Анастасия Писарева

О чем молчит Биг-Бен

© Писарева А. А.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Часть 1

Осень. Начало

В комнате японки пахнет нафталином.

— Она никогда не проветривает, — осторожно сообщает хозяйка. — По правде говоря, не представляю, как она живет в этом запахе. Мне кажется, из-за этого она слегка… не в себе.

Комната по лондонским меркам огромная. Угловая. Два окна в одной стене, одно — в другой. Двуспальная кровать, за ней к окну придвинут раскладывающийся диван. Шкаф из темного дерева. Белые стены. Красные занавески, и лампа тоже красная. Как там было в детской страшилке: мама отправила дочь в магазин и сказала, купи что хочешь, но главное, не покупай красные занавески. А в магазине — только они, и никуда не деться девочке от красных занавесок.

Она мать не послушала и…

Какой-то дикий, нечеловеческий беспорядок.

На полу, на комоде, на диване набросаны вещи. Кровать не убрана. Забитое мусорное ведро в изголовье. На столике перед диваном — грязная одноразовая посуда. Много-много тарелок с остатками засохшей еды. Стоят, наверное, уже не один день. Она точно японка?

— Здесь светло…

— Конечно, к вашему переезду все будет убрано и проветрено, — хозяйка заглядывает мне в глаза, словно рассчитывает прочитать мысли.

Хозяйка — пакистанка, но давно обосновалась в Англии, купила дом. В нем выверена каждая мелочь. В гостиной — светло-зеленый цвет стен, массивный, из дерева журнальный столик, две картины над камином: на одной красный цветок на зеленом фоне, на другой металлический петух. Мягкие диваны вокруг стола. Как белые сугробы. В столовой над обеденным столом стеклянным конусом устремляется вверх потолок. Идет дождь, и капли, ударяясь о конус, расплющиваются и сбегают вниз по стеклу. Она и сама здесь живет, и сдает комнаты постояльцам. А тут эта японка. Как она вообще проникла в этот дом?

Мои нынешние апартаменты на Тауэр-Хилл оплачивает компания, но только две недели. За это время я должна найти себе жилье и перебраться. Это мой третий просмотр — комната в красивом двухэтажном доме у метро «Баронс Корт». Два других — крохотные клетушки. Одна в Пимлико. Другая в Патни. А здесь тихое место, и от центра недалеко.

Я изучаю светлый ковролин — никакое проветривание не изгонит из него запах нафталина. Это на года.

— Не знаю. Я только на днях приехала. Комната очень хорошая, большая… Вы знаете, мне уже пора — опаздываю на встречу. Давайте я подумаю и в ближайшие дни позвоню.

Хозяйка вдруг вцепляется в меня.

— Когда позвоните? Я не буду пока больше никому показывать комнату!

— Ну…

— В субботу? Подумайте, а в субботу приезжайте еще раз, посмотрите внимательнее, с другими девочками познакомитесь. Они тоже очень милые. Вы найдете общий язык.

Закрывая за мной дверь, она улыбается:

— Мне бы очень хотелось сдать комнату именно вам!

Я не соврала и уже опаздываю на встречу к Терезе. Она написала мне, когда я была еще в Москве.

«Привет, Ксения,

Гюнтер сказал, мы будем работать вместе:)) Очень рада, что такой человек станет частью нашей команды — нам нужны люди, знающие свое дело. Когда ты выйдешь, я буду в отпуске. Может, у тебя получится увидеться пораньше? Я введу тебя в курс дела и со всеми познакомлю!

Всего хорошего:)))))

Тереза Новак».

На огромном вокзале Ватерлоо потеряться — пара пустяков. Лишь оказавшись перед стеной, я понимаю, что бежала не в ту сторону. Народу здесь меньше. Слева от меня — платформы, откуда уходят пригородные поезда. Разворачиваюсь, бегу в другую сторону и попадаю на вывернутую щебенку улочки Lower Marsh. Нижние Болота по-русски. Название говорит само за себя. Эти Нижние Болота перекрыты для движения, раскурочены, вздымлены от снятого асфальта, огорожены то тут, то там строительными заборами. Вывороченная брусчатка смешивается с пылью раскопанного грунта. Рокот бурильной установки за забором и крики рабочих. Трескотня и хаос. Засмотревшись и потерявшись в шуме, я случайно влетаю в одного из строителей. «Осторожно, мэм!» — говорит он мне неожиданно мягким, тягучим баритоном, и наши взгляды пересекаются. На мгновенье зеленые глаза и звук этого голоса словно вырывают меня из действительности, но я уже бегу дальше.

В свободные от строительства метры обочины втиснулись палатки с самой разной едой — кубинской, тайской, марокканской, китайской, африканской. Ее готовят у тебя на глазах. Все сытно, горячо, сдобрено пахучими, разжигающими аппетит специями и пылью. Тут же лоток с собранной по всему Лондону старинной бронзой — ложками, тарелками, вазами и прочими предметами, покрытыми зеленоватой окисью. Между китайским и тайским лотками — навес с одеждой: рубашки, юбки, платья, легинсы. Такой навес легко мог бы разместиться на каком-нибудь Черкизоне девяностых годов, но продавцы громко переговариваются на английском, и я в очередной раз отмечаю, что теперь вокруг меня все на английском, даже подобие Черкизона.

Хаос вокруг приправлен сырым запахом то ли канализации, то ли гниющего мусора, то ли разлитого на грязном жарком асфальте пива, который, я уже заметила, возникает в Лондоне то там, то тут, но чаще в непосредственной близости от пабов и водостоков.

Изнанка центра.

Уличная суета остается за вращающимися дверями офиса. Солидный темнокожий охранник улыбается и говорит мне: «Здравствуйте! Хорошего дня!»

Я звоню Терезе. Она спускается за мной в холл, и я оказываюсь лицом к лицу с Барби в натуральную величину: светлые волосы, собранные в тугой хвост, округлый высокий лоб, голубые глаза и безупречные черты лица.

— Привет, Ксения, я — Тереза, — говорит она, нависая надо мной сверху, как великан, глядящий себе под ноги. — Ты обедала? Нет? Только сначала давай я тебя представлю отделу.

Этажи насажены на лифтовые шахты, как шашлык на шампур. Получается, шахты — в центре, с прилепившимися к ним техническими помещениями, а дальше — открытое пространство офиса, где все работают. По периметру — окна от пола до потолка, и вдоль них — стеклянные кабинеты, похожие на аквариумы. Вместо рыбок — люди. Вместо водорослей и камешков — жалюзи и столы.

В отдельном стеклянном аквариуме за большим столом сидят мои будущие коллеги. Их лица мелькают быстро, словно во сне. Одинаково неопределенные улыбки. Только парень с прозрачными голубыми глазами не улыбается и смотрит в упор, не мигая. Тереза называет всех по именам, и я не запоминаю никого.

За окном ветер колышет листву, но в закупоренном пространстве не слышно ее шелеста. Душно, кондиционер не справляется.

Тереза раздает инструкции, и мы уходим в кафе. Стоит выйти из аквариума, дышать становится полегче. Пока мы идем к лифтам, мне кажется, я чувствую взгляды, обращенные в спину.

— Обстановка напряженная, заметила? — кивает Тереза. — Работы много, и люди очень устали. Сидим в этой комнате все время, чтобы нам не мешали. Тебе надо будет еще познакомиться с Ксавье и Марком. Ксавье все объяснит. К нему можешь обращаться с любыми вопросами — он в курсе и расскажет, что делать.

— Он — менеджер?

— Нет, консультант, но очень толковый. Марк — директор, но он почти все время проводит у клиента. Так что Ксавье все знает и сориентирует тебя.

Я удивляюсь, что мне будет давать указания консультант. Это нарушает привычную иерархию. Когда мы выходим из лифтов, я забываю об этом. Кафе располагается на последнем этаже здания. Через огромные окна на все четыре стороны открывается панорама Лондона.

Вдали торчат башни Сити. Среди них строящийся, словно перевернутый кверху ногами дом: он походит на гриб и расширяется от основания к крыше. Чуть правее небо протыкает острием небоскреб «Шард», или «Осколок». Вдали между ними, серый и призрачный, как мираж, в дымке солнечного дня примостился новый район офисных небоскребов — Канэри-Уорф. Я замираю от раскинувшегося передо мной вида. Позже я рассмотрю и железнодорожные пути Ватерлоо, и бесконечные леса, которыми заканчивался город с другой стороны, и здание Парламента — Биг-Бен высится перед самым носом на другой стороне реки, — но сейчас я не могу отвести глаз от панорамы лондонских небоскребов. Отчего-то захватывает дух, и я никак не могу разобраться — то ли от восхищения, то ли от какой-то необъяснимой тоски.

— Как разместилась? Все в порядке? — спрашивает Тереза, когда мы усаживаемся за столик, и, не дожидаясь ответа, начинает рассказывать.

Марк — главный. Отношения с клиентом прекрасные. Работы много. Она рада, что я приехала. Да, конечно, мне нужно будет вникнуть в то, что происходит. Возможно, кое-что покажется странным. Марк любит все делать сам, отслеживать мельчайшие детали. Она не могла сначала привыкнуть. В Праге было совсем не так! Директор занимался общим контролем, а деталями — менеджеры, но Марк всегда должен знать, что происходит. Это сложно. Иногда ассистенты больше в курсе, чем она, а она же старший менеджер. Но Ксавье помогает, во всем разбирается — очень толковый. С Томом немного сложно в последнее время — это из-за стресса.

— Том — который в очках?

— Да. Кстати, я должна ему сказать… — Она хватает телефон и звонит парню с голубыми глазами.

Они обсуждают отчет, который он должен проверить. Перед нами стоят купленные салаты, и очень хочется есть, но я решаю дождаться, когда она сделает паузу.

Команда замечательная, продолжает она после разговора, не вспомнив про еду. Многие, правда, пришли в компанию недавно, им все надо объяснять, контролировать. Рика вот никак не разберется, что к чему. Она делает описание процесса.

— Как же она делает описание процесса, если не понимает, что к чему? — удивляюсь я.

— Я ей рассказала, а потом ей еще Линда объяснила, так что никаких проблем. Линда — менеджер проекта, помогает все организовать. Иногда с ней сложно — она не всегда улавливает суть и приходится тоже объяснять. Ксавье с этим хорошо справляется.

Не делая пауз, она рассказывает, как устала от работы, что Лондон после Праги очень шумный, что недавно рассталась с женихом. Она никому об этом не говорила, но он работает в соседнем отделе и сидит на нашем этаже, так что рано или поздно все равно все узнают. Они встречались год, жили вместе и собирались пожениться, но он прервал их помолвку. Может, и к лучшему, но он все еще живет с ней в одной квартире. Ищет себе другое жилье. Вообще, здесь не надо никому рассказывать про свою личную жизнь: чем меньше о тебе знают, тем лучше.

Я не выдерживаю:

— Тереза, я, наверное, начну есть. Сегодня успела только позавтракать.

— Конечно, не стесняйся, приятного аппетита! Я не завтракала и вот, видишь, не успеваю пообедать, — глаза ее блестят чуть лихорадочно.

Макароны холодные, но я не замечаю, думаю о том, как хреново, наверное, жить бок о бок с человеком, за которого ты собиралась замуж, а он отменил помолвку. Я ем, а она все еще что-то рассказывает. Я не уверена, помнит ли она, что я сижу рядом, да и вообще, помнит ли, где она.

Когда я ухожу, упаковка салата все еще стоит перед ней. Она к ней даже не притронулась.

— Доем на месте, — она словно приходит в себя. Провожает меня на первый этаж, прихватив с собой салат.

* * *

Осень — это тревога. Тихая, неявная. Она медленно напитывает собой холодеющий уличный воздух. Ее приносит ветром вместе с опадающей листвой. Она скрывается за желто-красным цветом, но на самом деле тревога — это черные, тянущиеся в небо ветви деревьев. Уже в ноябре они обнажатся, и это тайное тоже станет явным.

Я уехала из Москвы, до последнего момента не осознавая, что делаю. Наша жизнь текла как обычно. Он готовил ужины, я мыла посуду, убиралась дома. За ужином мы смотрели сериалы. Я ходила в спортзал, он днем работал. У стены стояли сумки и чемоданы с моими собранными вещами, но мы вели себя так, как будто ничего не происходит. Все то же, что и всегда.

Накануне отъезда я больше не могу делать вид. Серый день. С утра я плачу. Уезжаю из дома. Мне нужно просто погулять по городу. Возвращаюсь вечером и снова плачу. «Как будто все закончилось. Я так не могу». Он обнимает меня, успокаивает. «Это зависит только от тебя. Как будешь к этому относиться, так и будет», — говорит он, и я ненадолго верю. Главное — контроль сознания, мыслей. Потом теряю выдержку и снова плачу.

Ночью мы спим плохо. Я как в беспамятстве. Он ворочается. Где-то под утро просыпается. Я сплю и не сплю. Чувствую, как он приподнялся на локте и смотрит на меня. Вдруг его рука осторожно убирает с моего лица упавшую прядь волос. Я неподвижна. Я сплю или не сплю?

Утром быстро собираюсь. Он помогает спустить в такси вещи. Говорить нам, в общем-то, не о чем. После того как я согласилась на Лондон и ждала визу, мы разговаривали только на бытовые и отвлеченные темы. Купи сегодня, пожалуйста, помидоров и огурцов для салата и еще ту белорусскую ветчину, ты знаешь, в прямоугольной банке. Слышал новости? Оппозиция назначила митинг, но в последнюю минуту под надуманным предлогом его запретили, как будто специально народ доводят. Зачем? Непонятно. Завтра обещают похолодание…

Когда утром мы стоим под моросящим дождем, а под ногами у нас скользкий ковер из облетевших листьев, тем больше нет. Просто еще одна история о двух людях, у которых не сложилось. Быстро целуемся. Я сажусь в такси. Уезжаю. Это все.

Впереди Лондон.

По пути в аэропорт я впервые думаю о том, как оно вообще так получилось.

Это все Гюнтер. Он немец и был партнером в московской транснациональной конторе, откуда я ушла полтора года назад. Теперь он перебрался в Лондон. В начале года он написал мне: «Ты удивишься, но не хотела бы ты поработать в Лондоне?» Я и правда удивилась. Его настойчивости. Это четвертое предложение за два года. Гюнтер очень хочет вытащить меня обратно в контору, но не складывается. Сначала Кения, но она пролетает, потому что он попадает в больницу. Вместо Кении спустя пару месяцев возникает тема Йоханнесбурга. «А море там есть?» — думаю я и лезу смотреть карту. Моря там нет. Одна суша. И уровень преступности зашкаливает. Еще и далеко. Я отказываюсь. Милан звучит интереснее. Не так экзотично. Ближе. Я даже еду туда на интервью, но в мире — кризис, а в Италии — безработица. Иностранцам очень сложно получить разрешение на работу. Квоту на меня не дают. Полгода мы изредка перезваниваемся, после чего все тихо сходит на нет. Я не расстраиваюсь.

В те месяцы мне часто снится сон. Я снова выхожу на работу в контору. Ничего не изменилось. Все так же, как раньше. Занимаю стол среди коллег. Странно! Столько всего произошло за эти годы, а тут, как в космосе, ощущение, что прошло всего лишь полчаса, как я отсутствовала. Снова солнце. В отдалении между домами торчит шпиль — башня Кремля. Знакомые красно-серые интерьеры. Звонят телефоны. Привычно шумит принтер. Горы файлов на столе. Коллега поворачивается ко мне со словами: «Идем через десять минут на обед?» Мне уютно. Тепло. Комфортно. И очень спокойно. Моя жизнь закончилась. Я уже умерла. Возвращение в сладкую летаргию. Не хочу.

«Тебе интересно?» — уточняет Гюнтер про Лондон.

Четвертый раз он задает мне этот вопрос. Он сам понимает, что к чему. «Круче Лондона я тебе уже точно ничего не смогу предложить», — в конце фразы он ставит смайлик.

«А что там вообще делать надо?»

«Да ничего особенного — ты все это и так умеешь. Есть клиент, есть ежемесячный процесс, надо просто управлять им, организовать людей, соблюдать сроки… Как обычно», — и еще один смайлик.

Действительно, как обычно. Заодно посмотреть Лондон. А там оно куда-то да вырулит. По-моему, хорошая сделка.

«Давай попробуем», — пишу Гюнтеру, и все закручивается с неимоверной скоростью. Через месяц мне делают предложение о работе. Надо подписывать контракт. Накануне просыпаюсь в семь утра. Не успеваю открыть глаза. Откуда-то издалека ко мне словно тянется огромное тягостное нечто, какая-то сущность, в десятки раз превосходящая меня по масштабам, и плитой опускается на грудь.

Не надо.

Открываю глаза. На улице пасмурно. Комната наполнена серым светом. Начинается весна.

Я подписываю контракт, не найдя никаких веских причин не делать этого. Подаю на визу.

Еще через пару недель раздается странный звонок. Кто-то из кадров.

— Ксения, а вы не хотели бы поработать в Рединге?

Я удивляюсь. В Рединге? Что мне вообще известно о Рединге? Небольшой город в получасе езды от Лондона. Там проходит альтернативный музыкальный фестиваль, где когда-то выступала группа «Нирвана». Город маленький, я там никого не знаю… Мне не хочется сразу отказываться.

— А вы не могли бы рассказать подробнее про условия? — осторожно спрашиваю я.

— Конечно! Мы вам перезвоним в ближайшие дни.

Но больше никто не звонит. Мимолетный разговор вылетает у меня из головы.

Визу делают долго. Мне даже начинает казаться, что я уже никуда не уеду, но в конце лета получаю желтую наклейку в паспорт. Пора.

И вот я обнаруживаю себя в такси по пути в аэропорт. Прошедшие месяцы, когда я разбиралась с документами, сдавала тесты на знание языка, собирала вещи, заполняла миллионы анкет, подтверждений, согласований, справок, в одно мгновенье оказываются в далеком прошлом. Я оглядываюсь на них, как на чужую жизнь, случившуюся не со мной.

В Лондоне по улицам только начинают летать желтые листья. По дороге из аэропорта смотрю по сторонам. На вечерних улицах около баров толпятся мужчины в офисных рубашках и брюках, но без галстуков. Женщины почему-то в нарядных блестящих платьях, хотя еще только четверг. Все светится, живет. По улицам и набережным бегут люди в спортивной одежде с маленькими рюкзачками за плечами. Один бегун устремляется вместе с нами в туннель. На дорогах много машин, но почти все они — такси: английские, с горбатой крышей.

Окна спальни в апартаментах, где мне предстоит жить первые две недели, выходят на Сити, и по утрам, проснувшись, я вижу здание Ллойда, словно вывороченное наружу своим нутром. Внизу крохотный скверик. Под крышей у меня гнездятся синицы. Огромный паровой котел занимает весь встроенный шкаф в спальне. Он то включается, то выключается и по ночам иногда гудит.

* * *

Ежедневно мириады туристов наводняют улицы Лондона, облепляют монументы и парки. Шумно и напористо перемещаются от достопримечательности к достопримечательности. Ты словно попадаешь в неожиданный вихрь, который несет с собой листья, песок, какие-то бумажки, и приходится размахивать руками и локтями, крутить головой, чтобы прорваться через него. Вестминстерское аббатство, Биг-Бен, собор Святого Павла, площадь Пиккадилли и Тауэрский мост… «Май нейм из Петров. Ай лив ин зе сентер оф Москоу…»

И каждый день группировки туристов сталкиваются в борьбе за пространство города с такими же нескончаемыми массами корпоративных сотрудников. В первое рабочее утро я вышла из моих временных апартаментов напротив Тауэра, прошла два метра, спустилась в метро и тут же попала в хорошо отлаженные потоки, текущие по ежедневным невидимым колеям. Однообразные, гладко выглаженные, причесанные, выбритые люди стройно спешили по делам. И я заспешила с ними, озираясь с интересом. На улицах такие же муравьиные тропы вечного движения. Люди несут себя на работу — ни шага ни влево, ни вправо — и не замечают, как вплывают в двери своего офиса, взлетают на свой этаж, и вот они уже на рабочем месте…

Когда-то я была здесь туристом и ходила по улицам, восторженно глядя на монументы из школьных учебников. Лондон показался вовсе не унылым серым городом, населенным «бизнес-людьми», каким я его себе всегда представляла. Помню, даже захотелось сюда вернуться…

Теперь я — одна из этих «бизнес-людей», офисных сотрудников, и живу по истине из анекдота: не надо путать туризм с эмиграцией.

Биг-Бен больше не приманка, а часть повседневности.

Изо дня в день сотни, тысячи людей выставляют на треногах камеры, достают солидные зеркалки, неприхотливые мыльницы или камеры телефонов всех марок, чтобы запечатлеть один-единственный, никогда не меняющийся вид охристой, устремленной вверх башни с часами. Меняются лица, время суток, небо — то серое от дождя и тумана, то розовато-прозрачное в погожий вечер. Ночью стены башни и часы подсвечиваются. Но сам вид башни не меняется годами, десятилетиями. И при этом большинство даже не знают, что Биг-Бен — всего лишь название колокола, установленного внутри башни Елизаветы.

Сколько фотографий этой неоготической башни существует во всех уголках мира! Каждый день их количество увеличивается в геометрической прогрессии и распространяется туристами по соцсетям бесконечно повторяющимся визуальным штампом. Фотографий так много, что иногда кажется, будто они физически давят на пространство.

Теперь я ежедневно наблюдаю эту однообразную туристическую деятельность со стороны. Я ничего не фотографирую. Я просто иду на работу.

Стоит лишь прорваться через потоки туристов на Вестминстерском мосту на другой берег текущей перпендикулярно этому потоку Темзы, оставляя слева «Лондонский глаз» и минуя огромный госпиталь Святого Томаса, — оказываешься перед квадратным зданием с блестящей коричневой облицовкой. Мой новый офис.[1]

* * *

Первые дни я на тренинге. Всех новых сотрудников собирают вместе, чтобы рассказать про компанию и про то, как организована работа. Для мотивационной речи приглашен партнер, руководящий моим отделом. Его зовут Стив. Он не так давно стал партнером. Ему, наверное, чуть больше сорока. С его внешностью он мог бы быть героем сериала: немного уставший от жизни детектив, строгий и исполнительный, привычный распорядок жизни которого вдруг резко меняется, потому что…

С ним я проходила финальное собеседование. Оно было коротким и формальным. Связь работала плохо, и видеозвонок постоянно прерывался. Картинка зависала на экране, являя мне Стива то со странно перекошенным ртом, то с закрытыми глазами. Звук сбоил: «Мы запуск… новый… вот-вот подпишем дог… нужн… работы будет много. Отдел отличный… разнообразн… люди, выросшие в компании, но много и тех, кто пришел недавно, и нам очень нужны такие сотрудники, как ты… разбираются и знают… устройство… пании… чтоб… проводниками стандартов компа…»

Сейчас он рассказывает новичкам про эти самые стандарты. На столе перед каждым лежит пестрый буклет, в котором красивые, уверенные люди сидят в офисах, ездят на велосипедах, карабкаются на горы, склоняются вместе над компьютером: лица внимательны, люди улыбаются.

Взаимопроникновение культур!

Работа в команде!

Баланс личных и рабочих интересов!

Карьерная гибкость!

Любопытно, говорит ли он эти слова, потому что так нужно, или действительно верит? Стив — англичанин, и какие бы лозунги он ни озвучивал, мне во всем мерещится сдержанность. Словно нельзя быть слишком эмоциональным. А может, это оттого, что он партнер? Будь он американцем, наверняка говорил бы с искренней непосредственностью, что и не усомнишься: он живет этими идеалами. Даже если на самом деле это не так.

Я перестаю вникать в содержание его речи и слышу только странные переливы английского акцента, подъемы и спады интонации, словно говорящий сам удивляется тому, какие слова вырываются у него изо рта.

Я все знаю и про компанию, и про то, как устроена работа, поэтому незаметно поглядываю по сторонам. Все смотрят Стиву в рот, и только одна девушка сидит и чуть покачивает ногой. На ней яркий макияж и огромные каблуки, глаза с поволокой. Она, как и я, рассматривает окружающих. Кошка. Наши взгляды пересекаются, она вежливо улыбается и отводит глаза.

Потом нам показывают короткий фильм о компании. Звучит проникновенная музыка. Такие ноты любят брать голливудские композиторы для сопровождения момента, когда главный герой после долгой борьбы наконец осилил противника и теперь несется к заветной цели. Мы знаем, что эта цель близка. Вот оно, божественное озарение, кульминация всего фильма. Операторская работа безупречна. Нарезка из интервью сотрудников, кадров восхождения на вершину горы и стремительного движения под парусом больше похожа на видеоклип Дженнифер Лопес, чем на сюжет корпоративной рекламы. Порыв заражает. Я краем глаза смотрю на других. Они не могут скрыть невольный интерес — они будут работать в таком месте! Только девушка-кошка сидит чуть прищурившись, и ее эмоцию невозможно прочитать.

С таким я уже сталкивалась. В прошлом. Посмотрим, как все окажется на самом деле.

После тренинга англичане расходятся по рабочим местам, а всех иностранцев, вновь прибывших из других стран, направляют на лекцию по местным культурным особенностям. Даже американцев и австралийцев, что поначалу удивляет. Лекцию читает радушный англичанин. Полная противоположность Стива.

— Я — первый и последний англичанин, который будет с вами откровенен, — сразу говорит он, — задавайте вопросы, другой такой возможности у вас не будет! Мы, англичане, закрытый народ, даже если стараемся не казаться таковыми. Кстати, вот вам сразу задачка: попробуйте в следующие полгода попасть на ужин в английскую семью. И посмотрите, что получится.

Я думаю, как накануне чуть было не только не попала на ужин, а буквально не поселилась в святая святых — частном английском доме, скрытом от чужих глаз.

Я отказалась въезжать в комнату японки. Позвонила Фатиме, поблагодарила и сказала, что нет.

— Но почему? — волнуясь, спросила она.

Все просто: я не могу ждать шесть недель, пока японка съедет, объявила я.

Пакистанка впала в отчаяние. Ну, что вы, давайте что-нибудь придумаем, давайте я спрошу мою маму — поживете у нее. Или мою подругу. Она позвонила подруге, и та вдруг согласилась. Я растерялась. Меня захлестнули сомнения. Вместо того, чтобы распрощаться, я договорилась посмотреть дом подруги.

Подруга оказалась англичанкой без возраста. Холеная, спокойная, юрист. Одна, без мужа и детей, в большом трехэтажном доме, окруженном такими же уютными домишками, на тихой зеленой улочке в Фулхэме. Хороший район. Гостиная как с картинки про настоящие английские дома — те, где живут настоящие англичане: тяжелые занавески, бледные тона, обитые гобеленом диваны и пуфики на кривых резных ножках. Конечно же, камин. В комнате, что отводилась мне, — кушетка с шелковыми подушками, по их краям — аристократические кисточки с бахромой. Заманчиво.

А потом я вспоминаю про японку. Спертый нафталиновый воздух, разлитое по комнате сумасшест-вие. Она уедет, но часть ее эманаций останется мне в наследство. Я вспоминаю кладбище, через которое так удобно срезать путь к метро. Каждый день срезать через кладбище. Вспоминаю возвышающуюся над районом больницу. Пожить у англичанки я могу, только если соглашусь на все это. Разом. Услуга идет в пакете. Но я не хочу. Прислушиваюсь к себе и понимаю, что нет. И отказываюсь.

Пакистанка расстроена. Больше всего ей хочется избавиться от японки. И вот снова не вышло. На самом деле избавиться от японки проще простого — попросить ее съехать, а потом не спеша подыскивать жильцов. Многие будут счастливы отхватить гигантскую комнату в хорошем доме. Но Фатима боится потерять деньги — вдруг новый постоялец въедет не сразу. Вдруг неделю или две комната будет простаивать и не приносить доход.

— Фатима, — говорю я ей, — разместите объявление на сайте. Да у вас эту комнату с руками оторвут!

— Но я боюсь: чужие люди…

— У вас будет возможность выбрать из большего числа претендентов.

— Да… Мне бы так хотелось, чтобы у меня жили вы.

Возможно, не так уж она хочет избавиться от японки.

Остается квартира в Пимлико. Там прямо из прихожей лесенка ведет на крышу. Оттуда виден центральный Лондон. Хорошо должно быть летом. Соседка — молоденькая англичанка. Другая девушка купила в ипотеку квартиру и съезжает. Моя потенциальная комната — квадрат: два на два метра. Кровать занимает почти все пространство. Вокруг остается проход в полметра. Туда же втиснут комод с зеркалом и шкаф для одежды. Одна пятая комнаты японки. Не густо, и я на секунду думаю, что, может, стоит все же позвонить пакистанке… Ну уж нет. Я высылаю рекомендации и прекращаю поиски. В понедельник мне никто не звонит. Во вторник я звоню сама, чтобы узнать: хозяйка остановила выбор на другом квартиранте.

У меня три дня, чтобы найти, где жить.

Тут-то и появляется Арун.

Он пишет мне на сайте, где все ищут комнаты или соседей, и предлагает снять квартиру в стекляшке рядом с МИ-6[2].

Я знаю этот дом.

В один из первых дней я гуляла по набережным. На другом берегу гигантское стеклянное здание — пять башен разного уровня. Стилем и архитектурой оно напоминает английское посольство в Москве.

— Извините, а это что за дом? — спрашиваю я мужчину, который выглядит местным.

— Это МИ-6. Знаете, его взрывают в фильме про Джеймса Бонда?

— Ничего себе гигантское, и так на жилой дом похоже…

— А, так вы про соседнее? Это просто дом, а МИ-6 слева, — он любезно улыбается и уходит.

Я перевожу взгляд на легендарное здание. Желтовато-зеленое сооружение напоминает пирамиду, вавилонский зиккурат, вдруг выросший посреди Лондона. В нем как будто нет окон — оно представляется монолитом. Я не могу зацепиться за него взглядом — оно ускользает из моего внимания, пытается покинуть поле зрения, напустить морока, и я, забыв про него, как под гипнозом, снова разглядываю пять жилых башен. Там бы жить!

Арун предлагает снять квартиру именно в этом доме. Комплекс называется Сент-Джордж-Уорф.

Я хотела жить с девочкой, лучше европейкой. Арун — индиец и парень, но времени выбирать больше нет: из апартаментов надо съехать в конце недели. Аренда не дешевая, зато от стекляшки до работы всего двадцать минут пешком: экономия на транспортных расходах. Для Лондона немаловажно. Мы договариваемся встретиться после работы.

Я прихожу на место, закутавшись в пальто, — моросит дождь, воздух обдает прохладой. Арун ждет меня в одном костюме и как будто совсем не мерзнет. Он улыбается так, как может улыбаться только необыкновенно счастливый человек, и я думаю, что, наверное, именно про таких говорят, что они светятся изнутри. Поэтому ему и не холодно. Мы здороваемся приветливо, как будто давно знаем друг друга.

В квартире ничем не пахнет. Никаких вонючих ковров — везде ламинат. Мебели немного, и она выглядит современной. Тепло. За окном — Темза. Минимализм. Ничего лишнего.

