые с подозрительной точностью наносили удары, а кроткие кающиеся вытащили самое разное оружие — от стилетов до звуковых пистолетов. Держась в сторонке от этого постыдного побоища, я проскользнул в дальнюю часть дворцов. Я заглянул в часовни, где увидел Пилигримов, просящих благословения Воли, и Коммуникантов, отчаянно ищущих духовного руководства в отношении исхода предстоящего конфликта.

Внезапно до меня донеслось пронзительное гудение труб и крики:

— Прочь! Дорогу!

Во дворец, направляясь к покоям принца в апсиде, вступила колонна коренастых Сервиторов. Несколько из них удерживали отчаянно брыкающуюся фигурку с полуразвернутыми крыльями: Авлуэла! Я окликнул ее, но мой голос потонул в гаме. Дотянуться до нее я также не смог. Сервиторы оттолкнули меня в сторону. Процессия исчезла в покоях Принца. Я еще раз мельком увидел маленькую Воздухоплавательницу, бледную и хрупкую в железной хватке ее похитителей, а затем она вновь исчезла.

Я схватил неуклюжего Кастрата, который утиной походкой семенил вслед за Сервиторами.

— Та Воздухоплавательница! Почему ее притащили сюда?

— Э-э-э… она… они…

— Быстро отвечай!

— Принц — его женщина… в его колеснице… он… он… они… захватчики…

Оттолкнув жирное существо в сторону, я бросился к апсиде. Путь мне преградила бронзовая стена, в десять раз превышающая мой рост. Я принялся колотить по ней кулаками.

— Авлуэла! — хрипло крикнул я. — Ав…лу…эла!..

Меня не отшвырнули, но и не впустили. Меня проигнорировали. Хаос у западного входа во дворец теперь распространился до нефа и проходов. Видя, что на меня движется толпа оборванных нищих, я быстро повернулся и не раздумывая шагнул в одну из боковых дверей дворца.

Растерянный, я застыл посреди внутреннего дворика, который вел к дворцовой гостинице. Воздух потрескивал странным электричеством. Я предположил, что это было излучение одной из оборонительных установок Роума, некий луч, предназначенный для защиты города от нападения. Но уже в следующий понял, что это был провозвестник прибытия захватчиков.

В небесах пылали звездолеты.

Когда я видел их в своих Наблюдениях, они показались мне черными на фоне бесконечной темноты, но теперь они сверкали подобно солнцам. Небо украшала череда ярких, твердых, похожих на драгоценные бусины шаров. Бок о бок, они протянулись непрерывной полосой с востока на запад, заполнив собой небосвод, и, когда они одновременно возникли на небе, мне показалось, будто я слышу грохот и пульсацию незримой симфонии, возвещающей прибытие Покорителей Земли.

Я не знаю, как далеко надо мной были эти звездолеты, сколько их там зависло, каковы особенности их конструкции. Знаю только, что они внезапно возникли в вышине во всем своем величии, и, будь я Защитником, моя душа мгновенно сжалась бы при их виде.

Небеса пронзил свет самых разных оттенков. Битва началась. Я не мог понять наших воинов и в равной степени был сбит с толку маневрами тех, кто пришел завладеть нашей покрытой коркой истории, но одряхлевшей планетой. К своему стыду, я чувствовал себя не только вне схватки, но и над ней, как будто она была не моя. Я хотел, чтобы рядом со мной была Авлуэла, и она была где-то в глубинах дворца принца Роума. Даже Гормон, и тот послужил бы мне моральной поддержкой в эти минуты, Гормон-Перерожденец, Гормон-лазутчик, Гормон — чудовищный предатель нашего мира.

— Дорогу принцу Роума! — проревели усиленные громкоговорителями голоса. — Принц Роума ведет Защитников в сражение за отчий мир!

Из дворца выехала сияющая колесница в форме слезы. В ее блестящей металлической крыше был вставлен прозрачный лист, чтобы простонародье могло узреть своего правителя и воспрянуть духом. За приборной доской колесницы, гордо выпрямив спину, восседал сам принц Роума. Его жестокие, юношеские черты лица были полны решимости. Рядом с ним, в облачении императрицы, сидела худенькая фигурка Воздухоплавательницы Авлуэлы. Было похоже, что она в трансе.

Еще миг, и царская колесница взлетела вверх и исчезла в темноте. Но затем следом за ней из дворца показалась вторая и полетела ей вдогонку, а затем колесница Принца появилась снова, и они принялись описывать круги, как будто сойдясь в бою. Теперь обе колесницы окутывали облака синих искр. Затем они взмыли ввысь и вдаль и исчезли из вида за одним из холмов Роума.

Неужели битва уже кипела по всей планете? Был ли Перрис в опасности? А священный Джорслем? И даже сонные острова Затонувших Континентов? Неужели вражеские звездолеты зависли везде? Этого я не знал. Мне были видны события только в одной небольшой части неба над Роумом, и даже здесь мое понимание происходящего было смутным, неуверенным, полным, возможно ошибочных, догадок.

В слепящих вспышках света мне были видны батальоны крылатых Воздухоплавателей, летевших через все небо. Но затем тьма вернулась, как будто на город набросили бархатный саван. Я видел, как огромные машины небесной обороны Роума выпускали с вершин наших башен яростные очереди. Но видел я и другое: вражеские звездолеты в вышине оставались целы и невредимы. Двор, посреди которого я стоял, был пуст, но откуда-то издалека доносились голоса, полные страха и дурных предчувствий. Обычно так пронзительно могут кричать только птицы.

Изредка раздавался оглушительный гул, от которого содрогался весь город. В какой момент мимо меня прогнали взвод Сомнамбулистов. На площади перед дворцом мое внимание привлекла группа Клоунов, разворачивающих нечто вроде сверкающей сетки, явно военного назначения. Затем вспышка молнии высветила трио Летописцев. Паря на гравитационной платформе, они усердно фиксировали все, чему становились свидетелями. Мне показалось, хотя я не был в этом уверен, что колесница принца Роума вернулась. Она мчалась по небу, а преследователь летел за ней по пятам.

— Авлуэла, — прошептал я, когда обе яркие точки исчезли из поля зрения. Неужели звездолеты уже высаживают десант? Неужели из этих ярких орбитальных шаров на Землю уже спускаются бесчисленные легионы захватчиков? Зачем принц захватил Авлуэлу? Где Гормон? Что делали наши Защитники? Почему вражеские корабли не были уничтожены в небе?

Словно прилипнув подошвами к древним булыжникам двора, я всю долгую ночь наблюдал за космическим сражением, оставаясь при этом в полном неведении.

Наконец рассвело. Нити бледного света, петляя, протянулись от башни к башне. Кончиками пальцев потрогав глаза, я понял, что, должно быть, уснул стоя. Возможно, мне следует подать заявку на членство в гильдию Сомнамбулистов, шутливо подумал я. Затем я нащупал шаль Летописца на моих плечах и удивился, откуда она там. Ответ пришел моментально.

Я посмотрел на небо.

Корабли захватчиков исчезли. Передо мной было обычное утреннее небо, серое, с легким розовым оттенком. Почувствовав привычный толчок, я поискал глазами мою тележку, но тут же напомнил себе, что мои Наблюдения завершились. Я ощутил себя даже более опустошенным, чем обычно в такой час.

Завершилась ли битва?

Получил ли враг достойный отпор?

Удалось ли сбить с небес вражеские корабли? Валялись ли их обугленные обломки в полях за пределами Роума?

Все стихло. Я больше не слышал небесных симфоний. Затем, прорезав жуткую тишину, раздался новый звук — грохот колесниц, проезжающих по улицам города. Затем невидимые Музыканты взяли финальную ноту, низкую и звучную, которая вскоре оборвалась, как будто разом лопнули все струны.

Сквозь рев динамиков, передававших публичные объявления, прозвучали тихие слова:

— Роум упал. Роум пал.

8

Дворцовая гостиница была брошена без присмотра. Кастраты и члены гильдии Сервиторов бежали. Защитники, Мастера и Доминаторы, должно быть, с честью пали в бою.

Летописца Базиля нигде не было видно. Как и его собратьев. Я пошел в свою комнату, умылся, освежился, поел, собрал свои скудные пожитки и попрощался с роскошью, которую я так кратко познал. Мне было жаль, что я провел в Роуме столь недолгое время, но, по крайней мере, Гормон был превосходным гидом, и я многое увидел.

Я решил двигаться дальше.

Я не видел смысла оставаться в завоеванном городе. Нейрошлем в моей комнате не отвечал на мои вопросы, и я оставался в неведении о том, какова степень поражения, здесь или в других местах. Впрочем, было очевидно: по крайней мере, Роум вышел из-под контроля человечества, и я хотел поскорее уйти из него. Я подумал было, а не податься ли мне в Джорслем, как предлагал тот долговязый Пилигрим, когда мы вошли в Роум. Но, подумав, решил направить свои стопы на запад, в Перрис, который не только был ближе — там располагалась штаб-квартира Летописцев. Моя собственная профессия была больше не нужна, но в это первое утро покоренной Земли мною внезапно овладело сильное и странное стремление смиренно предложить себя Летописцам, чтобы искать вместе с ними знания о нашем куда более блестящем прошлом.

В полдень я покинул гостиницу. Сначала я пошел во дворец, чьи двери все еще были распахнуты настежь. Повсюду валялись нищие, одни были одурманены наркотическим зельем, другие спали, но большая их часть была мертва. Глядя на их окровавленные тела, я сделал вывод, что они перебили друг друга в панике и приступе безумия. В часовне рядом с тремя черепами сидел на корточках какой-то Индексатор. Вид у него был подавленный.

— Бесполезно, мозги не отвечают, — сказал он, когда я вошел.

— Что там с принцем Роума?

— Мертв. Захватчики сбили его.

— С ним была юная Воздухоплавательница. Тебе что-то о ней известно?

— Ничего. Наверное, мертва.

— А город?

— Город пал. Захватчики повсюду.

— Убивают?

— Даже не мародерствуют, — ответил Индексатор. — Они само милосердие. Просто собрали нас.

— Только в Роуме или везде?

Мой собеседник лишь пожал плечами и принялся ритмично раскачиваться взад-вперед. Я оставил его, а сам прошел дальше во дворец. К моему удивлению, императорские покои принца были не запечатаны. Я шагнул внутрь и застыл, разинув рот, при виде представшей моим глазам роскоши: дорогих занавесов, драпировок, осветительных приборов, мебели. Я переходил из комнаты в комнату, пока наконец не дошел до царской опочивальни с ее ложем. Покрывалом на нем служила плоть огромного двустворчатого моллюска с далекой звезды. Створки отрылись, и я дотронулся до бесконечно мягкой ткани, под которой когда-то лежал принц Роума. Я тотчас вспомнил, что Авлуэла тоже лежала здесь, и, будь я моложе, я бы заплакал.

Я вышел из дворца, медленно прошел через всю площадь и приготовился направить свои стопы в Перрис.

Уходя, я впервые увидел наших завоевателей. К краю площади подъехала колесница инопланетного образца, из которой вышло около десятка фигур. Издали их можно было принять за людей — рослые, широкоплечие, с такой же мощной грудью, что и Гормон, и только чрезмерно длинные руки мгновенно давали понять, что это пришельцы. Их кожа имела странную текстуру, и, стой я чуть ближе, подозреваю, я бы разглядел их глаза, губы и ноздри, которые явно не имели ничего общего с человеческими. Не обращая на меня внимания, они пересекли площадь, шагая странной пружинистой походкой, тотчас напомнившей мне походку Гормона, и вошли во дворец. Они не показались мне ни высокомерными, ни воинственными.

Экскурсанты. Величественный Роум в очередной раз распространил свой магнетизм на чужаков.

Оставив наших новых хозяев любоваться земными древностями, я шагал к окраинам города. В мою душу закралось уныние вечной зимы. Мне не давал покоя вопрос: опечален ли я тем, что Роум пал? Или же я оплакивал потерю Авлуэлы? Или все дело в том, что я пропустил три последовательных Наблюдения и, как наркоман, теперь переживал ломку?

Наверно, боль мне причиняло все, и первое, и второе, и третье, решил я. Но в основном третье.

Я не встретил ни единой души, пока не дошел до городских ворот. Полагаю, страх перед новыми хозяевами заставлял жителей города не высовывать носа из дома. Время от времени мимо проезжала очередная инопланетная колесница, но меня никто не трогал. Ближе к вечеру я подошел к западным воротам города. Те еще были открыты, и в них был виден пологий холм, на широкой груди которого росли деревья с темно-зелеными кронами. Миновав ворота, я увидел на небольшом расстоянии перед собой фигуру Пилигрима, медленно бредущего прочь от города.

Я легко догнал его.

Его шаткая, неуверенная походка показалась мне странной, потому что даже плотные коричневые одежды не могли скрыть силу и молодость его тела. Он держался прямо, его плечи были расправлены, спина была ровной, и все же он шел нетвердым, шаркающим шагом старика.

Поравнявшись с ним, я заглянул под его капюшон и увидел, что к бронзовой маске, которую носят все Пилигримы, прикреплен ревербератор, каким обычно пользуются слепые, чтобы заранее знать о препятствиях и опасностях.

— Я незрячий Пилигрим, — произнес он, почувствовав рядом с собой меня. — Умоляю, не делай мне зла.

Это не был голос Пилигрима, но сильный, резкий и властный голос человека, привыкшего повелевать.

— Я никому не делаю зла, — ответил я. — Я Наблюдатель, который вчера вечером потерял свою профессию.

— Вчера вечером многие потеряли свою профессию, Наблюдатель.

— Конечно, но только не Пилигримы.

— Нет, — сказал он. — Только не Пилигримы.

— И куда ты держишь путь?

— Прочь из Роума.

— Куда-то в конкретное место?

— Нет, — ответил Пилигрим. — Просто буду бродить по свету.

— Тогда давай бродить вместе, — предложим я, потому что это большая удача — путешествовать с Пилигримом, и без моей Воздухоплавательницы и моего Перерожденца я был бы вынужден проделать мой путь в одиночестве. — Лично я иду в Перрис. Не хочешь пойти со мной?

— Можно и в Перрис. Какая разница, — с горечью сказал слепец. — Да. Мы вместе пойдем в Перрис. Но какое дело там у Наблюдателя?

— Наблюдатель нигде не имеет дел. Я иду в Перрис, чтобы предложить свои услуги Летописцам.

— А-а-а, — отозвался он. — Я тоже принадлежал к этой гильдии, но это было лишь почетное звание.

— Коль Земля пала, я хочу больше узнать о Земле в дни ее расцвета.

— А что, пала вся Земля, а не только Роум?

— Думаю, что да, — ответил я.

— Ах, — отозвался Пилигрим. — Ах!

Он умолк, и мы пошли дальше. Я подал ему руку, и теперь он больше не шаркал ногами, а шел твердым шагом молодого человека. Время от времени он издавал нечто среднее между вздохом или сдавленным рыданием. Когда же я пытался выведать у него подробности его паломничества, он отвечал уклончиво или не отвечал вовсе. Мы были в часе пути от Роума посреди леса, когда он внезапно сказал:

— Эта маска причиняет мне боль. Ты не мог бы поправить ее?

К моему изумлению, он начал ее снимать. Я ахнул, потому что Пилигриму строжайше запрещено показывать свое лицо. Неужели он забыл, что в отличие от него я зрячий?

— Вряд ли тебе будет приятно это зрелище, — сказал он, сняв маску.

Бронзовая решетка соскользнула с его лба, и первое, что я увидел, — это его глаза, вернее, пустые глазницы, зияющие отверстия, в которые проник не нож хирурга, а, возможно, чьи-то пальцы, а затем острый царственный нос и, наконец, изогнутые, поджатые губы. Принц Роума.

— Ваше величество! — воскликнул я.

На его щеках засохли следы крови. Вокруг пустых глазниц блестела мазь. Вряд ли он испытывал боль, потому что он убил ее этими зелеными мазками, но та боль, которая пронзила меня, была невыносимой.

— Величества больше нет, — сказал он. — Помоги мне с маской! — Он дрожащими руками протянул мне маску. — Ее края следовало бы отогнуть. Они больно давят мне на щеки. Здесь и здесь…

Я быстро выполнил его просьбу, лишь бы не видеть его изуродованное лицо.

Он вернул маску на место.

— Теперь я Пилигрим, — тихо сказал он. — Роум остался без принца. Можешь выдать меня, если хочешь, Наблюдатель… или же помоги мне попасть в Перрис. Если я когда-нибудь верну себе власть, обещаю, тебя ждет щедрое вознаграждение.

— Я не предатель, — ответил я ему.

Мы молча продолжили путь. У меня не было желания вести с ним пустопорожние разговоры. Впереди нас ждало гнетущее путешествие в Перрис, но я счел своим долгом стать его поводырем. Я думал о Гормоне и о том, как хорошо он сдержал свои клятвы. Я также подумал об Авлуэле. Сто раз с моего языка был готов сорваться вопрос к низверженному принцу, как его наложница Воздухоплавательница пережила ночь поражения, но я так и не спросил его.

Сгущались сумерки, но на западе перед нами золотисто-красным светом все еще светило солнце. Внезапно над моей головой промелькнула тень. Я резко остановился и издал сдавленный крик удивления.

В вышине над мной парила Авлуэла. Ее кожа переливалась всеми цветами заката, ее крылья были расправлены во всю свою ширь, сияя всеми оттенками спектра. Она уже взмыла над землей как минимум на высоту в сто раз больше человеческого роста и все еще продолжала подниматься. Должно быть, я казался ей лишь крошечным пятнышком среди деревьев.

— Что такое? — спросил принц. — Что ты видишь?

— Ничего.

— Скажи мне, что ты видишь!

Я не мог его обмануть:

— Я вижу Воздухоплавательницу, ваше величество. Худенькую девушку высоко в воздухе.

— Значит, уже наступила ночь.

— Нет, — ответил я. — Солнце все еще стоит над горизонтом.

— Но как такое возможно? У нее могут быть только ночные крылья. Солнце швырнет ее на землю.

Я медлил с ответом. Я не решался объяснить ему, почему Авлуэла летела днем, хотя у нее имелись только ночные крылья. Я не мог сказать принцу Роума, что рядом с ней, бескрылый, без усилий двигаясь по воздуху, летел захватчик Гормон, обнимая ее тонкие плечи, поддерживая ее, направляя, помогая ей противостоять давлению солнечного ветра. Я не мог сказать ему, что прямо над его головой с последней из его наложниц летел его заклятый враг.

— Итак? — потребовал он. — Как она летает днем?

— Я не знаю, — ответил я. — Для меня это загадка. В настоящее время мне многое непонятно.

Принца, похоже, мой ответ удовлетворил.

— Да, Наблюдатель. Есть много такого, чего никто из нас не в состоянии понять, — сказал он и вновь погрузился в молчание.

Мне страстно хотелось позвать Авлуэлу, но я знал: она не услышит меня. Ведя слепого принца, я двинулся дальше, навстречу закату и Перрису. В небе над нами Авлуэла и Гормон устремились вперед. Их силуэты резко выделялись на фоне последнего света угасающего дня, пока они не поднялись так высоко, что полностью исчезли из вида.

Часть II

Среди летописцев

1

Странствовать с поверженным принцем нелегко. Он лишился глаз, но не гордости; слепота не научила его смирению. Он носил плащ и маску Пилигрима, но в его душе не было ни благодати, ни благочестия. Под маской он все еще оставался принцем Роума.

Теперь весь его двор составлял лишь я один. Стояла ранняя весна, и мы шагали по дороге, ведущей к Перрису. Я вел его правильными дорогами. Я по его приказу развлекал его рассказами о моих странствиях. Я поддерживал его дух в моменты мрачного настроения. Взамен я почти ничего не получал, кроме гарантии не остаться голодным. Пилигриму никто не отказывает в еде, и в каждой деревне на нашем пути, где мы останавливались на постоялых дворах, его кормили, а мне, как его спутнику, также давали поесть. Однажды, в начале нашего пути, он забылся и надменно велел трактирщику:

— Смотри, накорми и моего слугу!

Ослепленный принц не мог видеть недоумения на его лице — зачем Пилигриму понадобился слуга? — но я улыбнулся трактирщику, подмигнул и постучал себя по лбу. Трактирщик все понял и без всяких возражений обслужил нас обоих. Позже я объяснил принцу его ошибку, и после этого он всегда называл меня своим спутником. И все же я знал: для него я всего лишь слуга.

Погода была хорошей. С наступлением весны в Эйропе потеплело. Вдоль дороги зеленели тонкие ивы и тополя, хотя большая часть пути из Роума была усажена пышными инопланетными деревьями, привезенными в экстравагантные дни Второго Цикла. Их сине-голубая листва сопротивлялась нашей жалкой эйропской зиме. Птицы тоже возвращались со своего зимовья в Африке. Они порхали над головой, пели, обсуждали между собой смену хозяев в мире.

— Они издеваются надо мной, — сказал принц как-то раз на рассвете. — Они поют мне, зная, что я не могу видеть их яркое оперение!

О, он был ожесточен, и на то имелись веские причины! Он, кто имел все и все потерял, — ему было что оплакивать. Для меня поражение Земли означало лишь конец моим привычкам. В остальном все осталось прежним: хотя необходимость в моих Наблюдениях отпала, я по-прежнему бродил по белу свету в одиночестве, даже когда, как сейчас, у меня был спутник. Мне не давал покоя вопрос, знал ли принц, почему его ослепили? Что, если в момент своего триумфа Гормон объяснил принцу, что ему стоила глаз такая банальная вещь, как ревность?

— Ты взял Авлуэлу, — мог сказать ему Гормон. — Ты увидел маленькую Воздухоплавательницу и решил с ней развлечься. И ты сказал, девочка, иди-ка ко мне в постель. Ты не видел в ней человека. Не думал о том, что она может предпочесть других. Ты думал так, как мог думать принц Роума, — что все обязаны выполнять твои прихоти. Так получай! — И длинные, острые пальцы вонзаются тебе в глаза.

Но я не осмелился спросить. Во мне еще сохранялся трепет перед этим низвергнутым монархом. Вторгнуться в его личную жизнь, завязать с ним разговор о его несчастьях, как если бы он был обычным спутником, — на это я не решался. Я говорил, лишь когда он обращался ко мне. Я начинал разговор по команде. Все остальное время я молчал, как то положено доброму простолюдину в присутствии венценосной особы.

Но каждый день напоминал нам, что принц Роума венценосной особой больше не был.

Над головой пролетали захватчики, иногда на летающих платформах или колесницах, иногда сами по себе. Их было много. Они проводили инвентаризацию своего нового мира. Их тени мелькали над нами, словно крошечные затмения. Я поднял глаза, чтобы увидеть наших новых хозяев, и, как ни странно, не ощутил к ним злости, лишь облегчение от того, что долгое бдение землян позади. Для принца все было иначе. Казалось, он всегда знал, что над нами пролетел захватчик. В таких случаях он сжимал кулаки, хмурился и шептал черные проклятия. Неужели его зрительные нервы все еще неким образом улавливали движения теней? Или же его остальные чувства были настолько обострены потерей одного, что его уши улавливали едва слышное жужжание летящей платформы, а его ноздри — запах кожи парящих в небе захватчиков? Я не спрашивал. Я старался ничего не спрашивать.

Иногда ночью, думая, что я сплю, он рыдал. В эти минуты мне было его жаль. В конце концов, он был так молод и уже потерял все, что имел. В те мрачные часы я узнал, что даже рыдания принца не такие, как у обычных людей. В его рыданиях слышался вызов, воинственность, злость. И все же он рыдал.

Большую часть времени он проявлял стойкость, как будто смирившись с потерями. Он ставил одну ногу перед другой и бодро шел рядом со мной, и каждый шаг уводил его все дальше от его великого города Роума и все больше приближал к Перрису. В иные моменты, когда мне удавалось заглянуть под бронзовую решетку его маски, мне казалось, будто я вижу под ней его свернувшуюся душу. Его с трудом сдерживаемая ярость находила свой выход. Он срывал ее на мне — высмеивал мой возраст, мой низкий ранг, пустоту моей жизни, ее никчемность после вторжения захватчиков. Он играл со мной.

— Скажи мне свое имя, Наблюдатель!

— Это запрещено, ваше величество.

— Старые законы теперь не действуют. Давай, приятель, нам ведь идти вместе еще несколько месяцев. Нежели все это время я должен называть тебя Наблюдателем?

— Это правило моей гильдии.

— Мое правило, — сердито бросил он, — отдавать приказы и требовать их исполнения. Твое имя?!

— Даже Доминаторы без уважительной причины и письменного разрешения главы гильдии не могут требовать от Наблюдателя назвать свое имя.

Принц плюнул с досады.

— Шакал, как ты смеешь перечить мне, когда я в таком положении! Будь мы сейчас во дворце, ты бы никогда не посмел так вести себя!

— В вашем дворце, ваше величество, вы не стали бы предъявлять мне это несправедливое требование в присутствии вашего двора. У Доминаторов тоже есть обязательства. Одно из них — уважать правила низших гильдий.

— Он еще читает мне нотации, — раздраженно буркнул принц и улегся рядом с дорогой.

Растянувшись на поросшем травой склоне, он откинулся назад, нащупал одно из звездных деревьев, оторвал несколько острых листьев и сжал их в кулаке. Я подозревал, что они больно впились ему в ладони. Я стоял рядом с ним. Мимо нас прогромыхала тяжелая наземная колесница, первая на пустой дороге за все утро. В ней сидели захватчики. Некоторые даже помахали нам.

— Мое имя Энрик, — спустя какое-то время сказал принц, уже без злости, а скорее заискивающим тоном. — А теперь скажи мне свое.

— Оставьте меня в покое, ваше величество.

— Но теперь ты знаешь мое имя! Мне, как и тебе, строжайше запрещено называть его!

— Я не просил его называть, — парировал я. В конце концов я так и не назвал ему свое имя. Это была довольно жалкая победа — отказать в просьбе бессильному принцу, но он тысячью мелких способов заставил меня заплатить за нее.

Он унижал, дразнил, высмеивал, проклинал, ругал меня. Он с презрением отзывался о моей гильдии. Он требовал от меня унизительных услуг. Я смазывал его металлическую маску. Я губкой закладывал мазь в его пустые глазницы, я делал другие вещи, слишком унизительные, чтобы о них вспоминать. И так мы брели по дороге, ведущей к Перрису, опустошенный старик и опустошенный юноша, полные ненависти друг к другу и одновременно скованные нуждами и обязанностями спутников.

Это было трудное время. Я был вынужден терпеть перепады его настроения: он то взлетал до космического восторга по поводу своих планов освобождения покоренной Земли, то, осознав, что завоевание окончательно, погружался в бездну уныния. Я был вынужден защищать моего спутника от его гордыни и вспыльчивости в деревнях, где он порой вел себя так, словно все еще оставался принцем Роума, — грубо приказывал людям и даже распускал руки, что было совершенно не к лицу святому Пилигриму.

Хуже того, мне приходилось потакать его похоти, покупая ему женщин, которые приходили к нему в темноте, не подозревая, что они имеют дело с тем, кто выдавал себя за Пилигрима. По большому счету он был мошенником, ибо у него не было звездного камня, с помощью которого Пилигримы общаются с Волей. Я каким-то чудом помогал ему преодолевать все эти кризисы, даже в тот момент, когда на дороге нам повстречался другой Пилигрим, настоящий. Это был внушительного вида, назойливый старик, склонный к богословским спорам.

— Давай поговорим об имманентности Воли, — сказал он принцу, и тот, пребывая в тот день в дурном настроении, непристойно ему ответил.

Я незаметно пнул царственную голень, а шокированному Пилигриму сказал:

— Наш друг сегодня нездоров. Прошлой ночью он общался с Волей и получил откровение, которое взволновало его разум. Прошу тебя, давай продолжим наш путь и не будем говорить о святости, пока он вновь не станет самим собой.

Благодаря таким импровизациям мы и проделали наше путешествие.

Между тем дни становились теплее, и настроение принца улучшилось. Возможно, он примирился с постигшей его катастрофой или же, замкнутый в темнице своего черепа, обучал себя новой тактике выживания. Он почти легкомысленно говорил о себе, своем падении, своем унижении. Он говорил об утраченной им власти в выражениях, что безошибочно свидетельствовали о том, что он не питал иллюзий по поводу того, что когда-либо вернет ее назад. Он рассуждал о своих богатствах, о женщинах, о драгоценностях, о диковинных машинах, о Перерожденцах и Музыкантах, Сервиторах и Мастерах и даже о других Доминаторах, преклонявших перед ним колени. Не скажу, что он был мне симпатичен, но, по крайней мере, в такие моменты я видел за бесстрастной маской страдающего человека.

Он даже признал во мне человека. Представляю, чего ему это стоило.

— Проблема с властью в том, Наблюдатель, — изрек он, — что она отсекает тебя от людей. Люди становятся вещами. Возьмем тебя. Для меня ты был не чем иным, как ходячей машиной, наблюдавшей за небесами на случай вторжения захватчиков. А ведь у тебя наверняка имелись мечты, амбиции, обиды и все остальное, но я воспринимал тебя как дряхлого старика, не имеющего самостоятельного существования вне функции твой гильдии. Теперь, будучи слеп, я вижу гораздо больше.

— И что ты видишь?

— Когда-то ты был молод, Наблюдатель. У тебя был город, который ты любил. Семья. Даже девушка. Ты выбрал сам — или же за тебя выбрали — гильдию, ты пошел в ученичество, ты старался. У тебя болела голова, у тебя болел живот, ты пережил немало тяжелых минут, терзаясь вопросом, для чего все это нужно. И ты видел, как мы гордо ехали мимо, Мастера, Доминаторы, и это было похоже на пролетавшие мимо кометы. И вот теперь мы вместе, заброшенные превратностями судьбы на дорогу в Перрис. А кто из нас сейчас счастливее?

— Я выше счастья или печали, — сказал я.

— Неужели? Неужели? Или это черта, за которой ты прячешься? Скажи мне, Наблюдатель: я знаю, что твоя гильдия запрещает тебе жениться, но любил ли ты когда-нибудь?

— Иногда.

— И ты сейчас выше любви?

— Я стар, — уклончиво ответил я.

— Но ты мог бы полюбить. Ты вполне мог бы полюбить. Ведь теперь ты свободен от обетов своей гильдии, верно? Ты можешь взять себе жену.

— Кому я нужен? — рассмеялся я.

— Не говори так. Ты еще не стар. У тебя есть сильные стороны. Ты видел мир, ты понимаешь жизнь. В Перрисе найдешь себе девку, которая… — Он на миг умолк. — Ты когда-нибудь испытывал искушение, хотя и был связан своими обетами?

В этот момент над нами пролетела Воздухоплавательница. Это была женщина средних лет, и ей стоило трудов оставаться в воздухе, так как дневной свет все еще давил на ее крылья. Я тотчас испытал острую боль. Мне хотелось сказать принцу: да, да, я познал искушение, недавно была юная Воздухоплавательница, почти ребенок, по имени Авлуэла, и я по-своему любил ее, хотя ни разу не прикоснулся к ней, и я люблю ее до сих пор.

Но я ничего не сказал принцу Энрику.

Зато я с завистью посмотрел на эту Воздухоплавательницу, куда более свободную, нежели я, ведь у нее имелись крылья, и в этот теплый весенний вечер я ощутил холод одиночества и печали.

— Далеко еще до Перриса? — спросил принц.

— Мы продолжим наш путь и однажды доберемся туда.

— А потом?

— Для меня — ученичество в гильдии Летописцев и новая жизнь. А для тебя?

— Я надеюсь найти там друзей, — ответил он.

И мы пошли дальше, шагая по много часов каждый день. Случалось, нас кто-то обгонял, кто-то предлагал подвезти нас, но мы отказывались. Захватчики на заставах наверняка будут выискивать таких странствующих представителей бывшей знати, как принц. Мы долго шли туннелем длиной в несколько миль под высокими горами, покрытыми шапками льда, и вышли на плоскую равнину, где жили крестьяне. Мы делали остановки на берегах рек, чтобы охладить наши натруженные стопы. Вскоре на нас обрушилось солнечное лето.

Мы шли по миру, но не принадлежали ему. Мы не слышали никаких новостей о завоевании, хотя было очевидно, что захватчики теперь здесь полноправные хозяева. В своих небольших воздушных колесницах они парили повсюду, глядя сверху на наш мир, который теперь принадлежал им.

Я выполнял все прихоти принца, включая самые неприятные. Я пытался сделать его жизнь менее тягостной. Я дарил ему ощущение того, что он по-прежнему повелитель, пусть даже лишь одного бесполезного старого Наблюдателя. Я также научил его, как лучше маскироваться под Пилигрима. Из того, что я знал, я обучил его позам, фразам, молитвам. Было очевидно, что в бытность владыкой Роума он провел не слишком много времени в общении с Волей. Теперь он исповедовал веру, но та была неискренней, частью его камуфляжа.

В городе под названием Дижон он сказал:

— Здесь я куплю глаза.

Разумеется, не настоящие. Секрет создания таких протезов был утрачен во Втором Цикле.

Обитателям более удачливых звезд доступно любое чудо, были бы деньги, но наша Земля — убогий, несчастный мир на задворках вселенной. До завоевания принц мог отправиться туда, чтобы купить себе новое зрение, но теперь самое большее, что было ему доступно, — это способность отличить свет от тьмы. Даже это дало бы ему зачаток зрения; в настоящее время его единственным поводырем кроме меня был ревербератор, предупреждавший о препятствиях на его пути. Но откуда ему известно, что в Дижоне он найдет мастера с необходимыми умениями? И чем он с ним расплатится?

— Этот человек, — сказал он, — брат одного из моих Писцов. Он из гильдии Ремесленников, и я часто покупал его работы в Роуме. Он изготовит для меня глаза.

— А цена?

— Я не совсем безденежный.

Мы остановились посреди поля искривленных пробковых деревьев, и принц распахнул свои одежды.

— Я несу резерв на случай чрезвычайных ситуаций, — сказал он, похлопав себя по в мясистой части бедра. — Дай мне твой нож!

Я протянул ему нож. Схватив рукоятку, он нажал кнопку, включавшую холодный острый луч света. Ощупав левой рукой бедро, чтобы найти нужное ему место, он зажал между двумя пальцами кожу и сделал хирургически точный разрез длиной два дюйма. Крови не было, как не было никаких признаков того, что ему больно. Я стоял, разинув рот. У меня на глазах он сунул в разрез пальцы, раздвинул края и что-то нащупал, словно в мешке. Затем бросил мне назад мой нож.

Из разреза посыпались драгоценности.

— Следи, чтобы ничего не пропало, — велел он мне.

На траву упали семь сверкающих драгоценных камней инопланетного происхождения, небольшой, мастерски сделанный небесный глобус, пять золотых монет Имперского Роума прошедших циклов, кольцо с пылающей вставкой квазижизни, флакон неизвестных духов, набор миниатюрных музыкальных инструментов из ценных пород дерева и металлов, восемь статуэток царственного вида мужчин и многое другое. Я сгреб эти диковинки в ослепительную груду.

— Кожный карман, — спокойно пояснил принц, — который опытный хирург вживил в мою плоть. Я предвидел, что в один прекрасный день мне придется поспешно покинуть дворец. Я сложил в него все, что мог. Там осталось еще гораздо больше всего. Скажи мне, скажи мне, что я вынул!

Я перечислил ему. Он внимательно выслушал до конца, и я знал: он вел счет всего, что высыпалось наружу, и проверял мою честность. Когда я закончил, он довольно кивнул.

— Возьми глобус, — сказал он, — и кольцо, и два самых ярких камня. Спрячь их в своей сумке. Все остальное положи назад, — с этими словами он раздвинул края разреза, и я одну за другой опустил драгоценности внутрь, где они пополнили тайник других великолепных вещей, хранившихся в другом измерении, выход из которого был встроен в ногу принца.

В его бедре вполне могла храниться половина всех сокровищ дворца. Когда я закончил, он сжал разрез, и тот у меня на глазах зажил без следа. Принц вновь облачился в одежды Пилигрима.

В городе мы быстро нашли мастерскую Ремесленника Бордо. Это был коренастый мужчина с веснушчатым лицом, седой бородой, тиком в одном глазу и плоским грубым носом, но его пальцы были столь же тонки, как у женщины. Его мастерская была темной, с пыльными деревянными полками и крошечными окнами. Этому зданию могло быть тысяч десять лет. На витрине было выставлено несколько элегантных изделий. Большинство же были довольно грубыми. Он настороженно посмотрел на нас, явно сбитый с толку тем, что к нему пожаловали Наблюдатель и Пилигрим.

Принц толкнул меня в бок.

— Моему другу нужны глаза, — сказал я.

— Да, я делаю такое устройство. Но оно стоит больших денег, и его изготовление требует много месяцев. Пилигриму оно явно не по карману.

Я положил на старый прилавок одну драгоценность.

— У нас есть средства.

Потрясенный Бордо схватил драгоценный камень, повертел его так и сяк и увидел инопланетные огни, пылающие в его сердце.

— Если вы вернетесь, когда будут падать листья…

— У тебя нет глаз в наличии? — спросил я.

Ремесленник осклабился:

— Мне редко заказывают такие вещи. Поэтому я почти не держу запасов.

Я положил рядом небесный глобус. Бордо тотчас признал в нем работу мастера, и челюсть его отвисла. Взяв глобус в одну руку, другой он потянул себя за бороду. Я дал ему налюбоваться глобусом, затем взял его обратно и сказал:

— До осени слишком долго ждать. Боюсь, нам придется попытать счастья в другом месте. Возможно, в Перрисе. — Я схватил принца за локоть, и мы побрели к двери.

— Стой! — окликнул меня Бордо. — По крайней мере, дай мне проверить! Возможно, у меня найдется пара… — И он начал яростно рыться в ящиках на дальней стене его лавки.

Разумеется, у него имелись в наличии глаза, и я немного поторговался с ним. В конце концов, мы сошлись на глобусе, кольце и одном драгоценном камне. Пока мы торговались, принц молчал. Я настоял, чтобы глаза были установлены немедленно. Бордо, взволнованно кивая, закрыл свою лавку, нахлобучил нейрошлем и вызвал Хирурга с желтым лицом. Вскоре предварительные этапы операции уже шли полным ходом. Принц лежал на столе в закрытой стерильной комнате. Он снял ревербератор, а затем и маску, обнажив острые черты лица. Бордо, который бывал при дворе принца Роума, изумленно ахнул и открыл было рот, чтобы что-то сказать. Моя нога тяжело опустилась на его ногу. Бордо тотчас прикусил язык, и Хирург, ни о чем не подозревая, приступил к обработке пустых глазниц.

Глаза были жемчужно-серыми сферами, меньше, чем настоящие, и с поперечными разрезами. Какой механизм был внутри, этого я не знаю, но из их задней части торчали крошечные золотые нити, которые подсоединяются к нервам. Большую часть операции принц спал, а я стоял рядом. Бордо помогал Хирургу. Затем оперируемого пришлось разбудить. Его лицо тотчас исказила гримаса боли, но он так быстро овладел собой, что, видя такую стойкость, Бордо пробормотал слова молитвы.

— Немного света сюда, — сказал хирург.

Бордо подтолкнул парящий шар ближе.

— Да, да, я вижу разницу, — сказал Принц.

— Нужно еще раз проверить. И отрегулировать, — сказал Хирург.

Бордо вышел на улицу. Я — за ним следом. Он дрожал, лицо его позеленело от страха.

— Ты сейчас нас убьешь? — спросил он.

— Конечно, нет.

— Я узнал…

— Ты узнал бедного Пилигрима, — сказал я, — на которого во время его странствий обрушилась ужасное несчастье. Вот и все. Ничего больше.

Я некоторое время осматривал товары Бордо. Затем появились Хирург и его пациент. Теперь в глазницах принца блестели жемчужные сферы с мениском ложной плоти вокруг них, чтобы они как можно плотнее сидели в глазницах. С этими мертвыми шариками вместо глаз он выглядел скорее как машина, а не как человек, и, когда он двигал головой, зрачки-щели то расширялись, то сужались, то снова расширялись, тихо и незаметно.

— Взгляни, — сказал он и прошел через комнату, указывая на предметы и даже называя их. Я знал: он видел их как будто сквозь толстую пелену, но, по крайней мере, ему были видны их очертания.

Он снова надел маску, и к вечеру мы покинули Дижон.

Похоже, принц воспрянул духом. Увы, шары в его глазницах были жалкой заменой того, что отнял у него Гормон, и довольно скоро он сам это понял. Той ночью, когда мы лежали на несвежих простынях на кроватях гостиницы Пилигримов, Принц разразился бессловесными криками ярости. В неверном свете истинной луны и двух ложных я увидел, как он вскинул руки, как острыми ногтями впился в лицо воображаемому врагу, а затем повторял это снова, и снова, и снова…

2

Когда мы наконец достигли Перриса, лето уже было на исходе. Мы вошли в город с юга, шагая по широкой дороге, обсаженной с обеих сторон старыми деревьями, под мелким, моросящим дождем. Порывы ветра носили вокруг нас высохшие листья. Та полная ужаса ночь, когда мы оба бежали из покоренного Роума, теперь казалась почти сном. Весна и лето закалили наш дух, а серые башни Перриса как будто таили в себе обещание новой жизни. Я подозревал, что мы обманываем самих себя, ибо что мог дать мир поверженному принцу, который видел лишь тени, и Наблюдателю, давно пережившему свои лучшие годы?

Это был куда более мрачный город, чем Роум. Даже в конце зимы над Роумом всегда было ясное небо и яркий солнечный свет. Перрис же казался вечно затянутым тучами, а здания и улицы выглядели серыми унылыми. Даже городские стены были пепельно-серыми, без всякого блеска. Ворота города были распахнуты настежь.

Рядом с ними стоял маленький угрюмый человек в форме гильдии Стражей, который, когда мы подошли ближе, даже не поинтересовался, что привело нас в город. Я вопросительно посмотрел на него. Он покачал головой.

— Проходи, Наблюдатель.

— Без всякой проверки?

— Разве ты не слышал? Все города шесть ночей назад были объявлены свободными. Приказ захватчиков. Ворота теперь никогда не закрываются. У половины Стражей нет работы.

— Я думал, захватчики ищут врагов, — сказал я. — Бывшую знать.

— У них есть свои заставы в других местах, и в Стражах нет нужды. Город свободен. Входите. Входите.

— Тогда почему ты здесь? — спросил я, проходя внутрь.

— Это был мой пост в течение сорока лет, — ответил Страж. — Куда мне пойти?

Я жестом выразил ему сочувствие, и мы с Принцем вошли в Перрис.

— Пять раз я входил в Перрис через южные ворота, — сказал Принц. — Вернее, въезжал на колеснице, а впереди шли мои Перерожденцы, издавая горлом хвалебные гимны. Мы шли к реке, мимо древних зданий и памятников, во дворец графа Перриса. А вечером мы танцевали на гравитационных платформах высоко над городом и любовались балетом Воздухоплавателей, а с Башни Перриса в мою честь было устроено небесное сияние. А вино! Красное вино Перриса. А женщины в откровенных платьях, их груди с красными сосками, их сладкие бедра! Мы купались в вине, Наблюдатель. — Он указал куда-то вперед. — Это Башня Перриса?

— Думаю, что это руины погодной машины этого города, — сказал я.

— Погодная машина была бы вертикальной колонной. То, что я вижу, сужается от широкого основания к тонкой вершине, как и Башня Перриса.

— То, что я вижу, — мягко сказал я, — это вертикальная колонна, высотой не менее чем в тридцать раз выше человеческого роста, и заканчивается грубыми краями. Башня вряд ли расположена так близко к южным воротам?

— Нет, — сказал принц и грязно выругался себе под нос. — Значит, погодная машина. От глаз Бордо почти никакого толку. Я обольщаю себя, Наблюдатель. Я обольщаю себя. Найди нейрошлем и проверь, убежал ли из города граф.

Я еще пару секунд смотрел на усеченную колонну метеорологической машины, фантастического устройства, навлекшего столько бедствий на наш мир во Втором цикле. Я попытался проникнуть в ее гладкие, почти маслянистые мраморные бока, чтобы увидеть переплетенные кишки таинственных устройств, способных потопить целые континенты, — те самые, что когда-то давно превратили мою родину на западе из горной страны в цепочку островов.

Затем я отвернулся, надел общественный нейрошлем и спросил про графа. Услышав ответ, который и ожидал, я потребовал назвать мне места, где мы могли бы получить крышу над головой.

— И что? — спросил принц.

— Граф Перриса вместе со всеми его сыновьями был убит во время завоевания. Его династия уничтожена, его титул упразднен, его дворец превращен захватчиками в музей. Остальная часть местной знати мертва или сбежала. Я найду для тебя место в приюте Пилигримов.

— Нет. Возьми меня с собой к Летописцам!

— Теперь ты предпочитаешь их гильдию?

Принц сделал нетерпеливый жест.

— Нет, глупец! Но как я могу остаться в чужом городе один, без друзей? Что бы я сказал истинным Пилигримам в их общежитии? Я останусь с тобой. Летописцы вряд ли отправят восвояси слепого Пилигрима.

Он лишил меня выбора. И мы направили наши стопы в Зал Летописцев.

Нам пришлось пересечь полгорода, и это отняло у нас почти целый день. На мой взгляд, в Перрисе царила неразбериха. Приход захватчиков нарушил структуру нашего общества, освободив от их дел большие группы людей, в ряде случаев целые гильдии. Я видел на улицах десятки моих товарищей-Наблюдателей. Некоторые из них все еще тащили с собой свои ящики с инструментами, другие, как я, сбросили с себя это бремя и вряд ли знали, чем занять свои руки. Мои собратья по гильдии выглядели подавленными и неприкаянными. Теперь, когда от дисциплины ничего не осталось, многие из них явно пустились в загул. Потом были Стражи, тоже никому не нужные и озлобленные, ведь охранять было больше нечего, и Защитники, растерянные и ошеломленные поражением. Я не заметил ни Мастеров, ни Доминаторов, зато увидел много безработных Клоунов, Музыкантов, Писцов и прочей придворной челяди, слонявшейся без дела.

Мне также встречались полчища тупых Кастратов, их почти безмозглые тела стали еще более дряблыми от безделья. Лишь Торговцы и Сомнамбулисты, похоже, не остались без работы.

Присутствие захватчиков бросалось в глаза на каждом шагу. По двое или по трое они разгуливали по каждой улице. Их длинные верхние конечности болтались почти до колен, их веки были тяжелы, их ноздри спрятаны за фильтрационными масками, их губы — полны, а когда их рот бывал закрыт, то почти не был виден. Большинство из них были облачены в одинаковые одежды темно-зеленого цвета, возможно, в военную форму. Некоторые имели при себе оружие неожиданно примитивного вида — какие-то большие тяжелые штуковины, переброшенные за спину, вероятно, скорее, для устрашения аборигенов, нежели для самообороны. Разгуливая среди нас, они казались в целом спокойными — добродушные завоеватели, уверенные в себе и гордые, которым нет причин опасаться покоренного населения. И все же тот факт, что они никогда не ходили поодиночке, говорил сам за себя: внутри ими владела настороженность. Но лично меня их присутствие не возмущало и не коробило, даже когда они как хозяева разглядывали древние памятники Перриса. А вот принц Роума, для которого все фигуры были лишь вертикальными темно-серыми полосами на фоне светло-серого поля, инстинктивно ощущал их близость и всякий раз шумно втягивал в себя воздух, как будто столкнулся с врагом.

В городе также было гораздо больше инопланетных гостей, чем обычно, несколько сот видов существ с далеких звезд. Некоторые могли дышать нашим воздухом, другие расхаживали в герметичных глобусах или небольших пирамидальных дыхательных коробках или контурных костюмах. Конечно, в самом присутствии пришельцев из далеких миров не было ничего необычного. Поражало другое — их огромное количество. Они были повсюду: бродили по храмам старых религий Земли, покупали у Торговцев на углах улиц блестящие модели Башни Перриса, неуклюже забирались на верхние уровни пешеходных галерей, заглядывали в окна домов, щелкали камерами, обменивали у фарцовщиков в темных закоулках валюту, заигрывали с Воздухоплавательницами и Сомнамбулистками, рисковали жизнью в наших ресторанах, передвигались, как стало баранов, от одной достопримечательности к другой. Казалось, будто наши захватчики бросили через все галактики клич: «ПОСМОТРИТЕ НА СТАРУЮ ЗЕМЛЮ СЕЙЧАС! ПОД НОВЫМ УПРАВЛЕНИЕМ!»

По крайней мере, местные нищие процветали. Инопланетным звездные туристы подавали плохо, зато исконные земляне преуспевали, за исключением Перерожденцев, ибо в них было трудно узнать аборигенов. Я видел, как некоторые из этих мутантов, недовольные тем, что им отказали, вымещали свою злобу на других нищих, которым повезло больше, набрасывались на них с кулаками, а тем временем зеваки из числа пришельцев спешили запечатлеть эту сцену, чтобы потом, вернувшись домой, позабавить своих собратьев-домоседов.

В конце концов, мы добрели до Зала Летописцев.

Как и следовало ожидать, это было внушительное здание, хранившее в себе все прошлое нашей планеты.

Его громада вздымалась на южном берегу Сенна, прямо напротив столь же внушительного графского дворца. Но резиденция свергнутого графа была древним зданием, поистине древним, еще из Первого Цикла, — длинное закругленное сооружение из серого камня с зеленой металлической крышей в традиционном перрисском стиле, в то время как Зал Летописцев являл собой отполированную белую колонну, чью поверхность не нарушали никакие окна. Вокруг этой колонны от вершины и до основания вилась, сверкая золотом, спираль из полированного металла, на которой была начертана история человечества. Верхние витки спирали были пусты. С расстояния я ничего не мог прочесть. Мне стало интересно, нанесли ли на нее Летописцы надписи об окончательном поражении Земли? Позже я узнал, что они этого не сделали, — что история фактически завершалась концом Второго Цикла и многое из того, о чем было неприятно вспоминать, не вошло в анналы истории.

— Мы уже у Зала Летописцев? — раздраженно спросил Принц Энрик.

— Да, это Зал, — ответил я. — Белая башня.

— Я знаю, как он выглядит, идиот! Это… после наступления темноты я почти ничего не вижу… вон то здание, там?

— Вы указываете на дворец графа, величество.

— Тогда вот это.

— Да.

— Тогда почему мы не вошли в него?

— Я любуюсь Перрисом, — ответил я. — Никогда еще я не видел такой красоты. Роум тоже красив, но по-другому. Роум — император, Перрис — куртизанка.

— Ты говоришь стихами, дряхлый старик!

— Я чувствую, как годы спадают с моих плеч. Клянусь, я даже мог бы пуститься на улице в пляс. Этот город поет мне.

— Входи. Входи. Мы здесь для того, чтобы увидеть Летописцев. Пусть он споет тебе позже.

Я вздохнул и повел его ко входу в огромный зал. Мы поднялись по ступеням из черного блестящего камня, и лучи света падали на нас, сканируя и учитывая. Громадная черная дверь, в пять человек в ширину и десять в высоту, оказалась лишь проецированной иллюзией, ибо, когда мы приблизились к ней, я ощутил ее глубину, увидел сводчатый зал и понял, что она обман зрения. А проходя через нее, я также ощутил смутное тепло и странный аромат.

Внутри был гигантский вестибюль, почти такой же огромный, как и внутреннее пространство дворца принца Роума. Все было белым, камень источал внутреннее сияние, омывавшее все вокруг своим блеском. Справа и слева массивные дверные проемы вели к внутренним крыльям зала. Хотя уже наступила ночь, у терминалов возле задней стены вестибюля толпились люди — экраны и шлемы позволяли им получить доступ к основным файлам гильдии Летописцев. Я с интересом отметил, что многие из тех, кто пришел сюда с вопросами о прошлом человечества, были захватчиками.

Мы шли через зал, и наши шаги отдавались на каменном полу гулким эхом. Никаких Летописцев я не увидел. Поэтому я подошел к терминалу, надел нейрошлем и уведомил забальзамированный мозг, с которым тот был связан, что я ищу Базиля-Летописца, с которым я кратко пересекся в Роуме.

— Какое у тебя к нему дело?

— Я принес его шаль, которую он оставил на мое попечении, когда бежал из Роума.

— Летописец Базиль вернулся в Роум, чтобы с разрешения победителей завершить свои исследования. Я пришлю тебе еще одного члена гильдии. Он заберет у тебя шаль.

Нам не пришлось ждать долго. Мы стояли вместе в задней части вестибюля. Я созерцал странную картину — толпы пришедших обрести знания. Вскоре к нам подошел толстый мужчина с неприветливым лицом, на несколько лет моложе меня, но все же не молодой. На его широкие плечи был наброшен платок его гильдии.

— Я Летописец Элегро, — объявил он.

— Я принес тебе шаль Базиля.

— Следуй за мной.

Как оказалось, он появился из незаметной двери в стене, где скользящий блок поворачивался на шарнирах. Теперь он снова сдвинул его и быстро зашагал по коридору. Я крикнул ему, что мой собеседник слеп и не может угнаться за ним, и тогда Летописец Элегро остановился, явно недовольный. Его рот и губы неприветливо скривились, и он сунул короткие пальцы в свою пышную курчавую бороду. Когда мы догнали его, он зашагал уже не так быстро. Миновав бесконечное количество проходов, мы наконец оказались в кабинете Элегро, где-то высоко в башне.

Комната была темной, зато набита экранами, шлемами, оборудованием для записи, голосовыми коробками и другими научными приборами. Стены были задрапированы пурпурно-черной тканью, по всей видимости, живой, поскольку ее складки подрагивали в пульсирующем ритме. Три парящих шара испускали приглушенный свет.

— Шаль, — сказал Элегро.

Я вынул из сумки шаль. Я забавы ради носил ее какое-то время в те первые смутные дни завоевания — в конце концов, я не вырывал ее у Базиля. Тот сам оставил ее в моих руках, когда бежал по улице, и явно не заботился о своей потере. Но вскоре я убрал шаль, ибо это приводило многих в замешательство: человека в одежде Наблюдателя, который носил шаль Летописца. Элегро взял ее у меня и, развернув, придирчиво осмотрел, как будто искал вшей.

— Откуда она у тебя?

— Мы с Базилем встретили друг друга на улице во время вторжения. Он был очень взволнован. Я попытался удержать его, но он пробежал мимо меня, и платок остался в моих руках.

— Он рассказал другую историю.

— Мне жаль, если я скомпрометировал его, — сказал я.

— В любом случае ты вернул его шаль. Сегодня вечером я сообщу об этом в Роум. Ты надеешься получить вознаграждение?

— Да.

— Какое именно? — недовольно спросил Элегро.

— Быть принятым в ряды Летописцев в качестве ученика.

Мой ответ привел его в замешательство:

— Но у тебя есть гильдия!

— Быть Наблюдателем в эти дни — значит быть без гильдии. За чем мне наблюдать? Я свободен от моих обетов.

— Может быть. Но ты стар, чтобы попробовать себя в новой гильдии.

— Стар, но не слишком.

— Наше ремесло весьма сложное.

— Я готов много работать. Я жажду учиться. В старости во мне проснулась любознательность.

— Стань Пилигримом, как твой друг. Посмотри на окружающий мир.

— Я видел мир. Теперь я хочу вступить в ряды Летописцев и изучать прошлое.

— Ты можешь получить нужную тебе информацию внизу. Наши терминалы открыты для тебя, Наблюдатель.

— Это не то же самое. Возьмите меня.

— Обратись лучше к Индексаторам, — предложил Элегро. — Работа похожая, но не такая сложная.

— И все же я настаиваю… хочу, чтобы меня приняли в ваши ряды.

Элегро тяжело вздохнул. Он сложил пальцы домиком, наклонил голову, изогнул губы. Он явно ни разу не сталкивался с чем-то подобным. Пока он размышлял, внутренняя дверь открылась и в комнату вошла женщина-Летописец с маленькой бирюзовой музыкальной сферой в руках. Сделав четыре шага, она резко остановилась. Она явно не ожидала застать у Элегро посетителей.

— Я вернусь позже, — сказала она, кивнув в знак извинения.

— Останься, — сказал Элегро и, повернувшись ко мне и принцу, добавил: — Моя жена. Летописец Олмейн. — Затем он повернулся к ней и сказал: — Это путники, только что прибывшие из Роума. Они доставили шаль Базиля. Наблюдатель просит принять его учеником в нашу гильдии. Что ты посоветуешь?

Олмейн нахмурила белый лоб и положила свою музыкальную сферу в темную хрустальную вазу. При этом она нечаянно активировала ее, и та, прежде чем Олмейн ее выключила, произвела дюжину мерцающих нот. Потом она взялась рассматривать нас, а я — ее. Она была заметно младше своего мужа, который был уже далеко не молод, в то время как она пребывала в расцвете лет. И все же чувствовалась в ней сила, которая говорила о ее большей зрелости. Возможно, подумал я, она побывала в Джорслеме, где прошла процедуру омоложения, но в таком случае было странно, что ее муж не сделал то же самое, если только он не ценил свой возраст. Она, безусловно, была хороша собой, широкое лицо с высоким лбом, красиво очерченные скулы, широкий чувственный рот и сильный подбородок. Ее черные как смоль волосы блестели, резко контрастируя со странной бледностью ее кожи. Такая белая кожа — редкость среди нас, хотя теперь я знаю, что в древние времена, когда наша порода была другой, эта белизна была обычным явлением. Авлуэла, моя милая маленькая Воздухоплавательница, являла собой ту же самую комбинацию черного и белого, но на этом сходство заканчивалось, потому что Авлуэла была хрупкой, а Летописец Олмейн — воплощение силы. Длинная стройная шея переходила в прямые, гордые плечи, далее следовала высокая грудь, крепкие ноги. Ее осанка была царственной.

Она долго рассматривала нас, и меня в конце концов начал раздражать пристальный взгляд ее широко расставленных темных глаз.

— То есть Наблюдатель считает себя способным стать одним из нас? — спросила она спустя минуту.

Похоже, ее вопрос был адресован любому, кто был готов на него ответить. Я медлил с ответом. Элегро тоже. Наконец, принц Роума произнес властным голосом:

— Наблюдатель имеет право вступить в вашу гильдию.

— А ты кто такой? — требовательно спросила Олмейн.

Принц поспешил перейти на более любезный тон:

— Бедный слепой Пилигрим, миледи, пешком проделавший путь сюда из Роума в обществе этого человека. Насколько я могу судить, ты вполне могла бы принять его в качестве ученика.

— А ты сам? Какие у тебя планы? — спросил Элегро.

— Я ищу здесь только убежища, — ответил принц. — Я устал от странствий и хотел бы предаться размышлениям. Думаю, вы могли бы позволить мне выполнять здесь небольшие поручения. Я бы не хотел разлучаться с моим спутником.

— Мы рассмотрим твою просьбу, — ответила мне Олмейн. — Если она будет одобрена, тебе будут даны тесты. Я буду твоим поручителем.

— Олмейн! — выпалил Элегро. Он явно не ожидал от нее этих слов.

Олмейн безмятежно улыбнулась всем нам.

Назревала семейная ссора, но она была предотвращена, и Летописцы предложили нам гостеприимство, соки, более крепкие напитки, ночлег. Мы поужинали отдельно от них, в одной из комнат их квартиры. Тем временем, чтобы рассмотреть мое необычное заявление, были вызваны другие Летописцы. Принц, похоже, пребывал в странном волнении. Он ронял еду, пролил флягу вина, неуклюже возился со столовыми приборами, то и дело тер пальцами серые металлические глазные яблоки, как будто пытался унять зуд в каких-то долях мозга.

— Опиши ее мне! — требовательно прошептал он мне.

Я выполнил его просьбу. Я подробно описал ее, на все лады раскрашивая свои слова, чтобы нарисовать ему самую яркую картину, какую только мог.

— Она прекрасна, говоришь?

— По-моему, да. В моем возрасте лучше иметь дело с абстрактными понятиями, а не с истечениями желез.

— Ее голос меня возбуждает, — признался принц. — В ней чувствуется сила. Царственность. Она просто обязана быть красавицей. Было бы несправедливо, если бы ее тело не соответствовало голосу.

— Она, — напомнил я, — жена другого человека, который оказал нам гостеприимство.

Я вспомнил день в Роуме, когда паланкин принца вынесли из дворца и как принц заметил Авлуэлу и приказал ей войти к нему, как он втащил ее сквозь занавес, чтобы насладиться ее телом. Доминатор мог поступить точно так же с простолюдинкой, но Пилигрим — нет, и я боялся замыслов принца Энрика. Он снова потрогал глаза. Мышцы его лица возбужденно подергивались.

— Обещай мне, что ты не покусишься на нее, — сказал я.

Уголок его рта дернулся. Догадываюсь, что это должно было стать началом гневной реплики, но он быстро овладел собой.

— Ты плохо меня знаешь, старик, — с усилием произнес он. — Я буду соблюдать законы гостеприимства. Будь добр, принеси мне еще вина, хорошо?

Я открыл дверцу ниши с напитками и взял вторую бутылку. Это было крепкое красное вино, а не золотое, как в Роуме. Я налил, и мы выпили. Бутылка быстро опустела. Я взял ее вдоль линий полярности, крутанул, и она лопнула и исчезла, как мыльный пузырь.

Через несколько секунд вошла Олмейн. Она сменила наряд. До этого на ней было повседневное платье тусклого оттенка и из грубой ткани, зато теперь — полупрозрачное алое, застегнутое между грудями. Сквозь него просвечивали все выпуклости ее тела, и я удивился, увидев, что она решила сохранить пупок. Тот нарушал гладкий плавный изгиб живота. Подозреваю, что это было сделано нарочно, чтобы возбуждать мужчин, потому что это едва не возбудило даже меня.

— Благодаря моему поручительству твоя заявка одобрена, — слегка высокомерно заявила она. — Испытания состоятся сегодня вечером. Если ты выдержишь их, то будешь принят в наше подразделение.

В ее глазах внезапно мелькнула хитринка.

— Хочу предупредить заранее: мой муж крайне недоволен. Но недовольства моего мужа не стоит бояться. Пойдемте со мной, вы оба.

Она взяла меня и принца за руки. Ее пальцы были прохладны. Меня била внутренняя лихорадка. Я удивлялся этому признаку второй молодости, который шевельнулся во мне, — и это без каких-либо целебных вод дома обновления в священном Джорслеме!

— Подойдите, — сказала Олмейн и повела нас к месту испытания.

3

Так я перешел в гильдию Летописцев. Испытания были формальными. Олмейн привела нас в круглую комнату ближе к вершине высокой башни, чьи вогнутые стены были инкрустированы редкими породами дерева разных оттенков. От пола вверх поднимались ряды блестящих скамеек, а в центре располагалась спираль высотой в человечески рост, на которой были написаны буквы, слишком мелкие, чтобы их можно было прочесть. В зале лениво сидело с полдюжины Летописцев. Мне подумалось, что они все были там исключительно по прихоти Олмейн. Было видно, что их ни в малейшей степени не интересует старый, потрепанный жизнью Наблюдатель, чье прошение ей почему-то взбрело в голову поддержать.

Мне протянули нейрошлем. Скрипучий голос задал мне дюжину вопросов, проверяя мои типичные ответы, и также попросил сообщить некоторые подробности моей биографии. Я назвал им мое имя, под которым я был известен в гильдии, чтобы они могли связаться с местным ее главой и удостовериться, что я не самозванец, а также получить согласие на то, что я могу снять с себя обеты. Обычно снять с себя обеты Наблюдателя было невозможно, но это не были обычные времена, и я знал: моя гильдия практически уничтожена.

Все заняло около часа. Олмейн сама возложила на мои плечи шаль Летописца.

— Тебе предоставят комнату рядом с нашими апартаментами, — сказала она. — Тебе придется снять с себя одежду Наблюдателя, но твой друг может оставаться в одежде Пилигрима. Твое обучение начнется по завершении испытательного срока. Пока у тебя есть полный доступ к любому из наших резервуаров памяти. Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что ты будешь полностью принят в гильдию не ранее чем через десять лет.

— Да, отдаю, — ответил я.

— Отныне твое имя Томис, — сказала мне Олмейн. — Еще не Томис-Летописец, а Томис из Летописцев. Разница есть. Твое прошлое имя больше не имеет значения.

Нас с принцем провели в маленькую комнату, которую мне предстояло делить с ним. Это было довольно скромное место, однако там были удобства для омовений, розетки для нейрошлемов и других устройств, а также канал подачи пищи. Принц Энрик ходил по комнате и трогал вещи, стараясь запомнить их расположение. Время от времени он натыкался на кнопки, и тогда из стен выскакивали шкафы, кровати, стулья, полки для хранения вещей. В конце концов, он запомнил, где что находится, и даже безошибочно активировал кровать, а из невидимой прорези в стене упала полоса света. Он вытянулся во весь рост.

— Скажи мне одну вещь, Томис из Летописцев.

— Какую?

— Меня снедает любопытство. Как тебя звали в прошлой жизни?

— Сейчас это не имеет значения.

— Ты больше не связан никакими обетами. Так ты скажешь мне или нет?

— Меня связывает старая привычка, — сказал я. — За долгие годы, а это вдвое больше, чем тебе лет, я привык не произносить свое имя, кроме как на законных основаниях.

— Назови его.

— Вуэллиг, — сказал я.

Этот поступок странным образом принес мне облегчение. Мое прежнее имя на миг повисло в воздухе перед моими губами, потом заметалось по комнате, словно выпущенная из клетки птица, взмыло вверх, описало резкий поворот, ударилось о стену и с тихим звоном разлетелось сотней осколков. Я вздрогнул.

— Вуэллиг, — повторил я. — Меня звали Вуэллиг.

— Вуэллига больше нет.

— Теперь есть Томис из Летописцев.

Мы оба рассмеялись и продолжали заливаться смехом, пока нам не сделалось больно. Ослепленный принц вскочил на ноги, и мы, как закадычные друзья, звонко стукнулись ладошками и стали раз за разом выкрикивать наши имена — мое имя, его имя, — словно мальчишки, которые выучили запретные слова, но, в конце концов, обнаружили, что те не более чем пустой звук.

Так началась моя новая жизнь среди Летописцев.

В течение некоторого времени я вообще не покидал их здания. Мои дни и ночи были полностью заняты, и я не видел Перриса. Принц тоже, хотя у него имелось свободное время. Он почти всегда оставался внутри, выходя из дома, лишь когда его одолевала скука или злость. Обычно с ним выходила Олмейн, или же он вместе с ней, чтобы не чувствовать себя одиноким в своей слепоте. Но я знал, что иногда он выходил один, пытаясь доказать, что, даже будучи слеп, вполне способен передвигаться по городу самостоятельно.

Мои часы бодрствования были поделены между следующими занятиями:

+ посещением вводных уроков;

+ выполнением обязанностей ученика;

+ личными изысканиями.

Как и следовало ожидать, я оказался гораздо старше всех других учеников. Большинство были юношами, почти детьми, и смотрели на меня в замешательстве, не в силах понять, каким ветром меня занесло в их ряды.

Было несколько довольно зрелых учеников, тех, кого в середине жизни привело сюда призвание, но и они все как один были моложе меня. Поэтому я не завел себе друзей среди однокашников.

Каждый день в течение нескольких часов мы изучали методы, с помощью которых Летописцы восстанавливают прошлое Земли. Мне показали лаборатории, где проводится анализ полевых образцов. В немом изумлении раскрыв глаза, я смотрел на детекторы, которые по распаду нескольких атомов определяют возраст артефакта. Я наблюдал, как разноцветные лучи, вылетавшие из специальной пушки, превращали кусок дерева в пепел, вынуждая его раскрыть все его секреты. Моему взгляду представали изображения прошлых событий, снятые с неодушевленных субстанций. Мы оставляем свои отпечатки повсюду, на каждом шагу: частицы света отскакивают от наших лиц, и поток фотонов уносит их в окружающую среду. Летописцы снимают их, классифицируют, исправляют. Я как-то раз вошел в комнату, где на жирной голубой пелене плавала фантасмагория лиц: исчезнувшие короли и главы гильдий, всеми забытые герцоги, славные герои древних эпох. Я видел, как техники с ледяными глазами вытягивали историю из горстей обугленного вещества. Я видел, как влажные комья мусора рассказывали о революциях и убийствах, о культурных изменениях, об отказе от обычаев и традиций.

Затем меня поверхностно ознакомили с приемами полевой работы. С помощью хитроумной симуляции мне показали, как Летописцы работают с вакуумными бурами, проводя раскопки холмов на месте великих разрушенных городов Африка и Асьи. Я даже «принял участие» в подводных поисках остатков цивилизаций Затонувших Континентов. Сев в полупрозрачные машины, формой похожие на капли зеленого желатина, команды Летописцев устремлялись в глубины земного океана, все ниже и ниже, к покрытым слоем осклизлого ила прериям бывшей суши, и острыми фиолетовыми лучами бурили слои наносов и сваи под ними, чтобы обнажить скрытые истины. Я наблюдал за работой собирателей осколков, копателей теней, коллекционеров молекулярных пленок. Одно из самых сильных впечатлений во время этих вводных уроков на меня произвели кадры, на которых некоторые по-настоящему героические Летописцы раскопали древнюю метеорологическую машину в нижнем Африке и, обнажив основание этого гигантского сооружения, оторвали ее на силовых тросах от земли. Это был такой титанический труд, что, казалось, сама земля стонала от усилий. Они подняли в воздух эту тяжеловесную реликвию, образец безумия Второго Цикла, а тем временем эксперты в шалях изучали зиявшую под ней яму, чтобы узнать, каким образом колонна была установлена. У меня глаза лезли на лоб от этого удивительного зрелища.

После этих сессий я проникся благоговейным трепетом перед гильдией, которую выбрал.

А вот сами Летописцы, по крайней мере, те, которых я знал, в целом казались мне напыщенными, высокомерными снобами или просто нелюдимыми типами; они не располагали к себе. Однако целое не сводимо к сумме его частей, и я видел таких людей, как Базиль и Элегро, столь далеких от обычных человеческих забот, бескорыстных и страстно увлеченных своим делом, вносивших свой вклад в колоссальные усилия по возвращению из небытия нашего славного прошлого. Это исследование канувших в Лету времен поражало, будучи единственной достойной заменой прежней деятельности человечества. Лишенные настоящего и будущего, мы были вынуждены сосредоточить свои усилия на прошлом, которое никто не мог отнять у нас, если только мы будем бдительными.

В течение многих дней я впитывал нюансы этой работы, каждый ее этап от сбора пылинок в поле до их обработки и анализа в лаборатории и самого благородного этапа, синтеза и интерпретации, которые были прерогативой Старших Летописцев на самом верхнем этаже этого здания. Я видел этих мудрецов лишь мельком: сухопарые и древние, они годились мне в деды. Их седые головы были опущены, тонкие губы шептали комментарии и интерпретации, придирки и исправления. Некоторые из них, как мне сообщили едва слышным шепотом, дважды, а иные и трижды омолаживались в Джорслеме и теперь уже не подлежат омоложению, пребывая в своем последнем почтенном возрасте.

Затем мы познакомились с резервуарами памяти, где Летописцы хранят свои находки и из которых выдают информацию для любопытных. Скажу честно, как бывший Наблюдатель, я питал невеликое любопытство и еще меньший интерес к посещению хранилищ памяти. Разумеется, я ни разу не видел ничего подобного, ибо резервуары памяти Летописцев — это вам не просто хранилища с тремя или пятью мозгами, а гигантские установки с сотней мозгов или более, подключенных последовательно. Помещение, в которое нас привели — одно из десятков под зданием, — было продолговатой, глубокой, но невысокой камерой. Шкафы с мозгами, выстроенные в ряды по девять штук, уходили далеко в темноту. Перспектива играла странные шутки; я не мог сказать, сколько там рядов, десять или пятьдесят, и вид этих обесцвеченных куполов внушал трепет.

— Это мозги бывших Летописцев? — спросил я.

На что наш гид ответил:

— Некоторые из них — да. Но использовать лишь мозги Летописцев — в этом необходимости нет. Подойдет любой нормальный человеческий мозг; даже мозг Сервитора имеет куда большую емкость хранения информации, чем ты думаешь. Нам не нужна избыточность в наших цепях. Мы умеем по максимуму использовать ресурсы каждого мозга.

Я попытался заглянуть сквозь тяжелый, но гладкий защитный экран, оберегавший резервуары памяти от внешних повреждений.

— Какая информация хранится в этой комнате? — спросил я.

— Имена жителей Африка во времена Второго Цикла и те личные данные каждого, какие мы на сегодняшний день смогли восстановить. Кроме того, поскольку эти клетки еще не полностью заполнены, мы временно храним в них некоторые географические данные о Затонувших Континентах и информацию, касающуюся постройки Сухопутного моста.

— Может ли такая информация быть легко перенесена из временного хранилища в постоянное? — уточнил я.

— Да, легко. Здесь все электромагнитное. Все факты представляют собой совокупность зарядов. Изменяя их полярность, мы перемещаем информацию из мозга в мозг.

— А если в сети произошел сбой? — не унимался я. — Ты говоришь, что у вас здесь нет избыточности. Не рискуете ли вы в случае аварии потерять данные?

— Нет, — спокойно ответил гид. — У нас имеется серия устройств для обеспечения бесперебойного питания. Используя же для хранения информации органические ткани, мы получаем наилучшую гарантию безопасности из всех, ибо сами мозги сохранят все данные даже в случае перебоя в питании. Восстановить потери будет хотя и затратно, но возможно.

— Во время вторжения, — сказал я, — возникли ли какие-либо трудности?

— Мы находимся под защитой захватчиков, ибо они считают нашу работу жизненно важной для их собственных интересов.

Вскоре после этого состоялось общее собрание гильдии Летописцев, и нам, ученикам, разрешили наблюдать за ним с балкона. Под нами, в полном облачении, с платками на плечах, были члены гильдии, среди них Элегро и Олмейн. На возвышении, украшенном изображением спирали, стоял канцлер Кенишаль из Летописцев, суровая, внушительная фигура, а рядом с ним — куда более заметный персонаж, из числа захватчиков Земли. Речь Кенишаля была краткой. Его звучный голос был бессилен скрыть пустоту его слов. Как и любой администратор, он изливал потоки банальностей и косвенно похвалил себя, поздравив членов гильдии с выдающимися успехами в работе. Затем он представил захватчика.

Пришелец вытянул в стороны руки, пока те, казалось, не коснулись стен аудитории.

— Я Наместник номер Семь, — негромко сказал он. — Я прокуратор Перриса, и на меня возложена особая ответственность за работу гильдии Летописцев. Цель моего сегодняшнего прихода сюда состоит в том, чтобы подтвердить указ временного оккупационного правительства. Вы, как Летописцы, можете беспрепятственно осуществлять свою деятельность. Вы имеете свободный доступ ко всем сайтам на этой планете, равно как и любой другой, если это поможет вам в изучении прошлого этой планеты. Вам остаются открыты все файлы, кроме тех, которые относятся к организации самого завоевания. Канцлер Кенишаль сообщил мне, что в любом случае завоевание выходит за рамки ваших нынешних исследований, поэтому никаких трудностей не возникнет. Мы в оккупационном правительстве осознаем ценность работы вашей гильдии. История этой планеты для нас крайне важна, и мы хотим, чтобы ваши усилия по ее изучению не прекращались.

— Чтобы привлечь на Землю еще больше туристов, — с горечью сказал принц Роума рядом со мной.

Между тем Наместник номер Семь продолжил свою речь:

— Канцлер попросил меня довести до вашего сведения одно важное административное нововведение, которое следует из оккупированного статуса вашей планеты. В прошлом все споры между вами разрешались судами вашей собственной гильдии, и канцлер Кенишаль имел высшее право на апелляцию. В целях эффективного управления мы сочли необходимым установить для вашей гильдии свою юрисдикцию. Поэтому Канцлер передаст нам те судебные процессы, которые, по его мнению, больше не попадают в сферу его полномочий.

Летописцы ахнули. Внизу под нами члены гильдии заерзали и обменялись недоуменными взглядами.

— Канцлер слагает с себя полномочия! — воскликнул какой-то ученик рядом со мной.

— Какой у него выбор, дурак? — сердито прошептал другой.

В зале поднялся шум. Летописцы вскочили с мест и устремились в коридоры, яростно жестикулируя, споря, что-то доказывая друг другу. Один почтенный обладатель шали был так потрясен, что, не обращая внимания на толпу, согнулся и попытался сделать несколько глубоких вдохов. Толпа налетела на нас, учеников, и мы были вынуждены отпрянуть. Я попытался защитить принца, опасаясь, что его собьют с ног и растопчут. Увы, мы были разлучены, и я на несколько минут потерял его из виду. Когда я увидел его снова, он стоял рядом с Олмейн. На ее лице играл румянец, глаза блестели. Она что-то быстро говорила, а принц слушал. Его рука вцепилась в ее локоть, словно в поисках опоры.

4

По завершении вводного курса обучения мне были поручены мелкие, тривиальные задачи. Главным образом меня просили сделать то, что раньше было бы полностью выполнено машиной: например, контролировать линии питания, по которым питательные вещества поступали к мозгам в емкости памяти. В течение нескольких часов каждый день я мерил шагами узкий коридор инспекционных панелей в поисках засоренных линий. Устроены они были так, что если в линии возникал затор, то по всей длине прозрачной трубки возникал сигнальный узор, и лучи специального поляризованного света освещали его для инспектора. Я выполнял свою скромную задачу, время от времени находя препятствие. Выполнял я и другие мелкие поручения, которые соответствовали моему статусу ученика.

Впрочем, у меня также имелась возможность вести собственные исследования прошлого моей планеты.

Порой человек осознает ценность вещей, лишь когда они утрачены. Я всю свою жизнь служил Наблюдателем, стремясь заблаговременно предупредить об обещанном вторжении захватчиков, не заботясь о том, кто захочет вторгнуться к нам или почему. Всю мою жизнь я смутно осознавал, что Земля знала куда более великие дни, нежели те, что были в Третьем Цикле, в котором я родился, но при этом не стремился узнать, какими были те дни, а также причины нашего нынешнего упадка. Лишь когда в небе расцвели звездолеты захватчиков, я ощутил внезапный голод, желание узнать наше потерянное прошлое. Теперь, будучи самым пожилым из учеников, я, Томис из Летописцев, рылся в архивах минувших времен.

Любой гражданин имеет право подойти к общественному нейрошлему и запросить у Летописцев информацию по любому вопросу. Никаких секретов нет. Но Летописцы не предлагают помощь. Вы должны знать, как спрашивать, иными словами, вы должны знать, что спрашивать, вы должны сами искать нужные вам факты крупица за крупицей. Это полезно для тех, кто хочет узнать, скажем, долгосрочные климатические изменения в Агюпте, или симптомы болезни кристаллизации, или ограничения в уставе одной из гильдий. Но это совсем не помогает человеку, который желает получить ответы на куда более важные вопросы. Приходится запрашивать тысячу самых разных фактов лишь для того, чтобы начать. Это слишком накладно; мало кто за такое возьмется.

Как будущий Летописец я имел полный доступ ко всем данным. Более того, я имел доступ к каталогам Индексаторов, ведь те являются дочерней гильдией Летописцев. Они своего рода их вьючные животные, чья работа состоит в том, чтобы записывать и классифицировать то, чего они сами часто не понимают. Конечный продукт их труда служит высшей гильдии, но каталоги открыты не для всех. Без них же провести тщательное исследование невозможно.

Я не буду перечислять этапы, через которые я пришел, приобретая знания: часы, в течение которых я мерил шагами лабиринт коридоров, отказы, недоуменные взгляды, головную боль. Наивный новичок, я нередко становился жертвой розыгрышей шутников, и многие другие ученики, и даже один или два члена гильдии, нарочно вводили меня в заблуждение, чтобы посмеяться надо мной. Но я узнал, какими путями следовать, как составлять цепочки вопросов, как двигаться по пути ссылок все выше и выше, пока истина не открывалась мне во всей своем ослепительном великолепии. Благодаря упорству, а не большому уму я извлекал из файлов Летописцев историю упадка человечества.

Например: в далеком прошлом была эпоха, когда жизнь на Земле была жестокой и примитивной. Мы называем это время Первым Циклом. Я имею в виду не период до цивилизации, время нечленораздельных звуков и волосатости, пещер и каменных орудий. Мы считаем, что Первый Цикл начался, когда человек впервые научился записывать информацию и подчинять себе природу.

Это произошло в Агюпте и Сумире. По нашим подсчетам, Первый Цикл начался около 40 000 лет назад, однако мы не уверены в его истинной продолжительности, поскольку в конце Второго Цикла продолжительность года была изменена, и теперь не представляется возможным установить, сколько длился период вращения нашей Земли вокруг Солнца в предыдущие эпохи. Возможно, несколько дольше, чем сейчас.

Первый Цикл был временем Имперского Роума и первого расцвета Джорслема.

Эйроп оставался диким еще долгое время после того, как Асья и части Африка были цивилизованы. На западе большую часть Земного Океана занимали два великих континента, и они тоже были заселены дикарями.

Считается, что в этом цикле человечество не имело контактов с другими мирами или звездами.

Такое одиночество трудно постичь, но все же так было. Человек не умел создавать свет, кроме как через огонь, не мог лечить свои болезни; ему был неведом секрет обновления жизни. Это было время без комфорта, серое и унылое, суровое в своей простоте. Смерть наступала рано, человек едва успевал завести нескольких сыновей и вскоре умирал. Он жил в вечном страхе, хотя и боялся вымышленных вещей.

Душа в ужасе отшатывается от этого времени. И все же верно, что в Первом Цикле были основаны великолепные города — Роум, Перрис, Атин, Джорслем — и совершены великие дела. Сегодня мы замираем в благоговении перед этими далекими предками: дурно пахнущие (вне всякого сомнения), неграмотные, без машин и вместе с тем способные найти общий язык со своей вселенной и до некоторой степени овладеть ею.