Арун выбирает себе комнату побольше — с балконом, отдельной душевой и туалетом. Мне достается поменьше — ванная с туалетом через коридор. «Можно будет каждые несколько месяцев меняться комнатами», — радушно предлагает он. Я удивляюсь. Зачем? Мне все равно. Почти всю мою комнату занимает двуспальная кровать, но все равно места больше, чем в комнате в Пимлико. Повезло.

Мой новый сосед стрясает с агента скидку в шестьсот пятьдесят фунтов. Как он это делает — не знаю, хотя стою тут же рядом и слушаю. Я бы не сумела. На следующий день надо ехать в офис управляющей компании и заключать договор. В выходные можно заезжать.

* * *

После лекций и тренингов я присоединяюсь к нашей группе в стеклянном аквариуме. Опаздываю — встреча уже началась. Ксавье стоит у доски и пересказывает новости с клиентской встречи, откуда он только что вернулся. Клиент в Швейцарии. Ксавье ездил туда с Марком.

Он похож на добротного русского парня, с широким лицом и пегими волосами, но, в отличие от соотечественников, очень улыбчив и как-то прыгуч: Фигаро тут, Фигаро там.

Офисная доска исписана цифрами, аббревиатурами и непонятными сокращениями. Говорит он быстро, как будто безостановочно участвует в соревновании по скороговорке. Скорость речи скрадывает его французский акцент.

Он объясняет, почему клиенту больше не нужны инфофайлы 15 и теперь мы должны отправлять ему только инфофайлы 14, какая между ними разница и как отражается на них информация по зарплате. Я слушаю очень внимательно и ничего не понимаю. Удивляет меня лишь степень собственного непонимания. Что такое инфофайлы? Почему четырнадцать и пятнадцать? А все остальные? Неужели знакомая сфера может производить на меня такое же впечатление, какое китайский язык — на впервые увидевшего иероглифы европейца?..

После непродолжительных попыток понять, о чем речь, я бросаю эту затею: нет никакого смысла вникать, как изменились детали, не разобравшись в процессе целиком.

Незаметно рассматриваю новых коллег. Том сидит, уткнувшись в ноутбук. Изредка я ловлю его взгляд из-под очков. Он не выражает ничего. И только на самом дне его глаз мне мерещится необъяснимый антагонизм, запрятанный где-то далеко-далеко. Может, ему обещали должность менеджера, а тут я свалилась на голову ни с того ни с сего — сама менеджер, а значит, возможное препятствие у него на пути?

Три девчонки не сводят глаз с француза. Лицо Эдны сохраняет африканскую непроницаемость. Рика приветливо улыбается. Тереза сказала, что она ничего не понимает, а по лицу и не видно. Палома рассматривает записи на доске, не скрывая скепсиса. Она задает Ксавье вопросы, и он, как в бой, бросается в объяснения. Быстро чертит непонятные схемы и тут же стремительно стирает. Язык его молотит со все возрастающей скоростью. Лицо Паломы кривится все больше, бровь поднимается все выше. Из объяснения ускользают остатки логики. Смыслы путаются. Есть только непередаваемый хаос стираемых и заново написанных цифр в общем гипнозе бесперебойного стрекотания.

Ксавье это ничуть не смущает.

* * *

Девушку из управляющего агентства зовут Эмма. Она улыбается мне и Аруну. Наверное, ей около тридцати, как и мне. Похожа на тот тип английских девушек, что уходят в отрыв и пьют ночи напролет на каком-нибудь испанском курорте, а потом возвращаются в родную Англию, чтобы тут же трансформироваться в особо важную персону, которая «знает себе цену». Говорит с этим особенным английским прононсом, который любую фразу делает чуть более пафосной, чем есть на самом деле. И почему-то такая девушка обязательно блондинка и выпрямляет волосы утюгом.

Мы подписываем договор, скрепляем его рукопожатием и разъезжаемся каждый по своим делам. Я счастлива и спокойна: сроки аренды корпоративных апартаментов закончились, и мне даже пришлось договориться о нескольких дополнительных днях, но теперь все улажено, и мне не придется болтаться не пойми где.

Я перебираюсь в новый дом из стекла и бетона над Темзой. В пентхаусе на последнем этаже, по слухам, живет родственник опального московского мэра. В лифте я постоянно сталкиваюсь с замотанными в длинные одежды арабскими женщинами с дорогими сумками. Бесконечные, устланные коврами коридоры напоминают гигантский отель или корабль «Титаник» из фильма.

В первые дни выясняется, что часть вещей испорчена. Жалюзи грязные. В раковине на кухне — засор, в ванной в стоке виднеется непонятный, покрытый плесенью продолговатый предмет.

Мы с Аруном долго всматриваемся — дотянуться до него нет никакой возможности, да и желания.

— Слушай, что это?

— Кажется, это… Не могу утверждать, но похоже на зубную щетку… Только она вся в плесени, — говорит Арун.

В тот же день иду в «Теско», мини-маркет в одном из закутков нашего дома, покупаю средство для чистки раковин и выливаю на предмет почти всю банку. Когда я после этого проливаю его несколько раз кипятком, становится понятно, что это и правда зубная щетка и ее никак не достать. Зато теперь она чистая.

Телевизор не работает. Это старый аналоговый агрегат, родом из детства. Ему, наверное, немногим меньше меня. Английское телевидение уже давно можно смотреть только по цифре, оплатив тысячу фунтов в год за лицензию. Конечно, никто не считает нужным сообщить нам, что телевизор не работает и является декоративным элементом, как и видеомагнитофон. Винтажный агрегат с отверстием для кассет VHS.

В ящике для посуды — сломанный нож, и крышка мусорного ведра не открывается.

Мы решаем написать Эмме.

Она отвечает нам почти сразу же и очень приветливо, спрашивает, как мы обустраиваемся и все ли в порядке (ну, как все? Вот подробный список всего, что не в порядке), после чего предлагает нам убедиться, действительно ли все вышеозначенное не работает. Жалюзи имеют свойство пачкаться со временем, любезно отмечает Эмма.

Мы проверяем. Не работает. И да, жалюзи в пыли, хотя в договоре указано, что квартира сдана после уборки. Мы снова пишем в агентство и просим разобраться, но ничего не происходит. Эмма вступает с нами в затяжную непонятную переписку, в которой то выражает сожаление, то просит снова проверить, что не так, то замолкает и не отвечает, а потом появляется с новостями, что завтра к нам подойдут, но никто не приходит, и мы пишем снова и снова.

Спустя неделю такой бомбардировки из агентства приходит человек и прочищает засор в кухонной раковине. А как же насчет всего остального? Он только пожимает плечами.

Мы не сдаемся, пишем, напоминаем, уточняем и неизменно получаем новые и новые ответы от Эммы, которые наполнены различными витиеватыми формулами английской вежливости. «Не соблаговолите ли… Я очень сожалею… Благоразумнее всего будет проверить исправность… Мы постараемся уладить все недоразумения в кратчайшие сроки…» Я впитываю в себя эти формулы, они словно гипнотизируют, вселяют уверенность в завтрашнем дне, я успокаиваюсь…

Никто больше не приходит к нам.

— Все, что они пишут, можно заменить одной лишь фразой: отвалите, — сообщает Арун задумчиво спустя еще несколько недель переписки с агентством.

На работе на меня смотрят с уважением:

— К тебе пришли через неделю и прочистили засор? Вот повезло! Я месяц ждала, когда починят кран в раковине, — говорит Палома.

— У меня была такая проблема, — кивает Рика, вторя Паломе, — я месяца полтора пыталась добиться, чтобы отремонтировали, но ничего не вышло. Потом пришел папа и все починил — хорошо, что он у меня сантехник.

В этот момент мы идем с коробками по большой лестнице с восьмого этажа на шестой. Эта лестница на партнерских этажах офиса — их занимает руководство, стоящее над всей компанией. Партнерские офисы выглядят совсем не так, как наш опенспейс. Они даже не опенспейс. Там очень тихо, и сплошь кабинеты за закрытыми дверями с матовыми и непроницаемыми стеклами. Неожиданная обстановка вокруг: мебель темная, как дубовая, а ковры — светлые и мягкие. В открытых пространствах сидят только секретари. Их столы раза в три больше наших, стоят отдельно, на большом расстоянии друг от друга. Мне кажется, тут даже воздуха больше. Словно партнерам его побольше раздают, не то что обычным людям.

Самое странное — лестница по центру. Они сделали себе отдельную широкую лестницу посреди помещения, и, наверное, ее смело можно назвать парадной. Видимо, по ней партнеры передвигаются чинными группами, чтобы не толкаться в лифтах или на обычной непримечательной лесенке («для людей»), которая пронизывает здание с первого до последнего этажа. Партнерская лестница идет только по их этажам. Сейчас мы спускаемся по этой лестнице с коробками, забитыми файлами, — они временно хранились в небольшой подсобке на последнем этаже.

Казалось бы, зачем таскаться с коробками, пусть и не очень тяжелыми, по лестнице, если можно спустить их на лифте. Но именно сейчас с лифтом приключилась проблема, его срочно обслуживают, и всех сотрудников пустили ходить по обычной лестнице, а нам — так уж и быть — позволили спуститься с коробками по партнерской. Тереза так и сказала:

— Нам повезло, партнеры разрешили перетащить коробки по их лестнице, чтобы не толкаться со всеми.

— Так может подождать, когда заработают лифты? — спрашиваю я, пока остальные молчат.

— Просто непонятно, когда они заработают, а нам надо срочно пересматривать файлы — некоторые клиентские документы, нужные нам, есть только в оригинале. Необходимо их найти.

— А Итон не может прислать копии?

— Ни в коем случае! Просить его — все равно что показать низкий уровень профессионализма.

Тереза говорит убежденно, и я замолкаю, прикидывая, почему это покажет низкий уровень профессионализма. Ну, может, конечно, слегка некрасиво: какие-то документы уже были у нас, а мы их как будто потеряли. Но мы не потеряли. Ну, попросим еще раз. Что с того? А так вместо одного короткого мейла будем сейчас целый день или даже два перебирать эти файлы — там много… Не очень рационально, по-моему.

— Ксения, в конце концов, мы же не наверх их тянем, а спускаем вниз, — вырывает она меня из размышлений, — так что, ребята, нам повезло!

Она бодро поднимает небольшую коробку и начинает спускаться, подавая нам пример. Мы идем за ней. Этажом ниже у нее звонит телефон. Она ставит коробку на ближайший пролет, отвечает что-то на чешском и кивает нам, мол, не ждите, проходите дальше.

Мы продолжаем прерванную беседу про мой засор.

— Том, вот ты англичанин, может, ты подскажешь, как быть? Почему они не ничего не делают? Разве это правильно? — Я поворачиваюсь к нему. Меня не покидает чувство, что он относится ко мне настороженно. Я пытаюсь чуть расположить его к себе.

— Решается все просто, — говорит Том спокойно, — в следующий раз пригрози им судебным иском. Так и напиши, что при всем уважении, ты очень сожалеешь, но будешь вынуждена… И все.

— Прямо сразу вот так?

— Почему сразу? Ты же вроде говорила, что вы уже неделю переписываетесь? Нормально.

Я киваю, и мы заходим в один из маленьких аквариумов на нашем этаже, в котором будем разбирать коробки.

Терезы с еще одной коробкой нет. Все выжидающе смотрят на меня. Я понимаю, что самая старшая здесь и должна сказать всем, что делать, но мне хочется дождаться Терезы — пока я чувствую себя не вполне уверенно.

— Тогда мы пока за кофе, — говорит Палома, и они с Рикой пробираются через коробки к двери. — Том, ты пойдешь?

— Я не хочу кофе, спасибо.

— Ксения, тебе что-то принести? — улыбается Рика.

Я отказываюсь, и они уходят. Мы остаемся с Томом одни. За стеклянными стенами — офис, но никого из наших не видно — наверное, на встрече. Только чуть вдали над перегородками видны макушки нескольких человек из соседнего отдела. Они работают. Стоит тишина, наполненная лишь жужжанием офисной техники да шумом кофемашины со стороны кухни.

Несколько минут мы с Томом сидим молча. Он успел захватить со стола ноутбук и сейчас что-то изучает на экране. Я вижу, как он переключается с почты на экселевский файл, испещренный цифрами.

Он не смотрит на меня, и мне неловко. Надо начать какую-то тему, что-то спросить. Я почему-то вдруг смущаюсь. Даже не знаю, почему я порой смущаюсь в его присутствии. Наверное, потому, что совершенно не могу его разгадать. Что он думает обо мне, что чувствует. Вроде отвечает всегда ровно и приветливо, но сам не начнет разговор, не спросит ни о чем. Даже по работе. Впрочем, это пока не удивительно — я еще мало в чем ориентируюсь, в наших файлах и отчетах он разбирается больше, чем кто бы то ни было. Может, даже больше Ксавье. У них с Ксавье словно какое-то невидимое противостояние. Они совсем разные.

Я поглядываю на него, но он продолжает что-то делать в компьютере. Девчонки не возвращаются. Никого нет. Сантехнические проблемы мы обсудили. О чем бы его спросить? Мне очень хочется нарушить молчание и как будто напряжение. Я перебираю в голове поводы заговорить.

— А мы отправили отчет в Индию? — спрашиваю я, не придумав ничего лучшего.

— Какой отчет? — Он поднимает голову и смотрит на меня в упор, и по его лицу никак не скажешь, то ли он не знает, о чем речь, то ли я спросила какую-то невероятную глупость, но он из вежливости делает вид, что ничего удивительного.

Я сама не рада, что спросила. Я не знаю, какой отчет, и путаюсь в них.

— Мы вроде сегодня должны какой-то отчет отправить в Индию… Или я перепутала? — неуклюже стараюсь выпутаться я.

— Мы не направляем отчеты в Индию. Они формируют отчеты и присылают нам, мы проверяем и, если все верно, отсылаем клиенту. Ну, будем отсылать, когда запустим процесс, а пока просто проверяем. Еще ни разу не было, чтобы в отчете не было ошибок, так что мы возвращаем их в Индию на доработку.

— Не очень-то они там стараются, судя по всему, — отзываюсь я, надеясь найти что-то общее.

— Они ни при чем, — не поддерживает меня Том, и мне кажется, в голосе у него мелькает холод, — просто у нас в системах много ошибок. Это не проблема их команды. Системами занимаются разработчики.

— А-а-а, — тяну я.

Том что-то быстро печатает. Разговор зашел в тупик.

Я снова сижу и надеюсь, что скоро вернутся девочки или Тереза или что-то произойдет. С Томом сложно.

Он снова поднимает на меня глаза и говорит, чуть смягчившись:

— Не парься, со временем разберешься.

— Что-то ничего пока не понимаю.

— Никто не понимает — это нормально.

— А Ксавье, Тереза…

— Тереза, — говорит он полуутвердительно, полувопросительно и замолкает. Я не пойму, что должна вынести из его ответа. Вдруг кажется, словно это намек, но, поскольку он не продолжает, намек не помогает.

— Да и Ксавье. В первый день, когда я вышла после тренинга, он рассказывал про инфофайлы. Я была в ужасе. Подумала, что никогда не пойму, что здесь происходит.

— Ему не нужно, чтобы ты понимала.

— Что?

— Ничего.

— Подожди, в смысле? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Ксавье общается напрямую с Марком, Стивом и всякими шишками на стороне клиента. Там у него со всеми взаимопонимание, и это главное.

— Это важно, я согласна, но мне кажется, что наша команда должна лучше ориентироваться, иначе как же мы будем вести процесс?

— Какой процесс?

Я смотрю на него, и мне кажется, то ли он издевается, то ли моих знаний английского не хватает — я, наверное, невнятно формулирую.

— Наш ежемесячный процесс, то, что мы должны делать.

— А никакого процесса нет.

— Как так?.. А, поняла. Ты прав, пока нет, но когда он будет.

— А он будет?

Он все-таки издевается, и мне становится некомфортно, вдруг на меня наваливается ощущение враждебности. Я думаю, как Тома расположить к себе, создать дружественную рабочую атмосферу, но, возможно, я неправа и что-то упускаю, возможно, он мне совсем не друг. Я не знаю, что еще сказать, и замолкаю.

— Извини — я шучу. Конечно, есть процесс. Ксавье считает, что главное — определиться с базовыми составляющими, а остальное будет формироваться по ходу дела. Я думаю, нужно гораздо больше времени, чтобы его отладить. И надо это сделать прежде, чем начинать. Но первые страны запустят после Нового года, так что учиться плавать будем уже в воде.

— Но почему бы не подождать?

— Потому что клиент платит большие деньги за каждый месяц, а мы должны показать, какие мы быстрые и эффективные. У нас есть сроки…

За окном светит солнце. День осенний и прохладный, и всю неделю шли дожди, а сейчас солнце. Вот бы оказаться на улице, прогуляться по набережным, сходить в парк. Хочется предложить Тому выйти куда-нибудь на обед, но неловко. Он — мой подчиненный и ведет себя так, что не поймешь, как с ним общаться. И все же у меня к нему — тепло, словно мы могли бы быть друзьями, словно у нас могут быть хорошие отношения и нам не надо остерегаться друг друга — мы на одной стороне…

— Ты давно здесь работаешь?

— В отделе уже полтора года, последние полгода на этом проекте.

— И как, сложнее, чем предыдущий проект?

Он задумывается:

— Тот был первый для меня, да и для всего отдела. Никто ничего не понимал. Сейчас-то уже лучше ориентируюсь, но в этот раз все по-другому. Не знаю, что сказать…

— А что по-другому?

— Команда другая, задачи, — он пожимает плечами.

В этот момент из зоны, где расположены лифты, появляются Тереза и Ксавье. Тереза без коробки. Они что-то обсуждают, смеются, заворачивают на кухню, зависают там на несколько минут, дожидаясь кофе. Мы с Томом наблюдаем за ними. Мне вдруг кажется, что если не знать, что они коллеги, то можно подумать, что они — парочка или флиртуют. Я хочу сказать об этом Тому, но прикусываю язык. Пожалуй, такие разговоры совсем неуместны.

Потом они видят нас, Тереза что-то говорит Ксавье и направляется к нашему аквариуму.

— Как у вас дела? Разобрались? У меня сейчас конференц-звонок с Ксавье и Итоном, а я забыла коробку — не заберете ее? Она там между этажами — меня отвлекли, а потом нужно было срочно обсудить предстоящую встречу с Ксавье… Том, сходишь?

— Конечно.

— А где Рика и Палома?

— Ушли за кофе.

— Понятно, начинайте с файлами. Ксения, я на тебя всецело полагаюсь. Если будут вопросы, пиши мне.

И она уходит.

Том поднимается.

— Ты за коробкой? Я схожу с тобой.

И мы снова идем на этаж выше, а оттуда по светлому ковролину, мимо пустых столов, где только изредка видны такие же тихие сотрудники, в сторону партнерской лестницы. Коробка все еще там, где Тереза ее оставила.

— Интересно, зачем нужна эта лестница? Такое странное архитектурное решение.

— Чтобы не толпиться с простыми смертными. Очень удобно. Здание одно, реальности две.

— Смешно.

Том поднимает коробку.

— Тебе помочь? — говорю я, но понимаю, что это как-то глупо — как я могу ему помочь?

— Нет, все в порядке.

Мы идем вниз. Я как сопровождающая, конвой. Не знаю, о чем еще его спрашивать, о чем говорить. Он одновременно и приветливый, и неприступный. Смотрю, как он спускается передо мной. Спина у него широкая, накачанная. Наверное, спортом занимается.

— А ты как, справляешься? Как тебе Англия, ну, кроме твоих проблем с сантехникой? — Он словно чувствует мой взгляд.

— Все в порядке. Разбираюсь постепенно. Как-то много всего сразу, и на работе, и с квартирой, еще и зима на носу.

— Наверное, не как в России?

— Нет, конечно, здесь погода сейчас больше напоминает какое-нибудь очень холодное лето или начало сентября.

— О…

— Том, — вдруг решаюсь я, — хочу сейчас пойти пообедать, пойдешь со мной?

Он молчит немного.

— У меня с собой, я, наверное, поем на рабочем месте — надо проверить отчет…

— Я заметила — у вас тут принято есть на рабочем месте.

— Ланч — для слабаков.

— Понятно, — я смеюсь, а потом спрашиваю на голубом глазу, — а Тереза с Ксавье встречаются?

И Том вдруг оглядывается на меня очень удивленно:

— С чего ты взяла?

— Просто я все время их вижу вместе, и мне кажется, что они кокетничают. Может, это то, что и так все знают — я же недавно здесь.

— Насколько мне известно, нет, — говорит Том осторожно.

— Честно говоря, я сначала подумала, что Ксавье — гей.

— О?

— Почему-то показалось так, — увиливаю я от объяснений, — но теперь вижу, что ошиблась.

— Может, он сам пока не знает об этом? — говорит Том.

— О чем?

— Что он — гей.

— Да нет же! Я уверена.

— Он все время ездит с Марком в командировки, а Марк… Это всем известно. — Он словно подначивает меня.

— Слушай, но я же не думаю, что ты — гей, хотя вы с Марком постоянно закрываетесь в переговорных!

Том не отвечает. Мы доходим до нашего аквариума и размещаемся в нем.

Он снова за компьютером и печатает. Я достаю из коробки одну из папок и переворачиваю страницы. Папка тоненькая, в ней почти ничего нет, какие-то контрольные листы, бумажки с цифрами, списки кодов, схема, пара подшитых писем — некоторые адресованы кому-то мне незнакомому.

— А кто такая Маргарет Кроули?

— Работала менеджером тут, но в итоге перевелась на другой проект в Рединг.

Что-то знакомое.

— Менеджером? Как я?

— Вместо тебя.

Смутно вспоминаю случайный звонок, когда я была еще в Москве и мне предложили поработать в Рединге. А потом все затихло, испарилось, как мираж. Оказывается, потому, что незнакомая мне Маргарет Кроули уехала в Рединг вместо меня. Интересно, нравится ли ей там, не жалеет она, что променяла на него Лондон?

Том сидит очень близко. Рукав его рубашки время от времени чуть касается моей руки. Почти незаметно, но от этого случайного прикосновения очень приятно. Рубашка свежая и пахнет или стиральным порошком, или кондиционером для белья — «с запахом морозной свежести». Аромат смешивается с запахом его одеколона. Незнакомый запах, еле уловимый. Том такой свежий, благоухающий, и я вдруг остро осознаю, что надела свою футболку второй раз и она уже не такая свежая. Вдруг она уже чуть пахнет, а я не чувствую? И голову я с утра не успела помыть… Неожиданно мне неловко, и кажется, что Том тоже что-то заметил, но молчит. Я снимаю со спинки стула свой пиджак, надеваю, в процессе чуть отодвигаясь от него.

— Тебе холодно? — спрашивает он.

— Что? А? Да что-то тут кондиционер сильно дует… Том, а ты пойдешь завтра на неформальную встречу в паб после работы? — спрашиваю я и снова смущаюсь, потому что мне кажется, что вопрос возник из ниоткуда, без контекста и больше похож на приглашение.

— Не знаю, может быть. А ты?

— Да нет, наверное, что-то я устала за эту неделю.

— В субботу футбол, так что, скорее всего, нет. Может, ненадолго загляну.

— Я вот, может, тоже ненадолго… А ты играешь?

— Иногда, но завтра играет команда, за которую я болею.

— Ах, ну да! Как же — англичанин и не футбольный фанат!

— Типа того.

Возвращаются Рика с Паломой, и мы переключаемся на распределение файлов, но я довольна. Наконец лед трогается. Мы поговорили с Томом не о работе. Даже такое уже кажется мне небольшим прорывом.

* * *

Цвета для клиентских отчетов выбирает Ксавье. Строки будут окрашены в серый, голубой и оранжевый.

— Не оранжевый, — мягко поправляет меня Ксавье, улыбаясь, — янтарный.

Я действительно сначала думала, что он — гей. Ничто на это не указывает, кроме легкой манерности. Но разве это критерий? Он обожает что-то рассказывать. Понимает его кто-то или нет — вторично. Достаточно того, что все смотрят ему в рот, пусть и не успевая за мыслью. Он в восторге, когда от него в восторге. Нет никаких сомнений, что он разбирается в процессе лучше всех.

Но он не гей. Просто Ксавье со всеми ведет себя правильно. С иудеями он как иудей. Он подстраивается под любого. Когда я прихожу в отдел, они с Марком проводят много времени вместе, а Марк — гей. Худенький, с острыми чертами лица и подвижной мимикой, которые придают ему сходство с сурикатом. Как и Ксавье, Марк говорит быстро. Проглатывая слова, он объединяет целые идиоматические конструкции в подобие одного слова. Когда он начинает так говорить — со скоростью света, чуть приглушенным голосом, — я перестаю его понимать.

Я уверена, что между ними ничего нет, просто Ксавье так хорошо подстраивается, что словно начинает излучать флюиды.

У Марка главная фишка — примечательные носки. Разноцветные и веселенькие. Сначала я отношу это на счет проявления его личной эксцентричности, но потом думаю, что, возможно, это обще-английский тренд. У Тома из-под брюк тоже все-гда торчат носки с узорами, орнаментами или неожиданной цветовой гаммы, а иногда с какими-то внезапными принтами вроде крыс в шапочках, как у Санта-Клауса.

Порой мне кажется, что они соревнуются с Томом, но Марк идет дальше. Его носки гармонируют с рубашками, и, подозреваю, это не случайное совпадение. Он может прийти в розовой рубашке с мелким узором, и, только приблизившись, видишь, что мелкий узор сплошь состоит из зонтиков. Носки — черные в голубую полоску. Аллюзия на дождь, думаю я, анализируя скрытую символику. В случае с Марком мне всегда видится какая-то интрига, намек, подтекст, отсылка. Если бы речь шла просто о носках в полоску, это был бы не Марк.

Том проигрывает, потому что в его носках нет никакого подтекста.

В отделе Том следит за системами, которые формируют отчеты, и напрямую общается с разработчиками в Индии. Часами может проверять отчеты, загружать, перезагружать, выискивать ошибки, исправлять, доводить до совершенства. В отличие от Ксавье и Марка, на встречах из него слова лишнего не вытянешь. Он смотрит в ноутбук, а когда его о чем-то спрашивают, отвечает неохотно. Если его начать донимать, то он рассказывает, что с файлом, который прислал клиент, приключилась глобальная, ужасная, неразрешимая проблема и что ему придется всего себя посвятить этому и ни на что другое времени у него нет.

Зато он симпатичный, даже красивый. У него невозмутимое лицо, квадратный подбородок и ослепительно голубые глаза за стеклами очков. Он может смотреть на тебя в упор, без улыбки, почти не мигая. Когда он так смотрит на меня, мне кажется, он меня ненавидит.

Палома, наоборот, словно вся нараспашку. Жгучая испанка. Дружелюбная. По ее слегка пухлому лицу всегда можно точно сказать, какого она мнения о происходящем, но она молчит, не спорит. Когда у нее время от времени случается эпизод «как же вы достали», она лишь вскидывает бровь раздраженно и насмешливо, качает головой, но мысли свои оставляет при себе.

Рика работает уже месяца четыре. Волосы скромно забраны в пучок. Она родом из Индии, но с детства живет в Лондоне. Рика — новичок в компании. Ей поручено делать описание ежемесячных процессов взаимодействия с клиентом. Почему именно ей — не знаю. Помимо того, что она — новичок, процессов для описания еще не существует. Пока есть лишь общее представление о том, как все будет. Она же должна спрогнозировать детали. Как бы нафантазировать.

Суть процесса ей объясняет сначала Тереза, потом Ксавье, потом Линда. Сначала Рика в ответ приветливо улыбается и кивает. Потом она плачет. Я не могу ее винить, когда от тебя хотят черт знает чего: пойди туда… принести то…

Описание она делает долго. Недели три. Все это время ее невозможно ни о чем больше попросить. Стоит попытаться дать другое задание, как она начинает так усиленно улыбаться, что видно: если немного надавить, она расплачется. Тереза всем говорит: «У Рики важное задание, давайте не будем беспокоить ее сейчас». Описание процессов становится чем-то вроде непонятной болезни, о которой деликатно не упоминают вслух, и одновременно панацеей от всех бед, сакральным актом, на который можно тратить день за днем, неделю за неделей, больше ничего не делая.

Есть еще Эдна. Ею я любуюсь. Ее семья переехала в Лондон из Ганы, когда Эдне было два года. Она вроде бы совсем британка по воспитанию, но сидит среди нас с непроницаемым лицом жрицы африканского племени. Раз в пару недель кардинально меняет прически, но неизменно остается жрицей с сияющими белками глаз на темном лице. С ней я тоже никогда не знаю, что она думает.

Это мои подчиненные. Кроме Ксавье. Формально он тоже, но он хорошо зарекомендовал себя на проекте, и поговаривают, что его ждет досрочное повышение до менеджера, так что он уже сейчас держится особняком. На проекте Ксавье занимается стратегическими вопросами использования систем, и его часто берут на встречи с клиентом.

И над всеми нами стоит Тереза. Она переехала в Лондон из Праги. В молодости была настоящей моделью. Ходила по подиуму в Париже и даже участвовала в показе дизайнера с мировым именем. Потом бросила карьеру модели и решила заняться серьезным делом. Отучилась в университете и пошла работать в офис. За разные заслуги ее позвали работать в Лондон. На самом деле ее, как и меня, позвал Гюнтер. Они дружат. В Лондоне она дослужилась до старшего менеджера, и прошлым летом ее повысили. Ей под сорок, но выглядит она как молоденькая девушка и невозможно красива. На ее лице не заметны следы увядания — разве только продольные морщины на лбу указывают на возраст.

Она возвращается из отпуска и привносит новую волну в наш аквариум: вопросы, задания, встречи — работа начинается с удвоенной силой. Активная и жизнеутверждающая, как комсомолка из советского фильма, но на западный манер. «Мы прорвемся! Мы добьемся! Мы — команда мечты! Мы лучшие! Мы звезды!» Слышишь такое и действительно веришь, что так и есть: добьемся, прорвемся, звезды.

По вечерам вытаскивает всех на мини-корпоративы.

— Так, сегодня после работы идем в паб! Все помнят? Рика, ты помнишь? Том, ты идешь!

Сама не ходит. Как-то не складывается у нее. Забегает на пятнадцать минут и потом исчезает. Девушки из соседнего отдела нам завидуют, говорят, что Тереза вдохновляет, и хочется с ней работать.

Она ловит меня на кухне у кофемашины:

— Ну, как ты? Все в порядке? Как справляешься?

Я рассказываю. Она слушает, пока кофемашина ворчит и урчит, чтобы выплюнуть пару глотков кофе в бумажный стаканчик.

— Дай знать, если понадобится помощь. И нам с тобой обязательно надо в выходные сходить на бранч — я знаю пару приятных мест в Южном Кенсингтоне. Кстати, как там шаблоны клиентских писем? Сделала?

— Сделала, сейчас принесу на проверку.

В моем отделе есть еще Линда, но ее я вижу редко — она только формально числится у нас, а сама из другого отдела, ее пригласили только на проект. Из тех, кто всегда с нами, хотя и дистанционно, — Итон. Он присутствует незримо. Заправляет всем со стороны клиента. Именно ему мы звоним с отчетами каждую неделю. Он родом откуда-то из Техаса, во время телефонных переговоров его голос звучит раскатисто, будто он объявляет участников на родео. Да, мы — команда, как любит повторять Тереза, и при этом постоянно набираем новых людей.

В лифте я натыкаюсь на Стива. Я не видела его с момента тренинга. Он стоит с невозмутимым видом и снова невольно напоминает мне уставшего от жизни детектива. Только в отличие от уставшего детектива у него костюм за пару тысяч фунтов и запонки из белого золота.

— Как ты поживаешь? Входишь в работу? — улыбается он мне словно откуда-то издалека.

— Немного сложно пока — очень много нового, но в целом постепенно разбираюсь.

— Если будет нужна от меня какая-то помощь — обращайся.

Я благодарю. Он кивает. Приятно, что людям не все равно.

О чем проект?

Когда Арун при нашем знакомстве задает этот вопрос, я зависаю. К счастью, почти сразу подходит агент и мы идем смотреть квартиру, так что мое замешательство не заметно и разговор уходит на другие темы.

После, дома, я собираюсь с мыслями, пытаясь придумать хороший ответ на этот вопрос.

Мы систематизируем и стандартизируем. Внедряем процесс контроля.

Получается как-то сухо и непонятно.

Как бы я объяснила это своей бабушке?

Скажем, есть крупная компания, внутри которой творится беспорядок. У нее огромное количество сотрудников. Они ездят в командировки. В короткие и длинные. Им надо платить командировочные, подъемные, премии, надбавки за разный уровень жизни, компенсации, льготы и другие поощрительные выплаты. И нет никакой системы учета всех этих выплат, никто не держит ситуацию под контролем, офисы между собой не разговаривают, в одном считают так, в другом иначе, деньги утекают не пойми куда, учета нет. И однажды в эту компанию приходит проверка, наблюдает весь этот хаос и говорит, что или они все исправят и сделают процесс прозрачным, или будут большие проблемы. Им дают год на все про все.

Никто в большой компании не знает, что со всем этим делать, да и не до того им. И тогда появляемся мы. Мы классные, говорим мы. Мы все уладим. И если мы достаточно убедительны, то компания заключает с нами договор, и рождается проект, а вместе с ним возникает наш мини-мир.

Я думаю, что где-то на этих словах бабушка начнет терять нить разговора.

Кто за пределами нашего мини-мира вообще в состоянии понять, что такое инфофайл 14 и 15? А демографический отчет, а зарплатный отчет, а сверочный отчет? Или вот наш внутренний системный отчет. Это же совсем другой отчет, не такой, как все остальные. Прекрасный документ! Гордость Тома. С ним он проводит практически каждый день.

А наши инструменты, системы, таблицы, эти файлы на тысячи строк, миллионы сопоставлений стран, валют, офисов, компаний, коды… Сотни разных кодов!

В этом месте бабушка точно спросит, не проголодалась ли я и не слышала ли, какую обещали погоду на завтра.

И мне уже не поведать ей о том, что у клиента и без нашего проекта происходят изменения внутри компании. Он отказывается от услуг одного поставщика и нанимает другого, берет новую компанию считать зарплату, параллельно сливается с еще одной большой компанией, открывает новые офисы, берет на работу и увольняет сотрудников. Все это идет одновременно, и мы пытаемся взять под контроль то, что еще толком не существует, находится в процессе, в движении. Что-то текучее и бесформенное. Это похоже на попытки ухватить руками ползущую, живую лаву.

Воображаемая бабушка давно не слушает, а я понимаю, что говорить о проекте можно бесконечно.

* * *

Смущает количество ежедневных встреч. Почти все рабочее время проходит от одного заседания к другому. Я путаюсь в электронных приглашениях, заменах, переносах, отменах. На одну и ту же встречу мне приходит по пять приглашений. Не успеваю читать почту. В первую же неделю ящик забивается ста пятьюдесятью новыми сообщениями. Я не успеваю даже их стирать. Из них половина — от Терезы.

У нас по три-четыре встречи каждый день, но половина вопросов решается в письмах. Копируют всех, и все начинают отвечать на одно и то же сообщение. Потом им отвечают на их сообщения по отдельности, потом тот, кто затеял переписку, вспоминает что-то важное и встревает с новыми данными. Люди параллельно отвечают на пять линий сообщений по одной и той же теме. Письма множатся, падают одновременно, задваиваются, затраиваются…

«Вы распределили между собой, кто будет готовить документы для следующей клиентской встречи?» — спрашивает Тереза.

«Да», — пишет Том.

«Нет», — пишу я.

«Это делает Палома», — пишет Рика.

«На этой неделе этим занимается Рика», — пишет Палома.

Потом мы начинаем переписываться крест-накрест, по диагонали, по вертикали. И все мы сидим за соседними столами, не более чем в пяти метрах друг от друга. Временами это отдает каким-то тихим безумием.

«У нас разве нет графика и ответственных лиц? — вклинивается Тереза. — Надо срочно создать описание процесса со всеми деталями. Должны быть ссылки на все, и везде нужно приложить скриншот».

Нас тем временем все больше. Из расформированного отдела, занимавшегося сопровождением длительных командировок, к нам переходит американка Кейтлин, ассистентом берут на работу поляка Лешека. Из соседних групп переводят итальянца, южноафриканку, перуанку.

Теперь в нашем отделе представлены все регионы мира. Разнообразие стран растет. Чем дальше, тем больше мы напоминаем мини-модель мира. И как модель мира мы совершенно дисфункциональны, чем только усиливаем аналогию.

Сначала я уверена, что достаточно разобраться в процессе, договориться, кто что делает, а потом следить, что все идет как надо. Делов-то. Но жизнь выходит на новый уровень сложности, и ты не можешь попасть в яблочко, когда оно все время передвигается с места на место и периодически вместо него появляется апельсин. Этот мини-мир вовсе не собирается подстраиваться под мое представление о том, каким он должен быть. До меня долго не доходит, что соответствовать невозможно, угадать нельзя.

Мы постоянно пьем кофе.

— Моя третья чашка за сегодня! — говорит Тереза. На часах еще нет двенадцати.

— Пойду тоже себе налью, — сообщает Палома и направляется на кухню.

Кофе есть везде и в любых количествах. На нашей кухне — несколько видов из кофемашины. По общему мнению, машинный кофе совершенно невкусный, но его можно сделать плотным и сладким, добавив молока и двойную порцию сахара. Тогда уже неважно, какой он на самом деле. На этаж выше, на кухне для партнеров, — продвинутая кофемашина. Там можно заварить себе свежий кофе из специальной таблетки. Туда периодически наведываются Рика с Паломой и наша новенькая южноафриканка, имени которой я не могу запомнить. Это всегда целое мероприятие: «Пойдемте на партнерскую кухню?», «Мы за кофе на партнерской кухне!» Я замечаю, что порой эти походы длятся по полчаса.

В кафе на последнем этаже есть вообще все виды, с сиропами, на обезжиренном и кокосовом молоке, со взбитыми сливками, корицей, шоколадом и еще масса каких-то вариантов, все из которых выписаны на доске над стойкой. Мы стоим нашей небольшой группкой и ждем заказанный кофе.

— У кого какие дела на сегодня? — интересуется Тереза.

Все начинают перечислять.

— Марк прислал мне файл без объяснений, — говорю я. — Я ему написала, но он не отвечает, что нужно и когда. В заголовке письма указано «к завтрашнему вечеру», но это пересланное сообщение, и я не понимаю, это к нам относится или нет и что нужно делать. Еще сегодня нужно успеть подготовиться к обучающему звонку для других офисов, а у нас три встречи…

— Ксения, не ной! — бодро перебивает Тереза и подмигивает.

Я сбиваюсь с мысли. Она же сама спросила… Я ною? Разве я ною? В каком смысле, я не понимаю. Я же просто отвечала на ее вопрос.

— Посмотрите на нее! Ты что зависла? — Тереза кивает всем на меня. — Вот твой кофе! — протягивает мне мой стакан и тут же направляется назад к лифтам. Через десять минут у нас опять встреча.

Если не в офисе, то повсюду в пределах досягаемости обязательно есть «Старбакс», «Коста Кофе» или «Кафе Неро» и другие подобные заведения. Да что уж там, по городу и двести метров нельзя пройти без того, чтобы не упереться в какую-нибудь кофейню. Наркотики официально запрещены. Кофе и сахар — нет. И кофе, и сахара повсюду полно. Молочные берега и кофейные реки, по которым мы плывем с утра до вечера.

С кофе я решаю завязать, когда замечаю, что пью по три-четыре чашки. Завязать — значит пить по чашке в день. Тереза выпивает по пять-шесть.

На встречах, чтобы не скучать, я представляю, что мы на международной конференции, решаем судьбы мира. И каждый из нас — вроде как собирательный образ своей нации. Я за русских. Тереза за чехов. Марк и Том вещают от имени англичан. Ксавье, понятно, француз. Рика, хотя и давно в Англии, выступает у меня от лица Индии. Ну и остальные — стран у нас предостаточно

На сегодняшней встрече появляется Марк. Нечастый гость.

Американцы задают издалека повестку. Англичане развивают ее.

— Мы запустили пять основных стран, первый месяц прошел успешно. Итон передавал, что Джулия довольна, — сообщает Марк. — Скоро второй месяц. У нас все готово?

«Кто такая Джулия?» — пишу я Тому на клочке бумаги.

«Главная у клиента. Начальница Итона, а до этого была начальницей Марка на прошлой работе», — быстро печатает Том на экране своего компьютера, который видим только я и он.

— Ксавье? — англичане смотрят на французов.

— Да, все готово, я передал большую часть знаний команде. Рика теперь в курсе, как работают системы, разбирается в тонкостях отчета.

Англичане удовлетворены. Русские пока наблюдают.

По идее, это и меня должно касаться, поэтому я внимательно вслушиваюсь. Мне предстоит в какой-то момент забрать эту часть работы у Ксавье. Я с готовностью оглядываюсь на Марка, но он не смотрит на меня, и разговор идет дальше.

— В мае запускаем остальные сто стран. К этому времени у нас должен быть отлажен процесс, мы должны четко понимать, что и когда делаем, все должно работать, шаблоны на месте, таблицы состояния, отчеты по ошибкам… Но ошибок, разумеется, быть не должно! Тереза, Ксения?

— Всё на месте, Марк, — чехи поддерживают английскую риторику.

— Шаблоны давно готовы, — сообщают русские, — к маю мы несколько раз прогоним процесс, и если есть какие-то недочеты, то будем знать и сможем их исправить.

Русские стараются предвосхитить возможные проблемы, англичане недовольны тем, что упоминается сам факт возможных проблем.

— Отлично, но недочетов быть не должно, все должно функционировать идеально, — говорит Марк.

— Я понимаю, но мы же не можем заранее предугадать, будут ошибки или нет, это же новый процесс, к тому же мы постоянно вносим изменения в наши системы… — Я не понимаю, как можно ожидать, что все пройдет без единой ошибки. Так разве бывает? Главное вовремя их засечь. Я чувствую, что я говорю что-то лишнее, но не понимаю, что именно.

— Послушайте, это очень важно, — англичане искусно возражают русским, не упоминая их напрямую, — у нас не может быть ошибок! Все ошибки должны быть устранены на этапе тестирования. Мы делаем тестирование?

Тестированием я не занимаюсь и растерянно замолкаю.

В разговор снова вступают французы:

— Все системы были проверены мной еще в декабре. Все работает. Дальнейшее тестирование перешло к Тому. Том?

Французы самодовольно рапортуют и параллельно перекидывают ответственность на англичан.

Том смотрит на всех из-за очков.

— На прошлой неделе я протестировал системы. Все результаты с комментариями занесены в специальный файл. Необходимо, чтобы клиент присылал нам данные в установленном формате, иначе мы не можем их использовать. Марк, я тебе писал об этом, — одна группировка англичан отчитывается и параллельно кидает камень в огород другой группировки англичан. Это их внутренние разборки, которые другим не очень понятны. Тут же ловким ударом англичане отбивают французскую подачу обратно и заодно забивают индийцам, чтобы уж наверняка. — Что касается самих отчетов, то этим занимались Ксавье и Рика.

— Непосредственно проверкой отчетов занималась Рика, как я уже сказал, — быстро парируют французы, демонстрируя, что контролируют самые разные направления, — под моим руководством, конечно.

Марк переводит взгляд с одного на другого, и теперь его пристальное внимание фиксируется на Рике.

— Да-да, все работает, — неопределенно сообщает представитель Индии, поднимая глаза от компьютера и сохраняя благодушное выражение лица.

— А что у нас с описанием процессов? — интересуются англичане, заглянув в повестку дня.

Все смотрят на Рику. В повестке дня значится, что она закончила свой продолжительный труд и сегодня презентует его. Она кивает и передает по кругу огромные листы с описанием. На каждого по экземпляру. Они распечатаны на цветном принтере. Мы внимательно изучаем их. На схеме нарисованы стрелочки, квадратики, кружочки, овальчики. Все линии разных цветов и форм — прямые, волнистые, жирные, пунктирные… Рика тоже изучает их так, как будто видит впервые.

Я не могу поверить. Законченное описание процессов представляет собой бред сумасшедшего. Стрелочки, квадратики, кружочки — и все вместе это лишено какого-либо смысла. От схемы веет хаосом.

Лицо Марка вытягивается. Том окаменел. Тереза и Ксавье молчат, как будто вообще не имеют к никакого отношения к тому, что делала Рика. Та улыбается и неопределенно смотрит в пространство перед собой.

Я наблюдаю и жду. Сейчас кто-то что-то скажет. Марк или Ксавье. Скажут, что это бред.

Но все молчат.

Сколько проходит времени? Марк смотрит на листы перед собой. Обычно подвижный, сейчас он застыл, как памятник. Лицо — как маска.

— Молодец! Отличная работа! Нужны лишь небольшие правки, — англичане удовлетворенно кивают и обращаются уже ко всем собравшимся: — Надеюсь, мы все понимаем, как важно держать процесс под контролем и не допускать сбоев. У нас сейчас ключевой этап. Джулия постоянно находится в контакте со Стивом. Клиент прекрасно к нам относится, и мы должны показать, что это доверие совершенно обоснованно. Все должно быть на высшем уровне! Прежде чем мы перейдем к следующей теме, какие-то еще вопросы?

Я не верю своим ушам. У меня из-под ног словно выбивают пол. Серьезно? Почему-то больше не хочется ни о чем спрашивать и лишний раз не отсвечивать. Кажется, лучше не попадаться Марку и вообще исчезнуть с глаз долой, но я понимаю, что если сейчас не спрошу, то после встречи он куда-нибудь убежит, и снова я ничего не выясню, а потом окажется, что я что-то пропустила.

Русские между тем хотят определенности…

— Марк, хотела уточнить…

…Они как проблемный зуб, постоянно напоминающий о себе.

— Да, что-то еще?

— Ты прислал мне сегодня файл. Там про социальные выплаты. Я что-то должна с ним делать?

— Я же все написал!

— Ты просто переслал файл, без комментариев…

— Социальными выплатами занимается Палома. Она должна была внести данные в таблицу.

— Я внесла, — отзываются испанцы, до этого мало следившие за происходящим.

— А мне что делать? — не успокаиваюсь я. Русским нужна полная ясность.

— Я прислал его тебе для ознакомления. Палома должна переслать потом этот файл Ксавье.

— Я переслала, — говорит Палома.

— Замечательно. Вопросов больше нет? Тогда идем дальше.

На протяжении всего разговора итальянцы изредка порываются что-то сказать, но сдерживаются, ограничившись пару раз какими-то экспрессивными звуками. Поляки, южноафриканцы, перуанцы сидят молча, ничем лишний раз не выдавая своего присутствия.

Мне все равно не понятно, с чем именно я должна ознакомиться. Я решаю больше ничего не уточнять.

Вечером у кофейного автомата Рика говорит мне:

— По-моему, Марку не понравились мои описания…

— Но он же сказал, что ты молодец.

— Кажется, он не имел этого в виду… — И она смотрит на меня пристально, а я отмечаю, что у нее очень большие черные глаза в обрамлении пушистых ресниц.

От ее слов и взгляда я почему-то ощущаю легкое волнение. Словно небольшой сквозняк проносится по этажу, вороша бумаги на столах, покачивая жалюзи на окнах, обдавая меня холодом по щеке. Где-то далеко трескается невидимая целостность нашего дивного мини-мира, и в образовавшуюся крохотную трещину проникает хаос.

* * *

Тереза подставляет меня как-то уж очень буднично.

Несколько раз Ксавье говорит мне, что надо отправить клиенту напоминание. Завтра дедлайн.

— Но мы еще не запустили процесс, — говорю.

— Надо, чтобы они привыкали. Скоро они будут получать такие напоминания каждый месяц.

— Ладно.

Я месяц сижу на встречах, общаюсь с коллегами в попытках разобраться, что происходит, и вот наступает момент, когда я могу перейти от слов к делу. Пишу мейл. А внутри екает. Зачем я слушаю Ксавье? Он мне не начальник и не может давать указания, с другой стороны, он много общается с клиентом и в курсе всего. Ходит и всем рассказывает, что и когда надо делать. И все его слушают. Даже Марк.

Правила мне знакомы. Кажется, если смогу соблюсти все формальности, покажу перед отправкой черновик Марку или Терезе, то никаких проблем.

Терезы нет. Я иду к Марку.

— Не посмотришь короткий мейл?

В компании есть правило «четырех глаз». Кто бы что ни написал, за ним обязательно должен проверить еще один человек. Это позволяет избежать глупых ошибок, опечаток и откровенно неверной информации. Я действую строго по правилам. Это придает мне уверенность.

— А? Что? — Марку вообще не до меня. Кажется, он даже не привык еще ко мне и каждый раз, оказываясь в офисе (что бывает нечасто), смотрит на меня недоуменно. Мол, Господи Боже, Пресвятая Мария и все ангелы и архангелы, а эта еще что тут делает?! Откуда она вообще взялась на мою голову? Ну, или что-то вроде того.

— Мы должны завтра отправить напоминание. Это чтобы клиент привыкал к процессу.

— А, да-да, конечно…

Несколько секунд он смотрит на короткий абзац, исправляет запятую и вставляет пропущенную букву во фразе «не позднее 15 числа».

— Отлично, — улыбается так лучезарно, что я испытываю необъяснимые сомнения.

Я решаю на всякий случай показать письмо Ксавье. Он в Швейцарии у клиента, и если есть какие-то свежие данные или изменились обстоятельства, то он точно будет знать об этом.

Пишу ему. Он не отвечает. Потом звоню. Трубку не берет. «Все в порядке, — получаю от него спустя пять минут. — Вот только так по-английски не очень хорошо звучит». И он правит мне фразу про «не позднее 15 числа».

* * *

Утром не хочется вылезать из-под одеяла. Я чувствую, что где-то на фоне, на периферии моей жизни что-то происходит, нечто неуловимое, и оно единственное, что имеет значение, но я не знаю, что это. Мне нужна тишина, покой и одиночество, чтобы разобраться. Мне нужно много гулять, делать только то, что я хочу, наблюдать мир вокруг и не участвовать ни в какой суете.

Вместо этого надо вставать, собираться, идти на работу. За дверью спешно топает босыми пятками Арун. Он встает раньше меня. Я вздыхаю: даже дома я не бываю одна. В пространстве вокруг меня всегда кто-то есть.

А потом — дорога: МИ-6, госпиталь Святого Томаса, Биг-Бен, офис. Я ненадолго цепляюсь взглядом за Темзу, которая спешит рядом по своим делам. Желтая вода бурно переливается. В лицо дует ветер с мелкими капельками висящей в воздухе влаги. Чайки кружатся над водой, подпирая крыльями бесцветное небо.

Пока иду, прокручиваю в голове предстоящие сегодня дела, пытаясь предусмотреть, спрогнозировать, понять, кто и что должен делать, как мы всё успеем, какие нужны шаблоны клиентских писем. Часть отдела занята организацией клиентской встречи: Палома с помощью Рики и под руководством Терезы печатает и проверяет таблицы, красивые графики, разноцветные календари, план проведения встречи и прочие документы. Все это печатается, исправляется, перепечатывается. Невольно задумаешься, сколько бумаги мы изводим на то, чтобы провести всего одну встречу, результаты которой заранее известны.

В офис я опаздываю.

— Слушай, по поводу вчерашнего мейла… — Тереза морщит лоб, словно силясь что-то вспомнить.

Голова ее занята другим, и я радуюсь, что она не заметила моего опоздания.

— Какого мейла? А, ну да, это тест. Ксавье сказал, надо отправить клиенту — я отправила.

— Да-да… вот не надо было отправлять. Марк недоволен.

— Он же сам проверил его.

— Надо было спросить меня. Теперь проблемы с клиентом.

— Не понимаю… — настроение уже не такое бодрое.

— Поговорим позже, — говорит Тереза сухо.

Марка нет. Тереза хмурится и что-то печатает. Я проверяю почту, но там никаких сообщений, которые бы пролили свет на проблему. Ничего не ясно, кроме того, что что-то я там накосячила с этими письмами: Тереза недовольна, а главное — недоволен клиент. Неожиданно чувствую себя виноватой, но не знаю, за что, и маюсь в неведении. Потом в почту падает сообщение, которое Тереза только что отправила Итону, а меня поставила в скрытую копию:

«Итон, я прошу прощения за то, что так получилось. Ксения не должна была отправлять вам письмо. Это огромная ошибка нашего сотрудника. Все произошло без моего ведома, я постараюсь уладить. Пожалуйста, игнорируй то письмо!»

Час от часу не легче. Все так серьезно? Мне она ничего больше не говорит.

После обеда она назначает совещание. Похоже, дело плохо. Наш отдел собрался, и мы ждем только Марка — он вот-вот должен подъехать. Я волнуюсь и надеюсь, что хоть что-то еще можно поправить.

Огромный квадратный стол в переговорной занимает почти все пространство, а мы сидим по периметру. В окна бьются ветви деревьев, словно пытаясь достучаться до нас, но их не слышно. В офисе отличная звукоизоляция. Тереза что-то говорит. В голосе — тревога, лицо напряжено. Я не могу сфокусироваться на смысле ее слов и только смотрю на подвижные морщины на лбу, их ровно четыре: три больших и еще одна маленькая. Остальные сосредоточенно кивают в такт ее слов. Никто не слушает, и всем, похоже, безразлично. Я слушаю, потому что волнуюсь. Потом приходит Марк и садится с краю. Тереза долго говорит. Когда она заканчивает, он осторожно спрашивает:

— Может, они просто хотят знать, что это за письма и зачем мы их отправили?

— Именно, зачем! Столько путаницы, и пока непонятно, что нам теперь делать.

— Так давайте им позвоним и обсудим. Мы же для этого собрались? — И он быстро набирает номер: — Итон, привет, это Марк, как вы там? По поводу писем…

— Привет, Марк! Да, я что-то не понял, о чем речь.

— Это просто тест.

— Я так и подумал.

— Какие-то есть вопросы по ним?

— Нет.

— Отлично, тогда до встречи — завтра буду у вас.

И отключает связь.

«И это все?» — недоумеваю я.

— Марк, ты просто мастер улаживать конфликты! — Тереза неожиданно весело смеется. Проблема решена, а на меня она даже не смотрит.

Кажется, тогда все и сбивается. Я вдруг чувствую себя в вакууме. Совсем одна, и никого на моей стороне.

* * *

Марк — мой ментор. Именно к нему я иду, потому что не понимаю.

Вообще, странно, что именно его назначили моим ментором. Ментор — это что-то вроде советника по работе, но не по клиентской, а вообще по любым вопросам, которые возникают у сотрудника: он должен вести душеспасительные беседы, объяснять правила игры, помогать выстраивать планы по карьерному росту, доносить до человека, когда им недовольны, представлять его интересы на круглом столе, а в сущности, помогать. Обычно ментором делают человека, который напрямую с тобой не работает, чтобы избежать субъективизма и личной вовлеченности, но в нашем отделе почему-то все наоборот: ментор — человек, с которым и на которого ты непосредственно работаешь. Получается, что если у тебя неразрешимые противоречия с начальством, то ты вроде как должен с ним самим их и разрешать, но они же неразрешимые? Нужен же объективный сторонний наблюдатель, посредник…

Между мной и Марком сразу существует напряжение, недоговоренность.

Когда мы пересекаемся в первый раз, еще нет никаких ожиданий и представлений друг о друге, мы даже не обменялись ни одной содержательной фразой, и пока между нами всего лишь «Hello! How are you?», а напряжение и недосказанность уже есть.

Эти ощущения никуда не деваются на протяжении долгих месяцев. Может, он считает, что мне лучше помалкивать и что я своими вопросами и комментариями мешаю процессу, что я должна быть просто винтиком и делать, что мне сказали? Или ему все равно, и я придумываю, а на самом деле его голова занята совсем другими делами — отношениями с бойфрендом, менеджерскими интригами, лавированием вокруг клиента. Может, ему и вовсе нет до меня дела и, скорее, он удивляется самому факту моего существования, когда я являюсь к нему с каким-то вопросом. Я не очень понимаю Марка. Мне кажется, что он говорит не то, что думает. Что именно он думает, я не знаю, но почему-то кажется, что ничего хорошего.

И еще, его почти никогда нет. Неделями я вижу Марка только мельком.

Однажды мне приходит от него приглашение на встречу. По правилам компании менторские встречи должны проходить регулярно: надо соблюсти формальности. Он не в офисе, так что нашу беседу мы проведем по телефону. В назначенный час я набираю номер и вишу на телефоне. Марка нет. Заглядываю в чат и пишу ему: «Привет, ты подключаешься? Я уже набрала номер». Ответа нет.

Спустя двадцать минут нашей получасовой встречи я вешаю трубку. Вечером получаю от него короткую заметку: «Извини, пропустил звонок, был на важной встрече с клиентом». С учетом того, что он уже два дня сидит в офисе клиента и вообще проводит там времени больше, чем у нас, я, похоже, делаю правильный вывод о том, как расставлены его приоритеты. Проект определенно интересует его больше, чем я. Я его вообще не интересую, дана ему в нагрузку, и он меня на себе тянет, правда, особо не утруждаясь.

— Марк, по поводу того письма…

— Видишь, все в порядке. Да и вообще не было никакой проблемы, — он хмыкает, и на секунду прорывается что-то настоящее, за что мне хочется ухватиться.

— Слушай, ты мой ментор, я не знаю, что делать. Может, я что-то не понимаю про то, как тут все работает? Почему Тереза написала Итону, что мы все неправильно сделали? Никого не поставила в копию… Получается, себя выгородила, а всех остальных подставила. Из ее письма выходит, что мы тут друг с другом не общаемся и у нас бардак полный, а я так вообще с потолка пишу какие-то письма. Чего стоило сначала узнать, в чем суть ситуации, прежде чем отвечать что попало.

Марк смотрит на меня внимательно и тут же отводит глаза.

— Да, конечно, нельзя отвечать, ни с кем не поговорив, никого не копируя. А ты с ней разговаривала?

— Я не успела. Она все утро на взводе, и меня завела, но разве это я должна ей объяснять такие вещи? Я же не ее начальница. Как-то странно, если ее будет поучать подчиненная, не находишь?

— Тебе надо было уточнить у Ксавье и ничего не отправлять без уточнения с ним! — выворачивается Марк.

— Но я уточнила. Дважды. Он мне, собственно, и сказал отправить это письмо.

«Вообще-то, он мне не начальник, и я тоже не обязана его слушать», — думаю я про себя.

— Вам надо поговорить. Мы не можем вот так шептаться по углам, обсуждая друг друга. Выясни с ним, что не так. Извини, у меня сейчас другая встреча.

И Марк ускользает. Он всегда ускользает, как я понимаю потом. Никто здесь не хочет ни с чем возиться — разберитесь сами. Ментор должен поддерживать, помогать в конфликтных ситуациях, но главная конфликтная ситуация в том, что человек, который должен быть ко мне объективен, является по совместительству руководителем проекта и совершенно субъективен.

* * *

Мы с Ксавье договариваемся на одиннадцать утра. Как взрослые люди и ответственные сотрудники, собираемся конструктивно побеседовать, обсудить недоразумение, дать друг другу обратную связь и договориться о способах дальнейшего взаимодействия. Я сама предложила. Никому нет дела, и разбираться придется самой, а просто так это оставлять — неправильно.

В маленькой стеклянной переговорной работает кондиционер.

Он начинает первый. Всегда так. Ведет себя как начальник. Поделать я с этим ничего не могу. Потом уже замечаю, что он так себя ведет со всеми — с Терезой, Марком, Стивом. Даже с Итоном — а он все-таки клиент! Но Ксавье все равно, он берет руководство в свои руки. Он уже лидер и продолжает расти как лидер. Все партнеры в восторге от того, что ему не надо ничего объяснять. Он сам кого угодно направит, объяснит. Деловой. А партнерам-то и лучше, и Терезе, и Марку — не надо беспокоиться. Человек-решение — все сделает, утрясет все проблемы.

— Тебе надо быть гибче, — говорит Ксавье приветливо, — тут все иначе, не так, как было в Москве. Надо уметь приспосабливаться к новым условиям. А ты пытаешься действовать по правилам, которые у вас были раньше.

В сущности, он прав. Я знаю. Но не во всем.

— У компании одни и те же правила по всему миру. Так сделано специально. Если мы будем в одном месте их соблюдать, а в другом в такой же ситуации пренебрегать, то будет бардак. И нельзя же быть гибким во всем! Иногда нужно проявить твердость. Все же наша забота — создать новый процесс, а не болтаться как лист на ветру. Разве нет?

Возможно, я слишком жесткая. Но он — слишком гибкий. Возможно, смысл в том, чтобы идти навстречу друг другу. Мне — быть гибче, ему — в чем-то более структурированным и системным.

— Я понимаю тебя и полностью согласен, — улыбается он. — Мы все обсудили? Или что-то еще?

Он ставит галочку в невидимый список и тут же точку. Говорить больше не о чем.

Ну и ладно.

Все знакомое и родное осталось далеко. Растворилось, как в дымке, и я держу себя только одной мыслью. Первое время надо просто пережить. Это адаптация. Дальше будет видно.

* * *

Мне с Аруном повезло. Ему со мной — нет.

Арун — самый настоящий индиец. Он вырос в Мумбае, который продолжает называть Бомбеем, учился на МБА в Оксфорде и теперь работает в банке в Сити. Успешная карьера. Впрочем, и в Бомбее-Мумбае у него все шло удачно: до Лондона он трудился в такой же конторе, как моя. Мы это выясняем в самом начале и обмениваемся понимающими взглядами, как единомышленники.

Он очень общительный. Ему хочется разговаривать, проводить время вместе, приглашать домой друзей, ходить в кино, ужинать за одним столом, а по вечерам вдвоем смотреть телевизор.

Я тихо радуюсь тому, что телевизор не работает и никто не сидит часами в гостиной. Бесконечное, вынужденное общение в офисе совершенно изматывает меня. Я с трудом досиживаю до вечера, когда можно закрыть компьютер и уйти. Хочется отключиться от мыслей, но люди с работы словно поселились в моей голове, и я думаю о них постоянно. Кто что сказал, как я кому ответила, а может, надо было так, а может, иначе.