Война и страдания были постоянными спутниками Первого Цикла. Разрушение и созидание были почти одновременными. Огонь пожирал самые прекрасные города. Хаос всегда угрожал поглотить порядок. Как только люди могли терпеть такие условия в течение тысяч лет?

К концу Первого Цикла большая часть этого примитивизма была наконец преодолена. Человеку стали доступны источники энергии. Было положено начало настоящему транспорту. Стало возможным общение на расстоянии. Многочисленные изобретения за короткое время изменили мир. Методы ведения войны шли в ногу с технологическим ростом в других направлениях, но полную катастрофу удалось предотвратить, хотя несколько раз казалось, будто она неминуема. Именно на этом, последнем этапе цикла были колонизированы Затонувшие Континенты, в том числе и Стралья, и состоялся первый контакт с соседними планетами нашей Солнечной системы.

Переходом от Первого Цикла ко Второму принято считать момент, когда человек впервые столкнулся с разумными существами из далеких миров. Это, по мнению Летописцев, произошло менее чем через пятьдесят поколений после того, как люди Первого Цикла освоили электронную и ядерную энергию. Таким образом, мы имеем полное право сказать, что ранние люди Земли свершили прыжок от дикости к галактическим контактам — или, возможно, преодолели этот разрыв в несколько быстрых шагов.

Это тоже повод для гордости. Ибо, если Первый Цикл был великим, при всех его недостатках, Второй Цикл был свободен от недостатков и творил чудеса.

В эту эпоху человечество распространилось к звездам, а звезды пришли к человечеству. Земля стала рынком товаров со всех миров. Чудеса были обычным явлением. Продолжительность жизни возросла до нескольких сот лет; глаза, сердце, легкие, почки можно было заменить с той же легкостью, что и обувь; воздух был чист, никто не голодал, войны ушли в прошлое. На службе человека были машины любого рода. Но машин было недостаточно, и поэтому люди Второго Цикла разводили людей, которые были машинами, или машины, которые были людьми; существ, которые генетически были людьми, но были рождены искусственно. Им также давали специальные препараты, которые препятствовали накоплению памяти. Эти существа, аналогичные нашим Кастратам, были способны выполнять дневную работу, но неспособны создать и сохранить тот постоянный набор переживаний, воспоминаний, ожиданий и способностей, который отличает человеческую душу. Миллионы таких недолюдей выполняли самую тоскливую, однообразную работу, освобождая других для великих свершений. Следующим шагом после создания недолюдей явилось создание сверхживотных, которые благодаря биохимическим манипуляциям с их мозгом могли выполнять задачи, превосходившие возможности их биологического вида: собаки, кошки, мыши и крупный рогатый скот были зачислены в рабочую силу, в то время как некоторые высшие приматы получили функции, ранее отводившиеся только людям. Благодаря этой эксплуатации окружающей среды человек создал на Земле рай.

Дух человека взлетел до таких высот, каких он никогда не знал. Поэты, ученые, естествоиспытатели — все внесли свой выдающийся вклад. По всей земле выросли сияющие города. Население было огромным, и тем не менее всем хватало места, недостатка в ресурсах не было.

Любой мог потакать любым своим капризам; постоянно проводились эксперименты с генетической хирургией, а также мутагенными и тератогенными препаратами, в результате чего человеческий вид приобрел немало новых форм. Однако еще не было ничего подобного вариантным формам нашего цикла.

По небу в величественной процессии двигались космические станции, обслуживая все мыслимые нужды и запросы людей. Именно в это время были построены две новые луны, хотя Летописцы еще не сошлись во мнении, было ли их назначение строго функциональным или же чисто эстетическим. Полярные сияния, которые теперь появляются на небе каждую ночь, возможно, были созданы в это же время, хотя некоторые фракции Летописцев утверждают, что присутствие сияний в умеренной климатической зоне началось с геофизических потрясений, ознаменовавших завершение цикла. Во всяком случае, это было лучшее время для жизни.

«Увидеть землю и умереть» — таков был девиз инопланетян. Никому из совершавших галактический гранд-тур даже в голову не пришло бы пропустить эту планету чудес. Мы приветствовали инопланетных гостей, принимали их комплименты и деньги, заботились об их комфорте и с гордостью демонстрировали им наше величие.

Принц Роума — живое подтверждение того, что сильным мира сего в конечном итоге нередко уготовано смирение, и что чем выше стремится человек в своей жажде роскоши и славы, тем более катастрофическим будет его падение. После нескольких тысяч лет процветания, которые я бессилен постичь, счастливые жители Второго цикла замахнулись слишком высоко и совершили два проступка, первый из которых был порожден глупым высокомерием, а второй — чрезмерной доверчивостью. Земля по-прежнему платит за их недальновидность.

Эффект первого был медленным, чтобы его можно было почувствовать сразу. Во время Второго цикла изменилось отношение Землян к другим разумным видам галактики — от простого принятия их такими, как есть, к презрению. В начале цикла дерзкие и наивные земляне ворвались в галактику, уже населенную развитыми расами, которые долгое время были в контакте друг с другом. Это могло бы привести к тяжелой душевной травме, но вместо этого породило агрессивное стремление преуспеть и превзойти чужаков. Так получилось, что земляне вскоре стали смотреть на большинство галактик как на равных себе, а затем, по мере того как прогресс на Земле продолжался, как на менее успешных, что быстро породило презрение к «отсталым».

Было предложено учредить на Земле «центры изучения» низших рас. Эти центры должны были воспроизводить их естественную среду обитания и быть доступными для ученых, желающих наблюдать за их жизненными процессами. Однако затраты на сбор и содержание образцов были столь велики, что вскоре возникла необходимость открыть эти центры для широкой публики в целях развлечения.

Эти якобы «научные» центры были, по сути, зоопарками, в которых содержались другие виды разумных существ.

Вначале в них собирали действительно только инопланетян, настолько далеких от человеческих биологических или психологических норм, что считать их «людьми» можно было лишь с большой натяжкой. Существо со множеством конечностей, обитающее в резервуаре с метаном под высоким давлением, вряд ли вызвало бы большое сочувствие даже у тех, кто обычно возражал против содержания разумных существ в неволе. Если же у этого обитателя метановой среды имелась развитая цивилизация, уникальным образом к этой среде приспособленная, можно было утверждать, что тем более важно продублировать эту среду на Земле, чтобы как можно лучше изучать столь диковинную цивилизацию.

Поэтому в самом начале в этих центрах содержались только самые причудливые виды. Коллекционеры также ограничивались лишь отбором существ, которые пока не достигли стадии галактических полетов. Считалось непорядочным похищать формы жизни, чьи родственники были среди межзвездных туристов, от которых наша мировая экономика оказалась сильно зависимой.

Успех первых центров привел к спросу на строительство новых. Были приняты послабления в стандартах, и теперь на Землю свозили не только совершенно чуждые и гротескные образцы, но и представителей любой галактической жизни, не способной подать дипломатический протест. И, по мере того как дерзость наших предков возрастала, ограничения на сбор ослабевали, пока на Земле не скопились образцы из тысяч миров, в том числе те, чьи цивилизации были старше и сложнее, чем наша собственная.

Архивы Летописцев показывают, что расширение наших центров вызвало некоторое волнение во многих частях вселенной. Нас осудили как мародеров, похитителей и пиратов. Были учреждены специальные комитеты, протестовавшие против нашего бессмысленного пренебрежения правами других разумных существ. Землян, посещавших другие планеты, порой окружали разъяренные толпы аборигенов, требовавших, чтобы мы немедленно освободили из этих центров всех заключенных. Впрочем, эти протестующие составляли лишь меньшинство — большинство галактик хранили молчание. С одной стороны, они осуждали их как проявление жестокости, с другой — охотно посещали их, бывая на Земле. Где еще, в конце концов, за несколько дней можно было увидеть сотни форм жизни, привезенных из всех уголков вселенной? Наши центры были главной достопримечательностью, одним из чудес космоса. По сути, наши соседи по галактике вступили с нами в молчаливый сговор, закрыв глаза на аморальность самой концепции этих центров, чтобы не отказывать себе в удовольствии их посещения.

В архиве Летописцев есть запись резервуара памяти о посещении такого центра. Это одна из старейших визуальных записей, имеющихся в распоряжении гильдии. Я получил к ней доступ с великим трудом, лишь благодаря ходатайству Летописца Олмейн. Несмотря на наличие в нейрошлеме двойного фильтра, изображение было довольно размытым, но рассмотреть запись было можно. За искривленным щитом из прозрачного материала находятся пятьдесят или более существ безымянного мира. Их тела пирамидальные, с темно-синими поверхностями и розовыми визуальными областями в каждой вершине. Они ходят на коротких, толстых ножках, на лице у каждого пара хватательных конечностей. Хотя пытаться истолковать внутреннее состояние инопланетных существ — вещь рискованная, в них чувствуется подавленность и отчаяние. Сквозь мутные зеленые газы их среды они движутся медленно, онемело, без воодушевления. Некоторые соединились вершинами, по всей видимости, общаясь между собой. Один, похоже, недавно умер. Двое склонились к земле, словно обернутые игрушки, но их конечности двигаются в молитве. Это гнетущая сцена. Позже, в дальних углах здания я обнаружил и другие подобные записи. Они на многое мне открыли глаза.

На протяжении более тысячи лет во Втором Цикле эти центры бесконтрольно множились, пока не стало логичным и естественным для всех, кроме жертв, что земляне практикуют эти жестокости во имя науки. Затем на одной далекой планете, ранее не посещавшейся землянами, были обнаружены некие примитивные существа, сравнимые, возможно, с самими землянами в первые дни Первого Цикла. Эти существа имели гуманоидную внешность, несомненно, были разумны, но дики. Ценой гибели нескольких участников команда сборщиков приобрела племенную колонию этих людей и доставила их на Землю для размещения в центре.

Это была первая из двух фатальных ошибок Второго Цикла.

Во время похищения аборигены этой планеты, которая никогда не упоминается в записях, но известна лишь под кодовым обозначением H362, были не в состоянии протестовать или предпринимать ответные действия. Но вскоре их посетили эмиссары из некоторых других миров, заключивших политический союз против Земли. Под руководством этих эмиссаров жители планеты H362 потребовали вернуть своих собратьев. Земля отказалась, сославшись на давний прецедент межзвездного оправдания центров. Последовала длительная дипломатическая переписка, в ходе которой Земля просто подтвердила свое право действовать таким образом.

Обитатели H362 ответили угрозами.

— Однажды, — сказали они, — вы еще пожалеете об этом. Мы вторгнемся и покорим вашу планету, освободим всех обитателей этих центров и превратим саму Землю в гигантский центр для ее обитателей.

Тогда подобное заявление вызвало улыбку.

В течение нескольких последующих тысячелетий о возмущенных обитателях H362 ничего не было слышно.

В своей отдаленной части вселенной они быстро прогрессировали, но, поскольку по всем подсчетам, чтобы представить для Земли какую-либо угрозу, им потребуется длительный космический период, их попросту игнорировали. Как можно бояться дикарей, вооруженных копьями?

Земляне же обратилась к решению новой задачи: взять климат родной планеты под свой полный контроль.

Модификация погоды практиковалась в небольших масштабах еще с конца Первого Цикла. Облака, удерживающие потенциальный дождь, можно было заставить выпасть осадками. Туман можно было рассеять, а град — сделать менее разрушительным. Был предпринят ряд шагов по сокращению площади полярных льдов и обводнению пустынь. Однако эти меры носили строго локальный характер и за некоторыми исключениями не оказывали длительного воздействия на окружающую среду.

Эта новая задача Второго Цикла предполагала установку огромных колонн в более чем ста точках по всему миру. Мы не знаем высоты этих гигантских сооружений, поскольку ни одно из них не сохранилось в целости, а их технические характеристики давно утеряны. Однако считается, что их высота равнялась или даже превышала высоту самых высоких зданий, построенных ранее, и, возможно, достигала двух миль или даже более. Внутри этих колонн находилось оборудование, которое было разработано, помимо всего прочего, для смещения полюсов магнитного поля Земли.

Как мы понимаем, цель погодных машин состояла в том, чтобы изменить географию планеты в соответствии с тщательно продуманным планом, вытекающим из разделения того, что сегодня мы именуем Земным океаном, на несколько крупных водных пространств. Хотя эти субокеаны и были взаимосвязаны, считалось, что они обособлены друг от друга, ибо вдоль большей части их пограничных областей они были отрезаны от остальной части Земного Океана массивами суши. Например, в северной полярной области соединение Асьи с северным Затонувшем Континентом (известным как Юса-Амрик) на западе и близость Юса-Амрик к Эйропу на востоке оставляли лишь узкие проливы, через которые полярные воды смешивались с водами более теплых океанов, омывавших Затонувшие континенты.

Манипуляция магнитными силами привела к либрации Земли на ее орбите, с целью разрушить северный полярный ледяной покров: предполагалось, что высвобожденная в результате холодная вода войдет в контакт с более теплыми водами южных субокеанов. Лишенный ледяной корки, северный океан стал открыт для испарения, что в свою очередь значительно увеличило количество осадков. Чтобы предотвратить выпадение этих осадков на севере в виде снега, потребовались дополнительные манипуляции с целью изменения характера преобладавших западных ветров, которые переносили осадки в умеренные широты. Предполагалось создать новые воздушные потоки, которые принесли бы осадки полярной области в более низкие широты, страдавшие от недостатка влаги.

Впрочем, план этот явно был куда более масштабным. Наше знание его деталей туманно. Нам известны схемы смещения океанских течений, путем погружения или, наоборот, появления из воды участков суши, предложения по отклонению солнечного тепла от тропиков к полюсам и другие изменения.

Детали не важны. Куда важнее последствия этого грандиозного плана.

После длительного периода подготовки, занявшего столетия, после того, как на них было затрачено больше усилий и средств, чем на любой другой проект в истории человечества, погодные машины были, наконец, введены в эксплуатацию.

Результатом стала катастрофа.

Этот убийственный эксперимент по изменению климата планеты привел к смещению географических полюсов, длительному периоду ледниковых условий на большей части северного полушария, неожиданному затоплению Юса-Амрика и соседнего Сюд-Амрика, появлению Сухопутного моста, соединяющего Африк и Эйроп, и почти полному уничтожению человеческой цивилизации. Эти потрясения происходили медленно. Очевидно, в течение первых нескольких веков проект шел гладко. Полярный лед растаял, а с сопутствующим повышением уровня воды в океанах боролись путем создания термоядерных испарителей — фактически небольших солнц, — установленных в отдельных точках океанов. Лишь постепенно стало ясно, что погодные машины вызывают в земной коре тектонические изменения.

В отличие от климатических эти изменения оказались необратимыми.

Это было время яростных ливней и гроз, за которыми следовали бесконечные засухи; время гибели сотен миллионов человеческих жизней; сбоев всех видов связи; панических массовых миграций с обреченных континентов. Восторжествовал хаос. Великолепная цивилизация Второго Цикла лежала в руинах. Центры инопланетной жизни были разрушены.

Ради спасения того, что осталось от ее населения, несколько самых могущественных галактических рас взяли на себя управление нашей планетой. Они установили энергетические пилоны для стабилизации осевого колебания Земли. Они демонтировали те погодные машины, которые не были разрушены планетарными конвульсиями. Они кормили голодных, одевали нагих, предлагали ссуды на восстановление. Для нас это было Время Перемен, когда все структуры и условности общества были уничтожены. Перестав быть хозяевами нашей собственной планеты, мы приняли подачки инопланетян и униженно пресмыкались перед ними.

Тем не менее, поскольку мы оставались все той же расой, которой и были, мы до некоторой степени пришли в себя. Профукав капитал нашей планеты, теперь мы были банкротами и нищими и таким более скромным образом вступили в наш Третий Цикл. Некоторые научные знания более ранних времен все еще оставались при нас. Был разработан ряд новых технологий, но уже на иных принципах. Чтобы навести порядок в обществе, были учреждены гильдии: Доминаторов, Мастеров, Купцов и так далее. Летописцы пытались спасти то, что можно было извлечь из развалин прошлого.

Наш долг перед нашими спасителями был огромен. Как банкроты, мы не имели возможности вернуть эти деньги и потому надеялись на списание долга. Переговоры по этому поводу уже шли полным ходом, как вдруг имело место неожиданное вмешательство. Обитатели планеты H362 обратились к комитету преемников Земли и предложили возместить им все затраты в обмен на передачу им, жителям H362, всех прав и претензий к землянам.

Что и было сделано.

Теперь планета H362 считалась по договору собственником нашего мира. Она уведомила других обитателей вселенной о том, что оставляет за собой право в любое время в будущем вступить во владение Землей. Такое было вряд ли возможно, поскольку на тот момент H362 все еще была не способна к межзвездным полетам. Однако впоследствии H362 была признана законным владельцем активов Земли, как покупатель имущества банкрота.

Все отдавали себе отчет в том, что для H362 это был способ исполнить свою угрозу «превратить саму Землю в гигантский выставочный центр» в отместку за унижение, причиненное нашими сборщиками экзотических видов тысячелетия назад.

На Земле общество Третьего Цикла зиждилось на тех же принципах, что и сейчас, с жесткой иерархией гильдий. Угроза со стороны Н362 была воспринята всерьез, ибо мы вынесли для себя серьезный урок: никакая угроза, даже самая малая, не дает нам права от нее отмахиваться. С этой целью была создана гильдия Наблюдателей, которым было поручено вести постоянное наблюдение за небом для обнаружения приближающихся захватчиков. Далее следовали Защитники и все прочие. В известном смысле мы продемонстрировали нашу старую склонность к фантазиям, особенно в Годы Магии, когда, движимые игривым импульсом, мы создали самовоспроизводящуюся гильдию мутантов-Воздухоплавателей и параллельную ей гильдию Пловцов, о которой мало что слышно в наши дни, а также ряд других разновидностей, в том числе беспокойную и непредсказуемую гильдию Перерожденцев, чьи генетические характеристики были крайне запутанными.

Наблюдатели наблюдали. Доминаторы правили. Воздухоплаватели летали. Год за годом жизнь продолжалась в Эйропе и в Асье, в Стралье, в Африке, на разбросанных островах, которые были единственными остатками Затонувших Континентов Юса-Амрик и Сюд-Амрик. Угроза H362 отошла в область мифологии, но все же мы оставались бдительными.

Далеко-далеко, на другом краю космоса, наши враги набирали силу, в известной степени сравнимую с той, какая была у нас во Втором Цикле. Они никогда не забывали то время, когда их предки содержались у нас в неволе.

В ночь ужаса они прибыли к нам. Теперь они наши хозяева, их клятва исполнена, их права заявлены и подтверждены.

Все это и многое другое я узнал, углубившись в архивы, накопленные гильдией Летописцев.

5

Тем временем бывший принц Роума нагло злоупотреблял гостеприимством нашего покровителя, Летописца Элегро. Странно, что я не догадался о том, что происходило за моей спиной, ибо я знал принца и его повадки лучше, чем кто любой другой в Перрисе. Но я был слишком занят в архивах, изучая прошлое. Пока я исследовал детали протоплазменных файлов Второго Цикла и его узлов регенерации, его воздуходувок времени и фиксаторов фотонного потока, принц Энрик был занят тем, что соблазнял Летописца Олмейн.

Полагаю, что, как и большинство соблазнений, оно не потребовало особых усилий с его стороны. Олмейн была женщиной чувственной, чье отношение к мужу было ласковым, но покровительственным. Она считала Элегро откровенным ничтожеством и занудой. Элегро, чье высокомерие и суровая мина были бессильны скрыть его слабости, казалось, заслуживал презрения с ее стороны. Нет, конечно, их супружеские отношения меня не касались, но она явно была более сильной из них двоих, и было столь же ясно, что он не в состоянии удовлетворять ее потребности.

Да и вообще, что побудило Олмейн ходатайствовать о нашем принятии в ее гильдию?

Вряд ли желание поддержать старого, потрепанного жизнью Наблюдателя. Скорее, это было желание больше узнать о компаньоне этого Наблюдателя, странном слепом Пилигриме с властными замашками. Должно быть, ее с самого начала тянуло к принцу Энрику. Его же, разумеется, не нужно было уговаривать принять предлагаемый ею дар.

Не удивлюсь, если они стали любовниками почти с момента нашего прибытия в Зал Летописцев.

Я занимался своим делами, Элегро — своими, Олмейн и принц Энрик — своими. Лето сменилось осенью, осень перешла в зиму. Я со страстным нетерпением рылся в архивах. Никогда прежде мною не владел такой жгучий интерес, такое ненасытное любопытство. Я омолодился без всякого посещения Джорслема. Принца я видел нечасто, и наши встречи обычно бывали безмолвными. Я не чувствовал себя вправе расспрашивать его о его делах, он же, судя по всему, не горел желанием делиться ими со мной.

Изредка я думал о своей прошлой жизни, о своих странствиях, переездах с места на место, а также о Воздухоплавательнице Авлуэле, которая теперь, как я предполагал, была супругой одного из завоевателей. Интересно, как теперь величал себя Перерожденец Гормон, сбросив с себя маскировку и став одним из захватчиков с H362? Земной Владыка номер Девять? Лорд Океана номер Пять? Властелин номер Три? Думаю, где бы он ни был, он явно был полон удовлетворения по поводу тотального покорения Земли.

Ближе к концу зимы я узнал о романе Летописца Олмейн с принцем Энриком Роумским. Сначала до меня дошли перешептывания в общежитии учеников, затем я заметил улыбки на лицах других Летописцев, когда Элегро и Олмейн бывали рядом, и, наконец, поведение самих принца и Олмейн по отношению друг к другу. Это было очевидно. Все эти прикосновения рук, эти двусмысленные намеки и только им понятные фразы — что еще они могли означать?

У Летописцев брачный обет воспринимался серьезно. Как и в случае с Воздухоплавателями, пары создавались на всю жизнь, никто не имел права предавать своего партнера так, как это делала Олмейн. Когда кто-то состоит в браке с таким же Летописцем — обычай этой гильдии, но не повсеместный, — такой союз тем более священен. Какую месть предпочтет Элегро, когда со временем узнает правду?

Случилось так, что я стал невольным свидетелем того, как эта двусмысленная ситуация переросла в открытый конфликт. Был вечер ранней весны. Я долго и усердно рылся в самых глубоких ямах резервуаров памяти, выискивая данные, которыми никто не интересовался с начального момента их хранения. Моя голова шла кругом от картин хаоса. В поисках глотка свежего воздуха я шагал в ночном сиянии Перриса. Я прогуливался вдоль берега Сенна, когда ко мне подскочил агент Сомнамбулиста и предложил купить у него толкование мира снов. Я наткнулся на одинокого Пилигрима в его молитвах перед храмом плоти. Я наблюдал за парой юных Воздухоплавателей над моей головой и даже из жалости к себе пролил пару слезинок. Меня остановил звездный турист в дыхательной маске и усыпанной драгоценностями тунике. Приблизив свое красное, рябое лицо впритык к моему, он вдохнул мне в ноздри галлюцинации. Наконец, я вернулся в Зал Летописцев и наведался в апартаменты моих покровителей, чтобы отдать дань уважения перед тем, как уйти.

Олмейн и Элегро были дома. Так же, как и принц Энрик. Поманив меня кончиком пальца, Олмейн пригласила меня войти, но больше не обращала на меня внимания, как и все остальные.

Элегро сердито расхаживал по комнате, с такой яростью топая ногами по ковру, что нежные декоративные формы жизни в диком волнении то складывали, то разворачивали свои лепестки.

— Пилигрим! — выкрикнул Элегро. — Будь это какой-нибудь оборванец вроде Торговца, это было бы лишь унизительно. Но Пилигрим? Это просто чудовищно!

Принц Энрик застыл в неподвижности, сложив на груди руки. Под маской Пилигрима определить выражение его лица не представлялось возможным, но он казался совершенно спокойным.

— Будешь ли ты отрицать, что ты покусился на святость моего брачного союза? — кипятился Элегро.

— Я ничего не отрицаю. Я ничего не утверждаю.

— А ты? — Элегро резко повернулся к жене. — Говори правду, Олмейн! Хотя бы раз скажи мне правду! Что за истории рассказывают о тебе и этом Пилигриме?

— Я не слышала никаких историй, — ласково проворковала Олмейн.

— Такие, что он делит с тобой постель! Что вы вместе пробуете зелья! Что вы вместе воспаряете в экстазе!

Улыбка Олмейн не дрогнула. Ее широкое лицо оставалось спокойным. В моих глазах она выглядела красивее, чем когда-либо.

Элегро нервно потянул за нити своей шали. Его суровое, бородатое лицо потемнело от гнева и раздражения. Его рука скользнула в складки туники и извлекла крошечную блестящую бусину видеокапсулы. Элегро на ладони протянул ее паре прелюбодеев.

— Зачем мне что-то доказывать? — спросил он. — Здесь все. Полная запись в фотонном потоке. Вы были под наблюдением. Или вы думали, что в таком месте, как это, можно что-то спрятать? Особенно ты, Олмейн, как ты могла так думать?

Олмейн посмотрела на капсулу с расстояния, как будто это была бомба.

— Значит, ты шпионил за нами, Элегро, — сказала она с видимым отвращением. — Полагаю, ты испытывал огромное удовольствие, наблюдая за нами в нашей радости?

— Животное! — выкрикнул Элегро.

Положив капсулу в карман, он подошел к неподвижному Принцу. Его лицо было искажено праведным гневом. Стоя на расстоянии вытянутой руки от принца, он объявил ледяным тоном:

— Ты в полной мере понесешь кару за это бесчестье. Ты будешь лишен одежд Пилигрима, и тебя ждет судьба, уготованная всем монстрам. Да поглотит Воля твою вашу душу!

— Придержи язык, — процедил сквозь зубы принц.

— Придержать язык? Кто ты такой, чтобы говорить такое? Пилигрим, который обольщает жену своего хозяина, чем вдвойне оскверняет святость брака, который одновременно изливает ложь и ханжество? — кипятился Элегро.

Куда только подевалось его ледяное самообладание? Он впал в почти бессвязное исступление, демонстрируя отсутствием самоконтроля всю свою внутреннюю слабость. Мы трое застыли на месте, онемев от потока его слов. В следующий миг Летописец, не в силах больше сдерживать клокочущее в нем негодование, схватил принца за плечи и принялся яростно трясти.

— Грязь, как ты смеешь прикасаться ко мне?! — рявкнул Энрик.

Ударив обоими кулаками Элегро в грудь, он отшвырнул его от себя. Отлетев через всю комнату, тот врезался в подвесную полку и сбросил на пол шеренгу водных артефактов. Три колбы с мерцающей жидкостью вздрогнули и пролили свое содержимое. Живой ковер издал пронзительный крик мучительного протеста. Задыхаясь, ошеломленный Элегро прижал руку к груди и воззвал к нам за поддержкой.

— Физическое насилие, — прохрипел он. — Позорное преступление!

— Первым напал ты, — напомнила супругу Олмейн.

— За это не жди прощения, Пилигрим! — пробормотал Элегро, тыча в принца дрожащим пальцем.

— Больше не называй меня Пилигримом, — заявил Энрик. Его руки легли на забрало маски. Олмейн вскрикнула, пытаясь помешать ему, но в своем гневе принц не владел собой. Швырнув маску на пол, он встал к Летописцу лицом — жестоким, изуродованным лицом с резкими ястребиными чертами и серыми механическими сферами вместо глаз, скрывавшими всю глубину его ярости.

— Я принц Роума, — громогласно объявил он. — На пол! Немедленно, Летописец, три униженных поклона и пять прошений о милосердии!

Элегро оторопел. Несколько мгновений он смотрел, не веря своим глазам. Затем тяжело осел и в изумленном ступоре пал ниц перед соблазнителем собственной жены. В первый раз после падения Роума принц утвердил свой прежний статус. Неописуемое злорадство от этого ясно читалось на его изуродованном лице, и даже искусственные глазные яблоки, казалось, горели царственной гордостью.

— Вон! — приказал принц. — Оставь нас!

Элегро убежал.

Я остался стоять пораженный, потрясенный, растерянный. Принц учтиво кивнул мне:

— Не мог бы ты оставить нас, мой старый друг, и подарить нам немного уединения?

6

Слабый человек может дрогнуть, столкнувшись с внезапной атакой, но после этого он делает передышку, осмысливает случившееся, обдумывает ответные шаги. Так было и с Летописцем Элегро. Изгнанный из собственных апартаментов разоблачением принца, он, как только выбежал за дверь, овладел собой и задумался. Позже тем же вечером, когда я уже устроился в постели и спорил сам с собой, не принять ли мне снотворное зелье, Элегро вызвал меня в свою исследовательскую комнату, расположенную несколькими этажами ниже.

Там он сидел среди принадлежностей своей гильдии: каких-то бобин и катушек, капсул, нейрошлемов, квартета последовательно соединенных черепов, ряда экранов для вывода данных, маленькой орнаментальной спирали, всей этой символики собирателей информации. В руках он сжимал кристалл снятия напряжения из одного из Облачных миров. Его млечное внутреннее содержимое быстро окрашивалось в рыжеватую сепию, впитывая в себя волнения и тревоги его духа. Когда я вошел, он попытался придать себе суровый вид, как будто забыв о том, что я стал свидетелем его бесхребетности.

— Была ли тебе известна личность этого человека, когда вы пришли с ним в Перрис? — спросил он.

— Да.

— Ты ничего не сказал об этом.

— Меня ни разу не спросили.

— Знаешь ли ты, какому риску ты подвергал всех нас, заставляя нас неосознанно укрывать Доминатора?

— Мы земляне, — сказал я. — Разве мы до сих пор не признаем власть Доминаторов?

— С момента завоевания — нет. По указу оккупантов все бывшие правительства распущены, а их лидеры арестованы.

— Но ведь мы должны сопротивляться такому порядку!

Летописец Элегро пристально посмотрел на меня:

— Разве в обязанности Летописца входит вмешиваться в политику? Томис, мы подчиняемся тому правительству, которое у власти, кем бы оно ни было и каким бы образом оно ни взяло эту власть в свои руки. Мы не оказываем здесь никакого сопротивления.

— Я вижу.

— Мы должны немедленно избавиться от этого опасного беглеца. Томис, я приказываю тебе: сию минуту отправляйся в оккупационный штаб и сообщи Наместнику номер Семь, что мы схватили принца Роума и держим его здесь, пока за ним не приедут.

— Я должен пойти туда? — удивился я. — Зачем отправлять старика вестовым, тем более ночью? Нельзя ли просто передать информацию через нейрошлем?

— Слишком рискованно. Сообщение из шлема могут перехватить посторонние лица. Нашей гильдии не пойдет на пользу, если об этом станет известно. Это должно быть сделано через личное общение.

— Но выбрать рядового ученика для ее передачи? Лично я нахожу это странным.

— Об это знаем только мы двое, — сказал Элегро. — Я не пойду. Значит, должен ты.

— Не будучи представлен Наместнику номер Семь, я никогда не буду к нему допущен.

— Сообщи его помощникам, что у тебя есть информация о том, где и как можно задержать принца Роума. Тебя услышат.

— Я могу упомянуть твое имя?

— Если это будет необходимо. Можешь сказать, что при содействии моей жены принц находится в заключении в моем жилище.

Я едва не расхохотался. Но все же сделал невозмутимое лицо перед этим трусливым Летописцем, которому даже не хватило духа пойти и самому донести на соблазнителя собственной жены.

— В конечном счете, — сказал я, — принц узнает о том, что мы сделали. Порядочно ли с твоей стороны просить меня предать человека, который был моим спутником в течение многих месяцев?

— Это не вопрос предательства. Это вопрос долга перед правительством.

— Я ничего не должен этому правительству. Я подчиняюсь лишь гильдии Доминаторов. Вот почему в опасный момент я оказал помощь принцу Роума.

— За это, — парировал Элегро, — теперь в опасности твоя собственная жизнь. Твое единственное спасение — признать свою ошибку и содействовать аресту принца. Ступай. Прямо сейчас.

За всю свою долгую жизнь никого я не презирал так страстно, как в тот момент Летописца Элегро.

Тем не менее я видел, что выбора у меня нет, а если и был, то крайне малоприятный. Элегро хотел, чтобы соблазнитель его жены понес кару, но при этом трусил донести на него сам. Поэтому я должен выдать оккупационным властям того, кого я приютил, и кому помогал, и за кого я нес ответственность. Если я откажусь, Элегро наверняка передаст меня в руки захватчиков для наказания как сообщника принца, который помог ему бежать из Роума. Или же отомстит мне методами гильдии Летописцев. Если же я выполню приказ Элегро, на моей совести навечно останется позорное пятно, и в случае восстановления власти Доминаторов мне придется ответить за мое предательство.

Размышляя о возможных последствиях, я трижды проклял неверную жену Летописца Элегро и ее бесхребетного муженька.

Я колебался. Элегро снова взялся меня уламывать, угрожая привлечь к суду перед гильдией по таким обвинениям, как незаконное получение доступа к секретным файлам и привод в здание гильдии находящегося в розыске беглеца. Он угрожал навсегда отрезать меня от пула информации. Он намекал, что отомстит мне. В конце концов, я сказал ему, что пойду в штаб-квартиру захватчиков и выполню его приказ. К этому моменту я придумал предательство, которое, как я надеялся, отменило бы предательство, которое Элегро навязывал мне.

Когда я покинул здание, уже брезжил рассвет. Воздух был свеж и чист. Над улицами Перриса, придавая им нежное мерцание, висела легкая дымка. Лун не было видно. Шагать по пустынным улицам было страшновато, но я убеждал себя, что в пустынном городе вряд ли найдутся желающие причинить вред пожилому Летописцу. Я был вооружен лишь коротким клинком и боялся бандитов.

Мой путь проходил по одному из пешеходных пандусов. Я слегка запыхался на крутом подъеме, но, как только достиг нужного мне уровня, ощутил себя в большей безопасности, так как здесь с частыми интервалами имелись участки, а также помимо меня шагали и другие ранние пешеходы. Я миновал призрачную фигуру, облаченную в белый атлас, сквозь который просвечивался силуэт инопланетянина. Это явно был обитатель планеты Бык с ее обычаем реинкарнации, где ни один человек не ходит в своем собственном изначальном теле. Я прошел мимо трех женских существ с планеты созвездия Лебедя. Увидев меня, они захихикали и спросили, не видел ли я самцов их вида, поскольку сейчас у них сезон спаривания. Я миновал пару Перерожденцев. Те смерили меня оценивающими взглядами и, видимо, решив, что отнять у меня нечего, пошли себе дальше, покачивая пестрыми брылами и сияя, словно маяки, светящейся кожей.

Наконец, я дошел до приземистого восьмиугольного здания, которое занимал прокуратор Перриса. Оно практически не охранялось. Похоже, захватчики были уверены, что мы не способны поднять против них восстание, и, вероятно, были правы. Планета, завоеванная между тьмой и рассветом, вряд ли в состоянии оказать даже мало-мальское сопротивление. Вокруг здания светился лишь бледный луч защитного сканера.

В воздухе ощущался запах озона. На широкой площади через дорогу Купцы уже готовили свои лавки к новому дню. Мускулистые Сервиторы выгружали бочки с пряностями, а колонны Кастратов тащили связки колбас. Я перешагнул через луч сканера. Тотчас появился захватчик и спросил, кто я такой.

Я объяснил, что у меня есть срочные новости для Наместника номер Семь, и вскоре, после удивительно короткой консультации с посредниками, меня привели к прокуратору. Захватчик обставил свой кабинет просто, но со вкусом. Тот был украшен исключительно местными артефактами: шторы африкской работы, два алебастровых горшка из древнего Агюпта, мраморная статуэтка, которая вполне могла быть из раннего Роума, и темная тальянская ваза, в которой томились несколько увядающих смертоцветов. Когда я вошел, он был занят сразу несколькими кубами сообщений. Как я слышал, захватчики выполняли большую часть дел в темные часы, так что я не удивился, застав его за работой. Спустя мгновение он поднял глаза и спросил:

— В чем дело, старик? Что это за беглый Доминатор?

— Принц Роума, — сказал я. — Мне известно его местонахождение.

Его холодные глаза мгновенно вспыхнули интересом. Он провел ладонями со множеством пальцев по столу, на котором были установлены эмблемы нескольких наших гильдий, Транспортеров и Летописцев, Защитников и Клоунов.

— Продолжай, — сказал он.

— Принц в этом городе. Он находится в определенном месте и не может оттуда убежать.

— И ты здесь, чтобы сообщить мне о его местонахождении?

— Нет, — сказал я. — Я здесь, чтобы купить его свободу.

Наместник номер Семь был явно озадачен:

— Подчас вы, люди, ставите меня в тупик. Ты говоришь, что поймал беглого Доминатора, из чего я делаю вывод, что ты хочешь продать его нам, но затем ты говоришь, что хочешь его купить. Зачем тогда приходить к нам? Это шутка?

— Могу я все объяснить?

Он задумчиво смотрел в зеркальную поверхность стола, пока я в сжатой форме поведал ему о моем путешествии из Роума с ослепленным принцем, о том, как мы прибыли в Зал Летописцев, как он соблазнил Олмейн, как малодушный Элегро решил отомстить ему. Я однозначно дал понять, что пришел к захватчикам исключительно под принуждением и что в мои намерения не входило передавать принца в их руки.

— Я понимаю, — сказал я, — что всех Доминаторов положено передавать вам. Тем не менее этот уже заплатил высокую цену за свою свободу. Я прошу вас уведомить Летописцев, что принц Роума находится под амнистией, и разрешить ему продолжить путь в качестве Пилигрима в Джорслем. Таким образом, Элегро потеряет над ним власть.

— Что ты предлагаешь нам, — спросил Наместник номер Семь, — в обмен на эту амнистию для твоего принца?

— Я провел исследование в резервуарах памяти Летописцев.

— И?

— Я нашел то, что вы так долго искали.

Наместник номер Семь пристально посмотрел на меня:

— А откуда тебе известно, что мы ищем?

— В самой глубокой части Зала Летописцев, — негромко сказал я, — хранится изображение центра, в котором обитали ваши похищенные предки, когда их держали в неволе на Земле. На этом изображении хорошо видны все их страдания. Есть ли лучшее оправдание вашего завоевания Земли?

— Неправда! Такого документа нет!

По интенсивности реакции захватчика я понял, что попал в самое уязвимое место.

— Мы тщательно проверили ваши файлы, — продолжил он. — Есть только одна запись о жизни в центре, и на ней нет наших людей. Там есть лишь изображение негуманоидной расы пирамидальной формы, вероятно, с одной из планет созвездия Якоря.

— Я видел эту запись, — сказал я ему. — Но есть и другие. Я провел в их поисках немало часов, страстно желая узнать о черных деяниях нашего прошлого.

— Каталоги…

— Иногда бывают неполными. Я обнаружил эту запись случайно. Сами Летописцы не знают, что она у них есть. Я покажу ее тебе, если ты пообещаешь пощадить принца.

Прокуратор с минуту молчал.

— Ты меня озадачил, — наконец произнес он. — Я не могу понять, кто ты, негодяй или человек высшей добродетели?

— Я знаю, в чем заключается истинная преданность.

— И тем не менее готов предать секреты вашей гильдии?..

— Я не Летописец, а только ученик, бывший Наблюдатель. Я не хочу, чтобы принц пострадал по прихоти дурака-рогоносца. Принц в его руках, и только вы можете даровать ему свободу. И поэтому я пришел, чтобы предложить вам этот документ.

— Который Летописцы тщательно удалили из своих индексов, чтобы он не попал в наши руки.

— Который Летописцы по небрежности поместили не туда и забыли о нем.

— Я сомневаюсь в этом, — сказал Наместник номер Семь. — Небрежность им несвойственна. Они спрятали эту запись, и, передавая ее нам, разве ты не предаешь весь свой мир? Разве не делаешь себя сообщником ненавистного врага?

Я пожал плечами.

— Я заинтересован в том, чтобы принц Роума получил свободу. Другие средства и цели меня не волнуют. Место нахождения документа ваше в обмен на дарование ему амнистии.

Захватчик изобразил то, что могло быть эквивалентом улыбки.

— Не в наших интересах позволять членам бывшей гильдии Доминаторов оставаться на свободе. Твоя позиция шаткая, надеюсь, ты это понимаешь? Я мог бы вырвать местонахождение документа у тебя силой — и все равно принц был бы наш.

— Верно, мог бы, — согласился я. — Я готов к такому риску. Но я исхожу из того, что те, кто пришел отомстить нам за наше древнее преступление, имеют хотя бы зачаточное представление о чести. Я в твоей власти, а документ у меня в голове, и ты всегда можешь его оттуда взять.

На этот раз он рассмеялся, причем явно искренне.

— Погоди минутку, — сказал он и произнес в янтарное устройство связи несколько слов на своем родном языке. Вскоре в кабинет вошел второй представитель его расы. Я узнал его мгновенно, хотя он и был без той яркой маскировки, какую носил, когда странствовал со мной как Перерожденец, Гормон.

— Приветствую тебя, Наблюдатель, — сказал он со свойственной его собратьям двусмысленной улыбкой.

— Приветствую тебя, Гормон.

— Мое имя Победоносный номер Тринадцать.

— А мое — Томис из Летописцев, — сказал я.

— И где вы только успели подружиться? — удивился Наместник Номер Семь.

— Во время завоевания, — ответил Победоносный номер Тринадцать. — Выполняя свои обязанности разведчика, я встретил этого человека в Талье и отправился с ним в Роум. Но на самом деле мы были спутниками, а не друзьями.

Меня охватила дрожь.

— Где Воздухоплавательница Авлуэла?

— В Парсе, как мне кажется, — равнодушно произнес он. — Она говорила, что хотела бы вернуться в Хинд, к своему народу.

— Смотрю, ты недолго любил ее?

— Мы были скорее компаньонами, чем любовниками, — сказал Гормон. — Для нас обоих это была лишь мимолетная связь.

— Для тебя, может быть, — сказал я.

— Для нас.

— И за эту мимолетную связь ты отнял у человека глаза?

Тот, кто раньше был Гормоном, пожал плечами.

— Я счел своим долгом преподать гордецу урок гордости.

— Тогда ты говорил, что твой мотив — ревность, — напомнил я ему. — Ты утверждал, что тобою движет любовь.

Победоносный номер Тринадцать, похоже, утратил ко мне интерес.

— Почему этот человек здесь? — спросил он, обращаясь к Наместнику номер Семь. — Зачем ты вызвал меня?

— Принц Роума находится в Перрисе, — ответил тот. Победоносный номер Тринадцать явно не ожидал это услышать. Наместник номер Семь продолжил: — Он пленник Летописцев. Этот человек предлагает странную сделку. Ты знаешь Принца лучше, чем кто-либо из нас. Я прошу твоего совета.

Прокуратор вкратце описал ситуацию. Тот, кто некогда был Гормоном, слушал задумчиво, не проронив ни слова.

— Проблема в следующем, — в конце концов изрек Наместник номер Семь, — дадим ли мы амнистию бывшему Доминатору?

— Он слеп, — сказал Победоносный номер Тринадцать. — Его власть ушла. Его сторонники разбежались. Даже если его дух не сломлен, он не представляет для нас опасности. Мое мнение: прими сделку.

— Если мы воздержимся от ареста Доминатора, это чревато для нас административными рисками, — сказал Наместник номер Семь. — Тем не менее я согласен. Мы готовы заключить эту сделку. — Он повернулся ко мне: — Сообщи нам местоположение документа, который мы ищем.

— Сначала распорядись освободить принца, — спокойно возразил я.

Оба захватчика обменялись улыбками.

— Что ж, справедливо, — сказал Наместник номер Семь. — Но скажи: как мы можем быть уверены, что ты сдержишь свое слово? В течение следующего часа, пока мы будем заниматься освобождением принца, с тобой может произойти все что угодно.

— Скажу от себя, — вставил слово Победоносный номер Тринадцать. — Это не столько вопрос взаимного недоверия, сколько вопрос времени. Томис, почему бы тебе не записать местоположение документа на кубе с шестичасовой задержкой? Мы настроим этот куб так, чтобы он сообщил нам информацию лишь в том случае, если в течение этих шести часов сделать это ему прикажет сам принц Роума и никто другой. Если за это время мы не найдем и не освободим принца, куб уничтожит сообщенные тобой сведения. Если же мы отпустим Принца, куб сообщит нам информацию, даже если… э-э-э… если с тобой за этот промежуток что-то произойдет.

— Ты предусмотрел все непредвиденные обстоятельства, — сказал я.

— Ну, так что? Мы договорились? — спросил Наместник номер Семь.

— Мы договорились, — ответил я.

Они принесли мне куб и поместили меня под экран конфиденциальности, а я на его глянцевой поверхности записал номер полки и алгоритм поиска обнаруженного мною документа. Спустя несколько мгновений куб захлопнулся, и информация исчезла в его матовых глубинах. Теперь она принадлежала захватчикам.

Так я предал свои земные корни и оказал услугу нашим завоевателям. А все из-за верности ослепленному принцу, ворующему чужих жен.

7

К этому времени уже рассвело. Я не сопровождал захватчиков в Зал Летописцев. У меня не было желания следить за запутанными событиями, которые должны были последовать, и я предпочел быть в другом месте. Когда я свернул на серые улицы, тянущиеся вдоль берега темного Сенна, накрапывал мелкий дождь. Вечная река, чуть взбаламученная дождевыми каплями, устало несла свои воды к древним каменным аркам Первого Цикла. Эти мосты пережили бесчисленные тысячелетия — седые памятники эпохи, когда единственными проблемами человечества были лишь его собственные. Между тем утро брало власть над городом. Я по старой, неистребимой привычке поискал глазами свои инструменты, чтобы провести Наблюдение, и был вынужден напомнить себе, что те дни уже давно миновали. Гильдия Наблюдателей распущена, враг пришел, и старый Вуэллиг, а нынче Томис из Летописцев, продался врагам человечества.

В тени молитвенного дома древних Христеров с его двумя шпилями я позволил заманить себя в кабинку Сомнамбулиста. В своей жизни я почти не имел дел с представителями этой гильдии. Скажу честно, я настороженно отношусь к шарлатанам, а в наше время шарлатаны водятся в изобилии. Сомнамбулисты утверждают, что в состоянии транса они видят то, что было, что есть и что будет. Я сам кое-что знаю о трансе, ибо как Наблюдатель входил в это состояние четыре раза в день. Но Наблюдатель, если у него есть профессиональная гордость, должен презирать недостойную этику тех, кто использует второе зрение в целях извлечения выгоды, как то делают Сомнамбулисты.

Тем не менее, вращаясь среди Летописцев, я, к моему удивлению, узнал, что те нередко обращались за помощью к Сомнамбулистам, если требовалось обнаружить то или иное древнее место, и те охотно помогали им. Хотя я и был настроен скептически, я был готов получить указания. Кроме того, мне нужно было где-то пересидеть бурю, что вот-вот должна была обрушиться на Зал Летописцев.

Я пошел в кабину с низким потолком, где меня насмешливым поклоном приветствовала тощая фигура, одетая во все черное.

— Я Самит из Сомнамбулистов, — сказал человек высоким, визгливым голосом. — Добро пожаловать, и приготовься услышать хорошие новости. Вот моя помощница, Сомнамбулистка Мурта.

Сомнамбулистка Мурта оказалась грузной женщиной в кружевных одеждах. Черты ее лица были грубы и тяжелы, вокруг глаз залегли глубокие темные круги, на верхней губе чернели редкие усики. Сомнамбулисты обычно работают парами: один зазывает, другой проводит сеансы. Большинство таких пар были мужем и женой, как и эта. Мой разум взбунтовался при мысли о супружеских объятиях дородной Мурты и миниатюрного Самита, но это было не мое дело. Я занял свое место, как указал мне Самит. На соседнем столе я увидел несколько пищевых таблеток разных цветов. Похоже, я прервал семейный завтрак. Мурта, в глубоком трансе, тяжелыми шагами мерила комнату, время от времени легонько задевая тот или иной предмет мебели. Говорят, что некоторые Сомнамбулисты бодрствуют только два-три часа из двадцати, чтобы поесть и удовлетворить потребности организма. Говорят также, что есть люди, якобы пребывающие в постоянном трансе, а их помощники кормят и заботятся о них.

Я почти не слушал, когда Самит из Сомнамбулистов затараторил свою рекламную речь, бомбардируя меня быстрыми, лихорадочными залпами ритуализированных словесных формул. Это речь была рассчитана на невежд. Обычные клиенты Сомнамбулистов — это Сервиторы, Клоуны, представители других низших гильдий. Наконец, по-видимому, уловив мое нетерпение, он прервал восхваление талантов Сомнамбулистки Мурты и спросил меня, что я хочу узнать.

— Думаю, Сомнамбулистка уже знает об этом сама, — сказал я.

— Тебе нужен общий анализ?

— Я хочу узнать судьбу тех, кто рядом со мной. Особенно хотелось бы, чтобы Сомнамбулистка сосредоточилась на событиях, происходящих в настоящее время в Зале Летописцев.

Самит побарабанил длинными ногтями по гладкому столу и бросил взгляд на коровоподобную Мурту.

— Ты уже вступила в контакт с истиной? — спросил он ее.

Ответом стал долгий вздох, прошелестевший из ее дрожащих телес.

— Что ты видишь? — спросил Самит.

Мурта невнятно забормотала. У Сомнамбулистов имеется свой собственный язык, отличный от человеческого — грубый, полный резких звуков, которые, как утверждают некоторые, произошли от языка древнего Агюпта. Так это или нет, я не знаю. Лично мне он показался бессвязным, фрагментарным, бессмысленным. Самит некоторое время слушал, затем удовлетворенно кивнул и протянул мне ладонь.

— Есть много всего, — сказал он.

Мы обсудили гонорар, немного поторговались и сошлись на цене.

— Продолжай, — сказал я ему. — Истолкуй мне правду.

Он осторожно начал:

— Там замешаны чужеземцы, а также несколько членов гильдии Летописцев. — Я молчал, не желая поддакивать. — Они сведены воедино в трудно разрешимом споре. Причиной всему — человек без глаз.

Я резко выпрямился.

Самит самодовольно улыбнулся. Он явно ощущал себя триумфатором.

— Человек без глаз лишился былого величия. Скажем так, он Земля, разбитая завоевателями, верно? Сейчас он близок к концу своего времени. Он стремится восстановить свое прежнее положение, но знает, что это невозможно. Он заставил Летописца нарушить клятву. В их гильдию нагрянули несколько завоевателей, чтобы покарать его, да? Нет. Нет. Чтобы освободить его из плена. Мне продолжать?

— Быстро!

— Ты получил все, за что заплатил.

Я нахмурился. Это было откровенное вымогательство, но тем не менее Сомнамбулистка явно увидела правду. Я пока не узнал ничего, чего бы не знал я сам, но этого было достаточно, чтобы понять: я могу узнать больше. Я увеличил плату.

Самит сжал в кулаке монеты и вновь обменялся несколькими фразами с Муртой. Она говорила долго, с некоторым волнением, несколько раз кружилась по помещению, наталкиваясь на старый, пахнущий затхлостью диван.

— Человек без глаз, — сказала Самит, — встал между мужчиной и его женой. Возмущенный муж ищет возмездия, но пришельцы помешают этому. Они ищут скрытые истины, и они найдут их с помощью предателя. Человек без глаз ищет свободу и силу. Он обретет покой. Запятнанная позором жена ищет развлечений. Она обретет лишения.

— А я? — спросил я, адресуя свой вопрос упрямому и разорительному для меня молчанию. — Ты ничего не говоришь обо мне!

— Ты скоро покинешь Перрис тем же образом, как и пришел в него. Ты уйдешь не один. И не как член твой нынешней гильдии.

— И куда я направлю мои стопы?

— Ты прекрасно знаешь это сам, так зачем тебе тратить деньги, чтобы услышать ответ из наших уст?

Он вновь умолк.

— Скажи мне, что случится со мной, когда я отправлюсь в Джорслем, — спросил я.

— Вряд ли такая информация тебе по карману. Будущее — дорогая вещь. Советую тебе довольствоваться тем, что ты уже знаешь.

— У меня есть несколько вопросов о том, что уже было сказано.

— Мы не уточняем ни за какую цену.

Он осклабился. Я ощутил всю силу его презрения. Сомнамбулистка Мурта, все еще бродившая по комнате, простонала и рыгнула. Силы, с которыми она общалась, похоже, передали ей новую информацию. Она захныкала, вздрогнула, издала невнятный смешок. Самит заговорил с ней на их языке. Она подробно ответила ему. Он посмотрел на меня.

— Бесплатно, — сказал он, — окончательная информация. Твоя жизнь вне опасности в отличие от твоего духа. Было бы неплохо, если бы ты как можно быстрее заключил мир с Волей. Восстанови свою моральную ориентацию. Вспомни, кто твои истинные друзья. Искупи грехи, в том числе совершенные из благих побуждений. Больше я ничего не скажу.

И верно, Мурта вздрогнула и как будто проснулась. В такт судороге выхода из транса качнулись жирные складки на ее лице и теле. Ее глаза открылись, но я увидел только белки. Скажу честно, это было жуткое зрелище. Толстые губы искривились, демонстрируя пеньки зубов. Своими крошечными ручками Самит поманил меня к выходу. Я выбежал в темное, дождливое серое утро.

Я поспешил назад, в Зал Летописцев. Подойдя к нему, запыхавшись, с пронзительной болью за грудиной, я, чтобы восстановить силы, какое-то время подождал снаружи этого великолепного здания. Над моей головой пролетели воздушные платформы, взлетавшие с верхнего этажа. Храбрость едва не покинула меня. Но в итоге я все-таки вошел и поднялся на этаж, на котором располагались апартаменты Элегро и Олмейн.

В вестибюле, о чем-то взволнованно перешептываясь, толпилась кучка Летописцев. До меня долетал гул их голосов. Я шагнул вперед, но человек, в котором я узнал одного из членов высшего совета гильдии, поднял руку.

— Какое у тебя здесь дело, ученик? — спросил он.

— Я Томис, и за меня ходатайствовала Летописец Олмейн. Моя комната тут рядом.

— Томис! — крикнул чей-то голос.

Я был тотчас схвачен и буквально заброшен в знакомые апартаменты. Моему взору предстала пугающая сцена.

Вокруг, нервно теребя свои шали, стояла дюжина Летописцев. Я узнал среди них подтянутую, элегантную фигуру канцлера Кенишаля. Его серые глаза были тусклы от отчаяния. Под покрывалом слева от двери лежала неподвижная фигура в мантии Пилигрима: принц Роума, мертвый, в луже собственной крови. Его блестящая маска, теперь забрызганная бурыми пятнами, лежала рядом. В противоположном конце комнаты, бессильно привалившись к причудливо украшенному серванту, в котором хранились редкой красоты артефакты Второго Цикла, Летописец Элегро как будто спал, а на лице его читались одновременно ярость и удивление. Из его горла торчал тонкий дротик. Чуть дальше, с двумя крепкими Летописцами по бокам, стояла безумная и растрепанная Олмейн. Алое платье было разорвано спереди, обнажив высокую белую грудь. Черные волосы разметались во все стороны, атласная кожа блестела капельками пота. Она как будто была погружена в сон, витая где-то далеко-далеко от этой комнаты.

— Что случилось? — спросил я.

— Двойное убийство, — ответил канцлер Кенишаль надтреснутым голосом. Он шагнул ко мне, высокий, худощавый, седовласый. Левое веко то и дело подергивалось. — Когда ты в последний раз видел этих людей живыми, ученик?

— Ночью.

— Зачем ты приходил сюда?

— В гости, не более.

— И что ты застал? Какую-нибудь ссору?

— Да, ссору между Летописцем Элегро и Пилигримом, — признался я.

— Из-за чего? — спросил канцлер тонко.

Я с опаской посмотрел на Олмейн, но она ничего не видела и еще меньше слышала.

— Из-за нее, — сказал я.

До меня донеслись смешки Летописцев. Они подталкивали друг друга локтями, кивали, обменивались самодовольными улыбками. Я подтвердил факт семейного скандала. Канцлер еще больше посерьезнел и указал на мертвого принца.

— Когда ты пришел в Перрис, он был твоим спутником, — сказал он. — Ты знал, кто он на самом деле такой?

Я облизал губы.

— У меня имелись подозрения.

— Что это был…

— Беглый принц Роума, — закончил я. Я не посмел лгать или уходить от ответа на вопрос. Мое положение было весьма шатким.

И вновь кивки и многозначительное подмигивание.

— Этот человек подлежал аресту, — сказал Канцлер Кенишаль. — Ты не имел права скрывать его истинную личность.

Я остался нем. Канцлер продолжил:

— Ты в течение нескольких часов отсутствовал. Расскажи, чем ты занимался после того, как покинул апартаменты Элегро и Олмейн.

— Я нанес визит Наместнику номер Семь, — ответил я.

Мои слова произвели сенсацию:

— С какой целью?

— Чтобы поставить прокуратора в известность, — сказал я, — что принц Роума схвачен и теперь находится в квартире одного Летописца. Я сделал это по указанию Летописца Элегро. Выполнив его поручение, я несколько часов бесцельно бродил по улицам, а когда вернулся сюда, то застал… застал…

— Застал хаос, — закончил за меня канцлер Кенишаль. — Прокуратор побывал здесь на рассвете и нанес визит в эти апартаменты. Как я понимаю, на тот момент Элегро и принц были живы. Затем он отправился в наши архивы и удалил… удалил… засекреченный материал… засекреченный… удалил… материал, который, как считалось, был недоступен для… засекреченный… — канцлер запнулся.

Словно некая сложная машина, пораженная внезапной ржавчиной, он с трудом ворочал языком, издавал нечленораздельные звуки и, казалось, был на грани системного срыва. Несколько высокопоставленных Летописцев бросились ему на помощь. Один сунул ему в руку какое-то снадобье. Через считаные мгновения Канцлер, похоже, пришел в себя.

— Эти убийства произошли после того, как прокуратор покинул здание, — сказал он. — Летописец Олмейн не смогла предоставить нам информацию о том, что произошло. Возможно, ты, ученик, знаешь что-то ценное.

— Меня здесь не было. Два Сомнамбулиста с набережной Сенна подтвердят, что я был с ними в то время, когда были совершены оба эти преступления.

При упоминании Сомнамбулистов кто-то хохотнул. Ну и пусть. В такой момент, как этот, мне было не до сохранения собственного достоинства. Я знал, что я в опасности.

— Ты пойдешь в свою комнату, ученик, — медленно произнес Канцлер, — и будешь ждать там, пока тебя не вызовут на полноценный допрос. После чего ты уйдешь отсюда и в течение двадцати часов покинешь Перрис. Возложенной на меня властью я исключаю тебя из гильдии Летописцев.

Даже будучи предупрежден Самитом, я тем не менее был ошеломлен.

— Я исключен? Но почему?

— Мы больше не можем тебе доверять. Тебя окружают слишком много тайн. Ты привел к нам принца и скрыл свои подозрения. Ты присутствовал при семейных ссорах. Ты среди ночи нанес визит прокуратору. Возможно, этим утром ты даже помог нанести ужасный ущерб нашему архиву. У нас нет желания держать в наших стенах загадочных людей. Мы разрываем наши отношения с тобой. — Канцлер махнул рукой. — А теперь ступай в свою комнату, жди допроса, а потом уходи прочь!

Меня выволокли из комнаты. Как только входной экран закрылся за мной, я оглянулся и увидел, как канцлер с пепельным лицом рухнул на руки своих соратников, а Летописец Олмейн стряхнула с себя оцепенение и с криком повалилась на пол.

8

Оставшись один в своей комнате, я долго собирал вещи, хотя их у меня было мало. Время уже близилось к полудню, когда ко мне пришел неизвестный мне Летописец и принес оборудование для допроса. Я с тревогой посмотрел на приборы, полагая, что мне точно конец, если Летописцы найдут свидетельство того, что именно я выдал местонахождение секретного файла захватчикам. Они уже и без того подозревали меня. Канцлер не решился выдвинуть обвинение лишь потому, что ему, по всей видимости, показалось странным, что простой ученик решил провести частный поиск в архиве гильдии.

Удача сопутствовала мне. Моего следователя интересовали только детали убийства. И как только он установил, что мне ничего не известно, он оставил меня в покое, напомнив, что я должен покинуть здание гильдии, как то было мне велено. Я сказал ему, что так и сделаю.

Но сначала мне нужно было отдохнуть. Я не спал всю ночь, и поэтому я выпил трехчасовой отвар и погрузился в здоровый, освежающий сон. Когда же я проснулся, рядом со мной стояла фигура: Летописец Олмейн.

Она как будто сильно постарела с предыдущего вечера — в простой тунике серовато-землистого цвета, ни косметики, ни украшений. Лицо ее казалось каменным. Увидев ее рядом с собой, я постарался скрыть удивление и, сев в постели, пробормотал извинения за то, что не сразу заметил ее присутствие.

— Не переживай, — мягко сказала она. — Я нарушила твой сон?

— Ничего, я уже выспался.

— А вот я даже не сомкнула глаз. Ничего, отосплюсь позже. А пока мы должны друг другу кое-что объяснить, Томис.

— Да. — Я неуверенно поднялся. — Ты здорова? Я видел тебя раньше, и ты как будто была в трансе.

— Они дали мне снадобье, — ответила она.

— Скажи, что ты можешь рассказать мне о прошлой ночи?

Она на миг смежила веки.

— Ты был там, когда Элегро обвинил нас в прелюбодействе и был изгнан принцем. Спустя несколько часов Элегро вернулся. С ним был прокуратор Перриса и несколько других захватчиков. Элегро, казалось, пребывал в великом ликовании. Прокуратор достал куб и приказал принцу приложить к нему руку. Принц отказался, но Наместник номер Семь убедил его, и он подчинился. Когда он коснулся куба, прокуратор и Элегро ушли, оставив меня и принца наедине. Мы оба не понимали, что произошло. У дверей была выставлена охрана, чтобы принц не сбежал. Вскоре прокуратор и Элегро вернулись.

Теперь Элегро казался подавленным и даже растерянным. В отличие от него прокуратор явно пребывал в приподнятом настроении. Войдя в нашу комнату, прокуратор объявил, что бывшему принцу Роума предоставлена амнистия и что никто не имеет права причинить ему вред. После этого все оккупанты ушли.

— Продолжай.

Олмейн затараторила, совсем как Сомнамбулистка:

— Элегро, похоже, не понимал, что произошло. Он крикнул, что имела место измена. Кричал, что его предали. Последовала некрасивая сцена. В своей ярости Элегро вел себя как истеричная женщина. Принц же стал еще более надменным. Каждый приказал другому убираться вон. Ссора сделалась настолько жестокой, что ковер начал умирать. Головки поникли, лепестки опали. Развязка наступила быстро. Элегро схватил оружие и пригрозил пустить его в ход, если принц не уйдет. Принц недооценил характер Элегро, решил, что тот блефует, и с вызовом шагнул вперед, намереваясь выбросить Элегро вон. Но Элегро убил принца. В следующий миг я выхватила из нашей стойки с артефактами дротик и метнула его в горло Элегро. Наконечник был пропитан ядом. Мой муж умер сразу. Я вызвала других. Больше я ничего не помню.

— Странная ночь, — сказал я.

— Слишком странная. Скажи мне, Томис: почему пришел Прокуратор и почему он не взял принца под стражу?

— Прокуратор пришел потому, — ответил я, — что я попросил его, по приказу твоего покойного мужа. Прокуратор не взял принца под стражу потому, что его свобода была куплена.

— Какой ценой?

— Ценой человеческого позора, — ответил я.

— Ты говоришь загадками.

— Правда позорит меня. Прошу тебя, больше никаких вопросов.

— Канцлер говорил о документе, который Прокуратор изъял из архива…

— Да, он пришел ради него, — признался я. Олмейн потупила глаза и больше не задавала вопросов. В конечном итоге я сказал: — Ты совершила убийство. Каким будет твое наказание?

— Преступление совершено в страсти и страхе, — ответила она. — Со стороны гражданской администрации наказания не будет. Но я исключена из моей гильдии за прелюбодеяние и акт насилия.

— Прими мое сочувствие.

— Мне приказано совершить паломничество в Джорслем, чтобы очистить мою душу. Я должна уйти в течение дня. В противном случае гильдия оставляет за собой право распорядиться моей жизнью.

— Я тоже исключен, — сказал я ей. — И я тоже наконец-то держу путь в Джорслем, хотя и по собственной воле.

— Мы можем отправиться туда вместе?

Я помедлил с ответом. Я пришел сюда со слепым принцем, и мне меньше всего хотелось уйти отсюда с женщиной-убийцей без гильдии. Возможно, пришло время странствовать в одиночку. Однако Сомнамбулистка сказала, что у меня будет спутник.

Видя мои колебания, Олмейн мягко сказала:

— Я не вижу в тебе воодушевления. Давай я помогу тебе, — с этими словами она распахнула тунику, и я увидел серый мешочек, висевший между белоснежными холмиками ее грудей.

Она соблазняла меня не своей плотью, а этим мешочком.

— В нем все, — сказала она, — что принц Роумский носил в своем бедре. Он показал мне эти сокровища, и я вынула их из его тела, когда он мертвый лежал в моей комнате. Здесь есть и некоторые мои собственные вещи. Я не без средств. Мы будем путешествовать с комфортом. Ну, так как?

— Мне трудно отказаться.

— Будь готов через два часа.

— Я готов уже сейчас, — сказал я.

— Тогда подожди.

Она оставила меня одного. Примерно через пару часов она вернулась, в маске и одеждах Пилигрима. Через руку у нее был переброшен второй комплект одежд, который она предложила мне. Да, теперь я был без гильдии, что небезопасно для странника. Что ж, почему бы не отправиться в Джорслем как Пилигрим? Я надел незнакомые мне одежды. Мы собрали наши вещи.

— Я уведомила гильдию Пилигримов, — сообщила Олмейн, когда мы покидали Зал Летописцев. — Теперь мы полноправные ее члены. Сегодня… попозже мы, возможно, даже получим наши звездные камни. Как на тебе сидит маска, Томис?

— Удобно.

— Так и должно быть.

Наш путь из Перриса лежал через большую площадь перед серым молитвенным зданием древнего вероучения. На площади собралась толпа. Я увидел в ее центре захватчиков. Нищие ходили вокруг них кругами, выклянчивая щедрое подаяние. Нас они проигнорировали, ибо никто не просит подаяния у Пилигримов, но я схватил за шкирку одного такого проходимца с изуродованным лицом и спросил:

— Что за церемония здесь происходит?

— Похороны принца Роумского, — сказал он. — По приказу прокуратора. Государственные похороны и все такое прочее. Они устроили из них пышные торжества.

— А зачем проводить такое мероприятие в Перрисе? — спросил я. — Как умер Принц?

— Послушай, спроси кого-нибудь еще. У меня есть работа.

Вырвавшись из моей хватки, он принялся вновь обихаживать толпу.

— Ну как, пойдем на похороны? — спросил я Олмейн.

— Лучше не надо.

— Как скажешь.

Мы двинулись к массивному каменному мосту через Сенн. Позади нас загорелся ярко-синий свет — это вспыхнул погребальный костер убиенного принца. Этот костер освещал нам путь, пока мы медленно брели ночью на восток, в Джорслем.

Часть III

Путь в Джорслем

1

Наш мир теперь полностью принадлежал им. Пока мы шли через Эйроп, я видел, что захватчики захапали себе все. Мы принадлежали им, как животные на скотном дворе принадлежат фермеру.

Они были повсюду, как те мясистые сорняки, пускающие корни после странной грозы. Они расхаживали с видом хозяев, уже самой уверенностью своих движений давая нам понять, что Воля отвернулась от нас, но одарила своей милостью их. Они не были жестоки к нам, и все же одним своим присутствием среди нас они истощали нас, отнимая наши жизненные силы. Наше солнце, наши луны, наши музеи древностей, наши руины прежних циклов, наши города, наши дворцы, наше будущее, наше настоящее и наше прошлое — все теперь принадлежало им. Наши жизни лишились смысла.

Ночью свет звезд издевался над нами. Вся вселенная свысока взирала на наш позор. Холодный ветер зимы говорил нам, что наша свобода потеряна за наши грехи. Летний зной говорил нам, что мы унижены из-за нашей гордыни.

Мы брели через этот изменившийся мир и сами были совсем другими. Я, который когда-то каждый день блуждал среди звезд, теперь стал к ним равнодушен. Теперь, шагая в Джорслем, я тешил себя надеждой, что, будучи Пилигримом, я смогу получить в этом священном городе искупление и начать жизнь сначала.

С этой целью мы с Олмейн каждый вечер исполняли ритуалы нашего паломничества:

— Мы покоряемся Воле.

— Мы покоряемся Воле.

— Во всем великом и малом.

— Во всем великом и малом.

— И попросим прощения.

— И попросим прощения.

— За грехи совершенные и будущие.

— За грехи совершенные и будущие.

— И молим о снисхождении и покое.

— И молим о снисхождении и покое.

— В течение всех наших дней, пока не наступит искупление.

— В течение всех наших дней, пока не наступит искупление.

Таковы были слова нашей молитвы. Произнося их, мы сжимали полированные сферы звездного камня, холодные, как ледяные цветы, и вступали в общение с Волей. И так мы шли в Джорслем, пересекая мир, который больше не принадлежал нам, людям.

2

Случилось так, что на подходе к Сухопутному мосту со стороны Тальи Олмейн впервые проявила ко мне жестокость.

Олмейн вообще была жестока по своей натуре. Я имел возможность убедиться в этом еще в Перрисе. И все же мы в течение многих месяцев странствовали вместе, держа путь из Перриса на восток, затем через горы и вдоль Тальи к мосту, и все это время она не показывала своих коготков. До этого места.

Поводом послужило то, что нас остановила группа захватчиков, ехавшая на север из Африка.

Их было около двух десятков, высоких и суровых, гордых тем, что они теперь хозяева покоренной Земли. Они ехали в сверкающей крытой колеснице собственного производства, длинной и узкой, с толстыми песочного цвета гусеницами и небольшими окнами. Мы увидели их машину издалека: поднимая облако пыли, она двигалась нам навстречу.

Это было жаркое время года. Само небо было цвета песка и затянуто слоями теплового излучения — ужасными, светящимися потоками энергии бирюзового и золотистого оттенков.

Нас возле дороги стояло человек пятьдесят, за нашими спинами была Талья, перед нами — континент Африк. Мы были разношерстной толпой: некоторые Пилигримы, такие как Олмейн и я, шедшие в священный город Джорслем, но была также пестрая компания бездомных мужчин и женщин, которые за неимением других целей бродяжничали с континента на континент. Я насчитал среди них пять бывших Наблюдателей, а также несколько Индексаторов, Стража, пару Коммуникантов, Писца и даже нескольких Перерожденцев. Мы сбились в кучу, по умолчанию уступая дорогу захватчикам.

Сухопутный мост не широк, и в любое время его пропускная способность невелика, однако обычно движение шло по нему в обе стороны. Но сегодня, поскольку захватчики были близко, мы боялись идти вперед и, испуганно сбившись в кучки, наблюдали приближение наших завоевателей.

Один из Перерожденцев отделился от себе подобных и шагнул ко мне. Для своей породы он был небольшого роста, но широк в плечах. Его кожа казалась слишком тугой для его тела. Глаза были большие, с зеленым ободком. Волосы росли густыми, но редкими, похожими на кочки клоками, зато нос был едва различим, отчего казалось, будто ноздри вырастали прямо из верхней губы. Несмотря на это, его внешность была менее гротескной, чем у большинства Перерожденцев. Его лицо было серьезным, но за этой внешней серьезностью угадывался намек на странную игривость.

— Как вы думаете, Пилигримы, мы застрянем здесь надолго? — спросил он едва слышным шепотом.

В прежние времена никто не осмелился бы заговорить с Пилигримом первым, тем более Перерожденец. Подобные обычаи для меня ничего не значили, но Олмейн, что-то прошипев, с видимым отвращением отпрянула от него.

— Мы будем ждать здесь, пока наши повелители не позволят нам пройти, — ответил я. — Есть ли у нас выбор?

— Нет, друг, нет.

Услышав слово «друг», Олмейн снова зашипела и сердито посмотрела на невысокого Перерожденца. Он повернулся к ней, и его гнев проявился в том, что под глянцевой кожей щек внезапно ярко вспыхнули шесть параллельных полос алого пигмента. Тем не менее он отвесил ей учтивый поклон.

— Разрешите представиться, — сказал он. — Я Бернальт, естественно без гильдии, уроженец Найруба в Глубоком Африке. Я не спрашиваю ваших имен, Пилигримы. Вы направляетесь в Джорслем?

— Да, — ответил я, когда Олмейн повернулась к нему спиной. — А ты? Домой в Найруб после странствий?

— Нет, — сказал Бернальт. — Я тоже иду в Джорслем.

Я моментально ощутил холод и враждебность. Моей первоначальной приветливой реакции на учтивое обаяние Перерожденца как не бывало. У меня однажды уже был спутник-Перерожденец, пусть даже, как потом оказалось, ненастоящий. Он тоже был сама учтивость, но я больше не хотел иметь дела с такими, как он.

— Могу я спросить, какое дело может быть у Перерожденца в Джорслеме? — довольно холодно поинтересовался я.

Он уловил ледяные нотки в моем голосе, и в его огромных глазах промелькнула печаль.

— Напоминаю, что нам тоже разрешено посещать священный город. Даже нам. Или вы боитесь, что Перерожденцы вновь захватят алтарь обновления, как то случилось тысячу лет назад, до того, как нас вышвырнули из гильдии? — Он хрипло рассмеялся. — Я никому не угрожаю, Пилигрим. Да, я отвратителен внешне, но я не опасен. Пусть Воля дарует тебе то, что ты ищешь, Пилигрим. — Он сделал жест уважения и вернулся к своим собратьям.

Олмейн в ярости обернулась ко мне:

— Почему ты разговариваешь с этими мерзкими существами?

— Этот человек подошел ко мне. Он просто был приветливым. Мы здесь все заодно, Олмейн, и…

— Человек. Человек! Ты называешь Перерожденца человеком?

— Они люди, Олмейн.

— Едва ли. Томис, я ненавижу этих монстров. У меня мурашки бегают по коже, когда я вижу их рядом. Будь на то моя воля, я бы изгнала их из нашего мира!

— Где же та безмятежная терпимость, которую должен развивать в себе Летописец?

Услышав в моем голосе насмешку, она вспыхнула еще большим гневом:

— Мы не обязаны любить Перерожденцев, Томис. Они одно из проклятий, наложенных на нашу планету: пародия на людей, враги истины и красоты. Я их презираю!

Она была не одинока в своей ненависти. Но у меня не было времени упрекать Олмейн за ее нетерпимость. Между тем машина захватчиков приближалась. Я надеялся, что, как только она проедет мимо, мы сможем возобновить наше путешествие. Однако машина захватчиков замедлила ход и остановилась, и несколько ее пассажиров вышли наружу. Они не спеша направились к нам, и их длинные руки болтались, как плети.

— Кто здесь старший? — спросил один из них. Никто не ответил, потому что мы все были независимы друг от друга.

Спустя мгновение захватчик нетерпеливо повторил:

— Нет старшего? Неужели нет старшего? Очень хорошо, тогда вы все, слушайте. Освободите дорогу. Идет большой конвой. Возвращайтесь в Палерм и подождите до завтра.

— Но мне нужно в Агюпт… — начал было Писец.

— Сухопутный мост сегодня закрыт, — сказал оккупант. — Возвращайтесь в Палерм.

Его голос был спокоен. Захватчики никогда не командуют, никогда не подчеркивают свою власть. Есть в них невозмутимость и уверенность тех, кому нет причин в них сомневаться.

Писец вздрогнул, его брыли качнулись, и он больше ничего не сказал.

Несколько других странников на обочине дороги, похоже, собрались выразить протест. Страж отвернулся и плюнул. Человек, который храбро носил на щеке знак разгромленной гильдии Защитников, сжал кулаки и буквально задыхался от ярости. Перерожденцы перешептывались друг с другом. Бернальт горько улыбнулся мне и пожал плечами.

Вернуться в Палерм? Потратить целый день на этой жаре? Ради чего? Ради чего?

Захватчик небрежным жестом велел нам разойтись.

И вот тогда Олмейн проявила всю свою жестокость ко мне.

— Объясни им, Томис, — процедила она сквозь зубы, — что ты состоишь на службе у прокуратора Перриса, и они позволят нам двоим пройти.

В ее темных глазах блеснули насмешка и презрение.

Мои плечи поникли, как будто она навалила на меня груз целого десятка лет.

— Почему ты говоришь такое? — спросил я.

— Жарко. Я устала. С их стороны верх идиотизма отправлять нас обратно в Палерм.

— Согласен. Но я ничего не могу поделать. Зачем ты пытаешься сделать мне больно?

— То есть правда причиняет тебе боль?

— Я не коллаборационист, Олмейн.

Она рассмеялась:

— Ты так хорошо говоришь! Но ведь, Томис, ты он и есть! Ты продал им документы.

— Чтобы спасти Принца, твоего любовника, — напомнил я ей.

— Тем не менее ты вступил в сделку с захватчиками. Независимо от твоих мотивов этот факт остается фактом.

— Прекрати, Олмейн.

— А теперь ты мне приказываешь?

— Олмейн…

— Подойди к ним, Томис. Скажи им, кто ты такой, пусть они пропустят нас.

— Конвой раздавит нас по дороге. В любом случае я не имею никакого влияния на захватчиков. Я не человек прокуратора.

— Я скорее умру, чем вернусь в Палерм!

— Тогда умри, — устало сказал я и отвернулся от нее.

— Предатель! Вероломный старый дурак! Трус!

Я сделал вид, что не обращаю на нее внимания, хотя ее слова прожгли меня насквозь. В них не было фальши, одна лишь злоба. Да, я заключил сделку с завоевателями, я предал гильдию, которая приютила меня, я нарушил кодекс, который призывает к угрюмой пассивности как единственному способу протеста за поражение Земли. Все верно. И все же с ее стороны было несправедливо упрекать меня в этом. Когда я совершил вероломный поступок, я не думал о высших вопросах патриотизма. Я лишь пытался спасти человека, с которым ощущал себя связанным общим прошлым опытом, более того, человека, в которого она была влюблена. Со стороны Олмейн было некрасиво обвинять меня в измене, терзать мою совесть лишь затем, чтобы выместить на мне свою злость по поводу жары и дорожной пыли.

Но ведь эта женщина хладнокровно убила своего мужа. Почему бы ей не быть злобной даже в мелочах?

Приказ захватчиков был исполнен. Мы освободили дорогу и устало вернулись в Палерм, неприветливый, знойный, сонный город. В тот вечер в небесах я заметил пятерых Воздухоплавателей. Не знаю, чем приглянулся им город, но в эту безлунную ночь они, как будто желая утешить нас, снова и снова кружились над ним, трое мужчин и две женщины, призрачные, стройные и красивые.

Я стоял, наблюдая за ними, больше часа, пока моя душа, казалось, не оставила меня и не взмыла ввысь, чтобы присоединиться к ним. Их огромные мерцающие крылья пропускали сквозь себя звездный свет. Их бледные, худые тела напоминали изящные дуги — руки прижаты к бокам, ноги вместе, спины плавно изогнуты. Вид этих пятерых пробудил во мне воспоминания об Авлуэле и не приличествующие мне чувства.

Описав последний круг, Воздухоплаватели улетели. Вскоре после этого взошли ложные луны. Я вернулся в наше общежитие, и вскоре Олмейн попросила впустить ее в мою комнату. Она выглядела несчастной. В руках у нее была восьмиугольная колба с зеленым вином, не Тальянским, а каким-то инопланетным и, без сомнения, купленным по большой цене.

— Ты простишь меня, Томис? — спросила она. — Вот. Держи. Я знаю, ты любишь вино.

— Я бы вместо вина сейчас предпочел не слышать тех слов, — сказал я ей.

— От зноя у меня портится характер. Прости меня, Томис. Я сказала глупость и бестактность.

Я простил ее в надежде на более спокойное путешествие. Мы выпили большую часть вина, после чего она ушла спать в соседнюю комнату. Пилигримы должны вести целомудренную жизнь. Вряд ли Олмейн легла бы в постель с такой иссохшей древней окаменелостью, как я, но заповеди нашей приемной гильдии сняли сам вопрос.

Долгое время я лежал без сна, стегая себя плетью вины. В своем нетерпении и гневе Олмейн ужалила меня в мое самое уязвимое место: я был предателем человечества. Я терзался до самого рассвета:

— Что я наделал?

Я открыл нашим завоевателям нужный им документ.

— Разве у оккупантов было моральное право на документ?

В нем говорилось об унижениях, которые они терпели от рук наших предков.

— Что же тогда не так в том, что ты передал его им?

Победителям не принято помогать, даже если они морально превосходят вас.

— Небольшая измена — это серьезная вещь?

Маленьких измен не существует.

— Возможно, нужно исследовать сложность вопроса. Я действовал не из любви к врагу, но чтобы помочь другу.

Тем не менее я сотрудничал с нашими врагами.

— Это упрямое самоистязание попахивает грехом гордыни.

Но я чувствую свою вину. Я сгораю со стыда.

Таким бесполезным образом я провел всю ночь. Когда забрезжил рассвет, я встал и, посмотрев в небо, попросил Волю помочь мне найти искупление в водах дома обновления в Джорслеме, в конце моего Паломничества. После чего пошел будить Олмейн.

3

В этот день Сухопутный мост был открыт, и мы присоединились к толпе, которая переходила из Тальи в Африк. Я переходил мост во второй раз. Годом ранее — а кажется, будто уже давным-давно — я шел противоположным путем, из Агюпта в Роум.