Мне кажется, Арун все время пытается влезть в мое личное пространство. Оказывает мелкие знаки внимания. То оставит конфеты на столе, то помоет мою посуду, а потом ждет. Приходит домой и ждет ответного внимания. Но я не могу. Зачем он это делает? Его просили? Хочется убежать. Оставьте же меня в покое! Чем больше он ждет, тем больше я прячусь. Наше общение держится на одних лишь нормах вежливости.

Придя с работы, я скрываюсь в комнату и дожидаюсь, пока он закончит с ужином и уйдет к себе. Только потом выбираюсь на кухню. Если мы все-таки сталкиваемся, я разговариваю вежливо, но спешу скорее вернуться в комнату, отгородившись от мира, пусть даже и в лице одного Аруна.

Все, что мне нужно, — это территория, свободная от чужих людей, но такой территории у меня нет. Мое личное пространство сужается до размеров кровати, на которой я лежу не двигаясь. Где-то там, в паре метров от меня, пусть за дверью, пусть за стеной, находится Арун, и поэтому я почти все время провожу в комнате — лишь бы никого не видеть. Но даже здесь люди из моей головы не оставляют меня в покое.

Это не его вина. Он-то нормальный. Например, он, как никто другой, знает про всевозможные скидки по всему городу и наиболее выгодные варианты приобрести что-нибудь. Он смеется, когда я покупаю в ближайшем магазине сок за два с половиной фунта, в то время как в таком же магазине через несколько улиц можно купить две бутылки этого сока за три фунта. Он может порекомендовать мне приобрести упаковки четыре мороженого, потому что сегодня на них хороший сейл. Меня постепенно возмущают его попытки нахваливать свою экономию. Со временем я начинаю по-добрососедски рекомендовать ему делать деньги, сбывая мне излишки дешевого мороженого или приобретая два сока по три фунта и получая за одну бутылку с меня привычные два пятьдесят. Целый же фунт навара!

Его экономия проявляется очень увлекательно. В нашей квартире он выбрал комнату получше, а значит, подороже. Зато весь первый месяц питался одним лишь рисом с приправами. Упаковку риса килограммов на шесть он оторвал в каком-то особенном магазине и очень гордился, что эти шесть килограммов стоили ему лишь немногим дороже, чем мой килограмм в привычной упаковке. Только через месяц, получив зарплату, он наконец накупил себе разнообразных скидочных продуктов и перестал вызывать у меня потребность срочно его накормить, обычно мне не свойственную.

Как-то раз он собирается в большой магазин со скидками и зовет меня за компанию. Я вдруг соглашаюсь. Он радуется. По дороге обучает меня азам экономии и пытается то ли мотивировать, то ли подлить масла в огонь: «Вот смотри, мы с тобой почти одного возраста, но у меня есть в Индии машина, квартира в ипотеке, и я выплатил уже двадцать процентов моего займа на обучение в Оксфорде!»

— У меня была машина — я ее продала. Квартиру в ипотеку тоже можно было бы купить, но хотелось оставить себе пространство для маневра! — парирую я.

Он качает головой и озвучивает переложенную на английский поговорку «копейка рубль бережет», а также цитирует ее индийский вариант, приобщая меня к великой культуре своей страны. Я ему рассказываю, что один пенс, может, и сбережет мне фунт, но я же знаю, что потом я пойду и потрачу гораздо больше фунтов и пенсов на что-то такое, что я просто хочу, само по себе, независимо от того, сколько оно стоит.

Мы подходим к магазину. Огромный «Теско» находится еще не в «плохом» районе, но уже на границе с ним. Что-то незримо меняется, когда ты удаляешься от «хороших» районов и попадаешь в плоховатые. Сразу и не скажешь — вроде те же улицы, дома… От стекляшки — нашего дома — надо перейти через автобусную станцию, а затем нырнуть в туннель под железнодорожными путями. Стены туннеля из потемневшего от времени и сырости кирпича сочатся подземными водами, в его сводах живут голубиные стаи, поэтому тротуар в туннеле загажен их пометом. Тут же надписи краской, листовки на стенах. Туннель — как мистический портал в те другие районы. Заходишь в него, а на выходе всё вдруг более угрюмое и бескомпромиссное. Маленькие магазины ширпотреба, больше мусора и ощущение запустения: в таких районах нет никакого лоска, биг-бенов, английских королев, русских олигархов, арабских шейхов, марафонов. Это самый что ни на есть hardcore Лондон. Такой же безликий, как спальный район любого города, но в то же время и чем-то осо[3]бенный. Мне не нравится ни эта дорога, ни этот «Теско». Я рада, что иду туда вместе с Аруном. Одна бы не сунулась. Не страшно, просто неуютно.

…Уже давно я не тратила столько денег на еду за раз! При этом все приобретено под руководством главного экономиста Аруна в полном соответствии с политикой скидок. Среди наиболее удачных приобретений фигурирует килограмм лососевого филе за десять фунтов и гигантская упаковка клубники за два пятьдесят (в то время как в соседнем магазине за «рупь писят» можно приобрести лишь тщедушную упаковочку!), не говоря уже о всякой всячине вроде двух упаковок влажных салфеток по цене одной, пресловутого сока по три фунта за две бутылки, огромного пучка мяты вообще за восемьдесят семь пенсов и прочих прелестей жизни.

На радостях мы покупаем бутылку просекко, потому что она стоит всего лишь пять девяносто девять, и Арун пытается сподвигнуть меня купить еще скидочную водку или упаковку пива из шестнадцати банок по пятьдесят шесть пенсов за банку, но я резко обрываю эти попытки: становиться алкоголиком из соображений экономии не входит в мои планы.

На кассе он хитроумно прогоняет сначала часть покупок, получает скидочный купон на пять фунтов и собирается использовать его, расплачиваясь за остальные, но не менее хитрые англичане, видимо, что-то подозревали и прописали, что купон нельзя использовать в тот же день, так что аттракцион неслыханной экономии не удается.

Мы отмечаем День экономии экономичным просекко. Арун в два счета готовит индийское блюдо из специй, оставшегося риса и замороженных креветок, приобретенных с пятидесятипроцентной скидкой, снова припоминая мне пословицу про сбереженный фунт.

Мы сидим в нашей минималистичной гостиной и разговариваем о жизни в России и Индии, о политиках и ценностях, потом, как всегда, спорим о погоде. Что лучше, снег и зима или жара и солнце? Он говорит, что я просто не пыталась, одетая во все офисное, пройтись по набережной Мумбая в сорокаградусную жару. Я возражаю, что ему просто не приходилось по полчаса ждать вечером автобус на остановке при минус двадцати пяти…

Душевно так сидим.

Самое любопытное во всей этой экономии другое.

На следующий день в комнате я ем клубнику по два пятьдесят. Она совсем водянистая и уже слегка портящаяся, в отличие от той, в тщедушной упаковке. А еще, на ужин я второй день подряд ем лосось, и есть мне его предстоит еще минимум дня три. И я знаю, что в ближайшее время его точно больше покупать не буду, даже если они скинут еще пару фунтов в дальнем магазине. Да и мята завяла.

* * *

Эдна обсуждает, что подарить маме на юбилей. Все участвуют и предлагают варианты.

Глядя в компьютер, Тереза объявляет:

— Хорошо, что мои родители умерли и не надо беспокоиться, что подарить им на день рождения.

— Она не могла такого сказать, — ошеломленно возражаю я Тому, который пересказывает мне эту историю.

— Я при этом присутствовал, — говорит он.

Его взгляд бесстрастен. Глаза прозрачно-голубые. У него красивое мужественное лицо.

На самом деле я мало про нее знаю. Родители ее умерли, кажется, один за другим. Что произошло, неизвестно. Возможно, они болели. Она была замужем, но в тот же год развелась. Зато у нее есть сестра, которая с мужем и ребенком живет в Швейцарии. Тереза ездила к ней в гости, но потом что-то произошло, сестра перестала с ней общаться и не брала трубку. А потом Тереза еще и с женихом разошлась…

В инстаграме она публикует фотографии из кафе и баров. «Воскресный завтрак на Слоун-сквер». Или бокал вина с бликом — «Как хорошо встретить старых друзей».

Иногда она бегает. Похоже, это происходит бессистемно. Она приходит на работу в понедельник с неизменным бумажным стаканчиком латте и вдруг сообщает:

— Все мышцы болят — в субботу была на пробежку.

— А где ты бегаешь? — спрашивает кто-то.

— Спускаюсь от дома к реке и потом по набережным — до моста Челси, потом по другой стороне обратно.

— О, это много. Сколько же ты пробежала?

— Думаю, километров десять.

Потом мы подолгу не слышим о ее спортивных успехах, а инстаграм продолжают наполнять чашки кофе и запотевшие бокалы.

В один день она может быть милой и приветливой, шутить, смеяться. На следующий — прийти с непроницаемым лицом, смотреть безразлично или сказать какую-то колкость в ответ на рутинный вопрос по работе.

Первое время, кроме нее, у меня есть только Рика и Том.

Проверка отчетов для клиента переходит в мои руки внезапно. Тереза, Марк и Ксавье так решают. Меня они не спрашивают и не считают нужным предупредить, что час икс настал. Просто неожиданно я получаю от Ксавье отчеты на проверку, а потом он сообщает, что все, что нужно, объяснил Рике. Вечером их надо отправить.

Рика сидит и улыбается. Меня охватывают худшие опасения.

Начинаем проверять. Ничего не сходится. Суммы не совпадают. Цифры не складываются.

Мы смотрим на отчет, обе испуганы и напряжены. Она не может признаться, что что-то не поняла — Ксавье просидел с ней все праздники и оповестил отдел, что она теперь главный гуру после него. Я тоже не могу признаться: я менеджер, и если я не понимаю, то чего ожидать от нее.

На мониторе красным цветом выделены строки таблицы, где цифры не сошлись.

— Кажется, знаю! — говорит Рика. — Давай я сейчас порешаю, а потом тебе покажу.

— Давай вместе.

— Нет, мне нужно протестировать несколько версий, они могут быть неверные… это долго… я буду отвлекаться… Я сделаю и тебе покажу.

Я неохотно соглашаюсь.

Только спустя пару месяцев я узнаю, что, как только я ухожу, она звонит Пранаву. Он программист и вообще в другом отделе, но к нам относится хорошо. Она просит его посмотреть ошибку — он помогает. Потом она приходит ко мне с результатом: «Я поняла, надо вот так». Я долго не могу взять в толк, почему она не в состоянии внятно объяснить, почему надо именно так и как у нее в итоге все сошлось. Она мнется, виляет и не может повторить аттракцион на бис.

Я сбиваюсь, мы дергаем друг друга. Внутри копится отчаяние. Все настолько путано, а время близится к окончанию рабочего дня. Сможем ли мы разобраться? Почему-то кажется, что если не сможем, то мир провалится в пучину, испортится весь процесс эволюции, все закончится и человечество превратится в пыль. Времени на рефлексии нет — мы должны спасти человечество. И мы проверяем дальше. В другом отчете снова ничего не совпадает, таблица краснеет от ошибочных данных. Отчет должен уйти клиенту сегодня.

В пять вечера заканчивается рабочий день. К нам заглядывает Тереза:

— Надеюсь, у вас все хорошо, я ухожу. Вам нужна моя помощь?

Я заметила, она любит так делать: как можно проникновеннее спросить, может ли она помочь. Беспроигрышный ход: все знают, что помочь она не может. Крыть нечем.

Рика улыбается и отрицательно качает головой. Я злюсь. Да, нужна! Как она может уйти в день, когда мы в первый раз самостоятельно отправляем эти чертовы файлы, и оставить нас? Так мы команда или нет? Но я ничего не говорю.

В шесть часов появляется Ксавье. Его, оказывается, Рика позвала. Я снова злюсь, но без него мы не справимся. Не могу сказать, что он ликует, в очередной раз продемонстрировав свою незаменимость. Он уставился в алеющий файл и тоже ничего не понимает.

— Почему не сходится? — бормочет он, совершая манипуляции с отчетом, — покажите, как вы проверяли… Где-то вкралась ошибка… Такого не может быть…

Вечер только начинается.

В начале девятого мы переходим к самому интересному. В разгадку интриги втягиваются новые люди. Я с маниакальной одержимостью переписываюсь с Томом. Рика фанатично пишет Пранаву. Ксавье сидит между нами. Он ушел в себя и полностью погрузился в отчет, где что-то не сходится. Мы спасаем мир. Мы должны его спасти, черт возьми!

На компьютере одновременно мигают несколько окошечек чата, с десяток сохраненных версий отчета, несколько исходных файлов. Я выбегаю из переговорной, где мы сидим, чтобы добежать до кухни и выпить воды: от напряжения дикая жажда. Приношу стаканчики Рике и Ксавье.

Ближе к десяти Том и Пранав не выдерживают и приходят к нам. Мы впятером забиваемся в крохотную клетушку и пытаемся докопаться до проблемы. Нас посещают озарения, где может скрываться ошибка, мы тут же проверяем гипотезы… Наш маленький международный союз (с участием двух представителей Индии) запускает корабль в космос.

В какой-то момент я выключаюсь из этого увлекательного занятия и незаметно оглядываю нас всех. Взгляды устремлены в компьютер, где Ксавье заполняет строчки проверочного файла цифрами и формулами. Матрица цифр на экране. Центр управления полетами. Хьюстон, у нас проблемы! Я ловлю себя на том, что мне нравится. Какое там нравится — я абсолютно тащусь от этого! Передо мной головоломка, которую чертовски увлекательно разгадывать. И я увлекаюсь, как одержимая.

— Вот оно! — кричит Ксавье. Практически «эврика!».

Ответ найден. Сбилась формула на одной из многочисленных страниц и почему-то считала не все суммы, а только до половины столбца. Но это уже не наша проблема, а разработчиков, которые где-то накосячили. После нескольких часов свистопляски мы вручную в пять минут исправляем отчет и в начале двенадцатого отправляем его клиенту.

Я благодарна Ксавье. Пусть он и нарцисс, но без него мы бы не справились.

Время близится к полуночи, когда я выхожу из офиса. Сегодня коллеги в моей голове спят и не беспокоят меня болтовней. Ведь можем же, думаю я, вот когда надо, собрались как команда и все сделали!

Я воодушевлена, но, пока я иду вдоль темной Темзы, что-то не дает мне покоя.

Ну как, спасли мир? Человечество вне опасности?

Кажется, я улавливаю саркастические нотки.

На следующий день утром Тереза посылает письмо, что мы — молодцы и звезды, но словно уже слишком поздно. Вчерашний успех с файлами и блестящая командная работа при свете дня кажутся чем-то обыденным, мелочью. Мгновенные адреналиновые радости офисного наркомана быстро развеиваются, и я снова чувствую себя в паутине бесконечного рабочего дня, рабочей недели, рабочего месяца. Все дни похожи друг на друга. Улыбающиеся лица — всего лишь маски, прикрывающие… Что? Что там за ними?

* * *

Бывают хорошие дни.

Они похожи на нормальный день в обычном офисе. Начинается все спокойно. Мы вменяемые. За окном светит солнце. С утра никаких встреч, и можно вздохнуть чуть свободнее, сделать дела, запланировать, что дальше. В обед назначен тренинг, и мы заказываем пиццу на весь отдел, смеемся, собираем деньги. В этот момент мы очень похожи на героев корпоративного фильма, который я посмотрела в первый день работы: увлеченные, радостные люди, нацеленные на решение совместных задач. Нас самих можно снимать на камеру. Идеальные сотрудники. Идеальный офис.

Вечером — организационная планерка.

Там-то и происходит очередной сбой.

Как будто невидимые киношники, снимавшие нас весь день, уходят, унося свои софиты, и вокруг опять сгущаются сумерки. Все застывают в своих привычных масках, освещенные электрическим светом, который придает лицу бледный, землистый оттенок.

Я все еще во власти хорошего дня и не замечаю, что передышка закончилась и давно пора надеть доспехи и выставить вперед щит, потому что сумерки уже здесь.

Тереза поворачивается к Рике:

— Ты не забронировала комнату!

В ее реплике — одновременно скрытое обвинение, претензия и насмешка. Это вызывает патологическое желание оправдаться. Или послать подальше. Но последнее вряд ли — в Англии воспитанные люди…

Конечно, переговорная забронирована заранее, но потом сама Тереза раз десять переносит встречу. В итоге все сбиваются со счета, когда и где должны собраться, и после очередного изменения Рика забывает перебронировать переговорную. Я это знаю, Том знает, Ксавье знает, Кейтлин знает, Рика знает, наверное, и сама Тереза тоже знает, но все молчат, а Рика говорит:

— Извини, я забыла.

— А надо было помнить!

Действительно, надо было помнить, но в нашем мини-мире выполнение любого разумного требования дается с трудом. Мы должны работать как одна команда, но почему-то получается не очень. На встречах каждый погружен в себя, но стоит малейшей ряби пройти по воде («А кто отвечает за клиентский отчет в этом месяце?»), как все тут же готовы отразить атаку. Я вижу это на лицах других, и мое лицо, наверное, отражает то же самое. Главное, говорю я себе, спокойно относиться к некоторой нелогичности происходящего: никто же не удивляется, и только я из раза в раз самым глупым образом попадаю в эту ловушку. Когда я уже научусь?!

Я не слушаю, что говорят, уносясь мыслями далеко, планируя завтрашний день. Как всегда, распинается Ксавье, Том неохотно вставляет пару слов, что-то кратко презентует Линда, потом очередь доходит до Терезы, и она долго распространяется о чем-то, пока вдруг не замолкает. В этот момент я выныриваю из своих размышлений и понимаю, что все смотрят на меня.

— Ксения, в плане написано, что задачей занимаешься ты, — сообщает Тереза.

Я смотрю в план и вижу там набор слов, которые ни о чем мне не говорят, но напротив стоит мое имя. А раз твои инициалы каким-то образом оказались в плане напротив неведомой и неслыханной задачи, то налицо главная и неоспоримая улика против тебя. Раз тут написано — обязана была знать. Телепатически догадаться, почувствовать, выяснить, разложив карты Таро или проведя обряд вуду. Или тебя должно было озарить во время медитации.

— Тут какая-то коллизия. Это же не мои обязанности, — говорю я осторожно.

— Все в порядке — никакой коллизии нет. Марк должен был с тобой обсудить, — говорит Тереза, — проверь в почте. Наверное, он тебе что-то писал. — И тут же добавляет насмешливо: — Надо хотя бы иногда читать свою почту, Ксения!

Как ее читать, когда в день отовсюду падает по сто писем? Когда? И Марк. Конечно, он мне не писал, но вдруг… Вдруг я пропустила? Но он точно ничего не обсуждал со мной. Попробуй что-то обсудить с Марком. Для этого его надо сначала поймать, а это тоже задачка не из легких. И потом, как же нет коллизии?! Есть! Вот же!

— Это вроде задачи Ксавье. Наверное, тут ошибка, — делаю я еще одну попытку.

Тереза смотрит, словно меня нет. Насквозь. Ничего не говорит. Игнорирует.

Остальные молчат. Ксавье молчит. Кейтлин молчит. Рика молчит. Тереза переводит разговор на другую тему, а твое имя уже вписали в план. Поздно.

Тогда возникает чувство опасности. Происходит нечто неправильное, что не должно происходить. Мне что-то угрожает. Вот эта точка. Здесь идет сбой. Нужно что-то делать…

После можно проанализировать, что происходит, но внутри момента в переговорной я чувствую себя загнанным в угол животным. Оно шипит, огрызается, бросается. Я срастаюсь с этим ощетинившимся состоянием. Шестым чувством, на периферии сознания улавливаю, что происходит что-то не то, но поделать ничего не могу. Я что-то говорю всем. Пытаюсь объяснить, где мои задачи, а где не мои. Подготовка новых стран к включению в общий процесс? Этим вообще-то Ксавье занимается. На худой конец, Кейтлин. И Марк не обсуждал ничего подобного со мной, и никто не обсуждал — я впервые вижу эту задачу.

Вокруг — вакуум. Люди молчат. Я к ним взываю. Без толку. Они отводят глаза, смотрят в пространство и снова молчат. Никто не приходит на помощь. Как если бы перед ними оказался сильно больной человек и все просто отошли в сторонку. Сначала меня пугает это, я не понимаю. Потом уже не пугает. Я никого не виню, знаю: таков способ самозащиты. Они молчат, надеясь полностью исчезнуть: нечто большое сейчас дотянулось до кого-то другого, но может дотянуться и до них. А если молчать и почти не дышать, то, даст бог, не дотянется. Стараются лишний раз не будить лихо, не заглядываться в бездну.

— Мы одна команда, — только и говорит Тереза, — так что мы все должны помогать друг другу.

Тошно от собственной беспомощности: проваливаешься в нее, как в болото, которое утянет тебя, и ничего не поделаешь. Кажется, я влипла. И похоже, дело не в чужих задачах.

* * *

Серый город в это время года совсем темный. По-моему, уже в три часа спускаются сумерки. Огни отражаются в колышущейся темной массе реки. Чуть дальше за голубовато-белым колесом обозрения светится рождественская ярмарка.

Я иду на ярмарку, лишь бы не сидеть на одном месте дома, прислушиваясь, как за стеной ходит Арун. Сверху моросит дождь, а вокруг цветы и феи из разноцветного капрона, мерцают огоньками елочные игрушки, пряники, рогалики, серебряные украшения, вышитые сумки, смешные плакаты, пахнет ванилью, хлебом и специями. Я бегу мимо всего этого уютного и ароматного вслед за Темзой, усилием воли сдерживая себя, чтобы не начать бормотать себе что-то под нос, а то и вовсе кричать во весь голос. Я чувствую непоправимую тревогу, почти бешенство, попадись мне кто на пути — наверное, сшибу и не замечу.

На работе я стараюсь сохранять спокойствие, я пытаюсь вписаться, насколько это возможно. Я знаю правила и пытаюсь действовать по ним, но, кажется, я единственная, кто знает эти правила и пытается им следовать. Из-за этого они теряют смысл. Мои смыслы начинают ускользать, утекать, растворяться. Я еще держусь за них, потому что иначе я не знаю, где я и что здесь делаю. Вспоминаю улыбающегося Ксавье: «Надо быть гибче». Или Тереза. Она же приятная дружелюбная девушка, почему иногда в ее обществе мне кажется, что ко мне тянутся невидимые щупальцы и сдавливают в тиски голову, перекрывают дыхание?

Я, безусловно, должна что-то понять. Я приехала посмотреть город, и вот я бегу по этому городу в ночи, совсем одна, по холоду и под дождем. Но нет, я не одна. С собой в голове я тащу незримый ком людей, ситуаций и эмоций с работы. В моей голове они говорят одновременно, снова и снова повторяют уже сказанные фразы, ужимки, мимику, а я каждый раз отвечаю им то так, то этак. Я ищу способ ответить им так, чтобы они уже отвязались, вылезли из моей головы, а не сидели у меня на плечах, все сильнее стискивая голову. Где же правильный ответ?

Припозднившиеся офисные сотрудники возвращаются домой. Прогуливаются туристы. Можно пойти домой, но там Арун, а мне до одури надо побыть одной, забраться в свою нору, сесть там и понять, что стучится ко мне откуда-то из глубин. У меня нет такой теплой норы, поэтому я бегу по южному берегу.

* * *

У Аруна в комнате воняет. Пахнет из душа в его отдельной ванной. Мы не знаем, в чем дело, конечно, вызываем через Эмму техника-смотрителя, и он идет до нас недели три.

Я смотрю на Аруна и никак не могу его раскусить. Бесконечное дружелюбие. Оно доканывает меня. Иногда даже кажется противоестественным, напускным. Как будто за ним скрывается совсем иное.

В один из редких дней мы ужинаем вместе, а поужинав, сидим и разговариваем. Наступает пауза. Она затягивается. Арун молчит, а я думаю о том, что, возможно, лимит общения на сегодня уже перевыполнен и я могу удалиться к себе. В тот момент, когда я уже почти открываю рот, чтобы вежливо распрощаться, лицо его вдруг делается скорбным и он говорит: «Знаешь, а ведь в моей жизни произошла трагедия». И снова замолкает. Я сижу и не знаю, что сказать. Он словно ждет, что я начну задавать вопросы, а он в ответ сможет тяжело вздыхать и повторять: «Нет, не спрашивай».

Но я не спрашиваю. Мне страшно. Что там у него произошло? Я не хочу ничего знать. Не надо мне рассказывать! Словно если он расскажет мне хоть что-то, это привяжет меня к нему, соединит нас, заставит меня выслушивать его из раза в раз, давать советы, но скорее просто слушать и сопереживать. Но я не могу. У меня нет на это сил. Я перевожу разговор на другую тему.

Когда техник-смотритель все же приходит, он не может нам объяснить, почему из душа такая вонь. «Попробуйте вымыть душ с чистящим средством», — экспертно рекомендует он. К тому моменту мы уже знаем, что большего от него ожидать не приходится.

Причины вони остаются неясны, но Арун находит решение. Он покупает освежитель воздуха, из тех, что через равные промежутки времени выпускают струю запаха. Теперь к привычной вони примешивается химический запах ландыша. На счастье, в мою комнату эта обонятельная эклектика не долетает. У меня пусть крохотный, но свой мир. Свежий воздух из приоткрытого окна, яркие цвета, камешки, книжки, тетрадки, коврик для йоги, цветы в банке. Цветы я купила в «Сейнсберис». Букет оранжевых кустовых гвоздик. Рядом горит ароматическая свеча. Моя комната — единственный в мире квадрат пространства, где я могу чувствовать себя хоть чуть-чуть в безопасности.

Единожды приоткрыв тайну, Арун теперь то и дело намекает, что было в его жизни что-то такое. Такое! Я никогда ни о чем не спрашиваю. Его лицо мимолетно вытягивается, а затем он словно высочайшим усилием воли возвращается в приветливо-дружественный образ. Эта нарочитость меня бесит. Из его комнаты все так же воняет чем-то. С примесью ландыша.

* * *

Полтора месяца я плохо сплю: просыпаюсь в три ночи, снова засыпаю, встаю до будильника. По утрам на кухне готовлю завтрак. Под глазами синяки. Арун качает головой, сочувствует мне. Я убеждаю его, что это все луна — то полная, то новая, но всегда во всем виноватая.

За окном бушует ветер, и его порывы накрывают меня суетой и беспокойством. И внутри этой тревоги — я. Меня пробирает дрожь, как будто внутри — озноб души. Но мне не холодно — я не выключаю на ночь обогреватель, хотя это увеличит наши счета за электричество. А под одеялом еще теплее и уютнее. Прошлой ночью были «порывы шквалистого ветра». Я проснулась и поняла, что у меня все еще горит свеча, которую я жгла вечером, чтобы посидеть в тишине при ее свете, окно открыто, а в руке я сжимаю камень, который притащила из Москвы. Еще давно я нашла его на даче и убеждаю себя в том, что он придает мне сил и уничтожает плохие энергии вокруг. Сейчас он — особенно успокаивающий и родной в мире шквалистого ветра. За окном что-то падает, хлопает, разбивается. Стучит рама и нервно шелестят жалюзи, в открытую щель окна свистит ветер. Я закрываю окно и вглядываюсь через жалюзи. Темно. В отблеске фонарей с моста мчится, как сумасшедшая, Темза. Кусты и деревья во дворике сгибаются к земле под мощными порывами.

Ветер дребезжит во мне, словно стал частью моей кровеносной системы, звенит, как плохо закрепленное стекло. Я ощущаю пространство вокруг себя как напряженно-раздраженную нематериальную оболочку. Мне кажется, что она истончилась. Как ее восстанавливать?

Тут я сама по себе. Это же нормально быть вот так — самой по себе: самой восстанавливаться, самой поддерживать себя и пространство вокруг в определенном состоянии. Но пока не получается.

Со всеми как будто происходит что-то не то, но я не уверена. По-моему, дело во мне. Череда нескончаемых неурядиц с самого приезда. Они идут плотным потоком — ни вдохнуть ни выдохнуть. Все сыпется, валится, идет наперекосяк. В съемной квартире то тут, то там что-то ломается, не работает, засоряется.

Агенты по недвижимости держат камень за пазухой, банковские служащие врут в лицо, из-за бюрократической путаницы я полтора месяца не могу получить первую зарплату. Сложнее всего на работе. Что происходит, что происходит, твержу я себе, наблюдая за людьми и пытаясь собрать детали процесса, особенности характеров коллег, внутренние правила конторы и негласные традиции в единую картину. Но ничего не получается. Мотивация других ускользает, логика действий то ли отсутствует, то ли скрыта от меня, лица ничего не выражают, слова не соответствуют поступкам, все улыбаются и находятся на грани нервного срыва. Том смотрит не мигая и запирается один в переговорной. Рика улыбается в пространство. Эдна молчит и меняет прически. Палома кривится и громко вздыхает. Терезу не понять. Иногда кажется, что она морочит всем голову, мутит воду: прикидывается то Царевной Лебедью, то вороной. Ксавье играет в верховного шамана. Марк почти всегда отсутствует. «Я у клиента», — пишет он с утра. Когда он в офисе, то отгораживается ото всех английской пасторалью из улыбок и ничего не значащих слов. Я пытаюсь успевать делать мои дела по списку, но это не помогает, потому что мне подкидывают заодно и чужие дела.

Чайки бьются в окна офиса, деревья шумят голыми костлявыми ветками и царапают стекла снаружи, словно хотят дотянуться до нас. За окном на восток то бегут, то ползут разноцветные поезда, по частям сносят старое здание, машины скорой помощи, наводняя пространство звуками сирен, подъезжают к госпиталю Святого Томаса, спешащие на работу англичане чуть надменно переходят дорогу на красный свет светофора, по городу ездят на велосипедах марафонцы, Темза то сдувается, то ее разносит приливом. А туристы все снимают и снимают достопримечательности, выставляя камеры то так, то этак, толпятся на Вестминстерском мосту. Только один неоготический Парламент стоит спокойно и уверенно, как философ, сотни лет наблюдающий движение вокруг, и Биг-Бен неумолимо отмеряет время, деля его на равные части.

Я пью много чая, еще больше воды, временами отворачиваюсь и смотрю на улицу. Я ничего не понимаю. Что происходит? Я кажусь себе необщительной, напряженной, негативной, агрессивной. Кажется, я социопат. Все будто недоговаривают: знают что-то, чего не знаю я. Я измаялась, пытаясь собрать себя воедино. Воздух враждебен, и что-то разливается в нем, и тянутся оттуда ко мне и ко всем множественные щупальца, цепляя нас поодиночке, пока мы не перезаражаемся друг от друга.

* * *

Я вырываюсь в Израиль на Рождество. Решаю случайно, в последний момент. Кидаю вещи в рюкзак. Виза русским не нужна.

Билеты в Тель-Авив куплены за бешеные деньги, но мне все равно. Я месяцами ничего не покупаю, кроме еды и мелочей по дому. Могу себе позволить — лишь бы не сидеть одной в Лондоне, где на Рождество уныло и депрессивно. Новогодние огоньки, украшенные гирляндами деревья… и ни одного человека на улице. А после — безумие Boxing Day. День коробок или день подарков. Он идет сразу за Рождеством. В старину в этот день остатки рождественского ужина упаковывали в коробки и раздавали бедным. В наше время люди ночуют под дверями магазинов, чтобы оказаться там первыми двадцать шестого числа, к началу послерождественской распродажи.

Я лучше поеду в пустыню или в Иерусалим.

Стоит купить билеты на послезавтра и пойти шататься бесцельно по лондонским набережным и площадям, как тут же на ярмарке Израиль словно передает мне привет. Хожу и в очередной раз разглядываю разные штучки, которые там продают. И снова мое внимание привлекают цветы и куколки из капрона, подсвеченные изнутри елочными огоньками. Кто-то же их делал, старался. Линда сказала про них: «We call them novelties, those little things» («Мы эти маленькие предметики называем „всякая мелочевка“»). Купить, что ли, парочку этих «новелтис»?

Пока я в раздумьях хожу от палатки к палатке, ко мне цепляется девушка, продающая сумочки, сделанные сплошь из молний. Если потянуть такую молнию, то сумочка полностью распускается, оставляя от себя лишь моток застежки.

— Ты из Новой Зеландии? — спрашивает она приветливо.

На мне любимая бейсболка, на которой написано «New Zealand» — удобный предлог для разговора или знакомства.

— Нет, просто нравится бейсболка. Но в Новой Зеландии я тоже была.

— А ты откуда? У тебя американский акцент! Ты из Штатов?

— Нет, но и там я была.

К девушке подключается парень, который с ней вместе продает сумочки.

— Так откуда ты все-таки? Дай-ка угадаю… Скажи что-нибудь еще!

— Ну что вам еще сказать…

Оба делают странные лица и переглядываются.

— Хм-м… Откуда-то из Восточной Европы?

— Близко.

— Румыния?

— Нет.

— Польша?

— Бери восточнее.

— Россия?

— Ага.

— Россия! Но акцент у тебя американский. У меня есть русская подруга, и у нее совсем другой акцент, — недоверчиво говорит он.

Чтобы порадовать их, я говорю с тяжелым русским акцентом, с которым говорят плохие русские в американских фильмах, а также российские чиновники.

— А я прожил в Штатах два года, но так и не смог изменить акцент, — говорит парень.

— Ты откуда?

— Из Израиля.

И он рассказывает мне про пустыню. Говорит, что работает в аэропорту, а тут деньги зарабатывает.

— Получается, ты на ярмарке зарабатываешь лучше, чем там в аэропорту?

— Израиль такая страна, где средний класс живет как бедные люди. Я вот средний класс, а живу как бедный. Приходится ехать сюда, зарабатывать, а потом на это жить дома. Звони, в общем, я тебе расскажу, куда можно сходить, и обязательно езжай в пустыню. Все туристы едут на Север, в города, но я лично считаю, что пустыня в тысячу раз красивее…

* * *

Накануне отъезда в Израиль я попадаю на рождественский ужин с бывшими коллегами из московского офиса. Мы сидим в смешанной компании из русских и англичан. Нас человек двенадцать, мы все когда-то работали в Москве, и это, пожалуй, единственное, что объединяет такую разношерстную публику.

— Ты любишь минс-пай? — спрашивает меня англичанин, чтобы поддержать беседу. Когда-то в Москве он был вторым человеком в офисе, и сейчас он большая шишка, но здесь, где нас как будто связывает общее прошлое, все ведут себя как свои, хотя в Москве он и знать не знал про мое существование.

Mince pie — это пирожок со сладко-острой смесью внутри. Раньше он делался из мяса, но уже давно превратился в классический рождественский десерт. Без него так же невозможно помыслить английское Рождество, как русский Новый год без оливье и мандаринов.

Англичанин заказывает себе пирожок и, когда его приносят, настаивает, чтобы я тоже попробовала. Я отламываю кусочек. Неожиданная начинка из смеси сладости и специй совершенно ни на что не похожа.

— Какой особый вкус, — сообщаю я пораженно.

— Особый! — Он хохочет.

— Что?

— Когда англичанин говорит: «О, это что-то особенное» или «Хм, интересно», это означает совершеннейшую дрянь!

* * *

За день до отъезда приходит сантехник и выковыривает из раковины зубную щетку, которая все это время аккумулировала на себе плесень. Что-то вроде рождественского подарка нам от Эммы.

Жизнь налаживается, убеждаю я себя.

В четыре утра выхожу из дома и захлопываю дверь, даже не предупредив Аруна. Середина декабря, но на улице плюс двенадцать, дует теплый ветер. На мне джинсы, свитер и сверху кожаная куртка. И этого достаточно.

Я иду по Воксхолльскому мосту к автобусной остановке, чтобы доехать до вокзала Виктория, а оттуда до аэропорта Лютон, где самолет унесет меня из этого города.

Я обещаю себе, что, когда вернусь, все будет иначе. Когда-нибудь в следующем году я куплю себе новую одежду и косметику, может, покрашу волосы, а может, подстригу. Может, куплю себе туфли на каблуках и буду одеваться «для мужчин», но пока я не готова. Не хочу. Пока — сonsider me emotionally unavailable. Считайте меня эмоционально недоступной.

Сейчас я хочу только одного.

Чтобы ушла тревога.

Я не знаю, откуда она проникла в мою жизнь. Может, ее накричали чайки, надул ветер, настрекотал печатающий принтер, накамлал увлекшийся офисным шаманизмом Ксавье, наулыбалась Рика или напустила с ароматами кофе Тереза. А может, она проникла внутрь через крохотную, еле заметную трещину нашего мини-мира и принесла с собой ощущение непредсказуемости даже в те моменты жизни, где все кажется ясным и понятным. Теперь от меня мало что зависит, а значит, приходится постоянно быть начеку, каждое мгновенье рискуя провалиться в зыбкую топь, которая только кажется твердой почвой.

Поэтому я просто хочу, чтобы ушла тревога.

Я слишком многого хочу?

* * *

В Тель-Авиве — двадцать градусов. Светит солнце. Мне сказали, что в израильских аэропортах жесткая проверка, но я выхожу из зоны прилета, иду по длинному, почти пустому коридору, и никто меня не останавливает. А потом вдруг я вижу Катю. Она машет мне рукой, и оказывается, что я уже в городе. Никаких границ, проверок, таможни.

Здесь все иначе, чем в Лондоне. Спокойно, как в санатории. Странно. Катя поселяет меня в своей комнате, а сама перебирается в гостиную. Дверь в комнату шириной сантиметров пятьдесят.

— Ничего себе дверца, — удивленно рассматриваю я ее.

— Бункер, бомбоубежище, — поясняет она, — в каждом израильском доме должно быть такое укрепленное помещение на случай, если начались бомбежки, а ты не успел спуститься в подземное убежище.

— Бомбежки… — говорю я. И ведь знаешь же, что на эти города периодически сбрасываются бомбы даже и сейчас, но неожиданно воочию видеть, как этот сухой факт вплетен в повседневность. Вон солнце за окном, пальмы, и между домами вдалеке виднеется море, а вот укрепленные стены, потому что бомбят. — А часто бомбежки?

— При мне было один раз.

— И ты пряталась в этой комнате?

— Нет, я была на балконе. Стало очень тихо, а потом вдали упала бомба, и птицы со всех деревьев взмахнули в небо, стали летать и кричать. Так и было. Полная тишина, потом только птичьи крики и шелест крыльев.

Я слушаю ее рассказ, и он звучит как абсурд. Меньше всего здесь в воздухе ощущается привкус войны и бомбежки. Совсем наоборот, мне кажется, будто я попала в гости к Богу. По утрам, когда я просыпаюсь, здесь тихо, много тепла и света. Я лежу на кровати в своей укрепленной комнате, и занавески чуть развеваются. Сюда ко мне не доносится ни одна мысль, преследующая меня в Лондоне. Никаких коллег. Никакой работы. Аруна. Квартирных агентств. Биг-бенов и воксхолльских мостов. Я как будто в другом мире, на другой планете. Отдыхаю. Перевожу дух. Я никогда не хочу туда возвращаться. Я хочу забыть, что где-то есть Лондон. Можно я останусь здесь навсегда? Нежиться в тепле и просыпаться в лучах солнца? В этом бомбоубежище…

Катя зовет завтракать.

На завтрак — йогурт с мюсли и свежими фруктами сверху: персик, апельсин, банан. А еще авокадо с рукколой. Свежевыжатый апельсиновый сок.

Потом она едет на учебу в Иерусалим, а я иду гулять по берегу моря. Пешком до самой Яффы. В голове ни одной мысли. Как будто я и не была никогда в Лондоне, не спорила в уме с никогда не замолкающими Терезой, Марком, Ксавье, Эммой, Аруном… Как будто их вообще никогда не существовало. Ни Лондона, ни офиса, ни файлов с бесконечными таблицами, ни дороги домой, ни маленькой комнаты, где я прячусь от мира, ни прогулок под дождем и ветром по южному берегу. Ничего этого никогда не было. Да и не должно было быть. Это все случайность, сон, а теперь я проснулась и иду по берегу моря.

На подходе к Яффе ресторанчик с видом на яхты. Название улетучивается из памяти. Что-то хемингуэевское. Мне приносят второй завтрак. Израильский. Я смотрю, как официант выставляет на стол передо мной все новые и новые тарелочки с разными смесями, маринадами, хумусами, оливками. Он не останавливается, пока большой стол полностью не заставлен тарелочками.

— Извините, это точно на одного человека? Я, наверное, не поняла… — спрашиваю я у официанта.

— Это на одного человека, — утешительно говорит он, — чуть попозже мы принесем вам ассорти из морепродуктов.

Когда я выхожу из ресторана, вокруг яхт летают чайки. На парапете набережной лежит мужчина. Он спит. А ну груди у него лежит его маленький сын, и тоже спит. Я не могу оторвать от них глаз. Наверное, это самое трогательное зрелище, которое можно придумать. Я хочу их сфотографировать, но не решаюсь. Неловко фотографировать людей без спроса, а спрашивать я тоже стесняюсь. Я же не фотограф — зачем мне их фотографировать вроде бы. Да просто так! Чтобы запечатлеть эту картину навсегда, чтобы, может, потом поделиться ею, чтобы, может, кто-то тоже увидел и тоже почувствовал, чтобы у него защемило сердце и слезы навернулись на глаза, как у меня. Вот в этом городе иногда на дома кидают бомбы, а вот тут, рядом с кафе, которое как-то связано с Хемингуэем, спят отец и сын, и никто не беспокоит их, никто им не мешает: они спят спокойно и безмятежно, и как странно, что война и мир так незамысловато переплетаются в этой точке пространства.

Вечером мы просто сидим с Катей на берегу и смотрим на море. Я рассказываю ей про увиденную мною картину. Мы молчим. В этом месте говорить совершенно ничего не хочется. Оно не нуждается в словах, наших рассуждениях и оценках. Здесь нужно просто сидеть и соединяться с чем-то большим, давать ему проникнуть в себя.

На следующий день отправляемся на Мертвое море. Через пустынные барханы. Проезжаем холмы, поросшие выжженной на солнце, но все-таки зеленью, кругом какие-то кусты, стелющаяся по земле трава не трава, ковыль не ковыль, колючки. «Это израильская сторона. Они тут пытаются окультурить пустыню», — говорит Катя.

Потом въезжаем в царство песков и низких каменисто-песчаных гор. «А это арабская сторона», — здесь все такое, как есть на самом деле.

Мы едем несколько часов, а потом перед нами вдали появляется призрачное мерцание. Это Мертвое море. Даже издалека его движение так странно, как будто это и не вода вовсе. Что там плещется? Что это? Какая-то непонятная субстанция, материализованная энергия?

Дорога идет все ближе к этой поблескивающей поверхности, и мы останавливаемся. Стоим у края дороги и смотрим вокруг.

Подрагивающее полотно моря теряется вдали, исчезая в розовой дымке. За этой дымкой — другой берег, Иордания, но сейчас его не видно. Вокруг бликующая водная гладь, окруженная камнями и песками, а мир за их пределами растворяется, как в тумане. Розовато-голубовато-желтоватое. Простые формы, минимум деталей. Может, это была отправная точка мира. Именно отсюда Бог начал его создавать, поэтому он выглядит так незамысловато. Всего лишь набросок будущего мира — ничего сложного, первые штрихи. Потом уже земной шар заполнили джунгли, горы, северные леса, дикие реки и водопады, переливающиеся всеми оттенками белого и голубого ледяные просторы и разноцветные тропики. А тогда, в начале мира, не было ничего. Тихо, очень-очень тихо. И в тишине кажется, будто здесь и есть настоящая жизнь, простая, бесконфликтная, но и очень честная, как на ладони, а та, в Лондоне, — игра, понарошку. Бог создал мир и человека, а человек создал себе мини-мир и заигрался. Но когда-нибудь мы наиграемся, или Бог нас позовет, как мама в детстве звала на ужин, и мы закончим, бросим наши игрушки и пойдем заниматься настоящими делами, жить взаправду.

Из-за поворота несется машина. Из ее открытых окон играет бодрая то ли арабская, то ли еврейская песня, и мы снова здесь и сейчас, в нашей реальности. Нас ждет кибуц, где мы забронировали комнату для ночевки. Мир, обычный мир возвращается.

В кибуце я подхожу к стойке в кафе и прошу сделать мне капучино.

Черноволосый кудрявый парень с носом с горбинкой смотрит извиняющимся взглядом и чуть снисходительно — туристы же — говорит:

— Сорри, мэм, Шаббат!

Шаббат! Конечно же, Шаббат. Не будет мне капучино, которое готовится в специальной кофе-машине, потому что кофе-машину еще пару часов включать нельзя — Шаббат.

…Мы ездим еще несколько раз на автобусе в Иерусалим. Это пятьдесят минут — меньше, чем мне нужно было, чтобы добраться из дома до работы в Москве.

Именно здесь, гуляя по Старому городу, проходя мимо Стены Плача и заходя в храм Гроба Господня, находясь в самом эпицентре трех крупнейших религий, я вдруг остро ощущаю, что не нужно идти в храм, чтобы почувствовать, что Бог везде. Он не живет только лишь в Старом городе, не прикован к алтарю в храме, не помещен в границы Святой земли. И если он везде, думаю я вдруг, то, может, и в лондонском мини-мире ему где-то есть место, и, значит, зачем-то важна офисная игра, и я смогу его там увидеть, почувствовать. Это возможно.

Почему-то из всей поездки мне больше всего запоминаются две вещи: как я покупаю бисерную нитку на рынке в Старом городе и футуристический химический завод на горизонте.

Бисерную нитку с нанизанными на нее тряпичными птицами и колокольчиком внизу я вижу среди прочих сувениров, платков, украшений и бог весть чего пестрого и блестящего, навешанного и наваленного в закутке одной из лавок.

— Сколько стоит? — спрашиваю я у продавца.

— Сто тридцать пять шекелей, — говорит он, не моргнув глазом.

Я плохо перевожу деньги из валюты в валюту и ни разу в жизни не торговалась, но почему-то машинально, не успев даже подумать, отвечаю ему:

— Двадцать пять.

— Тридцать пять, — отвечает он, не меняясь в лице.

Я удивляюсь и думаю, что, наверное, это нормальная сделка, отдаю ему тридцать пять шекелей.

За следующим поворотом такие же птицы стоят тридцать.

Я злюсь. Дело принципа. Возвращаюсь к нему, протягиваю птиц на нитке и говорю:

— Я передумала, отдайте мне деньги.

Он даже не смотрит в мою сторону.

— Отдайте мне деньги! — возмущаюсь я, зачем-то упираясь в эти пять шекелей.

Он вдруг смотрит на меня злобно и начинает кричать на своем языке. Я даже не знаю на каком. Чувствуя себя оскорбленной и обманутой, я понимаю, что ничего не поделать, и ухожу.

По пути обратно в Тель-Авив я прокручиваю в голове обиду и отвлекаюсь, только когда на горизонте появляется огромное футуристическое строение, оплетенное трубами разной формы с мигающей подсветкой. Я смотрю и не могу понять, зачем оно здесь, непонятное явление из какого-то выдуманного постапокалиптического мира. И словно уже странно и не странно, что все происходит одновременно и так удивительно сочетается несочетаемое, руша мои представления о правильности, логичности и том, как все должно быть.

В Новый год мы сидим с бутылкой шампанского на берегу и в двенадцать часов что-то загадываем морской пене, которая разбивается о поросшие зелеными водорослями круглые камни.

Не знаю, о чем думает Катя, а я думаю о том, что здесь, на берегу, в Израиле я как будто на своем месте, а в Лондоне — нет. Здесь все кажется настоящим, честным, даже конфликты, а там — надуманным, искусственным. И непонятно, на чем вообще держится наш мини-мир. Иногда мне кажется, что он — всего лишь декорация. И даже сам Лондон из картона. Зачем-то наша команда разместились в картонном Лондоне и делает картонный проект. А могли бы быть в картонном Париже, Нью-Йорке, Сингапуре или Москве, и делать там какой-то другой картонный проект. И если все вокруг картонное, то что настоящее? Что действительно важно? В Израиле таких вопросов не возникает. Тут надо просто быть, жить. А там? Что делать в Лондоне, если там даже жить не получается, разве только изредка, урывками — иногда по вечерам, чуть-чуть в выходные, но в остальном твое существование подчинено проекту. Я не хотела снова погружаться в эту летаргию, снова засыпать, обманывать себя, что картонное — и есть самое главное.

Волны, шурша, накатывают на зеленые, поросшие илом камни и отбегают назад. Я смотрю на них в надежде, что они принесут ответ откуда-нибудь из глубины моря. Вот сейчас. Одна волна. Вторая. Третья… В Лондоне зима, в Москве вообще минус двадцать, снег, наверное, идет, елки украшенные, и светятся криво развешанные по деревьям гирлянды вдоль Ленинского проспекта. Меня обдувает теплый бриз: лишь слегка прохладнее, чем днем. В Москве нет запахов — зимой там воздух пустой и вообще ничем не пахнет, в Лондоне пахнет сыростью, дождем вперемешку с ветром и криками чаек, а тут я с каждым вдохом вбираю в себя аромат моря и песка, в котором даже ночью ощущается легкий привкус солнца. Собственно, неважно, что там в Москве или в Лондоне, в Сингапуре, Нью-Йорке или где угодно на земле. Может, этих мест вообще нет, но совершенно точно есть я. Я сижу на берегу, и я настоящая. Не картонная, не из папье-маше, не голограмма и не фантазия — я могу запустить руку в чуть влажный песок, могу зайти в воду, и волны будут поглаживать мне ступни, могу завалиться на спину и смотреть в черное небо, могу пить шампанское, и оно будет чуть покалывать горло при каждом глотке, могу дотянуться до Кати и взять ее за руку.

Единственное, что мне приходит сейчас в голову, — сохранить эту настоящность, не дать себя усыпить, не дать себя втянуть в фальшивые игры, не поддаваться, не подчиняться, не идти наперекор себе во имя придуманных ценностей, что бы кто ни делал и ни говорил: ни Стив, ни Ксавье, ни Марк, ни Тереза.

— Еще шампанского? — спрашивает Катя.

— Давай за то, чтобы всегда чувствовать, что важно, а что нет, что настоящее, а что нет.

Пластиковые стаканчики не издают ни звука, когда мы чокаемся.

А потом оказывается, что прошло уже больше недели и пора улетать обратно.

В аэропорту Катя машет мне рукой, и я присоединяюсь к очереди на пограничный контроль. Стою со своим рюкзаком. Больше у меня ничего нет. Я очень горжусь, что я приехала с одним только рюкзаком. Всю жизнь я наблюдаю, как в моей семье при любой поездке куда угодно и на сколько угодно набираются целые чемоданы барахла. Сам процесс сборов становится мукой. А потом их еще таскать с собой. Нужно брать тележку или носильщика, потому что самой их не донести. Это тяжело, муторно. Мне же удалось уйти от этой тягомотины.

Я привлекаю внимание пограничников.

— Где ваши вещи? — спрашивает меня один из них.

— Вот, — я показываю на рюкзак.

— Это всё?

— Да.

Он кивает.

— Можно ваш паспорт?

— Да, конечно.

Я подаю паспорт. Он долго изучает его. У меня новый паспорт — изучать там практически нечего.

— Вы русская?

— Да.

— А почему летите в Лондон?

— Я там работаю.

Он опять кивает и смотрит в паспорт.

— А когда вы приехали в Израиль?

— Двадцать третьего декабря.

— Двадцать третьего? Больше недели назад, — он удивлен.

— Да.

— И у вас с собой только этот рюкзак?

— Ну да. Я остановилась у подруги, не было необходимости везти много вещей.

— У подруги? Она — гражданин Израиля?

— Нет, русская.

— А где она живет?

— В Тель-Авиве.

— Она учится, работает?

— Учится в Иерусалиме.

И тут я понимаю, что я сказала что-то не то. Он смотрит на меня, слегка прищурив глаза, и в его голосе я слышу победные нотки. Такое впечатление, словно он только что подловил меня:

— Как это? Учится в Иерусалиме, а живет в Тель-Авиве?

— Ну да, — говорю я, но уже не так уверенно.

— И как она туда добирается?

— На автобусе, — я совсем теряюсь, — это же всего пятьдесят минут…

Он кивает, а потом просит меня подождать отдельно от остальной очереди.

Через некоторое время ко мне подходит его коллега, и у нас случается точно такой же разговор. Потом другой — и снова дежавю. Четвертый. Все они спрашивают у меня одно и то же, и с каждым разом я все больше и больше чувствую, что я где-то оступилась, что-то сделала не так, допустила прокол. Мои показания не сходятся. Нельзя, нельзя жить в Тель-Авиве, а учиться в Иерусалиме… Нельзя ездить с одним рюкзаком на неделю… Нельзя быть русской и работать в Лондоне…

Когда становится понятно, что я не колюсь и повторяю одни и те же показания из раза в раз, они просят меня открыть рюкзак.

Рюкзак, мое единственное место багажа, забит под завязку — я же уместила туда все. Я понимаю, что если я сейчас открою этот ящик Пандоры, то обратно уже ничего не запихнуть. Но отказать пограничникам кажется мне еще менее возможным. Вздохнув, я расстегиваю молнию и достаю оттуда мои плотно сложенные тряпки, компьютер, косметичку, шлепанцы, тетрадку, книжку, кое-что по мелочи и нить с птицами…

Меня отпускают, когда до вылета остается полчаса. Кажется, я слегка разочаровала пограничников. Когда я кое-как вминаю в рюкзак все, что оттуда вытащила, они не смотрят больше в мою сторону. Даже как-то обидно, но… и слава богу.

Я возвращаюсь в Лондон. После Мертвого моря у меня есть вновь обретенная ясность. Что бы там ни было, как бы ни расплывалась и не видоизменялась реальность, какие бы странные выверты ни подбрасывала, надо быть честной и держаться себя. Помнить, что настоящая здесь — я.

Часть 2

Зима. Антиутопия

После моего возвращения в Лондон рано утром рядом с домом разбивается вертолет.

Накануне я не сплю всю ночь. Мне мешает черная дыра, которая разверзлась где-то совсем рядом. Что-то сбилось в пространстве и времени. Забываюсь часа на полтора перед будильником. Ничего не слышу, ничего не знаю.

Утром, выйдя из дома на работу, с удивлением наблюдаю за людьми. Они стоят на набережной и смотрят в небо за моей спиной. Туда, где за нашим домом из стекла и бетона воздвигают еще одну башню. Она окружена строительными лесами, и к ней тянется подъемный кран, почти с нее высотой. Я оборачиваюсь, но ничего не вижу, кроме привычной башни и крана, которые молчаливо взирают на меня.

Оглядываюсь по сторонам. Работники городских служб и полиция почему-то оцепляют территорию вокруг дома бело-оранжевой лентой. «Да и ладно, — решаю я, — если это заслуживает внимания, все равно узнаю». Пожимаю плечами и пускаюсь в привычный путь: мимо здания МИ-6, мимо чаек, Международной морской организации, Ламбетского моста, резиденции епископа Кентерберийского, госпиталя Святого Томаса. Киваю Биг-Бену. Он отвечает мне колокольным боем — на часах ровно девять: я опаздываю.

Я узнаю обо всем уже в офисе.

Тем утром, пока я забываюсь недолгим сном, и башня, и кран растворены в тумане, и их как будто нет. Под управлением двух человек вертолет летит над городом. Возможно, двое в вертолете видят надвигающееся на них из тумана строение слишком поздно. Они пытаются вырулить, минуя башню, но не успевают, цепляют винтом за кран, а потом летят вниз между домами, сметают скульптурную композицию за автобусной станцией, и, разламываясь на части, крошатся, раскалываются о дорожное полотно, оставляя за собой след из пылающих обломков и брызжущего во все стороны горючего.

…Позже в новостях сообщают, что оператор башенного крана в тот день опоздал на работу. Он проспал. Или его задержала жена. Собираясь, он переживал, что придет не вовремя. После того, как узнал, что случилось, уже не переживал. В телевизионных интервью он напуган, не может сдержать улыбки облегчения.

* * *

Сил нет справляться с Рикой.

В прошлом месяце она тестировала системы, и все поехало. Я понять не могу, что не так. Как будто кто-то руками поменял данные в таблицах.

Она пожимает плечами. Нет, говорит, это наши системы ошибку выдают, надо разработчикам писать, чтобы исправляли. Пишу разработчикам, а они понять не могут, из-за чего косяк.

Придется заново проверять.

— Я знаю, — говорит она мне, — сейчас разберусь, а потом мы с тобой вместе сядем, и я тебе все покажу!

Я уже слышала такое — сказанное, как всегда, с компетентным видом и хорошо поставленным голосом. Нет у меня сил, одна надежда, что она все же поняла.

— Давай так, — говорю, — ты только спрашивай, если будут вопросы.

— Ага, я знаю, как делать!

Назавтра она работает из дома. «Мне, — говорит она, — из дома проверять проще — никто не отвлекает». Ну, давай, думаю. Главное — сделай все как надо, как договорились.

В течение дня пару раз спрашиваю: готово? Да-да, делаю. Пришли, говорю, мне хоть что-то на проверку. Да-да, только ты только не волнуйся, все в порядке, я завтра тебе покажу.

На следующий день официально назначает мне встречу, присылает в почту электронное приглашение из календаря: будем, мол, заверять, я тебе бумажку принесу — sign-off list, форма для утверждения. Ну, хорошо.

В три часа садимся.

— Ну что, где отчеты?

— Какие отчеты? — она смотрит на меня. — Все же работает! Смотри: здесь была ошибка, а теперь нет. И это тоже работает. И вон то!

Тычет пальцем куда-то в монитор.

Отчетов нет, понимаю я с отчаянием. Ничего не сделано. Ничего! То ли забила, то ли не поняла, но не сделала, и точка. А мне сейчас на другую встречу, и не до нее, и времени объяснять нет. Опять схитрила, а мне расхлебывать.

— Надо было проверять, понимаешь. Я же не просто так тебя об этом прошу, надо было делать, как я прошу, или уточнить, — говорю, но уже поздно.

Она злится.

— Нет, это ты не понимаешь, — спорит, — я уже в прошлом месяце так делала!

Иду к Терезе.

— Рика врет, — говорю я ей в лоб. — Ничего не понимает и скрывает свои косяки. Из-за этого у нас двойные проблемы. Мало того, что ошибки, так еще не поймешь, откуда ноги растут. Потом приходится возиться и переделывать!

— Она очень старается. Тебе надо поговорить с ней.

— И сказать, что она врет?

— Так не надо. Тебе надо поговорить с ней.

И так далее в таком духе. Вздыхаю: я ничего не добьюсь. Лишь бы не врала.

Но попытаться надо, потому что иначе — вообще тупик.

Снова переговорная. Бесконечное дежавю. Каждый день сплошные переговорные. Побольше, поменьше. Меняется состав участников. Одни лица, другие. За окном то темно, то светло, то пасмурно, то солнечно, облачно или ясно. Тень падает на стену и двигается торопливо — где-то там за окном шелест листьев, но его не слышно. Передо мной сидит Рика, и надо заканчивать с прелюдиями и разговорами о природе и погоде. Говори конструктивно.

— Рика, я тебе очень благодарна, ты проделываешь большую работу, — начинаю я и сама внутренне морщусь от стандартных пластиковых фраз. — На тебе сейчас очень много ответственности — и ежемесячные отчеты, и тестирование…

— Еще я для Дейва делаю сводную таблицу по налогам.

— И сводная таблица по налогам для Дейва. Да, задач много, и я понимаю, что это не всегда просто, — она молчит, а я чуть зависаю перед следующей фразой, — легко запутаться… У нас постоянно что-то меняется, а с ежемесячными отчетами я и сама не в полной мере разобралась еще…

Что мне нужно ей сказать? Как? Почему вдруг так сложно. Я же знаю, чего хочу.

— Понимаешь, — продолжаю, — мне кажется, что иногда тебе что-то непонятно, и ты начинаешь делать, не до конца разобравшись, и получается… не совсем правильно, а еще это занимает у тебя много сил и времени… Да и потом приходится переделывать. Мне бы хотелось, если такие ситуации возникают… чтобы ты мне говорила и мы бы вместе разбирались. Заранее. А то после того, как все уже сделано, это сложнее. Если ты что-то не понимаешь…

— Но Ксения, — говорит она и голос у нее совершенно сахарный, — ты зря беспокоишься! Я все понимаю, а если у меня возникают вопросы, то я тебя всегда спрашиваю.

— Но вот с отчетами вчера…

— А что с отчетами? Просто ты не совсем знаешь, как тестирование работает. Тебе кажется, я что-то упускаю, не умею. Но это не так, — она улыбается, — если хочешь, я могу тебе в следующий раз показать, как все устроено. Можем отдельную встречу созвать. Я объясню.

И она нежно перебрасывает стрелки на меня. И это уже не она, а я не понимаю.

— Подожди, мне не нужно разбираться во всех технических деталях. Достаточно того, чтобы я понимала, как проверить результат. Как он там внутри достигается — это скорее техническая задача, для разработчиков… — и вот я уже оправдываюсь перед ней. Что же за бред! Почему этот разговор вообще происходит? Я ей сказала, что и как сделать. Она должна была так и сделать, а не предлагать мне сидеть с ней, пока она все это проделывает. Да и времени столько нет!

Я начинаю нервничать, и она, похоже, это улавливает, потому что вдруг перехватывает инициативу:

— Вообще, я очень рада, что мы разговариваем, потому что я тоже хотела тебе сказать, что иногда ты очень все пытаешься контролировать. Мне кажется, микроменеджмент — уже лишнее. Я вполне в состоянии сделать все сама. Нет необходимости стоять у меня за спиной или каждые полчаса интересоваться, как все идет.

Чувствую себя глупо. Да, действительно, я иногда слишком сильно пытаюсь проконтролировать процесс. Может, и не в ней дело, а во мне, но она же…

Вот она сидит и смотрит на меня с улыбкой. Я вызвала ее, чтобы как ответственная за проверку отчетов сказать ей, как хочу выстроить наше общение, а теперь сама оказалась виновата. И выхода из липкого разговора нет. Она играет, вьет предложения из слов, путает, сбивает. Словно все сказанное напрямую не принимается. Напрямую нельзя.