Для паломников из Эйропа в Джорслем есть два основных маршрута. Северный предполагает путь через Темные Земли к востоку от Тальи, паромную переправу в Станбуле и далее в обход западного побережья Асьи до Джорслема. Лично я предпочел бы этот маршрут, поскольку из всех великих городов мира я ни разу не был в старом Станбуле. Но Олмейн была там, когда проводила исследования в свою бытность Летописцем, и город ей не нравился. Поэтому мы двинулись южным маршрутом — через Сухопутный мост в Африк и вдоль берега великого озера Средизем, через Агюпт и окраины пустыни Арбы и далее к Джорслему.

Настоящий Пилигрим идет только пешком. Олмейн была от этого не в восторге, и, хотя обычно мы шли своими ногами, мы при первой же возможности пользовались колесным транспортом. Олмейн останавливала колесницы самым бесстыдным образом. Уже на второй день нашего путешествия она усадила нас на колесницу богатого купца, державшего путь к побережью. Он не собирался делиться своим роскошным средством передвижения с кем-либо, однако не смог устоять перед чувственным, глубоким, музыкальным голосом Олмейн, хотя тот исходил из-под бесполой решетки маски Пилигрима.

Купец путешествовал с шиком. Для него никакого завоевания Земли как будто не существовало, равно как и долгих столетий упадка Третьего Цикла. Его самоходная колесница была длиной в четыре человеческих роста и довольна широка: в ней могли с комфортом разместиться пять человек. Она защищала своих пассажиров от воздействий внешнего мира столь же надежно, как материнская утроба. Непосредственного обзора не было, только серия экранов, по команде показывающих картины того, что было снаружи. Температура никогда не отличалась от заданной нормы. Краны поставляли ликеры и более крепкие напитки. Имелся запас пищевых таблеток. Надувные диваны предохраняли путешественников от тряской дороги. Для освещения имелся рабосвет, подчинявшийся прихотям пассажиров. Рядом с главным диваном стоял нейрошлем, но я так и не узнал, возил ли Купец для личного пользования в глубинах машины заспиртованный мозг или же имел удаленный доступ к контактам резервуаров памяти городов, через которые он проезжал.

Напыщенный и дородный, он явно холил и лелеял свою плоть. Смуглый, с густым коком прилизанных маслом черных волос и тяжелым, пристальным взглядом, он упивался своей солидностью и властью над изменчивым внешним миром. Как мы потом узнали, он торговал продуктами питания с других миров, обменивая наши убогие товары на деликатесы с далеких звезд. Теперь он направлялся в Марсей, чтобы осмотреть груз галлюциногенных насекомых, недавно доставленных с одной из планет созвездия Пояса.

— Как вам моя машина? — спросил он, заметив наше изумление. Олмейн, также большая любительница роскоши, жадно разглядывала плотную внутреннюю обивку алмазной парчи. — Она принадлежала графу Перриса, — продолжил Купец. — Да-да, я имею в виду самого графа. Теперь они превратили его дворец в музей.

— Я знаю, — тихо сказала Олмейн.

— Это была его колесница. Предполагалось, что она станет частью музея, но я выкупил ее у одного продажного захватчика. Вы не знали, что они тоже бывают продажными? — от мощного хохота Купца чувствительная обивка на стенах машины с презрением дернулась.

— Это был возлюбленный прокуратора. Да-да, такие тоже есть. Он искал какой-то причудливый корень, который растет на одной из планет созвездия Рыб, нечто такое, что могло бы придать ему мужественности, ну, вы знаете, о чем я. И он узнал, что все поставки целиком в моих руках, и в конечном итоге мы с ним поторговались и ударили по рукам. Разумеется, мне пришлось слегка приспособить машину под мои вкусы. Видите ли, граф держал впереди четырех Кастратов, и двигатель работал на продуктах их метаболизма, иначе говоря, на тепловых дифференциалах.

Что ж, наверное, это неплохой способ, если вы граф, но в течение года он требует большого расхода Кастратов, и я подумал, что если буду делать то же самое, то такие вещи мне просто не по статусу. Это также могло привести к неприятностям с захватчиками. Поэтому я снял двигатель и заменил его на стандартный, сверхмощный с роликовым приводом, — действительно, тонкая работа, — и вы видите результат. Вам крупно повезло прокатиться в моей колеснице. Это потому, что вы Пилигримы. Обычно я никого не пускаю внутрь. Людям свойственно чувство зависти, а завистники опасны для человека, который добился в своей жизни успеха. Но Воля привела вас двоих ко мне. Держите путь в Джорслем, а?

— Да, — ответила Олмейн.

— Я тоже, но пока нет! Еще нет, спасибо! — Он похлопал себя по пузу. — Я отправлюсь туда, не сомневайтесь, когда почувствую себя готовым к обновлению, но это, да видит Воля, будет еще не скоро! Вы двое давно в паломничестве?

— Нет, — ответила Олмейн.

— Сдается мне, после завоевания многие подались в Пилигримы. Ну, я их не виню. Каждый из нас по-своему приспосабливается к переменам. Скажите, у вас есть с собой эти маленькие камни, какие обычно носят Пилигримы?

— Да, — сказала Олмейн.

— Не против, если я взгляну? Меня всегда привлекали такие вещицы. Был один торговец с планеты Темной Звезды — крошечный тощий ублюдок с кожей, похожей на липкую смолу, — так он предлагал мне десять квинталов таких камней. Сказал, что они настоящие, дарят вам настоящее общение с Волей, как у Пилигримов. Я сказал ему нет, я не собирался играть в игры с Волей. Есть вещи, которые лучше не делать, даже ради выгоды. Но потом я пожалел, что не сохранил хотя бы один в качестве сувенира. Я даже не прикоснулся к ним пальцем. — Он протянул руку к Олмейн. — Можно взглянуть?

— Нам нельзя давать звездный камень другим людям, — сказал я.

— Я никому не скажу, что ты мне позволишь!

— Это запрещено.

— Посмотри, здесь мы одни, это самое уединенное место на Земле, и…

— Пожалуйста. Ты просишь невозможное.

Его лицо потемнело, и я на миг подумал, что он остановит машину и прикажет нам выметаться, что не слишком расстроило бы меня. Я сунул руку в сумку и дотронулся до холодного шара, который мне вручили в начале моего паломничества. Прикосновение пальцев вызвало у меня слабые резонансы транса-соприкосновения с Волей, и я вздрогнул от удовольствия. Нет, ему ни в коем случае нельзя давать камень в руки. Впрочем, спор разрешился без происшествий. Купец, проверив нашу стойкость и получив твердый отказ, решил больше не настаивать.

Мы на всей скорости покатили к Марсею.

Купец был малоприятный человек, но даже ему было свойственно своеобразное грубое обаяние, и мы редко обижались на его слова. Будучи женщиной привередливой, прожившей большую часть своих лет в глянцевом уединении Зала Летописцев, Олмейн терпела его с большим трудом, нежели я, моя нетерпимость была притуплена целой жизнью странствий. Но даже она находила забавным, когда он хвастался своим богатством и влиянием, когда рассказывал о женщинах, которые ждали его на многих планетах, когда перечислял свои дома, и трофеи, и старшин гильдий, которые искали его совета, когда он бахвалился дружбой с бывшими Мастерами и Доминаторами. Он почти всегда говорил о себе и редко о нас, за что мы были благодарны. Однажды он спросил, как получилось, что два Пилигрима, он и она, странствовали вместе, подразумевая, что мы, должно быть, любовники. Мы согласились, что такое и вправду вещь редкая, и перешли к другой теме, но, как мне кажется, он по-прежнему был убежден в нашем нецеломудрии. Его сальные догадки ничего не значили ни для меня, ни, я полагаю, для Олмейн. Нас обоих обременяли куда более серьезные грехи.

Казалось, в отличие от нас жизнь нашего Купца не пострадала от захвата нашей планеты: он был так же богат, окружен комфортом и роскошью и был свободен в своих передвижениях. Но даже его присутствие захватчиков порой раздражало, чему мы стали свидетелями ночью недалеко от Марсея, когда нас остановили на заставе.

Уловив наше приближение, сканеры-шпионы подали сигнал прядильным машинам, и поперек дороги возникла золотая паутина. Датчики нашей колесницы тотчас обнаружили ее и немедленно просигнализировали нам о препятствии. На экранах появился десяток бледных человеческих фигур, столпившихся снаружи.

— Бандиты? — спросила Олмейн.

— Хуже, — ответил Купец. — Предатели. — Он нахмурился и повернулся к коммуникатору. — В чем дело? — требовательно спросил он.

— Выходите для досмотра.

— По чьему приказу?

— Прокуратора Марсея, — последовал ответ.

Это было неприятное зрелище: люди, выступавшие в роли дорожной полиции наших захватчиков. Но было неизбежно, что мы постепенно начали поступать к ним на службу, поскольку работы не было, особенно для тех, кто ранее состоял в оборонительных гильдиях. Купец начал сложный процесс распечатывания машины. Его лицо побагровело от ярости, но он был загнан в тупик, так как без досмотра нельзя было проехать сквозь сеть заставы.

— Я вооружен, — прошептал он нам. — Ждите внутри и ничего не бойтесь.

Он вышел наружу и вступил с охранниками дороги в длительные переговоры, из которых мы ничего не расслышали. Не иначе как переговоры эти зашли в тупик, и потребовалось вмешательство высшей власти. Внезапно появились три захватчика и, отогнав в сторону наемных часовых, окружили Купца. Его поведение тотчас изменилось: лицо сделалось подобострастным и хитрым, руки быстро задвигались в выразительных жестах, глаза заблестели. Он подвел троих захватчиков к машине, открыл ее и показал им обоих своих пассажиров. Захватчики явно не ожидали увидеть среди такой роскоши пару Пилигримов, но не стали требовать, чтобы мы вышли. После коротких дополнительных переговоров Купец присоединился к нам и вновь запечатал машину. Сеть была распущена, и мы покатили к Марсею.

Пока мы набирали скорость, он сыпал проклятиями.

— Знаете, как я бы разделался с этими длиннорукими тварями? — сказал он. — Все, что нам нужно, — это согласованный план. Ночь ножей: каждые десять землян берут на себя уничтожение одного захватчика. Мы бы прикончили их всех разом.

— Почему никто не организовал такое движение? — спросил я.

— Это работа Защитников, но одна их половина мертва, а вторая подалась к ним на службу. Организовывать сопротивление не моя работа. Но без него никак. Действовать надо партизанскими методами: подкрался к врагу и всадил в него нож. Вжик, и готово. Старые добрые методы первого цикла. Они никогда не теряли своей ценности.

— Но на их место прилетят новые захватчики, — хмуро заметила Олмейн.

— Поступить с ними точно так же!

— Они ответят нам огнем. Они уничтожат наш мир, — сказала она.

— Эти захватчики притворяются цивилизованными, мол, они гуманнее нас, — ответил Купец. — Такое варварство вмиг создало бы им дурную репутацию в миллионах миров. Нет, они не придут с огнем. Они просто устанут от необходимости вновь и вновь покорять, теряя столько своих людей. И они уйдут, и мы снова будем свободны.

— Так и не искупив наши древние грехи? — уточнил я.

— Ты о чем, старик? Ты о чем?

— Ни о чем.

— Вряд ли вы двое присоединитесь к нам, если мы нанесем им ответный удар, а?

— В прошлой жизни, — сказал я, — я был Наблюдателем, и я посвятил всего себя защите этой планеты от их вторжения. Я люблю наших новых хозяев ничуть не больше тебя, и хотел бы, чтобы они убрались отсюда. Но твой план не только не осуществим: он морально ущербен. Простое кровавое сопротивление разрушило бы план Воли, уготованный нам. Мы должны заслужить нашу свободу более благородным способом. Эти испытания ниспосланы нам не для того, чтобы мы могли набить руку в перерезании глоток врагов.

Купец с презрением посмотрел на меня и фыркнул:

— Как же я забыл! Ведь я разговариваю с Пилигримами. Ладно. Забудем. В любом случае я пошутил. Вдруг мир нравится тебе таким, какой он есть, откуда мне это знать.

— Нет, не нравится, — сказал я.

Он посмотрел на Олмейн. Я тоже, ожидая, что она скажет Купцу, что я уже сотрудничал с завоевателями. Но Олмейн, к счастью, промолчала, как будет молчать еще несколько месяцев до того проклятого дня на подходе к Сухопутному мосту, когда, злая на весь мир, она бросит мне в лицо упрек в моем единственном акте малодушия и вероломства.

Расставшись с нашим благодетелем в Марсее, мы переночевали в общежитии Пилигримов и на следующее утро отправились пешком вдоль побережья. И так мы шли, Олмейн и я, по приятным землям, кишащим захватчиками. Мы то брели пешком, то ехали в крестьянской роликовой повозке, иногда даже нас подвозили завоеватели. Войдя в Талью, мы обошли Роум стороной и повернули на юг. И, наконец, подошли к Сухопутному мосту, где нас ждала задержка и между нами вспыхнула ссора, после чего нам разрешили пройти по узкому песчаному языку, который соединяет разделенные озером континенты.

И, наконец, мы добрались до Африка.

4

В наш первый вечер на другой стороне, после длинного и пыльного перехода, мы забрели в грязноватую гостиницу, стоящую на берегу озера. Это была квадратная, практически без окон, побеленная каменная постройка с прохладным внутренним двориком. Большинство постояльцев, как и мы, похоже, были паломниками, но были здесь и представители других гильдий, главным образом Торговцы и Транспортеры. В угловой комнате проживал Летописец, которого Олмейн всячески избегала, хотя и не знала его лично. Просто ей не хотелось вспоминать о своей бывшей гильдии.

Среди тех, кто снимал здесь комнату, был и Перерожденец Бернальт. Согласно новым законам захватчиков Перерожденцы могли останавливаться в любой общественной гостинице, а не только в тех, которые были отведены специально для них. И все же было немного странно видеть его здесь. Мы прошли по коридору. Бернальт робко улыбнулся мне, как будто собрался заговорить снова, но улыбка тотчас погасла, как и свет в его глазах. Казалось, он понял, что я не готов принять его дружбу. Или же просто вспомнил, что законы их гильдии запрещают Пилигримам любое общение с такими, как он. Это требование никто не отменял.

Мы с Олмейн поужинали наваристым супом и рагу. Потом я проводил ее до ее комнаты и уже собрался пожелать ей спокойной ночи, как вдруг она сказала:

— Погоди. Давай проведем наш вечерний ритуал вместе.

— Люди видели, как я вошел в твою комнату, — сказал я. — Если я задержусь в ней, они будут шептаться.

— Тогда мы пойдем к тебе!

Она выглянула в коридор. Ни души: она схватила меня за руку, и мы поспешили в мою комнату.

— Твой звездный камень, вынимай его! — сказала она, закрыв и запечатав за нами кособокую дверь.

Я извлек камень из складок моих одежд. Она достала свой, и наши пальцы сомкнулись вокруг них.

На протяжении всего паломничества этот камень дарил мне утешение. С тех пор, как я в последний раз вошел в транс Наблюдателя, утекло немало времени, но я так и не смирился с утратой этой своей старой привычки. Звездный камень предлагал замену тому экстазу, который охватывал меня в моменты Бдения.

Звездные камни происходят с одной из далеких планет — затрудняюсь сказать, с какой именно — и могут быть получены только путем обращения в гильдию. Камень сам определяет, можете ли вы быть Пилигримом. Ибо он испепелит руку того, кого посчитает недостойным облачиться в одежды пилигрима.

Говорят, что все без исключения вступающие в гильдию Пилигримов с опаской впервые берут в руки камень.

— Когда тебе дали твой, — спросила Олмейн, — ты волновался?

— Еще как.

— Я тоже.

Мы ждали, когда камни подействуют на нас. Я крепко сжимал свой. Темный, сияющий, более гладкий, чем стекло, он светился в моих руках, словно гранула льда, и я чувствовал, как настраиваюсь на воздействие Воли.

Сначала обострилось восприятие всего, что меня окружало. Каждая трещина в стенах древней гостиницы теперь казалась горной расщелиной. Тихое стенание ветра снаружи переросло в резкий вой. В тусклом свете лампы я различал цвета за пределами спектра.

Качество транса от звездного камня в целом мало отличалось от того, в какой некогда вводили меня мои инструменты. Тогда я тоже покидал свое тело. Пребывая в состоянии Бдения, я оставлял свою земную личность, чтобы устремиться на невероятной скорости в невероятные глубины пространства, четко воспринимая все мироздание, и это было максимальное приближение к божественности, какое только дано человеку. Звездный камень не открывал мне тех конкретных данных, какие дарил мне транс Наблюдателя.

Находясь под его воздействием, я ничего не видел и не мог определить, где я нахожусь. Я знал только, что, когда я поддавался его воздействию, меня поглощало нечто большее, нежели я сам, и что я был в прямом контакте с матрицей вселенной. Можете назвать это общением с Волей.

Как будто издалека, я услышал, как Олмейн сказала:

— Ты веришь тому, что некоторые люди говорят об этих камнях? Что нет никакого слияния, что это электрический обман?

— У меня нет теории на этот счет, — ответил я. — Причины интересуют меня в меньшей степени, чем следствия.

Скептики говорят, что звездные камни — это не что иное, как петли, которые, многократно усилив, возвращают излучения человеческого мозга обратно в него же. Эти насмешники считают, что удивительная бесконечная сущность, с которой человек вступает в контакт, — это просто громоподобные повторения одиночного электрического импульса под сводом собственного черепа Пилигрима. Может быть. Может быть.

Олмейн протянула руку с зажатым в ней камнем.

— Когда ты был среди Летописцев, Томис, — сказала она, — ты изучал историю ранней религии? Человек всегда искал единения с бесконечным. Многие религии — не все — вселяли надежду на такое божественное слияние.

— Этой цели также служили наркотики, — пробормотал я.

— Некоторые наркотики, да, особо ценимые за их способность мгновенно дарить человеку ощущение единства со Вселенной. Эти звездные камни, Томис, всего лишь последние в длинной цепочке устройств для преодоления величайшего из проклятий человека, а именно заключения каждой отдельной души в одном-единственном теле. Наша ужасная изоляция друг от друга и от самой Воли — такого не пережили бы большинство рас Вселенной. Похоже, это уникальное качество нас, людей.

Ее голос сделался приглушенным, неясным. Она говорила дальше, делясь со мной мудростью, которую обрела у Летописцев, но смысл ее слов ускользал от меня. Я всегда быстрее, чем она, входил в транс благодаря моим навыкам Наблюдателя, и часто ее последние слова не откладывались в моей памяти.

Той ночью, как и в другие, я взял свой камень и, ощутив его холод, закрыл глаза. Я тотчас услышал отдаленный звон могучего гонга, плеск волн на неведомом берегу, шепот ветра в чужом, далеком лесу. И ощутил призыв. И покорился. И вошел в транс. И отдал себя Воле.

И проскользнул сквозь слои моей жизни, сквозь мои юные и средние годы, мои странствия, мои старые любови, мои мучения, мои радости, мои нелегкие последующие годы, мои измены, мои недостатки, мои печали, мои несовершенства. И освободился от самого себя. Избавиться от своего «я». И слился с миром, став одним из тысяч Пилигримов, а не только Олмейн рядом со мной, но многих других странствующих по горам Хинда и пескам Арбы Пилигримов, возносящих молитвы в Асье, Палаше и Стралье, Пилигримов, бредущих в Джорслем в паломничестве, которое для некоторых длится месяцы, для некоторых — годы, а для некоторых не завершается никогда. И разделил со всеми ними момент погружения в Волю. И увидел во тьме на горизонте пурпурный свет. Он с каждым мигом усиливался, пока не стал всеобъемлющим алым сиянием. И я вошел в него, недостойный, нечистый, в ловушке плоти, целиком и полностью отдаваясь в его объятия и не желая ничего другого, кроме этого избавления от самого себя. И был очищен. И очнулся в одиночестве.

5

Я хорошо знал Африк. В годы молодости я много лет прожил в темном сердце континента. Но затем мною овладела охота к перемене мест, и я в конце концов покинул те края и отправился на север, в Агюпт, где древние реликвии Первого Цикла сохранились лучше, чем где-либо еще. Впрочем, в те времена древность меня не интересовала. Я вел свои наблюдения и бродил с места на место, поскольку Наблюдателю не нужно сидеть на одном месте. Я уже вновь собрался отправиться в странствия, когда случай свел меня с Авлуэлой, и я ушел из Агюпта в Роум, а затем в Перрис.

Теперь я вернулся сюда с Олмейн. Мы держались близко к побережью и избегали песчаных пустошей. Будучи Пилигримами, мы могли не опасаться большинства превратностей путешествия: мы никогда не остались бы голодными или без крова даже там, где не было странноприимного дома нашей гильдии, и все относились к нам с уважением. Великолепная красота Олмейн, возможно, таила в себе опасность, ибо она путешествовала лишь в сопровождении сморщенного старика, но за маской и в одеждах Пилигрима она была в безопасности. Мы снимаем маску крайне редко и никогда там, где нас могут увидеть.

Я не питал иллюзий относительно моей важности для Олмейн. Для нее я был просто частью дорожного снаряжения — кем-то, кто помогал ей в ритуалах, находил для нее жилье и всячески облегчал и скрашивал ей утомительный путь. Эта роль меня устраивала. Я знал, что она опасная женщина, подверженная странным прихотям и непредсказуемым фантазиям. Тесные отношения с ней были мне ни к чему.

Ей не хватало чистоты Пилигрима. Хотя она и прошла испытание звездным камнем, она не одержала победы — как то положено Пилигриму — над своей плотью. Иногда она на полночи или даже дольше тайком исчезала куда-то, и я представлял себе, как она лежит, без маски, в каком-нибудь переулке, задыхаясь в потных объятьях какого-нибудь Сервитора. Это было полностью ее личное дело. По возвращении я никогда не спрашивал ее об этих отлучках.

В наших комнатах она тоже не слишком заботилась о своей добродетели. Мы ни разу не делили с ней комнату — такие вещи строжайше запрещены в общежитиях Пилигримов, но обычно мы занимали соседние комнаты, и она вызывала меня к себе или сама приходила ко мне, когда ей это взбредало в голову. При этом она часто бывала раздета. Однажды ночью в Агюпте она достигла высот гротеска, когда я застал ее в одной только маске, и вся ее блестящая белая плоть опровергала назначение бронзовой решетки, скрывавшей ее лицо. Лишь однажды ей, похоже, подумалось, что когда-то я был достаточно молод, чтобы испытывать желание.

— Интересно, как ты будешь выглядеть после обновления в Джорслеме? — сказала она, окинув взглядом мое тощее, сморщенное тело. — Я пытаюсь представить тебя молодым, Томис. Ты доставишь мне удовольствие?

— Я доставлял удовольствие в свое время, — уклончиво сказал я.

Олмейн не любила зной и сухость Агюпта. Мы шли главным образом ночью, а дневную жару пережидали под крышей очередного странноприимного дома. Дороги были многолюдны в любое время суток. Поток Пилигримов в сторону Джорслема был особенно мощным. Мы с Олмейн размышляли о том, сколько времени нам придется ждать, прежде чем мы получим доступ к водам обновления.

— Ты когда-нибудь уже проходил обновление? — спросила она.

— Никогда.

— Я тоже. Говорят, там принимают не всех желающих.

— Обновление — это привилегия, а не право, — сказал я.

— Многим в нем отказывают.

— Насколько мне известно, — добавила Олмейн, — что не все, кто входит в священные воды, успешно обновляются.

— Я мало что знаю об этом.

— Некоторые, вместо того чтобы омолодиться, стареют. Некоторые слишком быстро молодеют и гибнут. Есть риски.

— Ты бы пошла на такой риск?

Она рассмеялась:

— Только дурак будет колебаться.

— Но ты пока не нуждаешься в обновлении, — заметил я.

— Насколько я помню, тебя отправили в Джорслем ради очищения твоей души, а не тела.

— В Джорслеме я позабочусь и о своей душе тоже.

— Но ты говоришь так, будто дом обновления — единственная святыня, которую ты намерена посетить.

— Она самая важная, — сказала Олмейн и, встав, сладострастно изогнула свое тело. — Да, я должна искупить мои грехи. Но неужели ты думаешь, что я иду в Джорслем только ради моего духа?

— Да, я так думал, — признался я.

— Ты! Ты стар и немощен! Вот кому нужно позаботиться о своем духе и плоти. Впрочем, я не против сбросить несколько лет. Совсем немного. Восемь, десять, всего лишь. Годы, которые я потратила на этого дурака Элегро. Мне не нужно полное обновление. Ты прав: я все еще в расцвете красоты. — Ее лицо омрачилось. — Но если город полон Пилигримов, возможно, меня вообще не впустят в дом обновления! Скажут, что я-де еще слишком молода — велят мне вернуться лет через сорок-пятьдесят. Скажи, Томис, они поступят так со мной?

— Трудно сказать.

Она задрожала.

— Тебя точно впустят. Ты уже ходячий труп — тебя наверняка обновят! Но я… Томис, я не позволю им выставить меня вон! Клянусь, я проникну внутрь, даже если ради этого мне придется не оставить от Джорслема камня на камне!

Я про себя задался вопросом, была ли ее душа в том состоянии, какое требуется от кандидата на обновление? Когда кто-то вступает в ряды Пилигримов, от него ждут смирения. Но у меня не было ни малейшего желания испытать на себе ярость Олмейн, и я промолчал. Возможно, несмотря на ее недостатки, ее все же допустят в дом обновления. У меня же имелись свои проблемы. Если Олмейн двигало исключительно тщеславие, то мои цели были иные. Я долго странствовал и совершил немало разных поступков, и не все они были образцами добродетели. Пожалуй, в священном городе мне в первую очередь требовалось очистить мою совесть, нежели сбросить с себя груз прожитых лет.

Или в этом мною тоже двигало тщеславие?

6

Через несколько дней к востоку от того места, когда мы с Олмейн шли по выжженной зноем местности, к нам бросились деревенские дети и в страхе и волнении затараторили, дергая нас за одежды.

— Пожалуйста, придите! — кричали. — Пилигримы, придите!

Олмейн посмотрела на них с недоуменным раздражением.

— Что они говорят, Томис? Я не могу понять их проклятый агюптский акцент!

— Они хотят, чтобы мы им помогли, — сказал я и выслушал их крики. — В их деревне, — продолжил я, — вспышка болезни кристаллизации. Они хотят, чтобы мы попросили Волю смилостивиться над страдальцами.

Олмейн отпрянула. Я представил брезгливую гримасу под ее маской. Она взмахнула руками, чтобы дети не прикасались к ней.

— Мы не можем пойти туда! — сказала она мне.

— Мы должны.

— Но мы спешим! Джорслем переполнен. Я не хочу терять время в какой-то захудалой деревне.

— Мы нужны им, Олмейн.

— Разве мы лекари?

— Мы Пилигримы, — тихо сказал я. — И наши привилегии вытекают из наших обязательств. Если мы имеем право рассчитывать на гостеприимство всех, кого мы встречаем на нашем пути, мы также должны отдать наши души в распоряжение страждущих. Идем.

— Я никуда не пойду!

— Как это прозвучит в Джорслеме, когда ты будешь рассказывать о себе, Олмейн?

— Это гадкая болезнь. Что, если мы ее подцепим?

— Это тебя беспокоит? Положись на Волю! Как ты можешь ожидать обновления, если твоей душе недостает благодати?

— Что б тебе сгнить, Томис, — сказала она убитым голосом. — И когда только ты сделался таким благочестивым? Ты делаешь это нарочно, из-за тех слов, что я наговорила тебе на Сухопутном мосту. В тот глупый момент я насмехалась над тобой, и теперь в отместку ты готов подвергнуть нас обоих ужасной опасности. Не делай этого, Томис!

Я пропустил ее обвинение мимо ушей.

— Дети напуганы, Олмейн. Подожди меня здесь или ступай в следующую деревню и жди меня в тамошнем общежитии.

— Не бросай меня одну посреди пустыни!

— Я должен идти к больным, — твердо сказал я.

В конце концов, она пошла со мной — думаю, не из-за внезапного желания помочь, а скорее из-за страха, что ее эгоистичный отказ может неким образом навредить ей в Джорслеме. Вскоре мы пришли в деревню, крошечную и убогую, потому что Агюпт лежит усыпленный зноем и почти не меняется тысячелетиями. Контраст с оживленными городами южной части Африка — городами, которые процветают благодаря производству предметов роскоши на своих огромных мануфактурах, — огромен. Дрожа от жары, мы последовали за детьми в дома больных.

Болезнь кристаллизации мы получили в качестве «подарка» от звезд. Не многие из болезней инопланетных пришельцев передаются землянам, но из миров созвездия Копья пришел этот недуг, принесенный инопланетными туристами, и болезнь обосновалась среди нас. Случись это в славные дни Второго Цикла, мы бы искоренили ее за один день, но теперь наши навыки притупились, и ни один год не проходит без вспышки. Когда мы вошли в первую из глинобитных хижин, в которых лежали жертвы, Олмейн была явно напугана.

Для того, кто заразился этой болезнью, надежды нет. Остается лишь надеяться на то, что она пощадит здоровых. И к счастью, это не очень заразная болезнь. Она коварна, она передается неизвестным образом, часто не переходит даже от мужа к жене и вместо этого прыгает в дальний конец города, а порой и в другую страну.

Первый ее симптом — шелушение кожи, зуд, перхоть на одежде, воспаление. Затем по мере вымывания кальция следует слабость в костях. Тело становится мягким и резиноподобным, но это все еще ранняя фаза. Вскоре наружные ткани затвердевают. На роговице глаз образуются толстые матовые мембраны. Ноздри закрываются и наглухо слипаются, кожа становится грубой, шершавой. В этой фазе заболевания распространено ясновидение. У страдальца проявляются таланты Сомнамбулиста, и он произносит пророчества. Душа может часами блуждать, отделяясь от тела, хотя жизненные процессы продолжаются. Затем, в течение двадцати дней после начала болезни, происходит кристаллизация. В то время как скелетная структура растворяется, кожа идет трещинами, покрываясь геометрическим орнаментом кристаллов.

В это время жертва смотрится довольно красиво — этакая точная копия себя сплошь в драгоценных камнях. Кристаллы светятся ярким внутренним светом, фиолетовым, зеленым, красным. Их острые грани час от часа образуют новые углы. Малейшее освещение в комнате заставляет кожу страдальца играть сияющими отражениями, которые слепят и радуют глаз. Все это время внутри тело меняется, как будто образуя некую странную куколку. Чудесным образом на каждом этапе трансформации жизненно важные органы продолжают функционировать, хотя в кристаллической фазе жертва больше не способна общаться с другими и, возможно, даже не догадывается об изменениях в себе. В конечном итоге метаморфоза достигает внутренних органов, и тогда конец близок. Инопланетная инфекция не в состоянии изменить их, не убив при этом своего хозяина. Кризис наступает быстро: короткая судорога, последний выброс энергии по нервной системе кристаллизованного, тело на миг изгибается дугой, что сопровождается нежными дребезжащими звуками подрагивающего стекла, и все заканчивается. На планете, откуда пришла эта зараза, кристаллизация — не болезнь, а обыкновенная метаморфоза, результат тысячелетней эволюции в направлении симбиотических отношений. К сожалению, у землян такой эволюционной подготовки не было, и агент изменений неизменно приводит своего напарника к смертельному исходу.

Поскольку процесс необратим, мы с Олмейн не могли здесь ничем помочь, кроме как предложить утешение этим невежественным, напуганным людям. Я тотчас понял, что болезнь захватила эту деревню некоторое время назад. Тут были люди на всех ее стадиях, от первой сыпи до окончательной кристаллизации. Они все лежали в хижине в зависимости от стадии заражения. Слева от меня был мрачный ряд новых жертв, пребывающих в полном сознании — глядя на ужасы, которые ожидали их, они остервенело чесали зудящие руки. Вдоль задней стены стояли пять коек, на которых лежали больные в шелудивой и пророческой фазе. Справа от меня были жертвы в разной степени кристаллизации, а прямо напротив — венец всей этой жуткой картины — тот, кто доживал последние часы своей жизни. Его тело, сплошь покрытое ложными изумрудами, рубинами и опалами, играло и переливалось болезненной красотой. Он едва мог пошевелиться: — закованный в сияющий панцирь, он был погружен в некий экстатический сон, познав в конце своих дней большую страсть и больший восторг, чем за все свои суровые крестьянские годы.

Олмейн отпрянула от двери.

— Это ужасно, — прошептала она. — Я не войду туда!

— Мы должны. Это наш долг.

— Я никогда не хотела быть Пилигримом!

— Ты хотела искупления, — напомнил я ей. — Его нужно заработать.

— Мы заразимся!

— Воля может заразить нас где угодно, Олмейн. Болезнь всегда настигает случайных жертв. Здесь внутри мы подвергаем себя не большей опасности, чем в Перрисе.

— Тогда почему в этой деревне так много жертв?

— Эта деревня чем-то прогневала Волю.

— Как гладко ты мелешь всякую мистику, Томис, — с упреком сказала она. — Похоже, я ошиблась в тебе. Я думала, ты разумный человек. Этот твой фатализм коробит.

— Я видел, как пал мой мир, — возразил я. — Я видел, как пал принц Роума. Бедствия порождают такой взгляд на вещи. Пойдем, Олмейн.

Мы вошли, Олмейн — с явной неохотой. Теперь страх охватил и меня, но я не подал виду. Я был почти самодоволен в своем благочестии, споря с прекрасной женщиной-Летописцем, моей спутницей, но я не мог отрицать, что в эти мгновения в моих жилах бурлил страх.

Я мысленно приказал себе сохранять спокойствие. Искупления бывают разные, сказал я себе. Если эта болезнь станет источником моего, так тому и быть.

Возможно, когда мы вошли, Олмейн пришла к такому же решению, или же присущая ей склонность к драматизму вынудила ее сыграть ненавистную роль сестры милосердия. Она вместе со мной обошла больных. Склонив головы и держа в руках камни, мы прошли от матраса к матрасу. Мы произносили слова успокоения. Мы улыбались, когда новые больные просили у нас ободрения. Мы предлагали молитвы. Остановившись перед девушкой во второй фазе болезни, чьи глаза уже покрылись роговой тканью, Олмейн встала на колени и коснулась своим звездным камнем ее чешуйчатой щеки. Девушка бормотала какие-то пророчества, но мы, к сожалению, не поняли, на каком языке.

Наконец, мы подошли к больному в последней стадии, закованному в его великолепный сияющий саркофаг. Странным образом я почувствовал, что очистился от страха, как и Олмейн. Мы долго молча стояли перед этим гротескным зрелищем, а затем она прошептала:

— Как ужасно! Как чудесно! Как красиво!

Нас ждали еще три хижины вроде этой.

У дверей каждой толпились местные жители. Когда мы по очереди выходили из каждой хижины, здоровые окружали нас, цепляясь за полы наших одежд, яростно требуя, чтобы мы заступились за них перед Волей. В ответ мы говорили им такие слова, какие казались уместными и не слишком неискренними. Те, что лежали в хижинах, безучастно слушали нас, как будто уже поняли, что надежды для них нет. Те, что ждали снаружи, еще не затронутые болезнью, внимали каждому нашему слову. Староста деревни, вернее, исполняющий обязанности старосты — настоящий вождь кристаллизовался, — снова и снова благодарил нас, как будто мы сделали что-то реальное. По крайней мере, мы дали утешение, что невозможно было презирать.

Выйдя из последнего лазарета, мы увидели тощую фигуру, с расстояния наблюдавшую за нами, — Перерожденца Бернальта. Олмейн локтем толкнула меня в бок.

— Эта тварь следует за нами, Томис. Всю дорогу от Сухопутного моста!

— Он также идет в Джорслем.

— Да, но почему он остановился здесь? В этом ужасном месте?

— Тише, Олмейн. Будь вежлива с ним.

— С Перерожденцем?

Бернальт подошел к нам. Одет он был в мягкую белую робу, слегка смягчавшую его уродливую внешность. Печально кивнув в сторону деревни, он сказал:

— Какая страшная трагедия! Воля немилосердна к этому месту.

Он объяснил, что прибыл сюда несколько дней назад и встретил друга из своего родного Найруба. Я было решил, что он имел в виду еще одного Перерожденца, но нет, друг Бернальта был Хирургом, сказал он, который задержался здесь, чтобы по возможности облегчить страдания заболевших жителей деревни. Дружба между Перерожденцем и Хирургом показалась мне весьма странной, а Олмейн — возмутительной, и она не стеснялась выражать свою неприязнь к Бернальту.

Из одной из хижин, сжимая изуродованные руки, вышла частично кристаллизовавшаяся фигура. Бернальт шагнул вперед и бережно направил больного обратно внутрь.

— Бывают случаи, когда человек искренне рад, что он Перерожденец, — сказал он, вернувшись к нам. — Эта болезнь не влияет на нас. — Его глаза внезапно блеснули. — Я навязываюсь вам, Пилигримы? Ваши лица кажутся каменными за вашими масками. Я не собираюсь делать вам ничего плохого… мне уйти?

— Конечно, нет, — сказал я, покривив душой. Его общество вселяло в меня беспокойство. Возможно, обычное презрение к Перерожденцу тоже было заразой, и она наконец настигла меня. — Останься ненадолго. Я бы предложил тебе пойти с нами в Джорслем, но, как ты знаешь, это нам строго запрещено.

— Разумеется. Я все понимаю. — Он был хладнокровно учтив, но клокотавшая в нем горечь кипела слишком близко к поверхности. Большинство Перерожденцев — это тупые полузвери, не способные понять, насколько они омерзительны в глазах нормальных людей, но Бернальт явно обладал мучительным даром понимания.

— А вот и мой друг, — с улыбкой сказал он, указывая в сторону.

К нам подошли три фигуры. Одна из них оказалась Хирургом, упомянутым Бернальтом, — стройный темнокожий мужчина со спокойным голосом, усталым взглядом и редкими желтоватыми волосами. С ним были чиновник из числа захватчиков и еще один пришелец с другой планеты.

— Я слышал, что сюда призвали двух Пилигримов, — сказал оккупант. — Я благодарен вам за утешение, какое вы смогли дать этим страдальцам. Я Покоритель Земли номер Девятнадцать. Этот район находится под моим руководством. Не желаете стать моими гостями за ужином этим вечером?

Лично я сомневался, стоит ли нам принимать гостеприимство захватчиков. Олмейн внезапно сжала в кулаке звездный камень, и я понял, что она тоже колеблется. Покоритель Земли номер Девятнадцать, похоже, с нетерпением ждал нашего согласия. Он был не так высок, как большинство представителей его расы, и его непомерно длинные руки свисали ниже колен. Под палящим солнцем Агюпта его толстая восковая кожа слегка лоснилась, хотя он и не потел.

— Не стесняйтесь, — сказал Хирург, прерывая неловкое, напряженное молчание. — В этой деревне мы все братья. Ждем вас сегодня вечером, договорились?

И мы отправились в гости. Покоритель Земли номер Девятнадцать занимал виллу на берегу озера Средизем. В ясном свете позднего вечера я подумал, что могу разглядеть слева от меня Сухопутный мост и даже Эйроп на противоположной стороне озера. Нам прислуживали члены гильдии Сервиторов, которые принесли нам во внутренний дворик прохладительные напитки. У захватчика была многочисленная прислуга, вся из землян. Для меня это стало еще одним свидетельством того, что большинство населения воспринимало завоевание как свершившийся факт. За напитками и беседами мы просидели до самого вечера, пока танцующие вспышки небесного сияния не возвестили нам наступление ночи.

Перерожденец Бернальт весь вечер держался в стороне. Возможно, в нашем обществе он чувствовал себя неловко. Олмейн тоже держалась хмуро и замкнуто. В охваченной болезнью деревне ею овладела странная смесь ужаса и восторга. Присутствие же на званом ужине Бернальта погрузило ее в молчание: она понятия не имела, как ей сохранять учтивость в присутствии Перерожденца. Захватчик, наш хозяин, был галантен и внимателен и пытался избавить ее от дурного настроения. Мне уже доводилось видеть галантных завоевателей прежде. Я странствовал с тем, кто накануне завоевания выдавал себя за землянина, Перерожденца Гормона. Этот, Покоритель Земли номер Девятнадцать, был в своем родном мире поэтом.

— Мне не дает покоя вопрос, — сказал я, — как, будучи поэтом, вы одновременно можете участвовать в оккупации.

— Любой опыт идет на пользу искусству, — ответил Покоритель Земли номер Девятнадцать. — Я стремлюсь к познанию самого себя. В любом случае я не воин, а администратор. Что странного в том, что поэт может быть администратором или администратором-поэтом? — Он рассмеялся. — Среди ваших многочисленных гильдий нет ни одной гильдии Поэтов. Почему?

— Есть Коммуниканты, — сказал я. — Они служат своей музе.

— Но религиозным образом, — возразил он. — Они толкователи Воли, а не их собственных душ.

— И то и другое неразделимо. Стихи, которые они слагают, вдохновлены высшей силой, но исходят из сердец их создателей, — сказал я.

Похоже, мои слова его не убедили, потому что он сказал:

— То есть, если я правильно тебя понял, ты утверждаешь, что вся поэзия по своей сути религиозна. Но то, что сочиняют ваши Коммуниканты, слишком узко по своей тематике. Ваша поэзия воспевает исключительно покорность перед лицом Воли.

— Это парадокс, — сказала Олмейн. — Воля охватывает все, вы же говорите, что тематика поэзии наших Коммуникантов ограничена.

— Для поэзии существуют и другие темы, помимо слияния с Волей, друзья мои. Любовь человека к человеку, радость защиты своего дома, чудо стоять нагим под пылающими звездами… — Захватчик улыбнулся. — Не потому ли Земля пала так быстро, что ее единственные поэты были поэтами покорности судьбе?

— Земля пала, — вмешался Хирург, — потому что Воля потребовала, чтобы мы искупили грех, совершенный нашими предками, когда они отнеслись к вашим предкам как к животным. Качество нашей поэзии тут ни при чем.

— Воля распорядились, что вы проиграли нам в наказание, а? Но если Воля всемогуща, то кто, как не она, попустила грех ваших предков, который в свою очередь сделал наказание необходимым. А? А? Воля играет в игры сама с собой? Вам видна вся трудность веры в божественную силу, которая определяет все события? Где элемент выбора, который придает смысл страданию? Ввести вас в грех, а затем ради его искупления заставить вас потерпеть поражение? Лично мне это кажется полной бессмыслицей. Простите мне мое богохульство.

— Вы неправильно понимаете, — возразил Хирург. — Все, что произошло на этой планете, — это часть процесса нравственного воспитания. Воля не формирует каждое событие, большое или малое. Она обеспечивает событиям исходный материал и позволяет нам действовать по собственному усмотрению.

— Например?

— Воля наделила землян навыками и знаниями. Во времена Первого Цикла мы стремительно поднялись из дикости. Во Втором Цикле мы достигли величия. И в этот наш момент величия гордыня вскружила нам головы, и мы решили превзойти самих себя.

Под предлогом «изучения» мы держали в неволе разумные существа с других планет, хотя на самом деле нами двигало высокомерное желание позабавиться. Мы играли с климатом собственной планеты, пока океаны не слились в один, континенты ушли под воду, а наша старая цивилизация была уничтожена. Так Воля показала нам границы наших желаний.

— Мне еще больше не нравится эта ваша темная философия, — сказал Покоритель Земли номер Девятнадцать. — Я…

— Позвольте мне закончить, — перебил его Хирург. — Коллапс Второго Цикла был наказанием за нашу гордыню. Поражение Третьего Цикла, какое нам нанесли вы, пришельцы с далеких звезд, — не что иное, как завершение этого более раннего наказания, но и начало новой фазы. Вы инструменты нашего искупления. Подвергнув нас окончательному унижению завоевания, вы тем самым бросили нас на самое дно колодца наших бедствий. Теперь мы обновляем наши души. Закаленные невзгодами, мы начинаем расправлять плечи.

Я с удивлением посмотрел на Хирурга. Тот излагал мысли, не дававшие мне покоя на всем пути в Джорслем, мысли об искуплении, как личном, так и для всего человечества. Наверное, зря я почти не обращал внимания на него раньше.

— Позвольте мне сказать, — внезапно подал голос Бернальт. Это были его первые слова за несколько часов.

Мы все посмотрели на него. Пигментированные полосы на его лице пылали — признак того, что он взволнован.

— Мой друг, — сказал он, кивком указав на Хирурга, — ты говоришь об искуплении для землян. Ты имеешь в виду всех землян или только членов гильдий?

— Конечно, всех, — мягко ответил Хирург. — Разве мы не все в равной степени покорены?

— Однако мы не равны в других вещах. Возможно ли искупление грехов для планеты, которая заставляет миллионы своих людей быть изгоями? Разумеется, я имею в виду себе подобных.

Когда-то давно мы согрешили, думая, что боремся против тех, кто создал нас монстрами. Мы пытались отнять у вас Джорслем, и за это были наказаны, и наше наказание длится вот уже тысячу лет. Мы все еще изгои, не так ли? Где все это время была наша надежда на искупление? Можете ли вы, члены гильдий, считать себя очищенными и добродетельными благодаря вашим недавним страданиям, если вы по-прежнему унижаете нас?

Его речи явно пришлись Хирургу не по душе:

— Ты говоришь опрометчиво, Бернальт. Я знаю, что у Перерожденцев есть свои обиды. Но вы, как и я, знаете: время вашего избавления близко. В грядущие дни ни один землянин не будет презирать вас, и вы будете стоять плечом к плечу с нами, когда мы все вернем себе свободу.

Бернальт потупил глаза:

— Прости меня, мой друг. Конечно, конечно, ты говоришь правду. Я слишком увлекся. Жара… это великолепное вино… и я наговорил глупостей!

— Вы говорите мне, что формируется некое движение сопротивления, которое вскоре изгонит нас с вашей планеты? — спросил Покоритель Земли номер Девятнадцать.

— Я говорю лишь абстрактно, — сказал Хирург.

— Я думаю, что ваше движение сопротивления также будет чисто абстрактным, — спокойно ответил захватчик. — Прости меня, но я вижу мало сил у планеты, которую можно покорить всего за одну ночь. Мы ожидаем, что наша оккупация Земли будет длительной и почти не встретит сопротивления. За те месяцы, что мы провели здесь, мы не заметили никаких признаков усиления враждебности к нам. Наоборот, нас здесь все больше привечают.

— Это часть процесса, — сказал Хирург. — Как поэт, вы должны понимать, что слова несут в себе самые разные смыслы. Нам нет нужды свергать наших инопланетных повелителей, чтобы освободиться от них. Надеюсь, это звучит поэтично для вас?

— Великолепно, — ответил Покоритель Земли номер Девятнадцать, вставая. — А сейчас приглашаю вас всех к ужину.

6

Увы, к этой теме так и не удалось вернуться. Философскую дискуссию трудно поддерживать за обеденным столом. Да и наш хозяин, похоже, чувствовал себя не слишком комфортно, слушая этот анализ судеб Земли. Он быстро обнаружил, что до своего превращения в Пилигрима Олмейн была Летописцем, и после этого переключил свой интерес на нее: расспрашивал ее о нашей истории и о нашей древней поэзии. Как и большинство захватчиков, он питал сильное любопытство к нашему прошлому.

Олмейн оттаяла и подробно рассказала ему о своих исследованиях в Перрисе. Она со знанием дела говорила о нашем скрытом прошлом. Покоритель Земли номер Девятнадцать время от времени вставлял весьма разумный, хорошо информированный вопрос. Тем временем мы ужинали деликатесами разных миров, возможно, поставленных тем самым толстым, напыщенным купцом, который подвез нас из Перриса в Марсей. На вилле было прохладно, а Сервиторы — само внимание. Эта несчастная, зачумленная инопланетной заразой деревня всего в получасе ходьбы отсюда вполне могла находиться в другой галактике, настолько далека она была от нашей вечерней беседы.

Когда мы утром покинули виллу, Хирург попросил разрешения присоединиться к нашему паломничеству.

— От меня никакой пользы здесь больше нет, — пояснил он. — Узнав о вспышке болезни, я приехал сюда из моего дома в Найрубе и пробыл здесь много дней, больше утешая, нежели исцеляя. Теперь меня зовут в Джорслем. Однако если ваши обеты запрещают вам иметь спутников…

— Отнюдь, так что пойдем с нами, — сказал я.

— Со мной будет еще один человек, — сказал нам Хирург.

Он имел в виду третьего, который встретил нас в деревне: загадочный инопланетянин, который в нашем присутствии не проронил ни слова. Это было сплюснутое существо в форме шипа, ростом чуть выше человека, установленное на угловатую треногу. Происходил этот пришелец с одной из планет в созвездии Золотой Спирали. Его кожа была грубой и ярко-красной, а с трех сторон от вершины конической головы вниз спускались вертикальные ряды полупрозрачных овальных глаз. Я никогда не видел такого существа раньше.

По словам Хирурга, он прибыл на Землю с миссией по сбору данных и уже исходил большую часть Асьи и Стральи. Теперь его путь пролегал по землям вокруг озера Средизем. После посещения Джорслема он собирался направить свои стопы в крупные города Эйропа. Серьезный, он раздражал своей вечной бдительностью, ни разу не моргнув своими многочисленными глазами и не комментируя то, что видели эти глаза. Он казался скорее некой странной машиной, этаким источником информации для резервуара памяти, а не живым существом. Но в целом он не представлял для нас угрозы, и его вполне можно было взять с собой в священный город.

Хирург попрощался со своим другом-Перерожденцем, который в одиночестве пошел впереди нас, и в последний раз навестил зараженную деревню. Мы остались. В нашем посещении не было никакого смысла. Когда он вернулся, лицо его было мрачным.

— Четыре новых случая, — сказал он. — Вся деревня погибнет. На Земле еще ни разу не было вспышки такого рода — такой концентрированной эпидемии.

— Что-то новое, да? — спросил я. — Распространится ли болезнь повсюду?

— Кто знает? В соседних деревнях пока никто не заразился. Модель совершенно незнакомая: одна деревня полностью погибает, а вокруг все чисто. Эти люди видят в ней божественное возмездие за некие неведомые грехи.

— Что такого могли сделать крестьяне, — спросил я, — что Воля обрушила на них свой гнев?

— Они задают себе тот же вопрос, — сказал Хирург.

— Если есть новые случаи, — рассудила Олмейн, — значит, наш вчерашний визит был бесполезен. Мы только зря рисковали собой и ничего хорошего не сделали.

— Неправда, — возразил ей Хирург. — Эти случаи уже зрели, когда вы пришли. Будем надеяться, что эта болезнь не распространится на тех, кто все еще был в полном здравии.

Казалось, он сам не был в этом уверен.

Олмейн каждый день осматривала себя на наличие симптомов болезни, но ни одного не появилось. Она доставила Хирургу немало хлопот, вечно докучая ему вопросами о реальных или мнимых дефектах ее кожи, смущая его тем, что снимала в его присутствии маску, чтобы он мог определить, не было ли пятнышко на ее щеке первым признаком кристаллизации.

Хирург воспринимал все это добродушно, ибо если инопланетянин был лишь загадочным шифром, шагавшим с нами рядом, то Хирург был человеком глубоким, терпеливым и мудрым. Уроженец Африка, он был при рождении посвящен в свою гильдию отцом, так как исцеление людей было семейной традицией. Странствуя по всему свету, он повидал большую часть нашего мира и не забыл того, что видел. Он рассказывал нам о Роуме и Перрисе, о полях ледяных цветов Стральи, о моем собственном месте рождения в западной группе островов Затонувших Континентов. Он тактично расспрашивал нас о наших звездных камнях и эффекте, который те производили, — я видел, что ему не терпелось испробовать сам камень. Увы, это было строжайше запрещено тем, кто не объявил себя Пилигримом. Когда же он узнал, что в прошлой жизни я был Наблюдателем, он много расспрашивал меня об инструментах, с помощью которых я сканировал небеса, желая узнать, что именно я видел и как я определял, что это не обман зрения. Я старался по возможности полно отвечать на его вопросы, хотя на самом деле мало что знал.

Обычно мы держались зеленой полосы плодородной земли, окаймлявшей берега озера, но однажды по настоянию Хирурга мы отправились в знойную пустыню, чтобы увидеть нечто такое, что, как он обещал, будет нам интересно. Он отказался сообщить, что именно. На тот момент мы путешествовали в наемных роликовых фургонах, открытых сверху, и резкий ветер швырял нам в лицо песок. Тот прилипал к глазам пришельца ненадолго: я видел, как он каждые несколько минут эффективно промывал каждый глаз потоком синих слез. Остальные из нас всякий раз, когда поднимался ветер, горбились и втягивали головы в плечи.

— Ну, вот мы и приехали, — наконец объявил Хирург. — Я впервые посетил это место очень давно, путешествуя вместе с отцом. Мы войдем внутрь, и тогда ты, бывший Летописец, скажешь нам, где мы находимся.

Это было двухэтажное здание, сложенное из белых стеклянных кирпичей. Двери казались запечатанными, но при малейшем нажатии они открылись. Как только мы вошли, внутри вспыхнул свет.

В длинных проходах, слегка присыпанных песком, стояли столы с инструментами.

Все здесь было выше моего понимания. Тут были устройства, похожие на руки, в которые можно было вставить свои собственные. От странных металлических перчаток к сверкающим закрытым шкафам вели трубки, а хитроумно расположенные зеркала передавали изображения изнутри этих шкафов на гигантские экраны над головой.

Хирург вставил руки в перчатки и пошевелил пальцами. Экраны зажглись, и я увидел изображения крошечных иголок, движущихся по плоским дугам. Он подошел к другим машинам, которые испускали капли неизвестных жидкостей. Он коснулся маленьких кнопок, которые производили музыкальные звуки. Он свободно перемещался по лаборатории чудес, явно древней, но которая, судя по всему, была в полном порядке и ждала возвращения своих пользователей.

Олмейн была в восторге. Она хвостом ходила за Хирургом от прохода к проходу, пробуя все приборы.

— Ну, Летописец? — наконец спросил он. — Что это?

— Хирургия, — прошептала она еле слышно. — Хирургия Лет Магии!

— Точно! Замечательно! — нашим гидом владело странное возбуждение. — Здесь мы умели делать потрясающих монстров! Мы умели творить чудеса! Воздухоплаватели, Пловцы, Перерожденцы, Сдвоенные, Пылающие, Скалолазы — изобретайте свои собственные гильдии, создавайте людей сообразно своим прихотям! Все это творилось именно здесь!

— Мне описывали эти хирургические, — сказала Олмейн. — Их осталось шесть: одна в северном Эйропе, одна в Палаше, одна здесь, одна далеко на юге в Глубоком Африке, одна в западной Асье… — Она запнулась.

— И одна в Хинде, величайшая из всех! — сказал Хирург.

— Да, да, в Хинде! Родина Воздухоплавателей!

Их благоговейный трепет был заразителен.

— Это то самое место, где меняли формы людей? — спросил я. — Как это делалось?

Хирург пожал плечами:

— Это искусство утрачено. Годы Магии были давным-давно, старик.

— Да, да, я знаю. Но ведь если оборудование в рабочем состоянии, как…

— Этими ножами, — сказал Хирург, — мы разрезали ткань нерожденного, редактируя человеческое семя. Хирург клал свои руки вот здесь… и в этом инкубаторе ножи делали свое дело. Отсюда вышли Воздухоплаватели и все остальные. Искусственно созданные формы. Некоторые из них на сегодняшний день вымерли, но наши Воздухоплаватели и наши Перерожденцы обязаны своим происхождением таким зданиям, как это. Перерожденцы, конечно же, были ошибками Хирургов. Их не следовало оставлять в живых.

— Я думал, что эти монстры были результатами воздействия тератогенных препаратов, которые им вводили, когда они еще были в утробе матери, — сказал я. — Ты же говоришь мне сейчас, что Перерожденцы — это творения рук Хирургов. Это так или нет?

— Верно и то, и другое, — ответил он. — Все нынешние Перерожденцы — результат промахов и ошибок, допущенных Хирургами Лет Магии. Тем не менее матери в этой несчастной группе часто усиливают уродство своих детей разными снадобьями, чтобы они лучше продавались. Это племя уродливо не только внешне. Неудивительно, что их гильдия была распущена и они оказались вне общества. Мы…

Что-то яркое пронзило воздух, пролетев мимо его лица на расстоянии меньше ширины ладони. Хирург бросился на пол и крикнул, чтобы мы тоже укрылись. Падая, я увидел, что к нам летит вторая ракета. Инопланетянин, наблюдавший за всем, что его окружало, в оставшийся ему момент жизни бесстрастно следил за ее приближением. В следующий миг снаряд пробил верхнюю треть его тела и отсек ее. За первым залпом последовали и другие. Снаряды с грохотом отскакивали от стены позади нас. Я увидел наших нападающих: банда Перерожденцев, свирепых, уродливых, омерзительных.

Мы были безоружны. Они двинулись на нас. Я приготовился умереть.

Внезапно в дверном проеме раздался голос. Знакомый голос, произносивший незнакомые, режущие слух слова языка, на котором Перерожденцы общаются между собой. Нападение мгновенно прекратилось. Те, кто угрожал нам, повернулись к двери. В хирургическую шагнул Бернальт.

— Я увидел вашу повозку, — сказал он. — И подумал, что вы можете быть здесь, и, возможно, в беде. Похоже, я пришел вовремя.

— Не совсем, — сказал Хирург. Он указал на поверженного пришельца, которому уже было невозможно помочь. — Но зачем было нападать на нас?

— Пусть скажут они сами, — ответил Бернальт, взмахом руки указав на бандитов.

Мы посмотрели на пятерых Перерожденцев, устроивших нам засаду. В отличие от Бернальта ни один из них не принадлежал к образованному, цивилизованному типу и ни один не был похож на другого. Каждый был крив и сгорблен, этакая ходячая пародия на человеческое тело. У одного с подбородка свисали похожие на веревки отростки, у другого вместо лица был просто плоский блин, уши третьего были гигантскими чашами и так далее. От ближайшего к нам существа, по всему телу которого торчали маленькие кожистые выступы, мы узнали причину нападения нас. На грубом агюптском диалекте он объяснил нам, что своим вторжением мы осквернили священный для Перерожденцев храм.

— Мы держимся подальше от Джорслема, — сказал он нам. — Почему вы пришли сюда?

Что ж, по-своему он был прав. Мы как можно более искренне попросили прощения, а Хирург объяснил, что он посетил это место очень давно и тогда оно не было храмом. Это, похоже, успокоило Перерожденца, который признал, что бывшая хирургия стала использоваться ими как храм только в последние годы. Он еще больше остыл, когда Олмейн открыла накладной карман, застегнутый между ее грудями, и предложила несколько блестящих золотых монет, часть сокровищ, которые она захватила с собой из Перриса. Похоже, ее подношение удовлетворило этих причудливых, деформированных уродцев, и они позволили нам покинуть здание. Мы бы забрали с собой и мертвого пришельца, но за время нашего разговора с Перерожденцами его тело практически исчезло: на песчаном полу оставалась лишь едва заметная серая полоска, указывавшая, где он упал.

— Энзим разложения, — пояснил Хирург. — Его действие запускается прерыванием жизненных процессов.

Когда мы вышли на улицу, рядом со зданием нас поджидали другие члены этого сообщества обитающих в пустыне Перерожденцев. Это было племя ходячих кошмаров, с кожей любой текстуры и цвета, уродливейшими лицами, самыми немыслимыми генетическими импровизациями органов и частей тела. Даже Бернальт, хотя он и был их собрат, похоже, был в ужасе от их чудовищности. Они же смотрели на него с благоговением. При виде нас некоторые из них принялись поглаживать метательное оружие на бедрах, но резкий окрик Бернальта предотвратил любые поползновения пустить его в ход.

— Я сожалею, — сказал он, — что вы подверглись нападению, а также о смерти инопланетянина. Однако рискованно входить в место, священное для этих отсталых и жестоких людей.

— Мы понятия не имели, — начал было Хирург. — Мы бы никогда не вошли, знай мы…

— Да-да. Конечно, — согласился он. Послышалась ли мне в мягком, учтивом голосе Бернальта снисходительность? — А пока я вновь прощаюсь с вами.

— Нет! — внезапно выпалил я. — Пойдем вместе с нами в Джорслем! Просто смешно порознь идти в одно и то же место!

Олмейн ахнула. Даже Хирург, похоже, не поверил своим ушам. Лишь Бернальт остался спокоен.

— Ты забыл, мой друг, — сказал он, — что Пилигримам не пристало идти вместе с изгоем. К тому же я здесь, чтобы помолиться в этом храме, и это займет некоторое время. Не хотел бы задерживать вас. — Его рука потянулась к моей. Затем он отошел и шагнул в древнюю хирургию. Вслед за ним туда бросились десятки его собратьев. Я был благодарен Бернальту за его такт. Мое импульсивное предложение пойти вместе с нами хотя и было искренним, принять его было невозможно.

Мы сели на наши повозки. И в следующий миг до нас донесся жуткий звук: разноголосый гимн Перерожденцев, восхваляющий, я не смею даже думать, какое божество, — скребущая, скрежещущая, визжащая песнь, столь же уродливая, как и те, кто ее исполнял.

— Брр, мерзкие животные! — пробормотала Олмейн. — Святилище! Храм Перерожденцев! Фу, какая гадость! Они могли убить нас всех, Томис. Не представляю даже, как у этих монстров может быть религия?

Я не ответил. Хирург посмотрел на Олмейн и грустно покачал головой, явно неприятно удивленный таким жестокосердием со стороны той, кто утверждала, что она Пилигрим.

— Они тоже люди, — возразил он.

В ближайшем городке на нашем маршруте мы доложили оккупационным властям о смерти пришельца. После чего, опечаленные и молчаливые, мы, трое выживших, продолжили путь к тому месту, где береговая линия сворачивает с востока на север. Мы покидали сонный Агюпт и теперь входили в границы страны, в которой нас ждал священный город Джорслем.

7

Город Джорслем расположен на некотором удалении от озера Средизем на прохладном плато, в окружении кольца невысоких, бесплодных, каменистых гор. Казалось, вся моя жизнь была лишь подготовкой к моей первой встрече с золотым городом, чей образ я долгие годы носил в душе. Неудивительно, что, увидев на востоке его шпили и зубцы стен, я испытал не столько благоговейный трепет, сколько ощущение, что я вернулся домой.

Извилистая дорога привела нас через окружающие холмы к городской стене, сложенной из прямоугольных каменных блоков золотисто-розового цвета. Дома и святилища тоже были сложены из этого камня. Вдоль дороги росли рощи деревьев, но не инопланетных, а исконно земных, как то и положено самому древнему — старше, чем Роум, старше, чем Перрис — из всех человеческих городов, чьи корни уходили глубоко в Первый Цикл.

Захватчикам хватило ума не вмешиваться в управление Джорслемом. Город оставался под управлением старшины гильдии Пилигримов, и даже любой захватчик должен был получить его разрешение на въезд. Впрочем, это была чистой воды формальность. Старшина гильдии Пилигримов, как и канцлер Летописцев, и другие им подобные чиновники, на самом деле были марионетками в руках наших завоевателей. Но об этом было не принято говорить вслух. Захватчики предоставили нашему священному городу видимость свободы, так что мы не увидим на улицах Джорслема их вооруженных отрядов.

У внешней стены мы запросили у охранявшего ворота Стража формальное разрешение войти в город.

Хотя в других местах большинство Стражей теперь остались без работы — поскольку города были открыты по приказу наших новых хозяев, — этот, в полном облачении своей гильдии, неторопливо подверг нас тщательной процедуре досмотра. Как Пилигримы, Олмейн и я имели право на беспрепятственный доступ в город. Тем не менее Страж велел нам предъявить наши звездные камни в доказательство того, что под нашими одеждами и масками не скрываются самозванцы, а затем, надев нейрошлем, проверил наши имена в архивах нашей гильдии. Нам пришлось какое-то время ждать, прежде чем мы получили добро на вход в город. Хирургу, нашему спутнику, было легче. Он заранее, еще в Африке, подал заявку на въезд, и, как только его личность была установлена, его впустили.

Внутри городских стен все несло на себе печать глубокой древности. Джорслем единственный из городов мира сохранил большую часть архитектуры Первого Цикла: не просто разбитые колонны и разрушенные акведуки, как в Роуме, но целые улицы, крытые аркады, башни, бульвары, которые пережили все невзгоды и потрясения, какие только видел наш мир. Войдя в город, мы, разинув от удивления рты, блуждали среди его древних камней, по вымощенным булыжником улицам, по узким переулкам, забитым детьми и нищими, по пахнущим пряностями рынкам. Проблуждав так целый час, мы почувствовали, что пришло время искать жилье. Здесь нам пришлось расстаться с Хирургом, поскольку он не имел права останавливаться в странноприимном доме Пилигримов, для нас же было бы дорого и глупо искать себе какой-то другой кров. Мы проводили его до гостиницы, где он заранее забронировал комнату. Я поблагодарил его, сказав, что нам было приятно пройти путь в его обществе. В свою очередь он со всей серьезностью поблагодарил нас и выразил надежду, что в ближайшие дни мы снова увидимся в Джорслеме. На этом Олмейн и я простились с ним и сняли себе комнаты в одном из многочисленных общежитий для таких Пилигримов, как мы.

Город существует исключительно за счет обслуживания паломников и случайных туристов и, по сути, представляет собой огромный постоялый двор. На улицах Джорслема Пилигримы в их одеждах такое же обычное зрелище, как Воздухоплаватели в Хинде. Поселившись в общежитии, мы некоторое время отдыхали. Затем, поужинав, прогулялись по широкой улице, откуда на востоке была видна внутренняя и самая священная часть Джорслема. Здесь есть город внутри города. Самая древняя часть, такая крошечная, что ее можно пешком пересечь менее чем за час, окружена собственной высокой стеной. Внутри нее расположены святыни древних религий Земли: Христеров, Хеберов, Мисламов. Говорят, там есть место, где якобы умер Бог Христеров, но, возможно, это позднее искажение, ведь какой это бог, если он умирает? На возвышенности в одном углу Старого города высится позолоченный купол, священный для Мисламов, за которым аккуратно ухаживают простые люди Джорслема. А перед этим высоким местом есть огромные серые блоки каменной стены, которой поклонялись Хеберы. Все эти строения сохранились, но стоящие за ними идеи давно утрачены. Ни разу, пока я был среди Летописцев, я не встречал ни одного ученого, который мог бы объяснить мне смысл поклонения стене или позолоченному куполу. Тем не менее старые записи уверяют нас, что три этих вероучения Первого Цикла были глубоки и богаты смыслами.

В Старом городе также имеется место Второго Цикла, представлявшее куда более живой интерес для меня и Олмейн. Пока мы смотрели сквозь тьму на священные камни, Олмейн сказала:

— Завтра мы должны подать прошение в доме обновления.

— Согласен. Я жажду сбросить часть моих лет.

— А они одобрят мое прошение, Томис?

— Гадать об этом бесполезно, — сказал я ей. — Мы пойдем туда, подадим прошение, и ты получишь ответ.

Она сказала что-то еще, но я не расслышал ее слов, потому что в тот момент надо мной, направляясь на восток, пролетели три Воздухоплавателя. Один мужчина и две женщины. Согласно обычаю их гильдии они летели нагие. В центре группы летела стройная, хрупкая девушка, как говорится, кожа да кости. Ну и крылья, конечно. Ее движения были полны грации, редкой даже для ее крылатых соплеменников.

— Авлуэла! — ахнул я.

Трио Воздухоплавателей исчезло вдали за стенами Старого города. Ошеломленный, потрясенный увиденным, я, чтобы не упасть, уцепился за дерево и жадно хватал ртом воздух.

— Томис? — испуганно спросила Олмейн. — Томис, тебе дурно?

— Я знаю, это была Авлуэла! Я слышал, что она вернулась в Хинд, но нет, это была Авлуэла! Я не мог обознаться!

— Ты говорил это про каждого Воздухоплавателя, которого вы видели с тех пор, как ушли из Перриса, — холодно заметила Олмейн.

— Но на этот раз я уверен! Где нейрошлем? Я должен немедленно связаться с Ложей Воздухоплавателей!

Олмейн положила руку мне на плечо.

— Уже поздно, Томис. Не пори горячку. Стоит ли так волноваться по поводу твоей тощей Воздухоплавательницы? Что она значила для тебя?

— Она…

Я запнулся, не в силах подобрать нужные слова. Олмейн знала историю моего путешествия из Агюпта вместе с крылатой девушкой: как я, старый безбрачный Наблюдатель, проникся к ней едва ли не отцовскими чувствами, а может, даже чем-то более сильным, как ложный Перерожденец Гормон отнял ее у меня, а у него — в свою очередь принц Роума. И все же, кем была для меня Авлуэла? Почему мимолетный взгляд на любую крылатую девушку ввергал меня в кипящий вихрь мыслей и чувств? В своем бурлящем уме я преследовал символы и не находил ответов.

— Вернись в гостиницу и отдохни, — сказала Олмейн. — Завтра нам предстоит обновление.

Тем не менее я сначала надел нейрошлем и связался с Ложей Воздухоплавателей. Мои мысли проскользнули сквозь защитный интерфейс к мозгу — хранилищу реестра гильдии. Я сделал запрос и получил ответ, который искал. В данный момент Воздухоплавательница Авлуэла действительно числилась жительницей Джорслема.

— Передайте ей это сообщение, — сказал я. — Наблюдатель, которого она знала в Роуме, сейчас находится здесь как Пилигрим и завтра в полдень хочет встретиться с ней у дома обновления.

После этого я проводил Олмейн в нашу гостиницу. Она казалась угрюмой и отчужденной. Когда же в моей комнате она сняла с себя маску, ее лицо показалось мне окаменевшим… от ревности? Да. Для Олмейн все мужчины были вассалами, даже такой немощный старик, как я. Ее злило то, что другая женщина была способна зажечь во мне пламя страсти. Когда я вытащил свой звездный камень, Олмейн не сразу присоединилась ко мне в общении с Волей. Лишь когда я начал ритуал, она смягчилась. Но в тот вечер я был так напряжен, что был просто не в состоянии слиться с Волей. Не получилось это и у нее. Мы около получаса, насупившись, смотрели друг на друга, после чего оставили наши попытки и расстались до утра.

8

В дом обновления приходят поодиночке. На рассвете я проснулся, совершил короткий и более успешный ритуал общения с Волей и, даже не позавтракав, один, без Олмейн, вышел на улицы Джорслема. Через полчаса я уже стоял перед золотистой стеной Старого города. Еще через полчаса я пересек запутанный лабиринт переулков в центре города. Миновав серую стену, столь священную для древних Хеберов, я поднялся на возвышенность. Здесь я прошел мимо позолоченного купола исчезнувших Мисламов и, свернув налево, влился в поток Пилигримов, которые уже в этот ранний час направлялись к дому обновления.

Построен он во времена Второго Цикла, поскольку именно тогда был придуман процесс обновления. Из всей науки той эпохи только обновление пришло к нам примерно в том же виде, в каком оно практиковалось в то славное время. Как и немногие другие сохранившиеся здания Второго Цикла, дом обновления элегантен и гладок, архитектурно приглушен, с изящными изгибами и гладкими текстурами. Он не имеет окон и лишен каких бы то ни было внешних украшений. Зато в нем много дверей. Я встал перед самым восточным входом и через час был допущен внутрь.

Прямо у входа меня встретил член гильдии Обновителей в зеленых одеждах — первый представитель этой гильдии, которого я когда-либо видел. Обновителей набирают исключительно из числа Пилигримов, которые готовы посвятить этому делу жизнь — остаться в Джорслеме и помогать в обновлении другим. Их гильдия находится под управлением той же администрации, что и Пилигримы. Судьбами обеих управляет один и тот же старшина гильдии. Даже одежда у них одинаковая, за исключением цвета. В сущности, Пилигримы и Обновители — это одна и та же гильдия, просто они представляют разные фазы одной и той же принадлежности. Но различие всегда проводится.

— Добро пожаловать в этот дом, Пилигрим. Кто ты, откуда ты? — Голос Обновителя звучал легко и весело.

— Я Пилигрим Томис, бывший Томис из Летописцев, а до этого Наблюдатель, нареченный при рождении именем Вуэллиг. Я родом с Затонувших Континентов и много странствовал как до, так и после начала моего паломничества.

— Что ты ищешь здесь?

— Обновление. Искупление.

— Да исполнит Воля твои желания, — сказал Обновитель. — Пойдем со мной.

Меня провели по тускло освещенному проходу в маленькую каменную камеру. Обновитель велел мне снять маску, войти в состояние общения с Волей и ждать. Я освободился от бронзовой решетки и крепко сжал свой звездный камень. Знакомые ощущения тотчас нахлынули на меня, но никакого слияния с Волей не произошло. Скорее, я ощутил некую связь с разумом другого человека. Но, даже будучи заинтригован, я не оказал сопротивления.

Что-то прощупало мою душу. Все было извлечено и разложено, как будто для осмотра, на полу камеры: мои проявления эгоизма и трусости, все мои слабости и недостатки, мои сомнения, мои моменты отчаяния, прежде всего самые позорные из моих поступков, продажа документа Летописцев захватчику. Я видел эти вещи и знал, что я не достоин обновления. В этом доме можно продлить свою жизнь дважды, а то и трижды. Но с какой стати Обновители должны предлагать это право недостойным, таким, как я?

Я долго созерцал свои грехи. Затем связь прервалась, и в камеру вошел другой Обновитель, высокий и статный.

— Воля милосердна к тебе, друг, — сказал он, протягивая необычайно длинные пальцы, чтобы коснуться кончиков моих.

Стоило мне услышать этот низкий голос, увидеть эти белые пальцы, как я тотчас понял: передо мной человек, с которым у меня в свое время состоялась краткая встреча, когда я стоял за воротами Роума накануне завоевания Земли. Это был тот самый Пилигрим, который пригласил меня присоединиться к нему в его паломничестве в Джорслем, но тогда я отказался, потому что Роум манил меня.

— Легко ли прошло твое паломничество? — спросил я.

— Это был ценный опыт, — ответил он. — А ты? Я вижу, ты больше не Наблюдатель.

— Я уже в третьей гильдии за этот год.

— Еще одна впереди, — сказал он.

— Я должен стать Обновителем?

— Я не имел в виду эту гильдию, друг Томис. Но мы еще поговорим об этом, когда ты сбросишь с себя груз прожитых лет. Я рад сообщить тебе, что ты получил разрешение на продление жизни.

— Несмотря на мои грехи?

— Нет, благодаря твоим грехам. Завтра на рассвете ты войдешь в первый из резервуаров обновления. Я буду твоим проводником во втором рождении. Я Тальмит-Обновитель. Иди и спроси меня, когда вернешься.

— Один вопрос…

— Да?

— Я совершил свое паломничество вместе с женщиной, Олмейн, она бывший Летописец из Перриса. Можешь ли ты сказать мне, получила ли она одобрение на продление жизни?

— Мне ничего не известно про эту Олмейн.

— Она не очень хорошая женщина, — сказал я. — Тщеславная, властная, жестокая. И все же я думаю, что ее еще можно спасти. Ты мог бы ей чем-то помочь?

— Я не имею никакого влияния на такие вещи, — ответил Тальмит. — Она подвергнется допросу, как и все остальные. Но я могу сказать тебе вот что: добродетель не единственный критерий для обновления.

Он проводил меня из здания. Город освещал холодный солнечный свет. Я был душевно истощен и опустошен до такой степени, что даже не чувствовал радости от того, что получил право на обновление. Между тем уже был полдень. Я вспомнил про встречу с Авлуэлой. В растущем беспокойстве я обошел дом обновления. Придет ли она?

Она ждала перед зданием, рядом со сверкающим памятником дней Второго Цикла. Пурпурная куртка, пушистые легинсы, стеклянные пузыри на ногах, горбики сложенных крыльев на спине: я разглядел ее издалека.

— Авлуэла! — позвал я.

Она резко обернулась. Она выглядела бледной, худой и даже моложе, чем когда я видел ее в последний раз. Она впилась глазами в мое лицо, все еще скрытое маской, и на мгновение как будто растерялась.

— Наблюдатель? — сказала она. — Наблюдатель, это ты?

— Зови меня Томис, — сказал я ей. — Но да, я тот же человек, которого ты знала в Агюпте и Роуме!

— Наблюдатель, о, Наблюдатель Томис! — Она прильнула ко мне. — Как давно это было! Так много всего произошло! — Теперь она сияла и искрилась, бледность покинула ее щеки. — Давай, давай пойдем в таверну, куда-нибудь, где можно посидеть и поговорить! Как ты меня здесь нашел?

— Через твою гильдию. Вчера вечером я видел тебя в небесах.

— Я прибыла сюда зимой. Некоторое время я провела в Фарсе, это на полпути к Хинду, а потом передумала. Куда угодно, только не домой. Теперь я живу рядом с Джорслемом, помогаю с… — Она умолкла, не договорив. — Ты получил право на обновление, Томис?

Мы спустились в более скромную часть внутреннего города.

— Да, — сказал я, — мне позволено стать моложе. Мой проводник — Обновитель Тальмит. Это тот самый Пилигрим, которого мы встретили у ворот Роума, помнишь?

Разумеется, она забыла. Мы уселись в патио под открытым небом рядом с гостиницей, и Сервиторы принесли нам еду и вино. Ее веселье было заразительным. Я чувствовал себя обновленным просто от того, что она была рядом. Она рассказала мне о тех последних катастрофических днях в Роуме, когда ее привели во дворец принца как наложницу. Описала тот страшный момент, когда в ночь завоевания Гормон победил принца Роума, объявив себя не Перерожденцем, а переодетым захватчиком, как он отнял у Принца сразу все: его трон, его наложницу и его зрение.

— Принц умер? — спросила она.

— Да, но не потому, что лишился зрения. — Я рассказал ей, как этот гордый человек под видом Пилигрима бежал из Роума, как я сопровождал его до Перриса и как, пока мы были среди Летописцев, он связался с Олмейн и был убит ее мужем, как того в свою очередь убила его неверная жена. — В Перрисе я также видел Гормона, — сказал я. — Теперь его имя Победоносный номер Тринадцать. Он занимает высокий пост в администрации захватчиков.

Авлуэла улыбнулась:

— Гормон и я были вместе лишь некоторое время после завоевания. Он хотел посмотреть весь Эйроп. Я полетела с ним в Донск и Свед, и там он потерял ко мне интерес. Тогда я поняла, что должна вернуться домой в Хинд, но позже передумала. Когда начинается твое обновление?

— На рассвете.

— О, Томис, как все будет, когда ты вновь станешь молодым? Знаешь ли ты, что я любила тебя? Все время, пока мы странствовали, я делила постель с Гормоном и спала с принцем, но по-настоящему желала я только тебя! Но ты был Наблюдателем, и это было невозможно. Кроме того, ты был так стар… Теперь ты больше не Наблюдатель, а скоро ты уже не будешь старым, и… — Ее рука легла на мою. — Мне не следовало расставаться с тобой. Это избавило бы нас от многих страданий.

— Мы учимся на страданиях, — возразил я.

— Да. Да. Понимаю. Сколько времени займет твое обновление?

— Обычное время, сколько, точно не знаю.

— После этого что ты станешь делать? Какую гильдию выберешь? Ты не можешь быть Наблюдателем, сейчас их больше нет.

— Нет, и Летописцем тоже не стану. Мой проводник Тальмит говорил о какой-то другой гильдии, которую он так и не назвал, и я предположил, что вступлю в нее, как только завершу обновление. Мне казалось, он думал, что я останусь здесь, вступлю в ряды Обновителей, но он сказал, что это некая другая гильдия.

— Не Обновители, — сказала Авлуэла и наклонилась почти к самому моему уху. — Искупители, — прошептала она.

— Искупители? Первый раз о такой слышу.

— Она основана недавно.

— Ни одной новой гильдии не было создано более чем за…

— Это та гильдия, которую имел в виду Тальмит. Ты был бы желанным членом. Навыки, которые ты развил в себе, будучи Наблюдателем, делают тебя исключительно полезным.

— Искупители, — сказал я, прощупывая тайну. — Искупители. Чем занимается их гильдия?

Авлуэла весело улыбнулась:

— Они спасают мятущиеся души и несчастные миры. Но сейчас не время говорить об этом. Заверши свои дела в Джорслеме, и все станет ясно.

Мы встали. Ее губы коснулись моих.

— Я в последний раз вижу тебя стариком. Томис, будет довольно непривычно, когда ты обновишься!

С этими словами она оставила меня.

К вечеру я вернулся в свою гостиницу. Олмейн не было в ее комнате. Сервитор сказал мне, что она отсутствовала весь день. Я подождал ее, пока не стало поздно, затем совершил ритуал и лег спать. На рассвете я на миг остановился у ее двери. Та была запечатана. Я поспешил в дом обновления.

9

Обновитель Тальмит встретил меня у входа и по облицованному зеленой плиткой коридору провел к первому резервуару обновления.

— Прошение Пилигрима Олмейн удовлетворено, — сообщил он мне, — и она придет сюда сегодня, но чуть позже.

Это были последние слова о делах другого человека, которые мне предстояло услышать в течение некоторого времени. Тальмит провел меня в комнату с низким потолком, тесную и сырую, освещенную тусклыми каплями рабосвета, в которой витал слабый аромат смертоцвета. Взяв у меня одежду и маску, Обновитель накрыл мою голову тонкой золотисто-зеленой сеткой из какого-то хрупкого металла, через которую он послал ток. Когда же он убрал сетку, мои волосы исчезли, а моя голова была такой же блестящей и гладкой, как кафельные стены.

— Это упрощает установку электродов, — объяснил Тальмит. — Можешь войти в резервуар прямо сейчас.