Ничего у меня пока не получается. Бесполезно.

Мы расходимся, словно и не было разговора. Я понимаю, что сейчас все останется так, как есть. Меня снова тянут в игры, в болото, в морок. Моя задача пока не решена: я должна удержаться на зыбкой почве, а еще лучше — двинуться дальше.

* * *

Дни проходят. Тереза то хохочет на весь этаж, то требует выполнения задач, которые считает важными. Все, что она требует и на чем настаивает, не имеет никакого отношения к тому, что мы делаем. Просто она понятия не имеет, чем мы занимаемся. Никогда особо и не вникала. «Я старший менеджер, — говорит она, — моя задача — осуществлять общее руководство, а за детали отвечаете вы!» Ну и осуществляла бы общее руководство, а мы бы отвечали за наши детали! Так нет же. Она всегда должна раздать свои ценные указания. Только они не очень ценные, потому что она тычет пальцем в небо.

Тереза словно живет в своем параллельном мире. В этом мире она проводит бесконечные совещания со всеми вместе или по отдельности. Как будто смысл работы и заключается в том, чтобы все время обсуждать, что надо делать, и никогда ничего не делать на самом деле. Она оправдывает это тем, что ей надо быть в курсе. По-моему, ей просто нравится быть главной и руководить. Чем и как она руководит — не имеет значения.

Меня это бесит. Ведь если все время совещаться, то на саму работу не останется времени. Так и получается. Дела приходится впихивать в небольшие перерывы между совещаниями или оставаться в офисе допоздна.

Иногда она требует от всех первое, что приходит ей в голову. Я ненавижу эти моменты. Хочется встать и честно сказать ей: «Тереза, иди ты к черту!» Я лелею эту мечту и жалею, что тут, как в Японии, нет комнаты гнева, где можно попинать чучело босса. Почему ее поставили руководить людьми? Когда-нибудь я сорвусь.

Они дружат с Ксавье. Часто запираются в переговорных, обедают вместе, заговорщически хихикают и обмениваются никому не понятными шуточками и намеками, уходят после работы вдвоем.

Мне встречались женщины, которые легким флиртом пытались чего-то добиться на работе. С Ксавье я впервые вижу, как этот трюк проворачивает мужчина. И делает он это мастерски. Устанавливает доверительные отношения. Нет, никаких интрижек или явных приставаний. Ничего в лоб. Наоборот. Игра. Легкие, еле отслеживаемые флюиды.

Его жертвы прочно висят на крючке: всячески помогают и хвалят, и ни одна не скажет о нем плохого слова. Чем не идеальная тактика? Тереза, Марк. Пишут ему блистательные характеристики, а главное, поддерживают преждевременное назначение менеджером.

В конце января Ксавье получает досрочное повышение.

* * *

Том смотрит на меня и не улыбается. Мне нравится Том. Несмотря на его каменное выражение лица, с ним рядом… тепло. Иногда можно даже поговорить о чем-то помимо рабочих задач.

Мы сидим в переговорной на другом этаже и должны обсуждать проверку отчетов и координацию с индийским офисом. Я попросила его дать мне минут пять и сижу пью кофе вдали от всех и вся.

Том уткнулся в компьютер, изредка поглядывает на меня, но ничего не говорит.

Я понимаю, что прошло уже сильно больше пяти минут, но все сижу и словно не могу перевести дух. Надо собраться, надо включиться, выйти уже из этого оцепенения. Вместо этого я вдруг спрашиваю:

— Как тебе работается с Рикой?

— Я с ней не работаю. А что?

— Мне кажется, что она почти ничего не понимает, но делает вид, что все знает.

— Есть такое, — говорит он после небольшой паузы.

— Не знаю, как быть. Я ей говорю что-то сделать, а она… просто не делает. Говорит, все в порядке. Я впервые сталкиваюсь с тем, что кто-то может отказаться выполнять работу. Саботировать. Никогда раньше не приходилось заставлять людей выполнять свои должностные обязанности. Достаточно было дать задание. Никому бы и в голову не пришло его не делать!

— Здесь не так, как в России.

— Она же все равно сотрудник, у нее есть обязанности.

Том молчит.

— Я пробовала поговорить об этом с Терезой…

— С Терезой! — Том качает головой, словно я сказала какую-то бессмыслицу. — Ты бы еще с Ксавье решила это обсудить!

— А что? — теперь не понимаю я.

— Ни Тереза, ни Ксавье ничего не будут делать. Тереза сама не больше Рики понимает, а Ксавье однажды уже облажался и теперь не будет подставляться. Плевать ему, понимает Рика или нет. Он с ней просто не работает.

И он начинает рассказывать, что было до того, как я пришла в отдел. Я слышу это впервые, и мне вдруг кажется, что все время я спала, а теперь мне открыли глаза. Том — первый человек, который нарушает морок этого корпоративного хаоса.

С самого начала проекта дела шли не очень. Терезу только прошлым летом сделали старшим менеджером. Многие были недовольны решением, считали — она не тянет, но слово Стива было окончательным.

— Наверное, твой дружок Гюнтер тоже руку приложил.

— Мой дружок?

— Ты же с ним общаешься?

— Я давно его знаю.

— Они с Терезой раньше вместе работали.

— Ну да, и что?

Том качает головой и продолжает, оставив меня без ответа. Когда заключили договор с клиентом, то начали собирать команду и Терезу поставили во главе. Узнав это, многие отказались идти на проект — никто не хотел работать под ее руководством. Несколько человек предпочли уехать работать в Рединг, чем остаться на проекте под руководством Терезы.

— Ты знаешь, мне же тоже предлагали поработать в Рединге! — снова вспоминаю я странный звонок.

— Когда это было?

— Прошлой весной или летом…

— Может, лучше бы ты согласилась, — говорит он серьезно.

— Я сказала, что подумаю, но они больше не перезванивали.

— Потому что вместо тебя туда уехала Маргарет Кроули. Она успела поработать с Терезой и больше не захотела. Как представилась возможность, тут же перевелась, а ты оказалась здесь.

Том смотрит на меня сочувственно, а в моей голове постепенно собирается мозаика.

Накануне моего появления, продолжает он, и вовсе случился коллапс, групповой нервный срыв. Ксавье с Терезой были в командировке в Китае.

— Не знаю, что там у них было в Китае. Может, они были пьяные или у них была интрижка…

— Как это — они же по работе ездили?

И он снова смотрит на меня так, словно не верит моей наивности, а я думаю, что и правда — ну подумаешь, по работе.

Оттуда они проводили видеосовещание. Тереза требовала чего-то неожиданного, приводя всех в ступор, каких-то результатов, о которых все слышали впервые. Ксавье по громкой связи орал на Рику, называя ее тупицей. Та рыдала в переговорной, разложив перед собой описание процессов.

— Меня весь этот бред достал, и я написал заявление об увольнении.

— Ты хотел уйти?!

— Или в другой отдел перевестись.

Все жаловались на Терезу. Рика — на Ксавье. Марк безвылазно сидел в офисе клиента и не появлялся, избегая всех. Стив был в командировке. Из более-менее вменяемых людей оставалась только Линда — единственный менеджер в офисе, да и то приписанная к отделу лишь на время проекта. Управление командой в ее задачи не входило, но больше разбираться было некому. Она наблюдала распад, не зная с какой стороны к нему подступиться. Кое-как она взяла ситуацию в свои руки. Успокоила Рику и остальных. Видимо, что-то сказала Ксавье — он позвонил и извинился перед Рикой. С Томом она тоже поговорила, сказала, что момент сложный, но все будет в порядке, увольняться не надо, а если ему нужно, то пусть возьмет несколько дней — отдохнуть от работы. После общения с ней Том отозвал заявление об увольнении, ушел на пару дней в отпуск, а потом даже подумал, что, может, в перспективе и сам бы хотел стать менеджером. В общем, кое-как все разрешилось. Из Китая Тереза с Ксавье вернулись с хорошими новостями от клиента, и вся ситуация сгладилась, затерлась. И только утихли последние страсти, хотя еще сохранялась общая настороженность, как в отдел пришла я.

Я вспоминаю день, когда впервые встретилась с Терезой. Мне почудились тогда отголоски пролетевшей бури, хотя я не знала о ней: уж больно поляризован оказался воздух в стеклянном аквариуме.

— Все напряглись, когда ты пришла, — кивает Том. — Она сказала, ты ее подруга. Мы думали, ты такая же, раз ее подруга, а вторая Тереза — это кошмар. Мы знали, что не выдержим.

— Но я не ее подруга — мы даже не были знакомы! Я тогда увидела ее в первый раз.

— Она представила все так, словно вы дружите, — Том смотрит на меня особенно пристально. — Она молодец, да?

Потом он рассказывает, что Марк оказывается терпеть не может Терезу. Видит ее насквозь, но не связывается. Он должен быть сдерживающей силой в отделе. Как-то он поставил о ней вопрос ребром перед Стивом. Она прознала и что-то накапала Стиву про самого Марка. Теперь он выбирает стратегию неучастия — проводит все время у клиента, решает, как он говорит, политические вопросы («Вы же знаете, какой это сложный и требовательный клиент, но он приносит нам столько денег…»). Он там, а мы сами по себе, остались один на один с ней.

— Он защищал ее в разговоре со мной, — вспоминаю я.

— Он просто осторожен. Знает, что она ничего не понимает. В общем, — заключает Том бодрым голосом, — как видишь, никто ничего не будет делать. Ни Марк, ни Тереза, ни Ксавье. У всех на это есть свои веские причины.

— А Линда?

— Она же из другого отдела — они проектами управляют. Она не будет связываться с Терезой из-за нас. С ней раньше работала девочка из Сингапура. Тереза на нее взъелась и постоянно предъявляла претензии, когда сама о чем-то забывала. Несколько раз доводила до слез. Линда пыталась поговорить с Терезой, но не помогло. Девчонка перевелась потом. Так что нет, Линда не будет. Она и так старается поддерживать нас. Терезу терпеть не может.

— А так и не скажешь. Все мило общаются. Я, кстати, не знаю, как отношусь к Терезе. Иногда она вменяемая, а потом раз — словно ее подменяют. Как Джекил и Хайд!

— Так и есть, Линда именно так и говорит про нее — Доктор Джекил и Мистер Хайд.

Я вдруг замечаю, что прошел уже час, а мы даже не вспомнили про отчеты.

Почему-то меня это совсем не беспокоит. Близится время обеда. Впервые с начала проекта у меня чувство ясности. Я понимаю, что не сошла с ума, и дело не во мне, во всяком случае, не только во мне. Есть еще другая сторона, которая до сих пор была от меня скрыта.

— Но почему она такая? — спрашиваю Тома, выйдя из задумчивости.

— С ней что-то не так. Понаблюдай сама, — произносит он очень серьезно.

И больше Том ничего не говорит. Одновременно и у меня, и у него начинают мигать окошки чата. Звонит его телефон. Это Марк чего-то хочет. Мне пишет Рика, сообщая, что идет обедать и нужно ли от нее что-то сейчас. Мы выходим из переговорной.

— Да, отчеты… — начинаю я.

Том машет рукой.

— Забей, я все сделаю. Там ничего сложного. Просто надо выверить цифры. Можем обсудить в другой раз.

— Том, спасибо, — говорю я ему напоследок.

— Без проблем, — какое-то время он смотрит на меня своими голубыми глазами. Мы одни в холле перед лифтами. Я собираюсь ехать наверх в кафе, а он вниз — на наш этаж. Ни с того ни с сего вдруг думаю, что было бы, если я бы его сейчас поцеловала. Чего это я? Мне неловко, как будто он может прочитать мои мысли. Он смотрит недоуменно, мол, что, что такое. В этот момент приходит лифт, и мы расходимся.

* * *

Вечером в офисе только я и Тереза. Пятница, все ушли на тусовку в соседний паб. Я не пошла. Закончить бы побыстрее с отчетами, и домой — не могу больше их видеть. И людей этих тоже. Я не ненавижу их, просто не могу — неделя вытягивает все силы.

Она сидит слева от меня. Компьютер включен, но она уткнулась в айфон. Лицо серьезно, как всегда, когда она что-то высматривает в телефоне. Кажется, что-то важное, деловое. Однажды, проходя мимо, я заглянула ей через плечо. Она рассматривала фотографию из фейсбука со смеющимися людьми в разноцветных колпачках и с бокалами в руках. Лицо ее было особенно серьезно.

Я медленно сворачиваю миллион окон на компьютере. Их так много, что на закладках не видно названий страниц.

Она отрывается от телефона:

— Представляешь, мы должны были ехать отдыхать, а он пишет, что не может, но, по-моему, что-то не договаривает. Я так устала.

Я почти вздрагиваю от неожиданности. Она облокотилась на стол и смотрит на меня. Живое лицо, человеческий голос. Настоящий.

Все знают, что она начала общаться с новым мужчиной. Они съездили вместе кататься на лыжах и с тех пор все время переписываются. Она часто подолгу разговаривает с кем-то в переговорных.

— Со мной что-то происходит… Я как будто два разных человека. Я не знаю, что делать. Иногда мне кажется, что у меня биполярное расстройство.

Она почти как девчонка. Такая вполне могла быть моей подругой. Мы бы ходили вместе на бранчи, разговаривали обо всем и смеялись над жизнью в чужом городе, дурацким проектом и правилами корпоративного общения. Я вспоминаю, что мне сказал Том. Кажется, он сгустил краски.

— Может, тебе к психологу? А вообще, не сиди допоздна. Иди домой и забей на все.

— Да… Надо как-нибудь выбраться куда-то вместе…

— Конечно.

Я перебираю бумажки на столе. Она снова утыкается в телефон.

— Кстати, не глянешь — там Итон прислал пару вопросов по документам… — Она не смотрит на меня.

— Сейчас?

— Если не сложно.

— Хорошо. Иди домой!

Уже в дверях она поворачивается ко мне:

— Ксения, тебе нужна какая-то помощь?

Меня словно током бьет. Я смотрю на нее. Этот наморщенный лоб… Она уже вызвала лифт и придерживает дверь.

— Да я разберусь.

— Тогда до понедельника. Хороших выходных.

Я остаюсь одна. Неужели она опять обвела меня вокруг пальца?

* * *

Главный навык, которому нужно обучиться, — демонстрировать, что все в порядке и под контролем, как хорошо умеет Ксавье. Ни единый мускул на лице не дрогнет, голос ровный и спокойный. «Да, мы сделаем это» — на то, что мы сделать не можем вообще. «Да, процесс под контролем, и со следующего месяца мы включим нужную информацию в отчет» — когда непонятно, о какой информации идет речь и откуда ее брать.

И второй навык — быстро перекидывать ответственность на другого.

Этому легко учишься. Самый унылый навык, приживается в момент, и гордиться тут нечем. Хотя скорее не навык даже, а инстинкт, что-то почти автоматическое, заставляющее тебя отбиваться всеми лапами и огрызаться, стоит лишь ощутить себя загнанной в угол. Я совсем не сильна в этом. Однако не так плоха, как Дина.

Дина появляется у нас в отделе, пока я в Израиле. Переводится к нам из румынского офиса. Она бешеная, и мне это нравится.

Меня считают прямолинейной. По английским меркам я как будто рублю правду-матку. Но кто на самом деле рубит правду-матку, так это Дина.

Она одна говорит, что думает. Громко. Как есть. При этом руки у нее летают во все стороны, речь бежит и спотыкается, кажется, еще секунда и она плюнет кому-нибудь в лицо. В такие минуты румынский акцент становится глубоким и терпким, английская грамматика забывается, и если ее что-то спросить, то она будет отвечать «Da, da!» или вообще выдаст что-то по-румынски. Она похожа на дикую гнедую лошадку. Темные взлохмаченные волосы, оливковые глаза и смуглая кожа. Но если назвать ее цыганкой, то обижается: румыны — не цыгане! Ей уже надоело это заблуждение и то, что всех цыган называют румынами. «Мы совсем разные!» — возмущается она. Худая и поджарая, волейболистка, любительница гор и быстрой езды. Зачастую у нее одновременно несколько бойфрендов. Она живет с надрывом.

Они с Рикой обе — старшие ассистенты, так что их неизменно сравнивают друг с другом. Неудивительно, что они в контрах.

Рика совсем другая. Плавная, тягучая. Как кошка. Она сидит в углу, смотрит на всех из-под пушистых ресниц и неопределенно улыбается. Всегда неопределенно улыбается, что бы ни происходило. В ее улыбке — бездны, в глазах — марианские впадины. Там, в темноте, плавают чудища и странные белесые уродцы, но их не увидать, потому что никому не дано проникнуть в эти глубины. Они надежно защищены. Если Дина вся в лоб и нараспашку, то Рика — это «ни словечка в простоте». Ее стихия — ускользать, пропадать из виду, растворяться, рассыпаться на множество осколков прямо на твоих глазах, а потом незаметно вновь собираться воедино, но уже вдали от чьих-то глаз. Чтобы рассмотреть ее внимательно, нужно замереть на расстоянии, не двигаться и наблюдать. Она индианка по происхождению, выросла в Лондоне, но не утратила невидимой связи с предками, сколько ни пыталась.

Дина хоть и сумасшедшая, но фишку сечет. С ней легко: она все схватывает на лету, стоит лишь кинуть ей мысль. Проблемы начинаются, когда ее так цепляет тема, что она не может переключиться. Если ей в голову придет, что надо обязательно докопаться до корня какой-нибудь очередной случившейся на проекте загвоздки, то она будет сидеть до победного, даже когда уже ясно, что пора отпустить и не тратить сейчас время. Упрямая. Будет делать вопреки всему, дико, одержимо. Никого не послушает.

Дина по делу толковая, а Рика — нет, зато политическая: знает, с кем поговорить, кому улыбнуться, с кем контакт наладить. Дина в этом смысле простая, как пять копеек. Надо отдать Рике должное — она тоже упорная. Чем больше я сама разбираюсь в проекте, тем лучше вижу, что она плавает: слова правильные, а смысла нет. Но она будет втихаря сидеть и разбираться, копаться, пытаться вобрать в себя что-то, понять, как бы трудно ей ни было. Но ей нелегко: шаг влево, шаг вправо — пустота. Картинка не собирается. Я не знаю, как ей помочь, да и с каждым разом хочется все меньше.

Стоит Дине и Рике где-то соприкоснуться по рабочим вопросам, как начинается: кто за что отвечал в этом месяце, кто что делал, из-за чего случилась проблема (а проблемы случаются постоянно). Напряжение нарастает. Ко мне приходит Дина и возмущается по поводу Рики, потом Рика жалуется на Дину.

— Там же вот это надо было сделать, а она не сделала! — негодует Дина. — Я ее просила, просила, а она тянет. Коды в отчете надо было поменять — она не сделала.

— Понимаешь, мне так непросто… Дина она такая иногда… агрессивная, — тяжело вздыхает Рика. — Все время требует, но слушать не хочет. Я пробую ей все объяснить, но она тут же перебивает, даже договорить не дает. Не знаю, как быть…

При этом они заперты в одном стеклянном аквариуме друг с другом. Выхода нет, и у каждой — стресс.

— Слушай, не перебивай ее, — говорю я Дине, — она многое не понимает и скрывает, но тут мы ничего поделать не сможем. Если человек не просит о помощи — ты не можешь эту помощь ему насильно всучить. Держи себя в руках!

— Не переживай, — как могу, утешаю я Рику, — Дина не агрессивная, у нее такая манера, она не хочет тебя задеть или обидеть. Просто она очень темпераментная.

Дина бесится, потому что на нее падает все, где накосячила Рика.

— Достали! Поручили бы нам — мы бы сразу правильно сделали, — говорит она.

— Сделали бы, но мы же не можем делать все за всех! Она вполне в состоянии разобраться сама, — говорю и сама себе не верю.

Я лукавлю. Не хватает мне на нее сил, вот и не могу ей сказать как есть. Не могу же я сказать в лицо: ты же ничего не понимаешь, что ты творишь?! Она находит, как ускользнуть, вывернуться, навести мороку. Кто знает, что еще она сделает: может, расплачется, а может, улыбнется шире, пока все чудища из ее бездны навострят уши и вдруг повернутся в мою сторону, оттуда, из самой глубины.

С Диной приходится постоянно вести беседы и переключать ее внимание, чтобы она не слишком топила себя. Я вижу, что она наступает на те же грабли, что и я. Мне хочется как-то предупредить ее, предостеречь от ошибок.

— Тебе нужно взять себя в руки, такой эмоциональностью ты сделаешь себе только хуже. Никто не будет воспринимать тебя серьезно. Будь хитрее! — советую я ей, но, даже произнося эти слова, чувствую себя глупо — то же самое неплохо бы посоветовать самой себе для начала.

— Я не могу не быть эмоциональной, когда я вижу откровенную чушь. Это я! Я такой человек. Это часть меня, понимаешь? — парирует она.

На встречах Дина с Рикой регулярно сталкиваются лбами. Дина со своим темпераментом заводится с пол-оборота. Краем глаза я наблюдаю, как англичане умудряются прийти в ужас, совершенно не меняясь в лице. Они смотрят на Дину, как на умалишенную. Как она может говорить прямым текстом о вещах, о которых надо говорить очень расплывчато, неконкретно, желательно подводя к тому, что «у нас все под контролем» и «хорошо поработали»? Эта прямолинейность вводит англичан в ступор.

Потом в дискуссию вступает Рика. Нежным, как ручеек, голосом она делает попытку что-то сказать, но Дина перебивает. Рика покорно умолкает, а потом снова делает попытку, и снова Дина перебивает. Ее английский скатывается до какого-то базового уровня. Кажется, в эти минуты ее понимаю только я. Никто и вникать-то не будет.

Наконец Рике удается вставить реплику. Она несет чушь с феноменальной уверенностью. И снова я знаю, что никто не будет вникать в детали — Марк, Стив, Тереза. Есть бешеная, совершенно невразумительная Дина и есть такая спокойная, понятная Рика, которая говорит на хорошем английском и корректно строит фразы. Гипнотизирует. Я вздыхаю. Дина уже заранее проиграла. Насколько сильно она проиграла, становится ясно только во время круглых столов — ежегодной аттестации сотрудников. Только тогда я понимаю масштаб абсурда и то, насколько я все-таки недооценила коммуникативные навыки Рики.

Дина смелее меня. Сама я не разберусь — то ли меня все бесит, то ли я пытаюсь как-то адаптироваться. Но и туда и сюда нельзя, нужно что-то выбрать.

* * *

Том откровенно сачкует.

В среду на нас падает очередной мини-проект. Нужно протестировать, как процесс будет работать, когда подключатся новые страны. Для них предстоит сделать тестовые отчеты. Нас снимают с основных дел, и мы должны помогать Ксавье. И конечно же, у Тома тут же образуется срочный отчет. Ему легко убедить остальных, что работа его сложная, не требует отлагательств и займет дня два, не меньше: никто и примерно не представляет, что именно он делает и сколько на это нужно времени. Терезе недосуг разбираться, и она самоустраняется. Ксавье занят своим проектом, и ему все равно, кто будет помогать — главное, чтобы сделали. Что думает Кейтлин, я не знаю. Марка, как всегда, нет. Том смотрит через стекла очков, лицо его ни на секунду не теряет выражения серьезности, а еще несколько месяцев назад у него почти случился нервный срыв, поэтому его лучше не беспокоить.

Не нужно ему столько времени. Я знаю. Откуда? Не могу объяснить. Просто вижу, как и многое другое — то, что Тереза и Марк предпочитают игнорировать. Например, что авралы и проблемы у Тома всегда случаются, когда на него пытаются навесить задачи, ему не интересные и не вдохновляющие его так же сильно, как копание в цифрах. «Кошмарные» проблемы можно решить в два счета, но Том нагнетает. Все бы ничего, но нечестно. Это злит меня больше всего. Почему другие должны просиживать допоздна, выполняя скучную, монотонную работу? Чем он лучше Рики, Дины, Паломы? Он увиливает, а им достается в разы больше дел. Девчонки тоже это видят. Они хмурятся и шепчутся между собой. Том невозмутимо хитрит. Атмосфера нагнетается. Я злюсь и не хочу это оставлять как есть.

— Том, ты должен тоже помочь всем и сделать часть файлов.

— Конечно, — соглашается он, — как только проверю системный отчет.

— Ты не можешь отказываться!

— Я не отказываюсь.

Во взгляде у него мелькает что-то дерзкое: ну, и что ты будешь делать? Я знаю, что он не собирается участвовать. Мне казалось, у нас хорошие отношения, но сейчас это выглядит как война.

Я пишу Терезе, Кейтлин, Ксавье. Мы не можем позволять Тому делать все, что ему вздумается, за счет других людей. Давайте прекратим это, давайте выступим вместе. Том должен участвовать наряду с другими. Тогда быстрее закончим!

Отправляю мейл. Ответа нет. Через некоторое время заглядываю в почту — ничего. Есть ответы на другие письма, но не на это.

Спустя часа три, ближе к концу дня, я получаю от Ксавье короткое сообщение: «Да, ты права, нужно обсудить».

И все.

Я понимаю: провал. Ничего не будет. Том может делать что хочет. Никому не нужна лишняя проблема. Легче оставить все как есть, чем пробовать вылепить что-то новое. Они просто забили.

* * *

На следующий день утром я сижу с Гюнтером в кафе на одиннадцатом этаже.

— Как у тебя дела? — спрашивает он.

И я ему рассказываю. Говорю, что невозможно сделать, чтобы люди работали, они отлынивают, придумывают оправдания, а от этого всем хуже, но повлиять никак не получается. Другим менеджерам не до этого, добавляю обтекаемо, умалчивая про Терезу — они с Гюнтером дружат.

— Знаешь, — говорит он, — когда я был совсем еще молодым и работал в Германии, во главе моего отдела стоял один пожилой партнер. Если он видел, что кто-то врал или увиливал, он никогда не кричал, не возмущался, даже виду не подавал. Он слегка сдвигал очки на нос, смотрел поверх них и уточнял у человека: «Извини, ты не мог бы помочь мне разобраться вот с этим моментом». И он задавал вопрос о том, что человек сказал. Тот охотно объяснял. Тогда он задавал новый уточняющий вопрос, и человек снова выкладывал информацию. И снова, и снова. Пока вдруг он не ловил человека на каком-то противоречии и не задавал свой последний вопрос, который и выводил того на чистую воду. Получалось, что человек сам все рассказал и никто его напрямую ни в чем не уличал.

Он смотрит на меня и пьет свой кофе.

— Какое-то офисное айкидо? — говорю я, а он усмехается и пожимает плечами, мол, он тут ни при чем — просто история.

На самом деле у Гюнтера свои проблемы. Он разводится с женой. Мы долго сидим в кафе и разговариваем за жизнь.

Когда я возвращаюсь на наш этаж, первый, кого я вижу — это Том.

Где-то прокололись разработчики, проверяя очередной отчет. Мы провели с ними такое множество тренингов и обучающих звонков, что спускать им с рук такой простой прокол я не собираюсь. Том неожиданно вступается за них. У них много работы, говорит. Так бывает, говорит, у нас все слишком сложно, мы не можем ожидать от них великолепных результатов, когда сами присылаем им кривые исходные данные. И теперь вот он должен посвятить все время разрешению этой проблемы и никак не может помочь отделу с проверкой файлов.

Он так яростно защищает разработчиков, что меня вдруг осеняет — это он где-то прокололся. Дал им неверные данные.

Что-то щелкает внутри. Я смотрю на него с сочувствием и говорю:

— Извини, ты не мог бы помочь мне разобраться с одним моментом…

Он кивает. Да, конечно. Он еще не понимает, что попался.

Я загоняю его в ловушку. Как змея кролика.

Когда до него доходит, что он в ловушке, уже поздно — я его уже проглотила. И тогда он понимает. И я понимаю, что он понял. А еще я понимаю, что это манипуляция в чистом виде. Скрытое, непрямое действие, на которое невозможно возразить, потому что его как будто и нет, оно не оставляет после себя следов. Даже если жертва манипуляции в сердцах что-то выскажет, покажет, что видит уловку, то манипулятор легко сделает невинный вид и заявит: «Ой! Да ты что, я совсем не это имел в виду!» Но спасибо, что ты мне все рассказал и сдал себя с потрохами.

Я улыбаюсь Тому. Он смотрит на меня своими кристальными глазами.

Вопрос исчерпан, мы расходимся. До конца дня он тихо меня ненавидит, но единственное, чем он может мне отплатить, — закрыться, не смотреть в мою сторону, не отвечать на письма и оказывать пассивное сопротивление во всем, прикрываясь разными предлогами.

Наконец у меня получилось. Я уясняю важную вещь. Я могу манипулировать. Это, оказывается, легко. И так это здесь и делается. Не надо ни на кого кричать, никого строить. Не надо пытаться дружить и устанавливать близкие контакты. Достаточно очень спокойно и вежливо попросить: «Извини, ты не мог бы помочь мне разобраться». В конце концов, это лучший способ управления, чем орать или агрессивно принуждать. Более гуманный, вроде бы…

* * *

Вечером этого дня я прихожу домой после работы, до ночи сижу в интернете и слушаю тихо журчащий джаз по радио. Больше я не могу вместить в себя ничего. Прячусь от Аруна, потому что общение с ним я тоже не могу вместить в себя.

За окном идет дождь. Я ем рис с креветками, приправленный кумином и горчичными зернами. Потом чай с мороженым. И крупную, с блестящим, словно глянцевым боком клубнику, купленную без скидок. Иногда я съедаю даже два мороженых, но сегодня ограничиваюсь одним. Я сижу в комнате на кровати. Больше в моей комнате негде сидеть. Места для стола нет, хотя я и сдвинула двуспальную кровать к стене. Обычно в английских съемных комнатах кровать ставится по центру, а вокруг нее остается небольшой проход. На картинках в интернете так смотрится привлекательно и эстетично — позволяет делать фотографии в красивых ракурсах, но менее функционально, чем если сдвинуть кровать к стене: тогда освобождается пространство и есть где развернуться. Почему-то никто не использует обычный вариант с раскладным диваном. Раскладные диваны не в чести у местных.

Однажды спросила об этом Тома. Он скривился:

— Неудобно же.

— Чего неудобного?

— Ну, диван. Он весь неровный, под матрасом пружины, механизм.

— И чего? Зато сразу столько места, а то ютитесь, как в кладовке.

Мы тогда переглянулись недоуменно и явно друг друга не поняли. Я-то сразу отодвинула кровать к стене.

Я вспоминаю прошедший день и хмурое лицо Тома. Управлять людьми иногда так сложно, что не хочется, но я должна: я же — менеджер, а Том пытался меня обмануть. Мне казалось, мы дружим, но я ошиблась. Дружба на работе — всего лишь условность. Сегодня я правильно поступила, но от этого мне не становится легче. Том — единственный, с кем установилась особая связь, словно негласное взаимопонимание, молчаливое сотрудничество, почти дружба и даже подобие симпатии. Но похоже, особую связь я себе придумала: я одна, и мне нужен такой человек — на моей стороне, надежный друг, кто-то, на кого я могла бы положиться. А Том не друг и не на моей стороне, просто подчиненный и вел себя соответственно, а остальные тонкости взаимоотношений — плод моих фантазии. Нет там ничего, а жаль. Перепутала стандартную английскую вежливость с интересом к себе.