По пологому пандусу я спустился в резервуар, небольшого размера ванну. Я почувствовал под ногами теплую, мягкую, скользкую грязь. Тальмит кивнул и сказал, что это облученная регенеративная грязь, которая будет стимулировать скорость деления клеток, что должно привести к моему обновлению. Я принял его объяснение. Затем я растянулся на дне ванны, наполненной мерцающей темно-фиолетовой жидкостью, из которой теперь торчала лишь моя голова. Грязь мягко обволакивала меня, ласкала мое уставшее тело. Тальмит возвышался надо мной, держа в руках нечто похожее на клубок спутанных медных проводов, но, как только он прижал их к голой коже моей головы, они сами распутались, и их кончики принялись тыкаться в мой череп, проникая сквозь кожу и кость в изборожденное извилинами серое вещество внутри. Я не чувствовал ничего, кроме легких покалываний.

— Электроды, — пояснил Тальмит, — ищут в твоем мозге центры старения. Мы передаем сигналы, призванные вызвать замедление естественных процессов распада, и твой мозг утратит восприятие направления потока времени. Таким образом, твое тело станет более восприимчивым к стимуляции, которую оно получает от питательной среды резервуара. Закрой глаза. — Он надел мне на лицо дыхательную маску и слегка меня подтолкнул. Мой затылок соскользнул с края ванны, и я выплыл на ее середину. Тепло усилилось. Я смутно слышал булькающие звуки. Я представил черные сернистые пузыри, поднимающиеся из грязи и сквозь жидкость, в которой я плавал. Я представил, что жидкость приобрела цвет грязи. Дрейфуя в безбрежном море, я лежал, смутно осознавая, что по электродам течет ток, что-то щекочет мой мозг. Я чувствовал, что погружен в грязь и в то, что вполне могло быть амниотической жидкостью. Откуда-то издалека доносился низкий голос Тальмита-Обновителя. Он призывал меня вернуться в юность, уводил назад, прокручивал передо мной десятилетия моей жизни.

Во рту ощущался привкус соли. Я вновь пересекал Земной Океан, отбивался от пиратов, защищал от их насмешек и посягательств мои приборы для наблюдения. Я вновь стоял под палящим солнцем Агюпта, я впервые встретился с Авлуэлой. Я снова жил на Палаше. Я вернулся в место моего рождения на западных островах Затонувших Континентов, где раньше был Юса-Амрик. Я во второй раз увидел, как пал Роум. Обрывки воспоминаний проплывали сквозь мой размягченный мозг. Последовательности, нормального хода событий не было. Я был ребенком. Я был усталым стариком. Я был среди Летописцев.

Я посетил Сомнамбулистов. Я видел, как принц Роума пытался купить глаза у ремесленника в Дижоне. Я заключил сделку с прокуратором Перриса. Я схватился за ручки моих приборов и вошел в состояние Бдения. Я ел сласти из далеких миров. Я втягивал в ноздри весенние ароматы на Палаше. Я по-старчески зябко ежился от зимнего холода. Я плавал в бушующем море, жизнерадостный и счастливый. Я пел; я плакал; я сопротивлялся искушению. Я поддавался искушениям; я ссорился с Олмейн; я обнимал Авлуэлу. Я переживал мелькающую смену ночей и дней, пока мои биологические часы то начинали обратный отсчет, то вновь ускорялись. Меня окружали иллюзии. С небес падал огненный дождь; время неслось в нескольких направлениях. Я делался то маленьким, то огромным. Я слышал голоса, звучавшие оттенками алого и бирюзового. В горах пульсировали вспышки музыки. Биение моего сердца было подобно раскатам грома. Я был пойман в ловушку ударов моего мозгового поршня, мои руки были прижаты к бокам, чтобы я занимал как можно меньше места и он мог таранить меня снова, и снова, и снова. Звезды пульсировали, сокращались, таяли.

Авлуэла мягко сказала:

— Мы обретаем вторую молодость благодаря благосклонным импульсам Воли, а не благодаря нашим отдельным добрым делам.

Олмейн сказала:

— Какая я теперь гладкая!

Тальмит сказал:

— Эти колебания восприятия означают лишь растворение желания к самоуничтожению, которое лежит в основе процесса старения.

Гормон сказал:

— Это восприятие колебаний означает лишь самоуничтожение желания к растворению, которое лежит в основе процесса старения сердца.

Прокуратор Наместник номер Семь сказал:

— Мы были посланы в ваш мир как средство вашего очищения. Мы инструменты Воли.

Покоритель Земли номер Девятнадцать сказал:

— С другой стороны, позволю себе не согласиться. Пересечение судеб Земли и нашей — чистой воды случайность.

Мои веки превратились в камень. Крошечные существа, составляющие мои легкие, начали цвести. Моя кожа начала облезать, обнажая мышечные волокна, цепляющиеся за кости.

Олмейн сказала:

— Мои поры сужаются. Мое тело становится упругим. Мои груди становятся маленькими.

Авлуэла сказала:

— После этого ты полетишь с нами, Томис.

Принц Роума закрыл глазницы руками. Башни Роума раскачивались на солнечном ветру. Я вырвал шаль у проходящего мимо Летописца. На улицах Перриса плакали Клоуны.

Тальмит сказал:

— Пробудись, Томис, выйди и открой глаза.

— Я снова молод, — сказал я.

— Твое обновление только началось, — возразил он.

Я больше не мог двигаться. Его помощники схватили меня, завернули в пористую обертку, посадили на катящуюся машину и отвезли ко второму, гораздо больших размеров резервуару, в котором плавали десятки людей, каждый в сонном уединении в стороне от других. Их голые черепа обвивали электроды. Их глаза были заклеены розовой лентой, руки — мирно сложены на груди. Я вошел в этот резервуар. Здесь не было иллюзий, только долгий сон, без грез и сновидений. На этот раз я проснулся от звуков стремительного прилива и обнаружил, что несусь ногами вперед сквозь узкий трубопровод в герметичный резервуар. В нем я вдыхал только жидкость и оставался больше минуты, но меньше столетия, пока с моей души, слой за слоем, счищали грехи.

Это была медленный, трудоемкий процесс. Хирурги работали на расстоянии, засунув руки в перчатки, действуя крошечными ножами. Искусно орудуя их острыми лезвиями, они срезали с меня зло, удаляя вину и печаль, ревность и ярость, жадность, похоть и нетерпение.

Закончив свою работу, они открыли крышку резервуара и вытащили меня наружу. Я не мог стоять самостоятельно. Они прикрепили к моим конечностям приборы, которые разминали и массировали мои мышцы, восстанавливая их тонус. Я снова смог ходить. Я посмотрел вниз на мое обнаженное тело, крепкое, упругое, полное жизненных сил. Тальмит подошел ко мне и бросил в воздух горсть зеркальной пыли, чтобы я мог увидеть себя. И как только крошечные частицы слились воедино, я посмотрел на свое блестящее отражение.

— Нет, — сказал я. — У меня не мое лицо. Оно было другим. Нос был острее… губы не такими полными… волосы не такие черные…

— Мы работали на основе записей гильдии Наблюдателей, Томис. Ты точная копия своего раннего «я», просто твоя память подводит тебя.

— Такое может быть?

— Если ты предпочитаешь, мы можем переделать тебя в соответствии с твоими представлениями о себе, а не с реальностью. Но это было бы легкомысленно и заняло бы много времени.

— Нет, — я сказал. — Какая разница.

Тальмит согласился. Он сообщил мне, что мне придется еще некоторое время провести в доме обновления, пока я полностью не привыкну к своему новому телу. Мне дали нейтральную одежду, без признаков гильдии, потому что теперь гильдии у меня не было. Мой статус Пилигрима был утрачен с моим обновлением, и теперь я был волен выбрать любую гильдию, которая примет меня, как только я выйду за стены этого дома.

— Как долго длилось мое обновление? — спросил я у Тальмита, облачившись в одежды.

— Ты пришел сюда летом. Сейчас зима, — ответил он. — Мы не работаем быстро.

— А как поживает моя спутница Олмейн?

— С ней мы потерпели неудачу.

— Это как? Я не понимаю.

— Хотел бы ты увидеть ее? — спросил Тальмит.

— Да, — сказал я, думая, что он приведет меня в комнату Олмейн. Вместо этого он привел меня к резервуару Олмейн. Я стоял на пандусе, глядя на запечатанный контейнер. Тальмит указал на оптико-волоконный телескоп. Я посмотрел в его зоркий «глаз» и увидел Олмейн. Вернее, меня попросили поверить, действительно ли это Олмейн. В резервуаре, прижав колени к плоской груди и сунув в рот большой палец, лежала голая девочка лет одиннадцати, с гладкой кожей и без груди. Сначала я ничего не понял. Потом ребенок зашевелился, и я узнал в нем черты надменной красавицы Олмейн, которую когда-то знал: широкий рот, сильный подбородок, резко очерченные скулы.

— Что это? — спросил я у Тальмита, содрогнувшись от ужаса.

— Когда душа слишком сильно запятнана, Томис, мы вынуждены копать глубоко, чтобы очистить ее. Твоя Олмейн была трудной задачкой. Нам следовало отклонить ее прошение; но она была настойчива, и имелся ряд признаков того, что мы сможем добиться успеха с ней. Как ты можешь видеть, эти признаки были ошибочными.

— Но что случилось с ней?

— Прежде чем мы смогли добиться очистки ее от ядов, обновление вступило в необратимую стадию, — сказал Тальмит.

— Вы зашли слишком далеко? Вы сделали ее слишком юной?

— Как видишь, да.

— Что вы будете делать? Почему бы не вытащить ее оттуда и не дать ей снова вырасти, стать взрослой?

— Ты слушал меня невнимательно, Томис. Я сказал: обновление необратимо.

— Необратимо?

— Она погружена в детские грезы. С каждым днем она становится все моложе. Ее внутренние часы бесконтрольно вращаются. Ее тело сжимается, извилины ее мозга разглаживаются. Совсем скоро она впадет в младенчество. И никогда больше не проснется.

— И в самом конце… — Я отвел взгляд. — Что тогда? Сперма и яйцеклетка, отделяющиеся в резервуаре?..

— Ретрогрессия не зайдет так далеко. Она умрет в младенчестве. Многие умерли таким образом.

— Она говорила о рисках обновления, — сказал я.

— И все же настояла на том, чтобы мы ее приняли. Ее душа была темна, Томис. Она жила исключительно ради себя. Она пришла в Джорслем, чтобы очиститься, и теперь она очищена и пребывает в мире с Волей. Ты любил ее?

— Никогда. Ни на мгновение.

— Тогда что ты потерял?

— Часть моего прошлого, наверное. — Я снова припал к окуляру и увидел Олмейн — невинную, девственную, бесполую, очищенную. Пребывающую в мире с Волей.

Я всмотрелся в ее новое и одновременно до боли знакомое лицо и попробовал угадать, о чем она грезит. Знала ли она, что ее ждет, когда беспомощно провалилась в детство? Кричала ли от боли и отчаяния, почувствовав, что ее жизнь ускользает? Была ли последняя вспышка сознания той прежней, властной Олмейн, прежде чем она погрузилась в эту нежеланную чистоту? Ребенок в резервуаре улыбался. Гибкое тельце на миг вытянулось, а затем вновь сжалось в плотный комок. Олмейн была в мире с Волей. Внезапно, как будто Тальмит распылил в воздухе еще одно зеркало, я посмотрел на себя самого и, увидев свое преображение, понял: мне подарили другую жизнь с условием, что я сделаю из нее нечто большее, нежели со своей первой. В этот миг на меня снизошло смирение, и я пообещал служить Воле. Мною владела радость, она накатывалась на меня могучими волнами, похожими на приливные волны Земного океана. Я попрощался с Олмейн и попросил Тальмита увести меня в другое место.

10

Авлуэла пришла ко мне в мою комнату в доме обновления, и мы с ней, встретившись, оробели. Ее куртка оставляла ее сложенные крылья голыми. Те, казалось, не слушались ее — нервно трепетали, приоткрывались, их тончайшие кончики подергивались в еле заметных судорогах. Ее глаза были большими и серьезными, лицо — более заостренным, со впалыми щеками. Мы долго молча смотрели друг на друга. Моя кожа сделалась горячей, зрение затуманилось. Я ощущал бурление внутренних сил, каких не знал долгие десятилетия, и я одновременно страшился и приветствовал их.

— Томис? — сказала она наконец, и я кивнул.

Она потрогала мои плечи, мои руки, мои губы. Я в свою очередь коснулся кончиками пальцев ее запястий, ее бедер, а затем, нерешительно, едва выпуклых холмиков ее грудей. Словно двое незрячих, мы узнавали друг друга на ощупь. Мы были незнакомцами. Тот немощный старый Наблюдатель, которого она знала и, возможно, любила, исчез, был изгнан на следующие пятьдесят или более лет, и на его месте стоял некто загадочным образом преображенный, неизвестный, незнаемый. Старый Наблюдатель был для нее своего рода отцом. Кем же должен быть молодой Томис без гильдии? И кто теперь она для меня, если она больше не дочь? Я не знал самого себя. В моей гладкой, упругой коже я ощущал себя чужаком. Текущие во мне соки одновременно ошеломляли меня и приводили в восторг, все эти пульсации и набухшие кровью органы, о которых я почти забыл.

— Твои глаза все такие же, — сказала она. — Я бы всегда узнала тебя по глазам.

— Что ты делала в течение этих месяцев, Авлуэла?

— Я каждую ночь летала. Я полетела в Агюпт и в далекие земли Африка. Потом я вернулась и полетела в Станбул. Как только стемнеет, я тотчас взмываю ввысь. Знаешь ли ты, Томис, что я чувствую себя по-настоящему живой только там, в вышине?

— Ты из Воздухоплавателей. Твоей гильдии свойственно такое чувство.

— Однажды мы полетим вместе, Томис.

Я рассмеялся над ее словами:

— Старые хирургии закрыты, Авлуэла. Здесь тоже творят чудеса, но они не могут превратить меня в Воздухоплавателя. Надо родиться с крыльями.

— Можно летать и без крыльев.

— Знаю. Захватчики поднимают себя без их помощи. Я видел тебя однажды вскоре после падения Роума — ты и Гормон вместе летели по небу… — Я покачал головой. — Но ведь я не захватчик.

— Ты полетишь со мной, Томис. Мы взмоем ввысь, и не только ночью, хотя мои крылья всего лишь ночные. В ярком солнечном свете мы будем парить вместе.

Ее фантазия грела мне душу. Я заключил ее в объятия. Она была такой прохладной и хрупкой, а мое собственное тело пульсировало новым жаром. Несколько минут мы молчали, больше не говоря о полетах, хотя я не стал брать того, что она предлагала мне в тот момент, и был рад просто ласкать ее тело. Никто не просыпается одним рывком.

Позже мы шагали коридорами мимо недавно обновленных людей и вскоре вошли в огромный центральный зал, потолок которого пропускал зимний солнечный свет. В этом бледном, изменчивом свете мы пристально посмотрели друг на друга и, беседуя, направились дальше. Я слегка опирался на ее руку, потому что у меня пока еще подкашивались ноги, и в некотором смысле все было так же, как в прошлом: юная девушка поддерживала ковыляющего старика.

— До моего обновления ты говорила мне о новой гильдии Искупителей, — сказал я, когда она привела меня обратно в мою комнату. — Я…

— Поговорим об этом позже, — сказала она с легким раздражением.

В моей комнате мы обнялись, и я внезапно почувствовал, как во мне вновь вспыхнул огонь молодости, и я испугался, что он испепелит ее прохладное, стройное тело. Но это был огонь, который не испепеляет, а лишь разжигает в других ответный. В экстазе она расправила крылья, и вскоре я был окутан их мягким шелком. И отдаваясь во власть наслаждения, я знал: мне больше не нужно будет опираться на ее руку.

Мы больше не были чужими, мы перестали остерегаться друг друга. Она приходила ко мне каждый день во время моих упражнений, и я ходил вместе с ней, стараясь шагать с ней в ногу. И огонь разгорался для нас, становясь еще выше и ярче.

Тальмит тоже регулярно навещал меня. Он показывал мне, как я могу использовать мое обновленное тело, помогал мне сполна наслаждаться моей молодостью. Я отклонил его приглашение еще раз взглянуть на Олмейн. Однажды он сказал мне, что ее ретрогрессия закончилась. Я не ощутил по этому поводу никакой печали, лишь странную краткую пустоту, которая быстро прошла.

— Ты скоро уедешь отсюда, — сказал Тальмит. — Ты готов?

— Думаю, да.

— Ты уже подумал, куда тебе податься после этого дома?

— Я должен подыскать себе новую гильдию, я знаю.

— Многие гильдии с радостью примут тебя, Томис. Но какую предпочитаешь ты?

— Ту, в которой я был бы наиболее полезен человечеству, — ответил я. — Я обязан Воле моей жизнью.

— Говорила ли тебе та девушка из Воздухоплавателей о новых возможностях, что открыты тебе? — спросил Тальмит.

— Она упомянула недавно основанную гильдию.

— Она назвала ее?

— Гильдия Искупителей.

— Что ты знаешь о ней?

— Очень мало, — сказал я.

— Хочешь узнать больше?

— Если есть, что еще знать.

— Я член гильдии Искупителей, — сказал Тальмит. — Так же, как и Воздухоплавательница Авлуэла.

— Но ведь вы уже и так члены гильдий! Как вы можете состоять в более чем одной? Такое позволено лишь Доминаторам, а они…

— Томис, гильдия Искупителей принимает членов любых других гильдий. Это высшая гильдия, как когда-то гильдия Доминаторов. В ее рядах — Летописцы и Писцы, Индексаторы и Сервиторы, Воздухоплаватели и Земледельцы, Сомнамбулисты, Хирурги, Клоуны, Купцы, Торговцы. Есть даже Перерожденцы и…

— Перерожденцы? — ахнул я. — Но по закону они вне любых гильдий! Как гильдия может принимать в свои ряды Перерожденцев?

— Это гильдия Искупителей. Даже Перерожденцы имеют право на искупление, Томис.

— Даже Перерожденцы, да, — пристыженно пробормотал я. — Но как странно думать о такой гильдии!

— Ты презираешь гильдию, которая принимает Перерожденцев?

— Мне трудно понять эту гильдию.

— Понимание придет со временем.

— Когда именно?

— В тот день, когда ты покинешь это место, — сказал Тальмит.

Этот день вскоре настал. Авлуэла пришла за мной. Я неуверенно шагнул в джорслемскую весну, чтобы завершить ритуал обновления. Тальмит проинструктировал ее, куда отвести меня. Она повела меня через город к святым местам, чтобы я мог помолиться в каждом из святилищ. Я преклонил колени перед стеной Хеберов и у золоченого купола Мисламов. Затем спустился в нижнюю часть города, где прошел через рыночную площадь к серому, темному, некрасивому зданию на том месте, где, как говорят, когда-то умер бог Христеров. После этого я отправился к источнику Знания и к источнику Воли, а оттуда в дом гильдии Пилигримов, чтобы сдать мою маску, мантию и звездный камень, а оттуда — к стене Старого города. В каждом из этих мест я предлагал себя Воле со словами, которые мне давно хотелось сказать. Паломники и простые жители Джорслема держались от меня на почтительном расстоянии. Они знали, что я недавно обновился, и надеялись, что некое излучение от моего нового юношеского тела принесет им удачу. Наконец я целиком и полностью исполнил мой долг. Теперь я был свободным человеком в полном здравии и мог выбирать, какой жизнью мне жить.

— Ты пойдешь со мной к Искупителям прямо сейчас? — спросила Авлуэла.

— Где мы их найдем? В Джорслеме?

— Да, в Джорслеме. Встреча состоится через час, чтобы принять тебя в их ряды.

Она вытащила из туники какой-то маленький и блестящий предмет, в котором я с недоумением узнал звездный камень.

— Откуда он у тебя? — спросил я. — Только Пилигримы…

— Положи свою руку на мою, — сказала она, протягивая кулак с зажатым в нем звездным камнем.

Я повиновался. Ее худенькое личико на миг словно окаменело от сосредоточенности. Но затем она расслабилась и убрала звездный камень.

— Авлуэла, что это?..

— Сигнал гильдии, — мягко сказала она. — Уведомление, чтобы они собрались, потому что ты уже в пути.

— Как ты получила этот камень?

— Пойдем со мной, — сказала она. — О, Томис, жаль, что мы не можем туда долететь! Но это недалеко. Мы встречаемся почти в тени дома обновления. Пойдем, Томис. Пойдем!

11

В комнате было темно. Авлуэла привела меня в подземную тьму и, сказав, что мы дошли до ложи гильдии Искупителей, оставила меня одного.

— Не двигайся, — предупредила она.

Я ощущал вокруг себя присутствие других людей. Но ничего не слышал и ничего не видел.

Затем мне показалось, что мне в руки что-то сунули.

— Протяни руки, — сказала Авлуэла. — Что ты чувствуешь?

Я прикоснулся к маленькому квадратному ящичку, который, похоже, опирался на металлический каркас. На его лицевой стороне были знакомые мне ручки и рычаги. Затем я нащупал ручки на его верхней поверхности. На миг мне показалось, что никакого обновления не было, как не было и завоевания Земли: я снова был Наблюдателем, потому что, все всяких сомнений, это были инструменты Наблюдателя!

— Это не тот ящик, который когда-то у меня был, — сказал я. — Но отличия не велики.

— Ты не забыл свои навыки, Томис?

— Я думаю, что они остаются при мне даже сейчас.

— Тогда воспользуйся машиной, — сказала Авлуэла. — Проведи свое наблюдение еще раз и скажи мне, что ты видишь.

Я легко и с радостью приступил к делу. Быстро исполнил предварительные ритуалы, очистив свой разум от любых сомнений, и на удивление быстро погрузился в состояние Бдения. Я не практиковал его с той ночи, когда Земля пала, однако мне казалось, что я вошел в него даже быстрее, чем в прежние времена.

Я ухватился за ручки. Какие они странные! Они заканчивались не рукоятками, к которым я привык: скорее, это было нечто крутое и твердое на кончике каждой ручки. Возможно, драгоценный камень. Возможно, даже звездный камень, догадался я. Мои пальцы сомкнулись на двух прохладных шариках. На миг мною овладел страх, животный страх. Но я восстановил необходимое спокойствие, и моя душа устремилась в устройство, и я начал сеанс Бдения.

В своем Бдении я не воспарил к звездам, как когда-то в старые времена. Хотя я воспринимал мир вокруг меня, мое восприятие было ограничено непосредственным окружением этой комнаты. С закрытыми глазами я протянул руку и первым делом дотронулся до Авлуэлы. Она была рядом со мной, почти надо мной. Я видел ее ясно. Она улыбнулась и кивнула. Ее глаза сияли.

— Я люблю тебя.

— Да, Томис. И мы всегда будем вместе.

— Я никогда не чувствовал себя так близко к другому человеку.

— В этой гильдии мы все близки друг к другу. Мы Искупители, Томис. Таких, как мы, раньше не было. На Земле ничего подобного раньше не было.

— Как я с тобой разговариваю, Авлуэла?

— Твой разум говорит с моим через машину. Но однажды машина не понадобится.

— И тогда мы полетим вместе?

— Гораздо раньше, Томис.

Звездные камни согрелись в моих руках. Теперь я четко видел прибор: ящичек Наблюдателя, но с определенными изменениями, в том числе звездные камни на ручках. Я посмотрел за Авлуэлу и увидел другие лица, хорошо мне знакомые. Слева от меня стояла сухопарая фигура Обновителя Тальмита. Рядом с ним — Хирург, с которым я пришел в Джорслем, у его локтя — Перерожденец Бернальт, и мне стало понятно, что за дело привело этих людей из Найруба в священный город.

Других я не узнал, но там было два Воздухоплавателя, Летописец, теребивший шаль, женщина-Сервитор и другие. И я видел их всех при внутреннем свете, ибо комната оставалась темной, как и тогда, когда я вошел в нее. Я не только видел их, но и мысленно их касался. Сначала я прощупал разум Бернальта. Я сделал это легко, хотя и со страхом, отдернулся и прикоснулся к нему снова. Он приветствовал меня, приглашая войти. И я понял: лишь когда я смогу воспринимать Перерожденца как брата, как саму Землю, только в этом случае я могу рассчитывать на долгожданное искупление. Ибо, пока мы не стали по-настоящему одним народом, как мы могли заслужить конец нашему наказанию?

Я попытался проникнуть в сознание Бернальта, но мне было страшно. Смогу ли я скрыть предрассудки, это мелочное высокомерие, эти условные рефлексы, с которыми мы неизбежно думаем о Перерожденцах?

— Ничего не скрывай, — посоветовал он. — Эти вещи для меня не секрет. Оставь их прямо сейчас и присоединяйся ко мне.

Я боролся. Я изгонял демонов. Я вызвал в памяти момент рядом с Храмом Перерожденцев, после того как Бернальт спас нас, когда я пригласил его идти вместе с нами. Какие чувства я испытывал тогда к нему? Воспринял ли я его, пусть на мгновение, как брата?

Я усилил этот момент благодарности и товарищества. Я дал ему увеличиться в размерах и засиять, и это стерло наслоения презрения и пустого высокомерия. И я увидел под уродливой внешностью Перерожденца человеческую душу, и я прорвался сквозь эту поверхность и нашел путь к искуплению. Он приглашал меня войти в его сознание.

Я присоединился к Бернальту, и он принял меня в свою гильдию. Теперь я был Искупителем.

У меня в голове раздался голос, и я не знал, услышал ли я звучный бас Тальмита, сухой ироничный голос Хирурга, сдержанный шепот Бернальта или тихий шепот Авлуэлы, потому что все эти голоса звучали одновременно, а с ними и другие, и они сказали:

— Когда все человечество вольется в ряды нашей гильдии, нашему угнетению настанет конец. Когда каждый из нас станет частью каждого из нас, наши страдания закончатся. Нам не нужно бороться с нашими завоевателями, ибо мы поглотим их, как только все мы обретем искупление. Войди в нас, Томис, который был Наблюдателем Вуэллигом.

И я вошел.

И я стал Хирургом, Воздухоплавателем, Обновителем, Перерожденцем, Сервитором и остальными. И они стали мной. И пока мои руки сжимали звездные камни, мы были одной душой, одним разумом. Это было не слияние с Волей, когда Пилигрим погружается в нее анонимно, а скорее союз душ, сохранявших в нем свою независимость. Это было то обостренное восприятие мира, какое имеет место при Бдении в сочетании с погружением в более масштабную, всеобъемлющую сущность, как то случается при общении с Волей, и я знал: это было нечто совершенно новое на Земле, не просто начало новой гильдии, но начало новой эры существования человечества, рождение на этой побежденной планете Четвертого Цикла.

— Томис, — произнес чей-то голос, — сначала мы спасем тех, кто больше всего в этом нуждается. Мы пойдем в Агюпт, в пустыню, где несчастные Перерожденцы сгрудились в древнем здании, которому они поклоняются, и мы примем их в наши ряды и вновь сделаем их чистыми. Мы пойдем дальше, на запад, в несчастную деревню, пораженную болезнью кристаллизации, и достигнем душ ее жителей и освободим их от скверны, и кристаллизация прекратится, и их тела исцелятся. И мы пойдем дальше Агюпта во все земли мира и найдем тех, у кого нет гильдий, тех, у кого нет надежды, тех, у кого нет завтрашнего дня, и мы вновь подарим им жизнь и цель. И придет день, когда вся Земля обретет искупление.

Мои новые собратья показали мне картину преобразованной планеты и суровых захватчиков, смиренно склоняющих перед нами головы и умоляющих включить их в то новое, что незаметно прорастало в гуще их завоевания. Они показали мне Землю, очищенную от ее древних грехов.

А затем я почувствовал, что настал момент убрать от машины руки, и я их убрал.

Видение дрогнуло. Свечение исчезло. И все же я больше не был один в своем черепе, потому что некий контакт оставался, и комната перестала быть темной.

— Как это случилось? — спросил я. — Когда все началось?

— В дни после завоевания, — ответил Тальмит, — мы спросили себя, почему мы так легко пали и как нам подняться выше того, кем мы были. Мы поняли, что наши гильдии не давали нашей жизни прочной основы, что нашим путем к искуплению был некий более тесный союз. У нас были звездные камни, у нас были инструменты для наблюдения, осталось только соединить их.

— Ты будешь важен для нас, Томис, — сказал Хирург, — ибо ты умеешь отправлять свои мысли далеко вперед. Мы ищем бывших Наблюдателей. Они ядро нашей гильдии. Когда-то твоя душа бродила среди звезд, разыскивая врагов человечества. Теперь она будет бродить по Земле, объединяя ее.

— Ты поможешь мне летать, Томис, даже днем, — сказала Авлуэла. — И ты полетишь рядом со мной.

— Когда ты уходишь из Джорслема? — спросил я.

— Прямо сейчас, — ответила она. — Я иду в Агюпт, в Храм Перерожденцев, чтобы предложить им то, что у нас есть. И мы все соединимся, чтобы дать мне силу, и эта сила будет идти через тебя, Томис. — Ее руки коснулись моих. Ее губы коснулись моих. — Жизнь Земли начинается снова, сейчас, в этом году, в этом новом цикле. О Томис, мы все родились заново!

12

Я остался в комнате один. Остальные разошлись. Авлуэла вышла наверх, на улицу. Я положил руки на звездные камни и увидел ее так же ясно, как если бы она стояла со мной рядом. Она готовилась к полету. Сначала она разделась, и ее обнаженное, почти детское тело блестело на полуденном солнце. Какая же она худышка! Сильный ветер разобьет ее вдребезги, подумал я. Затем она опустилась на колени, поклонилась и исполнила свой ритуал. Она говорила тихо, но я слышал каждое ее слово — Воздухоплаватели произносили эти слова всякий раз, когда готовились к полету. В этой новой гильдии все гильдии едины; у нас нет секретов друг от друга, нет никаких тайн. И когда она умоляла Волю быть благосклонной к ней и просила о поддержке своих собратьев, моя молитва соединилась с ее молитвой.

Она встала и расправила крылья. Прохожие недоуменно посмотрели на нее. Но не потому, что обнаженная Воздухоплавательница была на улицах Джорслема чем-то из ряда вон выходящим, а потому, что солнечный свет был ослепительно ярким, а ее прозрачные крылья, слегка окрашенные пигментными пятнами, были явно ночными крыльями, не способными выдержать давление солнечного ветра.

— Я люблю тебя, — сказали мы ей, и наши руки легонько коснулись ее атласной кожи в коротком мгновении ласки. Ее ноздри затрепетали. Ее плоская, полудетская грудь взволнованно вздымалась. Теперь ее крылья были полностью расправлены и блестели на солнце.

— Теперь мы летим в Агюпт, — прошептала она, — чтобы спасти души Перерожденцев и объединить их с нами. Томис, ты полетишь со мной?

— Я буду с тобой, — сказали мы, и я, крепко сжав звездные камни, согнулся над своим ящиком с инструментами в темной комнате под тем местом, где она стояла. — Мы полетим вместе, Авлуэла.

— Тогда ввысь, — сказала она, и мы повторили:

— Ввысь.

Ее крылья хлопали и изгибались, чтобы поймать ветер. Мы почувствовали, как в первый момент ей пришлось тяжело, и дали ей силу, в которой она нуждалась, и она приняла ее, когда та изливалась от нас через меня к ней, и мы взмыли ввысь. Вскоре шпили и зубчатые стены золотого Джорслема уменьшились в размерах, город превратился в розовую точку посреди зеленых холмов, и пульсирующие крылья Авлуэлы быстро понесли ее на запад, вслед заходящему солнцу, к земле Агюпта. Ее экстаз охватил нас всех.

— Теперь ты видишь, Томис, как это чудесно, ни с чем не сравнимо? Ты чувствуешь это?

— Да, я это чувствую, — прошептал я. — Прохладный ветер на обнаженной коже… ветер в моих волосах… мы парим на воздушных потоках, мы летим, мы устремляемся ввысь, Авлуэла, мы устремляемся ввысь!

В Агюпт. Вслед закату.

Мы посмотрели на сверкающее внизу озеро Средизем. Где-то вдали был Сухопутный мост. Далее на север — Эйроп. К югу — Африк. Далеко впереди, за Земным Океаном, лежала моя родина. Позже я вернусь туда, летя с Авлуэлой на запад, неся благую весть о преображении Земли.

С этой высоты было невозможно сказать, что наш мир когда-либо был завоеван. Была видна лишь пестрая красота суши и моря, а не заставы захватчиков. Эти заставы не простоят долго. Мы победим наших завоевателей, но не оружием, а любовью. И когда Искупление Земли станет всеобщим, мы примем в наше обновленное всеобъемлющее «я» даже тех, кто захватил нашу планету.

— Я знала, что однажды ты полетишь рядом со мной, Томис, — сказала Авлуэла.

В моей темной комнате я послал через ее крылья новые волны силы.

Она летела над пустыней. Скоро будет видна старая Хирургия, Храм Перерожденцев. Я огорчился, что здесь нам придется спуститься с вышины. Я предпочел бы парить в воздухе вечно, Авлуэла и я.

— Так и будет, Томис, так и будет! — сказала она мне. — Ничто не может разлучить нас! Ты веришь в это, правда, Томис?

— Да, я верю в это, — сказали мы, направляя ее вниз по темнеющему небу.

Человек в лабиринте

Глава первая

1

Теперь Мюллер знал лабиринт очень хорошо. Разбирался, где и какие тут бывают западни и опасные иллюзии, переворачивающиеся плиты и смертельные ловушки. Он жил здесь уже девять лет. Достаточно долго для того, чтобы смириться хотя бы с лабиринтом, если не с ситуацией, которая заставила его искать здесь убежище.

Но ходил он по-прежнему осторожно. Ему довелось несколько раз убедиться, что знание лабиринта, которым он обладал, хотя и дает ему безопасность, но не абсолютную. По крайней мере, однажды он был на грани гибели и только благодаря невероятному везению успел вовремя сделать шаг назад, когда энергетический луч вдруг ударил там, где он собирался пройти. Этот, как и другие пятьдесят, он обозначил на своей карте, но, идя по лабиринту, занимающему площадь крупного города, он не мог быть уверен, что не наткнется еще на что-нибудь, прежде ему неведомое.

Небо темнело: великолепная сочная зелень полудня сменялась черным мраком ночи. Идя на охоту, Мюллер задержался, чтобы взглянуть на созвездия. Даже их он теперь знал превосходно. В этом вымершем мире он выискивал в небе крупицы света и объединял их в созвездия, которые называл в соответствии со своими отвратительными, горькими мыслями. Так появились Кинжал, Задница, Древко, Обезьяна, Жаба. На лбу Обезьяны мерцала крохотная, слабенькая звездочка, которую он считал Солнцем. Он не был в этом уверен, потому что блоки с картами он уничтожил сразу же после посадки, но чувствовал, что эта маленькая огненная пылинка — Солнце. Эта же слабая звездочка соответствовала левому глазу Жабы. Порой Мюллер говорил себе, что Солнце нельзя увидеть на небосклоне планеты, отдаленной от Земли на девяносто световых лет, но бывали минуты, когда он нисколько не сомневался, что видит именно его. Чуть дальше Жабы лежало созвездие, которое он назвал Весы, подразумевая настольные. Чаши этих весов, конечно же, были сильно неуравновешенны.

У этой планеты были три небольшие луны. Воздух здесь, хотя и разреженный, годился для дыхания, и Мюллер уже давно перестал замечать, что вдыхает слишком много азота и слишком мало кислорода. Немного не хватало двуокиси углерода, и от этого он почти не зевал. Но это его, однако, мало печалило. Крепко держа карабин за приклад, он неторопливо шел по чужому городу в поисках ужина. Это тоже относилось к выработавшемуся образу жизни. У него были запасы пищи на шесть месяцев в специальном ионизирующем хранилище, расположенном в полукилометре от его теперешнего местопребывания, но, предпочитая беречь их, он каждый вечер отправлялся за добычей. Таким образом он убивал время, а запасы он хотел сохранить в предвидении того дня, когда лабиринт, может быть, покалечит или парализует его. Он быстро обегал глазами резко загибающиеся улицы. Вокруг поднимались стены, темнели укрытия, ждали ловушки и каверзы лабиринта. Он глубоко дышал. Осторожно поднимал одну ногу, потом ставил ее очень крепко и лишь тогда поднимал другую, оглядываясь вокруг. Свет трех спутников смещался и изменял его тень, раскраивая ее на более мелкие двойные тени, пляшущие и извивающиеся перед ним.

Он услышал писклявый сигнал детектора массы у левого уха. Это означало, что где-то неподалеку зверь весом от пятидесяти до ста килограммов. Он настроил детектор на три уровня, причем второй соответствовал животным средней величины, которыми он мог питаться. Кроме того, детектор сигнализировал о приближении твари от десяти до двадцати килограммов весом и улавливал эманации созданий весом более пятисот килограммов. Маленькие зверушки Мюллера не интересовали, так как могли очень быстро прыгать и ловко взбираться на вертикальные стены, больших же он вынужден был опасаться сам, ибо им ничего не стоило его растоптать, даже не заметив этого. Избегая тех и других, Мюллер охотился на зверей средней величины.

Он притаился с оружием наготове. Животные, обитающие на планете Лемнос, позволяли убивать себя без каких-либо выдумок с его стороны. Они сохраняли осторожность относительно друг друга, но за девять лет пребывания здесь Мюллера так и не поняли, что он тоже хищник. Скорее всего, представители разумной жизни не охотились здесь уже миллионы лет, так что Мюллер без особого труда каждую ночь убивал зверей, и они все еще не поняли, что такое человек. Единственной его заботой на охоте было подыскать безопасное и укрытое с боков место, чтобы, сосредоточившись на своей жертве, не оказаться добычей какого-нибудь более грозного создания. Стержнем, прикрепленным к пятке левого ботинка, он проверил, достаточно ли прочная позади него почва. Порядок — плотная. Он отступал назад, пока не коснулся спиной холодной поверхности стены. Потом опустился левым коленом на слегка пружинящий тротуар и приготовил карабин к выстрелу. Он был в безопасности и мог ждать. Так прошли, наверное, минуты три. Писк детектора массы продолжал указывать, что животное не далее ста метров. Потом под влиянием теплоизлучения все ближе подходившего зверя тональность писка стала медленно нарастать. Он знал, что из своей позиции на краю площади, окруженной округлыми скалистыми стенами, может застрелить любую тварь, которая выйдет из-за этих поблескивающих стен в форме полумесяца. Сегодня он охотился в зоне E лабиринта, или же в пятом секторе, считая от центра, в одном из наиболее коварных. Он редко забредал дальше сравнительно безопасной зоны D, но в этот вечер какая-то дьявольская фантазия привела его именно сюда. С тех пор как он более-менее познакомился с лабиринтом, Мюллер ни разу не отважился снова войти в зоны G и H, а в зоне F был всего лишь два раза. Здесь же, в зоне E, он оказывался, наверное, раз пять за год.

Правее от него от скалистой стены отделилась тройная, из-за света трех лун, тень. Писк детектора массы в диапазоне для зверей среднего размера достиг максимума. Тем временем самый маленький из спутников, Антропос, двигавшийся по небу в обратном направлении, изменил очертания теней: контуры разделились, черная полоса пересекла две другие черные полосы. То была тень морды животного, Мюллер это знал. Прошла еще секунда. Он увидел жертву — зверя величиной с крупную собаку, коричневого, с серой мордой, горбатого, уродливого, явно хищника. Первые несколько лет на Лемносе Мюллер не убивал хищных животных, полагая, что их мясо невкусное. Он охотился на местные аналоги овец и коров — ласковых копытных животных, которые бродили по лабиринту, блаженно пощипывая травку в садах. Лишь когда их нежное мясо ему приелось, он убил животное с когтями и клыками, охотившееся на этих вегетарианцев, и, к его изумлению, бифштекс из мяса хищника оказался превосходным. Сейчас он наблюдал, как на площадь выбирается именно такой зверюга. Он видел вытянутую подрагивающую морду, слышал фырканье. Но, скорее всего, запах человека ничего не подсказывал этой твари.

Она самоуверенно, неторопливо направилась через площадь, невтягивающиеся когти клацали по гладкой мостовой. Мюллер приготовился к выстрелу, внимательно целясь то ли в горб, то ли в зад. У него был самонаводящийся карабин, способный автоматически бить без промаха, но, несмотря на это, человек всегда сам задавал прицел. Он, если можно так сказать, не вполне соглашался со своим карабином, целью которого было убить, только убить, тогда как Мюллера интересовала еда. Проще прицеливаться самому, чем втолковывать карабину, что выстрел в мягкий сочный горб разорвет самое вкусное мясо. Ну раскурочит он горб до самого позвоночника, и что? Мюллер любил охотиться с изяществом.

Он выбрал место на хребте в пятнадцати сантиметрах от горба, там, где позвоночник соединяется с черепом. Выстрелил. Зверь тяжело повалился на бок. Сохраняя осторожность, Мюллер подошел так быстро, как только осмелился. Умело отделив несъедобные части: лапы, голову, брюхо, — он распылил консервирующий лак на мясе, которое вырезал из загривка. От зада он отделил толстый окорок, после чего прикрепил оба куска ремнями к плечам. Потом повернулся. Он отыскал зигзагообразную дорогу, единственную безопасную, ведущую к центру лабиринта. Через неполный час он уже будет в своем убежище в сердце зоны A.

На середине пути через площадь до него неизвестно откуда донесся незнакомый звук.

Он остановился и обернулся. Три небольшие твари сломя голову мчались к убитому зверю. Но не стук когтей этих падалыциков он только что слышал. Может, лабиринт приготовил ему какую-то новую дьявольскую неожиданность? До него донесся низкий протяжный гул, на который налагалось хриплое пульсирование на средних частотах, слишком протяжный, чтобы быть воем какого-либо из крупных животных. Никогда раньше он не слышал здесь ничего похожего.

Вот именно, здесь не слышал. Он начал перетряхивать ячейки памяти. И через мгновение понял, что звук этот ему отлично знаком. А сдвоенный рокот, постепенно тающий вдали, — что это может быть?

Он определил направление. Вроде бы звук доносился сверху и из-за правого плеча. Он посмотрел туда и увидел тройной каскад внутренних стен лабиринта, надвисающих одна над другой. А выше? Он перевел взгляд на уже полное звезд небо: Обезьяна, Жаба, Весы.

Мюллер вспомнил, что это за звук.

Корабль. Космический корабль, переходящий с искривления пространства на ионную тягу перед посадкой на планету. Гул компрессаторов и рев тормозных двигателей катились над городом-лабиринтом. Он не слышал этих звуков вот уже девять лет, то есть с того момента, как начал жизнь в этом добровольном изгнании. Итак, у него посетители. Они случайно нарушили его одиночество или же его выследили? Что им здесь надо? В Мюллере вскипел гнев. Ему вовсе не хотелось видеть людей, и он не стремился к их обществу. Зачем им понадобилось нарушать его покой? Он твердо стоял, широко расставив ноги. И одновременно краешком сознания, как всегда, он следил, нет ли поблизости опасности, даже сейчас, тоскливо глядя в сторону вероятного места посадки звездолета. Он не желал иметь ничего общего ни с Землей, ни с ее обитателями. Нахмурившись, он присмотрелся к крохотной искорке света глаза Жабы и лба Обезьяны. «Им до меня не добраться», — решил он.

Они умрут в этом лабиринте, и кости их добавятся к другим костям, вот уже миллионы лет валяющимся здесь по всем проходам.

А если им удастся войти сюда так же, как проделал это он…

Ну, тогда им придется сразиться с ним. Они поймут, как это непросто. Он жестко усмехнулся, поправил висящий на плечах груз и сосредоточил все внимание на обратном пути. Вскоре он был уже в зоне C и в безопасности. Он добрался до своего логова. Уложил на хранение мясо. Приготовил себе ужин. Голова у него разболелась. После девяти лет в этом мире он снова не одинок. В его одиночество вторглись. Он снова ощутил злость. Ведь ему ничего не требовалось, кроме уединения, но и этого Земля не хочет ему дать. Этим людям еще предстоит пожалеть, если они доберутся к нему через лабиринт. Если доберутся.

2

Космический корабль вышел из искривления пространства едва ли не слишком поздно, почти на самой границе атмосферы Лемноса. Чарльз Бордман был этим недоволен. Требуя совершенства во всем от самого себя, он добивался, чтобы и остальные умело управлялись со своими обязанностями. Особенно пилоты.

Ничем не выдав своего недовольства, он активировал экран, и стены кабины украсились живым изображением планеты внизу. Облака почти не заслоняли ее поверхность. Посреди обширной равнины проступала серия расходящихся кругов, очертания которых различались даже с высоты ста километров. Повернувшись к сидящему в соседнем кресле молодому человеку, он сказал:

— Вот и оно, Нед. Лабиринт Лемноса. И Дик Мюллер в сердце лабиринта.

Нед Раулинс поджал губы.

— Такой большой? Да он, наверное, размером в сотни километров.

— Виден только наружный вал. Лабиринт обнесен кольцеобразной стеной высотой в пять метров. Длина вала по периметру — тысяча километров. Но…

— Да, я знаю, — прервал его Раулинс и тотчас покраснел с той обезоруживающей беззащитностью, которую Бордман считал такой милой и которую намеревался использовать в своих целях. — Прошу прощения, Чарльз. Я не хотел вас перебивать.

— Не страшно! Так о чем ты хотел спросить?

— Вон то темное пятно внутри стен… Это и есть сам город?

Бордман кивнул:

— Центральная часть лабиринта. Двадцать или тридцать километров в диаметре, и лишь Господь ведает, сколько миллионов лет назад он был выстроен. Именно там мы отыщем Мюллера.

— Если туда проникнем.

— Когда туда проникнем.

— Да, конечно. Когда проникнем, — поправился Раулинс и сразу же покраснел. Именно эта обезоруживающая наивность и нравилась в нем Бордману. — Но разве не может получиться, что нам не удастся в него проникнуть?

— Мюллеру удалось, — заметил Бордман. — Он там.

— Ему первому удалось это. Все остальные не смогли. Так вдруг…

— Пробовали многие, — ответил Бордман. — Но без соответствующего снаряжения. Мы справимся. Должны. Так что не думай об этом, лучше полюбуйся посадкой.

Космический корабль снижался. Слишком быстро, подметил Бордман, ощущая дискомфорт от резкого торможения. Он не любил межзвездные путешествия, и хуже всего были посадки. Но это было необходимым. Нед сидел напрягшись, с горящими от любопытства глазами. Вне сомнения, у этого мальчишки больше сил, и здоровья, и сообразительности, чем это порой кажется. Многообещающий молодой человек, как сказали бы несколько веков тому назад. Был ли я в молодости таким же? Однако ему казалось, что он всегда был взрослым — сознательным, рассудительным, уравновешенным. Теперь, после восьмого десятка, когда полжизни уже прожито, он мог оценивать себя объективно и сомневался, что изменился хоть сколько-то со своего двадцатилетия, и характер его остался таким же, как и прежде… Он блестяще овладел искусством управления людьми и теперь стал мудрее, но характер его остался без перемен. А вот Нед будет через шестьдесят лет совершенно иным человеком — немного в нем останется от молокососа, что сидит в соседнем кресле. Скептичный по натуре, Бордман допускал, что именно эта миссия окажется проверкой на прочность и избавит Неда от наивности.

Бордман прикрыл глаза, когда корабль вышел на последний вираж перед посадкой. Сила тяжести навалилась на его старое тело. Ниже, ниже, еще ниже. Сколько посадок на различных планетах он уже совершил, и всегда им владело это неприятное чувство. Работа дипломата заставляла постоянно перемещаться с места на место. Рождество на Марсе, Пасха на одном из миров Центавра, Зимнепраздник на одной из вонючих планет Ригеля, а теперь это задание — самое сложное из всех. «Человек ведь создан не для того, чтобы мотаться от одной звезды к звезде, — думал Бордман. — Я потерял уже ощущение огромности космоса. Говорят, мы живем в великую эру расцвета человечества, но мне кажется, что человек более счастлив, когда изучает песок на каком-нибудь острове среди голубого моря, чем скитаясь между мирами.

Он сознавал, что под влиянием притяжения планеты Лемнос, на которую корабль так быстро спускался, лицо его исказилось. Мясистые щеки обвисли, не говоря уже о складках жира на животе, ведь он был полным человеком. Без особых усилий он мог бы привести свой внешний вид в соответствие с модными формами молодого современного человека; в эту эпоху люди за сотню вполне могли выглядеть как подростки. Но Бордман в начале своей карьеры сознательно позволил себе стареть. Это было своего рода инвестицией: теряя в шике, он выигрывал в авторитете. Его бизнесом было консультировать правительственных чиновников, а те предпочитали советы солидных мужчин, а не желторотых юнцов. Последние сорок лет Бордман всегда выглядел на пятьдесят пять и надеялся сохранять этот образ уверенного и энергичного зрелого мужчины еще лет пятьдесят. Позже, на закате карьеры, он снова позволит времени поработать над собой. Тогда пусть седеют волосы, западают щеки; он станет делать вид, что ему неизменно восемьдесят лет, и сменит роль Улисса на Нестора. И сейчас у профессионалов принято выглядеть так, будто они лишь слегка не в форме.

Он был низкого роста, но производил столь солидное впечатление, что легко становился центральной фигурой за любым столом переговоров. Его широкие плечи, мощная грудная клетка и длинные руки подошли бы скорее гиганту. Лишь когда он вставал, обнаруживался его низенький рост, но сидя он мог внушать страх. Он не раз убеждался в полезности этого своего недостатка, поэтому никогда не пытался его исправить. Человеку более высокого роста скорее присуще отдавать приказы, а не советы, он же никогда не любил командовать, предпочитая осуществлять власть более деликатными способами. Тогда как невысокий мужчина, солидно выглядящий за столом, вполне способен править империями. Империями управляют, как правило, не вставая.

Вид у него был вполне властный. Пухлый, но четко очерченный подбородок, крупный, широкий нос, солидный и решительный рот, огромные курчавые брови, волосы черные, густо торчащие над массивным лбом с мощными надбровными дугами, способным произвести впечатление даже на неандертальца. На пальцах он носил три перстня: в одном гироскоп из платины и два рубиновых с почти бесцветными вкраплениями урана-238. Одевался скромно и традиционно, любил плотные ткани и почти средневековый покрой. В какой-нибудь другой эпохе он мог быть великосветским кардиналом или честолюбивым премьером. Наверняка он стал бы важной персоной в любое время и при любом дворе. Он стал важной персоной и сейчас. Расплатой за это была кутерьма путешествий. Вскоре ему предстоит высадиться еще на одной чужой планете, где воздух пахнет не так и солнце не такого, как на Земле, цвета. Бордман нахмурился. Долго ли они еще будут садиться?

Он посмотрел на Неда Раулинса. Парень двадцати двух — двадцати трех лет, сплошная невинность, хотя достаточно взрослый, чтобы знать о жизни больше, чем он это показывает. Высокий, вполне симпатичный и без помощи пластической хирургии, светлые волосы, голубые глаза, крупные подвижные губы, ослепительно-белые зубы. Нед был сыном покойного теперь теоретика дальней связи, одного из самых близких друзей Ричарда Мюллера. Возможно, это поможет им начать с Мюллером переговоры, весьма сложные и деликатные.

— Чарльз, вам нехорошо? — спросил Раулинс.

— Переживу как-нибудь. Сейчас сядем.

— Посадка кажется такой долгой, правда?

— Осталась всего минута.

Лицо парнишки почти не изменилось под действием торможения, только левая щека слегка оплыла — и ничего больше. Подобие выражения глумливой насмешки на этом открытом юношеском лице производило странное впечатление.

— Уже скоро, — пробормотал Бордман и закрыл глаза.

Корабль коснулся поверхности планеты. Компрессаторы полностью выключились. В последний раз взвыли и замолкли тормозные двигатели. Последний момент шаткой неустойчивости, а затем амортизаторы впились в грунт, и грохот посадки смолк. «Мы на месте, — подумал Бордман. — Теперь — этот лабиринт. Теперь — Ричард Мюллер. Теперь посмотрим, не изменился ли он за девять лет к лучшему. Возможно, теперь он совершенно нормальный человек, и, если это так, Господи, помоги нам всем».

3

Нед Раулинс пока что мало путешествовал. Он посетил всего лишь пять миров. Из них три в своей родной системе. Когда ему было десять лет, отец взял его с собой в летние каникулы на Марс. Два года спустя он побывал на Венере и Меркурии. А после окончания школы получил поощрение в виде путешествия за пределы Солнечной системы, на альфу Центавра-4. После чего три года спустя он совершил грустное путешествие в систему Ригель, чтобы привезти останки отца, погибшего в известной катастрофе.

Да, невеликие достижения в области путешествий во времена, когда добраться из одного звездного скопления в другое на кораблях, искривляющих пространство, было не сложнее, чем в прежние времена добраться из Европы в Австралию. Но он не сомневался, что вполне успеет наверстать это позже, когда начнет получать назначения в качестве дипломата. Чарльз Бордман не раз повторял, что межзвездные перелеты очень быстро приедаются и метания по вселенной по сути еще одна нелегкая обязанность. Раулинс приписывал это усталости человека, который вчетверо старше его, но при этом все же подозревал, что Бордман говорит правду.

Ладно, возможно, эти путешествия когда-то наскучат, но сейчас Нед Раулинс стоял на незнакомой планете лишь в шестой раз за всю свою недолгую жизнь. Корабль опустился на огромной равнине, простирающейся вокруг лабиринта. Вал лабиринта протянулся на сотню миль на юго-восток. Сейчас на этой половине Лемноса была полночь. Сутки здесь длились тридцать часов, а год — двадцать месяцев. В этом полушарии уже настала осень и делалось холодно. Экипаж корабля выгружал экструдеры, с помощью которых они довольно быстро смогут возвести и обустроить лагерь. Бордман стоял чуть в стороне, одетый в грубую меховую шубу, задумавшись так глубоко, что Раулинс не осмелился подойти к нему. Он всегда относился к Бордману с почтением и при этом чуточку побаивался его. Он знал, что это старый циник, но все же не мог им не восхищаться. Раулинс знал, что Бордман воистину великий человек. Такие встречаются очень редко. Его отец, наверное, тоже был одним из великих. А также Дик Мюллер. (Раулинсу было двенадцать лет, когда Мюллер попал в ту чертову переделку, что загубила его жизнь.) За столь короткую жизнь оказаться знакомым с тремя подобными людьми — это самая настоящая привилегия. Он страстно желал, чтобы его собственная карьера оказалась хотя бы наполовину столь впечатляющей, как у Бордмана. Конечно, Неду недостает его лисьей хитрости, и он надеялся, что так оно и останется. Зато у него были другие положительные качества и некоторое благородство души, которого Бордману недоставало. «Я могу стать полезным на свой собственный манер», — думал Раулинс, но при том терзался сомнениями: не питает ли он слишком наивной надежды?

Он глубоко втянул в легкие чужой воздух. Посмотрел на небо, пытаясь найти что-нибудь знакомое среди множества мерцающих огоньков, но не нашел. Морозный ветер терзал равнину. Планета казалась заброшенной, пустынной, пустой. Он когда-то читал о Лемносе, еще в школе: одна из древних планет, некогда населенная существами неведомой расы, но уже тысячи веков покинутая, необитаемая. От прежних ее жителей не осталось ничего, кроме окаменевших костей, клочков артефактов — и лабиринта. Построенный ими смертоносный лабиринт окружает вымерший город, который кажется почти не тронутым временем.

Археологи изучали этот город с воздуха с помощью различных аппаратов, разочарованные до глубины души невозможностью туда проникнуть. Здесь побывали уже двенадцать экспедиций, но ни одной из них не удалось пройти лабиринт. Смельчаки быстро становились жертвами множества ловушек, хитро расставленных во внешней зоне. Последняя экспедиция, пытавшаяся проникнуть в лабиринт, состоялась пятьдесят лет тому назад. Затем сюда прибыл Ричард Мюллер, в поисках места, где сможет скрыться от человечества, и каким-то образом нашел правильный путь.

Раулинс задавался вопросом, удастся ли завязать контакт с Мюллером. Кроме того, он не мог не думать о том, сколько его товарищей по путешествию расстанется с жизнью, пытаясь проникнуть в лабиринт. То, что он сам может умереть, даже не приходило ему в голову. Смерть для таких молодых людей — абстракция, она может произойти только с кем-то другим. Скольким же из тех, кто сейчас трудится над обустройством лагеря, предстоит погибнуть в ближайшие дни?

Пока он размышлял об этом, неподалеку из-за песчаного холма появилось неведомое животное. Раулинс стал с интересом рассматривать этого зверя. Тот отчасти напоминал крупного кота, но когти не втягивались, а из пасти торчали два ряда зеленоватых клыков. Живость невзрачным бокам этого существа придавали светящиеся полоски.

Зверь приблизился к нему на расстояние метров двенадцати, посмотрел безразлично, повернулся полным грации движением и направился к кораблю. Сочетание силы, красоты и гордости в этом звере просто очаровывало.

Теперь он приближался к Бордману. Тот взял на изготовку оружие.

— Нет! — выкрикнул Раулинс. — Не убивайте его, Чарльз! Он пришел просто поглядеть на нас!

Бордман выстрелил.

Зверь подпрыгнул, задергался в воздухе, застыл, вытянув конечности, и упал на землю. Раулинс бросился к нему, не в силах вымолвить ни слова от изумления. «Ведь не было же никакой необходимости в убийстве, — думал он. — Зверь всего лишь любопытствовал. Это же просто подло!»

— Разве нельзя было подождать минуту? Возможно, он сам бы ушел! Зачем…

Бордман улыбнулся. Кивком головы он подозвал одного из членов экипажа, тот создал эксрудером сеть и накинул ее на зверя.

— Я лишь оглушил его, Нед, — добродушно пояснил Бордман. — Часть расходов на эту экспедицию мы собираемся списать на пополнение государственного зоопарка. Неужели ты решил, что я могу быть таким бездушным?

Раулинс почувствовал себя маленьким и глупым.

— Ну… не вполне. Но это…

— Забудь об этом. Хотя нет, постарайся ни о чем не забывать. И получи из этого урок: следует сперва подумать, прежде чем выкрикивать глупости.

— Но если бы я не торопился, а вы его действительно бы убили?

— Тогда ценой жизни этого создания ты узнал бы обо мне кое-что неприятное. Стал бы обладать полезным знанием, что меня провоцирует на убийство все незнакомое и с острыми зубами. А вместо этого все, что ты сделал, — это произвел громкий шум. Если бы я хотел убить, твой крик ничего бы не изменил. Возможно, у меня бы дрогнула рука, и тогда ты добился бы того, что я оказался бы перед разозленным раненым зверем. Так что всегда выбирай подходящий момент, Нед. Порой надо позволить, чтобы что-то произошло, чем действовать слишком поспешно. — Бордман подмигнул. — Не обиделся, Нед? Не чувствуешь себя идиотом после моей маленькой лекции?

— Конечно, нет, Чарльз. Я далек от уверенности, что нет ничего такого, чему мне следовало бы научиться.

— И ты готов учиться у меня, даже если я приводящий в бешенство старый дундук?

— Чарльз, я…

— Прости, Нед. Мне не следовало тебя подкалывать. Ты был прав, совершая попытку удержать меня от убийства зверя. Не твоя вина, что ты не понял моих намерений. На твоем месте я поступил бы примерно так же.

— Вы хотите сказать, что не следовало медлить, когда вы достали парализующее ружье, да? — растерянно спросил Раулинс.

— Пожалуй, не следовало.

— Вы сами себе противоречите.

— Быть непоследовательным — моя привилегия, — сказал Бордман. — Сегодня хорошенько выспись. Завтра с утра мы сделаем облет лабиринта. Составим план, а потом будем посылать туда людей. Может статься, через неделю мы будем беседовать с Мюллером.

— Думаете, он захочет с нами сотрудничать?

— Сперва не захочет. Будет раздраженным, станет плеваться в нас ядом. Ведь это мы его отвергли. С чего бы ему теперь помогать людям Земли? Но затем он переменится, Нед, потому что он человек чести, а честь — это нечто, не меняющееся ни при каких обстоятельствах, неважно, насколько ты болен, одинок или обижен. Настоящую честь не может убить даже ненависть. Тебе, Нед, не надо говорить об этом, потому что ты сам человек того же покроя. Даже я обладаю своеобразной этикой и честью. Как-нибудь мы вступим с Мюллером в контакт. Уговорим его покинуть этот проклятый лабиринт и помочь нам.

— Надеюсь, так все и будет, Чарльз. — Раулинс поколебался. — Но как подействует на нас… близость к нему? Я имею в виду его болезнь… его воздействие на окружающих…

— Будет мерзко. Очень мерзко.

— Вы с ним встречались после того, как это произошло?

— Да, много раз.

— Я действительно не могу вообразить, каково это — находиться рядом с человеком, когда все его естество воздействует на тебя. Ведь именно так происходит при встрече с Мюллером?

— Ощущение такое, словно забираешься в ванну, наполненную кислотой, — ответил Бордман с некоторыми колебаниями. — К этому можно привыкнуть, но полюбить это — никогда. Чувствуешь как бы огонь по всей своей коже. Что-то печет, какой-то страх, отчаяние, болезнь, и все это излучается из Мюллера, как фонтан гноя.

— И при этом он человек чести?.. Порядочный человек?..

— Да, был. — Бордман посмотрел в сторону далекого лабиринта. — И слава богу, что это так. Ведь это отрезвляющая мысль, да, Нед? Если в голове такого прекрасного человека, как Дик Мюллер, кроется такая дрянь, то что же тогда в мозгу обычных людей? Этих взбалмошных, измученных людей, ведущих свой привычный образ жизни? Если бы их всех постигло такое несчастье, как Дика Мюллера, то их разум опалял бы настолько, что выжег бы все на расстоянии во много световых лет.

— Но Мюллер провел девять лет, пытаясь справиться со своими страданиями, — заметил Раулинс. — Он мог измениться. Что, если к нему теперь вообще нельзя приблизиться? Что, если излучаемое им окажется настолько сильным, что мы не выдержим?

— Выдержим, — сказал Бордман.

Глава вторая

1

В лабиринте Мюллер анализировал ситуацию и прикидывал свои возможности. На экранах видеонаблюдения были видны корабль, пластиковые купола и мельтешение крохотных фигур. Теперь он жалел, что не смог разобраться, как управлять устройствами наблюдения, так как сейчас интересующая его часть изображения была расплывчатой. Но он был доволен тем, что в его распоряжении есть хотя бы такая техника. Очень многие механизмы в городе давно перестали работать, потому что в них рассыпались какие-то важные узлы. Но его поражало то, что огромное количество их сохранило свою трудоспособность в течение стольких веков, и их состояние свидетельствовало о величии техники их создателей. Мюллер понял лишь немногие из них и хотя научился ими пользоваться, но был уверен, что использует очень немногие из тех возможностей, что в них заложены.

Он следил за туманными изображениями ближних своих — людей, занятых обустройством лагеря на равнине, и размышлял, какую новую пакость они ему приготовили.

Он сделал все, чтобы стереть за собой любые следы, когда стартовал с Земли. Взяв в аренду звездолет, он неверно заполнил маршрутный лист, указав, что летит на Сигму Дракона. Во время полета ему пришлось отметиться на трех станциях слежения, но на каждой из них он зарегистрировался как совершающий облет Галактики, и маршрут он старательно обдумал так, чтобы никто не мог знать, куда он попадет.

Самая обычная регулярная проверка данных станций слежения должна была выявить, что все три его отчета ложны, однако он рассчитывал, что до ближайшего контроля успеет закончить маршрут и исчезнуть. Судя по всему, ему это удалось, поскольку в погоню за ним не послали скоростные корабли-перехватчики.

Выйдя из искривления пространства вблизи планеты Лемнос, он выполнил последний отвлекающий маневр: оставил корабль на орбите и спустился на планету в капсуле. Термическая бомба взорвала ракету и разбросала ее микроскопические оплавленные обломки на миллионы орбит. Нужен был какой-то поистине фантастический компьютер, чтобы установить источник этих частиц. Бомба была запрограммирована так, что на каждый квадратный метр взрываемой поверхности приходилось пятьдесят фальшивых векторов, а такое через небольшой промежуток времени сводит на нет работу трассеров. Времени же Мюллеру требовалось немного — лет шестьдесят. С Земли он улетел почти шестидесятилетним и в нормальных условиях мог бы рассчитывать еще по меньшей мере на сотню лет полноценной жизни, но здесь, на Лемносе, без врачей, пользуясь лишь услугами далеко не лучшего диагноста, он знал, что будет счастливчиком, если дотянет до ста десяти — ста двадцати максимум. Шестьдесят лет одиночества и спокойная смерть в изоляции — вот все, чего он ждал от судьбы. Однако в его тихий уголок вторглись пришельцы. Как они его выследили?

Он пришел к выводу, что выследить его они не могли. Во-первых, он использовал все возможные средства предосторожности. Во-вторых, нет никакой причины, чтобы за ним гнались. Он не совершил ничего такого, за что его стоило преследовать, ловить и возвращать на Землю, в руки правосудия. Он просто человек, жестоко страдающий от непонятной, но незаразной болезни, из-за которой всем людям стало противно встречаться с ним, и потому на Земле наверняка рады, что избавились от него. Там он был живым укором для всех, концентратором вины и жалости, темным пятном на совести всей планеты. Он понимал, что его изоляция для них величайшее благодеяние. Поэтому они не станут совершать никаких усилий, чтобы отыскать существо, столь им ненавистное.

И все же — кто эти пришельцы?

Он полагал, что археологи. Мертвый город на Лемносе интересует их, притягивает их к себе. Однако он надеялся, что ловушки лабиринта если и не отбили еще у них всякую охоту к исследованиям, то обязательно отобьют ее. Город был обнаружен более ста лет назад, но потом планету избегали по весьма конкретным причинам. Он сам видел останки тех, кто пытался проникнуть в лабиринт. Если он и попал сюда, то только потому, что, доведенный до отчаяния, не боялся смерти. Кроме того, огромное любопытство толкало его вперед, заставляя проникнуть в сердце лабиринта и разгадать эту тайну. К тому же только в лабиринте он и видел свое убежище, проник сюда и поселился здесь. Он тут обосновался, но вот появились пришельцы.

Им сюда не проникнуть, сказал Мюллер самому себе.

Удобно устроившись в центре лабиринта, он располагал достаточным количеством уцелевших приспособлений, показывающих, хотя и не совсем резко, но зато бесперебойно. Таким образом, он видел, как перемещаются из зоны в зону животные, на которых он охотился. В какой-то степени он мог держать под контролем ловушки лабиринта, которые были, по сути, всего лишь пассивными ловушками и, однако, могли пригодиться в борьбе с каким-либо врагом. Уже не раз, когда хищные звери размером со слона пытались пробраться к центру лабиринта, он сбрасывал их в глубокий колодец в зоне D. Теперь он спрашивал себя, какие средства он готов применить против людей, если они заберутся так далеко, и не находил ответа. По сути, люди не вызывали в нем ненависти: он лишь хотел, чтобы они оставили его наедине с тем, что могло восприниматься как покой.

Его глазами были камеры. Он поселился в низком шестиугольном помещении — судя по всему, одной из жилых квартир в центре города — со встроенными в стену экранами видеонаблюдения. Более года он выяснял, какие части лабиринта соответствуют изображениям на экране. Шесть экранов в самом нижнем углу показывали участки зон от A до F. Камеры крутились на 180°, позволяя из укрытия наблюдать участки, примыкающие к выходам из других зон. Поскольку лишь один вход в каждую зону был реально проходим, а остальные были фактически смертельными маршрутами, то он спокойно мог наблюдать и контролировать зверей, которые в поисках пищи перемещались из зоны в зону. То, что происходило у ложных входов, его не интересовало. Упорно пытающихся проникнуть через них ждала только смерть.

В верхнем ряду экраны с седьмого по десятый вроде бы давали изображения зон G и H, наиболее близких к наружной стороне, самых больших и самых опасных. Мюллер решил не рисковать и не проникать в них для подтверждения этой гипотезы. Его вполне удовлетворяло и то, что он видит на этих экранах изображения и наиболее удаленных мест лабиринта. Нет смысла, думал он, нарываться на неприятности только затем, чтобы детально исследовать ловушки. Одиннадцатый и двенадцатый экраны показывали пейзаж вне пределов лабиринта — равнину, оккупированную недавно прибывшим кораблем.

Немногие из все еще действующих устройств имели для него такую информационную ценность. Посреди центральной площади города стоял под защитным зонтиком из хрусталя двенадцатигранный камень рубинового цвета, и внутри него тикал какой-то механизм. Мюллер предполагал, что это атомные часы, отмеряющие время в единицах, принятых в то время, когда они были спроектированы. Камень подвергался определенным изменениям: рубиновая поверхность мутнела, приобретала цвет граната, а то и черный, сам же камень перемещался на своем основании. Мюллер старательно регистрировал все изменения, но еще не понял их причин. Эти метаморфозы происходили не случайно, но их ритмику и последовательность он понять не мог.

На каждом из углов этой восьмиугольной площади стоял плавно сужающийся кверху металлический столб высотой примерно в шесть метров. Эти столбы медленно поворачивались на протяжении всего года. Мюллер знал, что полный оборот они делают каждые двадцать месяцев, то есть за то время, которое занимает у Лемноса один оборот вокруг солнца, но подозревал, что эти пилоны имеют какой-то более глубокий смысл. Он не раз пытался тщательно исследовать эти сверкающие пилоны, но безрезультатно.

На улицах зоны A на равных расстояниях располагались клетки с прутьями, выполненными из материала, напоминающего алебастр. Но ему не удалось никаким способом открыть их. И однако дважды за эти годы он видел, что прутья втянуты и клетки распахнуты. Первый раз они были открыты на протяжении трех суток, а потом, ночью, когда он спал, прутья вернулись на место. Несколько лет спустя клетки снова раскрылись. Он попытался не спускать с них глаз, стремясь узнать секрет этого механизма. Но на четвертую ночь стоило ему задремать, как они закрылись.

Не менее таинственным был акведук. Вдоль всей зоны B проходил замкнутый и выполненный словно бы из оникса желоб, от которого через каждые пятьдесят метров торчал загнутый вниз кусок трубы. Когда он подставлял под открытый конец трубы емкость, начинала течь чистая вода. Когда же он попытался сунуть в трубу палец, оказывалось, что отверстия там нет. Вода словно бы просачивалась через какую-то проницаемую каменную пробку, он считал это невозможным, но радовался, что обеспечен чистой, почти родниковой водой..

Его все еще изумляло, как много уцелело в этом сверхдревнем городе. Археологи после исследования артефактов и скелетов пришли к выводу, что разумные существа исчезли тут более миллиона лет назад, даже, может, пять-шесть миллионов. Он, хотя и был археологом-любителем, научился определять возраст окружающего. Найденные на равнине ископаемые останки были невероятно древними, а внутренние стены города свидетельствовали, что лабиринт относится к тем же временам, что и эти останки.

И все-таки бóльшая часть города, построенного до зарождения и эволюции человека на Земле, казалась не тронутой временем. Возможно, частично этому способствовал климат — исключительно сухой, здесь не было никаких бурь, не шли дожди — по крайней мере те девять лет, которые Мюллер здесь находился. Однако даже только ветер и гонимый ветром песок за миллионы лет могли бы изрезать стены и мостовую, но и следов их воздействия не было заметно. Песок даже не скапливался на плитах улиц. Мюллер знал почему. Скрытые механизмы содержали все в идеальном состоянии, всасывая любую грязь. Он собрал несколько горстей земли в садах и разбросал ее. Пару минут спустя она начала ползти и исчезла в щелях, приоткрывшихся у основания зданий и тут же сделавшихся снова невидимыми.

Скорее всего, под городом раскинулась огромная сеть каких-то неведомых механизмов — нетленные сохраняющие устройства, защищающие город от челюстей времени. У Мюллера не было подходящего оборудования, чтобы взломать мостовую, твердости которой не могло ничто противостоять. Самодельными инструментами он начал копать в саду, надеясь таким образом добраться до этих подземелий, но хотя и выкопал яму глубиной в три метра, а при второй попытке еще глубже, он не нашел ничего, кроме почвы. Однако скрытые стражи, безусловно, существовали — какая-то техника обеспечивала работу видеонаблюдения, чтобы улицы оставались чистыми, чтобы стены не крошились и чтобы смертоносные ловушки всегда ждали наготове.

Трудно было вообразить, что за раса выстроила такой вот город — способный существовать миллионы лет. Еще труднее было представить, от чего такие существа вымерли. Если исходить из того, что окаменелости, найденные в захоронениях за пределами лабиринта, и были его строители, то город построили гуманоиды небольшого роста (около полутора метров), очень широкие в плечах, с длинными руками, оканчивающими гибкими пальцами, и ногами с двумя суставами.

Следов такой расы не было найдено ни на одном из известных миров; возможно, они перебрались в какой-то отдаленный уголок галактики, еще не посещенный человеком. Или же, возможно, вообще не путешествовали в космосе, развивались на этой планете и погибли все здесь же, на Лемносе, оставив этот город своим единственным памятником.

Кроме города, ничто на планете не свидетельствовало о том, что некогда она была населена, хотя захоронения находили даже в тысяче километров от него, но чем дальше от лабиринта, тем реже. Возможно, за прошедшие века остальные города исчезли с поверхности Лемноса, и сохранился лишь этот. Или же укрытие, рассчитанное на миллион существ, было на Лемносе единственным городом. Теперь ничто не свидетельствовало о существовании других некогда населенных пунктов. Сама идея лабиринта подсказывала, что перед своим исчезновением это племя заперлось в твердыне, чтобы спастись от грозного неприятеля; но Мюллер знал, что это только домысел. Вопреки всему он не мог избавиться от впечатления, что лабиринт появился из-за какого-то сбоя в развитии цивилизации, как следствие всеобщей паранойи, а не из-за внешней угрозы.

Не получилось ли так, что сюда вторглись некогда чужаки, для которых преодоление лабиринта не представляло никакой сложности, и перебили всех жителей города, после чего очищающие механизмы убрали с улиц кости? Проверить это было невозможно. Попав в город, он застал его тихим и мертвым, как будто здесь никогда не было никакой жизни — город автоматов, пустой, безупречный. Лишь животные населяли его. Мюллер насчитал примерно двадцать видов млекопитающих. Травоядные животные паслись в городских садах, а хищники жили в заброшенных домах и на охоту выходили в парки. Экологическое равновесие здесь было совершенным. Этот город напоминал ему Вавилон пророка Исайи: но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами; и страусы поселятся, и косматые будут скакать там.

Теперь этот город принадлежал Мюллеру. Он мог до конца жизни заниматься исследованием его тайн.

Попытки проникнуть в город совершали не только люди Земли. Входя в лабиринт, Мюллер не мог не увидеть тех, кто не преуспел. В зонах H, G и F лежало довольно много скелетов людей. Три человека добрались до зоны Е, а один даже до зоны D. Но он весьма удивился, обнаружив кости неведомого происхождения. В зонах H и G встречались скелеты крупных, напоминающих драконов созданий, все еще прикрытые клочьями скафандров. Если когда-нибудь любопытство одержит победу над страхом, он может вернуться туда, чтобы взглянуть еще раз. Ближе к центру лабиринта лежало изобилие останков самых разнообразных существ, в основном человекоподобных, но заметно отличающихся от людей. Он не мог и догадываться, как давно прибыли сюда эти создания; могут ли лежащие открыто скелеты сохраняться даже в таком сухом климате более нескольких веков? Эта галактическая помойка была для Мюллера отрезвляющим напоминанием о том, что он превосходно знал: что несмотря на то, что человечество за двести лет исследования Галактики не встретило никакой иноземной разумной расы, во Вселенной полно других разумных существ и рано или поздно встреча с кем-нибудь из них произойдет. На кладбище костей на Лемносе присутствовали останки по меньшей мере двенадцати различных рас. Этот факт усиливал гордость Мюллера тем, что лишь ему удалось проникнуть в сердце лабиринта, но существование множества разумных рас, вышедших в космос, его не радовало. Он предпочел бы и с людьми никогда не встречаться.

Первые несколько лет он удивлялся, почему останки вообще остаются в лабиринте. Он знал, что механизмы города безжалостно устраняли любой мусор — как пыль, так и кости съеденных им животных. Но скелеты потенциальных захватчиков лабиринта оставались. Почему такое отклонение от опрятности? Почему исчез труп животного размером со слона, попавшего в энергетическую ловушку, но продолжали лежать останки дракона, убитого этой же ловушкой? Потому что дракон обладал защитной одеждой, а значит, был разумным? Мюллер понял, что уборщики обходят стороной только трупы разумных существ.

В качестве предостережения. Оставь надежду всяк сюда входящий.

Эти скелеты — один из видов оружия в психологической войне, которую вел с каждым пришельцем бездумный и бессмертный дьявольский город. Они должны были напоминать: смерть подстерегает здесь повсюду. Как именно город определял, какие трупы убирать, а какие не трогать, Мюллер не знал, но не сомневался, что какая-то методика существует.

Сейчас он смотрел на экраны. Следил за суетой крохотных фигурок возле космического корабля.

«Пусть только попробуют войдут, — думал он. — Город много лет никого не убивал. Уж он-то ими и займется. Я в безопасности».

И еще он знал, что даже если они доберутся до него, то надолго тут не задержатся. Его недуг оттолкнет их. Может, им и хватит ловкости одолеть лабиринт, но им не справиться с тем, что сделало Мюллера отверженным среди сородичей.

— Убирайтесь прочь! — произнес он вслух.

Услышав рокот двигателей, он вышел наружу и увидел, как площадь пересекает движущаяся тень. Значит, они обследуют лабиринт с воздуха. Он спешно вернулся обратно, посмеявшись в душе над инстинктом, повелевшим ему спрятаться. Разумеется, они способны отыскать его, где бы он ни находился. Экраны наблюдения подскажут им, что в лабиринте живет человек, и они, конечно, постараются наладить с ним связь, даже не зная, кто он. А затем…

Он оцепенел от внезапно навалившейся на него тоски. Пусть они придут. Он снова сможет разговаривать с людьми. Забыть об одиночестве.

Он хотел, чтобы они пришли.

Всего лишь мгновение. Мимолетное желание вырваться из одиночества подавила логика: леденящее осознание того, что случится, если он снова предстанет перед ними. Нет, подумал он. Не подходите! Или погибните все в лабиринте! Держитесь подальше! Не приближайтесь! Не подходите!

2

— Прямо здесь, внизу, Нед, — сказал Бордман. — Это, должно быть, он. Видишь точку на этом экране? У этого объекта правильная масса, правильная плотность и вообще все сходится. Один-единственный живой человек; это должен быть Мюллер.

— В самом сердце лабиринта, — сказал Раулинс. — Ему действительно удалось проникнуть туда.

— Как-то удалось.

Бордман всмотрелся в изображение на экране экранов. С высоты нескольких километров структура внутренней части города просматривалась весьма четко. Он различал восемь зон, каждая со своим характерным стилем застройки; были хорошо видны площади и бульвары, острогранные стены, хитросплетение улиц, закручивающееся в головокружительный чужеродный узор. Зоны были концентрическими по отношению к широкой площади посередине всего этого, и детектор массы на разведывательном самолете обнаружил Мюллера среди невысоких зданий к востоку от этой площади. Но никаких проходов из одной зоны в другую Бордман найти не смог. Казалось, что все состоит из тупиков, и наметить путь по наблюдениям с воздуха не удавалось. А каково же пытаться сделать это, идя по земле?

Бордман знал, что это почти невозможно. В информационной системе корабля были подробные отчеты всех предыдущих неудачных экспедиций. Бордман собрал всю информацию о проникновении в лабиринт, какую смог, и почти все из этого не обнадеживало, за исключением лишь одного несомненного факта: Ричарду Мюллеру это удалось.

— Наверное, это звучит наивно, Чарльз, — сказал Раулинс, — но почему бы нам просто не опустить самолет-разведчик и не посадить его прямо на центральной площади?

— Сейчас я тебе покажу.

Он отдал распоряжение. От корпуса самолета отделился робот-зонд и начал падать на город. Бордман и Раулинс следили за его полетом, пока он не оказался на высоте нескольких десятков метров над крышами зданий. Сквозь его фасеточный глаз они получили изумительно четкое изображение строений внизу, так что можно было рассмотреть даже замысловатую фактуру поверхности большей части каменной кладки. Внезапно робот-зонд исчез. Блеснуло пламя, взметнулся клуб зеленого дыма — и больше ничего не стало.

— Все осталось, как прежде. Весь этот район по-прежнему прикрывает экран. Все, что приближается сверху, сжигается.

— И даже если птица…

— На Лемносе нет птиц.

— А дождь? Что-либо, падающее на город…

— На Лемносе нет осадков. По крайней мере в этом полушарии. Защита не пропускает ничего постороннего. Это нам известно со времен первой экспедиции. Некоторые смельчаки установили это самым печальным способом.

— Даже не попытавшись отправить сначала робот-зонд?

— Если ты видишь посреди пустыни на мертвой планете покинутый город, — с улыбкой заметил Бордман, — то без опасения пытаешься в этот город проникнуть. Вполне объяснимая ошибка — но Лемнос ошибок не прощает.

Он жестом приказал снизиться, и самолет стал опускаться, следуя вдоль внешнего вала лабиринта. Затем поднялся немного выше и завис над центром города, проводя фотосъемку. В многочисленных зеркалах отражался блеск местного светила, совсем не похожего на Солнце. Бордмана охватила ужасная тоска. Они снова и снова пролетали над городом, дополняя новыми деталями заранее заготовленную схему, и Бордман вдруг обнаружил, что в раздражении желает, чтобы на следующем проходе поток света ударил от зеркал в самолет и обратил их всех в пепел, избавляя от необходимости выполнять это задание. Он потерял интерес к оттачиванию мелких деталей, и слишком много деталей стояло здесь между ним и его целью. Говорят, что нетерпение — признак молодости, и чем старше человек становится, тем безмятежнее и хитроумнее плетет он паутину своих планов, но сейчас Бордман поймал себя на том, что ему хочется завершить это задание как можно скорее. Отправить какого-нибудь робота, который на гусеничном ходу проломится через лабиринт, схватит Мюллера и выволочет его наружу. Чтобы сказать ему, чего от него хотят, и заставить согласиться выполнить это. И тогда можно будет тут же умотать обратно на Землю. Но этот настрой прошел. Бордман снова ощутил себя хитрым лисом.

Капитан Хостин, которому предстояло отправить в этот лабиринт людей, пришел засвидетельствовать свое почтение. Он был невысоким, толстоватым, с плоским носом и бронзовым загаром, а мундир на нем смотрелся так, будто вот-вот соскочит с левого плеча. Бордман знал, что он человек дела, готовый рискнуть двадцатью жизнями, в том числе и своей собственной, лишь бы добраться до сердца лабиринта. Он покосился на экран перед лицом Бордмана и спросил:

— Узнали что-нибудь новое?

— Ничего. Так что предстоит поработать.

— Идем уже на посадку?

— Да, пожалуй, — сказал Бордман и посмотрел на Раулинса. — Если только ты не хочешь еще что-нибудь уточнить, Нед.

— Я? Ох, нет-нет. Это… ну, я подумал, а следует ли нам вообще входить в лабиринт? Может, удастся выманить Мюллера, поговорить с ним снаружи…

— Нет.

— Не получится?

— Нет, — категорично отверг Бордман. — Первое: Мюллер не выйдет по нашей просьбе. Он нелюдим. Ты забыл об этом? Он живьем похоронил себя здесь, чтобы оставаться как можно дальше от человечества. С чего бы ему к нам выходить? Второе: выманивая его, нам придется слишком многое рассказать ему о том, чего мы от него хотим. А в этой игре, Нед, раскрывать карты с самого начала — неправильная стратегия.

— Не понимаю, о чем вы.

— Допустим, мы будем действовать в соответствии с твоим планом. Что мы скажем Мюллеру, чтобы выманить его из лабиринта?

— Ну… что прибыли с Земли специально за ним, чтобы он помог нам в ситуации, опасной для всего человечества. Что мы наткнулись на расу чуждых существ, с которыми не можем наладить контакт, а это крайне необходимо, и только он один способен помочь. Так как мы… — Раулинс прервал себя, будто бы сам осознал бессмысленность своих слов. Его щеки чуть порозовели. Он хрипло продолжил: — Разве для Мюллера это будет недостаточным аргументом?

— Вот именно. Один раз Земля уже посылала его в мир чужаков, и те разрушили его жизнь. Вряд ли он захочет попробовать это еще раз.

— Так как же можно склонить его к тому, чтобы он нам помог?

— Воззвав к его чести. Но пока это не главная задача. Пока мы обсуждаем, как выманить его из лабиринта. Ты предложил, чтобы мы через громкоговорители подробно объяснили ему, что от него требуется, а потом ждали, когда он выбежит и поклянется, что сделает все возможное ради старой доброй Земли. Так?

— Ну примерно.

— Но это не годится. Поэтому мы должны попасть в лабиринт сами и заслужить признание Мюллера, чтобы убедить его в необходимости сотрудничества. Но из этого тоже ничего не выйдет, если мы не скажем ему всю правду, рассеивая его подозрительность.

На лице Раулинса появилось выражение напряженного внимания.

— Что мы ему скажем, Чарльз?

— Не мы. Ты скажешь.

— Так что я ему скажу?

Бордман вздохнул:

— Скажешь ему ложь, Нед. Кучу вранья.

3

Они привезли с собой множество оборудования и снаряжения, для того чтобы справиться с лабиринтом. Корабельный мозг, конечно, был компьютером высшего класса, и в него были заложены подробности всех предыдущих попыток людей пробраться в город. Недоставало лишь сведений о последней экспедиции, увенчавшейся успехом. Но сведения о неудачах тоже были полезны. Компьютер контролировал множество вспомогательных устройств, управляемых на расстоянии: автоматические зонды, наземные и летающие, телескопические камеры, самые разнообразные датчики и т. д. Прежде чем начать рисковать жизнью людей, Бордман и Хостин предполагали провести в лабиринте пробы со множеством роботов. На корабле у них был приличный запас автоматических устройств и запасных частей к ним, так что они могли без хлопот заменить все аппараты, которые потеряют. Роботы должны были собрать как можно более полную информацию, которую смогут потом использовать люди.

Прежде еще никто не применял такой основательный подход к проникновению в лабиринт. Первые исследователи просто входили в него, ни о чем не подозревая, и погибали. Более поздние, хорошо зная их судьбу, уже осторожнее входили в лабиринт и вполне удачно избегали видимых ловушек, и даже использовали хитроумные датчики, но только на этот раз люди занялись предварительным изучением лабиринта в целом. Никто особо не верил, что техника обеспечит им безопасность, но она хотя бы способствовала ей.

Облеты в первый день дали всем хороший визуальный образ лабиринта. Вообще говоря, людям необязательно было самим участвовать в полетах — они могли бы видеть все через ретрансляторы на большом экране, не покидая их лагеря, и получить представление обо всем внизу, отправляя летающие автоматические зонды. Но Бордман настоял на этом. Сознание по-разному воспринимает то, что передают издалека на экран, и то, что взаимосвязано с непосредственными впечатлениями. Теперь все они посмотрели на город с воздуха и видели, что стражи лабиринта способны сделать с зондом-разведчиком, осмелившимся приблизиться к защитному полю над городом.

Раулинс высказал предположение, что, может быть, в защите есть какие-то окна. Чтобы проверить это, они под конец дня нагрузили зонд металлическими гранулами, и тот завис в пятидесяти метрах над наивысшей точкой лабиринта. Автоматическое наблюдение фиксировало, как зонд неторопливо запускал гранулы по одной практически на каждый квадратный метр над городом. И как каждая из них падала и сгорала. Они установили, что толщина экрана не везде одинакова и над зонами ближе к центру лабиринта составляет всего два метра над самыми высокими объектами, а с удалением от центра постепенно увеличивается, образуя над городом невидимую чашу. Но никаких окон не было, поле было сплошным. Хостин проверил, нельзя ли пробить экран. Зонд сбросил в выбранные места вереницы гранул. Поле уничтожило все их, из-за чего казалось, что над городом вспыхнуло яркое пламя.

Ценой гибели нескольких механических кротов они убедились, что проникнуть в город через подземный туннель тоже нельзя. Кроты раскопали песчаный грунт за внешней стеной, прокладывая себе дорогу на глубине в пятьдесят метров, чтобы выйти на поверхность внутри лабиринта. Все они были уничтожены магнитными полями, когда находились на глубине двадцати метров от поверхности. Попытка копать вглубь прямо возле внешнего вала тоже ничего не дала, поле уходило в глубину и, судя по всему, окружало весь город.

Один из энергетиков предложил применить энергонасос, чтобы тот высасывал из поля энергию, но и это ничего не дало. Пилон высотой в сотню метров вытягивал энергию со всей окружающей поверхности планеты, голубые молнии шипели на его накопителях, но это не оказало никакого эффекта на защитное поле. Энергонасос запустили в обратную сторону, направив миллионы киловатт на защитное поле. Поле спокойно впитало в себя всю энергию, словно и не заметило этого. Никто так и не смог рационально объяснить, какой энергией само это поле питается.

— Наверное, за счет движения планеты, — сказал энергетик, экспериментировавший с энергонасосом, и затем, понимая, что они не получили никакой новой информации, отвернулся и продолжил руководить демонтажем.

За три дня исследований они убедились, что в город невозможно проникнуть ни с воздуха, ни из-под земли.

— Есть только один способ попасть туда, — сказал Хостин. — А именно — пешком через главные ворота.

— Если обитатели города хотели быть в безопасности, — сказал Раулинс, — то почему же оставили открытыми хотя бы одни ворота?

— Может быть, они хотели сами входить и выходить в любое время, Нед, — спокойно изрек Бордман. — А может, милостиво давали шанс пришельцам. Хостин, направим в главные ворота ваши зонды?

Утро было серым. Небо испятнали облака цвета дыма от костра, и казалось, будто вот-вот пойдет дождь. Резкий ветер вспарывал равнину и бросал в лица людям маленькие комки земли. Сквозь облака время от времени проступал плоский оранжевый круг, словно бы приделанный к небу. Он казался лишь немногим меньше видимого с Земли Солнца, хотя светило находилось от Лемноса вдвое дальше. Это была небольшая и довольно старая холодная звезда типа М с несколькими планетами. Но только на самой ближней — Лемносе — условия подходили для жизни; остальные были холодными и мертвыми, почти не согреваемыми достигающим их слабым светом и промерзшими до ядра. Двигались все эти планеты очень неторопливо, и даже самая ближайшая, Лемнос, совершала оборот за тридцать земных месяцев; три ее луны, шустро метавшиеся на высоте нескольких тысяч километров по пересекающимся путям, вопиющим образом не соответствовали преобладающему настроению этой планетной системы.

Нед стоял в паре километров от внешней стены перед одним из информационных терминалов и наблюдал, как техперсонал подготавливает аппаратуру, и чувствовал себя несколько неуютно. Даже пейзажи мертвого, изрезанного трещинами Марса не действовали на него так угнетающе, как вид Лемноса, потому что на Марсе никогда не было разумной жизни, а здесь когда-то жили и развивались разумные существа. Весь Лемнос — дом умерших, гробница. Когда-то в Фивах Раулинс вошел в гробницу советника фараона, похороненного пять тысяч лет назад, и, в то время как остальные туристы рассматривали веселые росписи на стенах — фигуры в белом, плывущие на лодках по Нилу, — он смотрел на холодный каменный пол, где на кучке пыли лежал мертвый маленький скарабей с застывшими и торчащими вверх ногами. И с тех пор Египет остался для него только воспоминанием об этом застывшем в пыли скарабее. Лемнос, вероятно, запомнится ему бесконечными равнинами, по которым гуляет осенний ветер. Он задавался вопросом, как же вообще такой живой, энергичный и полный человеческого тепла Дик Мюллер мог искать добровольного изгнания именно здесь, в унылом лабиринте?

Затем он вспомнил, что произошло с Мюллером на бете Гидры IV, и признал, что такой человек мог иметь вполне конкретные причины обосноваться на Лемносе. Эта планета была отличным убежищем: непохожая на Землю, ненаселенная, она давала практически полную гарантию одиночества. «Но вот мы прибыли сюда и хотим выманить его и утащить отсюда. — Раулинс нахмурился. — Грязное дело, грязное», — подумал он. Вечная болтовня, что цель оправдывает средства. Издалека он видел, как Бордман стоит перед основным информационным терминалом и размахивает руками так, будто дает указания людям, разгуливающим по стенам города. Он начинал осознавать, что позволил втянуть себя в какую-то паршивую историю. Бордман, старый хитрый лис, на Земле не вдавался в детали и не объяснял, каким именно образом он намерен склонить Мюллера к сотрудничеству, попросту представив ему эту миссию как приятное путешествие. А между тем это может оказаться чем-то подлым. Он попросту представил это поручение как великолепную прогулку. Бордман никогда не углубляется в подробности, пока его не вынудят обстоятельства, решил Раулинс. Принцип номер один: не разъяснять свою стратегию никому. И благодаря этому я оказался здесь и участвую в заговоре.

Хостин и Бордман распорядились разместить по десятку роботов у каждого из входов в лабиринт. Уже было ясно, что единственный безопасный проход — через северо-восточные ворота, но роботов у них было больше, чем надо, и они хотели получить все возможные данные. Информационный терминал, перед которым стоял Раулинс, показывал только на один участок — он видел перед собой схему этой части лабиринта и мог рассматривать все тупики и повороты. Ему было поручено наблюдение за тем, как там будет пробираться конкретный робот, однако каждого из роботов контролировал не только человек, но и компьютер, причем Бордман и Хостин следили за ходом операции во всем ее объеме.

— Пусть начинают, — распорядился Бордман.

Хостин отдал приказ, и зонды вкатились в ворота города. Теперь, наблюдая на экране продвижение робота из его глаз, Раулинс в первый раз увидел, как выглядит зона H прямо за входом. Влево от входа убегала голубая стена, сделанная словно из блоков фарфора, справа с массивной каменной плиты свисала занавесь из металлических нитей. Робот миновал эту завесу, которая легко колыхалась в разреженном воздухе, нити задрожали и зазвенели. Он двинулся вдоль голубой стены, идущей слегка под уклон, и прошел метров двадцать. Дальше стена резко загибалась, поворачивая и образуя что-то вроде комнаты без крыши. При последней попытке проникнуть в лабиринт — это была четвертая экспедиция на Лемнос — здесь шли двое людей: один из них вошел в комнату и благодаря этому уцелел, другой остался снаружи и погиб. Робот вошел в комнату. Миг спустя из середины мозаичного украшения стены ударил луч красного света и прошелся по краю комнаты.

В наушниках Раулинса зазвучал голос Бордмана:

— Мы уже потеряли четырех роботов прямо в воротах. Что с твоим?

— Следует по намеченному маршруту, — доложил Раулинс. — Пока что все в порядке.

— Скорее всего, мы потеряем его примерно через шесть минут после начала. Сколько прошло времени?

— Две минуты пятнадцать секунд.

Робот двинулся из комнаты дальше, минуя то место, где только что плясал луч. Раулинс включил передачу запахов и ощутил вонь паленого и сильный запах озона. Проход разделялся. С одной стороны находился каменный мост с одним поручнем через яму, полную чего-то горящего. С другой стороны дорогу загораживала куча каменных блоков, лежавших в положении неустойчивого равновесия. Мост казался более безопасным, но робот сразу же повернулся и начал перебираться через блоки. Раулинс передал ему вопрос: почему? Робот ответил, что моста вообще нет — это только голографическая проекция аппаратов, которые помещаются за ямой, под виадуком. Раулинс потребовал смоделировать на экране прохождение по мосту и увидел, как изображение робота поднимается на один пролет, потом качается, пытаясь сохранить равновесие, но опора под его ногами наклоняется, сбрасывая его в огненную яму. Ловко, подумал Раулинс и содрогнулся.

Тем временем робот благополучно перебрался по каменным блокам. Прошло три минуты восемь секунд. Дальше дорога была прямой и безопасной, по крайней мере, такой она выглядела. Это была улица между двумя башнями без окон высотой по сто метров, сложенными из какого-то гладкого минерала с маслянистой поверхностью, переливающейся всеми цветами радуги, пока робот проходил мимо. В начале четвертой минуты робот миновал светлую квадратную решетку, рисунком поверхности напоминающую крепко сцепленные зубы, и отскочил в сторону, благодаря чему не был расплющен копром в форме зонтика. Через восемьдесят секунд робот обошел трамплин над пропастью, умело обогнул пять четырехгранных острых шипов, которые неожиданно выскочили из мостовой, и вступил на узкую скользящую дорожку, которая довольно быстро несла его ровно сорок секунд.

Все, что он видел сейчас по пути, уже давно, много лет назад описал терранский исследователь Картиссан, здесь и погибший. Он передал полный отчет об этих ловушках лабиринта и продержался шесть минут тридцать секунд. Его ошибка заключалась в том, что он не покинул дорожку на сорок первой секунде. А те, кто наблюдал за его прохождением снаружи, не поняли, что же произошло.

Раулинс, после того как робот сошел с трамплина, запросил еще одно моделирование и увидел на экране предполагаемый компьютером вариант. В конце ската открылась широкая щель и втянула изображение робота. Тем временем робот быстро двигался к чему-то, что выглядело проходом в другую, более внутреннюю зону лабиринта. За ними простиралась хорошо освещенная веселенькая площадь, по краю которой в воздухе висели словно бы мыльные пузыри.

— Я уже на седьмой минуте и все еще продвигаюсь вперед, Чарльз, — сказал Раулинс. — Похоже, впереди вижу проход в зону G. Не следует ли тебе взять сейчас моего робота под контроль?

— Если продержишься еще две минуты, я так и сделаю, — ответил Бордман.

Перед воротами робот задержался. Он включил свой гравитрон и создал энергетический шар. Толкнув его в ворота, он подождал, но ничего не произошло. Словно бы успокоенный, робот двинулся к воротам сам. Когда он проходил их, створки внезапно сомкнулись, как челюсти мощного пресса, расплющив его. Экран погас. Тогда Раулинс переключился на картинку, передаваемую автоматическим аппаратом, висящим над лабиринтом. Аппарат передавал изображение расплющенного робота. Человека такая ловушка стерла бы в порошок.

— Моего робота пристукнули, — доложил он Бордману. — Шесть минут сорок секунд.

— Как я и предполагал, — послышался ответ. — Два робота еще в деле. Переключайся и смотри.

На экране появилась базовая схема — упрощенный вид лабиринта с высоты птичьего полета. Маленький крестик обозначал каждое из мест, где был уничтожен какой-то из роботов. Раулинс после короткого поиска нашел место на границе между двумя зонами, где располагалась эта захлопывающаяся ловушка. Внутренне отметил, что его робот зашел дальше, чем другие, и повеселился над собственной детской гордостью от этого открытия. Во всяком случае, два робота все еще продвигались вглубь лабиринта. Один как раз вступил во вторую зону, а другой подходил к проходу в этот более внутренний круговой сектор.

Схема на экране исчезла, и Раулинс увидел картину лабиринта, передаваемую одним из роботов. Чуть ли не с грациозностью этот металлический цилиндр в рост человека лавировал между строениями, обходя золотистые пилоны, из которых неслась удивительная мелодия, потом светящийся бассейн, наконец, паутину сверкающих металлических спиц и кучу побелевших костей. Раулинс только мельком видел эти кости, робот двинулся дальше, но был уверен, что лишь немногие из них были человеческими. Прямо-таки галактическое кладбище смельчаков.

Пока он следил за путешествием робота, его волнение возрастало. Будто это он сам шел там, избегая одной смертельной ловушки за другой. Пошла пятнадцатая минута. Второй уровень лабиринта выглядел более просторным, чем первый. Видны широкие аллеи, изящные колоннады, длинные галереи, расходящиеся веером от главного пути. Гордость за этого робота, за совершенство его аппаратуры и датчиков наполнила его, и он расслабился, почувствовал себя неуязвимым. Поэтому пережил сильное потрясение, когда одна из плит мостовой перевернулась ни с того ни с сего и робот скатился по длинному желобу во вращающиеся зубчатые колеса какой-то огромной машины.

Впрочем, они не ожидали, что этот робот зайдет по лабиринту так далеко. Теперь все наблюдали за роботом, вошедшим через главные ворота — безопасные. Благодаря скромному запасу информации, собранному ценой многих человеческих жизней, он обходил все ловушки и теперь находился в зоне G почти на границе с зоной F. Все шло, как они и ожидали, и это значит, что все сходилось с опытом людей, которые шли этим маршрутом во время предыдущих экспедиций. Робот точно следовал по тому же пути, не отходя ни на шаг, где надо приседая или уворачиваясь, и находился в лабиринте уже восемнадцать минут без последствий.

— Хорошо, — сказал Бордман. — На этом месте погиб Мартинсон, так?

— Да, — ответил Хостин. — Последнее, что он сообщил, что стоит у той маленькой пирамиды. Потом связь прервалась.

— Значит, начнем собирать свежую информацию. Пока что мы просто убедились, что наши сведения точны. Входом в лабиринт служат главные ворота. Но вот дальше…

Робот, не имея теперь заранее заданной программы действий, стал продвигаться медленно, поминутно останавливаясь, чтобы разнообразными датчиками собирать информацию со всех сторон. Он искал скрытые двери, замаскированные отверстия в мостовой, лазеры, источники энергии и все полученные данные передавал в центральный пульт на корабле. Тем самым с каждым пройденным метром он обогащал запасы полезной информации.

Продвигаясь потихоньку, он преодолел двадцать три метра. Обойдя маленькую пирамиду, он обследовал останки Мартинсона, убитого семьдесят два года назад. Сообщил, что Мартинсон был раздавлен каким-то катком, приведенным в действие его неосторожным шагом. Затем робот миновал еще две простенькие ловушки, но не сумел избежать воздействия дезориентирующего поля, нарушившего работу его электронного мозга. И потому не смог уйти от опустившегося на него пресса.

— Следующему роботу придется отключить все свои цепи, чтобы пройти это место, — проворчал Хостин. — Идти на ощупь с отключенным зрением…

— Возможно, человеку там будет легче, чем машине, — заметил Бордман. — Неизвестно, сможет ли это поле дезориентировать человека так, как это случилось с ходячим нагромождением датчиков.

— Мы еще не готовы выслать туда людей, — напомнил Хостин.

Бордман согласился — не слишком-то охотно, как отметил Раулинс, слышавший этот разговор. Экран снова засветился — к этому месту приближался следующий робот. Хостин на этот раз отправил сразу группу роботов для исследования дороги в лабиринте, всех через главный вход, по проверенному пути, и теперь несколько роботов приближались к убийственной пирамиде. Одного робота Хостин выслал вперед, остальные остановились, чтобы наблюдать. Головной робот, попав в радиус действия дезориентирующего экрана, выключил сенсорные механизмы: он закачался, потеряв чувство направления, но через минуту уже стоял прямо. Лишенный теперь связи с окружающим, он не реагировал на «песни сирены» дезориентирующего поля, которые предательски завели его предшественника под пресс. Фаланга роботов наблюдала эту сцену с безопасного расстояния и со своей позиции передавала все людям точно и без помех. Компьютер сопоставил эти данные с неудачной трассой предыдущего робота и вычислил новую. Парой минут позже слепой робот двинулся вперед под действием внутренних импульсов. Они вывели его в безопасное место, где искажающее поле уже не воздействовало на него. Теперь можно было включить все его датчики. Чтобы проверить результативность этого метода, Хостин послал еще одного робота с таким же заданием. Это удалось. Затем пошел третий робот с включенной аппаратурой, то есть обреченный на дезориентацию. Компьютер указал правильный и безопасный путь, маршрут робота исказился, он свернул в сторону и был уничтожен.

— Порядок, — сказал Хостин. — Раз мы можем провести через преграду машину, значит, сможем провести и человека. Он пройдет с закрытыми глазами, а компьютер будет направлять его, шаг за шагом. Думаю, мы справимся.

Головной робот продвигался дальше. Он отошел на семнадцать метров от дезориентирующего поля, и тут с ним расправилась серебристая решетка, из которой внезапно высунулись два электрода. От робота осталась лишь лужа быстро остывающего металла. Раулинс уныло смотрел, как следующий робот обошел эту ловушку и почти тут же погиб в другой, расположенной по соседству. Но множество других роботов уже терпеливо ждали своей очереди, чтобы двинуться дальше.

«А ведь скоро туда пойдут люди, — подумал Раулинс. — Мы пойдем».

Он выключил свой терминал и направился к Бордману.

— Какие у нас перспективы? — поинтересовался он.

— Тяжело, но небезнадежно. Не может же весь путь быть таким вот сложным.

— А если это так?

— Роботов у нас сколько угодно. Будем картографировать весь лабиринт, стараясь узнать все опасные точки, а затем начнем пробовать сами.

— Вы пойдете туда, Чарльз?

— Разумеется. И ты тоже.

— И каковы шансы, что мы вернемся?

— Большие. Иначе я не стал бы этим заниматься. Это, конечно, не обычная прогулка, Нед, но не надо и переоценивать трудности. Мы едва начали проникать в лабиринт. Через несколько дней у нас будет информация и мы сможем лучше ориентироваться в нем.

Раулинс молчал, раздумывая.

— А ведь у Мюллера не было никаких роботов, — сказал он наконец. — Как же он смог через это пройти?

— Не представляю, — буркнул Бордман. — Полагаю, он от природы счастливчик.

Глава третья

1

В лабиринте Мюллер следил за всем происходящим на своих нечетких экранах. Он видел, как входят в лабиринт какие-то автоматы. Как их теряют, помногу и быстро, но каждая последующая волна проникает в лабиринт все глубже и глубже. Методом проб и ошибок роботы прошли уже зону H и значительную часть зоны G. Он был готов защищаться, если они дойдут до центральной зоны. А пока спокойно занимался своими повседневными делами в самом центре лабиринта.

По утрам он обычно думал о прошлом. Вспоминал иные миры, на которых ему довелось побывать, когда он сам был заметно моложе, планеты с более приятным, чем на Лемносе, климатом. Дружелюбных людей, которые то смотрели ему в глаза, то отворачивались, видел улыбки, слышал смех, ощущал дружественное пожатие рук, восхищался прекрасными фигурами женщин. Он был женат дважды. И первое, и второе супружество закончилось без скандалов, по истечении пристойного срока. Он много путешествовал, имел дело с королями и министрами. Теперь Мюллер почти ощущал запахи сотен планет, двигающихся по небу, как цепочка бусинок, нанизанных на шнурок. «Мы только маленькие лучинки, которые быстро гаснут», — думал он. Но, вспоминая это время, он полагал, что горел довольно ярким пламенем всю весну и лето своей жизни и вовсе не заслужил такую безрадостную осень.

Город-лабиринт по-своему заботился о нем. У него была крыша над головой, и даже не одна, а более тысячи квартир, потому что он время от времени переезжал из одного дома в другой, чтобы переменить обстановку. Все эти дома были пустыми коробками. Он устроил себе ложе из звериных шкур, выстлал его мехами, смастерил вполне приличное кресло из костей и шкур, связав их сухожилиями, а больше никакой мебели ему и не было нужно. Город давал ему воду. Зверей вокруг было столько, что, пока ему хватало сил выйти на улицу и поднять карабин, голод не угрожал. Самое необходимое он привез с собой с Земли. У него были три кубика с книгами и один с музыкальными записями. Этой духовной пищи ему хватит на всю оставшуюся жизнь. Не забыл он прихватить и сексатор. У него был диктофон, в который он иногда надиктовывал мемуары. Блокнот для рисования. Оружие. Детектор массы. Диагност с блоком регенерации лекарств. Этого для него было вполне достаточно.

Мюллер регулярно питался. Хорошо спал. Его не мучили никакие кошмары и угрызения совести. Он почти смирился со своей судьбой. И почти свыкся с горечью, разлившейся по его организму до того, как образовалась киста в том месте, из которого изливался яд.

В том, что с ним произошло, он не винил никого. Он сам спровоцировал это своей жаждой, своей ненасытностью. Он пытался поглотить вселенную, стремился к состоянию Бога, и тогда какая-то неведомая сила, господствующая над всем, сбросила его с высоты, швырнула и поломала его, и ему пришлось ползти в этот мертвый мир, искать убежища на всеми забытой планете, где его разбитую душу никто не будет трогать.

Много лет тому назад, когда ему было лишь восемнадцать лет, он лежал под звездами обнаженный с девушкой и хвастался своими безмерными амбициями. В двадцать пять он начал их реализовывать. К сорока годам он успел побывать на сотне миров и прославился в тридцати из них. Спустя еще десять лет он возомнил о себе как о крупном политике. Ему было пятьдесят три, когда он позволил Чарльзу Бордману уговорить себя отправиться с миссией на Бету Гидры IV.

В этот год он проводил отпуск в системе Тау Кита, на расстоянии тринадцати световых лет от Земли. Мардук, четвертую из планет системы, использовали как место отдыха горняков, занятых ограблением трех ее сестер в отношении химически активных металлов. Мюллеру не нравился способ использования этих планет, но это не мешало ему искать расслабления на Мардуке. Здесь почти не было заметно смен времени года, потому что планета вращалась практически вертикально вокруг своей оси. Четыре континента, где всегда царила весна, окружал неглубокий океан. Воды океана имели приятный зеленоватый оттенок, растительность на суше была голубоватого цвета, а воздух, слегка кислый на вкус, пьянил, как молодое шампанское. Из этой планеты удалось сделать подобие Земли, но такой, какой она была, возможно, во времена своей девственной молодости; если этот мир и бросал вызов чему-то, то разве что всему искусственному, синтетическому. Гигантские рыбы в океане всегда давали себя поймать, не особо мучая рыболова. Снежные вершины гор можно было покорить, даже не надевая гравитронных ботинок: на них еще никто не погиб. Дикие звери, которыми кишели джунгли, имели могучие клыки и всегда бросались со свирепым рыком на туриста, неосторожно забредшего на их территорию, но были совсем не такими опасными, как выглядели. Вообще-то Мюллер не любил таких мест. Но сейчас, когда ему наскучили опасные зубодробильные приключения, он решил провести пару недель отдыха именно здесь, на Мардуке, в обществе девушки, с которой он познакомился несколько лет тому назад, в двадцати световых годах от этой планеты.

Звали ее Марта. Высокая, стройная, с большими темными глазами, модно подкрашенными ярко-алой помадой, и с голубыми волосами, спадающими на прекрасные точеные плечи, девушка. Она выглядела двадцатилетней, но с таким же успехом ей могло быть и девяносто, но после третьего обмоложения; трудно было угадывать чей-то возраст в этот век великих возможностей, а особенно возраст женщины. Но почему-то Мюллер предполагал, что она действительно молода. Он видел это не только по ее гибкости и жеребячьему проворству, ибо эти черты можно было приобрести, но и по ее утонченной, особенной воодушевленности, истинно девичьим манерам, которые, как ему нравилось думать, не были результатом применения медицины. И в плавании с поддержкой мини-двигателя, и в прыжках по деревьям, и на охоте с духовым ружьем, и во время их любви Марта всегда была такой увлеченной, как будто это было для нее новым, ранее не испытанным наслаждением.

Мюллер не хотел вникать в это слишком глубоко. Марта была богата, родилась на Земле, ее не связывали никакие видимые семейные узы, она делала то, что хотела, и путешествовала для своего развлечения. Под внезапным порывом он позвонил ей и предложил полететь на Мардук, а она, не задавая лишних вопросов, ответила, что охотно составит компанию. Ее ничуть не смутило, что придется проживать с Ричардом Мюллером в одних апартаментах. Несомненно, она знала, кто он такой, но окружающий его ореол славы был ей абсолютно безразличен. Ее трогало только то, что и как он ей говорил, как сжимал ее в объятиях, как приятно они проводили время, — а его достижениям она не придавала никакого значения.

Их отель — стрелообразная сверкающая башня — стоял в долине над великолепным искрящимся голубым озером. Они жили в апартаментах на двухсотом этаже, ужинали на крыше отеля, куда взлетали на гравитронном диске, а в течение дня могли посещать все развлечения, которые им услужливо предоставлял Мардук. Они проводили вместе все время, целую неделю. Погода была идеальная. Ее маленькие прохладные груди аккуратно помещались в его ладонях, длинные, стройные ноги оплетали его, и в моменты страсти она вонзала пятки в его лодыжки, очаровательно разгоряченная. Но на восьмой день на Мардук прибыл Чарльз Бордман, снял апартаменты в отеле на другом конце континента и пригласил Мюллера к себе.

— Я на отдыхе, — ответил Мюллер.

— Подари мне полдня своего отдыха.

— Я не один.

— Знаю. Приглашаю обоих. Немножко прошвырнемся. Это очень важное дело, Дик.

— Я сюда прилетел отдохнуть от дел.

— От них никуда не скрыться. Ты это знаешь. Мы нуждаемся в тебе именно потому, что ты таков, каков есть. Поэтому — жду.

— Будь ты проклят, — беззлобно ответил Мюллер.

На следующее утро он вместе с Мартой полетел на воздушном такси в отель Бордмана. Даже сейчас он помнил это путешествие так, будто совершил его в прошлом месяце, а не почти пятнадцать лет назад. Аэротакси взмыло в воздух и понеслось, почти касаясь корпусом заснеженных горных вершин. Они летели так низко, что отчетливо видели длиннорогого зверя, похожего на горного козла, которого здесь называли «горный скакун», бегущего по сверкающему леднику: две тонны мышц и костей, неправдоподобный колосс, самый ценный аттракцион планеты Мардук. Далеко не всякий человек способен за всю жизнь заработать столько, сколько стоила лицензия на охоту на горного скакуна. Мюллеру, однако, и эта цена казалась слишком низкой.

Они сделали три круга над могучим зверем и полетели дальше в долину, находящуюся за горной цепью, где, как пояс из бриллиантов, блестела цепь озер. Около полудня они приземлились на краю шелковистой равнины, покрытой вечнозеленой растительностью. Бордман снял самые дорогие апартаменты в этом отеле, со множеством всяких экранов и прочих приспособлений. В знак приветствия он пожал Мюллеру запястье, а Марту обнял почти распутно. Марта в его руках вела себя отчужденно и сдержанно; было совершенно очевидно, что она расценивает этот визит как пустую трату времени.

— Вы голодны? — спросил Бордман. — Сначала еда, потом разговоры!

Напитки уже были сервированы в его номере: янтарное вино в кубках из голубого горного хрусталя, добываемого на Ганимеде. Потом они вошли в ресторационную капсулу и полетели от отеля, чтобы во время обеда любоваться прекрасными видами долин и озер. Блюда появлялись из контейнера, пока они сидели, удобно развалившись в пневматических креслах. Мелко нарезанный салат из местной зелени, рыба с рисом, нездешние овощи, тертый центаврийский сыр, стеклянные емкости холодного рисового пива, а после всего — густая и пряная зеленая настойка. Закрытые в летящей капсуле, они спокойно пили, ели, любовались пейзажем, вдыхали свежий воздух, накачиваемый внутрь, любовались пестрыми птицами, пролетающими мимо и порхающими среди ветвей огромных хвойных деревьев. Бордман тщательно подготовил все это, чтобы создать правильный настрой, но Мюллер считал, что его старания напрасны. Его так просто не провести. Он в принципе готов был взяться за любое дело, которое предложит ему Бордман, но вовсе не потому, что этот обед усыпит его бдительность.

Марта явно скучала. Она хладнокровно игнорировала наглые взгляды Бордмана. Ее сверкающее одеяние явно было рассчитано на то, чтобы скорее подчеркивать, чем скрывать ее прелести. Сверкающие длинные цепочки соединяли в единое целое кусочки блестящего вещества, меняющего при движении цвет, как в калейдоскопе, иногда на доли мгновения становящегося совсем прозрачными, открывая взглядам окружающих ее груди, бедра, живот и ягодицы. Бордман по достоинству оценил то, что видел, и, казалось, был готов пофлиртовать с этой вроде бы такой доступной девушкой, но она оставалась полностью равнодушной к его знакам внимания. Мюллера это забавляло. Бордмана — нет.

После обеда капсула замерла у берега озера, глубокого и прозрачного, поверхность которого выглядела как россыпи драгоценных камней. Стенки раздвинулись, и Бордман спросил:

— Может, юная леди желает поплавать, пока мы будем вести унылый деловой разговор?

— Отличная мысль, — сказала Марта скучающим тоном.

Встав с кресла, она коснулась замка на плече и позволила одежде соскользнуть по лодыжкам. Бордман эффектным жестом поднял ее и положил на спинку стула. Марта машинально поблагодарила его улыбкой и сошла на берег озера — нагая, загорелая фигура в солнечном свете, который через ветки деревьев плясал солнечными зайчиками по ее узким плечам и округлому заду. Она на мгновение замерла, когда вода закрыла голени, затем прыгнула вперед и вспорола гладь озера сильными спокойными гребками.

— Довольно милая, Дик, — сказал Бордман. — Кто она?

— Девушка. Скорее всего молодая.

— Моложе тех, с кем ты обычно встречаешься. И слегка испорченная. Давно ее знаешь?

— С прошлого года. Понравилась?

— Разумеется.

— Я скажу ей об этом, — пообещал Мюллер. — Но не сегодня.

Бордман улыбнулся таинственной, как у Будды, улыбкой и кивнул на консоль с напитками. Мюллер покачал головой. Марта уже возвращалась к берегу, плывя на спине, так что над гладкой поверхностью воды были видны розовые соски. Оба искоса посмотрели друг на друга. Они казались ровесниками возрастом немного за пятьдесят. Бордман — крепыш, седеющий и крепкий. Мюллер худоват и тоже седеющий и крепкий. Вдобавок, когда они сидели, можно было подумать, что они одного роста. Внешность была обманчива: Бордман на самом деле старше на целое поколение, а Мюллер выше на пятнадцать сантиметров. Знали они друг друга уже лет тридцать.

В каком-то смысле работа у них была одна — они оба принадлежали к неадминистративной части правительства, заботящейся о том, чтобы общественная структура человечества оставалась единой в просторной Галактике. Они не занимали никаких официальных должностей. Однако служили всеми своими талантами человечеству; Мюллер уважал Бордмана за те методы, которые тот использовал при построении своей долгой и впечатляющей карьеры, но не мог сказать, что этот старик ему действительно нравится. Он знал, что Бордман — проницательный и беспринципный человек, преданный прежде всего общему благу человечества. А сочетание преданности с беспринципностью всегда бывает небезопасным.

Бордман извлек из кармана пиджака видеокубик и поставил его на стол перед Мюллером. Маленький молочно-желтый кубик лег на поверхность стола из черного мрамора, словно игральная кость в какой-то сложной игре.

— Включи, — предложил Бордман. — Проектор рядом с тобой.

Мюллер вставил кубик в приемный паз. Над серединой стола возник большой куб — почти метр по диагонали. В кубе возникло изображение. Мюллер увидел какую-то планету, окутанную облаками пепельно-серого цвета, внешне похожую на Венеру. Камера регистрирующего аппарата прошла сквозь слой облаков и передала панораму неизвестной планеты. Точно не Венера. Почва там оказалась влажной и губчатой, на ней росли будто бы резиновые деревья в форме гигантских поганок. Трудно было сориентироваться в пропорциях, но деревья казались большими. Их стволы с бледной шершавой поверхностью были дугообразно изогнуты, словно натянутые луки. От корней до одной пятой высоты они были покрыты наростами, похожими на тарелки. Над стволами не было ни ветвей, ни листьев, только широкие, почти плоские купола, снизу покрытые бахромой. Внезапно в этом унылом лесу появились три удивительные фигуры. Они были очень высокие и тонкие, словно паутинки, и от узких плеч отходили пучками восемь или десять конечностей, в зависимости от ширины плеч существа. Головы у них были конические, с рядом глаз у основания, ноздри — небольшие щели в коже, рты открывались сбоку. Существа передвигались, переставляя изящные ноги с шарообразными утолщениями вместо стоп. Хотя одежды на них не было, разве что декоративные ленты, обвязанные между первым и вторым суставами запястья, Мюллер не мог высмотреть ничего такого, что говорило бы об их половых органах или о кормлении детенышей. Их шкура не имела какой-либо окраски, передавая лишь доминирующую серость в этом сером мире, и выглядела словно бы чешуйчатой, с небольшими ромбовидными выступами.

С чудесной грацией эти три существа подошли к трем гигантским поганкам и начали на них взбираться. Каждый поднялся под самую шляпку дерева и вытянул одну конечность, которая отличалась от остальных, так как на ее шарообразной ладони торчали пять длинных пальцев, напоминающих усики какого-то растения. Эта конечность послужила как бы жалом, которое легко и глубоко впилось в трухлявый ствол дерева. На какое-то время все три существа замерли и, казалось, высасывали из дерева соки. Затем спустились вниз и возобновили свою прогулку по лесу.

Вдруг одно из них остановилось и наклонилось, вглядываясь в почву под ногами. Пучком рук подняло камеру, передающую эту картину. Изображение стало хаотичным. Мюллер догадался, что камера переходит из рук в руки. Внезапно изображение потемнело и погасло. Камера была уничтожена. Запись на видеокубике завершилась.

Минуту спокойно подумав, Мюллер сказал:

— Что ж, выглядит очень убедительно.

— Конечно, ведь они существуют на самом деле.

— Это передано каким-то внегалактическим зондом?

— Нет, — сказал Бордман, — это в нашей галактике.

— Бета Гидры IV?

— Да.

Мюллер волевым усилием подавил дрожь.

— Могу я еще раз посмотреть это, Чарльз?

— Разумеется.

Мюллер снова включил запись. Вновь глаз зонда пронзил слой облаков, вновь показались резиновые деревья, появились удивительные создания с пучками рук, растущими из краев тела; вновь они обнаружили камеру и уничтожили ее. Мюллер смотрел на все это с холодным ужасом. Никогда прежде он не видел разумных существ, настолько сильно отличающихся от людей. И никто, насколько ему было известно, не видел.

Изображение погасло.

— Снимки сделаны почти месяц назад, — сообщил Бордман. — Корабль опустился до высоты пятьдесят тысяч километров над бетой Гидры IV и сбросил тысячу зондов-камер… По меньшей мере половина из них упала прямо на дно океана. Сотни остальных оказались в пустынях или в совершенно неинтересных местах. И только вот этот зонд передал четкое изображение этих неведомых существ.

— Почему вы решили снять карантин с этой планеты?

— Мы считаем, что пора вступить в контакт, Дик. Вот уже десять лет мы крутимся вокруг них и все еще не поздоровались. А ведь они являются единственными разумными существами в Галактике, кроме нас.

— Твоя скромность меня не очень-то впечатляет, — прямо заявил Мюллер. — Решение Совета, принятое после всестороннего рассмотрения вопроса и целого года дебатов, гласит: оставить гидрян в покое по меньшей мере на столетие, если не появится каких-либо признаков того, что они выходят в космос. Кто отменил это решение, почему и когда?

Бордман хитро улыбнулся в своей обычной манере. Но Мюллер знал, что единственный способ вырваться из его паутины — идти напролом. Бордман неторопливо ответил:

— Я не собираюсь водить тебя за нос, Дик. Это решение было отменено на заседании Совета восемь месяцев назад, когда я выполнял миссию на Ригеле.

— Какова причина?

— Один из внегалактических зондов доставил неопровержимые доказательства, что в одном из ближайших кластеров есть по меньшей мере один высокоразвитый вид разумных существ, значительно нас превосходящих.

— Где именно?

— Неважно, Дик. Прости, но пока что я тебе этого не скажу.

— Хорошо.

— Скажу лишь, что из того, что нам о них известно, они настолько могущественны, что нам с ними не справиться. У них есть средства для межгалактических путешествий, и разумно ожидать, что в одно из ближайших столетий они нанесут нам визит; и когда они сделают это, у нас будет крупная проблема. Поэтому большинством голосов была утверждена новая резолюция: чтобы укрепить тылы, как можно быстрее вступить в контакт с гидрянами.

— Ты имеешь в виду, что нам надо установить добрососедские отношения с иной расой в нашей собственной галактике прежде, чем появится раса из другой галактики?

— Вот именно.

— Тогда я готов наконец с тобой выпить, — заявил Мюллер.

Бордман указал рукой. Мюллер набрал на консоли код крепкого напитка, отменил его, набрал другой. Ему внезапно потребовалось многое переварить. Он отвел взгляд от Бордмана и осторожно взял со стола видеокубик, как будто тот был какой-то реликвией.

Уже несколько веков человечество осваивало и исследовало космос, не находя следов деятельности возможных конкурентов. Среди планет, которые оно изучало, было много пригодных к заселению, а четыре или пять удивительно похожи на Землю. Такое, однако, можно было предвидеть. На небе невероятно много систем со звездами типов F и G, способных поддерживать жизнь. Процесс планетогенеза ничем не примечателен, и во многих системах от пяти до десяти планет, почти обязательно включая планету с такой плотностью, массой и размерами, что она способна удержать атмосферу, поэтому в целом есть довольно много миров, оказавшихся в зоне приемлемых температур. Планет с какими-либо живыми существами много, и Галактика — рай для зоологов.

Однако в своей суматошной экспансии за пределы своей Солнечной системы люди наталкивались только на следы деятельности древних разумных цивилизаций. В руинах невообразимо древних строений теперь обитали лишь звери. Наиболее живописным реликтом прошлого был город-лабиринт на Лемносе, но и на других планетах находили города, почти полностью уничтоженные временем, захоронения и осколки разных предметов. Космос оказался раем и для археологов тоже. У искателей неизвестных животных и искателей древних реликвий было много работы. Возникали новые разновидности знаний, делались попытки реконструировать жизнь тех цивилизаций, которые исчезли еще до времен, когда в первом человеческом разуме родилась концепция пирамиды.

Как показали исследования, какая-то жуткая напасть уничтожила все разумные существа в этой Галактике. По-видимому, они жили столь давно, что не сохранились даже их деградировавшие потомки; примерно как Ниневия и Тир исчезли с лица Земли. Ученые доказали, что самая недавняя внеземная цивилизация погибла восемьдесят тысяч лет тому назад.

Галактика очень обширна, и человек не перестает искать космических братьев, ведомый какой-то непонятной смесью любопытства и тревоги. Хотя использование эффекта искривления пространства позволяет совершить быстрый перелет в любую точку Вселенной, для исследования и контроля звездных пространств не хватало кораблей и обученного персонала. И даже спустя несколько веков после своего триумфального шествия по Галактике люди продолжают делать открытия совсем недалеко от своей планеты. Система бета Гидры IV состоит из семи планет, и было установлено, что на четвертой из них обитают разумные существа.

Были рассмотрены все возможные способы исследования, прежде чем появились планы, как избежать необратимых последствий слишком поспешного контакта с местной расой. Наблюдения проводились сквозь толстый слой облаков, окутывающих планету. С помощью хитроумной аппаратуры стало известно, что энергия, применяемая гидрянами, доходит до нескольких миллионов киловатт в час в одном месте. Составлена карта расположения городов на планете. Приблизительно высчитана плотность населения. По тепловому излучению определен уровень развития промышленности. Было совершенно очевидно, что там растет агрессивная, могучая цивилизация, которую, похоже, можно сравнить по техническому уровню с цивилизацией Земли XX века. Была только одна явная разница — гидряне еще ни разу не выходили в космическое пространство. Вероятно, причиной тому был постоянный плотный слой облаков: трудно ожидать, что существа, которые никогда не видели звезд, захотят их познать.

Мюллер принимал участие в тех безумных негласных конференциях, что последовали в срочном порядке после открытия цивилизации гидрян. Он знал, почему в отношении их планеты ввели карантин, и отдавал себе отчет в том, что если решили нарушить этот карантин, то по очень важной причине. Человечество, не имея твердой уверенности, что сможет достичь согласия с совершено чуждыми им существами с иным разумом, совершенно правильно старалось держаться от них подальше. Но теперь ситуация изменилась.

— Как это будет выглядеть? — спросил Мюллер. — Экспедиция?

— Да.

— Когда?

— Полагаю, в следующем году.

Мюллер насторожился:

— Кто будет руководить?

— Возможно, ты, Дик.

— Почему «возможно»?

— Ты можешь не захотеть.

— Когда мне было восемнадцать лет, — сказал Мюллер, — я был с одной девушкой в лесу на Земле, в Калифорнийской резервации. Мы любили друг друга, это было не в первый раз, но впервые у меня все вышло так, как надо. Потом мы лежали навзничь, смотрели на звезды, и я сказал ей, что хочу побывать на всех этих звездах, и она воскликнула: «О, Дик, как это восхитительно!» — хотя я не сказал ничего необычного. Каждый парень говорит так, когда смотрит на звезды, и я добавил, что собираюсь сделать великое открытие в космосе, остаться в памяти человечества, как Колумб и Магеллан, как первые космонавты. И что не сомневаюсь: я всегда буду в числе лидеров, чего бы ни случилось, буду летать как какой-нибудь бог от звезды к звезде. Я был очень красноречив и говорил так минут десять, и мы оба были этим увлечены. Я повернулся к ней, и она притянула меня к себе, и тогда я уже не видел звезд, когда прижал ее к земле. Собственно говоря, в ту ночь во мне родилась гордость, и эта идея запала в мою душу. — Он рассмеялся. — Кое-что мы способны говорить только в восемнадцать.

— Да, как и поступки, которые мы можем совершать только, когда нам восемнадцать, — ответил Бордман. — Ну что, Дик? Тебе сейчас пятьдесят, так? Ты странствовал между звездами. Чувствуешь ли ты себя богом?

— Иногда.

— Хочешь полететь на бету Гидры IV?

— Ты знаешь — хочу.

— Один?

Мюллер онемел и внезапно почувствовал себя так, будто ему снова предстоял первый полет в космос, когда перед ним была открыта вся Вселенная.

— Один?

— Мы промоделировали все это дело и пришли к выводу, что посылка туда нескольких людей будет грубейшей ошибкой. Гидряне плохо реагируют на наши видеозонды. Ты сам видел, как они подняли камеру и разбили ее. Мы не обладаем глубокими знаниями их психологии, потому как никогда не имели дела с чуждым разумом, но считаем, что безопаснее всего, принимая во внимание как потенциальные людские потери, так и потрясение, которое мы можем нанести неизвестному нам обществу… В общем, мы решили послать одного представителя Земли с мирными намерениями, сообразительного, пообтесавшегося человека, который прошел уже много огненных троп и сможет на месте сориентироваться, как лучше войти в контакт. Возможно, этого человека разрежут на куски через полминуты после контакта. Ты можешь выбирать.

Это был непреодолимый соблазн. Стать послом от человечества к гидрянам! Отправиться туда в одиночку, передать первые поздравления и приветы от землян космическим соседям. Да, это будет означать бессмертие. Его имя будет вписано в звездную историю на веки веков.

— Как ты оцениваешь шансы на успех? — спросил Мюллер.

— По нашим прикидкам, есть один шанс из шестидесяти пяти выйти из этой переделки живым, Дик. Во-первых, это планета неземного типа, и там тебе понадобится система жизнеобеспечения. Кроме того, может ожидать более чем холодный прием. Один шанс из шестидесяти пяти.

— Ничего так.

— Я бы, во всяком случае, не пошел на такой риск, — улыбаясь, признался Бордман.

— Ты — нет, а я пойду.

Мюллер допил жидкость из своего бокала. Совершить нечто подобное — обрести бессмертную славу. Неудача означает смерть от рук гидрян, но и смерть не страшна. Жизнь прошла не напрасно. Бывает участь куда хуже, чем погибнуть в тот момент, когда несешь знамя человечества в другие миры. Гордость, честолюбие, детские мечты о бессмертной славе, без которых он до сих пор не представлял своей жизни, — все склоняло его принять это предложение. Шанс на успех был вовсе не плох.

Вернулась Марта. Она была мокрая, блестящая, мокрые волосы липли к стройной шее. Груди ее покачивались из стороны в сторону — маленькие холмики плоти со сморщенными розовыми сосками. «Она с таким же успехом может быть четырнадцатилетней», — подумал Мюллер, глядя на ее узкие бедра и маленькие крепкие ягодицы. Бордман протянул ей сушилку. Она включила сушилку и сделала один полный оборот в ее желтом поле. Став сухой, снова накинула свою одежду.

— Это было изумительно, — сообщила она. — Дик, что случилось? Ты выглядишь так… как ошарашенный. Тебе плохо?

— Мне превосходно.

— Так в чем дело?

— Господин Бордман сделал мне предложение.

— Можешь сказать ей, какое, Дик. Мы не собираемся делать из этого тайны. Сразу объявим по всей Галактике.

— Предстоит высадка на бету Гидры IV, — хрипло сказал Мюллер. — Отправится только один человек — я. Как это будет происходить, Чарльз? Корабль на орбите и спуск вниз в капсуле с двигателем, способным поднять обратно?

— Именно.

— Это безумие, Дик, — ответила Марта. — Не делай этого. Будешь жалеть до конца жизни.

— Если что-то пойдет не так, смерть будет скорой. Мне доводилось рисковать и куда сильнее…

— Нет. Послушай, у меня иногда бывают приступы ясновидения. Я могу предсказывать будущее, Дик. — Издав нервный смешок, Марта вдруг перестала изображать из себя холодную и расчетливую девицу. — Если ты полетишь туда, мне кажется, ты не погибнешь, но мне кажется также, что ты не сможешь жить. Поклянись, что ты туда не полетишь. Обещай мне это, Дик!

— Формально ты еще не принял это предложение, — заметил Бордман.

— Знаю, — сказал Мюллер.

Мюллер встал с кресла, здоровый, высокий, почти под самый купол ресторационной капсулы, подошел к Марте, обнял ее, вспомнил ту девушку своей молодости под бездонным небом Калифорнии. Вспомнил, какой испытал прилив сил, когда отвернулся от блеска звезд к той, теплой, ласковой и раздвигающей бедра. Он крепко прижал к себе Марту. Та смотрела на него с ужасом. Он поцеловал ее в кончик носа и чуть укусил за мочку левого уха. Она отшатнулась от него так резко, что чуть не упала Бордману на колени. Бордман подставил руки и поддержал ее. Мюллер сказал:

— Ты знаешь, каким будет мой ответ.

В тот день после полудня один из роботов проник в зону F. Они были еще далеко, но Мюллер знал, что совсем скоро они окажутся уже в самом центре лабиринта.

Глава четвертая

1

— А вот и он, — объявил Раулинс. — Наконец-то!

Робот передавал изображение человека в лабиринте. Мюллер стоял, сложив руки на груди, небрежно опираясь о стену. Крупный, загорелый мужчина с выпирающим подбородком и мясистым широким носом. Казалось, что его вовсе не обеспокоило присутствие незваного гостя.

Раулинс включил звуковой канал и услышал, как Мюллер сказал:

— Привет, робот! Зачем ты меня потревожил?

Его усталые глаза, казалось, пульсировали в ритм сердцу. Девять дней по местному времени понадобилось, чтобы довести одного из роботов до самого центра лабиринта. При разведке безопасного маршрута по лабиринту они потеряли их около сотни, каждые двадцать метров потребовали гибели одного такого ценного аппарата. И это им еще повезло, поскольку перебирать неправильные варианты в лабиринте можно было до бесконечности. Пользуясь всей мощью мозга корабля и используя целую систему прекрасных чувствительных датчиков, они нашли, как избежать не только всех явных ловушек, но множества хорошо замаскированных. И вот теперь добрались до цели.

Он не спал всю ночь, контролируя критическую фазу — прохождение зоны А. Хостин ушел спать. Затем, наконец, Бордман. Несколько членов экипажа несли вахту на центральном пульте, и Нед Раулинс был среди них единственным гражданским лицом.

Он задумался, случайно ли, что Мюллера обнаружили именно в его дежурство? Наверное, нет. Бордман наверняка опасался, что новичок в такую важную минуту может все испортить. Его оставили присматривать, он продвинул своего робота на несколько метров дальше, чем ожидалось, и вот теперь столкнулся нос к носу с самим Мюллером.

Раулинс всматривался в его лицо, выискивая признаки трудностей и лишений.

Ничего подобного заметить не удалось. Мюллер прожил здесь столько лет в полном одиночестве — неужели это не оставило на нем никакого следа? И та чертова шутка, которую сыграли с ним гидряне, тоже должна была наложить какой-то свой отпечаток. Но, во всяком случае чисто внешне, все это на него не повлияло.

Да, у Мюллера были печальные глаза и плотно сжатые губы. Раулинс же ожидал увидеть более драматическое, может быть, даже романтическое обличье, полное страдания, а увидел холодное, будто высеченное из камня, с неправильными чертами лицо крепкого, сдержанного, немолодого уже мужчины. Волосы его слегка поседели, одежда была потертой, и выглядел он многое пережившим. А как должен выглядеть человек, пребывающий девять лет в таком изгнании? Раулинс ждал чего-то более эффектного — теней под глазами, выражения отрешенности на лице, страдальческого взгляда.

— Что тебе здесь нужно? — спрашивал Мюллер у робота. — Кто тебя прислал? Почему ты не уходишь?

Раулинс не смел ответить. Он не представлял, какой гамбит задумал Бордман для такого момента. Он совсем выключил робота, чтобы тот никуда не ушел, и помчался к тому куполу, где спал Бордман.

Бордман спал под колпаком системы жизнеобеспечения. Ему было уже по меньшей мере восемьдесят лет, хотя никто об этом не догадался бы. Единственным способом борьбы со старостью для него было включать на ночь систему регенерации.

Раулинс остановился, немного смущенный собственным вторжением в то время, когда старик спал, опутанный сетью различных приборов. К его лбу крепились два управляющих мозговой деятельностью электрода, которые обеспечивали правильный и здоровый переход ко сну, очищающему мозг от отравляющих субстанций после напряженного дня. Ультразвуковой фильтр убирал остатки вредных веществ из артерий. Уровень гормонов в организме регулировала тоненькая паутинка, натянутая над его грудью. Все это было подключено к мозгу корабля и управлялось через него. В оправе из системы жизнеобеспечения Бордман производил впечатление воскового манекена. Он дышал правильно и медленно, его полные губы отвисли, щеки опухли и размякли. Зрачки глаз быстро передвигались под веками — он видел какой-то сон. Можно ли его разбудить? Не повредит ли ему это?

Раулинс решил не рисковать. Во всяком случае, не стоило будить его самостоятельно. Он выскочил из спальни, включил ближайший терминал и отдал приказ:

— Нужно сформировать сон для Чарльза Бордмана, — распорядился он. — Пусть ему приснится, что мы отыскали Мюллера. Надо сообщить ему, что он должен проснуться немедленно. Ну, Чарльз, Чарльз, вставай, ты нам нужен. Ясно?

— Задача принята, — сообщил мозг корабля.

Снимаемые датчиками показания потекли к корабельному мозгу, тот просчитал воздействия, и сигналы от него вернулись в палатку и в конечном счете проникли в мозг Бордмана. Довольный собой Раулинс снова вошел в спальню старика и стал ждать. Бордман зашевелился. Согнув пальцы, он начал ногтями осторожно царапать аппаратуру, в сетях которой пребывал.

— Мюллер… — пробормотал он.

Его глаза открылись. Некоторое время он ничего не видел, но пробуждение началось, а система жизнеобеспечения уже достаточно восстановила его силы.

— Нед? — хрипло спросил он. — Что ты тут делаешь? Мне снилось, что…

— Это был не просто сон, Чарльз. Я заказал его для тебя. Мы проникли в зону А и наткнулись на Мюллера.

Бордман снял с себя систему жизнеобеспечения и мгновенно сел, настороженный и готовый к действиям.

— Который час?

— Уже светает.

— Давно ты его нашел?

— Минут пятнадцать. Я отключил робота и сразу примчался к вам. Но не знал, как вас разбудить, поэтому…

— Хорошо, хорошо. — Бордман наконец встал с ложа. И слегка пошатнулся при этом. Раулинс понял, что он еще не вошел в тонус; сказывается его реальный возраст. В этом он нашел оправдание тому, чтобы отвести взгляд и начать рассматривать систему жизнеобеспечения, чтобы не видеть жирных складок на теле Бордмана.

Когда достигну такого возраста, подумал он, буду регулярно подвергаться омолаживающим процедурам. Это даже не вопрос тщеславия. Просто вежливость по отношению к окружающим. Не следует выглядеть старым, если не хочешь выглядеть старым. Зачем раздражать людей своим видом?

— Пойдем, — сказал Бордман. — Нужно включить этого робота. Хочу немедленно увидеть Мюллера.

Используя терминал в этом же павильоне, Раулинс включил робота. На экране появилась зона А, выглядевшая более уютно, чем окружающие ее внешние зоны. Мюллера теперь не было видно.

— Включи звук, — приказал Бордман.

— Включен.

— Куда же он делся?

— Наверное, вышел за пределы видимости, — сказал Раулинс. Робот совершил полный оборот, демонстрируя низкие кубические дома, высоко вздымающиеся арки и многоуровневые стены вокруг. Они увидели перебегающих маленьких животных, похожих на кошек, но Мюллера и след простыл.

— Он стоял прямо тут, — оправдывался Раулинс. — И он…

— Все ясно. Ведь он не обещал стоять на месте и ждать, когда ты меня разбудишь. Пусть робот прогуляется вокруг.

Раулинс отправил робота медленно курсировать по улице. Он инстинктивно опасался новых ловушек, хотя и полагал, что строители лабиринта вряд ли нашпиговали ловушками его внутренние районы. Внезапно Мюллер вышел из-за здания без окон и встал перед роботом.

— Опять? Ты вернулся к жизни? Почему ничего не говоришь? Что у тебя за корабль? Кто тебя прислал?

— Может быть, нам следует ответить? — спросил Раулинс.

— Нет.

Бордман почти прижал лицо к экрану. Затем убрал руки Раулинса с пульта управления и сам подстроил изображение так, что Мюллера стало видно очень четко. Он поманеврировал роботом, перемещая его перед Мюллером туда-сюда, будто пытаясь удержать его внимание и не дать ему уйти.

— Ужасно, — тихо сказал он. — Ты посмотри на выражение его лица!

— Мне кажется, он выглядит вполне спокойным.

— Что ты можешь знать. Я помню, каким он был раньше. Нед, это лицо человека, прошедшего через ад! Скулы выпирают сильнее, чем раньше. Глаза ужасны. И посмотри на изгиб губ — левый уголок рта опущен… Он перенес страшное потрясение. Но держится неплохо.

Раулинс в смятении стал искать признаки страданий на лице Мюллера. Он не заметил их прежде, не смог обнаружить и теперь. Но он, конечно, не знал, как Мюллер выглядел раньше. И Бордман, безусловно, гораздо лучше его считывал эмоции.

— Нелегко будет выманить его оттуда, — заметил Бордман. — Он не захочет пойти с нами. Но он нам нужен, Нед. Он очень нам нужен.

Мюллер, неторопливо шагая рядом с движущимся роботом, проговорил четко и неприветливо:

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы сообщить, с какой целью ты прибыл. Или же тебе лучше развернуться и отправиться обратно туда, откуда пришел.

— Ты не будешь говорить с ним? — спросил Раулинс. — Он ведь уничтожит этого робота!

— Пусть уничтожает. — Бордман пожал плечами. — Пусть расшибет его в лепешку. Первый, кто обратится к нему, должен быть из плоти и крови и стоять перед ним лицом к лицу. Только так можно его убедить. Надо завоевать его уважение, Нед. Динамики робота с этой задачей не справятся.

— Десять секунд, — произнес Мюллер.

Он достал из кармана металлический, тускло блестящий шар размером с яблоко, снабженный маленьким квадратным отверстием. Раулинс никогда не видел ничего подобного. Возможно, какое-то инопланетное оружие, которое Мюллер нашел в этом городе, решил он. Мюллер резким движением поднял руку со своим таинственным шаром и направил отверстие прямо на голову робота.

Экран заволокла тьма.

— Похоже, мы потеряли еще одного робота!

Бордман кивнул:

— Да. Последнего робота, которого нам суждено было неизбежно потерять. Теперь начнутся потери в людях.

2

Это было неизбежно, и потому Бордман не особенно переживал из-за этого, не больше, чем из-за необходимости платить подоходный налог, или приближающейся старости, или неудобствах большей силы тяжести, чем та, к которой он привык. Налоги, старость и гравитация были извечными человеческими проблемами, хотя их действие и смягчил прогресс. Так же обстояло дело и со смертельным риском. Они потеряли десятки роботов и тем самым спасли жизни по крайней мере десяти людям; но теперь уже наверняка погибнут несколько человек. Бордман сожалел об этом, но недолго и неглубоко. Уже не одно десятилетие он просил людей рисковать своими жизнями, и многие из них умерли. Он и сам готов был рискнуть своей жизнью, в нужное время и по правильной причине.

Лабиринт со всей точностью был нанесен на карту, на которой был подробно размечен маршрут со всеми ловушками, и поэтому Бордман, посылая туда роботов, рассчитывал, что они с вероятностью в 95 % доберутся до зоны А целыми и невредимыми. Сможет ли по этому маршруту пройти человек с той же степенью безопасности, что и робот, было неизвестно. Компьютер будет нашептывать человеку указания для каждого шага по этой дороге, но эту информацию будет обрабатывать подверженный усталости и ошибкам человеческий мозг, у которого нет датчиков опасности и который не может реагировать так же быстро, как мозг робота, и в результате человек будет вести себя как-то иначе, а это может для него очень плохо кончиться. Поэтому данные, которые они собрали, нужно тщательно протестировать, прежде чем в лабиринт рискнут войти Бордман или Нед Раулинс.

Об этом позаботятся добровольцы.

Они знали, на что идут. Никто не собирался их уверять, что им не угрожает смерть. Бордман сказал им, что для блага человечества нужно добиться, чтобы Мюллер вышел из лабиринта по своей воле, и наиболее вероятно, что он это сделает только после разговора с глазу на глаз, а уговорить его могут только он, Чарльз Бордман, или Нед Раулинс, и поэтому они люди просто незаменимые, значит, другие должны проложить им дорогу. И эти парни предложили себя сами, понимая, что почти обречены. Каждый из них знал, что смерть нескольких первых может пойти ему на пользу. Неудача означает новую информацию о лабиринте; удачного же прохождения лабиринта на тот момент ни у кого не было.

Кинули жребий, кому идти первым.

Первым выпало идти лейтенанту по фамилии Берке, который выглядел довольно молодо и, скорее всего, действительно был молод, ибо военные редко подвергают себя омолаживанию, прежде чем дослуживаются до высоких чинов. Этот коренастый темноволосый смельчак вел себя так, как будто его жизнь стоила не дороже жизни стандартного робота, произведенного на борту корабля.

— Когда найду Мюллера, — он не сказал «если», — скажу ему, что я археолог. Так? И, кроме того, спрошу, не против ли он, чтобы его навестила пара моих коллег.

— Да, — согласился Бордман. — Но помни, что чем меньше ты будешь задевать в разговоре специфические археологические темы, тем меньше вызовешь подозрений.

Берке не имел никаких шансов дожить до встречи с Ричардом Мюллером, и все об этом знали. Но он весело, отчасти театрально, помахал рукой на прощание и вошел в лабиринт. Аппаратура в его рюкзаке соединяла его напрямую с мозгом корабля. С ее помощью он получал всю нужную информацию, и наблюдатели на борту могли видеть все, что с ним происходит.

Уверенно и спокойно он миновал страшные ловушки зоны H. Ему не хватало датчиков, позволявших роботам находить переворачивающиеся плиты в мостовой с ямами смерти под ними, излучатели энергии, схлопывающиеся двери и многие другие кошмары. Однако у него было кое-что иное, чего недоставало этим роботам: запас информации, собранной ценой гибели этих великолепных машин. Бордман на своем экране видел уже знакомые ему колоннады, пилоны, арки, мосты, останки роботов. В душе подгоняя Берке, он знал, что в один из ближайших дней ему самому предстоит отправиться туда. Бордман задумался, насколько ценна для Берке его собственная жизнь.

На путь от зоны H до зоны G потребовалось около сорока минут. Преодолев его, Барке не проявил никакой радости, сообщая, что достиг прохода. Все знали, что зона G не менее опасна, чем H. Но пока что указания компьютера срабатывали хорошо. Берке исполнял своеобразный балет, проходя через препятствия: столько-то шагов, теперь прыжок, теперь бок, а сейчас перешагнуть какую-то коварную полосу под ногами. Он отлично держался. Но компьютер не мог предостеречь его от небольшого зубастого зверя, притаившегося на позолоченном выступе на стене в сорока метрах от прохода в зону G.

Опасность случайная, непредвиденная. А все знания Барке об этой зоне основывались лишь на прошлых попытках, осуществлявшихся роботами.

Этот зверь был не больше крупного кота, он обладал длинными клыками и жуткими когтями. Контрольный аппарат в ранце Берке заметил его прыжок, но слишком поздно. Прежде чем Берке, уже предупрежденный, в полуобороте выхватил оружие, зверь прыгнул ему на плечи и подобрался к его горлу.

Пасть открылась удивительно широко. Глаз компьютера передал ее строение во всех анатомических подробностях. Эту картину Бордман предпочел бы не видеть. Ряд острых, как иглы, клыков, за ними, в глубине, еще два ряда не менее острых, возможно, служащих для того, чтобы надежнее вцепиться в горло жертвы, а может быть, просто запасных на тот случай, если наружные сломаются. Это производило впечатление леса из острейших клыков. Через мгновение челюсти сомкнулись.

Берке заорал и упал вместе с хищниками. Брызнула кровь. Человек и зверь, кувыркаясь, покатились по мостовой и, вероятно, задели какой-то скрытый излучатель энергии, так как исчезли в клубах маслянистого дыма. Когда дым рассеялся, не осталось следа ни от зверя, ни от человека.

Недолгое время спустя Бордман заметил:

— Да, это кое-что новенькое. Об этом нужно помнить. Ни один из этих зверей не напал на робота. Людям придется брать с собой детекторы массы и идти группами.

Так и сделали. За знания приходилось платить очень высокую цену, но зато теперь они понимали, что в лабиринте им противостоят не только ловушки древних инженеров, но и местная фауна. Два человека, Маршалл и Петрочелли, пошли в лабиринт вместе, соответственно подготовленные и экипированные. Теперь звери уже не могли подкрасться незамеченными, не выдав себя и своего размера инфракрасным излучением, регистрируемым детектором массы. Благодаря этому люди без труда подстрелили четырех животных, в том числе одно очень большое, и никаких других проблем у них не возникло.

В глубине зоны G они подошли к месту, где был установлен дезориентирующий экран, который действовал так, что все устройства для сбора информации оказывались бесполезными.

«На каком принципе это действует?» — размышлял Бордман. Земные приборы подобного типа действуют прямо на органы чувств, искажая и перепутывая их сигналы. Но в этом поле наверняка какой-то другой принцип. Ведь невозможно воздействовать на нервную систему робота, потому что у робота ее просто нет, а его зрительные органы регистрируют только то, что видят. Однако то, что роботы видели в этом месте лабиринта под действием поля, не было никак связано с реальностью. Другие роботы, поставленные вне этой зоны, передавали совершенно иную картину того же места. Значит, поле действует на каком-то оптическом принципе, преобразует картины ближайшего района, искажает перспективу, извращает или скрывает форму и контуры. Любой орган зрения в пределах действия поля видит картину, совершенно не соответствующую реальности, и абсолютно безразлично, воспринимает эту картину человек или не наделенная воображением машина. «Это довольно любопытно, — думал Бордман. — Возможно, позже удастся исследовать их и овладеть этими принципами. Позже».

Он не мог предугадать, какие формы примет картина лабиринта для Маршалла и Петрочелли, когда те войдут в зону поля. Роботы передавали все данные о том, что их окружало. Люди же не были непосредственно подключены к компьютеру и потому не могли передавать своих впечатлений от того, что видели. Самое большое, что они могли сделать, — это рассказывать. Но их описания никак не совпадали с картиной, передаваемой видеоглазом, закрепленным на ранце, и тем более с картиной, которую передавали роботы.

Маршалл и Петрочелли шли по указаниям компьютера. Шли даже там, где собственными глазами видели зияющие пропасти, и вжимали головы в плечи, когда видели над головой зловеще сверкающие стальные лезвия, висящие на потолке несуществующего туннеля.

— Боюсь, что любое из этих лезвий упадет и рассечет меня пополам, — сказал Петрочелли.

Но никаких лезвий там не было. Пройдя очень аккуратно по несуществующему туннелю, оба послушно свернули под огромный молот, бьющий с дьявольской силой по плитам мостовой. Цеп тоже был иллюзией. С трудом они удержались, чтобы не свернуть на тротуар, выложенный упругими плитками, ведущий до самой границы действия поля. Тротуара тоже не существовало. Они не видели, что вместо гладкого тротуара на самом деле была яма, наполненная кислотой.

— Лучше бы они просто шли с закрытыми глазами, — заметил Бордман. — Так проходили и роботы… с отключенными датчиками.

— Они говорят, что это для них слишком страшно, — возразил Хостин.

— Но что лучше: не иметь никакой информации или иметь информацию заведомо ложную? — спросил Бордман. — Советы компьютера они могут слушать, не открывая глаз. Тогда им ничего не будет грозить…

Петрочелли вскрикнул. На одной половине своего экрана Бордман видел действительное состояние дел: безопасный участок дороги, а на другой — то, что передавал видеоглаз ранца: вырывающиеся из-под ног Петрочелли и Маршалла буйные языки пламени.

— Стой спокойно! — рявкнул Хостин. — Огня там нет!

Петрочелли, уже поднявший одну ногу, услышав это, страшным усилием воли поставил ногу обратно на мостовую. Реакция Маршалла оказалась не быстрой реакцией. Прежде чем до него дошли слова Хостина, он шагнул влево, чтобы обойти огонь, и только потом остановился. Он оказался на десяток сантиметров за пределами безопасного прохода. Внезапно из-под одного приподнявшегося камня мостовой вылетела тонкая блестящая проволока, которая обхватила его ноги возле щиколоток, резко натянулась и срезала ступни. Падающего Маршалла пригвоздил к соседней стене блестящий золотистый металлический прут.

Петрочелли удачно миновал фальшивый огонь. Не оглядываясь назад, он сделал еще десять неуверенных шагов и остановился в безопасности, вне зоны дезориентирующего поля.

— Дэйв! Дэйв, где ты? — хрипло позвал он.

— Он сбился с курса, — сказал Бордман. — Это был быстрый конец.

— Что мне теперь делать?

— Оставайся на месте, Петрочелли. Успокойся и не пытайся идти дальше. Отправляем к тебе Честерфильда и Уолкера. Жди там, где стоишь.

Петрочелли всего трясло. Бордман попросил мозг корабля сделать ему укол успокоительного, и аппаратура в ранце проделала это. Почувствовав облегчение, Петрочелли просто стоял и ждал, стараясь не желая смотреть в сторону погибшего товарища.

Уолкеру и Честерфильду потребовался почти час, чтобы добраться до места, где находилось дезориентирующее поле. А затем еще пятнадцать минут, чтобы пройти ту небольшую дорожку, которую накрывало поле. Они шли с закрытыми глазами, хотя это им совсем не нравилось; но призраки лабиринта не способны поразить людей с закрытыми глазами, и они были вне их власти. Петрочелли к этому времени заметно успокоился, и все трое двинулись дальше.

«Надо будет извлечь оттуда останки Маршалла, — подумал Бордман. — Но это позже, в другой раз…»

3

Неду Раулинсу казалось, что самые длинные дни в своей жизни он пережил четыре года назад, когда летел на Ригель, чтобы забрать тело отца на Землю. Однако сейчас он убедился, что время на Лемносе тянется для него куда медленнее. Жутко стоять просто так перед экраном и наблюдать, как отважные люди гибнут один за другим.

Но они выиграли битву за лабиринт. К этому моменту в него вошли четырнадцать человек. Четверо погибли. Уолкер и Петрочелли разбили лагерь в зоне Е, пятеро других основали базу в зоне F, трое проходили сейчас дезориентирующее поле в зоне G, чтобы добраться до этой базы. Для них самое худшее было уже позади. Роботы выяснили, что кривая опасности резко падает за зоной F и что в трех центральных зонах ловушек почти нет. Раз уж зоны Е и F были практически покорены, то добраться туда, где затаился безразличный, привыкший ко всему Мюллер, не должно было составлять особого труда.

Раулинс считал, что знает лабиринт уже в совершенстве. Он входил в него сотни раз, хотя и не лично; он видел его сначала глазами роботов, затем при помощи видеоглаза на ранце каждого члена экипажа, пытавшегося пройти лабиринт. Ночью в лихорадочных снах он бродил по улицам и переулкам лабиринта, мимо изогнутых стен и высоких башен, играя со смертью. Он и Бордман должны были стать наследниками с таким трудом приобретенного опыта, когда придет их черед идти через лабиринт.

Эта минута приближалась.

И вот одним холодным утром под словно бы стальным небом Раулинс стоял рядом с Бордманом возле крутой песчаной насыпи, окружавшей лабиринт. За две недели их пребывания на Лемносе наступила пора туманов, означавшая, вероятно, местную зиму. Солнце теперь светило только шесть часов, потом наступали бледные двухчасовые сумерки, рассвет после долгой ночи тоже был слабым и долгим. Луны неустанно кружились по небу, играя стремительно изменяющимися тенями.

Раулинс уже изнывал от нетерпения, стремился опробовать свои силы в опасностях лабиринта. Из-за душевного смятения и горячности в животе у него ощущалась пустота. Ему доводилось только смотреть на экраны, в то время как другие, столь же молодые, как и он, так рисковали, чтобы добраться до центра таинственного города. Ему казалось, что он тратит всю свою жизнь за кулисами, ожидая сигнала выхода на сцену.

На экранах они наблюдали, как перемещается Мюллер по центру лабиринта. Находящиеся там роботы постоянно следили за ним, отмечая на карте его маршруты. После встречи с роботом Мюллер не покидал зоны А, но ежедневно менял место ночлега, переезжал из дома в дом, будто не желая дважды спать в одном и том же месте. Бордман побеспокоился о том, чтобы ему больше не попадались никакие роботы. Раулинсу зачастую казалось, что этот старый хитрец руководит охотой на какое-то редкое и очень чуткое животное.

— Мы войдем туда сегодня после полудня, Нед, — сказал Бордман, постучав по экрану терминала. — Переночуем в главном лагере. Завтра ты двинешься дальше, к Уолкеру и Петрочелли в зоне Е. На следующий день один отправишься к центру и отыщешь Мюллера.

— А зачем идете в лабиринт вы, Чарльз?

— Чтобы помогать тебе.

— Вы и отсюда можете поддерживать связь со мной. Не надо напрасно рисковать.

Бордман задумчиво потер подбородок.

— Я делаю это для того, чтобы уменьшить риск до минимума, — сообщил он.

— Почему он уменьшается?

— В случае каких-либо трудностей мне придется спешить с помощью. Я предпочитаю на всякий случай ждать в зоне F, а не добираться до тебя от самого входа через самую опасную часть лабиринта. Понимаешь? Из зоны F я смогу добраться до тебя быстрее и сравнительно безопаснее.

— А что за трудности у меня могут возникнуть?

— Упрямство Мюллера. Нет никакой причины и резона ему сотрудничать с нами. Он не тот человек, с которым можно легко договориться. Я помню, каким он вернулся с беты Гидры IV. Он не давал нам покоя. Он и прежде не был особенно уравновешенным, но после возвращения стал просто невыносимым, бушевал, как вулкан. Я не осуждаю его за это, Нед. Он имел право быть злым на весь мир. Но он доставлял слишком много хлопот. Как знак дурного предзнаменования. Даже просто пребывание рядом с ним приносит несчастье. Тебе предстоит немало помучиться.

— В таком случае, может, вам лучше пойти со мной?

— Исключено. Если Мюллер даже просто узнает, что я здесь, это все испортит. Ведь это я послал его к гидрянам, не забывай об этом. Поэтому я в конечном итоге виноват в том, что он стал изгоем и очутился здесь, на Лемносе. Думаю, он может даже убить меня, если увидит.

Раулинс содрогнулся от этой мысли:

— Нет! Не смог же он до такой степени одичать!

— Ты его не знаешь. Не знаешь, каким он был. И каким он стал.

— Если Мюллер действительно такой дикий и невменяемый, то как мне завоевать его доверие?

— Ты пойдешь к нему. Искренне, открыто, нисколько не притворяясь. У тебя от природы заслуживающий доверия вид. Скажешь, что ты здесь в качестве археолога. Не дай ему понять, что мы с самого начала знали о том, что он здесь. Случайно узнали, когда на него наткнулся наш робот, — и ты узнал его, вспомнил, поскольку он дружил с твоим отцом.

— Так мне следует упомянуть об отце?

— Обязательно. Представишься, чтобы он знал, кто ты. Это единственный способ. Скажешь, что твой отец умер, что это твоя первая космическая экспедиция. Надо пробудить в нем сочувствие, Нед. Чтобы он стал относиться к тебе по-отцовски.

Раулинс покачал головой:

— Не сердитесь на меня, Чарльз, но должен признаться, что все это мне совсем не нравится. Ведь это ложь.

— Ложь? — Глаза Бордмана запылали. — Ложь то, что ты сын своего отца? И что это твоя первая экспедиция?

— Но я не археолог.

Бордман пожал плечами:

— Так ты хочешь ему сказать, что прибыл сюда на поиски Ричарда Мюллера? И надеешься, что он будет тебе доверять? Подумай о нашей цели, Нед.

— Ладно. Цель оправдывает средства, я знаю.

— Ты серьезно?

— Мы прилетели сюда, чтобы уговорить Мюллера сотрудничать с нами, ибо считаем, что только он может спасти от грозящей нам страшной опасности, — сказал Раулинс безразличным голосом. — Поэтому следует применить методы, какие потребуются, чтобы вынудить его сотрудничать с нами.

— Вот именно. И не надо глупо улыбаться при этом.

— Простите, Чарльз. Но мне неприятно, что придется врать Мюллеру.

— Он нам нужен.

— Я понимаю, Чарльз. Но человек, столько выстрадавший…

— Он нам нужен.

— Хорошо, Чарльз.

— Ты нам тоже нужен, — сказал Бордман. — Сам я, увы, не смогу этого сделать. Если он увидит меня, то наверняка прикончит. В его глазах я наверняка чудовище, как, впрочем, и все, кто имел отношение к этому делу. Но ты совсем другое дело. Тебе он поверит. Ты молодой. Сын его друга. И выглядишь дьявольски добродетельным. Ты можешь достучаться до него.

— Наврать ему, чтобы он дал согласие.

— Прекрати, Нед.

— Продолжай. Что мне делать дальше, после того, как мы познакомимся?

— Постарайся с ним подружиться. Не торопись. Пусть он начнет хотеть, чтобы ты навещал его.

— Но если мне будет плохо рядом с ним?

— Постарайся это скрыть от него. Эта самая трудная часть твоего задания, я вполне отдаю себе в этом отчет.

— Самая трудная — это ложь, Чарльз!

— Это ты так считаешь. Приложи все усилия, разговори его. Дай ему понять, что ты тратишь время, которое должен был бы посвятить научной работе, и что эти болваны, эти сукины сыны, руководители экспедиции, не хотят, чтобы ты имел с ним контакт, но ты его любишь, сочувствуешь ему и для них же будет лучше не вмешиваться. Рассказывай ему как можно больше о себе. Болтай и болтай. Старайся произвести впечатление наивного подростка.

— А надо ли говорить о той враждебной галактике?

— Невзначай. Стоит упомянуть о них, вводя его в курс событий. Но не говори много. Во всяком случае, не сообщай о той угрозе, которую они для нас представляют. И, главное, не проболтайся, что мы в нем нуждаемся, понимаешь? Если он поймет, что мы хотим его использовать, то всему делу конец.

— Но как же я смогу уговорить его выйти из лабиринта, не объясняя, почему мы хотим, чтобы он вышел?