Ставлю перед собой кроватный столик. На таких в романтических фильмах влюбленные подают друг другу «кофе в постель».

Кофе в постель я подаю себе сама.

Сейчас я сижу, забившись в угол, спиной к окну. Если выглянуть и посмотреть чуть по диагонали, то метрах в ста пятидесяти от меня — Темза. Я мечтаю, что, как потеплеет, буду выходить на балкон, сидеть за столиком и смотреть на нее, но сейчас зима — на балконе не посидишь, и только металлические стулья, которые отказалась заменить Эмма, покрываются ржавчиной от лондонской сырости. И Темза бежит.

Сегодня у меня наконец что-то получилось. Маленькая победа над Томом.

И никакого удовлетворения от нее.

* * *

Наступает воскресенье, и я иду бегать в парке Баттерси. Там рядом — одноименная теплоэлектростанция. Ее четыре круглые, чуть сужающиеся кверху белые трубы возвышаются по сторонам коричневого монолита, похожего то ли на мавзолей, то ли на саркофаг. Необъятных размеров, прочно утвердившаяся на своем месте, она — почти стимпанковский замок, плод фантазии футуристов, декорация к антиутопическому кино.

До парка добираться полчаса пешком по пыльной дороге мимо строек, индустриальных площадей, пустырей, из которых вдруг вырастают новые многоэтажные дома. Но я иду по другой стороне реки. Там узенькая дорожка ведет прямо вдоль парапета, отделяющего русло Темзы от стоящих вплотную на набережной домов. Людей почти нет. Скрытые от чужих глаз дома из красного кирпича окнами безмолвно глядят на реку и на тебя, проходящую мимо в кроссовках, легинсах и спортивной куртке. Дворики с аккуратными кустами, тихо шелестящими маленькими деревьями и в художественном беспорядке высаженными цветами. Здесь бы жить. Квартиры тут дорогие. Я все время прохожу одну такую, с окнами во всю стену, пол которой находится на уровне моих глаз. Она пустует, но можно заглянуть через жалюзи в светлые комнаты с белым ковролином.

Тайная тропа заканчивается, и выныриваешь на широкую набережную, по которой спешат люди, ездят велосипеды. Шумят проезжающие машины. До моста Челси, ведущего к парку, остается всего ничего.

Там на лавочке живет бездомная негритянка. Пространство вокруг заставлено тюками с ее вещами, а сама она спит на этих тюках, в любую погоду кутаясь в длинное черное стеганное пальто с капю-шоном. Когда она не спит, то кормит чаек: они собираются на парапете, поворачивают к ней свои острые клювы и время от времени нетерпеливо срываются в воздух, кружатся над водой и покрикивают. Люди приносят ей кофе из ближайших кофеен. Иногда она подолгу беседует с кем-то из них. Похоже, многие ее знают.

В парке я бегу по дорожке, которая идет через весь парк, то тропинкой, то асфальтированной мостовой. Один круг. Второй. В третий раз пробегаю мимо Пагоды мира. Она сооружена во имя мира во всем мире, чтобы люди перестали враждовать.

Трепещет листва, легкий ветер обдувает лицо, солнце и крики птиц заполняют мысли. Я почти не думаю о работе.

— Ксения!

Я поворачиваюсь на голос. У парапета стоит Лешек. Я только что пробежала мимо него, не заметив. Он здоровается, улыбаясь.

— Я почувствовал себя немного неловко, когда стал кричать тебе.

— Привет! Почему?

— Ты, наверное, даже не знаешь меня.

— Как не знаю? — смеюсь я. — Мы же работаем вместе!

— Это да, но у нас нет никаких совместных задач, к тому же я — просто ассистент. С чего бы я стал вдруг кричать тебе? Я даже знакомых не всегда окрикиваю, когда случайно вижу на улице.

Странный все же он, этот Лешек, хотя улыбка у него добрая, открытая. В офисе я его почти не вижу, только изредка замечаю голову, торчащую из-за перегородки — он очень высокий. Вроде бы старше меня. Хотя в волосах уже пробивается седина, выглядит он очень молодо. Это из-за взгляда, наверное, и улыбки. В его глазах что-то есть такое… я даже не могу точно объяснить, что именно. Какой-то особый вид света. Здесь мне еще такое не попадалось. Я не знаю, сколько ему лет. Кажется, мы до этой встречи с ним ни разу не разговаривали.

— Я тебя не отвлекаю? — словно пугается он, — а то ты бегаешь, а я тут со своими криками…

— Нет, а ты что — гуляешь? Живешь здесь где-то рядом?

— Я живу далеко, на севере города, а сюда приехал в первый раз. Надо, думаю, выбраться посмотреть на парк Баттерси, а то что я все сижу в одном районе и передвигаюсь от работы до дома. Очень красивый парк. Столько птиц!

Мне вдруг удивительно, что он говорит про птиц. Их здесь и правда много.

Круглые шарики-малиновки внимательно поглядывают из вечнозеленых кустов. Чайки усаживаются в ряд на парапет, максимально округляются и провожают прохожих многозначительными взглядами. Дрозды снуют по кустам. Такие же черные и очень крупные вороны восседают, как хозяева территории.

Внизу у Темзы во время отлива вперемешку с чайками всех мастей трутся длинношеие гуси, пестрые утки. А еще здесь можно наткнуться на одинокую цаплю, задумчиво стоящую в воде на длинных ногах, как балерина.

Я выкладываю это все Лешеку и удивляюсь себе и легкой абсурдности происходящего. Он прав, мы на одном проекте, но по работе совершенно не пересекаемся, я и не разговаривала с ним в офисе ни разу. Разве только здоровалась. И уж точно не вела никаких задушевных бесед и не выкладывала ничего личного, нерабочего. «Может, это как-то неправильно с точки зрения субординации», — мелькает мысль, но я забиваю на нее. Лешек как будто совсем не удивлен моей болтливости. Будь на его месте англичанин, он бы, пожалуй, испытал неловкость, поспешил бы перевести разговор на другую тему. Хотя будь на его месте англичанин, он бы меня даже не окликнул…

— Если не спешишь, не хочешь посидеть, может, на том холме? Я вот тут присматривался к нему. Сегодня так тепло, совсем по-весеннему.

Я киваю, и мы усаживаемся на холме около Пагоды. Перед нами за оградой спешит Темза. На другом берегу утопает в зелени престижный район Челси. Ворон в кустах долго и пристально смотрит на нас, а потом срывается и улетает, каркнув что-то вслед.

— Ты же не из Лондона? — спрашиваю я. — Давно тут?

— Я из Польши, из Люблина, но в Лондоне уже почти семь лет.

— Давно… Обратно не тянет?

— Иногда, но мне здесь нравится. Люблин — маленький город. Он приятный, но там ничего не происходит. Я бы съездил туда в отпуск на недельку. А больше и не надо. Но я не так давно устроился сюда на работу, так что отпуск у меня будет не скоро, да и не знаю, поеду ли я куда-нибудь. Будет зависеть от финансов.

— Как в офисе? Все в порядке у тебя?

— О да! Что может быть не в порядке? — Он улыбается. — Работа есть, и я счастлив. А тебе как?

— Мне кажется, у нас довольно напряженная работа.

— В офисе ты очень серьезная, — кивает он, — поэтому я и боялся окликать тебя.

— Но окликнул же! — улыбаюсь я в ответ.

— У тебя сейчас было совсем другое выражение лица.

— Какое?

— Такое спокойное. Я бы даже сказал, беспечное. Как у человека, у которого все хорошо.

— Странно даже. Сама я себе меньше всего напоминаю человека, у которого все хорошо.

— Разве?

— Работы очень много, я даже не успеваю отдохнуть за выходные.

— Работы много, да…

— И еще какое-то напряжение в офисе постоянно…

— Напряжение… Ты уже второй раз это говоришь, но что не так? Мне кажется, обычная офисная работа. Всегда так.

Я смущаюсь. Он словно прав, а я преувеличиваю масштабы бедствия. Сейчас, сидя на холме, под лучами теплого и совсем не февральского солнца, болтая с Лешеком, я не могу понять, почему я так накручена всю неделю. Почему обычная офисная работа кажется мне чем-то непреодолимым, невыносимым. Может, из-за Тома? Я вдруг начинаю высказывать Лешеку все: и про Терезу, и про странную атмосферу безразличия вперемешку с показным радушием и воодушевлением, про то, что мне сложно в Лондоне, и хотя у меня замечательный сосед, я еле переношу его, потом про тревогу, про Москву, про то, как мы поругались с Томом.

Он ничего не отвечает, и мы не смотрим друг на друга, а наблюдаем за проплывающей мимо нас баржей. Я как будто говорю в воздух, и он как будто совсем ни при чем тут, но я знаю, что он слушает меня и слышит каждое мое слово. Я почти физически ощущаю его внимание. И снова меня охватывает волна страха. Зачем ты рассказываешь так много малознакомому человеку, еще и подчиненному? Он кажется тебе милым и дружелюбным? Все вокруг кажутся милыми и дружелюбными — Тереза, Рика, Ксавье. И что? Разве кому-то из них можно сказать хоть что-то искренне? Вот уж точно не лучшая мысль. Так зачем ты вываливаешь все ему? Да может, он такой же, как они? Откуда ты знаешь?

Я не знаю. Ничего не знаю, но продолжаю говорить. И сначала я говорю сквозь страх, а потом — потому что мне уже нечего терять. Я и так поделилась уже слишком многим. Пути назад нет. Я у него в руках. Мне больше не страшно. Наоборот, я словно чувствую прилив сил. Я даже не понимаю почему, пока он не начинает говорить.

— Просто они жадные до внимания и любят поболтать. Ксавье, Тереза… — медленно говорит он и не сразу продолжает: — Я иногда не понимаю, как можно столько разговаривать, как Марк, но его слушать очень забавно. Главное, что тебя ни о чем не спрашивают. А так — пусть болтают.

— Но Тереза все время создает какие-то препятствия на пути, как будто добавляет сложности в уже имеющиеся сложности, а у нас и так хватает сумбура и хаоса. Главный вопрос, на который я до сих пор не могу себе ответить: она специально или просто дура?

— Ее все устраивает, — пожимает плечами Лешек, — иногда это их выбор — быть такими, и вполне осознанная жизненная позиция.

— Ты думаешь, что она из таких?

— Не знаю. Может, из таких, а может, и нет.

— Но ты понимаешь, что от этого зависит суть происходящего?

— От чего? — не понимает он.

— Специально она или нет.

— Но какая тебе, по большому счету, разница? — Он удивлен.

— Ну как же, — теперь я не понимаю его, — в зависимости от ответа на вопрос о ее истинных намерениях складываются два диаметрально противоположных восприятия человека!

— И что?

— И ты относишься к ним по-разному! Одно дело человек не понимает, просто не догоняет чего-то, а другое — когда он специально вредит и издевается! Назло.

— Не знаю, мне кажется, очень сложно все время следить за тем, что там у других, правы они или нет, назло или не назло. У меня бы не хватило терпения. Но я вообще ленив, — он поворачивается ко мне и подмигивает, — только не говори никому на работе!

Мы долго сидим там, на холме. Забываем про Терезу, и Ксавье, и Марка, и работу. Я рассказываю Лешеку про то, как перебралась в Англию, и про сумасшедшую японку, в комнату которой я чуть не въехала. А он — как уехал из Польши и попал в волну «польских водопроводчиков». Он никогда не был водопроводчиком, но вдруг словно стал им в глазах всех государственных органов, лендлордов и случайных людей. Потом он женился. «Моя жена была русская, кстати», — говорит он. Потом развелся. Но это другая история. Может, как-нибудь в следующий раз…

Когда мы прощаемся, у меня чувство, как будто я знаю его уже много лет, будто мы дружили еще в школе или в университете и давно не виделись. Просто надо было обменяться всем, что произошло за эти годы.

Возвращаясь, я снова иду мимо бездомной негритянки. Она вдруг поднимает глаза и смотрит в упор на меня. Где-то над головой в этот момент пролетает кто-то маленький, а потом усаживается на дерево рядом с заправкой и начинает чирикать. Я отворачиваюсь от ее взгляда и всматриваюсь наверх. Никак не могу разглядеть за листвой в отблесках солнца, кто это. Обхожу дерево с другой стороны. Кто-то прыгает с ветки на ветку, а потом, вцепившись коготками, повисает, качаясь вниз головой. Синица. Пищит, не улетает никуда. Я не видела синиц с первых дней в Лондоне. В одном журнале прочитала, что местных синиц охватила эпидемия какой-то птичьей болезни. И вот снова они. По-моему, это хороший знак.

…Дома меня ждет еле теплый душ. Барахлит котел. Надо, наверное, написать Эмме — пусть пришлет техников. Но я же знаю, что это бессмысленно.

Несколько часов другой жизни, спокойной и беззаботной, как будто выхваченной из совершенно иной истории. И Лешек. Он тоже словно из другого мира. Будто он знает что-то, чего не знаю я.

Потом я засыпаю и просыпаюсь снова в моей странной рутине.

* * *

Душ я принимаю вечером, Арун — утром. Существует закономерность, что если я слишком припозднюсь с душем, то с утра у него не будет горячей воды. Поэтому я стараюсь управиться до полуночи. Мы также научились обманывать таймер. По заложенной в нем программе, которую никто не смог изменить, он включается где-то в десять утра, когда мы уходим на работу, и нагревает воду. В это время выгодные тарифы на электричество, но толку никакого: ни мне, ни Аруну не нужна горячая вода днем.

Поэтому, приняв вечерний душ, я перевожу таймер с реального времени на несколько часов вперед, так чтобы в шесть утра бездушный агрегат решил, что уже десять часов и дешевый тариф, и начал нагревать воду — точно к пробуждению Аруна.

Утром в понедельник трюк не срабатывает. Я лежу в кровати и мечтаю прогулять работу — не появляться в нашем коричневом здании, не видеть никого и не слышать, но знаю, что всего лишь пропущу завтрак и опоздаю. Дело не в чувстве ответственности, просто в прогулах нет смысла. Прогуляю сегодня — завтра все равно идти. Всего лишь маленькая отсрочка, которая не решает главную проблему. Поэтому я просто лежу, пригревшись под одеялом, и наслаждаюсь несколькими ленивыми минутами.

Слышу, как Арун ходит по квартире, как шумит его душ — сначала надо согнать холодную воду, после чего идет нагретая. Но в этот раз, похоже, нет. Он все ходит туда-сюда. Лежа в кровати, я чувствую, как он злится. Не знаю, как я это определяю — может, по торопливости шагов, может, по тому, как громко он топает пятками, может, по его охам-вздохам, а возможно, просто воздух сгущается и поляризуется и я кожей воспринимаю эту полярность.

Вода все льется. В очередной раз шаги направляются из кухни в сторону льющейся воды, и вдруг раздается вопль. Почти звериный полурык-полустон, в котором смешались отчаяние и ярость. Удар по стене. «Фак! Фак! Фак!» — придушенно-яростно кричит сосед. Бег в кухню. Крики, ругань. «Чертова вода! Черт! Черт!»

Я замираю в тепле под одеялом и только слушаю. За дверью беснуется сосед. Этот добродушный Арун с вечной улыбкой на лице, изредка сменяющейся трагичной миной, когда он намекает не некие тяжелые обстоятельства своей жизни, сейчас бегает по квартире, бьет по стенам и орет, ругаясь на всех и вся: на воду, на лендлордов, на управляющую компанию, на меня, на Англию, на весь свет.

Мне страшно, и я не подаю никаких признаков жизни из-под одеяла, даже не делаю попыток выйти или что-то спросить у человека, пока он изрыгает долго скрываемое бешенство.

Наконец он быстро собирается и, хлопнув входной дверью, уходит. Я нехотя встаю с кровати.

Опаздываю на работу минут на сорок. Марк сегодня в офисе, что случается нечасто. Он не смотрит на меня, но я знаю, что он отметил мое опоздание, зафиксировал в своем ментальном списочке крупной галочкой.

— А что там у нас с шаблонами клиентских писем? — спрашивает Тереза.

— А что с ними? — не понимаю я.

— Когда ты принесешь мне их на проверку?

— Ты же их проверяла — мы уже три месяца ими пользуемся.

— Я не проверяла.

Я смотрю на нее, не веря. Раза три мы обсуждали эти письма. Вижу ее профиль в двух метрах от себя. Она выпрямилась и пристально изучает что-то в мониторе, стучит по клавиатуре. Как ни в чем не бывало, словно меня тут нет или словно в ее вопросе нет ничего странного. Я вдруг понимаю: она делает это специально. Она точно издевается. Сидит тут с непрошибаемым видом и наслаждается тем, как я каждый раз теряюсь от ее странных запросов и абсурдных заявлений, дергаюсь и раздражаюсь.

…Вечером Арун тише воды, ниже травы. Я не вспоминаю про утро. Он говорит, что ему пришлось умываться ледяной водой — она не успела нагреться с вечера, несмотря на хитрость с таймером. Голос его ровный и невыразительный, словно утренний всплеск вытянул из него все силы и эмоции. Он совершенно покорен судьбе. Мы сидим с ним в гостиной — нечастый случай совместного ужина — и к десерту решаем подавать заявление о расторжении контракта.

Эмма — наш злой гений — совсем не удивлена, отвечает только: «Ок, спасибо за информацию». Я начинаю подозревать, что они специально подвели нас к этому шагу. Фактически вынудили съехать. Зачем? Ну как же: мы выбили из них большую скидку, а потом еще начали предъявлять требования. С другой стороны, они стрясли с нас двести фунтов комиссии, включая проверку рекомендаций, плюс взяли за инвентаризацию перед въездом. Сейчас спрос повыше, им не составит труда сдать квартиру подороже, к тому же они снова снимут с нас двести фунтов за выписку и еще двести фунтов с новых арендаторов. Все просчитано, и они никогда не в накладе, особенно с двумя наивными и мало понимающими местные особенности иностранцами.

* * *

Эдна подходит к нашему отсеку.

— Пойдемте проводим Ранд!

Я не знаю, кто такой Ранд и куда мы его провожаем.

Ранд оказывается пакистанской девушкой, всегда завернутой в мусульманский платок, со всех сторон надежно укутывающий голову. Платки у нее очень красивые — яркие, разноцветные. Мы всегда здороваемся. Она занимается внедрением проекта под руководством Ксавье. Я с ней совсем не соприкасаюсь, но при этом она из тех немногих людей, что искренне улыбаются мне при встрече, и она уволилась.

Весь отдел сбивается вокруг нее, как волки у добычи — медленно подтягиваются все новые и новые коллеги, образуя полукруг. Обычная практика, когда нужно кого-то поздравить или с кем-то попрощаться.

Она говорит долго, улыбается нам: как было сложно, как приходилось работать допоздна, валясь с ног, как напряжение не отпускало неделями, как ей было непросто, как все же были вокруг люди, которые ее поддержали, и она им благодарна.

— Я всегда старалась хорошо делать мою работу. В особо сложные моменты я знала, что единственное, что должна, — сохранить свою душу.

Сохранить свою душу. Я вздрагиваю. Мелкий секундный озноб по всему телу. Оглядываюсь на Стива, который стоит тут же с непроницаемым лицом. Он услышал ее слова про душу? Что он вообще думает про это? Я с уважением смотрю на маленькую улыбчивую Ранд: ведь для такого нужно определенное бесстрашие — сказать им в лицо, что на самом дело происходит.

И тут я понимаю, что ничему я не научилась с Томом. Быстро же я позабыла, что обещала себе, возвращаясь из Израиля. А если бы не Ранд — вспомнила бы?

* * *

Приходит время готовить новые отчеты.

Я просыпаюсь рано. Котел наверняка еще не нагрел воду. Надо бежать в офис, потому что в восемь утра у нас телефонные переговоры со странной женщиной Ракель из клиентского офиса в Сингапуре. Чем она странна? Собственно, ничем. Она — одна из немногих, кто мне нравится, потому что отказывается безропотно починяться указаниям центрального офиса. Именно от нее пришло письмо еще в декабре, где она отказалась от бесконечных встреч, в которые хотели втянуть ее команду.

Встречи — как паутина. Попался в нее, и бьешься мухой: не улететь, ничего не сделать. Они плотно держат тебя, пока реальные действия подменяются разговорами о них. Тем временем время течет и течет. И утекает. Главное — лицо посерьезнее.

А Ракель отказалась в этом участвовать и всех послала. «Нет у нас времени на ваши встречи, и точка», — примерно что-то такое она пишет. Ее сообщение звучит резко, как выстрел. Она отправляет его Итону и нам, копируя всех, кого только возможно. «Ну что, у нее прямо получаса нет?» — такая тема обсуждается во время очередной телефонной конференции, которую она пропустила. Наши недовольно кривятся и поводят плечами. Но ничего не выходит. Она сделала нас. Конечно, ей приходится все равно общаться с нами, слать отчеты, обрабатывать ведомости, но она вычеркнула нас из списка особо важных персон, лишила значимости, включая центральную команду компании, зато сохранила себя и своих людей от этого вируса, который косит остальных. Теперь она сама выбирает, когда будет говорить с нами. Если будет. Пока Марк недовольно морщится, а Тереза округляет глаза, я втайне знаю, что Ракель — мой кумир и путевая звезда в царстве офисного абсурда и бессмыслицы. Будь как Ракель.

Сегодня я вовремя. Поднимаюсь на наш этаж и не успеваю завернуть за угол, как слышу Терезин раскатистый смех. Он словно отражается от стен и потолка, атакует тебя со всех сторон. С добрым утром. Хорошенькое начало понедельника.

Вместо «здравствуйте» Тереза с порога сообщает мне, что разослала статью «Что вы знаете о чехах» и мне надо обязательно с ней ознакомиться.

Пунктом девятым в статье значится, что чехи терпеть не могут, когда их принимают за русских.

Все внимательно поглядывают то на меня, то на нее. Наверное, интересно наблюдать, как мы пикируемся. Это как театр. Драма. Она особенно хороша, пока ты зритель, сидишь себе в стороне и наблюдаешь. Тебя не трогают, и это уже повод порадоваться и выдохнуть.

Я решаю, что не буду ничего говорить — не дождется она. Открываю почту, и туда сразу падают два сообщения. Оба от нее, а она вон — слева сидит, в двух шагах.

— Ты видела, я прислала ссылку? — спрашивает она, и офис замирает — вот-вот, сейчас.

— Видела…

— Теперь ты знаешь, что чехи не любят, когда их принимают за русских. Мы никогда не забудем шестьдесят восьмой год![4]

И что мне с этим делать? Я должна как-то ответить за события прошлого? Пока я думаю, что сказать, она уже переключилась:

— Кстати, в февральских отчетах все неправильно, — и поскольку на лице моем, видимо, отражается все, что я думаю по этому поводу, тут же добавляет: — Но здесь нет нашей вины. Просто Итон забыл сообщить нам часть данных, и мы их не учли.

Я, уже готовая к обороне или атаке, выдыхаю:

— Мы ни при чем, получается?

— Нет, но обвинят нас, так что надо продумать, как избежать таких ситуаций в будущем.

— Так пусть сообщают полные данные.

— Не так просто, это политический вопрос, Ксения…

Снова «политический вопрос» — лучшая мантра, когда все идет кверху дном, никто не знает, что делать, или необходимо осуществить что-нибудь бредовое.

Новости ввергают в уныние и одновременно злят. Наш файл, тот самый, над которым мы так долго бились впятером и нашли ошибку, так вот, этот файл все равно оказался неправильным. И мы тут даже ни при чем. Теперь уже слишком поздно что-то менять. Дело сделано. У нас процесс. Сроки вышли. Итон недоволен. Таких примеров будет еще миллион. Это не последний случай. Невольно задаешься вопросом: а нужен ли вообще этот процесс, который ведем и контролируем мы, внешняя организация? Он вообще управляем? Я сомневаюсь.

Зато Ксавье знает все.

— Проблема из-за клиента, конечно, но мы не можем им об этом сказать. Придумать, что делать с ежемесячными отчетами, придется вам.

Умелой рукой он перекидывает вопросы на меня.

— Кстати, Итон приезжает в конце недели — можешь с ним лично обсудить, — добавляет он, как мне кажется, слегка насмешливо.

Итон приезжает? Неожиданно мне кажется странным, что это реальный человек. На протяжении месяцев Итон — это голос из динамика в переговорной. Как он вообще может приехать куда-то?

Потом я замечаю, что в офисе снова появляется Марк, к нам чаще заходит Стив, и вдруг все шорохи и шепот фокусируется вокруг приезда Итона.

— Возможно, вечером мы вместе пойдем куда-то с ним. В четверг, скорее всего. Будь готова, — говорит мне Тереза.

— Это обязательно? Я тоже должна идти?

И она смотрит с таким лицом, что я понимаю — сморозила глупость. Не просто обязательно, а должна быть польщена, что меня включают в такое событие. Идут только менеджеры, никого из ассистентов не берут.

До его приезда еще три дня, и мне надо делать отчеты. Я погружаюсь в них с Рикой и Томом.

* * *

Сегодня я пойду на йогу. Я так решила. Надо позаботиться о себе хотя бы так. Начинать с мелочей.

Чтобы успеть на йогу, мне нужно уйти из офиса сразу после окончания рабочего дня, в пять вечера. К этому времени я планирую доделать отчет и выслать его Итону. Перед отправкой его должны посмотреть Тереза, Ксавье и Кейтлин, не нужно ли еще что добавить. Но добавлять там нечего — все сто раз согласовано. От них требуется просто отмашка.

Только побыстрее, друзья, пишу я им, давайте обсудим до пяти — мне сегодня нужно уйти пораньше. Подумав, стираю «нужно уйти пораньше», пишу «нужно уйти вовремя».

Сначала нет реакции. Чуть позже пишет Кейтлин. Она сегодня работает из дома. Она живет в Брайтоне, до работы ей добираться где-то час-полтора. Один раз в неделю она остается дома и работает оттуда. Марку не нравится, когда из дома работают по понедельникам и пятницам. Он не озвучивает этого, но считает, что так человек увеличивает себе выходные, поэтому Кейтлин работает из дома в четверг.

Вообще, мы с Кейтлин совершенно разные. У нас — ничего общего, никаких общих тем. Обычно я не знаю, о чем с ней говорить, а она — со мной. Мы пересекаемся только по рабочим вопросам. Ей около сорока, она живет в Брайтоне и в свободное время занимается фотографией. Ее главная фишка — странные сочетания в одежде. То, что она носит — никогда не модно и не актуально, но неизменно стильно и даже эксцентрично. Желтые колготки, юбки в мелкий цветочек, сочетания пастельных тонов и броской необычной бижутерии. Ее сыну восемь лет, и он явно вырастет не задолбанным родителями ребенком, потому что она его воспитывает не так, как стандартные родители. По рассказам, когда она была помоложе, то моталась с какими-то музыкальными группами в турне, работала музыкальной журналисткой. Она отличается от всех в нашем офисе, но при этом очень хорошо адаптировалась. Она делает работу так, как здесь необходимо, максимально используя выгоды работы и обходя острые углы. В прошлом году она была в другом отделе, который затем реорганизовали. Сократили почти всех сотрудников, а ее оставили. Я не знаю, нравится ей здесь или нет, что она на самом деле думает о Терезе, Марке, Ксавье, обо мне, но у нее маленький сын, и она каждый день ездит на эту работу из Брайтона — полтора часа в одну сторону с одной пересадкой, да и то если нет задержек в расписании поездов.

Сама она говорит мало, и больше на рабочие темы. Почти никогда не скажет ничего лишнего, но все же из-за ее пуленепробиваемой манеры ассистенты держатся от нее подальше. Возможно, из-за того, что между нами совершенно нет дружеских отношений, с ней очень легко работать.

Я знаю, что она считает, что я несправедлива к Рике, поэтому я рада, когда она начинает работать с ней в паре. Пусть сама увидит, что я ничего не придумываю. Нет никакой возможности доказать коллегам, что как бы мила ни была Рика — а она может быть очень милой, — работать с ней невозможно. Ей почему-то благоволит Дейв (возможно, потому, что она плачет на встречах с ним и смотрит на него с мукой в огромных глазах, обрамленных густыми ресницами). Дейв — еще один наш старший менеджер, кроме Терезы. На проекте он занимается налоговыми вопросами, и у меня с ним нет общих дел. Он только с Рикой работает. Вот он и заступается за нее на встречах старших менеджеров, где меня нет.

В остальном, когда случаются форс-мажоры, мы с Кейтлин, не сговариваясь, решаем все быстро и четко. В общем, я бы с ней работала — у нас нормально получается.

Удивляет одно, что на фоне нашего почти идеального сотрудничества время от времени она выкидывает необъяснимые для меня выкрутасы. Возможно, в отместку за мою излишнюю расслабленность и непринужденность в общении с ней. Когда случается косяк и нужно писать объяснительную для клиента, она смотрит на меня и говорит:

— Ну что, кто будет писать Итону?

— Мне все равно. Буду честной, я совершенно не хочу, но если надо, то готова письмо взять на себя, — говорю я, может, излишне прямолинейно, впрочем, абсолютно добродушно. Я даже не пытаюсь спихнуть эту задачу на нее: как будет, так и будет, я готова написать.

— Ладно, напишу, — говорит она.

— Окей.

Вообще, резонно. Все же ей проще хорошо сформулировать мутную объяснительную — английский, как ни крути, ее родной язык, да и с Итоном у нее хорошие отношения, не говоря уже о том, что они соотечественники — проще усыпить его недовольство при неформальном общении. К тому же Марк больше доверяет Кейтлин, которая ведет себя куда более сдержанно, чем я, а меня вообще не хочет лишний раз выпускать к клиенту. Я бы сказала, что это из-за моих плохих отношений с Терезой, которые я не скрываю, но на самом деле так было с самого первого дня, когда они с Ксавье взяли меня на переговоры с Итоном. Мы тогда еще не были знакомы, а они даже толком не представили меня, заметив вскользь в середине разговора, что, ах, тут еще, между прочим, одна наша новая сотрудница. Итон тогда смутился — половину разговора он сыпал разными скабрезными шутками, не зная о моем присутствии. С той поры оно как-то и не заладилось.

Дистанционно она сообщает мне, что нужно поправить текст в третей колонке: мы не хотим вдаваться в излишние детали, а в ячейке А3, наоборот, нужно поподробнее, и в пятой колонке у меня везде опечатка — не «налогом не обладается», а «налогом не облагается». Спасибо, отлично, говорю я, исправляю. Еще вопросы, комментарии? В ответ — молчание. Нет? Ну и отлично.

На часах — пять. Я готова отправить отчет, когда мне снова пишет Кейтлин. Начинается непонятный разговор: а вот что это тут, а там, ты дату не указала, и вон то у нас не готово. Раз, говорю, у вас не готово, давай я отправлю, потом вдогонку дошлешь, а только мне надо идти — я же предупредила. Нет, говорит она, если уж отправлять, то сразу без неточностей, давай я сама отправлю. Вообще я согласна: лучше выверить и тогда отправить, а не по частям, но сегодня мне все равно. Я иду на йогу, и мне пора.