— Об этом я еще не думал, — признался Бордман. — Я дам тебе указания позже, когда ты обретешь его доверие.

— Я понимаю, что вы подразумеваете. Вы хотите вложить в мои уста такую отвратительную ложь, что сейчас даже не решаетесь об этом говорить. Боитесь, что я сразу же откажусь от всего этого дела.

— Нед…

— Извиняюсь. Извини, но почему мы выманиваем его оттуда хитростью? Почему нельзя ему попросту сказать, что человечество нуждается в нем?

— Ты думаешь, это будет более нравственно, чем выманивать хитростью?

— Это как-то чище. Ненавижу все эти грязные заговоры и интриги. Я бы лучше помог провести стремительную операцию и вытащить его отсюда силой, чем проходить через то, что вы задумали. Я готов помочь вытащить его силой. У нас хватит людей, чтобы сделать это.

— Не сможем, — заявил Бордман. — Мы не сможем взять его силой, в том-то, собственно, и вся соль. Слишком уж это опасно. Он может покончить с собой, если мы попытаемся его похитить.

— У нас есть парализующее ружье, — подсказал Раулинс. — Я даже сам могу в него выстрелить. Нужно только подобраться к нему поближе, а потом, когда он уснет, вынести из лабиринта. Когда же он проснется, мы объясним ему…

Бордман покачал головой:

— Нет. У него было девять лет на изучение этого лабиринта. Мы не знаем, каким штучкам он научился здесь и какие ловушки расставил для нас. Пока он там, я не рискну предпринять какие-либо недружественные действия против него. Этот человек слишком ценен. Насколько нам известно, Мюллер мог запрограммировать взрыв всего этого города-лабиринта, если кто-нибудь наведет на него оружие. Он должен выйти отсюда добровольно, Нед, и это означает, что нам следует выманить его ложью и обещаниями. Я знаю, что это дурно пахнет. Вся Вселенная иногда дурно пахнет. Разве ты всего этого до сих пор не понял?

— А оно не должно дурно пахнуть! — сказал Раулинс резко, повышая голос. — Вот тот урок, который вы усвоили за все эти годы? Вселенная не пахнет дурно. Дурно пахнет человек! Делает он это по собственному желанию и потому чаще пахнет дурно, чем сладко! Мы не должны лгать. Мы не должны обманывать. Мы должны выбирать честь и порядочность… — Раулинс резко остановился. Затем продолжил другим тоном: — Я для вас чертовски недозревший, так, Чарльз?

— Тебе позволительно совершать ошибки, — ответил Бордман. — Ты для этого достаточно молод.

— Вы действительно верите, что есть какое-то космическое зло во всех проявлениях Вселенной?

Бордман сложил кончики пальцев своих коротких тяжелых рук.

Вселенная — это большая бездушная машина, отдельные небольшие части машины часто изнашиваются, перегруженные работой, но Вселенная не заботится об этом ни секунды, потому что легко сможет заменить их. В использовании отдельных частей нет ничего безнравственного. Но нужно признаться, что с их точки зрения это дело не совсем чистое. Так уж получилось, что две маленькие части Вселенной столкнулись, когда мы высадили Дика Мюллера на планету гидрян. Мы не могли не послать его туда, потому что одна из основ нашего характера — любопытство, а они сделали так, что Дик Мюллер улетел с беты Гидры IV уже не таким, каким был. Его затянула и перемолола машина Вселенной. Теперь наступает новое столкновение частей Вселенной, тоже неизбежное, и нам требуется пропустить Мюллера через эту машину во второй раз. Вероятно, он снова будет изуродован — это дурно пахнет, — и чтобы подтолкнуть его в такое положение, в котором это может произойти, нам нужно немного испачкать наши души — это тоже дурно пахнет, — однако у нас нет выбора. Если мы отступимся и не получим Мюллера, может случиться, что этим мы запустим в ход какие-то новые части машины, которые уничтожат все человечество, а это будет пахнуть еще более дурно. Я прошу тебя сделать кое-что непорядочное, но с благородной целью. Ты не хочешь этого делать, и я понимаю, что ты чувствуешь, но пытаюсь убедить тебя, что твои личные моральные принципы необязательно являются главным и наиболее важным обстоятельством. В военное время солдат стреляет, потому что Вселенная навязывает ему эту ситуацию. Это может быть несправедливой войной, и, возможно, его брат на том корабле, в который он стреляет, но тем не менее она реальна, и каждый должен сыграть свою роль.

— Но где же тогда место для свободы воли в вашей механизированной Вселенной, Чарльз?

— Для нее нет места. Поэтому я и говорю, что Вселенная дурно пахнет.

— И у нас нет никакой свободы?

— У нас достаточно свободы, чтобы повертеться на крючке.

— И вы всегда так воспринимали это?

— Почти всю жизнь.

— Даже когда были в моем возрасте?

— Даже раньше.

Раулинс отвел взгляд.

— Наверное, вы полностью заблуждаетесь, — сказал он, — но не буду зря тратить силы, пытаясь вам это объяснить. Мне не хватает слов, доказательств, аргументов. Впрочем, даже если и хватит, вы не станете меня слушать.

— Боюсь, я стану тебя слушать, Нед. Но мы подискутируем как-нибудь в другой раз. Скажем, лет через двадцать. Договорились?

Раулинс попытался улыбнуться:

— Конечно. Если я не покончу жизнь самоубийством от тяжести вины за содеянное.

— Не покончишь.

— Но как мне жить в гармонии с самим собой, если я заставлю Мюллера покинуть свою раковину?

— Сам увидишь. Ты решишь в конце концов, что поступил правильно. Или что выбрал меньшее зло. Можешь мне поверить, Нед, в эту минуту тебе кажется, что твоя душа будет проклята раз и навсегда. Но ты не прав.

— Посмотрим, — тихо сказал Раулинс.

Бордман казался более скользким, чем когда-либо, когда применял такой вот отеческий тон. Раулинс подумал, что умереть в лабиринте — единственный способ сохранить свою совесть. Однако едва эта мысль проявилась у Раулинса в голове, как он прогнал ее, ужаснувшись. Затем посмотрел на экран.

— Ну что ж, пойдем туда, — сказал он. — Мне уже тошно от этого ожидания.

Глава пятая

Мюллер видел, как они приближаются, и сам не понимал, почему чувствует себя так спокойно. Впрочем, он уничтожил одного робота, и с тех пор они роботов сюда больше не посылали. Но на экранах он видел людей, разбивших два лагеря во внешних зонах лабиринта. Он не мог различить их лица, не мог также понять, чем они там занимаются. Несколько человек разбили лагерь в зоне Е, другая группа — в зоне F. Перед этим Мюллер видел, как несколько человек погибли во внешних зонах.

Конечно, у него были свои способы борьбы. Можно, например, затопить зону Е водой из акведука. Он однажды сделал это совершенно случайно. И город почти целый день был вынужден устранять последствия этого наводнения. Он припомнил, как во время того наводнения зона Е оказалась изолирована перегородкой, чтобы вода не разлилась дальше. Если эти люди не утонут в первом потоке, то, уж конечно, в панике попадутся в какие-нибудь ловушки. Были и другие способы не дать им добраться до центра города.

Но ничего такого он не стал делать. И знал, что причина его бездействия кроется в желании избавиться от этого многолетнего заключения. Он ненавидел и опасался их, его приводило в ужас это вторжение, однако позволял им пробираться к себе. Встреча была уже неизбежной. Они уже знают, где он. (Но знают ли они, кто он?) А значит, найдут его, к своему или его сожалению. Ведь может оказаться, что за время своего долгого изгнания он исцелился от своего недуга и снова сможет пребывать среди людей. Хотя в глубине души он знал, что это не так.

Среди гидрян он провел несколько месяцев, а потом, поняв, что все его усилия тщетны, сел в свою капсулу и стартовал к кораблю, оставшемуся на орбите. Если у гидрян есть своя мифология, то он стал ее частью.

На корабле он совершил все операции для возвращения на Землю. Когда он уведомил электронный мозг корабля о своем присутствии, то внезапно увидел свое отражение на блестящей стальной пластине входного шлюза и испугался. Гидряне не пользовались зеркалами. Мюллер обнаружил на своем лице новые морщины, но обеспокоило его не это, а странные, какие-то чужие глаза. «Мышцы слишком напряжены», — подумал он. Закончив вводить программу своего возвращения, он лег в диагностическую кабину и заказал снижение нервного беспокойства на 40 децибел, горячую ванну и массаж. Но когда он вышел оттуда, глаза остались такими же странными. А кроме того, начался нервный тик. От тика он легко избавился, но с глазами ничего поделать не мог.

«Сами глаза не несут никакого выражения, — сказал он себе. — Такое впечатление производят веки. Они были долго перенапряжены, поскольку мне приходилось дышать замкнутым воздухом в скафандре. Это пройдет. У меня было несколько трудных месяцев, но теперь все позади».

Корабль впитывал энергию ближайшей из предназначенных для таких целей звезд. Запустился двигатель, создал прокол в пространстве, и Мюллер в своем пластиково-металлическом контейнере прошил Вселенную одним из самых коротких маршрутов. Но, несмотря на перемещение за счет искривления пространства, все равно проходило какое-то время, пока корабль, как игла, пронзал бесконечность. Мюллер читал, спал, слушал музыку и забавлялся сексатором, когда становилось невмоготу. Он говорил себе, что лицо его только кажется застывшим, но тем не менее после возвращения на Землю ему, наверное, не помешает небольшая косметическая операция. Эта экспедиция состарила его на несколько лет.

Делать ему было нечего. Корабль вышел из искривления пространства на расстоянии ста тысяч километров от Земли. Зажглись контрольные огоньки на пульте связи. Ближайшая станция космического слежения требовала, чтобы он сообщил свои координаты. Он приказал мозгу корабля передать надлежащие сведения.

— Уравняйте скорость с нами, господин Мюллер, — попросил дежурный по контролю движения. — Мы вышлем вам пилота, чтобы он сопровождал ваш корабль до Земли.

Корабль Мюллера все это выполнил. Мюллер увидел напоминающую медный шар станцию космического слежения. Довольно долго она росла перед ним, пока корабль не достиг ее.

— У нас запрос на ретрансляционную связь с вами с Земли, — сообщил дежурный. — От Чарльза Бордмана.

— Давайте, — сказал Мюллер.

Экран заполнило лицо Бордмана, розовое, свежевыбритое, пышущее здоровьем. Лицо хорошо отдохнувшего человека. Бордман улыбнулся.

— Дик, — сказал он. — Господи, какая радость, что я тебя вижу!

Мюллер включил тактильные функции и сквозь экран стиснул руку Бордмана.

— Привет, Чарльз. Один шанс из шестидесяти пяти, верно? Ну, вот, я вернулся.

— Что мне передать Марте?

— Марте? — Мюллер задумался. Ага, это та девушка с голубыми волосами, узенькими бедрами и острыми грудками. — Да, передай ей привет. Скажи, мне было бы приятно увидеться с ней сразу после посадки. Сексаторы не доводят до такого безумия, как она.

Бордман фыркнул от смеха, словно услышал шикарную шутку. Потом резко изменил тон и спросил:

— Как все прошло?

— Так себе.

— Но ты наладил контакт?

— Пожил среди гидрян, конечно же. Они меня не убили.

— Они были враждебны?

— Они меня не убили.

— Да, но…

— Я остался жив, Чарльз. — Мюллер почувствовал, что снова начинается нервный тик. — Я не научился их языку. Не знаю, как они меня восприняли. Казалось, они проявляли интерес. Долгое время они внимательно присматривались ко мне. Но так и не сказали ни слова.

— Может, они телепаты?

— Понятия не имею, Чарльз.

Бордман какое-то время молчал.

— Что они с тобой сделали, Дик?

— Ничего.

— Это не так.

— Я просто устал от этого путешествия, — сказал Мюллер. — Но в хорошей форме, разве что немножко перенервничал. Я хочу дышать нормальным воздухом, пить настоящее пиво, и мне будет приятно оказаться в постели не одному. Тогда все станет просто отлично. И возможно, я смогу предложить какой-нибудь способ установления контакта с гидрянами.

— Что с твоей вещательной аппаратурой, Дик?

— В чем дело?

— Тебя слышно слишком громко, — пояснил Бордман.

— Это вина трансляционной станции. Черт побери, Чарльз, при чем здесь моя вещательная аппаратура?

— Тоже не знаю, — ответил Бордман. — Просто пытаюсь понять, почему это ты так раскричался на меня.

— Я не кричу! — крикнул Мюллер.

Вскоре после этого разговора с Бордманом он получил сообщение со станции слежения, что пилот готов и ждет разрешения взойти на корабль. Он открыл люк и впустил на борт этого человека. Пилот оказался молодым блондином с орлиным носом и светлой кожей. Сняв шлем, он сказал:

— Меня зовут Лес Кристиансен, господин Мюллер, и я хочу, чтобы вы знали, что я горжусь и считаю за честь сопровождать первого человека, который посетил расу чужих существ. Надеюсь, я не нарушу предписаний, касающихся служебной тайны, но я мечтаю хоть немного услышать об этом, пока мы будем спускаться. Не сочтите это за назойливость, я буду благодарен за некоторые подробности о вашей…

— Да, я могу вам кое-что рассказать, — вежливо ответил Мюллер. — Прежде всего вы видели видеокубик с записью изображения гидрян? Я знаю, этот видеокубик должны были транслировать, но…

— Вы позволите, я присяду, господин Мюллер?

— О, прошу вас. Вы, конечно, видели. Это высокие худые создания, с плечами…

— Мне как-то не по себе, — сказал Кристиансен. — Не могу понять, что это со мной. — Его лицо пошло красными пятнами, капельки пота заблестели на лбу. — Наверное, я расхворался… Вы знаете, так быть не должно…

Он упал в кресло и сжался, трясясь, как в лихорадке, закрыв голову руками. Мюллер, который после долгого молчания с трудом выдавливал из себя слова, беспомощно огляделся. Наконец он протянул руку и взял пилота за локоть, чтобы отвести его в диагностическую кабину. Кристиансен резко вырвался, будто его коснулись раскаленным железом, потерял равновесие, упал на пол и пополз, пытаясь отодвинуться как можно дальше от Мюллера. Сдавленным голосом он спросил:

— Где это у вас?

— Вон та дверь.

Пилот забрался в туалет, закрыл дверь и защелкнул замок. Мюллер, к своему удивлению, услышал, как его рвет, потом нечто похожее на серию всхлипов. Он уже хотел сообщить на станцию слежения, что пилот болен, когда дверь открылась и Кристиансен пробормотал:

— Вы не могли бы подать мне мой шлем?

Мюллер протянул ему шлем.

— Мне придется вернуться обратно на станцию, господин Мюллер.

— Мне очень жаль, что на вас это отразилось таким образом. Черт возьми, надеюсь, я не притащил с собой какую-нибудь заразу.

— Я не болен. Просто чувствую себя паршиво. — Кристиансен надел шлем. — Не понимаю. Но охотнее всего я сжался бы сейчас в комочек и поплакал. Прошу вас, выпустите меня, господин Мюллер! Это… так… страшно… так я себя чувствую!

Он выскочил из корабля. Мюллер смотрел, как он несется к недалекой станции. Потом включил радио.

— Пока что не присылайте другого пилота, — сказал он диспетчеру. — Кристиансен, как только снял шлем, сразу заболел. Может, я чем-нибудь заразил его. Это надо проверить.

Диспетчер согласился. Он попросил, чтобы Мюллер прошел в диагностическую кабину, настроил диагност и переслал данные. Потом на экране Мюллера появилось серьезное темно-шоколадное лицо врача станции контроля движения.

— Это очень странно, господин Мюллер, — сообщил он.

— Что именно?

— Данные вашего диагноста проанализировал наш компьютер. Нет никаких необычных симптомов. Я подверг обследованию Кристиансена и снова ничего не понимаю. Он говорит, что чувствует себя уже хорошо. Он сказал, что в ту минуту, как увидел вас, его охватила сильная депрессия, которая немедленно перешла во что-то вроде метаболического паралича. Это значит, что эта тоска полностью лишила его сил.

— И часто у него бывают такие приступы?

— Никогда, — ответил доктор. — Я хочу в этом разобраться. Могу я сейчас посетить вас?

Доктор не скулил и не жаловался. Но надолго не задержался, и, когда он выходил из корабля Мюллера, лицо его было мокрым от слез. Он был не менее растерян, чем Мюллер. Двадцать минут спустя появился новый пилот. Он не снимал шлема и скафандра и немедленно начал задавать кораблю программу для приземления. Он сидел за пультом выпрямившись, повернувшись к Мюллеру спиной, и не произнес ни слова, точно Мюллера вообще не было. В соответствии с требованиями правил он довел корабль до той области, где двигателями уже мог управлять компьютер земного порта, после чего покинул корабль. С окаменевшим лицом и плотно сжатыми губами, он слегка качнул головой в знак прощания и выскочил из корабля. Наверное, я сильно и мерзко пахну, подумал Мюллер, если он смог почувствовать этот запах даже сквозь скафандр.

Посадка прошла без проблем.

В межпланетном порту Мюллер довольно быстро прошел иммиграционный контроль. На то, чтобы Земля сочла возможным принять его, хватило полчаса. Исследованный теми же самыми приборами и компьютерными системами уже сотни раз до этого, он считал это время почти рекордным. Развеялось опасение, что мощнейший портовый диагност откроет у него какую-нибудь неизвестную болезнь, не обнаруженную ни его собственным оборудованием, ни врачом станции слежения. Диагност тщательно проверил его, прощупал звуком его почки, провел исследования взятых в разных местах образцов субстанций организма. И когда Мюллер в конце концов вышел из этой машины, не зазвенели сигналы тревоги, не засверкали предупредительные огни. Допущен. Он поговорил с роботом в таможенном отделении. Откуда прибыли, путешественник? Куда? Допущен. С его документами все было в порядке. Щель в стене выросла до размеров двери. Он уже мог выйти — и наконец, впервые с минуты приземления, встретиться с другими человеческими существами.

Бордман прилетел вместе с Мартой, чтобы встретить его. В толстом облачении, коричневом с металлическими блестками, он выглядел очень солидно. Пальцы украшало множество солидных перстней, а задумчивые густые брови напоминали темный тропический мех. У Марты волосы были коротко острижены, темно-зеленые веки посеребрены, а тонкую шею покрывало золото. Мюллеру, помнившему ее мокрой и обнаженной, когда она выходила из хрустального озера, не понравились эти перемены. Он сомневался, что она прихорошилась в его честь. Это ведь Бордман любил иметь великолепных, эффектно выглядевших женщин. Вероятно, эти двое спали вместе во время его отсутствия. Он удивится и даже будет потрясен, если выяснится, что они этого не делали.

Бордман взял Мюллера за запястье, но рукопожатие вышло слабым. Через секунду его рука совсем ослабла и соскользнула, прежде чем Мюллер успел ответить на его приветствие.

— Приятно снова видеть тебя, Дик, — произнес он без уверенности в голосе и отступил на пару шагов.

Его щеки провисли, словно бы от сильной гравитации. Марта проскользнула между ними и прижалась к Мюллеру. Он обнял ее и провел рукой от шеи до крепких ягодиц. Но не поцеловал. Ее глаза, когда он посмотрел в них, были полны блеска и ошеломили его. У нее раздувались ноздри. Он почувствовал, как напряглись мышцы под нежной кожей. Она попыталась вырваться из его объятий, шепнув:

— Дик, я молилась за тебя каждую ночь. Ты даже представить себе не можешь, как я тосковала.

Марту трясло все сильнее. Опустив руку на бедра, Мюллер страстно прижал ее к себе. Ноги ее ослабели, и он даже испугался, что она упадет, если он выпустит ее из объятий. Она отвернула голову. Он прижался щекой к ее нежному уху.

— Дик, — пробормотала она, — мне так странно… так приятно видеть тебя, что все перепуталось в голове… отпусти меня, Дик, мне что-то плохо…

— Да, да, конечно. — Он отпустил ее.

Бордман нервно стер пот с лица и проглотил какое-то успокаивающее лекарство. Мюллер никогда раньше не видел его в таком состоянии.

— Что, если я оставлю вас вдвоем, а? — предложил Бордман. — Эта погода что-то нехорошо на меня подействовала. Поговорим завтра. Номер для тебя забронирован.

И он сбежал. Только теперь Мюллер почувствовал, как его охватывает паника.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Тут рядом транспортные капсулы. У нас номер в гостинице возле порта. У тебя есть багаж?

— Он на корабле, — ответил Мюллер. — Но его необязательно сейчас забирать.

Марта прикусила нижнюю губу. Он взял ее под руку, и они выехали на движущемся тротуаре из зала прилета туда к транспортным капсулам. «Скорее, — подумал он. — Скажи мне, что плохо себя чувствуешь. Ну, прошу, скажи, что в эти последние десять минут тебя сразила какая-то таинственная болезнь».

— Зачем ты остригла волосы? — спросил он.

— Женщина имеет на это право. Не нравлюсь тебе с короткими волосами?

— Чуть менее нравишься. — Они сели в капсулу. — Они были длинными и голубыми, как море в непогоду. — Сверкающий, как ртуть, кокон оторвался от земли. Марта сидела поодаль от Мюллера, сгорбившись у дверей. — И этот макияж тоже. Прости, Марта. Мне бы хотелось, чтобы все это понравилось.

— Я постаралась выглядеть красивой ради тебя.

— Зачем ты так делаешь со своей губой?

— Что делаю?

— Ничего. Мы приехали. Номер уже забронирован?

— Да, на твое имя.

Они вошли. Мюллер положил руку на диск регистрации. Он вспыхнул зеленым, и они направились к лифтам. Гостиница начиналась пятью уровнями ниже межпланетного порта и уходила вниз на пятьдесят уровней. Их номер был почти в самом низу. Прекрасный выбор места, подумал он. Похоже, апартаменты для новобрачных. Они вступили в спальню с калейдоскопическими занавесями и широкой кроватью со всеми принадлежностями. Освещение было интимно приглушено. Мюллер вспомнил, что уже много месяцев обходился только сексатором, и ощутил напряжение в паху. Он знал, что Марте ничего объяснять не нужно. Оставив его, она вошла в туалетную комнату и оставалась там довольно долго. Он разделся.

Она вернулась обнаженной. Нарочитой косметики уже не было, а волосы снова стали голубыми.

— Как море, — сказала она, — жаль, что не могу их тут отрастить. В этой дамской комнате нет нужных приборов.

— Так ты выглядишь намного лучше.

Они были на расстоянии почти десяти метров друг от друга. Марта стояла под углом, и Дик рассматривал ее худое, но крепкое тело: маленькие, торчащие груди, мальчишеские ягодицы и крутые бедра.

— Гидряне, — сказал Мюллер, — то ли пятиполые, то ли вообще бесполые, я не совсем в этом уверен. Это показатель того, насколько хорошо я с ними познакомился за все проведенное у них время. Но как бы они это ни делали, мне кажется, что люди получают от этого больше удовольствия. Почему ты стоишь там, Марта?

Она молча приблизилась. Одной рукой он обнял ее за плечи, другой накрыл округлую грудь. Раньше, когда он это делал, то ощущал, как твердеет от страсти ее сосок под ладонью. Теперь этого не было. Марта слегка дрожала, как напуганная кобылица. Он коснулся ртом ее губ, но губы у нее были сухие и напряженные, какие-то враждебные. Погладил пальцем плавную линию ее щеки, но она вздрогнула. Они уселись на кровать. Ее рука почти неохотно потянулась к нему.

В ее глазах он увидел страдание.

Внезапно она отодвинулась от него и упала навзничь на подушку. Он видел ее лицо, искаженное едва скрываемым мучением. Через какое-то время она схватила его за обе ладони и притянула к себе. Подняла колени и раздвинула ноги.

— Люби меня, Дик, — произнесла она театрально. — Ну скорее же!

Марта попыталась повалить его на себя, чтобы он обладал ею. Он так не мог. Он вырвался из ее рук и сел. Она покраснела до самых плеч, на щеках заблестели слезы. Он уже понял всю правду, какую требовалось, но должен был все же спросить:

— Скажи мне, что не так, Марта?

— Не знаю.

— Ты ведешь себя так, словно заболела.

— Наверное, да.

— Когда тебе стало нехорошо?

— Я… ох, Дик, к чему все эти вопросы. Прошу, любимый, иди ко мне.

— Но ведь тебе не хочется. Ты совсем не хочешь меня. Делаешь это от доброты.

— Я… хочу, чтобы ты был счастлив, Дик. Это… это так неприятно… так… сильно.

— Что именно?

Она не ответила. Сделала похотливый жест и снова со всей силой потянула его к себе. Он соскользнул с кровати и вскочил на ноги.

— Дик, Дик, я ведь предупреждала тебя, чтобы ты туда не летел. Говорила, что у меня бывают предвидения. Что с тобой там может случиться что-то и помимо того, чтобы оказаться убитым.

— Скажи мне, что вызывает боль?

— Не могу. Я… не знаю.

— Ложь. Когда это началось?

— Сегодня утром. Как только я встала.

— Еще одна ложь. Я должен знать всю правду.

— Люби меня, Дик, не заставляй больше ждать. Я…

— Ты — что?

— …не могу больше это выносить.

— Чего?

— Ничего, ничего. — Она вскочила с постели и принялась тереться об него, как кошка, при этом ее лицо исказила судорога, а глаза стали бессмысленными. Он схватил ее за запястья.

— Скажи, чего ты больше не можешь выносить, Марта?

Она стиснула зубы. Он сильнее сжал руки. Она откинулась назад, так что голова ее свесилась, а груди целились в потолок. Теперь все ее тело покрывал пот. Ее нагота сводила с ума и возбуждала его.

— Скажи, чего ты не можешь выносить?..

— Твоего присутствия, — призналась она.

Глава шестая

1

В лабиринте воздух казался теплее и более мягким, чем на равнине. Наверное, стены не пропускают ветер, подумал Раулинс. Он осторожно двигался, прислушиваясь к голосу в наушниках.

Сверни влево… три шага… поставь правую ногу у черной полосы на тротуаре… поворот… поверни налево… переступи… поворот на девяносто градусов вправо… и тут же еще раз на девяносто градусов вправо…

Это немного напоминало детскую игру в «классики»: на черту не наступи, в нужном месте поверни. Только здесь в игре были более высокие ставки. Нужно следить за каждым своим шагом, чувствуя, как смерть идет по пятам. Что за существа выстроили этот город? Он увидел энергетический луч, пересекающий дорожку прямо перед ним. Компьютер велел ему задержаться. Раз, два, три, четыре, пять… Иди! Он двинулся дальше.

Безопасное место.

По другую сторону этого участка он остановился и повернулся. Бордман, хотя и был значительно старше, поспевал за ним; он помахал ему рукой и подмигнул. Сейчас ему предстоит та же ловушка. Раз, два, три, четыре, пять… Иди! Бордман миновал место, где вспыхивал энергетический луч.

— Может, передохнем здесь недолго? — спросил Раулинс.

— Не относись так снисходительно к старому человеку, Нед. Продолжаем двигаться. Я еще не устал.

— У нас трудный участок впереди.

— Вот и нечего рассиживаться.

Раулинс с ужасом поглядывал на кости. Высохшие скелеты, лежащие здесь веками, и чьи-то останки, вовсе не такие древние. Существа разных миров нашли здесь свою смерть.

Что, если я погибну в ближайшие десять минут?

Вокруг по несколько раз в секунду происходили в разных местах яркие вспышки. Бордман, идущий на расстоянии пяти метров за Раулинсом, превратился в зловещий призрак, дергающийся словно в конвульсиях. Оглянувшись, Раулинс был вынужден прикрыть сверху глаза рукой, чтобы четко увидеть Бордмана. Это было похоже на то, как будто он с каждой долей секунды все больше терял сознание.

Он слышал голос компьютера: «Пройди десять шагов и остановись. Раз, два, три. Пройди десять шагов и остановись. Раз, два, три. Иди быстро до конца спуска».

Ему далеко не всегда удавалось припомнить, что именно случится в этом месте, если он не будет придерживаться указаний. Здесь, в зоне H, кошмары поджидали почти всюду, и у него в памяти их очередность путалась. Это то место, где камень весом в тонну падает на невнимательного путешественника? И где те стены, которые схлопываются? Где прекрасный, затейливый мост, ведущий в огненное озеро?

Исходя из средней продолжительности жизни, он мог рассчитывать спокойно прожить еще двести пять лет. Хотелось пожить как можно дольше. Я еще слишком мало пожил, чтобы просто так умереть, думал Нед Раулинс.

Двигаясь словно в танце по указаниям компьютера, он миновал и огненное озеро, и схлопывающиеся стены.

2

Длиннозубый зверь сидел на козырьке входной двери дома напротив. Бордман осторожно отцепил от своего ранца оружие и включил автоматический прицел, установив его на тридцать килограммов массы и дальность в пятьдесят метров.

— Он мой, — сказал он Раулинсу и выстрелил.

Луч энергии, рассеявшись, ударил в стену. На ярко-пурпурном фоне рассыпались струи зелени. Зверь прыгнул, вытянув в финальной агонии лапы, и упал. Откуда-то выскочили три маленьких падальщика и принялись рвать его на куски.

Бордман издал смешок. Чтобы стрелять из автонаводящегося оружия, не обязательно быть хорошим стрелком. Но он уже довольно давно не охотился. Когда ему было тридцать, он провел долгую неделю на охоте в Сахарском заповеднике, будучи самым молодым в группе из восьми крупных бизнесменов и правительственных советников. На ту охоту он поехал из политических интересов, и ему она не очень-то понравилась: душный воздух, слепящий солнечный свет, грязные мертвые звери, лежащие на песке, хвастливые речи этих охотников, бессмысленная бойня. Когда тебе тридцать, развлечения людей среднего возраста не вполне понятны. Но тогда он выдержал до конца, надеясь, что это оправдает себя в дальнейшем и сослужит неплохую службу. И это действительно дало свои плоды. Но больше он никогда не охотился. Однако теперь, здесь, все было совсем не так, даже несмотря на карабин с автоматической наводкой. Это уже не спорт.

3

На золотистом экране, стоявшем на опорах почти вплотную к стене, рядом с внутренним краем зоны H, менялись изображения. Раулинс увидел, как лицо его отца, поначалу четкое, понемногу сливается с фоном — рисунком из полос и крестов, — а затем вспыхнуло. Проекция, которую каким-то образом формировало сознание смотрящего. Роботы, проходя здесь, видели пустой экран. Раулинс увидел шестнадцатилетнюю Мэрибет Чемберс, ученицу второго курса лицея Богоматери Милосердия в Роксфорде, штат Иллинойс. Мэрибет с робкой улыбкой принялась раздеваться. Волосы у нее были мягкими, шелковистыми, как облачко, сквозь которое светит солнце, а губы пухлыми и влажными. Она расстегнула лифчик и показала два больших шара с кончиками, горящими, как огоньки. Эти груди были посажены так высоко, как будто не подчинялись силе притяжения, и были разделены впадиной шириной в одну шестнадцатую дюйма и протяженностью в шесть дюймов. Мэрибет покраснела и обнажила нижнюю часть своего тела. В ямочках над пухлыми розовыми ягодицами блестели аметисты. Бедра украшала золотая цепочка с распятием из слоновой кости. Раулинс, пытаясь не смотреть на экран, прислушивался к голосу компьютера, управлявшего каждым его шагом.

— Я есть воскресенье и жизнь, — сказала Мэрибет хрипло и страстно.

Она манила его тремя пальцами. Подмигивала с грязными намеками. Говорила нараспев сладкие пошлости.

— Иди же сюда, большой мальчик! Мы классно проведем время…

Она хохотала. Вся извивалась. Трясла плечами, и тогда груди звенели, как колокола.

Кожа ее приобретала темно-зеленый цвет. Глаза переместились по лицу. Нижняя губа вытянулась, как лопата. Бедра начали таять. На экране вдруг заплясали язычки пламени. Раулинс услышал глубокие, мощные аккорды невидимых органов. Послушный шепоту мозга, управлявшего им, он успешно миновал эту ловушку.

4

Экран показывал какие-то абстрактные узоры: геометрия силы, марширующие жесткие линии и застывшие фигуры. Бордман на мгновение остановился, чтобы полюбоваться этим. Затем двинулся дальше.

5

У внутренней границы зоны H — лес вертящихся ножей.

6

Жара странно усиливалась. Пришлось идти по раскаленной мостовой на цыпочках. Это вызывало беспокойство, так как еще никто из проходивших по этому маршруту не пытался так делать. Может, на маршруте произошли перемены? Мог ли город ввести новые дьявольские штучки? Насколько станет жарко? И где область жары закончится? Будет ли там далее холод? Выживут ли они, дойдут ли до зоны Е? Это делает Ричард Мюллер, чтобы не допустить их в сердце лабиринта?

7

«Может быть, он узнал Бордмана и хочет его убить? Не исключено. У Мюллера есть все причины ненавидеть его. Может, мне нужно идти быстрее и увеличить расстояние между мною и Бордманом. Похоже, стало еще жарче. С другой стороны, Бордман в этом случае обвинит меня в трусости. И в нелояльности.

Мэрибет Чемберс никогда бы не повела себя ни трусливо, ни нелояльно.

Интересно, монахини и в наше время бреют себе головы?»

8

В глубине зоны G Бордман оказался перед дезориентирующим полем, вероятно, самым мощным из всех. Он не боялся опасностей лабиринта. Только Маршалл не смог пройти зону действия поля. Но он боялся оказаться там, где свидетельство чувств не соответствует правде, ибо доверял лишь своим органам чувств. Он уже в третий раз поменял себе сетчатку. Нельзя делать значимые оценки окружающей вселенной, если не уверен, что все видишь таким, какое оно есть на самом деле.

Он вступил в искажающее поле.

Параллельные линии здесь пересекались. Треугольники, украшавшие влажные подрагивающие стены, состояли исключительно из тупых углов. Река текла вверх по долине. Звезды стали совсем близкими, а спутники крутились вокруг друг друга.

Закрыть глаза, не позволять сбивать себя с толку.

Шаг левой. Шаг правой. Левой. Правой. Взять чуть левее — подвинуть ногу. Еще немного. Еще. И еще чуточку. Обратно вправо. Теперь продолжаем идти.

Запретный плод искушал его. Всю жизнь он старался изо всех сил увидеть как можно больше. Тяга увидеть искажения была неодолимой. Он остановился на широко расставленных ногах. «Единственная надежда выйти отсюда живым, — сказал он себе, — это держать глаза закрытыми. Если открыть глаза, то будешь введен в заблуждение и отправишься к смерти. Я не имею права умереть так глупо, когда столько людей затратили столько сил, чтобы показать мне, как здесь выжить».

Бордман стоял неподвижно. Тихий голос компьютера, звучащий немного напыщенно, пытался торопить его.

— Подожди, — сказал он тихо. — Я просто соблюдаю осторожность, стоя на месте. Самое главное — не двигаться. Нельзя же попасть в неприятности, если не двигаться.

Компьютер напомнил ему про языки пламени, увидев которые погиб Маршалл.

Бордман открыл глаза.

Проявляя осторожность, он не двигался. Вокруг были сплошные нарушения законов геометрии. Внутренняя часть бутылки Клейна. Его наполнило отвращение, грозя выплеснуться через край.

«Тебе восемьдесят лет, и ты знаешь, как должен выглядеть мир. Закрой-ка глаза, Чарльз Бордман, закрой глаза и иди дальше. Ты совершаешь неоправданный риск».

Сначала он поискал взглядом Неда Раулинса. Парень опередил его на двадцать метров и как раз в эту минуту выходил из-под полы. «Глаза у него закрыты? Ну, конечно, Нед послушен. Или испуган. Он хочет выбраться отсюда живым и предпочитает не видеть мира, искаженного дезориентирующим полем. Хотел бы я иметь такого сына. Но только будь я его отцом, он давно бы стал совсем другим под моим влиянием».

Уже подняв правую ногу, Бордман тут же опомнился и снова поставил ее на место. Прямо перед ним в воздухе булькал кипящий золотистый свет, принявший сначала форму лебедя, а теперь форму дерева. Левое плечо Неда Раулинса казалось поднятым слишком высоко. Спина его была горбатой. Одна нога двигалась вперед, другая назад. Сквозь золотистый туман Бордман увидел останки Маршалла, пригвожденного к стене. Его глаза были широко раскрыты. Неужели на Лемносе нет никаких разлагающих бактерий? Глядя в огромные зрачки трупа, он увидел собственное искаженное отражение: громадный нос, лицо без рта. Он закрыл глаза.

Компьютер, словно испытав облегчение, повел его дальше.

9

Море крови. Фонтаны лимфы.

10

Умереть, так и не познав любви…

11

Вот проход в зону F. Я перехожу из одного царства смерти в другое. Где мой паспорт? Нужна ли мне виза? Мне нечего декларировать. Нечего. Нечего. Нечего.

3

Холодный ветер, веющий из завтрашнего дня.

7

Предполагалось, что парни, разбившие лагерь в зоне F, выйдут нам навстречу, проведут нас. Мы сможем сделать это и без них. Лишь бы только пройти это последнее поле, и все будет в порядке.

5

Я часто мечтал, как пойду по этому маршруту. Но теперь я его ненавижу, хотя он прекрасен. И наиболее прекрасным он покажется, наверное, тогда, когда меня подкараулит на нем смерть.

3

Кожа на бедрах Мэрибет образует складки. Прежде чем ей исполнится тридцать, она располнеет.

10

Все, чем я был занят до сих пор, это своей карьерой. А мог бы давно остановиться. Я никогда не читал Руссо. У меня не было времени почитать поэзию Донне. Я ничего не знаю о Канте. Если выйду из этой переделки живым, прочту их сразу же. Клятвенно обещаю самому себе, что я, Нед Раулинс, будучи в здравом уме и твердой памяти, возрастом восьмидесяти лет, буду я, Ричард Мюллер, буду я буду читать я, Чарльз Бордман.

13

14

Пройдя через проход в зону F, Раулинс остановился и спросил компьютер, можно ли здесь безопасно присесть на корточки и отдохнуть. Мозг корабля ответил, что можно. Раулинс медленно присел, покачался какую-то минуту на пятках, после чего коснулся коленками холодных плит мостовой. Оглянулся. Колоссальные каменные блоки, уложенные без цемента и раствора, отлично подогнанные, поднимались на высоту пятидесяти метров с обеих сторон узкой щели, в которой показалась массивная фигура Чарльза Бордмана. Тот взмок и разнервничался. Раулинс счел это удивительным зрелищем. Он никогда не видел этого волевого пожилого человека в состоянии полной неуверенности в себе. Но ведь он никогда прежде и не шел с ним по лабиринту.

Сам Раулинс тоже не был спокоен. Яды метаболизма кипели в его организме. Он весь изошел пóтом так, что его костюм работал на пределе, избавляясь от него, устраняя влагу и вынесенные из организма химические соединения. Радоваться было преждевременно. Бревстнер погиб как раз здесь, в зоне F, решив, что миновал все опасности зоны G и теперь его заботы закончились. Увы, это не так.

— Отдыхаешь? — спросил Бордман. Его голос вышел тонким и неуверенным.

— Почему бы и нет? Я здорово утомился, Чарльз. — Раулинс неуверенно улыбнулся. — Вы тоже. Компьютер говорит, что здесь нам ничего не угрожает. Присаживайтесь, я подвинусь.

Бордман подошел и сел. Опускаясь на колени, он покачнулся так, что Раулинс был вынужден его поддержать.

— Мюллер прошел по этому маршруту один, — сказал Раулинс, — и без всякой подготовки.

— Мюллер всегда был необыкновенным человеком.

— Как, по-вашему, ему это удалось?

— Спроси у него.

— И спрошу, — согласился Раулинс. — Может быть, завтра в это же время я буду говорить с ним.

— Возможно. Но сейчас нам надо идти.

— Как скажете.

— Скоро к нам выйдут ребята. Наверно, они уже знают, где мы. Должны были уже засечь нас детектором массы. Вставай, Нед, вставай.

Они поднялись. И снова Раулинс пошел впереди.

Зона F была более просторной, но более мрачной. Преобладающий архитектурный стиль нес в себе какую-то искусственность, внушал беспокойство. И все это вместе в сумме вызвало чувство тревоги. Хотя Раулинс знал, что ловушек здесь не так уж много, ему все время казалось, что мостовая вот-вот разверзнется у него под ногами. Стало прохладнее, воздух щипал ноздри, как и на открытой равнине снаружи. На каждом перекрестке вздымались огромные бетонные кадки, в которых росли скрюченные, усеянные шипами растения.

— Какой участок показался вам наихудшим? — спросил Раулинс.

— Дезориентирующее поле.

— Оно не очень опасно, разве что чувствуешь себя странно, прогуливаясь по таким опасным штукам с закрытыми глазами. Знаете, ведь если бы в то время на нас бросился один из этих маленьких тигров, мы бы его не заметили, пока не почувствовали вгрызающиеся зубы.

— Я посматривал, — сказал Бордман.

— В зоне дезориентации?

— Лишь мгновение. Не выдержал искушения, Нед. Не буду пытаться рассказать, что я видел, но это было одно из самых причудливых переживаний в моей жизни.

Раулинс улыбнулся. Он хотел поздравить Бордмана с тем, что тот сделал нечто нелогичное, безрассудное, но не решился.

— И что вы при этом делали? Просто стояли без движения и смотрели? А потом с закрытыми глазами пошли дальше? И не возникло никакой критической ситуации?

— Возникла. Засмотревшись, я чуть не двинулся с места. Уже поднял одну ногу, но вовремя опомнился.

— Наверное, я тоже попробую, когда мы будем возвращаться. Ведь беглый взгляд не повредит, — сказал Раулинс.

— Откуда ты знаешь, что поле действует при движении в обратном направлении?

— Об этом я не задумывался. — Раулинс нахмурился. — Мы ведь еще не пытались возвращаться через лабиринт. Может, с этой стороны все совсем по-другому? У нас нет никаких карт обратной дороги… А если, возвращаясь, мы все погибнем?

— Мы будем снова использовать роботов. Об этом не беспокойся. Когда придет время покинуть лабиринт, мы введем всех наших роботов в зону F и будем проверять маршрут для выхода так же, как проверяли для входа.

Подумав немного, Раулинс сказал:

— Впрочем, зачем какие-то ловушки для выходящих? Неужели строители лабиринта запирали себя в центре города так же жестко, как и не допускали к себе врагов? Зачем им так поступать?

— Кто же может знать, Нед? Это были чуждые нам существа.

— Чуждые. Это верно.

15

Бордман вспомнил, что еще не исчерпал тему разговора. Он пытался быть дружелюбным. Они были товарищами, связанными общей опасностью.

— А для тебя какое место было хуже всего?

— Экран, оставшийся теперь далеко позади. Который показывал всякие мерзости, клубящиеся в подсознании.

— Что за экран?

— В глубине зоны H. Такой золотистый, прикрепленный к стене полосками из металла. Я посмотрел на него и пару секунд видел моего отца. А потом девушку… Девушку, которую я когда-то знал… Она стала монахиней. На экране она снимала одежду. Думаю, это говорит что-то о моем подсознании, да? Настоящая яма со змеями. Но ведь другие подсознания тоже, да?

— Я ничего подобного не видел.

— Но вы не могли не заметить этот экран. Он был… в каких-то пятидесяти метрах от того места, где вы убили первого зверя. С левой стороны… Прямоугольный, даже скорее трапеция, с ярко-белой металлической окантовкой, и по нему пробегали разные световые пятна, формы…

— Да, тот экран я видел. Он показывал геометрические фигуры.

— А я видел, как Мэрибет раздевалась, — сказал Раулинс, явно сбитый с толку. — А вы, значит, видели геометрические фигуры?

16

В зоне F тоже встречалась смертельная опасность. Из земли выдулся небольшой перламутровый пузырь, лопнул, и из него выкатился поток сверкающих шариков. Они устремились к Раулинсу. Эти шарики двигались с какой-то злобной решимостью потока голодных солдат-муравьев. Они жалили плоть. Он растоптал множество их, но при этом чуть не оказался слишком близко к внезапно вспыхнувшему пронзительно-голубому источнику света. Он пнул три шарика в сторону этого источника, и они расплавились.

17

Бордману все это уже осточертело.

18

Маршрут через зону F проходил через зал с розовыми стенами, где из скрытых отверстий вырывались клубы пара. На другом конце розового зала время от времени показывалась поднимающаяся западня. Если не пройти тут в идеально точно высчитанное время, то вас размозжит в лепешку. За залом тянулся длинный коридор с низким потолком. Душный и тесный. Его кроваво-красные стены были горячими и тошнотворно пульсировали. Этот коридор выходил на бетонную площадь с шестью стоящими наклонно обелисками из белого металла, грозными, как выставленные мечи. Фонтан в центре бил на высоту ста метров, а по бокам площади вздымались три башни со множеством окон разной величины. Стекла в них были целыми. На ступеньках одной из этих башен лежал со сжатыми конечностями скелет какого-то создания длиной метров десять. Большой пузырь из прозрачного вещества, несомненно, космический шлем, покрывал его череп.

19

В лагере в зоне F, базе поддержки передовой группы, были Элтон, Антонелли, Кэмерон, Гринфилд и Штейн. Сейчас Антонелли и Штейн вышли на площадь посреди зоны, чтобы встретить Бордмана и Раулинса.

— Уже недалеко, — сказал Штейн. — Или вы хотите отдохнуть несколько минут, господин Бордман?

Старик хмуро посмотрел на него, и они двинулись дальше. Антонелли доложил:

— Дэвис, Оттавио и Рейнольдс сегодня утром добрались до зоны Е, как раз когда к нам присоединились Энтон, Кэмерон и Гринфилд. Петрочелли и Уолкер исследуют внутренний край зоны Е и немного зону D. Говорят, что там все выглядит несравненно лучше.

— Шкуру с них спущу, если они туда полезут, — заявил Бордман.

Антонелли беспокойно улыбнулся.

Вспомогательная база представляла собой два купола-павильона, стоящие рядом на небольшом открытом месте возле какого-то сада. Территорию эту исследовали очень тщательно, и наверняка здесь не было ничего опасного. Войдя в палатку, Раулинс прежде всего снял ботинки. Кэмерон дал ему средство для дезинфекции, а Гринфилд пакет с продовольствием. Он чувствовал себя как-то не в своей тарелке среди этих людей. Знал, что у них нет таких возможностей в жизни, как у него. У них не было полноценного образования, и даже если они не погибнут здесь, то все равно не смогут прожить столько, сколько он. У них не было ни светлых волос, ни голубых глаз, у них не хватит средств, чтобы подвергнуться дорогостоящей коррекции и получить эти престижные черты. А ведь они кажутся совершенно счастливыми. Возможно, это потому, что им не требовалось задумываться о моральной стороне того, что они выманивают Ричарда Мюллера наружу.

Бордман вошел в палатку. Раулинс поразился тому, насколько крепок и неутомим этот старик. Он сказал со смешком:

— Сообщите капитану Хостину, что он проиграл пари. Мы добрались сюда.

— Какое пари? — спросил Антонелли.

— Мы думаем, Мюллер каким-то образом за нами наблюдает, — сказал Гринфилд. — Он регулярно передвигается с места на место, оставаясь в заднем секторе зоны А, наиболее дальнем от выхода… если, конечно, вход — тот, который мы знаем… и описывает небольшую дугу по мере продвижения нашего авангарда.

— Хостин ставил три к одному, что мы сюда не доберемся, — пояснил Бордман Антонелли. — Сам слышал, — и спросил Кэмерона, техника связи: — Как вы думаете, Мюллер может использовать какую-то местную систему наблюдений?

— Вполне возможно.

— Она достаточно хороша, чтобы различать лица?

— Допускаю, что хотя бы в некоторых местах. У нас слишком мало сведений, а у него было достаточно времени, чтобы научиться пользоваться устройствами этого лабиринта.

— Если ему довелось увидеть мое лицо, то нам следует немедленно вернуться назад и больше не утруждать себя. Мне даже не пришло в голову, что он может за нами наблюдать. Тут есть термопластический аппарат? Мне надо немедленно изменить внешность.

20

Он не стал объяснять почему. Когда процедура закончилась, нос у него стал длинным, резко очерченным, губы тонкими, а подбородок как у ведьмы. Лицо это трудно было назвать симпатичным. Но вряд ли кто-нибудь теперь мог узнать Чарльза Бордмана.

21

После беспокойно проведенной ночи Раулинс стал готовиться к переходу в лагерь авангарда в зоне Е. Бордман должен был остаться на базе и в течение всего времени поддерживать с ним связь, видеть то, что он видит, и слышать то, что он слышит. И шепотом направлять его действия.

Утро было сухим и ветреным. Они проверили каналы связи. Раулинс вышел из куполообразной палатки, отсчитал десять шагов и наблюдал в одиночестве, как рассвет придает потрескавшимся фарфоровым стенам оранжевый блеск.

— Подними правую руку, если слышишь меня, Нед, — сказал Бордман. Раулинс поднял руку. — Теперь поговори со мной.

— Где, ты говоришь, родился Мюллер?

— На Земле. Слышу тебя отлично.

— Где на Земле?

— Северо-Американский директорат. Точно не знаю, где именно.

— Я тоже оттуда, — сказал Раулинс.

— Да, я знаю. Мюллер, кажется, происходит откуда-то из западной части континента. Но не уверен. Так мало времени провожу на Земле, Нед, что не очень помню географию. Если для тебя это важно, мы можем запросить мозг корабля.

— Потом как-нибудь. Я уже могу идти?

— Сначала послушай, что я тебе скажу. Мы с очень большим трудом проникли в лабиринт, но я хочу, чтобы ты не забывал, что все, проделанное нами пока что, было лишь вступлением для достижения настоящей цели. Помни, мы прибыли сюда за Мюллером.

— Как я могу об этом забыть?

— До сих пор мы думали лишь о нашем выживании. Забота о том, чтобы самому уцелеть, затуманивает перспективу. Теперь мы уже можем смотреть более широко. То, чем обладает Ричард Мюллер — дар это или проклятие, неважно, — имеет огромную потенциальную значимость, и твоя цель, Нед, чтобы мы смогли это использовать. Судьба Галактики зависит от того, что произойдет здесь между тобой и Мюллером в несколько ближайших дней. Это поворотный пункт времен. Условия жизни миллиардов еще не родившихся существ, перемена их к лучшему или к худшему зависят от того, что здесь произойдет.

— Судя по всему, вы говорите это совершенно серьезно, Чарльз.

— Абсолютно серьезно. Порой бывает так, что все напыщенные слова начинают что-нибудь значить, и сейчас один из таких моментов. Ты стоишь на развилке галактической истории. И потому, Нед, ты пойдешь и будешь лгать и обманывать, давать ложные клятвы, идти на компромиссы, и я предполагаю, что потом какое-то время совесть не будет давать тебе покоя и ты возненавидишь себя за все это, а в конце концов поймешь, что совершил героический поступок. Проверка связи окончена. Возвращайся и займись подготовкой к походу.

22

На этот раз он недолго шел один. Штейн и Элтон довели его до самого прохода в зону Е без происшествий. Ему указали далее правильное направление, он прошел сквозь душ от крутящихся снопов лазурных искр и вошел в следующую зону, суровую и унылую. Спускаясь в нее по крутому пандусу, он увидел какое-то устройство, закрепленное на высокой каменной колонне. В тени впадины в этом устройстве что-то блестело и двигалось, и это могло быть глазом.

— Похоже, я нашел часть системы наблюдения Мюллера, — доложил он. — Тут что-то смотрит на меня с колонны.

— Попробуй побрызгать на это чем-нибудь, — предложил Бордман.

— Он может счесть это проявлением враждебности. Зачем археологу уничтожать такую штуку?

— Да. Точно. Иди дальше.

В зоне E сама атмосфера казалась менее угрожающей. Темные, плотно стоящие низкие здания словно бы цеплялись друг за друга, как встревоженные черепахи. Впереди Раулинс видел и другую топографию — поднимались высокие стены, светилась какая-то башня. Каждая из зон настолько отличалась от других, что он даже предполагал, что они построены в разное время: сперва образовался центр — жилые кварталы, а затем постепенно наращивали внешние кольца, по мере того как враги становились все более неприятными. Это была концепция, достойная археолога: он запомнил ее, чтобы использовать потом.

Уже заметно удалившись от входа, он увидел затуманенную фигуру идущего к нему Уолкера. Тот был худощав, суров и несимпатичен. Он уверял, что был несколько раз женат на одной и той же женщине. Ему было лет сорок, и интересовала его только карьера.

— Рад, что тебе удалось пройти, Раулинс. Иди оттуда левее, эта стена иногда крутится.

— Здесь в целом все в порядке?

— Более-менее. Полчаса назад мы потеряли Петрочелли.

Раулинс окаменел.

— Но ведь эта зона должна быть безопасной!

— Нет. Более рискованная, чем зона F, и так же полна ловушек, как зона G. Мы недооценили ее, используя роботов. Нет же никаких причин предполагать, что зоны должны становиться более безопасными к центру, правда? Это одна из худших.

— Усыпление бдительности, — предположил Раулинс. — Ложная безопасность.

— Если бы знать! Ну что ж, пойдем. Иди за мной и не слишком утруждай свой мозг. Оригинальность здесь не ценится и в ломаный грош. Или идешь уже намеченным путем, или не приходишь никуда.

Раулинс шел за Уолкером. Он не видел никакой явной опасности, но подпрыгнул там, где подпрыгнул Уолкер, обошел то место, которое тот обошел. Лагерь в зоне F оказался не слишком далеко. Там он застал Дэвиса, Оттавио и Рейнольдса, а также верхнюю половину Петрочелли.

— Ждем указаний насчет похорон, — пояснил Оттавио. — Ниже пояса от него ничего не осталось. Хостин наверняка прикажет вынести его из лабиринта.

— Хотя бы накройте его, — попросил Раулинс.

— Ты сегодня пойдешь дальше, в зону D? — спросил Уолкер.

— Надо бы.

— Тогда мы тебе расскажем, чего опасаться. Это новинка. Именно так погиб Петрочелли. Это метрах в пяти от границы зоны D… по ту сторону. Вступаешь в какое-то поле, и оно перерезает тебя пополам. Ни один из роботов на такое не натыкался.

— А если оно перерезает пополам всех, то кто туда проходит? — спросил Раулинс. — Всех, кроме роботов?

— Мюллера не перерезало, — заметил Уолкер. — И тебя не перережет, если ты его обогнешь. Мы тебе покажем как.

— А за тем полем что?

— Это уже забота для твоей головы.

23

— Ты устал, задержись на ночь в лагере, — сказал Бордман.

— Я бы предпочел пойти сразу.

— Но тебе придется идти одному. Не лучше ли сперва отдохнуть?

— Пусть мозг корабля проанализирует мое состояние и определит степень усталости. Я готов идти дальше.

Бордман запросил проверку. Компьютер постоянно получал телеметрию организма Раулинса: его пульс, частота дыхания, уровень гормонов. Не нашлось причины, почему бы Раулинсу не идти дальше без отдыха.

— Хорошо, — сказал Бордман. — Иди.

— Я почти перед проходом в зону D, Чарльз. Вот здесь погиб Петрочелли. Вижу те нити, которых он коснулся, — очень тонкие, превосходно замаскированные. Огибаю их. Вот я прошел. Да. Я в зоне D. Останавливаюсь, и пусть мозг корабля определит мое положение. В зоне D вроде бы поспокойнее, чем в зоне E. Прохождение не должно занять много времени.

24

Медно-золотистые языки пламени, стерегущие проход в зону C, были иллюзией.

25

— Передай Галактике, что ее судьба в надежных руках, — тихо произнес Раулинс. — Скорее всего, я встречусь с Мюллером не позднее чем через пятнадцать минут.

Глава седьмая

1

Мюллер часто и подолгу бывал в одиночестве. Заключая первый брачный контракт, он настаивал, чтобы они ввели пункт, предусматривающий разлуку. Классический пункт и типичный. Лорейн не возражала, потому что знала: его работа может время от времени требовать отъезда куда-то, куда она не сможет его сопровождать. За восемь лет их супружества он пользовался этим пунктом три раза, причем в сумме его отлучки составляли четыре года.

Периоды отсутствия Мюллера, однако, не были главной причиной того, что брачный договор они не возобновили. Мюллер убедился, что может выдержать одиночество и оно ему вовсе не вредит. «В одиночестве можно приобрести все, кроме характера», — писал Стендаль. Может, полностью под этим Мюллер и не подписался бы, но характер у него полностью сформировался до того, как ему стали поручать задания, требующие путешествий на далекие и опасные планеты. Он добровольно взялся за эту работу. Добровольно, но в другом смысле, он переселился на Лемнос, в изгнание, которое тяготит его гораздо больше, чем прежние периоды изоляции. И все же он отлично справлялся. Его самого поражала собственная способность приспосабливаться. До этого он не мог и предположить, что так легко сбросит узы, связывающие его с обществом людей. Только сексуальный аспект заключал в себе трудности, да и то не столь уж серьезные, как он себе воображал, а остальное — стимулирующие мышление дискуссии, смена обстановки, взаимовлияние личностей — как-то очень быстро стало неважным. У него было достаточно кубиков с развлекательными программами, и довольно много вызовов бросала ему жизнь в этом лабиринте. И воспоминания.

Он мог вспомнить пейзажи сотен планет. Человечество расселилось повсюду, посеяло зерно Земли в колониях тысяч звезд. На дельте Павлина VI, например: всего двадцать световых лет — и все уже совсем не так. Эту планету назвали Локи, что изумило Мюллера как чудовищное заблуждение, потому что Локи был хитрым, вертким и худощавым, а переселенцы на Локи после пятидесятилетней изоляции от Земли внезапно сделались поклонниками культа чрезмерной полноты, достигаемой путем задержки сахара в организме. Мюллер побывал на Локи за десять лет до своей злосчастной экспедиции к бете Гидры. По сути дела, это была миссия по восстановлению связей с колонией, которая потеряла связь со своим родным миром. Он помнил эту горячую планету, где люди проживали лишь в узком поясе умеренных широт. Он продирался сквозь стену зеленых джунглей возле черной реки, на болотистых берегах которой обитали животные с клыками, словно из драгоценностей, чтобы добраться до поселка пропотевших толстяков, весящих, наверное, по полтонны каждый; они сидели у порогов своих соломенных хижин в величественной медитации, точно как Будды. Никогда еще он не видел столько жира на один кубический метр. Они вмешивались препаратами в процесс усвоения глюкозы и за счет этого толстели. Бесполезная адаптация, не порожденная какой-либо необходимостью, вытекающей из условий местной жизни, им просто нравилось быть толстыми. Мюллер вспоминал их предплечья, выглядящие как бедра, бедра, напоминающие колонны, и круглые триумфально-огромные животы.

Они любезно предложили прибывшему с Земли шпиону женщину для приятного времяпрепровождения. Тогда-то Мюллер и понял, в какой степени относительны все понятия. В этом поселке была пара женщин, которые, хоть и весьма упитанные, считались по местным критериям худыми и укладывались в представления Мюллера о человеческих существах. Локитяне не стали одаривать его одной из этих жалких недоразвитых стокилограммовых худышек, потому что сочли это проявлением неуважения к гостю. Вместо этого его наградили светловолосой гигантшей с грудями, как орудийные ядра, и ягодицами, которые были континентами дрожащего мяса.

Во всяком случае, это было незабываемо.

И подобных миров ему встретилось очень много! Мюллеру никогда не надоедали путешествия. Тонкие политические манипуляции он оставлял таким людям, как Бордман; хотя при необходимости и сам мог действовать весьма изощренно; себя он воспринимал скорее как исследователя-путешественника, чем дипломата. Ему доводилось дрожать от холода в метановых озерах, задыхаться от жары в пустынях, которым Сахара не годилась в подметки, следовать с поселенцами-кочевниками через фиолетовые равнины в поисках отбившихся от стада одомашненных членистоногих животных. Ему повезло уцелеть после крушения звездолета в мире без атмосферы, произошедшего из-за того, что и компьютеры иногда ошибаются. Он видел медные утесы Дамбаллы высотой в девяносто километров. Искупался в гравитационном озере на Мордреде. Спал на берегу радужного ручья, меняющего свой цвет, под небом с тремя яркими солнцами, и ходил по хрустальным мостам на планете Процион XIV. И не мог пожаловаться на никчемность своей жизни.

И теперь, затаившись в укрытии в центре лабиринта, он смотрел на экран и ждал, пока этот чужак не приблизится к нему. Оружие, маленькое и холодное, уютно покоилось в его руке.

2

Полдень наступил быстро. Раулинс подумал, что правильнее было бы, конечно, послушаться Бордмана и переночевать в лагере, а не отправляться сразу на поиски Мюллера. Достаточно трех часов глубокого сна, чтобы мозг отдохнул и он чувствовал бы себя совсем хорошо. Теперь же возможности вздремнуть нет. Сенсорные устройства подсказали ему, что Мюллер где-то неподалеку.

Внезапно его озадачили вопросы морали и отсутствие обыкновенного мужества.

Прежде ему не доводилось заниматься ничем столь ответственным. Он получил образование, выполнял свои повседневные обязанности в кабинете Бордмана, время от времени улаживал кое-какие деликатные вопросы. Но при этом верил, что еще и не начинал настоящую карьеру, что все это лишь прелюдия. Ощущение, что он все еще стоит на пороге будущего, осталось и сейчас, но пришло время признать, что как раз вот он, этот порог. Это уже не тренировка. Вот он, высокий, светловолосый, молодой, сообразительный и честолюбивый, приступает к делу, которое — в этом Чарльз Бордман вовсе не лицемерил — могло оказать сильное влияние на весь ход истории!

Дзинь!

Он осмотрелся. Сенсорные устройства не подвели. Из тени впереди выступил силуэт мужчины. Мюллер.

Они остановились на расстоянии двадцати метров друг от друга. Раулинсу Мюллер когда-то запомнился гигантом, и он поразился, увидев, что они примерно одного роста, чуть выше двух метров. Одет он был в темный поблескивающий комбинезон. Лицо его в начинающихся сумерках напоминало чередование плоскостей и выступов, сплошные горы и долины.

На его ладони лежал аппаратик размером не больше яблока, при помощи которого он уничтожил робота.

— Подойди поближе, — зудел в ухе тихий голос Бордмана. — Делай вид, что ты робкий, неуверенный, дружелюбный и очень обеспокоенный. И держи руки так, чтобы он все время мог их видеть.

Раулинс послушно шагнул вперед. Он задавался вопросом, когда же начнет ощущать эффект близости Мюллера. Ему трудно было отвести взгляд от блестящего шара, который Мюллер держал на манер гранаты. Когда расстояние уменьшилось до десяти метров, он ощутил воздействие. Да. Безусловно, это оно. Он решил, что если не подходить ближе, то вытерпеть можно.

— Чего вы… — заговорил Мюллер.

Это прозвучало хрипло, напряженно. Он замолчал, залился краской и явно силился заставить свою гортань работать как следует. Раулинс прикусил губу. Он ощутил, что одно веко у него неконтролируемо подергивается. По звуковому каналу с Бордманом слышалось тяжелое дыхание.

— Чего ты от меня хочешь? — снова начал Мюллер. Теперь его голос был полноценным, глубоким, полным сдерживаемого раздражения.

— Просто поговорить. Правда. Я не хочу причинить вам никаких хлопот, господин Мюллер.

— Ты меня знаешь!

— Разумеется. Все знают Ричарда Мюллера. Я имею в виду, вы были героем Галактики, когда я ходил в школу. Мы писали сочинения о вас. Затем рефераты. Мы…

— Убирайся прочь! — вскрикнул Мюллер.

— …и Стивен Раулинс был моим отцом. Мы были знакомы, господин Мюллер.

Рука Мюллера с черным яблоком поднялась выше. Маленькое квадратное окошечко было обращено к нему. Раулинс вдруг вспомнил, как внезапно прервалась связь с роботом.

— Стивен Раулинс? — Рука Мюллера начала опускаться.

— Мой отец. — По левой ноге Раулинса стекал пот. Испаренный одеждой пот облаком висел у его плеч. Теперь он ощущал воздействие Мюллера заметно сильнее, словно бы за пару минут произошла настройка на нужную длину волны. Его залил поток муки, грусти, ощущение, что уютная лужайка превращается неожиданно в зияющую пасть.

— Я когда-то встречался с вами, — повторил Раулинс. — Вы тогда как раз вернулись с… сейчас, сейчас… вроде бы от 82-го Эридана, и были тогда сильно загорелым, чуть ли не обгоревшим… мне было, кажется, лет восемь, вы меня подняли и подбросили к потолку, только вы тогда не привыкли обратно к нормальной земной силе тяжести и подбросили меня слишком сильно, так что я стукнулся об потолок головой и расплакался, и вы дали мне, чтобы успокоить, бусинку, меняющую цвет…

Мюллер опустил руку. Яблоко исчезло в складках его комбинезона.

— Как же тебя звали? — произнес он сдавленным голосом. — Фред, Тед, Эд… Точно. Да. Эд. Эдвард Раулинс.

— Позже меня стали называть Недом. Так вы меня помните?

— Немножко. Твоего отца я помню значительно лучше. — Мюллер отвернулся и закашлялся. Затем сунул руку в карман и поднял голову к лучам заходящего солнца, свет странно замерцал на его лице, окрашивая его в ярко-оранжевый цвет. Потом он прогоняюще махнул пальцем: — Уходи, Нед! Передай своим приятелям, что я не желаю, чтобы они мне тут мешали. Я очень больной человек и хочу побыть один.

— Больной?

— Какое-то таинственное внутреннее загниение души. Послушай, Нед, ты чудный, симпатичный мальчик. Я от всего сердца люблю твоего отца, если ты не соврал мне, говоря, что он твой отец. И поэтому не хочу, чтобы ты был рядом со мной. Я сам об этом буду очень жалеть. Это не угроза, а просто констатация фактов. Уходи. Как можно дальше.

— Не уступай, — сказал Раулинсу Бордман. — Подойди поближе. Туда, где уже ощущается действие.

Раулинс сделал осторожный шаг вперед, думая о шаре в кармане Мюллера и видя в его глазах, что он человек явно не предрасположен к логичности в поступках. Расстояние между ними уменьшилось на десять процентов. Воздействие Мюллера чуть ли не удвоилось.

— Прошу вас, — произнес он, — не прогоняйте меня. У меня самые добрые намерения. Если бы отец смог узнать, что я вас видел и ничем не мог помочь вам, он бы мне этого не простил.

— Если бы? Если бы мог? Что с ним?

— Он мертв.

— Когда он умер? Где?

— Четыре года назад. На Ригеле XXII. Он настраивал сеть связи узкими пучками между планетами Ригеля. Произошла авария с усилителем. Фокусировка инвертировалась. Луч пришелся в него.

— Господи! Он же был еще молод!

— Через месяц ему исполнилось бы пятьдесят. Мы хотели сделать ему сюрприз на день рождения, навестив его на Ригеле и устроив шумное торжество. А вместо этого я полетел на Ригель один, чтобы доставить его тело на Землю.

Лицо Мюллера смягчилось. Мýка в глазах заметно уменьшилась. Губы стали менее напряженными. Так бывает, когда чужое горе временно отвлекает от собственного.

— Подойди еще ближе к нему, — приказал Бордман.

Еще один шаг; и сразу же, поскольку Мюллер вроде как заметил это, еще. И вдруг Раулинс ощутил жар, не настоящий, а психический, словно оказался возле раскаленной печи, в которой кипели эмоции. Он вздрогнул от испуга. Пока что он не очень верил в реальность того дара, которым гидряне наделили Ричарда Мюллера. Унаследованный от отца прагматизм не позволял ему верить в это. Разве может быть реально то, чего невозможно воспроизвести в лаборатории? Если нельзя простроить график, это нереально. Если нельзя нарисовать поясняющую схему, это нереально. Как можно переделать человеческое существо так, чтобы оно начало транслировать свои эмоции? Никакой электрический контур не сможет выполнять такую функцию. И все же Раулинс ощутил воздействие Мюллера.

— Что ты делаешь на Лемносе, парень? — спросил Мюллер.

— Я археолог. — Ложь вышла неловкой. — Это моя первая полевая экспедиция. Мы пытаемся подробно исследовать этот лабиринт.

— Но так получилось, что лабиринт является чьим-то домом. Вы в него вторглись.

Раулинс смутился.

— Скажи ему, что вы не знали, что тут кто-то есть, — подсказал Бордман.

— Мы не знали, что здесь есть кто-то, — сказал Раулинс. — Мы не могли этого знать.

— И послали сюда этих чертовых роботов, так? Но поскольку вы обнаружили, что здесь кто-то есть… кто-то, кого вы чертовски хорошо знаете, и он не желает принимать никаких гостей…

— Я вас не понимаю, — перебил его Раулинс. — Мы решили, что вам удалось выжить после аварии звездолета. Мы хотели оказать вам помощь.

«Как легко я это делаю!» — сказал он себе.

Мюллер нахмурился:

— Ты не знаешь, почему я здесь?

— Боюсь, что нет.

— Да, ты можешь и не знать. Ты был тогда слишком молод. Но другие… едва увидев мое лицо, они должны были понять. Почему они ничего тебе не сказали? Ваш робот передал мое изображение. Вы узнали, кто здесь. И они тебе ничего не сказали?

— Я действительно не понимаю…

— Подойди ближе! — грозно приказал Мюллер.

Раулинс двинулся вперед, уже не считая шагов. Внезапно он оказался лицом к лицу с Мюллером, перед его внушительной фигурой, нахмуренным лбом, пристально уставившимися злыми глазами. Ощутил, как огромная ладонь взяла его за запястье. Ошеломленный прикосновением, он покачнулся, и его затопило отчаяние, казалось, столь огромное, что способно было поглотить целые вселенные. Он постарался удержать равновесие.

— А теперь убирайся отсюда! — рявкнул Мюллер. — Ну, быстро! Вон отсюда! Прочь!

Раулинс не двинулся с места.

Мюллер выругался и тяжелой походкой вбежал в невысокое здание со стеклянными стенами и матовыми окнами, напоминающими незрячие глаза. Дверь за ним закрылась так, что на стене даже следа не осталось. Раулинс глубоко вдохнул, стараясь вернуть себе самообладание. Лоб его пульсировал, словно что-то пыталось вырваться на свободу.

— Оставайся на месте, — сказал Бордман. — Пусть у него пройдет приступ ярости. Все идет, как мы задумали.

3

Мюллер притаился за дверью. Пот катился по его телу. Его бил озноб. Он обхватил себя руками так крепко, что заныли ребра.

Он вовсе не собирался общаться так с незваным гостем.

Короткий разговор; грубое требование оставить его в покое; затем, если тот не захочет уходить, шар-уничтожитель. Так Мюллер задумал. Но не решился. Он говорил слишком долго и слишком много услышал. Сын Стивена Раулинса? Группа археологов? На парнишку, казалось, излучаемое им почти не воздействовало, разве что с очень близкого расстояния. Может, со временем это теряет силу?

Он взял себя в руки и попытался проанализировать собственную враждебность: «Откуда во мне страх? Почему я так стремлюсь к одиночеству? Ведь нет же причин, по которым мне следовало бояться людей с Земли: это они, а не я, страдают от моего присутствия». Понятно, что они должны отшатнуться от него. Но не было никакой причины для него уходить вот так, разве что какая-то парализующая застенчивость, закостенелая после девяти лет изоляции непреклонность. Неужели он дошел до любви к одиночеству самому по себе? Отшельник ли он по натуре? Его изначальным посылом было бегство сюда из уважения к своим собратьям, поскольку он не желал причинять им боль. Но этот парень был доброжелательным и услужливым. Зачем же было сбегать? С чего так грубо реагировать?

Мюллер медленно поднялся и открыл дверь. Вышел из дома. Ночь наступила с зимней быстротой; небо стало черным, и луны ожесточенно пылали на нем. Парень все еще стоял на площади, явно растерянный. От золотистого блеска самой яркой луны, Клотто, его кудрявые волосы словно искрились внутренним пламенем. Лицо его было очень бледным, скулы резко очерчены. Голубые глаза поблескивали как у человека, внезапно получившего пощечину.

Мюллер подошел, не решив, какую избрать тактику. Он ощущал себя заржавевшей машиной, запущенной после многих лет бездействия.

— Нед, — начал он. — Послушай, Нед, я хочу извиниться. Ты должен понять, что я не привык к людям. Непривычный… к… людям.

— Все в порядке, господин Мюллер. Я понимаю, что вам пришлось нелегко.

— Дик. Зови меня Дик. — Мюллер поднял обе руки и развел их, словно пытаясь поймать лунный свет. Ему вдруг стало ужасно холодно. Через площадь на стене прыгали и танцевали тени небольших животных. — Я полюбил свое одиночество. Можно научиться лелеять даже собственный рак, если окажешься в правильном расположении духа. Послушай, нужно, чтобы ты кое-то понял. Я прибыл сюда преднамеренно. Это не была авария корабля. Я выбрал такое место во Вселенной, где меня не должны были потревожить, и укрылся тут. Но, конечно, теперь заявились вы со своими роботами и нашли путь сюда.

— Если вы не хотите, чтобы я был здесь, я уйду! — сказал Раулинс.

— Наверное, так будет лучше для нас обоих. Нет. Подожди. Останься. Ты очень паршиво чувствуешь себя в моем присутствии?

— Неуютное ощущение, — сказал Раулинс. — Но не так плохо, как было… ну, не знаю… С такого расстояния мне просто печально.

— А знаешь почему? — спросил Мюллер. — Судя по тому, как ты это говоришь, думаю, да, Нед. Ты только притворяешься, будто не знаешь, что случилось со мной на бете Гидры IV.

Раулинс покраснел.

— Ну, я, пожалуй, немного припоминаю. Что-то изменили в вашем сознании?

— Именно. То, что ты чувствуешь, Нед, это моя проклятая душа, просачивающаяся в воздух. Ты улавливаешь нервные импульсы, излучающиеся прямо из моей макушки. Как, нравится тебе это? Попробуй подойди поближе… Хватит. — Раулинс остановился. — Вот, — сказал Мюллер, — теперь это сильнее. Получаешь хорошую дозу. А теперь вспомни, каково было, когда ты стоял совсем близко. Не очень-то приятно, да? С расстояния в десять метров это вполне терпимо. С расстояния в один метр это невыносимо. Можешь себе представить, что держишь в объятиях женщину, когда от тебя исходит такая ментальная вонь? Нельзя заниматься любовью с расстояния в десять метров. По крайней мере, я не могу. Присядем, Нед. Здесь безопасно. У меня есть детекторы на тот случай, если сюда забредет какая-нибудь мерзкая тварь, а ловушек тут никаких нет. Сядь.

Он первым опустился на гладкий молочно-белый камень, местный аналог мрамора, придающий всей площади весьма элегантный вид. После недолгого раздумья Раулинс уселся в позе лотоса в десяти метрах от него.

— Нед, — поинтересовался Мюллер, когда они сели, — сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— Женат?

Застенчивая улыбка.

— Нет, увы.

— А девушка у тебя есть?

— Была одна, контракт на внебрачную связь. Мы разошлись, когда я подписался на эту работу.

— В вашей экспедиции есть женщины?

— Только сексаторы, — ответил Раулинс.

— Так себе замена, правда, Нед?

— Не очень. Мы могли взять с собой нескольких женщин, но…

— Что — но?

— Это слишком опасно. Лабиринт…

— Сколько человек вы уже потеряли? — спросил Мюллер.

— Вроде бы пятерых. Хотел бы я познакомиться с существами, которые смогли построить такое. Наверное, лет пятьсот затрачено только на проектирование, чтобы все это получилось таким дьявольским…

— Больше, — сказал Мюллер. — Это был величайший созидательный триумф их расы. Их шедевр, их памятник. Должно быть, они гордись смертоносностью этого места. Оно суммировало всю суть их философии: убей чужого.

— Вы лишь предполагаете или нашли какие-то ключи к пониманию их культуры?

— Единственный ключ к пониманию их культуры, который у меня есть, — это то, что нас окружает. Но я специалист по психологии инопланетян, Нед. Я знаю об этом больше, чем любой другой человек, потому что я единственный, кто когда-либо сталкивался с инопланетной расой. Убей чужого — это закон Вселенной. А если не убьешь, то надо хотя бы как следует надавать…

— Но мы же не такие! — ужаснулся Раулинс. — Мы вовсе не враждебно настроены к вам…

— Чушь.

— Но…

— Если на одну из наших планет, — сказал Мюллер, — вдруг опустится чужой звездолет, мы поставим его на карантин, поместим экипаж за решетку и будем допрашивать их до тех пор, пока они не помрут. Все наши хорошие манеры произрастают из упадничества и самодовольства. Мы притворяемся, что слишком благородны, чтобы ненавидеть чужаков, но это вежливость из слабости. Возьмем, к примеру, гидрян. Некая влиятельная фракция в Совете Земли настаивала на том, чтобы, прежде чем мы вышлем к ним эмиссара для знакомства, рассеять слой облаков, которые окружают их планету, и дать им увидеть солнце…

— Ничего себе!

— Это предложение отклонили, а эмиссара, который туда отправился, гидряне приняли чересчур хорошо. Меня. — Неожиданно Мюллеру что-то пришло в голову. — Что-нибудь было между нами и гидрянами за последние девять лет? Были какие-нибудь контакты? Война?

— Ничего, — ответил Раулинс. — Мы держимся подальше от них.

— Ты мне говоришь правду или, может быть, вы избавили Вселенную от этих сукиных сынов? Господь свидетель, я не имел бы ничего против, хотя вовсе не их вина в том, что они сотворили со мной. Просто они отреагировали своим, типично ксенофобским способом. Нед, с ними не воевали?

— Нет. Клянусь, что нет.

Мюллер успокоился. Чуть погодя он сказал:

— Я не буду просить посвятить меня во все остальные новости. По сути, мне плевать на Землю. Долго вы собираетесь оставаться на Лемносе?

— Пока не знаем. Полагаю, несколько недель. Мы даже толком еще не начали исследовать лабиринт. И к тому же надо изучить большую территорию снаружи. Мы хотим основываться на данных, полученных более ранними археологами, и…

— И ты пробудешь здесь какое-то время. Твои коллеги тоже собираются навестить центр лабиринта?

Раулинс облизнул губы.

— Они послали меня вперед, чтобы я установил с вами деловые отношения. Конкретного плана у нас пока нет. Многое зависит от вас. Мы не хотим навязываться вам. Так что если вы не хотите, чтобы мы тут работали…

— Не хочу, — быстро сказал Мюллер. — Передай это своим коллегам. Лет через пятьдесят-шестьдесят, когда меня уже не будет в живых, пусть копаются. Но пока я здесь — не хочу, чтобы они меня беспокоили. Пусть работают во внешних четырех-пяти зонах. Но если кто-то из них войдет в зоны A, B или C, я убью его. Я вполне способен это сделать, Нед.

— А что насчет меня… я могу приходить?

— Время от времени. Не могу предсказать свое настроение. Если тебе захочется поболтать со мной, приходи, попробуй, но если я при этом скажу: «Нед, убирайся к дьяволу!» — немедленно уходи. Ясно?

Раулинс радостно улыбнулся:

— Ясно!

Он встал с мостовой. Мюллер, не желая, чтобы кто-то стоял над ним, тоже поднялся. Раулинс сделал несколько шагов к нему.

— Куда это ты собрался?

— Ненавижу разговаривать издалека, кричать друг другу. Могу я подойти к тебе немного поближе?

Заподозрив неладное, Мюллер спросил:

— Ты не какой-нибудь там мазохист?

— Извини, нет.

— Ну, а я не имею склонности к садизму. И предпочитаю, чтобы ты не приближался.

— Это вовсе не так уж и неприятно, Дик.

— Ты лжешь. Ты не переносишь этого воздействия так же, как и все остальные. Я словно прокаженный, и, если тебе это нравится, приятель, мне тебя жаль, но не подходи ближе. Мне неприятно видеть, как другие страдают из-за меня.

Раулинс остановился:

— Как скажешь. Послушайте, Дик, я не хочу причинить вам неудобства. Просто пытаюсь быть дружелюбным и готов помочь, чем смогу. Если вы от моих действий чувствуете себя как-то неловко, скажите, и я постараюсь действовать по-другому. Мне совершенно незачем осложнять вам тут жизнь.

— Звучит весьма запутанно, парень. Чего ты, собственно, хочешь от меня?

— Ничего.

— Так почему бы тебе не оставить меня в покое?

— Вы человек, и вы уже давно здесь в одиночестве. Мой естественный порыв — предложить вам дружеское общение. Или это звучит слишком глупо?

Мюллер пожал плечами.

— Я плохо гожусь для общения, — сказал он. — Возможно, лучше, если ты со своими естественными христианскими порывами пойдешь куда подальше. Ты ничем не сможешь помочь мне, Нед. Только разбередишь рану, напоминая о том, что мне больше недоступно. — Мюллер, напрягшись, смотрел мимо Раулинса на скачущие по стенам тени животных. Он уже проголодался, и сейчас как раз было время охоты за ужином. Он грубо закончил: — Парень, похоже, мое терпение подходит к концу. Тебе пора убираться.

— Хорошо. Но я могу вернуться завтра?

— Возможно. Возможно.

Парень простодушно улыбнулся:

— Спасибо, что позволили мне поговорить с вами, Дик. Я вернусь.

4

В неспокойном свете лун Раулинс выбрался из зоны A. Голос мозга корабля вел его назад тем же самым путем, а порой, в самых безопасных местах, в этот канал вторгался голос Бордмана.

— Хорошо начал, — говорил Бордман. — Это большой плюс, что он вообще тебя терпит. Как себя чувствуешь?

— Паршиво, Чарльз.

— Потому что был к нему близко?

— Потому что поступаю как свинья.

— Не стоит об этом, Нед. Если мне придется читать тебе нотации всякий раз, когда ты туда отправляешься…

— Свое задание я выполню, — сказал Раулинс. — Но это не значит, что мне оно нравится.

Он осторожно перешагнул через подпружиненный каменный блок, который скинет его в пропасть, если неправильно перенести свой вес. Какой-то некрупный, невероятно зубастый зверек фыркнул в этот момент, словно смеялся над ним. Сразу за этим каменным блоком он ткнул стену в нужном месте, и открылся проход в зону B. Глянув наверх, на притолоку прохода, он заметил углубление, в котором, несомненно, было что-то для визуального наблюдения, и улыбнулся в его сторону на случай, если Мюллер следит за его уходом.

Теперь он понимал, почему Мюллер решил изолироваться от мира. В подобных обстоятельствах он сам мог бы поступить точно так же. Мюллер из-за гидрян получил духовное увечье, причем в эпоху, когда любое увечье воспринимается как достойный сожаления пережиток прошлого. Отсутствие конечностей, глаза или носа считалось эстетическим преступлением, но эти недостатки несложно исправить, хотя бы из беспокойства о ближних. Демонстрировать свои недостатки обществу безусловно антисоциальный поступок.

Однако никакой пластический хирург не сможет исправить уродство Мюллера. Такому оставалось лишь изолироваться от общества. Кто-нибудь послабее избрал бы смерть; Мюллер предпочел изгнание.

Раулинса все еще чуть трясло от недолгого прямого контакта с Мюллером. Ведь он чуть ли не минуту ощущал воздействие неприкрытых, обнаженных эмоций, действующих без слов. Поток их, бьющий из глубин человеческой души, действовал почти болезненно и вызывал подавленность.

То, чем одарили его гидряне, не вполне относилось к телепатии. Мюллер не мог «читать» мысли или передавать свои мысли другим. Из него бил неконтролируемый гейзер темных сторон его личности; бурный поток пронзительной безысходности, река горести, грусти и печали, все душевные нечистоты. Он не мог удержать этого в себе. И в ту минуту, длинную, как вечность, Раулинса словно бы окунуло в это; а до того и после он ощущал просто общее смутное беспокойство.

Он мог сформировать свое собственное восприятие этого потока. Горести Мюллера не были присущи лишь ему одному, он транслировал всего лишь осознание тех кар, какие изобрел Космос для живущих в нем. В те мгновения Раулинс ощущал себя настроенным на каждый из диссонансов мироздания: упущенные возможности, растоптанная любовь, поспешные слова, несправедливые горести, голод, жадность, похоть, острый нож зависти, яд разочарований, смертоносные клыки времени, гибель на зиму крохотных насекомых, слезы всего незначительного. В те мгновения он познал старость, утраты, бессилие, ярость, беспомощность, одиночество, отчаяние, презрение к себе и безумие. Это был беззвучный рев гнева мироздания.

«Неужели все мы таковы, — поразился он. — И то же самое излучаем и я, и Бордман, и моя мать, и та девушка, которую я любил когда-то? Неужели все мы, блуждая по миру, издаем такие же сигналы, хотя и неспособны воспринимать волны такой частоты? Тогда слава Господу, что неспособны. Слушать эту песню было невероятно болезненно».

— Очнись, Нед, — сказал Бордман. — Перестань предаваться печальным размышлениям и следи за тем, чтобы тебя что-либо не убило. Ты уже почти в зоне C.

— Чарльз, что ты чувствовал, когда был рядом с Мюллером после его возвращения с беты Гидры?

— Об этом поговорим позже.

— Ты чувствовал себя так, словно внезапно понял, что такое человеческие существа?

— Я же сказал — поговорим позже…

— Позволь мне высказать то, что хочется, Чарльз. Мне сейчас ничего не угрожает. Я только что заглянул в душу человека, и меня это потрясло. Но… послушай, Чарльз… на самом деле он не такой. Он хороший человек. То, что он излучает, всего лишь фон. Какая-то мерзость, не говорящая ничего о Дике Мюллере. Что-то, чего мы не должны слышать… совсем не то, что должно бы излучаться, как если навести чувствительный микрофон на далекие звезды и вывернуть усилитель на максимум: услышишь какие-то завывания, и можно тогда решить, что даже от самой прекрасной звезды доносятся гнусные вопли, но это всего лишь отклик усилителя, не имеющий ничего общего с природой самой звезды, это… это…

— Нед?

— Прости, Чарльз!

— Возвращайся в лагерь. Никто не спорит, что Дик — прекрасный человек. Именно поэтому он нам и нужен. И ты нам тоже нужен, так что заткнись наконец и следи за окружающим. Будь осторожнее! Спокойнее. Спокойнее. Спокойнее. Что это за зверюга там слева? Прибавь шаг, Нед. Но сохраняй спокойствие. Да, именно так, сынок! Сохраняй спокойствие.

Глава восьмая

Когда они снова встретились на следующее утро, оба чувствовали себя свободнее. Раулинс, выспавшийся и отдохнувший после ночи в лагере с металлической сеточкой генератора сна на голове, отправился в сердце лабиринта и нашел Мюллера у высокого пилона на краю обширной центральной площади.

— Как ты думаешь, что это? — начал разговор Мюллер, едва заметив его появление. — Такой стоит здесь на каждом из восьми углов площади. Я уже много лет слежу за ними. Они поворачиваются. Вот, посмотри. — Он указал на один из боков пилона. Раулинс подошел ближе и с расстояния метров десять начал ощущать воздействие Мюллера. Однако он пересилил себя и подошел поближе. Вчера он держался от него дальше, за исключением того леденящего душу момента, когда Мюллер схватил его и притянул к себе. — Видишь это? — спросил Мюллер, постукивая по пилону.

— Какой-то знак.

— У меня ушло чуть ли не шесть месяцев на то, чтобы нацарапать его. Я использовал кристаллический обломок вон от той стены. Скреб каждый день час или два, пока не получилась заметная отметина. Я наблюдаю за ней. За местный год пилон совершает один полный оборот. То есть они вращаются. Это невозможно увидеть, но вращаются. Это что-то вроде календаря.

— А они… а ты можешь… а ты когда-нибудь…

— В твоих словах нет смысла, парень.

— Простите. — Раулинс отступил на пару шагов, стараясь не показывать, что близость Миллера плохо влияет на него. Он был ошеломлен, растерян. В пяти метрах ему стало несколько легче, но все равно приходилось прилагать усилия, убеждая себя, что скоро привыкнет.

— О чем ты спрашивал?

— Вы наблюдаете только за этим пилоном?

— Я сделал знаки еще на паре. Не сомневаюсь, что они все вращаются. Однако механизм для этого я не обнаружил. Под этим городом скрывается какой-то фантастический мозг. Ему миллионы лет, но он все еще работает. Возможно, какой-то жидкий металл, в котором плавают элементы примитивного сознания. Он поворачивает эти пилоны, следит за водопроводом, очищает улицы.

— И управляет ловушками.

— И управляет ловушками, — согласился Мюллер. — Но мне не удалось найти никаких его признаков. Я пытался вести тут раскопки, но везде находил только почву. Может быть, вы, сукины дети, археологи, сможете найти мозг этого города? А? Есть какие-нибудь наметки?

— Вроде бы никаких, — сказал Раулинс.

— Ты говоришь без особой уверенности.

— Потому что не знаю. Я не принимал участия в работах на территории лабиринта. — Раулинс застенчиво улыбнулся. И тут же услышал упрек со стороны Бордмана, заметившего по их каналу связи, что Мюллер скоро поймет: застенчивая улыбка, как правило, предвещает грядущую ложь. — Я работал в основном снаружи, — объяснил он Мюллеру, — координировал проникновение в лабиринт. А потом, когда вошел, то направился прямо сюда. Так что я не знаю, что наоткрывали тут другие. Если вообще что-то открыли.

— Они собираются вести раскопки на улицах? — спросил Мюллер.

— Не думаю. Мы на самом деле редко копаем. У нас есть специальные сканеры, сенсорные устройства и зондирующие лучи. — Вдохновившись этой импровизацией, он понесся сломя голову дальше: — Разумеется, когда-то археология несла разрушения. Чтобы узнать, что под пирамидой, приходилось пирамиду разбирать. Но сейчас многое можно сделать автоматами. Это, по сути, совсем новый подход — заглядывать под землю без ведения раскопок, сохраняя тем самым памятники прошлого…

— На одной из планет эпсилон Индейца, — сказал Мюллер, — каких-то пятнадцать лет назад группа археологов полностью разобрала древний погребальный павильон неизвестного происхождения, а затем обнаружила, что не может восстановить это сооружение, поскольку никто не понимает структурную композицию этого здания. Они попытались сложить его заново, он развалился и оказался полностью потерян для нас. Спустя несколько месяцев мне довелось увидеть эти руины. Разумеется, тебе этот случай известен.

Раулинс истории этой не знал. Покраснев, он сказал:

— Ну… в любой области всегда бывают неудачники…

— Надеюсь, здесь их нет. Не хочу, чтобы лабиринт повредили. Впрочем, возможностей для этого будет немного. Лабиринт превосходно защищает себя. — Мюллер неторопливо отошел от пилона. Раулинс почувствовал себя лучше, когда расстояние между ними увеличилось, но Бордман приказал ему пойти за Мюллером. Тактика преодоления недоверчивости Мюллера заключалась в долговременном пребывании в его эмоциональном поле. Не оглядываясь, Мюллер сказал словно бы самому себе:

— Клетки опять закрыты.

— Клетки?

— Посмотри вон туда… на ту улицу, что отходит от площади.

Раулинс увидел в стене здания нишу. Вдоль нее прямо из мостовой вырастали несколько десятков прутьев из белого металла, постепенно изгибающихся и упирающихся в стену на высоте примерно четырех метров, образуя нечто вроде клетки. Дальше по улице он приметил еще такую же клетку.

— Всего их двадцать, — сказал Мюллер, — расположены симметрично на улицах, отходящих от площади. Трижды за то время, пока я здесь, клетки открывались. Прутья как-то уходят в тротуар и исчезают. Третий раз случился позапрошлой ночью. Я никогда не видел самого процесса открытия или закрытия и на этот раз тоже проворонил.

— Для чего, как вы думаете, нужны эти клетки? — поинтересовался Раулинс.

— Чтобы держать в них опасных зверей. Или же плененных врагов. Для чего же еще могут быть нужны клетки?

— И если они открывались сейчас…

— Город все еще пытается заботиться о своих жителях. В наружные зоны проникли враги. Вот клетки и наготове на тот случай, если кто-то из врагов будет пойман.

— Имеете в виду нас?

— Да. Врагов, — в глазах Мюллера неожиданно блеснула параноидальная ярость; вызывало тревогу то, как легко он перешел от логических рассуждений к этому холодному пламени. — Хомо сапиенс! Самый опасный, самый безжалостный и самый презренный зверь во Вселенной!

— Вы говорите так, будто сами в это верите.

— Верю.

— Да ну ладно, — сказал Раулинс. — Вы же всю свою жизнь посвятили служению человечеству. Не может быть, чтобы вы верили в такое…

— Всю свою жизнь, — медленно произнес Мюллер, — я посвятил служению на благо Ричарда Мюллера. — Он повернулся к Раулинсу. Их разделяло метров шесть-семь. Его воздействие казалось почти таким же сильным, как если бы они стояли лицом к лицу. — О человечестве я заботился гораздо меньше, чем ты думаешь, парень, — продолжил он. — Я видел звезды и хотел владеть ими. Я стремился достичь состояния божества. Одного мира мне казалось мало. Я жаждал обладать всеми мирами. Поэтому я выбрал себе карьеру, сделавшую звезды доступными для меня. Я тысячу раз был перед лицом смерти. Я оказывался в фантастических перепадах температуры. Я потерял легкие от дыхания экзотическими газами, так что пришлось отрастить их заново. Я ел мерзости, один рассказ о которых вызывает тошноту. А детишки, такие, как ты, обожали меня и писали рефераты о моей самоотверженности в труде на благо человечества, о моих неустанных поисках знаний. Позволь же сказать об этом прямо. Во мне не больше самоотверженности, чем в Колумбе, Магеллане или Марко Поло. Они были великими путешественниками, конечно же, но искали они при этом жирную прибыль. Прибыль же, которой добивался я, — все вокруг. Я хотел сделаться стокилометрового роста. Хотел, чтобы памятники мне из золота были установлены на тысячах планет. Знаешь, как в стихах: «Слава — вот наши шпоры… последняя слабость утонченного ума». Мильтон. Ты знаешь о древних греках? Когда человек забирается слишком высоко, боги сбрасывают его вниз. Это называется высокомерие. Я познакомился с этим фатальным образом. Когда я сквозь облака спускался к гидрянам, я ощущал себя богом. Господи, да я и был богом. Улетая оттуда, я снова поднялся в те же облака. Для гидрян я бог, это уже точно. Я думал тогда: я останусь в их мифах, они будут рассказывать обо мне легенды. Искалеченный бог. Бог-мученик. Существо, спустившееся к ним и доставлявшее им столько неловкости, что пришлось его исправить… Но…

— Та клетка…

— Позволь мне закончить! — рявкнул Мюллер. — Видишь ли, правда в том, в действительности я был не богом, а всего лишь паршивым смертным существом, одержимым иллюзией божественности, и настоящие боги позаботились, чтобы я выучил этот урок. Это они сочли необходимым напомнить мне, что под пластиковым комбинезоном скрывается волосатый скот. Что внутри этого черепа всего лишь звериный мозг. Поэтому и устроили так, да, гидряне как-то хитроумно воздействовали на мой мозг — один из их фирменных приемов, полагаю. Уж не знаю, разозлились ли гидряне и просто постарались избавить меня от врожденного, по их мнению, порока, то есть неумения проявлять чувства. Чужаки. Именно так мы их воспринимаем. И они сделали это небольшое исправление. А потом я вернулся на Землю. Герой и прокаженный в одном лице. Приблизься ко мне, и тебя стошнит. Почему? Да потому, что то, что бьет из меня, напоминает каждому, что он тоже животное. И в результате мы лишь несемся сломя голову по нашему порочному кругу. Любой начинает ненавидеть меня, поскольку, побыв рядом, многое узнает о своей собственной душе. А я ненавижу всех, поскольку знаю, почему они должны сторониться меня. Видишь ли, я разносчик заразы, и имя этой заразы — правда. Послание, которое я несу, заключается в том, что залогом человеческого счастья служит плотность черепной коробки. Потому что, если бы люди обладали хоть зачатками телепатии, хотя бы той невербальной способностью, которой я обладаю, они попросту не смогли бы находиться в обществе друг друга. Существование человеческого общества сделалось бы невозможным. А гидряне способны проникать в сознание друг друга, и это, судя по всему, доставляет им удовольствие. Но мы на это не способны. Вот почему я утверждаю, что человек — самый презренный зверь во Вселенной. Он не способен переносить даже своих ближних, если их души открыты друг другу!

— Та клетка вроде бы открывается, — сказал Раулинс.

— Что? Это надо увидеть.

Мюллер опрометью кинулся туда. Раулинс не успел быстро убраться с его пути и испытал мгновенный удар его воздействия. На этот раз оказалось не так болезненно. Перед ним встали образы осени: засыхающие листья, вянущие цветы, пыль от порывов ветра, ранние сумерки. Скорее сожаление, чем тоска от кратковременности жизни и неизбежности омертвления. Тем временем Мюллер, забыв обо всем, разглядывал алебастровые прутья клетки.

— Ушли еще на несколько сантиметров. Почему ты не сказал мне сразу?

— Я пытался сказать это раньше. Но вы меня не слушали.

— О да. Эти мои чертовы монологи! — Мюллер усмехнулся. — Нед, я ждал много лет, чтобы увидеть это. Эта клетка действительно открывается. Смотри, как плавно ускользают прутья в мостовую. Это очень странно, Нед. Прежде клетки ни разу не открывались дважды в год, а тут второй раз за одну неделю…

— Может быть, вы просто не замечали этого, — предположил Раулинс. — Может быть, такое происходило, пока вы спали…

— Сомневаюсь в этом. Но вот — наконец!

— Как вы думаете, почему они открываются именно сейчас?

— Сейчас здесь враги, — сказал Мюллер. — Меня город уже принимает за своего. Я здесь уже давно. Должно быть, он попытается загнать в клетку тебя. Врага. Человека.

Клетка открылась полностью. Не осталось ни следа от прутьев, разве что на тротуаре ряд небольших отверстий.

— Вы пробовали помещать что-либо в клетку? — спросил Раулинс. — Какое-нибудь животное?

— Конечно. В одну из них затащил большого мертвого зверя. Клетка не закрылась. Затем я поймал несколько небольших зверьков. Никакой реакции. — Мюллер нахмурил брови. — Я даже думал сам зайти внутрь, чтобы проверить, закроется ли клетка автоматически, почувствовав живого человека. Но когда ты один, то такой эксперимент не поставишь. — Он помолчал немного. — Нед, не поможешь ли ты мне прямо сейчас в небольшом эксперименте?

У Раулинса перехватило дыхание. Показалось, что разреженный воздух ожигает его легкие. Мюллер спокойно продолжил:

— Просто зайди внутрь и постой там пару минут. Посмотрим, закроется ли клетка, чтобы пленить тебя. Это стоит проверить.

— А если она закроется? — поинтересовался Раулинс, отказываясь воспринимать его слова всерьез. — Вам известно, как вызволить меня оттуда?

— У меня есть кое-какое оружие. И мы всегда можем вынести взрывом эту решетку.

— Это будет вандализмом. Вы сами предупреждали меня, чтобы я ничего здесь не разрушал.

— Иногда приходится уничтожать, чтобы обрести знание. Ну же, Нед. Зайди в эту клетку!

Голос Мюллера стал спокойным и слегка жутким. Он стоял в странном настороженном полуприсяде, руки по бокам, кончики пальцев поджаты. «Словно он собирается сам бросить меня в клетку», — подумал Раулинс.

— Сделай, как он говорит, Нед, — тихо сказал ему на ухо Бордман. — Войди в клетку. Покажи, что ты ему доверяешь.

«Ему-то доверяю, — сказал сам себе Раулинс, — а вот этой клетке — нет».

Воображение неприятно подсказывало, как в клетке, едва прутья встанут на месте, провалится пол и он рухнет прямо в чан с кислотой или в море огня. В утилизационную яму для плененных врагов. Где взять уверенности, что это не так?

— Сделай это, Нед, — прошептал Бордман.

Это был великолепный и совершенно безумный поступок. Раулинс перешагнул через ряд отверстий и развернулся спиной к стене. Почти немедленно прутья выскользнули из своих гнезд и плавно сомкнулись со стеной над его головой. Пол остался незыблемым. В него не ударил никакой смертоносный луч. Худшие опасения не оправдались, но он стал узником.

— Ух ты! — сказал Мюллер. — Скорее всего, клетка реагирует на интеллект. Когда я пробовал с животными, ничего не получилось. Ни с мертвыми, ни с живыми. Что об этом думаешь, Нед?

— Рад, что помог вам в ваших изысканиях. Но буду рад еще больше, если вы выпустите меня отсюда.

— Я не могу управлять этими прутьями.

— Но вы говорили, что можете их взорвать.

— Зачем так сразу переходить к разрушению? Подождем с этим, ладно? Может быть, прутья сами опустятся. Ты там в полной безопасности. Я принесу тебе что-нибудь перекусить, если хочешь. А твои коллеги не переполошатся, если ты не вернешься до наступления сумерек?

— Я им сообщу, — мрачно сказал Раулинс. — Однако надеюсь, что к вечеру я отсюда выберусь.

— Сохраняй спокойствие, — посоветовал Бордман. — Если понадобится, мы сами сможем вытащить тебя оттуда. Лучше потакать Мюллеру во всем, пока вы не достигнете настоящего взаимопонимания. Если ты меня слышишь, коснись правой рукой подбородка.

Раулинс коснулся подбородка правой рукой.

— Ты поступил довольно смело, Нед, — сказал Мюллер. — Или глупо. Порой я не уверен, есть ли между этим разница. Но в любом случае благодарен тебе. Мне требовалось знать, как обстоит дело с этими клетками.

— Рад был помочь вам. Как видите, люди не такие уж чудовища.

— Сознательно — нет. Мерзка лишь гниль в глубине их естества. Позволь напомнить тебе. — Мюллер подошел к клетке и ухватился руками за гладкие прутья, белые, как кость. Раулинс почувствовал, как его воздействие усилилось. — Вот что у нас под черепной коробкой. Сам я, разумеется, не способен ощутить этого. Разве что экстраполирую реакцию окружающих. Это, должно быть, отвратительно.

— Думаю, к этому можно привыкнуть, — сказал Раулинс. И уселся на полу клетки по-турецки. — Вернувшись на Землю с беты Гидры IV, вы не пытались как-то избавиться от этого?

— Я беседовал с разными специалистами по коррекциям организма. Никто не смог разобраться, какие перемены произошли в моих нервных связях, и поэтому не понимали, как это исправить. Мило, правда?

— Как долго вы пробыли на Земле?

— Несколько месяцев. Достаточно долго, чтобы убедиться, что все мои знакомые зеленеют, стоит им ко мне приблизиться. Я закипал от отвращения к себе, чуть ли не ревел от жалости к себе, что примерно одно и то же. Хотел даже покончить с собой, дабы избавить мир от этой напасти.

— В это не верю, — сказал Раулинс. — Некоторые люди попросту неспособны на самоубийство, и вы из таких.

— Благодарю, но как раз так я об этом и узнал. И позволь заметить, что я пока жив. Сперва я попробовал самые необычные из наркотиков, потом начал пить, затем принялся отыскивать разнообразнейшие опасности. Но все же так и остался жив. Затем в течение одного месяца лечился по очереди в четырех психиатрических клиниках, и мне пришлось носить свинцовый шлем с мягкой прокладкой, чтобы задерживать излучение мысли. Но это оказалось примерно то же самое, что пытаться ловить ведром нейтроны. Я вызвал панику в лицензированном публичном доме на Венере. Все девицы выскочили на улицу голышом, едва почувствовали меня. — Мюллер сплюнул. — Знаешь, я всегда спокойно относился и к наличию компании, и к ее отсутствию. Находясь среди людей, я бывал добродушным, сердечным, проявлял дружеские чувства. Не таким милым паинькой, как ты, чрезмерно тактичным и вежливым… но находил общий язык с людьми, болтал с ними, развлекался. В общем, вполне ладил. А затем отправлялся в путешествие года на полтора, никого не видел, ни с кем не разговаривал, и это тоже было хорошо. Лишь тогда, когда я навсегда отрезал себя от человечества, я понял, что все-таки нуждался в нем. Но теперь с этим покончено. Я подавил в себе эту тягу, парень. И смогу провести в одиночестве хоть сто лет, не тоскуя по живой душе. Я настроился видеть человечество таким же, каким оно видит меня, — отвратительное, мерзкое, вызывающее неприязнь изувеченное создание, которого лучше посторониться. К черту всех вас! Я никому из вас ничего не должен, в том числе и любить вас. У меня нет никаких обязанностей перед вами. Я могу оставить тебя здесь, чтобы ты сгнил в этой клетке, Нед, и ни разу не испытаю укоров совести по этому поводу. Смогу приходить сюда дважды в день и улыбаться твоему черепу. Вовсе не потому, что я ненавижу тебя лично или же всю галактику, полную тебе подобных. Просто-напросто я тебя презираю. Ты для меня — ничто. Меньше, чем ничто. Горстка грязи. Вот теперь я знаю тебя, а ты знаешь меня.

— Вы говорите так, будто принадлежите к другой расе, — удивленно заметил Раулинс.

— Нет, я принадлежу к человеческой расе. Я даже в большей степени человек, чем вы все, потому что я единственный, кто не может скрыть свою принадлежность к людям. Ты чувствуешь? Ощущаешь эту гадость? То, что исходит от меня, оно есть и в тебе. Слетай к гидрянам, они помогут тебе не скрывать это в себе, и тогда от тебя люди начнут разбегаться так же, как это было со мной. Я свидетельствую от имени всего человечества. Я говорю правду. Я тот мозг, что оказался не скрытым под костями и кожей, парень. Я скрываемые внутренности. Я те отходы существования, которых мы предпочитаем не признавать, и прочие звериные атрибуты — похоть, жадность, ненависть, зависть. Я тот, кто ощущал себя богом. Был высокомерным. Мне дали понять, кто я на самом деле.

— Почему, — спокойно спросил Раулинс, — вы решили прилететь на Лемнос?

— Эту идею подсказал мне некто Чарльз Бордман. — Раулинс вздрогнул от неожиданности, когда прозвучало это имя. — Знаешь его? — спросил Мюллер.

— Ну да. Конечно. Он… он крупная фигура в правительстве.

— Про него можно и так сказать. Именно Чарльз Бордман отправил меня на бету Гидры IV. О, он вовсе не обманывал меня, ему не пришлось прибегать ни к какому из своих скользких способов. Он прекрасно знал, что я собой представляю. И просто-напросто сыграл на моем честолюбии. Есть планета с чужаками, сказал он мне, и мы хотим, чтобы там появился человек. Возможно, это самоубийственная миссия, но это будет первый контакт человечества с иным разумным видом, и не возьмешься ли ты за это? Разумеется, я взялся. Он знал, что я не смогу отказаться от такого предложения. А потом, когда я вернулся в этом своем состоянии, он старался избегать меня — то ли из-за того, что не мог вынести моего воздействия, то ли из-за чувства вины. Наконец я подловил его и сказал: «Посмотри на меня, Чарльз, вот каким я стал. Посоветуй, куда мне отправиться и чем заняться». Я подошел к нему почти вплотную. Как мы сейчас. И лицо его изменило цвет, ему пришлось принять таблетки. Я видел тошноту в его глазах. И тогда он напомнил мне о лабиринте Лемноса.

— Зачем?

— Он предложил его в качестве места, где я могу укрыться. Не знаю, был ли он при этом добр или жесток. Возможно, он предполагал, что лабиринт убьет меня по дороге — и это будет вполне достойная для меня смерть. В любом случае лучшая, чем глотнуть плотерастворитель и стечь в канализацию. Но я, разумеется, сказал ему, что даже и не подумаю лететь на Лемнос. Я хотел замести следы за собой. Я разыграл гнев, накричал, что последнее, на что я когда-либо решусь, это прилететь сюда. Потом провел месяц, шатаясь по притонам Подземного Нового Орлеана, а когда вынырнул снова на поверхность, то взял корабль и прилетел сюда. При этом применил максимум отвлекающих штучек, чтобы никто не сообразил, куда именно я отправился. Бордман был прав. Это оказалось самое подходящее место.

— Но как, — спросил Раулинс, — вам удалось добраться до центра лабиринта?

— Мне просто не повезло.

— Не повезло?

— Я мечтал погибнуть в лучах славы, — сказал Мюллер. — Мне было все равно, выживу я или нет, проходя через лабиринт. Я просто вошел в него и направился к центру.

— Мне в это трудно поверить.

— Твое дело, но примерно так это и было. Беда в том, Нед, что я из тех людей, которые выживают. Это какое-то природное качество, возможно, даже что-то сверхъестественное. У меня необычно быстрые рефлексы. У меня есть, как говорят, шестое чувство. А кроме того, очень развито стремление остаться в живых. В дополнение к этому я прихватил детекторы массы и кое-какое полезное оборудование. Так что, войдя в лабиринт, едва заприметив поблизости трупы, я начинал внимательно приглядываться, а когда чувствовал, что глаза начинают меня подводить, останавливался и делал передышку. Я предполагал, что, скорее всего, погибну в зоне H. Но судьба решила иначе, я умудрился пройти там, где никому другому это не удавалось, — возможно, именно потому, что мне было все равно. Я шел без страха, не было скованности. Я пробирался как кошка, реагировал на все моментально и в итоге, к моему величайшему разочарованию, преодолел все опасности лабиринта и оказался вот тут.

— После этого вы когда-нибудь выходили наружу?

— Нет. Иногда прогуливаюсь до зоны E, где сейчас твои коллеги. Дважды я побывал в зоне F. Но в основном остаюсь в трех внутренних зонах. Здесь я совсем неплохо устроился. У меня есть ионизационный шкаф, чтобы хранить запасы мяса, и целое здание, используемое мною как библиотека, уютный уголок для сексатора и студия, где я делаю чучела из животных. Еще я много охочусь. И изучаю лабиринт, пытаясь разобраться в его функционировании. Я надиктовал уже несколько мемокубиков о своих находках. Ручаюсь, что вы, археологи, с радостью до всего этого дорвались бы.

— Наверняка в них много полезной информации, — согласился Раулинс.

— Не сомневаюсь. Так что я лучше уничтожу их, чем позволю кому-то из вас их увидеть. Еще не проголодался, парень?

— Немного.

— Не уходи. Я принесу тебе обед.

Размашистым шагом Мюллер ушел в сторону ближайших домов и скрылся.

— Это страшно, Чарльз, — негромко произнес Раулинс. — Он явно не в своем уме.

— Не уверен, — ответил Бордман. — Конечно, девять лет одиночества могут повлиять на уравновешенность человека, а Мюллер, когда я видел его в последний раз, стал уже не вполне уравновешенным. Но, скорее всего, он ведет с тобой какую-то игру — строит из себя психа, пытаясь понять, насколько можно на тебя положиться.

— А если он не притворяется?

— С точки зрения того, что нам от него нужно, не имеет ни малейшего значения, безумен он или нет. Возможно, безумие даже удобнее.

— Я не понимаю.

— Тебе и не надо понимать, — спокойно ответил Бордман. — Просто отдыхай, Нед. До сих пор ты все делал превосходно.

Мюллер вернулся, неся миску с мясом и изящную хрустальную емкость с водой.

— Лучшее, что я могу тебе предложить, — сказал он, просовывая мясо между прутьями. — Местная дичь. Ты же ешь обычную твердую пищу, верно?

— Да.

— В твоем возрасте так и следует делать. Сколько, ты говорил, тебе лет? Двадцать пять?

— Двадцать три.

— Это еще хуже.

Мюллер передал ему воду. Та имела приятный вкус или приятное отсутствие вкуса. Потом он молча сел рядом с клеткой и сам тоже стал есть. Раулинс заметил, что воздействие теперь уже не такое омерзительное, даже на расстоянии менее пяти метров. Наверное, к нему можно адаптироваться, подумал он. Если кому-то это очень нужно.

После продолжительного молчания он спросил:

— Можете ли вы в ближайшие дни выйти и познакомиться с моими товарищами?

— Исключено.

— Им очень хочется поговорить с вами.

— А меня беседа с ними совершенно не интересует. Я лучше поговорю с животными.

— Со мной же вы разговариваете, — заметил Раулинс.

— Это мне в диковинку. И поскольку твой отец был моим другом. И поскольку, как и подобает человеческим существам, ты вполне сносен. Но у меня нет ни малейшего желания оказаться среди толпы пялящихся на меня археологов.

— Тогда, может, вы встретитесь с двумя или тремя из них? — предложил Раулинс. — Хотя бы чтобы ощутить себя снова среди людей.

— Нет.

— Не понимаю, почему…

Мюллер прервал его:

— Подожди-ка! Зачем это мне ощущать себя снова среди людей?

Раулинс, смешавшись, ответил:

— Ну, ведь люди уже здесь. И это нехорошо — слишком изолироваться от них…

— Ты задумал какую-то хитрость? Ты хочешь одурачить меня и выманить из лабиринта? Ну давай, приятель, скажи, что ты задумал? Ради чего ты хочешь, чтобы я снова ощутил себя среди людей?

Раулинс замялся. Во время его неловкого молчания Бордман быстро заговорил, снабжая его подсказкой и недостающей хитростью. Раулинс выслушал его и постарался изо всех сил:

— Вы выставляете меня настоящим интриганом, Дик. Но клянусь, я не замышляю ничего дурного. Признаюсь, что немного подыгрывал вам, старался вас подразвлечь и подружиться с вами, и, пожалуй, стоит объяснить причину этого.

— Да уж, стоит.

— Ради наших археологических исследований. Мы можем провести на Лемносе лишь несколько недель. А вы тут уже… сколько, девять лет? Вы знаете об этом месте так много, Дик, что будет нечестно с вашей стороны не поделиться этим ни с кем. Так что я надеюсь, что вы как-то успокоитесь, подружитесь со мной, а потом, быть может, придете к остальным в зону E и поговорите с ними, ответите на их вопросы, объясните, что вы знаете о лабиринте…

— С моей стороны нечестно не поделиться?

— Ну да. Скрывать знания — это грех.

— А красиво со стороны людей называть меня нечистым и бежать от меня?

— Это совсем другое дело, — ответил Раулинс. — Оно выше всякой справедливости. Тут причина в вашем несчастье… которого вы не заслужили, и всем очень жаль, что такое несчастье случилось с вами, но вы же сами понимаете, что людям довольно трудно отрешенно относиться к вашему… вашему…

— Моему смраду, — закончил Мюллер. — Не беспокойся. Находиться рядом со мной тяжело. Поэтому я и предпочитаю не навязывать это твоим коллегам. Даже и не надейся, что я стану попивать с ними чай, разговаривать или вообще как-то контактировать. Я изолировал себя от человечества и останусь отшельником. А то, что я сделал для тебя исключение и позволил надоедать своим присутствием, не играет никакой роли. А кроме того, как я уже объяснял тебе и теперь напомню, что мое несчастье не было незаслуженным. Я заслужил его, поскольку сунул нос туда, куда не следовало заглядывать, и потому что полагал себя сверхчеловеком, раз уж могу заглядывать в такие места. Высокомерие. Я уже объяснял тебе это слово.

Бордман продолжал давать Раулинсу указания. Чувствуя кислый привкус лжи на языке, тот сказал:

— Я не могу сердиться на вас, Дик, за то, что вы так ожесточились. И все же мне кажется, что вы поступите некрасиво, если не поделитесь с нами информацией. Припомните ваши собственные исследования. Когда вы совершали посадку на какой-нибудь планете и там кто-нибудь знал что-то важное, что необходимо было знать и вам, разве вы не прилагали все усилия к тому, чтобы эту информацию получить… пусть даже тот человек имел свои личные проблемы, которые…

— Прошу прощения, — холодно возразил Мюллер, — но меня это действительно нисколько не волнует, — и ушел, оставив Раулинса в клетке с двумя кусками мяса и почти пустой емкостью.

Когда он скрылся, Бордман сказал:

— Какой он раздражительный, однако. Но я и не рассчитывал на проявления нежности. Ты до него почти пробился, Нед. Хитрость и наивность у тебя как раз в нужных пропорциях.

— И потому я сижу в клетке.

— Это не проблема. Мы пришлем робота, чтобы он тебя освободил, если клетка сама не откроется в ближайшее время.

— Мюллер отсюда не выйдет, — продолжал Раулинс. — Он полон ненависти. Она из него аж сочится. Нам не удастся склонить его к сотрудничеству. Я никогда не видел столько ненависти в одном человеке.

— Ты еще не знаешь, что такое настоящая ненависть, — заметил Бордман. — И он тоже не знает. Уверяю тебя, все идет хорошо. Конечно, еще не все гладко, но главное — что он вообще с тобой разговаривает. Он вовсе не стремится ненавидеть. Дай ему хоть полшанса на то, чтобы оттаять, и он это сделает.

— Когда вы пришлете робота?

— Попозже, — сказал Бордман. — Если будет необходимость.

Мюллер так и не вернулся. После полудня тучи стали плотнее и сделалось холоднее. Раулинс неловко съежился в клетке. Он пытался представить себе этот город в те времена, когда в нем бурлила жизнь, когда клетка служила для демонстрации созданий, пойманных в лабиринте. Мысленным взором он видел, как приходят сюда толпы жителей города, невысоких и плотных, покрытых густой, медного цвета шерстью, с зеленоватой кожей; они размахивают длинными руками, указывая на клетку. А в клетке извивается существо, напоминающее какого-то исполинского скорпиона, зрачки его полыхают, белые когти дерут мостовую, свирепый хвост только и ждет, чтобы кто-нибудь подошел поближе. В городе звучит агрессивная музыка. Непривычный по звучанию смех. Теплый мускусный запах строителей города. Дети плюют на существо в клетку. Слюна их подобна пламени. Яркий лунный свет, пляшущие тени. Пойманное в ловушку существо, отвратительное и злобное, чувствует себя здесь одиноким, его улей где-то далеко, на планете Альфекка или Маркаб, где его соплеменники передвигаются по сверкающим тоннелям. А тут дни напролет к нему приходят жители города, издеваются, дразнят. Создание в клетке уже видеть не может их хрупкие тела, сплетающиеся паучьи пальцы, плоские лица и уродливые клыки. И вот однажды пол в клетке проваливается, поскольку обитателям города наскучил пленник из чужого мира, и тот, яростно хлеща хвостом, сваливается в яму с торчащими ножами.

Настал вечер. Раулинс уже несколько часов не слышал голоса Бордмана. Мюллера же он не видел с полудня. По площади рыскали животные, в основном мелкие, но сплошь зубы и когти. А он сегодня пришел сюда безоружным. Но готов был растоптать любое из этих созданий, если оно сунется между прутьями клетки.

Он дрожал от холода, ему хотелось есть. Он высматривал в сумерках Мюллера. Все это уже перестало быть шуткой.

— Вы меня слышите? — обратился он к Бордману.

— Скоро мы тебя оттуда вызволим.

— Да? Но когда?

— Мы выслали робота, Нед.

— Роботу требуется не более четверти часа, чтобы добраться до меня. Эти зоны безопасны.

Бордман помолчал.

— Час назад Мюллер перехватил и уничтожил робота.

— Почему вы мне этого не сказали?

— Мы сейчас выслали сразу несколько, — сообщил Бордман. — Хотя бы одного из них Мюллер наверняка не уничтожит. Все в полном порядке, Нед. Тебе ничего не угрожает.

— Если только еще что-нибудь не случится, — пробормотал Раулинс. Он не стал продолжать этот разговор. Иззябший и голодный, он прислонился к стене и продолжил ждать. Понаблюдал, как на площади, метрах в ста от него, небольшой проворный зверь подкрался и убил гораздо более крупного зверя. Спустя минуту там начали сновать падальщики, выжирая куски окровавленного мяса. Он прислушался к звукам раздирания плоти. Его поле зрения было частично ограничено, и он вытягивал шею, высматривая робота, высланного ему на помощь. Но робота не было.

Он ощущал себя предназначенным для жертвоприношения, жертвой, приготовленной для убийства. Падальщики завершили свою работу. И тихо двинулись через площадь к нему — небольшие твари, по виду напоминающие ласку, с крупными, сужающимися вперед головами и кривоватыми лапами с желтыми, загибающимися внутрь когтями. Их глаза, красные зрачки в желтом обрамлении, посматривали на него с интересом, серьезно, задумчиво. Мордочки их были вымазаны густой багровой кровью.

Они приближались. Узкая морда просунулась между прутьями клетки. Раулинс пнул в нее ногой. Морда убралась. Но с левой стороны сунулся другой зверек. Потом появились еще три морды.

И вдруг эти твари все устремились в клетку.

Глава девятая

1

В лагере зоны F Бордман свил себе уютное гнездышко. Его старость делала подобное извинительным. Он никогда не был спартанцем, а уж на этот раз, отправившись в тяжелое и рискованное путешествие, прихватил с собой с Земли все, что могло доставить ему удовольствие. Роботы один за другим переносили его вещи с корабля. Он устроил себе жилище под молочно-белым куполом с отопительными панелями, светящимися занавесями, нейтрализаторами тяготения и даже с баром, полным напитков. Бренди и прочие вкусности были у него под рукой. Спал он на мягком надувном матрасе, укрываясь толстым красным одеялом, пронизанным нагревательными нитями. Он знал, что все прочие в лагере, хотя и вынуждены пользоваться гораздо меньшими удобствами, не питают к нему зла. Они понимали, что Чарльз Бордман должен жить в уюте, где бы он ни находился.

Вошел Гринфилд.

— Мы потеряли еще одного робота, — доложил он. — Так что во внутренних зонах их у нас осталось только три.

Бордман щелкнул запальной крышечкой на сигаре, затем втянул в себя дым, скрестил ноги, распрямил их, выдохнул, улыбнулся.

— Их Мюллер тоже выведет из строя?

— Боюсь, что так. Он знает все маршруты лучше нас. И держит их все под контролем.

— Хотя бы одного робота отправили таким путем, который мы не картографировали?

— Даже двух. Потеряли обоих.

— Гм-м. Надо бы выслать побольше роботов одновременно, тогда будет надежда, что хотя бы один проскользнет мимо Мюллера. Парнишка в клетке нервничает. Примите меры, хорошо? Мозг корабля подберет диверсионную тактику, если ему поручить это. Скажем, пусть выйдут сразу двадцать роботов.

— У нас их осталось всего три, — напомнил Гринфилд.

Бордман стиснул зубами сигару.

— Три тут, в лагере, или вообще?

— Три в лагере. Снаружи лабиринта их еще пять. Они уже начинают прохождение.

— Как такое допустили? Свяжись с Хостином. Пусть срочно изготовит новые. К утру в моем распоряжении должно быть пятьдесят роботов. Нет, восемьдесят. И все же, что за безнадежная глупость, Гринфилд!

— Именно так, сэр!

— Убирайся отсюда!

— Слушаюсь, сэр!

Бордман с раздражением затянулся сигарой. Затем набрал на баре заказ — превосходный густой и вязкий напиток, который делают отцы-пролептикалисты на планете Денеб XIII. Ситуация становилась все более тревожной. Он опрокинул в себя полстаканчика бренди, перевел дыхание, потом снова наполнил стаканчик. Он знал, что рискует потерять трезвый взгляд на вещи, а это — худший из грехов. Деликатность этой миссии уже начала несколько раздражать его. Все эти крохотные шажки, мизерные успехи, кропотливое приближение к цели и удаление от нее… Раулинс в клетке. Раулинс и его угрызения совести. Мюллер и его психопатическое мировоззрение. Крохотные зверюшки, обкусывающие твои пятки и поглядывающие на твое горло. Ловушки, устроенные этими демонами. И ожидающие где-то там существа из другой галактики, с огромными глазами-«тарелками», воспринимающими в радиодиапазоне, для которых даже Чарльз Бордман по разумности мало отличался от растения. Нависшая над всеми угроза. Он раздраженно потушил сигару о пепельницу и тут же с изумлением уставился на длинный окурок. Запальная крышечка срабатывает однократно. Он наклонился вперед, усилил инфракрасный луч комнатного нагревателя и старательно запыхтел, пока сигара не раскурилась. Затем с некоторым раздражением снова включил связь с Недом Раулинсом.

Он увидел на экране изогнутые прутья в свете лун и маленькие пушистые мордочки, ощетинившиеся зубами.

— Нед! — сказал он. — Это Чарльз. Мы отправили к тебе роботов, парень. Мы вызволим тебя из этой идиотской клетки через пять минут, слышишь, пять минут!

2

Раулинс был очень занят.

Выглядело это почти забавным. Зверьки все лезли и лезли, и казалось, что они никогда не иссякнут. Пробирались через решетку по двое и по трое сразу, ласки, хорьки, норки, горностаи и дьявол их разберет, что это за твари, — все с глазенками и зубастыми пастями. Но ведь это же были падальщики, а не охотники. Бог весть, что заставило их полезть в клетку. Они собирались вокруг Раулинса, терлись жестким мехом о его ноги, тянулись вдоль его ног лапками, терзая кожу коготками, кусали его лодыжки.

Он топтал их. Он быстро убедился, что удар тяжелым ботинком прямо за головой ломает им позвоночник. Очередную жертву он отфутболивал в угол клетки, где на нее сразу же кучей набрасывались остальные маленькие бестии. Каннибалы. Постепенно он выработал определенный ритм движений. Поднять ногу, топнуть, пнуть тело. Поднять ногу, топнуть, пнуть тело. Поднять ногу, топнуть, пнуть тело. Хруп. Хруп. Хруп.

И все же они кусали и царапали его.

Первые минут пять он действовал почти без передыха. Поднять ногу, топнуть, пнуть тело. При этом расправился по меньшей мере с двумя десятками из них. У дальней стены клетки образовалась уже гора маленьких трупиков, на которой копошились их живые товарищи, выискивая куски получше. Но наконец настал момент, когда все падальщики, находящиеся в клетке, были заняты своими павшими соратниками, и никто из них не ждал снаружи. Теперь он мог передохнуть. Он ухватился за прут и поднял левую ногу, чтобы рассмотреть многочисленные ранки, царапины, укусы. «Интересно, дадут мне посмертно Звездный Крест, если я умру от галактического бешенства?» — подумал он. Ноги его ниже колен все были в крови, и эти мелкие ранки, хоть и неглубокие, саднили и болели. Вдруг он понял, почему падальщики пришли к нему. Имея теперь возможность обратить внимание еще на что-то, он ощутил густой запах гниющего мяса. Он даже почти представлял себе это — огромное животное, брюхо которого вспорото, обнажая красные липкие внутренности, крупные черные мухи, кружащиеся над ним, копошащиеся в плоти опарыши…

Но здесь, в этой клетке, нечему было гнить. Мертвые падальщики еще не успели испортиться, да и остались от них в основном только обгрызенные кости.

Раулинс понял, что это какая-то иллюзия, обонятельная симуляция, создаваемая самой клеткой. Запах зловония источала сама клетка. Для чего? Очевидно, чтобы заманить падальщиков внутрь. Изысканная разновидность пытки. Не дело ли это рук самого Мюллера, отправившегося к ближайшему пульту управления и включившего этот запах?

На этом Раулинсу пришлось закончить свои размышления. Через площадь к клетке спешила новая армия падальщиков. Они показались ему немного крупнее, но не настолько большими, чтобы не пролезть между прутьями, и клыки их омерзительно мерцали в свете лун. Раулинс торопливо растоптал трех урчащих, объедающихся каннибалов, остававшихся в его узнице, и в чудесном порыве вдохновения просунул их между прутьями и пнул подальше, метров на восемь-десять от клетки. Великолепно! Вновь прибывшие притормозили и тут же набросились на дергающиеся, еще не совсем мертвые тела, упавшие перед ними. Лишь немногие из падальщиков пробрались в клетку, и причем с заметными интервалами, так что у Раулинса была возможность растоптать каждого из них по очереди и выбросить на прокорм наступающей орде. Он решил, что если не прибудут еще, то он потихоньку справится со всеми ними.

Наконец они совсем перестали лезть к нему. К этому времени он убил их уже семьдесят, а то и восемьдесят. Запах свежей крови перебивал искусственный запах разложения; его ноги уже ныли от усталости, а голова кружилась. Но наконец в ночи установилось спокойствие. Небольшие тельца, некоторые покрыты мехом, а от каких-то остались только кости, широкой дугой были разбросаны перед клеткой. Густая лужа натекшей из них крови занимала десяток квадратных метров. Последние обожравшиеся зверьки тихонько удалились, даже не пытаясь побеспокоить обитателя клетки. Усталый, выдохшийся, едва ли не плачущий и смеющийся одновременно, Раулинс вцепился в прутья решетки и старался не смотреть на свои ноющие окровавленные ноги. Он чувствовал, как в них начинается жжение, и представлял себе, как целые армады чужеродных микроорганизмов проникают в его кровеносную систему. Под утро здесь будет лежать распухший сине-фиолетовый труп, жертва чрезмерного коварства Чарльза Бордмана. Войти в эту клетку — что за идиотская была идея! Дурацкий способ заслужить доверие Мюллера!

«И все же есть преимущества нахождения в клетке», — внезапно осознал он.

С трех разных сторон к нему приближались три крупных зверя. Походкой они напоминали львов, а внешностью — кабанов: приземистые, весом килограммов под сто создания с выступающими горбом хребтами и вытянутыми пирамидальными мордами, роняющие слюну с оскаленных пастей и посверкивающие крохотными глазками, сидящими с каждой стороны морды попарно сразу под рваными обвислыми ушами. Изогнутые верхние клыки пересекались с более мелкими и острыми, выступающими из мощной нижней челюсти.

Подозрительно поглядывая друг на друга, три мерзких создания совершили серию сложных перемещений, хорошо демонстрирующих проблему трех тел, совершающих круговые движения с целью закрепления территории. Каждый из них порылся в куче мертвых падальщиков, но, судя по всему, падалью они не питались; их интересовало живое мясо, и презрение их к этим жертвам каннибализма было очевидным. Завершив инспекцию, они повернулись и уставились на Раулинса, стоя к нему в три четверти профиля, так что одна из пар глаз каждого из них смотрела точно на него. Вот теперь Раулинс уже порадовался, что защищен этой клеткой. Не хотел бы он сейчас оказаться снаружи, усталый и беззащитный, когда эти трое выискивают здесь мясо на ужин.

И в тот же миг, конечно же, прутья клетки начали бесшумно уползать в тротуар.

3

Мюллер, подошедший как раз в это время, окинул взглядом всю эту сцену. Его взгляд задержался лишь для того, чтобы понаблюдать за искусительным исчезновением прутьев. Затем он внимательно осмотрел трех проголодавшихся хищных свиней и ошеломленного, окровавленного Раулинса, неожиданно оказавшегося перед ними без всякой защиты.

— Падай! — крикнул он.

Раулинс выскочил наружу и вприпрыжку кинулся влево, но поскользнулся на залитом кровью тротуаре и упал в груду маленьких трупиков на краю улицы. В тот же миг Мюллер выстрелил, не утруждая себя установкой прицела вручную, поскольку это не были съедобные животные. Три быстрые молнии поразили свиней. Они даже не дернулись. Мюллер направился к Раулинсу, но тут внезапно появился один из роботов, высланных из лагеря в зоне F, и заскользил к ним. Мюллер тихо выругался. Он достал из кармана шар-уничтожитель и навел окошко на робота. В тот момент, когда шар сработал, робот повернул к нему бездушное пустое лицо.

Механизм развалился. Раулинс наконец смог подняться с тротуара.

— Жаль, что вы его уничтожили, — пробормотал он. — Он пришел сюда, лишь чтобы помочь мне.

— Помощь не требовалась, — сказал Мюллер. — Ты можешь идти?

— Думаю, да.

— Сильно тебя попортили?

— Пожевали немножко, ничего более. Не так уж страшно, как выглядит.

— Иди за мной.

По площади уже двигалась новая волна падальщиков, привлеченных таинственным телеграфом запаха крови. Маленькие, поразительно зубастые, они серьезно взялись за трех огромных кабанов. Раулинс выглядел неуверенным и словно бы разговаривал сам с собой. Забыв о своем воздействии, Мюллер подхватил его под руку. Парнишка поморщился и отпрянул, но затем, словно раскаиваясь о своей грубости, протянул Мюллеру руку. Они вместе пересекли площадь. Мюллер чувствовал, что Раулинса трясет, но не мог понять, реакция ли это на пережитое или же следствие крайней близости ничем не изолированного сознания.

— Сюда! — грубо сказал он.

Они вошли в шестиугольное помещение, в котором он держал свой диагност. Мюллер плотно закрыл дверь, тут же ставшую неразличимой, и Раулинс безвольно опустился на голый пол. Светлые волосы, мокрые от пота, облепляли лоб. Взгляд судорожно метался, зрачки расширились.

— Долго длилось это нападение на тебя? — спросил Мюллер.

— Минут пятнадцать-двадцать. Не знаю. Должно быть, их было штук пятьдесят, а то и все сто. Я ломал им спины. Они хрустели под ногами, как будто ломаются ветки. А потом клетка исчезла. — Раулинс дико расхохотался. — Это была просто лучшая часть программы! Едва я покончил с этими мелкими сволочами и уже надеялся передохнуть, явились три зверюги покрупнее, и, конечно же, клетка испарилась и…

— Помедленнее, — попросил Мюллер. — Ты тараторишь так быстро, что я не все понимаю. Можешь снять эти ботинки?

— То, что от них осталось?

— Вот именно. Скидывай их, мы сейчас обработаем твои ноги. На Лемносе полным-полно микробов. И одноклеточных, насколько мне известно. И бацилл, и бактерий, и много чего другого…

Раулинс подергал руками ботинки.

— Вы мне не поможете? К сожалению, я не…

— Тебе станет плохо, если я подойду ближе, — предостерег Мюллер.

— Да к черту все это!

Мюллер пожал плечами. Он подошел к Раулинсу и стал возиться со сломанной и погнутой застежкой ботинка. Металл был весь исчерчен следами крохотных зубчиков, как и кожа ботинок, и сами ноги. Вскоре Раулинс смог снять свои ботинки и легинсы. Он лежал, вытянувшись, на полу, кривился от боли и пытался выглядеть героем. Его ноги выглядели плохо, хотя никакая из ран не казалась серьезной; просто их было очень много. Мюллер включил диагност. Панель аппарата засветилась, под блоком с датчиками забегал луч.

— Это какая-то старая модель, — сказал Раулинс. — Я не знаю, как с ней обращаться.

— Положи ноги под анализатор.

Раулинс передвинулся. Теперь голубой свет мерцал на его ранах. В глубине диагноста что-то урчало и стрекотало. Вытянулось гибкое щупальце с тампоном, бережно протерло его левую ногу почти до паха. Диагност втянул внутрь окровавленный тампон и стал разлагать его на составные элементы, а тем временем другое щупальце водило тампоном по правой ноге Раулинса. Парень прикусил губу. Тампоны сделали свое дело: коагулянт остановил кровотечение, вся кровь была смыта, и стали четко видны неглубокие ранки и царапины. Выглядит не очень-то приятно, подумал Мюллер, хотя и не так мрачно, как раньше.

Диагност выдвинул ультразвуковой шприц и впрыснул какую-то золотистую жидкость Раулинсу возле копчика. Обезболивающее, догадался Мюллер. Вторая инъекция, темно-янтарная, скорее всего, какой-то общеупотребимый антибиотик, против заражения. Раулинс явно успокаивался. Теперь из диагноста выскочило множество крохотных щупалец, чтобы детально исследовать повреждения и проверить, не требуется ли что-то зашить. Раздалось жужжание и три резких щелчка. Диагност принялся залечивать ранки.

— Лежи спокойно, — сказал Мюллер. — Через пару минут все будет позади.

— Вам не следовало этого делать, — сказал Раулинс. — У нас в лагере полно медикаментов. А вам наверняка уже не хватает каких-нибудь важных препаратов. Нужно было просто позволить тому роботу отнести меня в лагерь…

— Не хочу, чтобы эти роботы здесь крутились. А мой диагност заправлен всем необходимым по меньшей мере на полстолетия. Я редко болею. К тому же этот аппарат способен сам синтезировать необходимое количество наиболее используемых лекарств. Нужно только время от времени снабжать его протоплазмой, а остальное он делает сам.

— Тогда позвольте хотя бы пополнить ваш запас самых редких медикаментов.

— Обойдусь. Я не нуждаюсь ни в каком милосердии. Ну, вот и все! Диагност закончил работать над тобой. Скорее всего, у тебя даже шрамов не останется.

Аппаратура оставила Раулинса в покое, он отполз от нее и поглядел на Мюллера. Глаза его сделались совершенно нормальными. Мюллер прислонился к стене в одном из углов этой шестиугольной комнаты.

— Никак не думал, — сказал он, — что на тебя нападут, а то не оставил бы тебя одного надолго. У тебя с собой нет оружия?

— Не.

— Падальщики обычно не нападают на живых. Что могло их сподвигнуть на это?

— Клетка, — ответил Раулинс. — Она испускала запах гниющего мяса. Приманивала их. И они вдруг полезли внутрь. Я думал, меня съедят живьем.

Мюллер усмехнулся.

— Любопытно, — сказал он. — Значит, и клетки эти тоже задуманы как ловушки. Благодаря твоему неприятному приключению мы получили кое-какую полезную информацию. Ты даже не представляешь, насколько меня интересуют эти клетки. Как интересует любая деталька этого странного окружения. Акведук. Пилоны-календари. Устройства, которые чистят улицы. Я благодарен тебе, что ты помог мне несколько углубить мое знание лабиринта.

— Я знаю еще одного человека с таким же подходом. Что неважно, как велик риск или какую цену нужно заплатить, если из опыта удается получить необходимые сведения. Это Борд…

Он оборвал это слово, резко закусив губу.

— Кто?

— Бордони, — сказал Раулинс. — Эмилио Бордони. Профессор, преподававший мне эпистемологию в университете. Его курс был просто изумительным. Но по сути это была просто прикладная герменевтика, наука о том, как обобщать.

— Это эвристика, — поправил его Мюллер.

— Точно? А я был уверен, что…

— Ты ошибаешься, — сказал Мюллер. — Ты же говоришь со специалистом. Герменевтика — это искусство интерпретации. Изначально занималась толкованием Священного Писания, но сейчас применяется ко всем коммуникативным функциям. Твой отец в этом хорошо разбирался. Моя миссия к гидрянам была экспериментом в области прикладной герменевтики. Увы, неудачным.

— А, что эвристика, что герменевтика!.. — Раулинс усмехнулся. — Ну, в любом случае я рад, что помог вам в изучении этих клеток. Мой достойный вклад в эвристику. Но можно в дальнейшем избавить меня от подобного?

— Пожалуй, — согласился Мюллер. Его почему-то охватило благодушное настроение. Он уже почти забыл, как приятно иметь возможность помочь другому человеку. Или наслаждаться неторопливой свободной беседой. — Ты пьешь, Нед? — спросил он.

— Спиртное?

— Да, это я и имел в виду.

— Умеренно.

— Угощу тебя местным напитком, — сказал Мюллер. — Его производят какие-то гномы в недрах этой планеты. — Он достал изящный флакон и две рюмки. Аккуратно налил в рюмки не более чем по двадцать миллилитров. — Я беру его в зоне C, — пояснил он, протягивая одну из рюмок Раулинсу. — Этот напиток бьет там в виде фонтанчика. И прям заслуживает этикетки «Выпей меня!».

Раулинс осторожно продегустировал.

— Крепкий!

— Да, около шестидесяти градусов. Лишь богу известно, что это такое, как оно синтезируется и для чего. Я просто принимаю его существование как данность. Мне нравится, как он умудряется быть одновременно и сладким, и пряным. В голову ударяет, само собой. Полагаю, это еще одна из ловушек. Можно приятнейшим образом налакаться… и лабиринт тебя добьет. — Он поднял рюмку. — Твое здоровье!

— Твое здоровье!

Они оба улыбнулись этому архаическому тосту и выпили.

«Осторожнее, Дик, — напомнил себе Мюллер. — Ты уже начал брататься с этим парнишкой. Не забывай, где ты. И почему. Разве пристало людоеду вести себя так?»

— Можно захватить немножко этого с собой в лагерь? — спросил Раулинс.

— Да ради бога. А зачем?

— Дать попробовать одному человеку, способному в полной мере оценить его достоинства. Он что-то типа гурмана. Путешествует с коллекцией самых разнообразных напитков. Их у него примерно сотня, полагаю, примерно из четырех десятков разных миров. Мне даже трудно вспомнить их названия.

— Есть что-нибудь с Мардука? — спросил Мюллер. — С планет Денеба? С Ригеля?

— Честно говоря, не знаю. Понимаете, я не прочь выпить, но не разбираюсь в марках.

— Может, этот твой приятель захочет что-нибудь из своих припасов обменять… — Мюллер замолчал. — Нет, нет, забудь, что я сказал. Не хочу никаких сделок.

— Вы можете просто пойти со мной в лагерь, — сказал Раулинс. — Уверен, он не пожалеет для вас ничего из своих запасов.

— До чего ты хитрый. Нет! — Теперь Мюллер печально глядел на свой фужер. — Меня тебе не уговорить, Нед. Я не хочу иметь ничего общего с людьми.

— Мне неприятно, что вы так к этому относитесь.

— Еще выпьешь?

— Нет. Мне пора возвращаться. И ведь я не должен был проводить здесь весь день. В лагере мне устроят головомойку за то, что я ничего не сделал из порученного.

— Бóльшую часть этого времени ты провел в клетке. За это они не могут быть на тебя в претензии.

— Могут. Я и за вчерашнее получил нагоняй. Мне кажется, им не особенно нравится, что я прихожу к тебе.

Мюллер вдруг почувствовал, как внутри у него все сжалось. Раулинс продолжал:

— После того как я растранжирил сегодня здесь целый день, не удивлюсь, если меня сюда совсем не отпустят. На меня будут злиться за это. Ну, поскольку они знают, что вы не горите желанием сотрудничать с нами, то расценивают мой визит к вам как потерю времени, которое я мог бы поработать с оборудованием в зонах E или F. — Он допил рюмку и поднялся, слегка кряхтя. Посмотрел на свои голые ноги. Диагност покрыл его кожу лечебной субстанцией телесного цвета, и теперь трудно было догадаться, что недавно ноги были искалечены. Раулинс осторожно натянул свои изодранные брюки.

— Ботинки не буду надевать, — сказал он. — Они в плохом состоянии, и ощущения от них будут не очень приятными. Думаю, смогу добраться до лагеря и босиком.

— Мостовая очень гладкая, — сказал Мюллер.

— Так дадите немного этого напитка для моего приятеля?

Ни слова не говоря, Мюллер вручил Раулинсу наполненный наполовину флакон. Раулинс прицепил его к поясу.

— Это был очень интересный день. Надеюсь, что мне еще удастся навестить вас.

4

Когда Раулинс захромал обратно в сторону зоны E, Бордман спросил:

— Как твои ноги?

— Устали. Но раны быстро подживают. Ничего, со мной все будет в порядке.

— Будь осторожен, не урони флакон.

— Не бойтесь, Чарльз. Он надежно пристегнут. Не хочу лишить вас такого удовольствия.

— Нед, послушай, мы ведь действительно отправили к тебе множество роботов. Я следил за каждой минутой твоей жуткой битвы с этими зверьками. Но мы ничего не могли поделать. Мюллер остановил и уничтожил всех роботов.

— Да ладно, что уж, — сказал Раулинс.

— Он в самом деле неадекватен. Вообще не пропускает во внутренние зоны ни одного робота.

— Все в порядке, Чарльз. Ведь я же выбрался из этого живым.

Однако Бордман все равно продолжал:

— Мне пришло в голову, что если бы мы вообще не посылали роботов, Нед, то тебе не пришлось бы так тяжело. Они слишком надолго отвлекли Мюллера. Вместо этого он мог бы вернуться к твоей клетке. Выпустил бы тебя. Или поубивал бы тех животных. Он… — Бордман замолчал, скривился и мысленно обругал себя за то, что слишком много болтает. Признак старости. Он почти физически ощутил складки жира на своем животе. Нужно привести себя в форму. Вернуть внешнее впечатление шестидесятилетнего мужчины, восстановив общий тонус организма до уровня пятидесятилетнего. Внешне нужно быть старше, чем внутренне. Создать видимость проницательности, чтобы скрыть свою проницательность.

Заметное время спустя он сказал:

— Похоже, ты уже подружился с Мюллером. Я очень доволен. Скоро настанет пора его соблазнить.

— И как я это сделаю?

— Пообещаешь ему исцеление, — сказал Бордман.

Глава десятая

1

Они встретились через два дня около полудня в зоне B. Мюллер приветствовал Раулинса явно с облегчением. Раулинс подошел, наискосок пересекая овальную площадку — возможно, для игры в мяч, — расположенную между двумя словно обрезанными темно-синими башнями. Мюллер кивнул:

— Как ноги?

— Все в порядке.

— А твой приятель? Понравился ему мой напиток?

— Безумно. — Раулинс вспомнил блеск в лисьих глазах Бордмана. — Он возвращает вам ваш флакон, наполнив его каким-то особенным бренди, и надеется получить вторую порцию.

Мюллер присмотрелся к флакону в протянутой руке Раулинса.

— Пусть катится к черту, — холодно произнес он. — Ты не уговоришь меня ни на какой обмен. Если ты дашь мне этот флакон, я его разобью.

— Но почему?

— Давай сюда, я тебе покажу. Нет. Погоди. Погоди. Не разобью. Ну, дай мне его.

Раулинс протянул. Мюллер обеими руками взял изящный флакон, открутил колпачок и поднес к губам.

— Вы дьяволы, — тихо сказал он. — Это что, из монастыря на Денебе XIII?

— Он не сказал. Сказал лишь, что вам это понравится.

— Дьяволы! Искусители! Ладно, меняемся, будь вы прокляты! Но только в этот раз. Если ты еще раз заявишься ко мне с каким-то напитком… любым… эликсиром богов… да чем угодно, я не возьму. Где, кстати, ты пропадал всю неделю?

— Работал. Я же говорил, что мои визиты к вам не одобряются.

«Он скучал по мне, — подумал Раулинс. — Чарльз был прав: я с ним подружился. Почему у него такой сложный характер?»

— И где сейчас ведутся раскопки? — поинтересовался Мюллер.

— Да не копает никто. Сейчас исследуем акустическими зондами границу зон E и F, пытаясь определить хронологию — был ли этот лабиринт построен сразу или же его зоны постепенно пристраивались? А как вы думаете, Дик?

— Чтоб ты сдох. Никакой помощи в археологии от меня не получишь! — Мюллер сделал еще один глоток бренди. — Ты вроде бы стоишь довольно близко, — заметил он.

— Метров четыре-пять, думаю.

— И подходил еще ближе, когда давал мне этот флакон. Не ощущаешь воздействия?

— Да, ощущаю.

— Но скрываешь это, как положено доброму стоику?

Пожав плечами, Раулинс беззаботно ответил:

— Мне кажется, что эффект слабеет по мере привыкания. Он все еще силен, я переношу лучше, чем в первый день. С другими вы подобное замечали?

— Никто другой не отваживался на привыкание, как ты это называешь, — сказал Мюллер. — Иди-ка сюда, приятель. Посмотри достопримечательности. Вот это мой водопровод. Весьма элегантно. Эта черная труба проходит вокруг всей зоны B. Похоже на оникс, мне кажется. Это такой полудрагоценный камень. В любом случае смотрится прекрасно. — Мюллер погладил трубу и пошлепал ладонью по акведуку. — Где-то есть система насосов. Вода выкачивается из какого-нибудь глубокого водоносного слоя, может быть, в тысяче километров, не знаю. На поверхности планеты никакой воды нет, не так ли?

— Здесь есть океан.

— Помимо… ну, неважно. Вот это, видишь, один из кранов. Они через каждые пятьдесят метров. Насколько я убедился, другого водопровода в городе нет, из чего вытекает, что строители лабиринта не нуждались в большом количестве воды. Скорее всего, вода не имела для них принципиального значения, и поэтому они именно так и спроектировали. Никаких ответвлений я не нашел. И вообще никаких труб. Хочешь попить?

— Пожалуй, нет.

Мюллер подставил сложенные ладони под витиеватое, загибающееся вниз и тут же обрывающееся ответвление от акведука. Потекла вода. Он быстро сделал несколько быстрых глотков. Как только он убрал ладони, вода перестала течь. «Словно какая-то система наблюдения регулирует это, — подумал Раулинс. — Ловко. Каким чудом все это продолжает действовать спустя миллионы лет?»

— Попей, — предложил Мюллер, — чтобы потом не мучиться от жажды.

— Я сюда ненадолго. — Но воды он все же хлебнул.

Они неторопливо добрались до зоны A. Клетки снова были закрыты. Когда они попались ему на глаза, Раулинс содрогнулся. Сегодня он не решился бы на подобный эксперимент. Возле площади нашлись скамейки из гладкого камня, изгибающиеся по краям так, что получались два обращенных друг к другу сиденья, явно предназначенные для существ со значительно более широким седалищем, чем у гомо сапиенс. Они уселись для беседы на разных концах скамьи — их разделяло достаточное расстояние, чтобы Раулинс не чувствовал недомогания из-за воздействия Мюллера, и все же не возникало ощущения разобщенности.

Мюллер разговорился.

Он перескакивал с темы на тему, порой впадал в гнев, временами предавался самооплакиванию, но по большей части оставался спокойным и даже обаятельным — зрелый мужчина, которому приятно в обществе более молодого, и они обменивались мнениями, опытом, философскими заключениями. Мюллер много рассказывал о начальном периоде своей карьеры, о планетах, которые посещал, о деликатных переговорах от имени Земли, которые ему доводилось вести с холодно настроенными колониями. Частенько поминал Бордмана, Раулинс при этом старался сохранять невозмутимость. Мюллер относился к Бордману с глубоким восхищением, соединенным с яростной ненавистью. Очевидно, он все еще не мог ему простить, что тот отправил его к гидрянам, сыграв на его слабостях. «Это нелогично, — подумал Раулинс. — Если бы я обладал такой любознательностью и таким честолюбием, то сделал бы все, чтобы именно мне поручили такую миссию, невзирая на причастность Бордмана, невзирая на риск».

— А что насчет тебя? — наконец поинтересовался Мюллер. — Ты умнее, чем притворяешься. Застенчивость тебе немного мешает, но зато есть смекалка, тщательно спрятанная под маской старательного студента. Чего ты сам добиваешься, Нед? Что дает тебе археология?

Раулинс посмотрел ему прямо в глаза:

— Возможность соприкоснуться с миллионом ушедших в прошлое миров. Я такой же ненасытный, как и ты. Хочу знать, как все случилось и почему стало именно так, а не иначе. И не только на Земле или в Солнечной системе. Везде.

— Хорошо сказано!

«Мне тоже так кажется», — подумал Раулинс, надеясь, что Бордман останется доволен этим внезапно обретенным красноречием.

— Наверное, я бы мог пойти на дипломатическую службу, — продолжал он, — как это сделали вы. Но вместо дипломатии избрал археологию. Думаю, что не буду жалеть. Ведь предстоит еще столько открыть, и здесь, и в других местах! Мы еще только начали общий осмотр.

— В твоем голосе звучит энтузиазм.

— Пожалуй, так.

— Мне нравится слышать такое. Напоминает мне о том, что я сам говорил когда-то.

Раулинс вспылил:

— Но чтобы вы не считали, что я безнадежный простак, скажу вам, что мною движет личное любопытство, а не абстрактная любовь к знаниям.

— Это понятно. И простительно. На самом деле мы не слишком отличаемся друг от друга. Конечно, если учесть разницу в сорок с лишним лет. Не надо особенно беспокоиться о своих мотивах, Нед. Лети к звездам, изучай, действуй. Радуйся всему этому. Рано или поздно жизнь сломает тебя, как сделала это со мной, но это будет не скоро. Когда-нибудь… а может, и никогда — кто знает? Не думай об этом.

— Постараюсь не думать, — сказал Раулинс.

Теперь он чувствовал сердечность Мюллера, его искреннее сочувствие. Однако при этом продолжали накатывать волны кошмара, несущие нечистоты из глубин души, тошнотворная мерзость, ослабленная разделяющим их расстоянием, но все же хорошо ощутимая. Проникнувшись жалостью, Раулинс все никак не решался сказать то, для чего наступило самое время. Бордман нетерпеливо подстегивал его:

— Ну же, парень! Переходи к делу.

— Похоже, мыслями ты убрел куда-то далеко, — заметил Мюллер.

— Ну, просто подумал… как это печально, что вы не хотите нам помочь… что вы настроены так враждебно к человечеству.

— У меня есть на это право.

— Вам вовсе не обязательно всю жизнь сидеть в этом лабиринте. Выход есть.

— Это чушь.

— Послушайте, что я скажу, — начал Раулинс. Он набрал в грудь воздуха и сверкнул открытой мальчишеской улыбкой. — Я говорил о вашем случае с врачом нашей экспедиции. Этот человек изучал нейрохирургию. О вас он знает. Так вот, он утверждает, что теперь возможно исправить то, что случилось с вами. Появились определенные методы… за последние два года. Можно… заблокировать подобное излучение, Дик. Он просил, чтобы я сказал это вам. Мы доставим вас обратно на Землю. Там вам сделают операцию, Дик. Операцию. Исцелят.

2

Это сверкающее колючее слово выплыло из потока невыразительных звуков и вонзилось ему прямо в сердце. Исцелят! Он вздрогнул. Эхо отразилось от смутных контуров окружающих зданий. Исцелят! Исцелят! Исцелят! Мюллер почувствовал яд этого искушения.

— Нет, — сказал он. — Чушь собачья. Исцелиться невозможно.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Я знаю.

— Наука за эти девять лет не стояла на месте. Сейчас больше понимают, как работает мозг. Его внутренние электрические токи. В одной из лунных лабораторий создали потрясающую модель… ну, года два назад… и провели на ней полномасштабные эксперименты. Я уверен, что они наверняка отчаянно хотят, чтобы вы вернулись — тогда они смогут проверить верность своих теорий. Вернулись в вашем нынешнем состоянии. Они сделают вам операцию, заглушат то, что вы излучаете, и этим продемонстрируют, что они правы. От вас ничего не требуется, только вернуться вместе с нами.

Мюллер методично пощелкивал костяшками пальцев.

— Почему ты не говорил мне об этом раньше?

— Я сам об этом не знал.

— Ну конечно.

— Я правда не знал. Ведь мы же не ожидали, что встретим вас здесь. Поначалу никто не понимал, кто вы такой и что здесь делаете. Я им рассказал. И тогда наш врач вспомнил про такое лечение… В чем дело? Вы мне не верите?

— С виду ты просто ангелочек, — сказал Мюллер. — Такие вот голубые глазки и золотистые волосы. Что ты задумал, Нед? Зачем несешь всю эту чушь?

Раулинс покраснел.

— Это не чушь!

— Я тебе не верю. И не верю в это твое исцеление.

— Можете не верить. Но вы же только сами теряете, если…

— Не надо меня запугивать!

— Прошу прощения.

Повисла неприятная пауза.

Мысли в голове Мюллера сплетались в лабиринты: «Покинуть Лемнос? Чтобы снять это проклятие? Снова сжимать в объятиях женщину? Прикосновение женской груди, жгущее, как огонь… Губы? Бедра? Продолжить карьеру? Снова взлететь на небеса? Обрести себя после девяти лет мучений? Поверить? Вернуться? Согласиться?»

— Нет, — осторожно произнес он. — Меня невозможно исцелить.

— Вы просто утверждаете это. Но вы не можете такого знать.

— Это не укладывается в общую схему. Я верю в судьбу, мальчик. В то, что моя трагедия — это возмездие. Возмездие за тщеславие. Боги не посылают временное несчастье. Не ограничивают наказание несколькими годами. Эдип не вернул себе глаз. Или свою мать. Прометея не отпустили со скалы. Боги…

— Вы живете не в греческой пьесе, — напомнил ему Раулинс. — В реальном мире. В нем не все соответствует художественному замыслу. Возможно, боги сочли, что вы достаточно натерпелись. И раз уж мы заговорили о литературе — Ореста ведь простили, верно? Так почему вы считаете, что этих ваших девяти лет им явно недостаточно?

— Исцеление точно есть?

— Наш врач говорит, что да.

— Мне кажется, что ты лжешь, парень.

Раулинс отвел взгляд.

— Но с какой целью?

— Понятия не имею.

— Ну хорошо, я вру, — отчаянно сказал Раулинс. — Способа помочь вам не существует. Поговорим о чем-нибудь другом. Может, вы покажете мне фонтан с этим напитком?

— Он в зоне C, — сказал Мюллер. — Я не собираюсь сейчас туда идти. Зачем ты рассказал мне всю эту историю, если это неправда?

— Я же просил — сменим тему.

— Допустим, что это все-таки правда, — принялся рассуждать Мюллер. — Что если я вернусь на Землю, то меня смогут исцелить. Так вот, знай: меня это не интересует, даже если есть гарантия. Я видел людей Земли такими, какие они в действительности. Они топтали меня, упавшего. Нет, игра кончилась, Нед. Они смердят. Дурно пахнут. Смакуют мое несчастье.

— Ничего подобного!

— Что ты можешь знать? Ты тогда был ребенком. Еще более наивным, чем сейчас. Они же отнеслись ко мне как к мрази, поскольку я демонстрировал им тайны глубин их же самих. Отражение их грязных душ. Зачем теперь мне возвращаться к ним? Зачем они мне? Черви. Свиньи. Я видел, какие они на самом деле, в те несколько месяцев, что провел на Земле после возвращения с беты Гидры IV. Выражения их глаз, улыбки, боязливые улыбки, стремление оказаться подальше. «Да, господин Мюллер. Разумеется, господин Мюллер. Только не подходите ближе». Парень, приходи сюда как-нибудь ночью, я покажу тебе созвездия такими, какими они видны с Лемноса. Я назвал их по-своему. Здесь есть Кинжал, одно из них. Он длинный, острый. Направленный прямо в Задницу. И есть Древко. Есть Обезьяна и Жаба. Эти два сцеплены. Одна и та же звезда лоб Обезьяны и левый глаз Жабы. И звезда эта — Солнце, друг мой. Солнце Земли. Мерзкая крохотная звездочка, желтоватая, как понос. И на ее планетах множество созданий, которые растекаются по Вселенной, как моча.

— Можно я скажу кое-что, что может вас обидеть? — спросил Раулинс.

— Ты меня обидеть неспособен. Но попробуй.

— Думаю, у вас искаженное мировоззрение. За все проведенные тут годы вы утратили перспективу.

— Нет. Именно здесь я научился смотреть на все надлежащим образом.

— Вы вините человечество в том, что оно состоит из людей. Нелегко иметь дело с кем-то вроде вас. Если бы мы поменялись местами, вы бы поняли. Пребывание рядом с вами приносит боль. Это неприятно. Даже в эту минуту я ощущаю ее каждым своим нервом. Будь я немного ближе к вам, мне бы захотелось плакать. Нельзя ожидать, чтобы кто-то смог моментально приспособиться к этому. Даже ваши самые любимые не смогли…

— Никаких любимых у меня не было.

— Ведь вы же были женаты.

— Брачный контракт завершился.

— Ну, любовницы.

— Когда я вернулся, ни одна из них не могла меня вынести.

— Друзья?

— Разбежались, — сказал Мюллер. — Только пятки засверкали.

— Вы не давали им времени.

— Я дал им достаточно времени.

— Это не так, — настаивал Раулинс. Он не мог больше сдерживаться и вскочил со скамьи. — А теперь я скажу вам кое-что такое, что и вправду покажется неприятным, Дик. Мне очень жаль, но я должен. Все, что вы сейчас говорите, это бредни на манер тех, каких я наслушался в университете. Цинизм второкурсника. Этот мир достоин лишь презрения, говорите вы. Мерзкий, мерзкий, мерзкий. Вы видели, каковы люди в действительности, и не желаете иметь с ними дело. Все говорит так, когда им восемнадцать. Но это проходит. Мы справляемся с этой сумятицей и видим, что Вселенная вполне приличное место, что люди стараются стать лучше, что мы несовершенны, но не отвратительны.

— Восемнадцатилетние не имеют права на такие воззрения. У меня такое право есть. Я пришел к этой своей ненависти трудной и долгой дорогой.

— Но зачем тогда цепляться за юношеские убеждения? Вы ведете себя так, словно наслаждаетесь собственным несчастьем. Бросьте. Кончайте с этим. Возвращайтесь с нами на Землю и забудьте о прошлом. Или хотя бы простите.

— Не забуду. И не прощу.

Мюллер нахмурился. Его внезапно пробрало, и он вздрогнул. «А если это правда? Если способ исцеления существует? Покинуть Лемнос? — Он оказался несколько смущен. — Парнишка ведь прав насчет цинизма второкурсника. Это действительно так. Неужели я такой мизантроп? Скорее это поза. Но он сам меня к этому вынудил. Ради полемики. И теперь я в плену собственного упрямства. Но ведь не существует никакого исцеления. Парня видно насквозь, он лжет, хотя я не понимаю, почему. Хочет заманить меня в ловушку, чтобы я оказался на борту их корабля. А если он не лжет? Почему бы мне и не вернуться? — Мюллер с трудом отыскал ответ. Его удерживает страх. — Снова увидеть эти миллиарды людей… Броситься в круговерть жизни… Девять лет я провел на необитаемом острове и теперь боюсь возвращения. — Он погрузился в пучину отчаяния, осознав суровую правду. — Человек, возжелавший стать богом, оказался жалким неврастеником, цепляющимся за свою изоляцию, презрительно отвергающим помощь. Это грустно, — подумал Мюллер. — Очень грустно».

— Я чувствую, — сказал Раулинс, — как запах ваших мыслей меняется.

— Чувствуешь?

— Ничего конкретного. Но вы были таким озлобленным и самоуверенным. А сейчас я улавливаю что-то вроде… тоски.

— Никто никогда не говорил мне, что способен различать оттенки воздействия, — изумился Мюллер. — Никто не замечал такого. Мне лишь говорили, что находиться в моем обществе мучительно. Невыносимо.

— Так отчего же тогда ваша тоска? Если она действительно есть. От мыслей о Земле?

— Возможно. — Мюллер спешно закрыл брешь, появившуюся в его броне. Сжал зубы. Встал и неторопливо подошел к Раулинсу, наблюдая, как тот пытается скрыть свои неприятные ощущения. — Думаю, тебе уже пора вернуться к своей археологии, Нед. Твои коллеги будут снова недовольны тобой.

— У меня есть еще немного времени.

— Нет, это не так. Иди.

3

Вопреки однозначному приказу Чарльза Бордмана Раулинс настоял на том, чтобы вернуться вечером в лагерь в зоне F под тем предлогом, что должен доставить новый флакон с напитком, который ему наконец удалось выпросить у Мюллера. Бордман хотел, чтобы флакон принес кто-нибудь другой, чтобы Раулинс меньше рисковал угодить в ловушки зоны F. Раулинсу же, однако, требовался непосредственный контакт. Он чувствовал себя крайне потрясенным. Его решимость очень сильно ослабла.

Бордмана он застал за ужином. Перед стариком стоял столик из полированного темного дерева, отделанный светлым деревом. В прекрасных керамических мисках лежали овощи в сахаре, зелень в коньячном соусе, мясная вытяжка, пикантные приправы. Рядом с его мясистой рукой возвышался графин с вином темно-сливового цвета. В углублениях продолговатой пластины из черного стекла лежали разные загадочные таблетки. Время от времени Бордман клал одну из них в рот. Раулинс довольно долго стоял у входа в эту часть павильона, прежде чем Бордман обратил на него внимание.