Хотя нет.

Не пора.

Конечно, я могу пропустить эту йогу. Я ни разу еще там не была. Могу пойти в другой день, а сейчас остаться и доделать отчет. Ничего важного.

На самом деле очень важно.

Принципиально.

Критично.

Кто кого: я — контору или контора — меня. Она всегда побеждала. Заполняла собой мое пространство, подчиняла себе мою жизнь. Сначала контора, а потом и остальное — друзья, семья, увлечения, личные потребности и я сама. Интересно получалось, что определяющей, главенствующей ролью моей жизни становилась я как сотрудница конторы. Сначала я — работник, а потом я — все остальное. Вне этой роли я существовала словно по остаточному принципу. В лучшем случае — только в выходные или во время отпуска.

Но сейчас я собираюсь выстроить границы иначе. Ни я сама, ни моя жизнь не определяются через эту работу. Она не будет диктовать, как жить, и навязывать свои приоритеты, а моим коллегам придется считаться с моим временем и относиться к нему с уважением, а не распоряжаться им, как своим собственным, будто я рабыня. Контора имеет неоспоримое право на мое время с девяти до пяти, а все, что сверх, — только если будет проявлять уважение и идти мне навстречу. Если другим все равно, они расхлябаны, готовы сидеть до полуночи или в выходные, не могут организовать свое время, то это не моя проблема.

Во мне тонны ярости. Против Кейтлин, Терезы, Стива, правил, которые они пытаются навязать, притворной важности… Ну уж нет!

На секунду мелькает мысль: да с кем я сражаюсь, при чем тут они, здесь что-то другое. И смутная досада, что я упускаю главное. Все иначе. Но что? Знаю только, что должна отстоять себя, не участвовать в их играх, и поэтому я иду на эту гребаную йогу, как в атаку. Пересылаю Кейтлин готовый черновик и сваливаю.

Вот она набережная. Биг-Бен косится на меня и молчит — что он думает обо всем этом? Темза бушует, и снова начинается дождь, а ветер порывами бросает его мне в лицо. Я упрямо и зло иду насквозь, наперекор погоде, людям, времени. Когда понимаю, что все-таки вырвалась — на злости своей, на ярости, на возмущении, — успокаиваюсь. Поглядываю по сторонам. Люди спешат, направляя зонтики против ветра, а он дерет, выворачивает их. Подумаешь, ушла с работы вовремя (да и то в итоге на тридцать минут позже). Такая мелочь для кого-то, а ты чувствуешь, что только что отвоевала частичку себя. Только одну, крохотную, а надо отвоевывать больше, нельзя останавливаться, нельзя успокаиваться, нельзя сдаваться.

Но тут же меня захлестывает волна малодушия.

Укол совести: как же так? Надо, наверное, было досидеть до вечера, пропустить йогу, но доделать письмо. Это же была моя обязанность, а получается, что я подвела остальных, скинула мое дело на Кейтлин. Впрочем, доделывать там почти нечего — только файл прикрепить, за который сама Кейтлин и отвечает — она его делает. Но все же письмо должна была отправить я…

И я снова злюсь. Вечно контора всех ловит на гипертрофированное чувство ответственности. «Надо!» Самой ей плевать на то, что надо тебе. И всегда она плевала на йогу твою, плевала на то, что ты попросила обсудить все до пяти, плевала на твои выходные и прочие ТВОИ дела. И она не успокаивается: чем больше ты ей позволяешь, тем сильнее пренебрегает она твоими интересами в свою пользу. Вот хоть ты тресни. Косо на тебя посмотреть — это пожалуйста. Недовольство высказать — легко. Только уважения она не знает.

Я вспоминаю тренинг первого дня и Стива с его словами о том, что «наша ценность — баланс личных интересов и работы, мы создаем благоприятную рабочую среду». Да идите вы к черту! Создают они благоприятную среду. Разве только на словах. И не надо попрекать меня деньгами — я же работаю: хожу на ваши гребаные встречи, делаю то, что вам нужно. Но нужно больше, больше, отдай все время, всю себя, и душу тоже отдай.

Ненасытная тварь.

Только за все это вкалывание, за «надо» не получаешь даже нормального человеческого спасибо или уважения. Поэтому «да» — с девяти до пяти и в авральные дни, а во все остальные — «может быть», а вообще — идите-ка вы на…

* * *

— У нас все дни авральные, мы запустили проект! — говорит мне Марк.

Меня тошнит от этого. Сегодняшний день у нас авральный, потому что было четыре встречи по часу, на которых почти все время говорили Марк, Тереза и Ксавье. Из этих встреч — лишь одна клиентская, все остальные — внутренние. Распределены они в течение дня так, что между ними получасовые и часовые промежутки. В одно из часовых окон Тереза срочно требует создать описание процесса, которым мы сейчас занимались.

Тереза, черт, у нас дедлайн, можно мы описание процесса сделаем завтра-послезавтра, на следующей неделе? Нет, нужно сейчас. Хорошо. Естественно, потом она забывает о нем на месяц. Зато всю срочную работу приходится делать вечером, впопыхах. Да, у нас аврал. Полностью рукотворный и необязательный.

В нашем мини-мире такое происходит постоянно. Тебе что-то поручают, но точно не говорят, что именно и в какие сроки. Иногда то же задание поручают кому-нибудь еще. Бывает, задание заведомо невыполнимо, или невыполнимо в поставленные сроки, или настолько абсурдно, что непонятно, зачем его делать, но от тебя требуют бросить на него все внимание и силы. Или оно давно уже потеряло актуальность, но тебе забыли сказать, и ты узнаешь об этом только потому, что пришел уточнить относящийся к нему вопрос. Или нужно сделать что-то несрочное, ты откладываешь на потом, но стоит тебе его отложить, как с тебя начинают тут же с особым рвением требовать результатов. Отдельная ситуация, когда после выполнения задания меняют правила. Нужно было делать не вот это, а то. Нет, конечно, молодец, что сделала, очень хорошая работа, но все не так, не то и не нужно. Если же тебе все-таки удается попасть в точку и сделать все, что нужно, вовремя и быстро, то столкнешься с новым поворотом. Уже все сделала? Так быстро? Наверное, у тебя мало работы. Вот тебе еще. И еще. И еще. Чтобы больше не расслаблялась…

«Спасибо! Хорошо поработали! Мы сделали это!» Обычно в конце такого дня пишет кто-то из старшего менеджмента. Как сказал итальянец из нашей группы в лоб на общей встрече: «Спасибо — конечно, хорошо, но ваше спасибо мои счета не оплатит и с семьей вечером не посидит». Все англичане разом словно подавились и ничего не ответили. Я чуть не рассмеялась.

Раньше я пыталась найти формулу, когда будут и волки сыты, и овцы целы, но для этого нужно, чтобы кто-то шел тебе навстречу хоть в чем-то. А тут никто навстречу не идет. Конторе не надо. Ее и так все устраивает, а остальных устраивают видимость бурной деятельности, искусственно созданные авралы и никому не нужные дела, которые потом можно демонстративно «делать», просиживая допоздна в офисе. Не хочу в этом участвовать. В такую показуху хорошо играть, когда больше делать нечего, когда она — твоя главная игра. Тогда можно и допоздна засидеться: спешить некуда. Или ты так повышаешь собственную важность в глазах своей второй половины, семьи или друзей: я очень востребован на работе!

Я не готова. Все просто. Стоит только начать: поработать в выходные, и спустя короткое время они тоже станут твоими рабочими. Или поработать из дома, и тогда работа, как паразит, присосется к твоей домашней жизни. Я не хочу, чтобы такая работа приходила в мой дом.

И ясно одно: здесь и сейчас не получится так, чтобы и волки сыты, и овцы целы.

Да и черт с ним.

* * *

Итон ростом под два метра. У него громкий раскатистый голос. Он заходит к нам на этаж и сразу словно занимает все пространство, притягивая к себе взоры. Реальный ковбой. Не хватает только жвачки. Он моложе, чем я думала. Возможно, ему столько же, сколько и мне, или около того.

Целый день он ходит по этажам и общается с партнерами, и не только со Стивом. Как же! В наше «гнездо» приехал представитель клиента. Его надо принять на уровне. Марк носится, как распорядитель на свадьбе, напрягая то Палому, то Рику распечатывать какие-то файлы, статусы, прогресс-чарты и прочую дребедень.

На мое счастье, я слишком неважна, да и к тому же занята ежемесячными отчетами, поэтому меня никто не трогает. Творящаяся суматоха и странный свадебный переполох обходятся без моего участия.

Только ближе к вечеру на общей встрече отдела нам официально представляют Итона.

Он рассказывает, как в компании довольны нашей работой: хотя перед нами всеми стоит непростая задача, но мы успешно с ней справляемся, и поэтому он совершенно не беспокоится и абсолютно уверен, что запуск оставшихся ста стран пройдет без сучка и без задоринки.

На этих словах я невольно смотрю на Тома. Он чувствует и поднимает глаза. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга. Я еле сдерживаю улыбку, и, кажется, он это видит. Лицо его остается невозмутимым. Мы почти не общаемся с того дня, как я загнала его в ловушку, и впервые за все время я чувствую, что мы на одной волне. Мне даже кажется, что, будь он по характеру как Палома, он бы сейчас закатил глаза, а то и рассмеялся бы всем в лицо. «Без сучка и без задоринки»! Ну-ну.

Потом я ловлю на себе недовольный взгляд Марка и опускаю глаза в распечатанные листы со статусами и списками задач.

Том снова уставился в экран ноутбука. C тех пор как я подловила его на ошибке в отчетах, он почти не смотрит в мою сторону. Наверное, нам нужно поговорить, но что я ему скажу? Я поступила правильно. Он мой подчиненный. Хитрил, не делал свою работу. Я его на этом ловко поймала. А про душу и прочие тонкие материи и вовсе не объяснишь. «Понимаешь, Том, я должна была сохранить свою душу, быть настоящей, но у меня не получилось, я повелась на картонные ценности и поставила их выше человеческих отношений и искренности. Понимаешь, наш мини-мир — фальшивка. Нужно было самой оставаться настоящей, а я…» Представляю, как он посмотрит на меня, стоит мне завести такой разговор. Так что вопрос закрыт.

Вопрос, конечно, закрыт, но мне грустно. Что-то между нами исчезло… Что там было? Душевность? Симпатия? Между нами была симпатия? Мимолетные разговоры, его шуточки, в которых не всегда сразу распознаешь шутку, вечерние бдения в день выпуска отчетов, насмешки над Ксавье. И его извечные фразочки, когда я пыталась успеть пообедать между очередными встречами и жаловалась, что нам почти не дали на это времени: «Ты что, на обед собралась? Хватит обедать! Обед — для слабаков. Здесь не обедают». Ничего такого больше нет.

Я вздыхаю и перевожу взгляд на Терезу. Она смотрит в пространство перед собой. Непонятно, слышит ли она вообще, что обсуждают остальные. Зомби. Она зомби. И все зомби.

Разговор, как всегда, вертится вокруг да около, ни разу не коснувшись сути вопроса. Перед каждым на столе лежит презентация на восьми листах, и уже полчаса обсуждение не сдвигается с первой страницы.

Минут двадцать говорит Марк. Ксавье встревает с уточнениями и шутками. Итон комментирует со своим техасским акцентом. Кейтлин посмеивается. Дейв рисует на бумажке. Рика улыбается в пространство.

Мне вдруг становится все равно. Невозможно столько дергаться, невозможно приходить в стресс от каждого слова человека. Что с нами не так? Что со мной не так? Тереза еще ничего не сказала, а я уже устала от нее, ото всех и от всего, что происходит. На дни и недели вперед. От бессмысленной затянувшейся встречи, от разглагольствующего Марка, от выпендривающегося Ксавье, от смеющейся Кейтлин, от обидевшегося Тома, от встречи, которая будет вечером, и поэтому все надо делать быстрее, от клиентских отчетов, которые надо успеть проверить до нее. «У нас дедлайн. Можно я пропущу вечернюю встречу?» — спросила я утром Терезу. «Но ведь отчеты надо сдать завтра? Мне кажется, можно найти час времени для отдела. Это важно». В глазах укор. Как это, Итон же приехал.

Конечно, эта встреча критически важна. И наверняка понадобятся еще новые и новые встречи. Там она сможет поговорить, послушать свой голос и продемонстрировать собственную важность на проекте. Ее надо демонстрировать обязательно и регулярно, иначе люди начнут задаваться вопросами, а что она, собственно говоря, делает, когда не будоражит всех внезапными задачами и бесконечными встречами. Да что задаваться вопросами! Все же и так знают: она понятия не имеет о том, что происходит на проекте. Сука.

Вечером мы идем на неформальный ужин с Итоном. С нами Стив, Марк, Тереза, Ксавье, Кейтлин и Линда. Никого ниже менеджера на пригласили. Даже Тома, который много общается с Итоном по поводу отчетов. Я должна чувствовать себя польщенной и привилегированной, но мне все равно. Я бы лучше снова сходила на йогу или легла пораньше спать. Завтра мне проверять мартовские отчеты. Рика осталась в офисе доделывать их, и я понятия не имею, чего ожидать от нее в этом месяце. Когда я уходила из офиса, она так неустанно улыбалась…

Мы ловим несколько черных горбатых кебов и забиваемся в них. Место, куда мы едем, выбирал Ксавье, знаток ночной жизни Лондона, клубов, ресторанов, каких-то потайных точек. Это барчик недалеко от Лестер-сквер.

— Но не все о нем знают. Всего лишь неприметная дверь рядом с какой-то забегаловкой. Нет никаких вывесок. Если не знать, что это вход в бар, то в жизни не подумаешь — просто пройдешь мимо, — сообщает он многозначительно.

Время вечернее, народ высыпал из офисов и направился в пабы. Четверг — маленькая пятница. Мы попадаем в пробку. Едем вдоль набережной, выруливаем к Биг-Бену, останавливаемся на светофоре перед пересекающей дорогу нескончаемой лавиной людей. Как термиты, они двигаются вперед, обтекая наш не успевший проехать на зеленый автомобиль. Окна кеба открыты, и поэтому мы слышим голоса проходящих мимо людей. Где-то гудит автомобильный сигнал. Звучат десятки двигателей. Еще не темно, но уже сумрачно. Зажигаются фонари, и небо на их фоне кажется особенно лиловым, словно предгрозовым.

— Я бы не могла тут жить, — говорит Тереза, — сумасшедший город!

— Но ты уже здесь живешь, — смеется Итон.

— Да, но я имею в виду жить с семьей, растить детей. Никогда! Как только у меня появится семья, я уеду обратно в Прагу. Там спокойная размеренная жизнь, а тут какое-то безумие.

— Забавно, — говорю я, — в России всегда слышала обратную точку зрения, что Лондон — отличное, спокойное место для семейной жизни, и все, у кого есть возможность, стремятся перебираться из Москвы сюда. По их мнению, безумие — в Москве, а тут — то что надо.

— Тут — то, что надо? — Тереза смотрит с ужасом. — Мне теперь страшно подумать, что творится в Москве. Тебе очень повезло.

Да уж, повезло, думаю я про себя. Свет переключается, мы едем дальше.

— А мне нравится, — говорит Итон, — я так устал от Швейцарии. Отличная страна, но скука там страшная, так что давайте, ребята, покажите мне ночную жизнь!

Они вступают с Кейтлин в обсуждение преимуществ европейских городов перед американскими и уникальных особенностей американской кухни, по которой Итон скучает в Европе. Кейтлин говорит, что знает одно хорошее местечко с техасскими такосами и бурритосами. Итон оживляется. Тереза встревает в разговор и заявляет, что тоже хочет попробовать, но пока мы, похоже, едем в более изысканное место, эксклюзивно рекомендованное Ксавье.

— Ну, раз Ксавье рекомендовал, то придется смириться. Этот парень знает все на свете. Его лучше слушать! — раскатисто говорит Итон.

Мы приезжаем, и Ксавье, который ехал в другой машине со Стивом, Марком и Линдой, ведет нас через неприметную зеленую дверь, назвав одному ему известный пароль. Я снова думаю о том, как же он умеет создать вокруг себя ореол избранности и исключительности. У него на все есть решение, он знает все ответы и даже пароли к потайным дверям, и цвета для файлов он выбирает особенные — не какой-то там оранжевый, а янтарный!

За неприметной дверью — огромное пространство на трех этажах. Там темные лестницы и приглушенный свет. Мы идем на самый верх, и я лишь мельком успеваю выхватить из тускло подсвеченного полумрака изысканные интерьеры: коричнево-зеленые стены и мебель, красноватое мерцание ламп, что-то резное, инкрустированное, матовое, лаковое, отсвечивающие бликами. Люди, спускающиеся нам навстречу, искоса разглядывают нас. Я вдруг думаю, что, возможно, это какие-то завсегдатаи, а мы нашей шумной компанией вломились в их мир, который они всячески постарались спрятать от чужих глаз.

Пока мы рассаживаемся за небольшим столиком в углу и изучаем меню, Ксавье поворачивается ко мне:

— Как отчеты в этом месяце — сориентировалась?

— Надеюсь, лучше, чем в прошлом. Рика сейчас делает, завтра буду проверять.

— Как Рика?

— Не знаю, — я задумываюсь, сказать ему или нет, — мне кажется, она не очень понимает, что к чему. Пару недель назад тестировала наши системы, но так и неясно, все ли там исправно. Выглядит вроде исправно.

— А, это когда она перепутала версии? — говорит он легко.

— В смысле, перепутала?

— Ну, взяла предыдущую версию программы вместо последней. Разработчикам отправила. Они туда внесли те поправки, которые она сказала, но поскольку это была не самая последняя версия, то опять часть старых ошибок вылезла.

— Как это? — Я впервые слышу об этом и не совсем понимаю.

— Там образовались две версии, и в обеих есть ошибки. Как-то так.

Я не верю тому, что он говорит, и никак не могу понять.

— Но она мне принесла файл — он был правильный. Я его сама потом сверяла с тем, который клиенту был отправлен.

— Он правильный, потому что она все выходные с ним сидела и руками правила.

— Как руками? Весь файл? — Я не могу понять, что мне говорит Ксавье. В файле десятки колонок и тысячи строк. Как его можно править руками?

— Да, и вручную меняла цвета с голубого на янтарный во всем отчете.

— Но это же безумие! Зачем? Почему она мне ничего не сказала?

Ксавье пожимает плечами и беспечно улыбается.

— Подожди, — говорю я ему, — а ты откуда знаешь?

— О! — И этот гад многозначительно закатывает глаза, мол, он-то все знает, у него свои источники.

— Нет, серьезно, Ксавье, это не смешно, — я представляю, сколько всего еще она, наверное, мне не рассказала… Мне завтра проверять эти отчеты, а с ними, похоже, черт-те что творится. — Мне надо знать, иначе я должна проверять чуть ли не каждую ячейку.

— Да, — говорит он серьезно, — на этом этапе пока лучше проверять практически каждую ячейку.

Мне хочется кого-нибудь убить. Ячеек, где что-то может пойти не так, потому что Рика правит весь файл руками, — несколько десятков тысяч.

— Но что делать? А сейчас у нас какая версия? Все верно работает? Кто это знает?

— Нет, там все еще ошибки, просто будь внимательна. Пока нет правильной версии, так или иначе будут ошибки. Поговори с Пранавом — он программист и он в курсе ситуации.

— Это он тебе сказал про Рику, — догадываюсь я.

Ксавье кивает, а в разговор вмешивается Тереза:

— Хватит про работу! Мы в баре — тут другие разговоры.

— Ты же знаешь, что мы ни о чем другом не можем, у нас только работа на уме, — усмехается Ксавье.

— Мне она снится иногда по ночам, — говорит Марк, — кажется, ночью приходят лучшие решения, чем днем.

— Ночью надо другими делами заниматься! — подмигивает Итон.

— Можно чем угодно заниматься, главное — все успевать, — парирует Марк.

— С твоими скоростями наверняка успеваешь в разы больших нас всех, во всяком случае, говорить — точно.

— Скорость не всегда самое главное!

Они смеются. Марк известен как человек, который за минуту может выдать раза в три раза больше информации, чем любой другой.

— Как тебе в Лондоне, Итон? — спрашивает Стив, и Итон углубляется в повторный рассказ о том, как ему нравится Лондон с его бурлящей жизнью, потому что Швейцария хотя и прекрасна, но скучновата. Тереза делает те же самые комментарии о том, что Лондон безумен, Кейтлин опять рассказывает про такосы и бурритосы. Я решаю не повторять, что, с точки зрения русского человека, Лондон — практически рай на земле и идеальное место для спокойной жизни.

Мне неожиданно кажется, что вокруг меня другие люди. Словно на работе они ходили в масках, вежливо улыбались и сыпали дежурными фразами, а сейчас расслабились, отбросили доспехи и прикрытия. Неожиданно Марк пускается в подробный рассказ о Джулии. Это начальница Итона, она же — бывшая начальница Марка. Они с Итоном обсуждают ее как-то уж очень вальяжно: у нее молодой любовник, и она всех строит, но с Итоном у нее нормальные отношения, а Марк просто знает к ней правильный подход. Стив сидит как ни в чем не бывало, не прерывая разговор. А я не знаю, как реагировать. Неловко слушать подноготную о других людях, выдаваемую так непринужденно. Но, кроме меня, похоже, никого ничто не смущает.

Мы пьем алкоголь, и я не понимаю того состояния, в котором оказываюсь. Я словно должна демонстрировать, что все в порядке вещей. Снова всплывает работа, Ксавье что-то говорит про файлы, а Итон смеется. «Аккуратнее с экселем», — подмигивает он Ксавье. И опять ни Ксавье, ни Стив, ни Марк, ни Тереза и глазом не ведут. Я снова в растерянности. Значит, Итон знает, что никаких мифических систем и сложных технологий у нас нет, а мы просто почти на коленке собираем информацию в файле в экселе? Хотя проект был продан им под видом супернавороченных технологий? Я ничего не понимаю.

— Когда вы уже автоматизируете процесс? — посмеивается Итон.

— Между прочим, я тут узнал… — Марк упоминает одного из наших конкурентов и рассказывает сплетню, что они смогли выиграть проект вроде нашего, а у них вообще ни опыта, ни команды, ничего — взяли с клиента аванс и теперь на эти деньги будут спешно собирать команду и разрабатывать технологические решения. Возможно, захотят переманить кого-то из наших.

На этих словах Марк смотрит на меня, на Кейтлин, на Терезу.

Кейтлин качает головой.

— Ну, уж навряд ли: чтобы в такое ввязываться, не имея даже минимальных технологических разработок — пожалуй, я пас.

— У них зарплаты ниже, — говорит Тереза.

— О, не волнуйся, ради такого дела они накинут всем да еще и предложат повышение, — усмехается Ксавье.

— А ты бы пошел? — хитро посматривает на него Марк.

— Зачем? У меня и здесь все хорошо, — спокойно говорит Ксавье.

И снова разговор ходит вокруг полусплетен. Я бы и десятой доли такого инсайда не узнала, если бы не оказалась здесь, в этой компании.

— Ничего себе, — говорю я слегка наивно Ксавье, когда в очередной раз подходит официант и все переключаются на заказ новой порции алкоголя, — я ничего не знала, ни про Джулию, ни про что…

— Потому что это особый клуб, — Ксавье смотрит слегка самодовольно, а я чувствую, словно меня пустили в тайное общество и ко мне относятся несколько иначе, чем раньше, снисходительнее, как к ни в чем не разбирающемуся, но уже своему человеку, — ты тоже часть его.

Особый клуб. Я оглядываюсь. Все чувствуют себя очень хорошо и комфортно в этом особом клубе.

Мы снова и снова заказываем какие-то разноцветные коктейли, виски, вино. Я больше не хочу и беру сок. Разговор течет в непринужденной манере. Стив поднимается, быстро прощается, улыбается своей партнерской улыбкой, выслушивает реплики, которые Кейтлин и Итон говорят ему на прощание. Сейчас он совсем не похож на уставшего детектива. Как я вообще могла думать, что он на него похож со своими запонками из белого золота и легкой вальяжностью? Он уходит.

Оставшиеся разделились на группки и что-то обсуждают. Линда рассказывает мне, как до прихода в компанию она год путешествовала по миру, объехала всю Азию, потом побывала в Новой Зеландии, зависла на три месяца в Австралии и даже думала там остаться. Периодически мы ловим обрывки разговора остальных. Итон что-то говорит, и все смеются.

Может, я не права. Слишком серьезно ко всему отношусь, слишком остро, надрывно реагирую, я как оголенный провод. Надо проще. Вот же мы сидим и легко общаемся. Хорошо же.

Потом Итон упоминает Тома: как он ответственно подходит к проверкам отчетов.

— А он не смог прийти сегодня? — спрашивает Итон.

— Мы только менеджеров позвали, — говорит Тереза, — или ты хотел, чтобы мы всю группу вытащили? Мы взяли лучших.

И она смотрит на Итона чуть кокетливо.

— Да вы, ребята, все лучшие, это правда.

— Кто-то же должен оставаться в офисе и заниматься проектом! У нас все под контролем, — говорит Марк.

— Я понял.

Шуточки такие. Изысканно-непринужденные. Обмен любезностями.

— Кто-то принимает решения, а кто-то их исполняет, — добавляет Ксавье, — все делятся по способностям.

— Ого, — Итон смеется, — сдается мне, что в Штатах тебя за такие речи обвинили бы в снобизме, но вам, французам, можно.

Он подмигивает Ксавье, но тот не теряется. Он всегда уверен в себе и чувствует себя непринужденно.

— В этом нет ничего обидного, — говорит он. — В любой момент каждый человек может выбрать другую судьбу и измениться. Это не полностью закрытый клуб. Если постараться, то сюда можно попасть. Надо только соблюдать правила игры. Просто у некоторых получается лучше, чем у других.

Итон посмеивается и качает головой. Марк начинает что-то отвечать, но в этот момент официант подходит, чтобы убирать со стола, Линда наклоняется ко мне с вопросом, и я не слышу, что говорит Марк.

Линда объявляет, что скоро уже пойдет. Ей пора, завтра равно вставать, и она очень устала сегодня.

И я вдруг понимаю, что тоже пойду. Все эти разговоры для своих очень затягивают, гипнотизируют, создавая ощущение причастности, избранности, но я не хочу больше оставаться здесь.

Они вежливо улыбаются. Итон говорит, что ждет от нас отчетов завтра с утра, потом добавляет: шутка.

Мы спускаемся по узкой лестнице, и мне снова кажется, что все смотрят нам вслед, изучают.

За зеленой потайной дверью свежо, и мы опять в обычном мире. Когда выходим, проходящая мимо пара с удивлением оглядывается на нас, словно мы вышли не из двери, а из глухой стены.

Решаем пройтись до Пиккадилли. Линда рассказывает, что ей недолго осталось на проекте. Наш отдел больше не может брать себе сторонних специалистов для управления, так что с начала лета нам придется справляться своими силами. Я расстроена. Линда один из немногих нормальных людей, к кому можно прийти за помощью. Вспоминаю рассказ Тома о том, как она их поддерживала, и то, что она не особо любит Терезу. Не решаюсь спросить ее напрямую обо всем — о Терезе, о проекте, о том, что она думает про сегодняшнюю встречу и наши разговоры, поэтому я только осторожно говорю:

— Как тебе вообще здесь? Это был полезный опыт?

— Я очень многому здесь научилась. Наверное, как ни на одном другом проекте. И речь не только о рабочих моментах, — она делает паузу, словно взвешивая что-то в уме, — вообще, меня предупреждали, что это будет непростой проект, но я даже не представляла насколько.

— Кто предупреждал?

— Знакомые, которые работали уже с вами. Из моего отдела.

— Ты все равно пошла?

— Мне было нужно.

И больше мы ни о чем таком не говорим. Думаю, что завидую Линде: пара месяцев, и она будет свободна, а мой контракт бессрочный, и я не знаю, как все повернется и когда закончится.

А может, бросить все и уволиться?

Но в следующее мгновение я отмахиваюсь от этой мысли. Столько усилий, чтобы приехать сюда и вот так взять и уйти лишь потому, что проект сложный? Неоправданная слабость. Что я, в самом деле? Обычный рабочий процесс. Просто я долго привыкаю. Это нервы. Чего удивляться: переезд, хлопоты, другая страна, непростой коллектив. Да и не могу я в этот ответственный момент всех подвести.

Домой не хочется, поэтому я выхожу из автобуса на полпути до дома, где-то между Парламентом и Ламбетским мостом, и сажусь на скамейку, обращенную в сторону Темзы. Взгляд упирается в граффити на парапете: «Love is the answer». «Любовь — это ответ».

В темноте Темза с удвоенной силой, бодро несется по своим делам. Я вдруг понимаю, что последние месяцы у меня не было никого ближе нее.

Она не отличается болтливостью. Даже кажется излишне сурова, как тот, кто за свою долгую жизнь натерпелся всякого, но не утратил способности к состраданию и любви, хотя и скрывает это за внешней мрачностью.

А она всегда мчится мимо, показушно-угрюмая, коричнево-охристая, мутная.

Замечать, что Темза влияет на меня, я стала после того, как Тереза подставила меня с письмом Итону. Похоже, мое настроение менялось в зависимости от того, как менялось течение и наполненность Темзы.

Она мне нравится с первых дней. Я вообще люблю реки. Я смотрю на нее и сравниваю то с Москвой-рекой, то с Невой, то почему-то с мадридской Мансанарес: явно шире Мансанарес, но точно уже Невы в ее широкой точке у стрелки Васильевского острова. Шире Москвы-реки? Пожалуй, примерно такая же. Но это единственное сходство. Москва-река течет в меру спокойно и размеренно, не скачет внутри каменных берегов.

Темза другая. Она словно играет в игру, что она — океан с приливами и отливами. Сначала я ничего не замечаю: ну река, только почему-то совершенно желтая, словно песочная.

Потом я въезжаю в мою стекляшку. Дорога на работу пролегает по набережным. Каждое утро я иду в сторону Биг-Бена. На парапетах, отгораживавших дорогу от реки, рассаживаются рядочками чайки и смотрят мне вслед глазами-точечками, поворачивая черные головы. В солнечные дни Биг-Бен золотеет на фоне бледно-голубого неба. На полпути я ловлю уютный аромат кофе, растекающийся по воздуху из крохотной кафешки. А Темза сопровождает меня.

В конце дня я, опустошенная, возвращаюсь домой. По вечерам я не вижу ничего вокруг. Кажется, над головой шумят ветвями деревья. Кажется, навстречу, как призраки, идут люди. Кажется, с неба льет дождь. Кажется, где-то едут машины. Кажется, в двух шагах мимо течет река.

Она всегда рядом. Постепенно я начинаю замечать ее игру.

Бывало, иду, а Темза расширяется до самых каменных ограждений, поднимается выше и выше, становится полноводной. И тогда, если заглянуть за парапет, то увидишь ее в метре от себя. Вот она спешит близко