— Я же сказал тебе не приходить сюда, Нед, — произнес он наконец.

— Мюллер шлет вам вот это. — Раулинс поставил флакон рядом с графином вина.

— Чтобы поговорить со мной, вовсе не требуется приходить ко мне в гости.

— С меня довольно разговоров на расстоянии. Мне требовалось увидеться с вами. — Поскольку Бордман не прервал трапезу, Раулинсу пришлось остаться стоять у входа. — Чарльз, мне кажется, что я больше не могу перед ним притворяться.

— Сегодня ты делал все просто прекрасно, — заметил Бордман, потягивая вино. — Весьма убедительно.

— Да, я учусь лгать. Но что толку? Вы же его слышали. Он испытывает отвращение к человечеству. И в любом случае не согласится сотрудничать с нами, когда мы вытащим его из лабиринта.

— Он не искренен. Ты сам это заметил, Нед. Примитивный цинизм второкурсника. Этот человек любит людей. Именно потому ему так горестно — его любовь стала кислой на вкус. Но при этом она не переходит в ненависть. Вовсе нет.

— Вас там не было, Чарльз. Вы с ним не разговаривали.

— Я наблюдал. Я внимательно слушал. И я знаком с Диком Мюллером уже сорок лет.

— Но значение имеют только последние девять. И они серьезно его изменили. — Раулинс пригнулся в полуприсяде, чтобы смотреть сидящему Бордману в глаза. Тот насадил на вилку засахаренную грушу, перехватил вилку в точке равновесия и степенно поднес к губам. Намеренно меня игнорирует, подумал Раулинс. — Чарльз, — снова начал он, — воспримите это серьезно. Я отправился туда и изложил Мюллеру чудовищную ложь. Наплел ему полную чушь про исцеление, и он это швырнул мне обратно в лицо.

— Просто сказал, что не верит в такую возможность. Но он верит, Нед. Он просто боится покинуть свое убежище.

— Прошу вас. Послушайте. Допустим, он мне поверит. Допустим, выйдет из лабиринта и отдастся нам в руки. Что же дальше? Кто возьмется разъяснить ему, что никаким способом исцелить его невозможно, что он был бессовестно обманут, что мы просто хотим, чтобы он снова стал нашим послом к чужакам-инопланетянам, в двадцать раз более странным и в пятьдесят раз более опасным, чем те, которые исковеркали его жизнь? Я не смогу сообщить ему такую новость!

— Тебе и не придется, Нед. Я сделаю это сам.

— Но как он отреагирует? Вы надеетесь, что он улыбнется, поклонится и скажет: «Ах, дьявольски хитрый Чарльз, ты снова добился своего!» И отправится с нами и будет во всем послушен? Нет! Он не способен так поступить. Может, вам и удастся выманить его из лабиринта, но тот метод, которым вы этого достигнете, приведет к тому, что все это окажется ни к чему.

— Вовсе не обязательно, — спокойно возразил Бордман.

— Может, тогда объясните мне свой план действий после того, как вы сообщите ему, что исцеление — это ложь, а вместо этого ему предстоит новая опасная миссия?

— Предпочитаю пока не обсуждать свои планы.

— Тогда я снимаю с себя все полномочия, — заявил Раулинс.

4

Бордман ожидал чего-то подобного. Благородного жеста; акта упрямого неповиновения; ударившей в голову порядочности. Отбросив деланое равнодушие, он поднял взгляд и жестко посмотрел на Раулинса. Да, в нем есть жесткость. И решительность. Но не коварство. Его пока нет.

— Хочешь сложить полномочия? — спокойно произнес он. — После всех твоих уверений в заботе о благе человечества? Ты нам нужен, Нед. Ты сейчас незаменимый человек, наша связь с Мюллером.

— Моя забота о человечестве включает и заботу о Дике Мюллере, — холодно возразил Раулинс. — Он часть человечества вне зависимости от того, согласен ли он сам с этим или нет. Я уже достаточно провинился перед ним. Если вы не посвятите меня в остальную часть этого плана, будь я проклят, если я приму в нем хоть какое-то участие.

— Восхищаюсь твоей убежденностью.

— Повторяю о своем отказе от полномочий.

— И даже могу согласиться с твоей позицией, — продолжил Бордман. — Я нисколько не горжусь тем, что нам приходится здесь делать. Однако воспринимаю это в рамках исторической необходимости — нам приходится творить несправедливость по отношению к кому-то ради всеобщего блага. У меня тоже есть совесть, Нед, ей, этой совести, уже восемьдесят лет, и она вполне развитая. Она не атрофируется с возрастом. Мы просто учимся переносить ее укоры, только и всего.

— И каким способом вы намерены принудить Мюллера к сотрудничеству? При помощи наркотиков? Пыток? Будете промывать ему мозги?

— Ни одним из этих способов.

— Тогда как же? Я серьезно спрашиваю, Чарльз. Моя роль во всей этой истории сейчас подойдет к концу, если я не буду знать, что мы собираемся делать дальше.

Бордман деликатно покашлял, допил вино, съел персик и быстро, одну за другой, проглотил таблетки. Он знал, что бунт Раулинса неизбежен, приготовился к нему и все же был раздражен тем, что это произошло. Настало время идти на просчитанный риск. Он сказал:

— Вижу, пришла пора покончить со всеми недомолвками, Нед. Я скажу тебе, что ждет Дика Мюллера, но прошу воспринимать это в контексте более масштабных действий. Не забывай, что маленькая игра, которую мы затеяли на этой планете, — выше чьих-либо моральных принципов. Хоть мы и стараемся избегать громких слов, вынужден тебе напомнить, что на карту поставлена судьба всего человечества.

— Я слушаю, Чарльз.

— Очень хорошо. Дик Мюллер должен отправиться к нашим внегалактическим знакомым и убедить их, что мы, люди, являемся разумными существами. Согласен? Лишь он один может справиться с этим заданием, поскольку только он обладает уникальной неспособностью скрывать свои эмоции.

— Это так.

— Далее. Нет нужды доказывать тем существам, что мы добрые, добропорядочные или хотя бы просто милые. Достаточно, чтобы они поняли, что мы наделены сознанием и обладаем способностью мыслить. Что у нас есть чувства, переживания, что мы не бездушные, умело сконструированные машины. Поэтому для наших целей не имеет значения, какие эмоции исходят от Дика Миллера, а только сам факт существования этих эмоций.

— Я начинаю понимать.

— Когда он выйдет за пределы лабиринта, мы вполне можем сообщить ему, какое задание его ожидает. Безусловно, он будет разгневан тем, что его обманули. Но гнев не помешает ему увидеть, в чем заключается его долг. Я надеюсь на это. Вот ты, похоже, думаешь, что помешает, но это не имеет никакого значения, Нед. После того как Мюллер вылезет из своего убежища, никакого выбора ему не предоставят. Его в любом случае отправят к этим чужакам для установления контакта. Это бесчеловечно, я знаю. Но это необходимо.

— Значит, согласен ли он сотрудничать, не имеет значения, — медленно произнес Раулинс. — Его просто кинут к ним. Как мешок.

— Как мыслящий мешок. В чем наши знакомые смогут убедиться.

— Я…

— Нет, Нед. Сейчас мне ничего не говори. Я вижу все твои мысли. Тебе ненавистен весь этот план. Должен быть. Мне и самому все это омерзительно. Просто уходи и хорошенько подумай. Изучи это со всех сторон, прежде чем принять решение. Если завтра решишь все же выйти из игры, дай мне знать, и мы как-нибудь обойдемся без тебя, но пообещай, что сначала поспишь. Хорошо? Сейчас неподходящее время для поспешных выводов.

Лицо Раулинса на мгновение побледнело. Потом его залил румянец. Он сжал губы. Бордман добродушно улыбнулся. Стиснув кулаки и косясь по сторонам, Раулинс развернулся и поспешно вышел.

Просчитанный риск.

Бордман принял еще одну таблетку. Потом потянулся за флаконом от Мюллера. Налил немного в бокал. Сладкий, пряный, крепкий. Прекрасный напиток. Он постарался подольше подержать его вкус на языке.

Глава одиннадцатая

1

Мюллеру гидряне уже почти нравились. Наиболее приятное впечатление производила грациозность их движений. Казалось, что они прямо парят в воздухе. Причудливость их облика никогда его особенно не беспокоила; он любил повторять, что не нужно покидать Землю, чтобы найти гротеск. Жирафы. Омары. Актинии. Кальмары. Верблюды. Посмотрите непредвзято на верблюда и скажите, разве он выглядит менее причудливо, чем гидрянин?

Он опустился на бету Гидру IV во влажной, унылой ее части, немного севернее экватора, на амебообразном континенте, где имелось несколько крупных квазигородов, каждый площадью в несколько тысяч квадратных километров. Его система жизнеобеспечения, созданная специально для этой миссии, представляла собой тонкую фильтрующую пленку, облегающую его тело как вторая кожа. Она обеспечивала его воздухом через тысячи диализовых чешуек. Не очень комфортно, но не стесняло движений.

Целый час он бродил по лемму из гигантских деревьев, похожих на поганки, прежде чем наткнулся на кого-то из туземцев. Деревья достигали высоты в несколько сотен метров; возможно, из-за невысокой силы тяжести, составлявшей пять восьмых земной. Их изогнутые дугой стволы не производили впечатление крепких. Он подозревал, что под корой, толщиной не больше чем палец, кроется мякоть сердцевины ствола. Кроны этих деревьев, похожие на грибные шляпки, закрывали все сверху сплошным балдахином, так что к почве проникало лишь немного света. Поскольку толстый облачный слой этой планеты пропускал вниз лишь слабое жемчужное свечение, почти все перехватываемое деревьями, в глубине леса царил темно-бордовый полумрак.

Встретив первых чужаков, Мюллер с удивлением обнаружил, что они примерно трехметрового роста. С самого детства он не ощущал себя таким ничтожным; стоя среди них, он вытягивался, как только мог, стараясь смотреть им в глаза. Настала пора для практических упражнений в прикладной герменевтике.

— Меня зовут Ричард Мюллер, — спокойно произнес он. — Меня послали с добрыми намерениями люди Терранского Культурного Пространства.

Разумеется, понять этого они не могли. Но оставались неподвижными. Ему показалось, что выражения их лиц не враждебны.

Он опустился на колени и на влажной мягкой почве начертил теорему Пифагора.

Поднял глаза. Улыбнулся.

— Основное понятие геометрии. Универсальный образец мышления.

Их ноздри, вертикальные прорези, слегка подрагивали. Они склонили головы. Ему показалось, что они обмениваются задумчивыми взглядами. При таком количестве глаз, размещенных на голове по кругу, им для этого не требовалось поворачиваться друг к другу.

— А теперь, — продолжал Мюллер, — я покажу вам еще одно доказательство нашей близости.

Он начертил палочку. Чуть подальше нарисовал две палочки. Еще дальше три. Соединил их значками.

I + II = III

— Верно? — спросил он. — Мы называем это сложением.

Их суставчатые конечности заколыхались. Двое из его слушателей взялись за руки. Мюллер вспомнил, как гидряне уничтожили шпионскую камеру, как только ее обнаружили, даже не пытаясь ее исследовать. Он был готов к такой же реакции. Вместо этого они слушали. Обнадеживающий признак. Он поднялся с колен и указал на свой рисунок.

— Ваша очередь, — сказал он. Он говорил намеренно громко. При этом широко улыбался. — Покажите, что поняли меня. Поговорите со мной на универсальном языке математики.

Сначала — никакого ответа.

Он снова указал на символы, а потом протянул открытую ладонь к ближайшему гидрянину.

После долгой паузы другой гидрянин плавно двинулся вперед, и одна из его шарообразных ступней зависла над рисунком. Нога шевельнулась, и линии исчезли, когда чужак разровнял почву.

— Хорошо, — сказал Мюллер. — А теперь что-нибудь нарисуй.

Гидрянин вернулся на свое место в круге.

— Превосходно. Существует еще один универсальный язык. Надеюсь, он не осквернит ваш слух.

Мюллер извлек из кармана флейту-сопрано и приложил к губам. Играть через фильтрующую оболочку оказалось непростой задачей. Но он набрал воздуха и исполнил диатоническую гамму. Их конечности чуть подрагивали. Ага, значит, слышат или хотя бы ощущают вибрации. Он еще раз сыграл диатоническую гамму, но в минорном ключе. Затем попробовал хроматическую гамму. Гидряне показались ему немного более взволнованными. За тебя можно порадоваться, подумал он. Прям клуб ценителей. Ему подумалось, что возможно целотонная гамма более соответствует облачности этой планеты. Он сыграл ее и на закуску исполнил фрагмент из Дебюсси.

— Затронуло ли вас это? — спросил он.

Казалось, они о чем-то совещаются.

Все они пошли от него прочь.

Он попытался последовать за ними. Ему не удавалось поспевать, и вскоре они исчезли из виду в этом темном туманном лесу. Но он продолжил идти в ту же сторону и вскоре нашел их, будто поджидая его. И таким способом, останавливаясь и поджидая, они довели его до своего города.

Питался он с помощью синтезатора. Химический анализ показал, что по меньшей мере безрассудно даже пробовать то, что ели гидряне.

Он много раз чертил «Пифагоровы штаны». Демонстрировал различные арифметические действия. Играл Шенберга и Баха. Строил равносторонние треугольники. Отважился на выкладывание геометрических фигур. Пел. Говорил не только по-английски, но и по-французски, по-русски и по-китайски, чтобы продемонстрировать им разнообразие человеческих языков. Рисовал схему таблицы Менделеева. И все же спустя шесть месяцев после посадки он знал о работе их умов не больше, чем за час до. Они молча терпели его присутствие, но даже не пытались заговорить с ним; между собой они общались главным образом крайне быстрыми жестами, прикосновением рук, подрагиванием ноздрей. Какой-то звуковой язык у них, похоже, был, но такой мягкий и придыхательный, что ему не удавалось различить ни слов, ни даже отдельных звуков. Разумеется, все, что он слышал, он записывал.

В конце концов они устали от него и что-то с ним сделали. Пока он спал.

Лишь много позже он понял, что именно они сотворили.

2

Ему было восемнадцать лет, и он голый лежал на траве под яркими калифорнийскими звездами. Небо все сияло. Ему казалось, что он может дотянуться до звезд и срывать их с неба.

Стать богом. Овладеть всей Вселенной.

Он повернулся к ней. Ее тело было прохладным и стройным, слегка напряженным. Он накрыл ладонями ее груди, провел рукой по плоскому животу. Она слегка вздрогнула.

— Дик, — сказала она. — Ох… — Стать богом, подумал он. И легонько поцеловал ее, а затем вовсе не легонько. — Подожди, — попросила она. — Я еще не готова.

Он подождал. Затем помог ей стать готовой — во всяком случае, сделал то, что, как он думал, поможет, — и вскоре ее дыхание стало прерывистым. Она снова произнесла его имя. Сколько звезд может посетить человек за одну жизнь? Если вокруг каждой звезды вращается в среднем двенадцать планет, а в пределах галактической сферы диаметром в x световых лет находится сто миллионов звезд… Ее бедра раздвинулись. Глаза его закрылись. Коленями и локтями он ощущал жесткие иголки с окружающих их старых сосен. Она не была его первой девушкой, но первой, имевшей для него большое значение. Когда его мозг пронзила молния, он смутно осознал ее реакцию, сначала робкую, нерешительную, а затем вдруг бурную. Сила ее страсти устрашила его, но лишь на мгновение, а затем он окунулся в нее с головой. Стать богом означало, должно быть, что-то вроде этого.

Они перекатились, и она легла на него сверху. Он показывал ей звезды и говорил их названия, половину из них перепутав, но ей это было все равно. Он делился с ней своими мечтами. А потом они снова любили друг друга, и этот раз был заметно лучше первого.

Он надеялся, что среди ночи пойдет дождь и они смогут под ним танцевать, но небо осталось безоблачным. Вместо этого они лишь искупнулись и выскочили из воды, дрожа от холода и хохоча. Затем он отвез ее домой, противозачаточную таблетку она запила шартрезом. Он сказал ей, что любит ее.

После этого они еще много лет обменивались рождественскими открытками.

3

Восьмая планета альфы Центавра B была газовым гигантом с ядром невысокой плотности и силой тяжести, не очень превышающей земную. Мюллер провел там медовый месяц, когда женился во второй раз. Заодно это была и деловая поездка, поскольку возникла проблема с колонистами на шестой планете этой системы: они задумали воспользоваться вихревым эффектом, чтобы высосать бóльшую часть крайне богатой атмосферы восьмой планеты для нужд их промышленности.

Мюллер провел довольно успешные переговоры. Убедил местные власти выработать систему квот для забора атмосферы и даже получил от них благодарность за свой небольшой вклад в вопросы межпланетной морали. После этого они с Нолой отдыхали на восьмой планете в статусе гостей правительства. Нола в отличие от первой Лорейн любила путешествовать. Впоследствии она сопровождала его во многих странствиях.

Они плавали в защитных костюмах в ледяном метановом озере. Со смехом носились по его аммиачным берегам. Нола была такой же высокой, как и он, с мощными ногами, темно-рыжими волосами и зелеными глазами. Они обнимались в теплой комнате с окнами односторонней прозрачности, выходящими на унылое пустынное море, простирающееся на сотни тысяч километров.

— Мы вместе навсегда, — сказала она.

— Да, навсегда.

Однако уже к концу первой недели они адски разругались. Но это была лишь игра, ибо чем яростнее ссора, тем трогательнее примирение. На какое-то время. Потом они перестали ругаться. А когда подошел срок возобновления брачного контракта, никто из них не стал настаивать на продлении. Затем с течением времени его слава росла, а Нола писала ему дружеские письма. Он пытался увидеться с ней после возвращения с беты Гидры IV на Землю. Нола, подумал он, поможет мне в моих бедах. Уж она-то точно не отвернется от него. Слишком многое связывало их когда-то.

Однако она тогда проводила отпуск на планете Веста со своим седьмым мужем. Мюллер узнал об этом от ее пятого мужа. Сам он был третьим. Он не стал ей звонить. Ему показалось, что в этом нет смысла.

4

— Мне очень жаль, господин Мюллер, — сказал хирург, — но мы ничего не можем для вас сделать. Не хочу пробуждать в вас ложную надежду. Мы подробнейше обследовали вашу нервную систему. Нам не удается локализовать изменения. Мне очень жаль.

5

У него было девять лет, чтобы освежить свои воспоминания. Он заполнил ими несколько кубиков, в основном в первые годы пребывания на Лемносе, когда беспокоился, что иначе его прошлое унесется прочь и затеряется в тумане. Затем он обнаружил, что с годами воспоминания становятся только ярче. Может быть, в том ему помогла тренировка. Он мог воскрешать обстановку, звуки, вкус, запах, реконструировать целые разговоры. Мог процитировать по памяти полный текст нескольких договоров, которые когда-то заключал. Он мог перечислить всех английских королей в хронологическом порядке от первого до последнего, от Вильгельма I и до Вильгельма VII. Он помнил имя каждой из своих женщин.

В глубине души он признавал, что, будь такая возможность, он вернулся бы на Землю. Остальное было лишь бахвальством и притворством. Он знал, что не обманул ни Неда Раулинса, ни самого себя. Презрение к человечеству было у него вполне искренним, но нельзя сказать того же про желание оставаться здесь в одиночестве. Он с нетерпением ожидал следующего визита юноши. Дожидаясь его, он выпил несколько рюмок того спиртного, которое поставлял ему город; затем азартно охотился и настрелял столько добычи, что не съесть и за год; вел сложные диалоги с самим собой; мечтал о Земле.

6

Раулинс бежал. Мюллер, стоявший в сотне метров от прохода в зону C, увидел, как он, запыхавшийся и раскрасневшийся, влетел в нее.

— Даже по этим безопасным зонам не следует бегать, — назидательно сказал Мюллер. — Никогда не знаешь, что…

Раулинс обессиленно остановился у ванны из камня, похожего на известняк, вцепившись в ее загнутый край и переводя дыхание.

— Дайте мне выпить, — выдавил он, — этого вашего местного…

— С тобой все в порядке?

— Нет.

Мюллер направился к ближайшему фонтанчику и наполнил небольшую удобную фляжку пряным напитком. Раулинс даже не поморщился, когда Мюллер подошел к нему, чтобы передать это. Словно бы совсем не ощущал его воздействия. Он небрежно и жадно опустошил фляжку, позволяя каплям блестящей жидкости скатываться с подбородка на одежду. Затем на мгновение прикрыл глаза.

— Ты кошмарно выглядишь, — заметил Мюллер. — Словно тебя только что изнасиловали.

— Меня изнасиловали.

— Не понимаю.

— Подождите, дайте отдышаться. Я бежал сюда всю дорогу от зоны F.

— Тогда тебе повезло, что ты еще жив.

— Наверное.

— Еще налить выпивки?

— Нет. — Раулинс покачал головой. — Пока нет.

Мюллер посмотрел на него озадаченно. Перемена была поразительной и тревожной, просто усталость от бега не могла этого объяснить. Раулинс был весь раскрасневшийся, лицо словно опухло, лицевые мышцы напряжены, взгляд рыщет по сторонам и ни на чем не останавливается. Перепил? Заболел? Наркотики?

Раулинс молчал.

После продолжительной паузы Мюллер сказал, чтобы прервать молчание:

— Я много думал о нашем последнем разговоре. Решил, что веду себя как последний дурак. Эта дешевая мизантропия, которую я изображал… — Он опустился на колени, пытаясь заглянуть в бегающие глаза молодого человека. — Послушай, Нед, я хочу вернуться. Я готов вернуться на Землю ради исцеления. Даже если оно экспериментальное, я рискну. Ведь самое худшее, что может при этом случиться, — что меня не исцелят, а тогда…

— Нет никакого исцеления, — отрешенно заявил Раулинс.

— Нет исцеления?..

— Нет. Никакого. Все это была ложь.

— А, ну конечно. Разумеется.

— Вы же сами это сказали, — напомнил Раулинс. — Вы не верили ни одному моему слову. Помните?

— Ложь?

— Вы не понимали, для чего я об этом рассказал, но заявили, что все это чушь. Сказали, что я вру. Удивлялись, с какой я это делаю целью. Я врал, Дик.

— Врал?

— Да.

— А я передумал, — спокойно произнес Мюллер. — Я был готов вернуться на Землю.

— Нет никакой надежды на исцеление, — заверил его Раулинс.

Он медленно поднялся на ноги и пригладил пальцами длинные золотистые волосы. Привел в порядок сбившуюся одежду. Взял флакон, подошел к фонтанчику с напитком и наполнил его. Вернувшись, протянул флакон Мюллеру, и тот отпил. Раулинс допил остальное. Какой-то небольшой и явно плотоядный зверек пробежал мимо них и скрылся в проходе в зону D.

Наконец Мюллер спросил:

— Может, ты мне все же объяснишь?

— Мы не археологи.

— Так, дальше.

— Мы прилетели сюда специально за вами. Это вовсе не случайность. Все это время мы знали, где вы. Ваш путь проследили, когда вы покинули Землю девять лет назад.

— Я принял меры предосторожности.

— От них не было никакого проку. Бордман знал, куда вы отправитесь, и проследил за этим. Вас не тревожили, поскольку вы не были ему нужны. Но когда появилась необходимость, ему пришлось сюда прилететь. Он держал вас в резерве, так сказать.

— Чарльз Бордман прислал вас за мной? — переспросил Мюллер.

— Да, именно поэтому мы здесь. Это единственная цель нашей экспедиции, — бесстрастно ответил Раулинс. — Меня выбрали для налаживания контакта с вами, поскольку когда-то вы знали моего отца, а значит, могли мне довериться. И потому, что у меня такое невинное лицо. Все это время мною руководил Бордман, подсказывал, что мне говорить, наставлял, даже подсказывал, где допустить ошибку, какую сделать промашку. Например, это он приказал мне войти в ту клетку. Он полагал, что это поможет завоевать ваше доверие.

— Бордман здесь? На Лемносе?

— В зоне F. У него там свой лагерь.

— Чарльз Бордман?

— Да, он здесь. Да.

Лицо Мюллера окаменело. Сам он весь был в смятении.

— Зачем он это сделал? Что ему от меня нужно?

— Вы же знаете, — сказал Раулинс, — что во Вселенной, кроме нас и гидрян, есть третья раса разумных существ.

— Знаю. Их обнаружили, как раз когда я ушел. Именно поэтому я и отправился к гидрянам. Моей задачей было заключить с ними оборонительный союз до того, как та раса, внегалактическая, доберется до нас. Это не удалось. Но как это связано с…

— Много ли вы знаете об этих внегалактических существах?

— Очень мало, — признался Мюллер. — По существу ничего, кроме того, что я только что сказал. В тот день, когда согласился взять на себя миссию на бету Гидры IV, я впервые о них услышал. Бордман сообщил мне о них, но больше ничего не сказал. Сообщил лишь, что они чрезвычайно разумны — прям высшие существа — и происходят из соседнего кластера. Их корабли способны перелетать между галактиками, и скоро они могут наведаться к нам в гости.

— Теперь нам больше известно о них, — сказал Раулинс.

— Сначала скажи, что нужно от меня Бордману?

— Все по порядку, так будет понятнее. — Раулинс усмехнулся, но отчасти невесело. Опершись спиной о каменную ванну, он вытянул ноги перед собой. — На самом деле об этих внегалактических существах мы знаем не так уж и много. Мы отправили в исследовательский полет корабль с прямоточным двигателем: на нем запустился искривитель пространства, и он перенесся на несколько сот тысяч световых лет… или несколько миллионов. Не знаю, сколько в точности. На этом корабле было всевозможное наблюдательное оборудование. Его отправили в одну из рентгеновских галактик, это закрытая информация, но я слышал, что это то ли Лебедь А, то ли Скорпион II. Получены сведения, что одну из планет этой галактики населяет какая-то высокоразвитая цивилизация очень чуждых нам чужаков.

— Насколько чуждых?

— Они видят весь спектр, — пояснил Раулинс. — Основной их диапазон — высокочастотные радиоволны. Но способны видеть и в рентгене. В целом им доступен весь радиодиапазон, по меньшей мере они могут черпать в излучении какую-то информацию. И воспринимают большинство частот, хотя не особенно интересуются всем тем, что лежит между инфракрасной и ультрафиолетовой областями… Мы называем это видимым светом.

— Погоди минутку… Чувствительность к радиоволнам? Ты имеешь представление, какова длина радиоволн? Чтобы ее воспринимать, нужно иметь глаз или какой-то другой рецептор — ну, что там еще у них может быть? — гигантского размера. Насколько велики, по предположениям, эти существа?

— Каждое могло бы съесть на завтрак слона, — ответил Раулинс.

— Разумные формы жизни не достигают таких размеров.

— А что ограничивает? Их планета — газовый гигант, сплошной океан, никакой чрезмерной гравитации. Они плавают. И не знают проблемы возрастания веса пропорционально кубу размера.

— И стая сверхкитов достигла стадии технологической цивилизации? — спросил Мюллер. — Не будешь же ты меня заверять…

— Вот именно. Я же сказал вам, что это очень чуждые нам чужаки. Сами они неспособны строить машины. Но у них есть рабы.

— А-а, — тихо произнес Мюллер.

— Мы еще маловато знаем, и, конечно, до меня доходит не так уж много внутренней информации, но, судя по тому, что я уже знаю, эти создания используют существ более низкого уровня, превращают их в нечто вроде автоматов, управляемых по радио. Они способны использовать так все, что только обладает конечностями и способно ими шевелить. Начали они с каких-то зверушек, с небольших созданий, вроде наших дельфинов, тоже почти разумных, а потом развили технологии дальше, и наконец вышли в космос. Затем добрались до ближайших планет — планет с континентами — и взяли под контроль псевдоприматов, каких-то протошимпанзе. Теперь они везде ищут пальцы. Применение рук имеет для них огромное значение. В настоящее время сфера их распространения простирается примерно на восемьдесят световых лет и, по-видимому, расширяется с поразительной быстротой.

Мюллер покачал головой:

— Это еще большая чушь, чем то, что ты рассказывал об исцелении. Послушай, ведь скорость распространения радиоволн ограничена, так? Если эти существа управляют невольниками с расстояния восемьдесят световых лет, то любая команда достигнет другого мира тоже через восемьдесят лет. Каждое подрагивание мышцы, каждое мельчайшее движение…

— Они могут покидать свою планету, — сказал Раулинс.

— Но если они такие большие…

— С помощью невольников они создали гравикомпенсаторы. А также у них есть двигатели для межзвездных путешествий. Каждой их колонией управляет надзиратель, который парит над планетой на орбите в нескольких тысячах километров в воссозданной атмосфере их родного мира. Одного надзирателя достаточно для целой планеты. Полагаю, что при этом они чередуют дежурства.

Мюллер на мгновение прикрыл глаза. Ему представилось, как эти колоссальные невообразимые твари расползаются по их далекой галактике, превращая обитателей планет в подневольные рабочие руки, а сами, этакие космические киты, парят на орбите, руководя и контролируя исполнение своих поистине грандиознейших замыслов, хотя и неспособны ни к малейшему физическому труду. Только что вылезшие из моря чудовищные массы блестящей розовой протоплазмы, ощетинившиеся рецепторами, воспринимающими весь диапазон излучений. Шепчутся друг с другом рентгеновскими импульсами. Отдают приказы на радиоволнах. «Нет, — подумал он, — нет».

— Ну, — наконец произнес он, — и что с того? Они же в другой галактике.

— Уже нет. Они захватили несколько наших колоний. Знаешь, что они делают, когда находят населенный людьми мир? Оставляют на орбите надзирателя, и тот полностью подчиняет себе поселенцев. Они уже разобрались, что люди — отличнейшие невольники, что неудивительно. Сейчас под их властью шесть наших планет. Была и седьмая, но там удалось подбить надзирателя. А теперь сделать это гораздо труднее. Они попросту захватывают контроль над нашими ракетами, когда те приближаются, и отбрасывают их назад.

— Если ты все это выдумал, я тебя убью, — сказал Мюллер.

— Это правда. Клянусь.

— Когда это началось?

— В прошлом году.

— И что происходит теперь? Неужели они просто маршируют через нашу галактику и превращают всех нас в зомби?

— Бордман считает, что у нас есть один шанс помешать всему этому.

— Какой же?

Раулинс объяснил:

— Судя по всему, эти чужаки не сознают, что мы тоже разумные существа. Ведь мы не способны общаться с ними. Их общение происходит на совершенно невербальном уровне, своего рода телепатическая система. Мы перепробовали всевозможные способы связаться с ними, бомбардируя их сообщениями на всех диапазонах волн, но ни малейшего намека, что они хоть чего-то услышали. Бордман считает, что, если мы ухитримся продемонстрировать им, что обладаем… ну, душой… они могут оставить нас в покое. Одному богу ведомо, почему он так считает. Это из той же области, что компьютерные предсказания. Ему кажется, что у этих чужаков есть вполне четкие моральные принципы, в соответствии с которыми они готовы подчинять себе любые живые существа, которых сочтут полезными, но не станут так использовать вид, находящийся с их стороны границы, разделяющей разумных и неразумных. И потому если мы сможем продемонстрировать им, что…

— Они же ведь видят, что у нас огромные города. Что мы совершаем межзвездные перелеты. Разве это не доказательство нашей разумности?

— Бобры строят плотины, — заметил Раулинс, — но ведь мы не заключаем договоров с бобрами. Не выплачиваем им компенсации, когда осушаем их территории. Мы знаем, что исходя из определенных соображений чувства бобров можно не принимать в счет.

— Знаем? Или просто произвольно решили, что бобры — расходный материал. И что это за болтовня о границе, отделяющей разумных существ? Существует лишь непрерывный спектр от простейших до приматов. Мы, конечно, несколько умнее, чем шимпанзе, но есть ли тут качественный скачок? Или же просто тот факт, что мы способны записывать наши знания и использовать их снова, сильно меняет положение дел?

— Я не хочу вдаваться в философские споры, — едко произнес Раулинс. — Просто пытаюсь объяснить, что происходит… и какая тут связь с вами.

— Да. Какая тут связь со мной?

— Бордман считает, что у нас есть реальный шанс убедить этих радиосуществ оставить в покое нашу галактику, если мы покажем им, что по разумности стоим ближе к ним самим, чем к их прочим рабам. Если сможем дать им понять, что у нас есть эмоции, потребности, амбиции, мечты…

Мюллер сплюнул.

— «Да разве у жида нет глаз? — процитировал он. — Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей?.. Если нас уколоть, разве у нас не идет кровь?»

— Вот именно, да.

— Как же им дать это понять, если вербальное общение им неведомо?

— Вы так и не поняли? — спросил Раулинс.

— Нет. Я… да. Да. О боже, я понял!

— Среди всех миллиардов людей есть один, способный объясняться без слов. Он излучает свои сокровенные чувства. Свою душу. Мы не знаем, на какой волне. Но они наверняка услышат.

— Да. Да.

— И поэтому Бордман хочет попросить тебя, чтобы ты сделал еще кое-что на благо человечества. Чтобы ты отправился к этим чужим существам. Позволил им уловить излучаемое тобой. Чтобы показал им, кто мы такие, что мы нечто большее, чем звери.

— А к чему были обещания забрать меня на Землю и исцелить?

— Приманка. Ловушка. Нужно же как-то выманить вас из лабиринта. А уже затем, когда вы вышли, вам объяснили бы, что к чему, и попросили бы помочь.

— Признавшись, что исцеление невозможно?

— Да.

— И рассчитывали бы после такого, что я хоть пальцем шевельну ради спасения человечества?

— Не требуется, чтобы ваша помощь была добровольной, — признался Раулинс.

7

Теперь все это хлынуло из него с небывалой силой: ненависть, горечь, страх, подозрительность, мука, упрямство, насмешливость, отвращение, презрение, отчаяние, злоба, ярость, безнадега, неистовство, смирение, азарт, мука, душевные терзания, негодование и гнев — весь этот фейерверк. Раулинс отшатнулся, будто его опалило. Мюллер снова рухнул в бездну отчаяния. Обман, обман, все это обман! Его снова хотят использовать. Как инструмент Бордмана. Он весь кипел. Ему удалось произнести вслух только несколько слов; все прочее же хлынуло наружу чистыми эмоциями, неудержимым потоком через широко распахнутые ворота. Но то, что он чувствовал, само хлынуло из него стремительным, неудержимым потоком.

Когда дикий спазм прошел, Мюллер, стоя между двумя выступами на фасаде здания, спросил:

— Значит, Бордман швырнул бы меня к этим чужакам независимо от того, захотел бы я идти или нет?

— Да. Он сказал, что дело слишком серьезное, чтобы оставлять вам свободу выбора. Ваше желание или нежелание не играет никакой роли. Потребности большинства важнее одиночки.

С убийственным спокойствием Мюллер заметил:

— И ты принимаешь в этом заговоре участие. Не понимаю только, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я от всего этого отказался.

— Ну да, конечно.

— Нет, я серьезно. Да, я в этом участвовал. Да, работал на Бордмана и лгал во всем, что вам говорил. Но я не знал, к чему это приведет… что у вас не окажется выбора. С этим я не могу согласиться. Не могу позволить им поступить так с вами. Моим долгом было сказать вам правду.

— Какая заботливость! Значит, теперь у меня есть выбор, так, Нед? Я могу позволить забрать меня отсюда и еще раз стать козлом отпущения для Бордмана — или могу прямо сейчас, вот в эту минуту отправиться на тот свет, послав к чертям все человечество. Так, да?

— Нет, не надо так! — взволнованно вскрикнул Раулинс.

— Отчего же? Вот мои варианты. Ты был так добр, что рассказал мне всю правду, и теперь я могу выбирать то, что мне по вкусу. Ты вынес мне смертный приговор, Нед!

— Нет!

— А что же это еще? Или я должен позволить снова воспользоваться мной?

— Вы могли бы… сотрудничать с Бордманом, — сказал Раулинс и облизнул губы. — Знаю, это звучит безумно, но вы могли бы показать ему, из какого вы теста. Забыть про озлобленность. Подставить другую щеку. Ведь Бордман — это не все человечество. Есть миллиарды ни в чем не повинных людей…

— Отче, прости им, ибо не ведают, что творят.

— Именно так!

— И каждый из этих миллиардов людей бросится бежать от меня, как только я попытаюсь к ним приблизиться.

— Ну и что? Они с этим не могут ничего поделать! Они всего лишь люди, такие же, как и вы!

— И я один из них? Только они почему-то не думали так, когда отринули от меня!

— Вы рассуждаете нелогично.

— Да, я нелогично рассуждаю. И по-другому не собираюсь. Если предположить, что отправка меня в качестве посла к этим радиосуществам способна хоть в малейшей степени повлиять на судьбу человечества — а я вовсе не куплюсь на эту идею, — то мне доставит величайшее удовольствие уклониться от этого долга. Благодарю за то, что ты предупредил меня. Теперь, когда я наконец-то знаю, что вам от меня нужно, у меня есть оправдание, которое я искал все это время. Я знаю здесь тысячи мест, где смерть приходит мгновенно и вроде бы безболезненно. Так что пусть Чарльз Бордман беседует с этими чужаками сам. А я…

— Дик, прошу тебя, не двигайся, — сказал Бордман, стоя в каких-то тридцати метрах позади него.

Глава двенадцатая

1

Бордману все это было неприятно. Но он действовал из необходимости и нисколько не удивился тому, какой оборот приняли события. В своем первоначальном анализе он предусматривал два равновероятных варианта: или Раулинсу удастся ложью выманить Мюллера из лабиринта, или Раулинс в конечном счете взбунтуется и выболтает всю правду. Он подготовился и к тому, и к другому.

Бордман теперь сам пришел в сердце лабиринта из зоны F вслед за Раулинсом, чтобы взять ситуацию под контроль, пока не произошло чего-то непоправимого. Он знал, что одна из возможных реакций Мюллера — самоубийство. Мюллер ни за что не покончил бы с собой от отчаяния, но вполне мог сделать это из мести. С Бордманом пришли Оттавио, Дэвис, Рейнольдс и Гринфилд. Хостин и прочие вели наблюдение с внешней территории. Все люди Бордмана были вооружены.

Мюллер повернулся. Лицо его выражало бурю эмоций.

— Прости, Дик, — сказал Бордман, — но мы должны это сделать.

— У тебя что, совсем нет совести? — спросил Мюллер.

— Когда речь идет о безопасности Земли — нет.

— Это я уже давно понял. Но все-таки думал, что ты человек, Чарльз. Я не понимал глубины твоего падения.

— Я бы предпочел не поступать так. Но придется. Пойдем с нами.

— Нет.

— Ты не можешь отказаться. Парень рассказал тебе, что поставлено на карту. Мы и так виноваты перед тобой сильнее, чем можем когда-либо искупить, Дик, и не стоит увеличивать счет. Прошу тебя.

— Я не покину Лемнос. Я не считаю, что у меня есть какие-то обязанности перед человечеством. И не стану выполнять ваше задание.

— Дик…

— В пятидесяти метрах к северо-западу от того места, где я стою, есть огненная яма, — заявил Мюллер. — Я собираюсь пойти к ней. Через десять секунд не будет уже никакого Ричарда Мюллера. Одно несчастье компенсирует другое, и Земля ничего не проиграет по сравнению с тем, как было до того, как я обрел эту свою особую способность. Поскольку вы, люди, не оценили эту способность раньше, не вижу причин позволить вам воспользоваться ею сейчас.

— Если ты хочешь покончить с собой, — сказал Бордман, — то почему бы тебе не отложить это на пару месяцев?

— Потому что я не хочу работать на вас.

— Это ребячество. Последний грех, в котором я мог бы тебя заподозрить.

— Мои мечты о звездах были ребячеством, — сказал Мюллер. — Так что я просто пытаюсь быть последовательным. Пусть эти выродки из другой галактики тебя хоть живьем съедят, Чарльз, — мне все равно. Это ведь тебе не хочется стать рабом, верно? Где-то в глубине своей черепной коробки ты будешь взывать к тому, чтобы тебя освободили, а команды радиосущества будут указывать, какую руку поднять, какой ногой пошевелить. Жаль, я не доживу до того, чтобы это увидеть. Поскольку отправляюсь к огненной яме. Ты не хочешь пожелать мне счастливого пути? Подойди ближе, позволь коснуться твоей руки. Прочувствуй хорошенько меня. Напоследок. Я больше не буду на тебя обижаться. — Мюллера всего трясло. Его лицо лоснилось от пота. Верхняя губа подрагивала.

— Хотя бы прогуляйся со мной в зону F, — предложил Бордман. — Там спокойно сядем и обсудим это за бренди.

— Сядем бок о бок? — Мюллер рассмеялся. — Тебя же стошнит. Ты не способен этого выдержать.

— Я хочу поговорить с тобой.

— А я не хочу! — заявил Мюллер. И сделал неуверенный шаг на северо-запад. Его крупное сильное тело казалось сейчас вялым и ссохшимся, словно в нем остались только сухожилия, натянутые на ослабевший каркас. Но он сделал еще один шаг. Бордман наблюдал. Оттавио и Дэвис стояли от него по левую руку, Рейнольдс и Гринфилд — по правую, между Мюллером и ямой огня. Раулинс, словно бы всеми забытый, стоял чуть в стороне от всех них.

Бордман почувствовал пульсацию в гортани и какое-то ноющее ощущение в пояснице. Им овладела страшная усталость и в то же время яростное возбуждение, какого не случалось со времен молодости. Он позволил Мюллеру сделать третий шаг к самоуничтожению. А затем небрежно махнул двумя пальцами.

Гринфилд и Рейнольдс тут же набросились на Мюллера.

Уже давно готовые к этому, они налетели, как кошки, и ухватили его за локти. Бордман увидел, как их лица моментально посерели от воздействия Мюллера. Тот дергался и пыхтел, пытаясь вырваться. Но вот подскочили и Дэвис с Оттавио. В сгущающихся сумерках вся группа выглядела как борющийся Лаокоон — Мюллер возвышался над всеми, тогда как люди меньшего роста обвились вокруг его мускулистого тела. Лучше было бы применить парализатор, подумал Бордман. Но с людьми это немного рискованно, бывает, что сердце впадает в дикий ритм, а дефибриллятора у нас с собой нет.

Еще несколько мгновений, и Мюллер был вынужден опуститься на колени.

— Обезоружьте его! — распорядился Бордман.

Оттавио и Дэвис держали Мюллера. Рейнольдс и Гринфилд его обыскивали. В одном из карманов Гринфилд нашел шар-уничтожитель с окошком.

— Вроде больше ничего нет, — сказал он.

— Проверяйте внимательно.

Они осмотрели еще раз. Мюллер тем временем сохранял неподвижность, его лицо застыло, глаза окаменели. Это была поза и выражение человека, стоящего перед плахой палача. Наконец Гринфилд снова поднял взгляд.

— Ничего, — доложил он. Мюллер сказал:

— В одном из верхних коренных зубов с левой стороны у меня секретная емкость с плотерастворителем. Я считаю до десяти, потом раскусываю ее — и растаю у вас на глазах.

Гринфилд резко развернулся и схватил Мюллера за челюсть.

— Оставь его в покое, — сказал Бордман, — он шутит.

— Откуда нам знать… — начал Гринфилд.

— Оставьте его. Отойдите в стороны! — Бордман махнул рукой. — Встаньте в пяти метрах от него. Не подходите, если он сам не пошевелится.

Они отошли, явно довольные тем, что покидают зону наиболее сильного воздействия. Ощущения Бордмана, стоявшего в пятнадцати метрах, были довольно слабыми. Ближе подходить он не стал.

— Теперь можешь встать, — сказал он. — Но, пожалуйста, не двигайся никуда. Я действительно очень сожалею об этом, Дик.

Мюллер поднялся. Лицо его перекосилось от ненависти. Но он ничего не сказал и замер неподвижно.

— Если придется, — сказал Бордман, — мы поместим тебя в кокон из застывающей пены и вынесем из лабиринта на корабль. И с того момента будем держать тебя в коконе. Ты будешь оставаться в нем до тех пор, пока не встретишься с чужаками. Абсолютно беспомощным. Мне не хотелось бы так поступать с тобой, Дик. Альтернатива — добровольное сотрудничество. Иди с нами на корабль по своей воле. Сделай то, о чем мы тебя просим. Помоги нам в последний раз.

— Чтоб твои кишки проржавели, — сказал Мюллер почти безразлично. — Чтоб ты прожил тысячу лет и все это время тебя грызли черви. Чтоб ты подавился своим самодовольством и никогда не умер.

— Помоги нам. По собственному желанию.

— Сажай меня в кокон, Чарльз. Иначе я покончу с собой при первой же возможности.

— Каким же негодяем ты меня видишь! — сказал Бордман. — Но я не хотел бы забирать тебя отсюда таким способом. Пойдем с нами добровольно, Дик.

Ответ Мюллера больше напоминал рычание.

Бордман вздохнул. Это был вздох облегчения. Он посмотрел на Оттавио:

— Пенный кокон.

Раулинс, который до этого момента стоял словно в трансе, вдруг начал действовать. Он кинулся вперед, выхватил у Рейнольдса из кобуры пистолет, метнулся к Мюллеру и сунул оружие ему в руку.

— Держи! — хрипло сказал он. — Теперь все в твоих руках!

2

Мюллер разглядывал пистолет, словно никогда такого не видел, но изумление его длилось меньше секунды. Привычным движением он обхватил рукоятку и положил палец на спуск. Пистолет был хорошо знакомой ему разновидности, хотя и несколько отличался от того, который он помнил. Быстрой короткой очередью он мог уничтожить их всех. Или себя. Он отступил назад, чтобы никто не мог напасть на него со спины. Стержнем в пятке ботинка проверил стену сзади и, убедившись, что она надежная, оперся о нее спиной. Потом повел дулом оружия по широкой дуге, охватывая всех людей перед собой.

— Встаньте рядом! — приказал он. — Все шестеро. Встаньте в ряд в метре друг от друга и держите руки так, чтобы я мог их видеть.

Его позабавил печальный взгляд, который Бордман бросил на Неда Раулинса. Парнишка был ошеломленным, раскрасневшимся, растерянным, словно его резко вырвали из сна. Мюллер терпеливо ждал, пока шестеро выполнят его распоряжение. И сам поражался своему спокойствию.

— Выглядишь ты несчастным, Чарльз, — отметил он. — Сколько тебе сейчас? Восемьдесят? Ты предполагал прожить еще лет семьдесят, восемьдесят или девяносто, как я понимаю. У тебя вся дальнейшая жизнь распланирована, но план этот не предусматривает завершения ее на Лемносе. Стой спокойно, Чарльз. И распрямись. Ты не пробудишь во мне жалость, строя из себя немощного старца. Знаю я эти фокусы. Ты так же полон сил, как и я, несмотря на фальшивую дряблость. И здоровее меня. Распрямись, Чарльз!

— Дик, если это тебя успокоит, убей меня, — хрипло сказал Бордман. — А потом иди на корабль и сделай все, о чем мы тебя просим. Моя жизнь менее важна.

— Ты серьезно говоришь?

— Да.

— Думаю, можно не сомневаться, — задумчиво произнес Мюллер. — Хитрый старый ублюдок, ты предлагаешь сделку! Твоя жизнь в обмен на мое сотрудничество. Но где же quid pro quo? Это нечестный обмен. Я не люблю убивать. И не обрету спокойствия от того, что уничтожу тебя. Мое проклятие никуда не исчезнет.

— Мое предложение остается в силе.

— Я его отвергаю, — сказал Мюллер. — Если я тебя прикончу, то не для того, чтобы выполнить свою часть сделки. Однако более вероятно, что я прикончу себя. Знаешь, я, по сути, гуманный человек. Неуравновешенный, конечно, но никто не может держать за это на меня зла. И все-таки порядочный. Я скорее себя застрелю из этого пистолета, чем тебя. Ведь это же я страдаю. Не пора ли покончить со страданием?

— Ты мог бы покончить со страданием в любую минуту за последние девять лет, — заметил Бордман. — И все-таки ты жив. Все свое мастерство ты применил к тому, чтобы выжить.

— Да, верно. Но это же другое дело! Тут было что-то типа абстрактного вызова: человек против лабиринта. Проверка моих навыков. Изобретательность. А если я сейчас покончу с собой, то разрушу твои планы. Я прикладываю большой палец к носу — и все человечество смотрит на меня. Я незаменим, говоришь? Так разве существует более хороший способ заставить человечество поплатиться за мою боль?

— Мы сожалеем о твоих страданиях, — сказал Бордман.

— Не сомневаюсь, что ты горько плакал по мне. Но, помимо этого, ничего больше не сделал. Ты позволил мне тихонько уползи, больному, исковерканному, нечистому. А теперь наступает расплата. Это не самоубийство, нет. Это месть. — Мюллер улыбнулся. Затем выставил пистолет на самую малую мощность и приставил ствол к груди. Теперь только нажать спуск. Он провел взглядом по их лицам. Четверо военнослужащих казались равнодушными. Раулинс, похоже, все еще пребывал в шоке. И только Бордман был полон беспокойства и страха. — Я мог бы сперва прикончить тебя, Чарльз. Чтобы преподнести урок нашему молодому другу: расплата за обман — смерть. Но нет. Это все испортит. Ты останешься жить, Чарльз. Ты вернешься на Землю и будешь вынужден признать, что незаменимый человек все-таки ускользнул у тебя из рук. Какое пятно на твоей карьере! Провалил важнейшее из заданий! Да. Именно так. Это доставит мне наслаждение. Погибнуть здесь, чтобы тебе пришлось собирать осколки.

Палец Мюллера крепче прижал спуск пистолета.

— Сейчас, — сообщил он. — Раз, два…

— Нет! — крикнул Раулинс. — Ради…

— …человечества! — закончил за него Мюллер. Он рассмеялся и не выстрелил. Его рука расслабилась. Он презрительно швырнул оружие в сторону Бордмана. Тот упал почти у самых его ног.

— Кокон! — крикнул Бордман. — Быстро!

— Не суетись, — сказал Мюллер. — Я пойду с вами.

3

Раулинсу потребовалось немало времени, чтобы разобраться в произошедшем.

Сперва им нужно было выбраться из лабиринта. Даже с Мюллером в качестве проводника это оказалось непростой задачей. Как они и догадывались, миновать ловушки, двигаясь внутрь, было не то же самое, что миновать их же, двигаясь изнутри. Мюллер осторожно провел их через зону E; с зоной F они и сами хорошо были знакомы; свернув лагерь, они двинулись дальше, в зону G. Раулинс все время ожидал, что Мюллер вдруг сбежит от них или бросится в какую-нибудь страшную западню. Но тот, казалось, жаждал выбраться из лабиринта живым не меньше, чем любой из них. Бордман, как ни странно, словно бы и так это знал. Хоть он и не спускал с Мюллера глаз, но предоставил ему полную свободу.

Чувствуя себя опозоренным, Раулинс во время этого почти безмолвного похода держался чуть в стороне от остальных. Он считал, что карьере его пришел конец. Он поставил под угрозу успех их миссии и жизни своих товарищей. И все же он чувствовал, что оно того стоило. Иногда человек просто обязан выступить против того, что считает неправильным.

Это естественное моральное удовлетворение перевешивалось, однако, сознанием того, что он поступил наивно, романтично, глупо. Он не мог смотреть в глаза Бордману. Он уже не раз задумывался, не лучше ли принять смерть в одной из губительных ловушек лабиринта, но и это, как он в конце концов решил, будет наивным, романтичным, глупым поступком.

Он наблюдал, как Мюллер, высокий, надменный и спокойный, освободившийся теперь от сомнений, размеренно идет во главе отряда. И в тысячный раз ломал голову, почему Мюллер отдал пистолет.

Бордман наконец объяснил ему это, когда они разбили временный лагерь на одной из не особо безопасных площадей с наружной стороны зоны G.

— Посмотри на меня, — приказал Бордман. — Что с тобой? Не можешь смотреть мне прямо в глаза?

— Не играйте со мной, Чарльз. Давайте уж, начинайте.

— Что я должен начинать?

— Головомойку. Взбучку. Вынесение приговора.

— Да все же в порядке, Нед. Ты помог нам добиться цели. С чего бы мне злиться?

— Но пистолет… я дал ему пистолет…

— Ты опять путаешь цели и средства. Он идет с нами. Он делает все, о чем мы попросим. Только это имеет значение.

— А если бы он выстрелил в себя… или в нас?.. — пробормотал Раулинс, теряясь в догадках.

— Он не сделал бы ни того, ни другого.

— Это сейчас вы можете так говорить. Но в тот момент, когда он взял этот пистолет…

— Нет, — сказал Бордман. — Я же говорил тебе еще раньше: мы будем взывать к его чести. Которую нам требовалось пробудить в нем. Именно это ты и сделал. Послушай: вот я грязный наемник грязного и аморального общества, так? Воплощение всех худших представлений Мюллера о человечестве. Стал бы Мюллер помогать стае волков? А вот ты молодой и невинный, полный иллюзий и мечтаний. Живое напоминание о том человечестве, которому он служил, пока его не начал одолевать цинизм. Ты совершил неуклюжую попытку поступить морально в мире, в котором нет ни морали, ни осмысленности. Ты проявляешь сострадание и любовь к ближнему, готов на благородные порывы ради справедливости. Ты демонстрируешь Мюллеру, что человечество еще не безнадежно. Понял? Наперекор мне ты суешь ему в руки оружие, чтобы он стал хозяином ситуации. Он же мог сделать самое естественное: испепелить нас. Мог сделать и менее очевидное: уничтожить себя. Но мог также равняться на тебя, мог ответить своей щедростью на твою, решиться на акт самоотречения, поддаться проснувшемуся в нем чувству морального превосходства. Так он и поступил. И потому отбросил пистолет. Без тебя этого не произошло бы, Нед. Ты был тем инструментом, с помощью которого мы его заполучили.

— Как же мерзко это все выглядит в вашей трактовке, Чарльз. Будто бы вы даже это спланировали. Спровоцировали меня, чтобы я дал ему пистолет, зная, что…

Бордман улыбнулся.

— Вы это знали? — резко спросил Раулинс. — Нет. Вы не могли просчитать все такие варианты. А теперь, когда уже все случилось, пытаетесь приписать себе заслугу… Но я видел вас в тот момент, когда вручил ему пистолет. На вашем лице были гнев и страх. Вы вовсе не были уверены в его поступках. Лишь теперь, когда все сложилось удачно, вы можете утверждать, что события развивались в соответствии с вашим планом. Я вижу вас насквозь, Чарльз.

— Приятно быть прозрачным, — весело согласился Бордман.

4

Казалось, лабиринт ничего не имел против того, чтобы они его покинули. Двигаясь к выходу, они сохраняли прежнюю крайнюю осторожность, но трудностей встретилось немного, а серьезной опасности никакой. Затем они бодрым шагом направились к кораблю.

Мюллеру выделили каюту на носу, наиболее далекую от кают экипажа. Он, казалось, принял это как естественный атрибут своего нынешнего состояния и не выказал никакого раздражения. Держался он замкнуто, уравновешенно, спокойно; на его губах часто играла ироническая улыбка, а снисходительно-презрительное выражение в глазах почти не исчезало. Однако он с готовностью делал все так, как ему говорили. Он уже продемонстрировал свое превосходство и позволял теперь все решать им.

Хостин и его люди суетились, занимаясь приготовлениями к отлету. Мюллер старался не покидать свою каюту. Бордман пришел к нему один и без оружия. Он тоже умел делать благородные жесты.

Они смотрели друг на друга через низкий столик. Мюллер молча ждал, лицо его не выражало никаких эмоций. После долгого молчания Бордман сказал:

— Я тебе признателен, Дик.

— Право, не стоит.

— Ты можешь меня ненавидеть. Но я выполнял свой долг. Как и парнишка. Как и ты вскоре исполнишь свой долг. Тебе все же не удалось забыть, что, как ни крути, ты тоже землянин.

— Жаль, что не удалось.

— Не надо так говорить. Это все пустые слова, ненужная поза. Мы оба слишком стары для этого. Вселенная полна опасностей. А мы делаем все возможное, чтобы их избегать. Остальное не имеет значения.

Он сидел довольно близко к Мюллеру. Довольно сильно ощущая его воздействие, он не позволял себе тронуться с места. Волна отчаяния, нахлынувшая на него, заставила его почувствовать себя тысячелетним стариком. Разложение плоти, распад души, тепловая смерть галактики… наступление долгой зимы… пустота… пепел.

— Когда мы прилетим на Землю, — деловито заговорил он, — я организую подробнейший инструктаж. Узнаешь об этих радиосуществах все то, что нам известно, хотя не сказать, что информации будет много. Потом тебе придется рассчитывать только на свои силы, на самого себя… Но уверен, что ты поймешь, Дик, что сердца и души миллиарды землян молятся за успех твоей миссии.

— К чему эти напыщенные слова? — спросил Мюллер.

— Есть кто-нибудь, кого ты хотел бы увидеть в порту сразу после посадки?

— Нет.

— Я могу прямо сейчас отправить просьбу. Есть люди, которые никогда не переставали любить тебя, Дик. Они будут тебя ждать, если я предупрежу их.

— Я вижу в твоих глазах, Чарльз, напряженность, совершаемое над собой усилие, — медленно произнес Мюллер. — Ты чувствуешь мое воздействие, и тебя это угнетает. Ты чувствуешь его нутром. Головой. Грудной клеткой. Твое лицо становится серым. Щеки обвисают. И даже если это убивает тебя, ты будешь продолжать сидеть здесь, поскольку таков твой стиль. Но ведь для тебя это ад, Чарльз. Если кто-нибудь на Земли еще не перестал любить меня, Чарльз, все, что я могу для него сделать, — это избавить от такого ада. Я не желаю никого видеть. Не хочу ни с кем разговаривать.

— Как тебе будет угодно, — сказал Бордман. Капельки пота свисали с его кустистых бровей и падали на щеки. — Возможно, ты передумаешь, когда окажешься поблизости от Земли.

— Я больше никогда не буду поблизости от Земли, — сказал Мюллер.

Глава тринадцатая

1

Он потратил три недели на изучение всего, что было известно об этих гигантских существах из другой галактики. По его настоянию он даже не ступил на Землю и широкой публике не сообщалось о его возвращении с Лемноса. Его поселили в одном из лунных бункеров, и он спокойно жил под кратером Коперник, передвигаясь, как робот, по серо-стальным коридорам, освещаемым симуляцией факелов. Ему показали все кубики. Продемонстрировали множество реконструкций во всевозможных сенсорных режимах. Мюллер все внимательно слушал. Старательно усваивал. Говорил он очень мало.

Люди избегали близости с ним, так же как и во время путешествия с Лемноса. Порой он целыми днями не видел ни одного человека. Когда его навещали, то старались держаться в десяти метрах или дальше.

Он не имел ничего против.

Исключение составлял Бордман, который заходил к нему трижды в неделю и всегда подходил почти вплотную. Миллер считал такое его поведение отвратительным. Бордман словно бы демонстрировал ему свое покровительство таким добровольным и совершенно ненужным погружением в дискомфорт.

— Я бы предпочел, Чарльз, чтобы ты держался подальше, — резко сказал Мюллер во время пятого визита. — Мы можем беседовать через телеэкран. Или ты можешь оставаться у дверей.

— Я не против близкого контакта.

— А я против. Тебе никогда не приходило в голову, что я начинаю испытывать к людям такое же отвращение, какое они испытывают от меня? Запах твоего полноватого тела, Чарльз, колет мне ноздри. Не только твоего, но и других тоже. Тошнотворно. Мерзко. И выражения ваших лиц… Носовые отверстия. Глупые разинутые рты. Уши. Посмотри как-нибудь повнимательнее на человеческое ухо, Чарльз. Ты видел что-либо более мерзкое, чем эта розовая сморщенная чашечка? Вы мне все отвратительны!

— Мне жаль, что ты так к этому относишься, — сказал Бордман.

Инструктажи продолжались и продолжались. Мюллер уже к концу первой недели был готов к миссии, но нет — от него требовали сперва полностью изучить все материалы, какие имелись. Он знакомился с фактами, сдерживая нетерпение. Оставшаяся в нем тень прежнего «я» сочла предстоящее ему завораживающим. Он снова оказался перед вызовом, который стоило принять. Он отправится туда. Он будет снова служить во благо Земли, как и прежде. Он исполнит свой долг.

Наконец ему сообщили, что может отправляться.

С Луны его забрал корабль с ионным двигателем и доставил в определенную точку за пределами орбиты Марса, где его уже поджидал другой корабль — с двигателем на основе искривления пространства и уже заложенным маршрутом на край Галактики. На этом корабле он отправился один. В этом полете ему не придется тревожиться, что от его присутствия страдают члены экипажа. Причин этого было несколько, но основная — что его миссия считалась почти самоубийственной, а поскольку корабли могут совершать рейсы и без экипажей, то нет необходимости рисковать жизнью добровольцев, хватало одного Мюллера. К тому же он сам заявил, что не желает никаких спутников.

Он не виделся с Бордманом последние пять дней перед отлетом и ни разу с момента возвращения с Лемноса не встречался с Недом Раулинсом. Бордман был ему ни к чему, но он жалел, что не может хотя бы часок провести наедине с Раулинсом. В этом парне он видел надежду. Конечно, тот еще такой наивный, и в голове у него каша, есть задатки настоящей мужественности.

Из кабины своего небольшого корабля обтекаемой формы он наблюдал за тем, как техники в невесомости за бортом отсоединяют переходной туннель. Затем они вернулись на свой корабль. После этого с ним связался Бордман, чтобы произнести свое напутственное слово — это было для него типично: лети и исполни свой долг перед человечеством и так далее и тому подобное. Он любезно поблагодарил Бордмана за эти слова.

Связь отключилась.

Мгновение спустя Мюллер скользнул в искривление пространства.

2

Чужаки уже захватили три планетные системы на краю Галактики, в каждой из этих систем было по две планеты, колонизированные землянами. Корабль Мюллера отправился к зеленовато-золотой звезде, планеты которой колонизировали всего лишь сорок лет назад. На пятой планете, с крайне сухим климатом, поселились колонисты из Центральной Азии, пытающиеся возрождать принципы жизни кочевых племен. Шестая планета, климатом и топографией более напоминающая Землю, была заселена колонистами разных земных сообществ, каждое на своем континенте. Отношения между этими группами, часто запутанные и щекотливые, теперь перестали иметь какое-либо значение, потому что вот уже двенадцать месяцев над каждой из планет властвовал надзиратель из другой Галактики.

Мюллер вынырнул из искривления пространства на расстоянии в двадцать световых секунд от шестой планеты. Корабль автоматически вышел на поисковую орбиту, и механизмы приступили к наблюдениям. Экраны демонстрировали поверхность планеты, наложенная на нее прозрачная карта колоний позволяла сравнивать прежнее положение дел с теперешним, обусловленным влиянием этих таинственных существ. Изображения эти при достаточном увеличении оказались очень интересными. Поселения колонистов, какими они были до завоевания, обозначались на экране фиолетовым цветом, новые постройки были красными. Мюллер заметил, что вокруг каждого поселка, вне зависимости от их первоначальной планировки, раскинулась сеть улиц и бульваров, имеющих извилистую, местами изломанную форму. Инстинктивно он распознал в этом чуждую людям геометрию. И сразу вспомнил лабиринт: хотя эти строения ничем не напоминали здания лабиринта, их также характеризовала причудливая асимметрия. Это вовсе не означало, что лабиринт на Лемносе строился под руководством радиосуществ. То, на что глядел он, напоминало лабиринт с точки зрения непривычности. Чуждые нам существа и строят чуждым нам способом.

Над шестой планетой на высоте в семь тысяч километров кружила по орбите какая-то капсула размером с межзвездный грузовой корабль, чуть более длинная по одной стороне, чем по другой. Похожую капсулу Мюллер обнаружил на орбите возле пятой планеты. Надзиратели.

Ему не удалось установить связь ни с этими капсулами, ни с планетами под ними. Все каналы были заблокированы. Более часа он перебирал все диапазоны, игнорируя недовольную реакцию мозга корабля, твердящего, чтобы он прекратил бесцельное занятие. А потом сдался.

Он направил корабль в сторону той капсулы, что была ближе к нему. К собственному удивлению, он все еще сохранял контроль над кораблем. Ракеты, которые люди пытались отправить в эти капсулы, отбрасывались, он же сейчас вел свой корабль без помех. Хороший ли это признак? Может, они следят за мной или уже как-то установили, что это не оружие? Или же попросту игнорируют?

На расстоянии в миллион километров он уравнял свою скорость со скоростью этого чужака и вышел на парковочную орбиту вокруг него. Перешел в посадочную капсулу. Отстыковался от корабля и скользнул в тьму.

3

Теперь чужак контролировал его. Сомнений не было. Посадочной капсуле был задан такой курс, чтобы она пролетела неподалеку от чужака, но он быстро обнаружил, что она отклоняется с этой траектории. Отклонения никогда не бывают случайными. Капсула разгонялась сильнее, чем следовало, а значит, что-то притягивало ее. Он спокойно воспринял это. Хладнокровно ждал, ни на что не рассчитывая, готовый ко всему. Скорость снизилась. Теперь он увидел сверкающую громаду спутника чужаков.

Обшивка к обшивке, капсула и корабль соприкоснулись.

В металлической оболочке корабля открылся люк.

Капсула Мюллера вплыла внутрь.

И замерла на возвышении в огромном, напоминающем пещеру зале — высоком, шириной и длиной в несколько сотен метров. Мюллер в космическом комбинезоне вышел наружу. Активировал гравиподошвы, так как сила тяжести здесь, как он и предполагал, была почти нулевой. Во мраке различалось слабое пурпурное зарево. Среди полнейшей тишины он услышал гулкий звук, словно чудовищно усиленный вздох, сотрясший стойки и переборки спутника чужаков. Несмотря на гравиподошвы, у него закружилась голова, пол под ним раскачивался. В его создании возникло впечатление, что вокруг бурное море, огромные волны накатывают на изгрызенные берега, водная масса в своем шарообразном, глубоком ложе волнуется и шумит. Мир содрогается от этого груза. Он ощутил озноб, с которым его костюм не мог справиться. Какая-то неодолимая сила тянула его вперед. Он неуверенно двинулся и с удивлением заметил, что ноги послушны ему, хотя он и не в полной мере их контролирует. Ощущение, что рядом что-то огромное, что-то колышущееся, пульсирующее и вздыхающее, становилось все сильнее.

Он шел по погруженному в ночной мрак широкому проходу. Ткнулся в невысокий поручень — тусклую темно-красную полосу на фоне угольной тьмы, — прижался к нему ногой и дальше уже шел вдоль ограждения. В какой-то момент он поскользнулся, когда ударился локтем об ограждение, услышал металлический лязг, отозвавшийся по всему пространству и вернувшийся эхом. Словно бы пробираясь по лабиринту, он проходил по коридорам и через люки, через проходы между отсеками, по мостам, перекинутым через темные бездны, спускался по наклонным пандусам в просторные помещения, потолки которых были едва различимы. Он шел, ничего не боясь, в полной уверенности, что его куда-то ведут. И почти ничего не видел. У него не было ни малейшего представления о структуре этого спутника в целом. Он даже не понимал, для какой цели здесь внутренние переборки.

О присутствии где-то здесь скрытого гиганта свидетельствовали бесшумные волны, давящие все сильнее. Он вздрагивал от их объятий. И все шел и шел, пока не очутился наконец в какой-то явно важной галерее, где, глянув вниз, увидел в тусклом голубоватом полусвете уменьшающиеся по мере удаления бесчисленные этажи, а глубоко под его балконом огромный резервуар, внутри которого было что-то сверкающее, что-то огромное.

— Вот он я, — сказал он, — Ричард Мюллер. Человек с Земли.

Он схватился за поручень и посмотрел вниз, ожидая чего угодно. Вдруг это огромное создание шевельнется, сдвинется? Проворчит что-то? Обратится на понятном ему языке? Но он ничего не услышал. Зато ощущал очень многое: медленно, постепенно он понял, что происходит какой-то контакт, общение, беседа.

Он ощутил, как душа его просачивается сквозь поры кожи.

Это было неприятно, но он предпочел не сопротивляться. Он охотно раскрывался, не жалея себя. Кошмарное чудище под ним высасывало из него его сущность, словно пило из отвернутых кранов его энергию — и не могло насытиться.

— Да пожалуйста! — произнес он, и эхо его голоса заплясало вокруг, отражаясь и звеня. — Пей! Ну, каково тебе? Горькое варево, да? Пей! Пей!

Колени его подогнулись, он наклонился вперед и прижался лбом к холодному поручню; остатки сил покинули его.

Но теперь он отдавал свое «я» с радостью, выцеживая все поблескивающими капельками. Его первая любовь и первое разочарование, майская гроза, страсть и боль. Гордость и надежды, тепло и холод, пот и кровь. Запах разомлевшего тела, соприкосновение плоти, гром музыки, музыка грома, бархатистость волос под его пальцами, линии, начертанные на рыхлой земле. Фыркающие жеребцы, сверкающие косяки мелкой рыбешки, башни Новейшего Чикаго, бордели Подземного Нового Орлеана. Снег. Молоко. Вино. Голод. Пламя. Страдание. Сон. Печаль. Яблоки. Рассвет. Слезы. Фуги Баха. Шипение мяса на огне. Смех стариков. Солнце на горизонте, луна в море, свет иных звезд, запах ракетного топлива, летние цветы на краю ледника. Отец. Мать. Иисус. Просыпание по утрам. Тоска. Радость. Он выцеживал из себя все это и многое другое, и ждал ответа. Но так и не дождался. А когда опустел совсем, то лег, свесив лицо вниз, иссушенный, пустой, слепо уставившийся в бездну.

4

Он улетел сразу же, как только смог. Люк корабля открылся, чтобы выпустить его капсулу, которая сразу устремилась к кораблю. Вскоре он уже включил искривитель пространства. Почти весь обратный путь он проспал. Лишь в районе Антареса он взял на себя управление кораблем и задал изменение курса. Возвращаться на Землю не было необходимости. Станция слежения проанализировала его курс, в рамках стандартных процедур проверила, свободен ли канал, и позволила ему лететь на Лемнос. Он сразу же снова ушел в искривление пространства.

Выскочив из него вблизи Лемноса, он обнаружил, что на орбите его поджидает какой-то корабль. Он пытался не обращать на него внимания, но тот так настойчиво пытался наладить с ним связь, что Мюллер все же ответил.

— Это Нед Раулинс, — произнес странно спокойный голос. — Почему вы изменили план полета?

— Разве это имеет какое-то значение? Свое задание я выполнил.

— Вы не прислали отчета.

— Ну, могу отчитаться сейчас. Я навестил чужака. Мы провели милую приятельскую беседу. Потом он отпустил меня домой. И вот я почти дома. Я не знаю, как повлияет моя миссия на судьбу человечества. Конец отчета.

— И что вы собираетесь делать дальше?

— Я же сказал — возвращаюсь домой. Здесь мой дом.

— Лемнос?

— Лемнос.

— Дик, позвольте мне зайти на корабль. Я хочу поговорить с вами минут десять… наедине. Не откажите в любезности!

— Я не отказываю, — сказал Мюллер.

Минуту спустя от корабля Раулинса отделилось небольшое суденышко и поравнялась с его кораблем. Мюллер терпеливо ждал гостя. Раулинс вошел в его корабль и снял шлем скафандра. Он выглядел бледным, осунувшимся и словно бы повзрослевшим. И выражение его глаз стало не таким, как раньше. Долгую минуту они молча разглядывали друг друга. Потом Раулинс подошел поближе и пожал руку в знак приветствия.

— Даже не думал, что снова увижу вас, Дик, — сказал он. — И я хотел сказать вам… — Он внезапно замолк.

— Ну? — спросил Мюллер.

— Я не чувствую этого! — выкрикнул Раулинс. — Я ничего не чувствую!

— Чего?

— Тебя. Твоего воздействия. Смотри, я стою совсем рядом. И ничего не чувствую. Всей этой мерзости, боли, отчаяния… ничего этого нет!

— Тот чужак все это выпил, — спокойно сообщил Мюллер. — Меня это нисколько не удивляет. Моя душа меня покинула. И была возвращена мне не полностью.

— О чем ты?

— Я чувствовал, как то существо высасывает все, что было во мне. И понимал, что оно меня изменяет. Не намеренно. Это было невольное изменение. Побочный результат.

— Значит, ты знал об этом, — медленно сказал Раулинс. — Еще до того, как я поднялся на борт.

— Ты это просто подтвердил.

— И все-таки собираешься вернуться в лабиринт? Почему?

— Это мой дом.

— Твой дом — Земля, Дик. Почему бы не вернуться туда? Ведь ты исцелился.

— Да, — согласился Мюллер. — Счастливое завершение моей печальной истории. Я снова могу общаться с людьми. Моя награда за то, что я благородно второй раз рисковал своей жизнью среди чужаков. Как это прекрасно! Но готов ли я сам общаться с людьми?

— Не уходи туда, Дик. Ты ведешь себя неразумно. Меня послал за тобой Чарльз. Он тобой ужасно гордиться. Да и все мы. Будет величайшей ошибкой снова запереться в лабиринте.

— Возвращайся на свой корабль, Нед, — сказал Мюллер.

— Я тоже пойду в лабиринт, если ты сделаешь это.

— Я убью тебя, если ты так поступишь. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, как ты этого не поймешь, Нед? Я выполнил задание. Последнее задание. Теперь я избавился от своих кошмаров и выхожу на пенсию. — Мюллер выдавил слабую улыбку. — Не ходи за мной, Нед. Я доверял тебе, а ты пытался меня предать. Все остальное — случайность. А теперь уходи с моего корабля. Думаю, мы уже сказали друг другу все, что следовало, кроме слова «прощай».

— Дик…

— Прощай, Нед. Напоминай обо мне Чарльзу. И всем остальным.

— Не делай этого!

— Здесь есть нечто такое, чего я не хочу утратить, — сказал Мюллер. — И я заявляю на это свои права. Держитесь подальше. Все вы. Держитесь подальше. Я знаю о людях Земли правду. Так что, ты идешь?

Раулинс молча надел шлем. Потом направился к люку. Когда он сделал шаг в люк, Мюллер сказал:

— Попрощайся с ними со всеми за меня, Нед. Я рад, что именно ты оказался последним человеком, которого я вижу. От этого мне легче.

Раулинс исчез в люке.

После этого Мюллер задал своему кораблю выход на гиперболическую орбиту через двадцать минут, сел в посадочную капсулу и приготовился к спуску на Лемнос. Спустился он быстро и приземлился мягко. Сел в точности там, где наметил — в двух километрах от входа в лабиринт. Ярко сияло стоявшее высоко солнце. Быстрыми шагами Мюллер направился к лабиринту.

Он сделал то, о чем его попросили.

И теперь возвращался домой.

5

— Снова эта его поза, — сказал Бордман. — Он оттуда еще вылезет.

— Вряд ли, — сказал Раулинс. — Он говорил всерьез.

— Ты стоял рядом и ничего не ощущал?

— Ничего. Он больше не производит воздействия.

— Он сам это осознает?

— Да.

— В таком случае он вылезет, — сказал Бордман. — Мы будем за ним наблюдать, и, когда он попросит, чтобы его забрали с Лемноса, его заберут. Рано или поздно ему снова захочется оказаться среди людей. Он столько испытал за последнее время, что ему необходимо обдумать все это, и ему наверняка кажется, что лабиринт для этого самое подходящее место. Он еще не готов к тому, чтобы вернуться к нормальной жизни. Дадим ему два, три, четыре года. И он оттуда выйдет. Зло, причиненное ему одним видом чужаков, исправил другой, и он готов вернуться в общество.

— Я так не думаю, — спокойно возразил Раулинс. — Не думаю, что это вот так друг друга компенсировало. Чарльз, я не думаю, что он вообще остался человеком.

Бордман рассмеялся:

— Хочешь поспорить? Ставлю пять к одному, что Мюллер покинет лабиринт не позже чем через пять лет. И по собственному желанию.

— Ну-у…

— Ставки приняты.

Раулинс покинул кабинет старика. Начиналась ночь. Он поднялся на мост перед зданием. Через час у него был запланирован ужин с нежной, милой и желанной девушкой, самолюбию которой льстило, что она подруга знаменитого Неда Раулинса. Эта девушка была хорошим слушателем, уговаривающем его рассказать о смелых поступках, и кивала с серьезным видом, когда он говорил ей о своих новых смелых планах. И она была прекрасна в постели.

Идя через мост, он остановился, чтобы посмотреть вверх на звезды.

На небе мерцали миллионы миллионов светящихся точек. Где-то там были Лемнос и бета Гидры IV, а также миры, находящиеся под властью радиосуществ, и все земные колонии, и даже невидимая, но оттого не менее реальная родная галактика иных существ. Где-то там посреди просторной равнины раскинулся лабиринт, где-то там была чаща грибообразных деревьев стометровой высоты, и где-то там росли молодые города переселенцев с Земли, и загадочная капсула кружила на орбите над одним из покоренных миров. В капсуле находилось нечто невыносимо чуждое. На тысячах планет растерянные люди боялись за свое будущее. Под грибообразными деревьями грациозно передвигались безмолвные многорукие существа. И в лабиринте обитал… человек.

«Возможно, — подумал Раулинс, — через год-другой я навещу Дика Мюллера».

Он знал, что еще рано пытаться строить какие-то планы. Неизвестно, как отреагируют радиосущества на то, что они узнали от Ричарда Мюллера, если вообще отреагируют. Роль гидрян, попытки людей защищаться, выход Мюллера из лабиринта — все это были загадки, уравнения со многими переменными. Было волнительно и немного страшно сознавать, что все это произойдет на его веку.

Он перешел мост. Полюбовался, как космические корабли рассекают черноту космоса. Потом снова замер в неподвижности, вслушиваясь в зов звезд. Вселенная влекла его к себе, каждая из звезд тянула со своей ограниченной силой. Сияние небес ошеломляло. Открытые пути манили, уводя в бесконечность. Он думал о человеке в лабиринте. И думал о девушке, грациозной и страстной, черноокой, с глазами как серебряные зеркальца, думал о ее ждущем теле.

Внезапно он стал Диком Мюллером, когда-то ему тоже было двадцать четыре года и галактика лежала у его ног. «А ты, Дик, ощущал все это точно так же, — размышлял он. — О чем ты думал, когда поднимал голову и глядел на звезды? Волновало ли тебя все это? Манило ли туда? Вот так. Как манит сейчас меня. И ты отправился туда. И нашел свое. И потерял. И обрел что-то другое. Ты помнишь, Дик, что ты чувствовал тогда, много лет назад? Сегодня, в эту ночь, в твоем продуваемом лабиринте, о чем ты думаешь? Что вспоминаешь?

Почему ты отвернулся от нас, Дик?

Кто ты теперь?»

Он поспешил к девушке, которая его ждала. Они пили молодое вино, терпкое, возбуждающее. Улыбались друг другу в неверном свете свечи. Потом она ему отдалась, а после они стояли вдвоем на балконе, и перед ними открывался вид на величайший из земных городов. Бесчисленные огоньки, уходя вдаль, сливались там с другими огоньками, на небесах. Он обнял ее и привлек к себе, положив руку на ее обнаженное бедро.

— Ты надолго задержишься здесь на этот раз? — спросила она.

— Еще на четыре дня.

— А когда вернешься?

— Когда выполню задание.

— Нед, когда ты наконец отдохнешь? Когда наконец скажешь, что с тебя довольно, что ты не будешь больше летать, что остаешься на планете и селишься здесь окончательно?

— Когда-нибудь, — небрежно ответил он. — Да, наверное, я так поступлю. Через какое-то время.

— Это просто отговорка. Пустые слова. Никому из вас не сидится на месте.

— Не можем успокоиться, — прошептал он. — Мы всегда в пути. Нас всегда ждут новые миры… новые звезды…

— Ты хочешь слишком многого. Ты хочешь всю Вселенную. Это грех, Нед. Ты должен признать, что существуют границы.

— Да, — согласился он. — Ты права. Я знаю, что ты права. — Он провел пальцами по ее гладкой атласной коже. Она вздрогнула. — Мы делаем то, что должны, — сказал он. — Учимся на чужих ошибках. Служим нашему делу. Стараемся быть достойными. Разве можно иначе?

— Тот человек, который вернулся в лабиринт…

— …он счастлив, — завершил фразу Раулинс. — Он идет избранным путем.

— Как такое может быть?

— Я не смогу этого объяснить.

— Он, наверное, жутко ненавидит нас, если изолировался от всего мира.

— Он смог возвыситься над своей ненавистью, — объяснил он, как умел. — Смог. И обрел покой. Даже несмотря на то, кто он такой.

— Даже несмотря..?

— Да, — мягко подтвердил он.

Он ощутил ночную прохладу и отвел ее в комнату. Они остановились возле постели. Свечи погасли. Он торжественно поцеловал ее и снова подумал о Дике Мюллере. Задумался о том, какой лабиринт ждет его, Неда Раулинса, в конце его дороги. Он обнял девушку, и они опустились на кровать. Его руки искали, ласкали, терзали. Она дышала неровно и все быстрее.

«Дик, когда я с тобой увижусь, — подумал он, — то найду, что тебе сказать».

— Но почему он снова заперся в лабиринте? — спросила она.

— Потому же, почему полетел к чужим существам. По той самой причине, по какой произошло все это.

— И что за причина?

— Он любил человечество, — сказал Раулинс. Это была вполне достойная эпитафия. Он любил девушку со всей страстью. Но ушел от нее до рассвета.

1969

Content

Роберт Силверберг
Ночные крылья. Человек в лабиринте

Ночные крылья

Завоеватели

Часть 1 Ночные крылья

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть II Среди летописцев

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть III Путь в Джорслем

1

2

3

4

5

6

6

7

8

9

10

11

12

Человек в лабиринте

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая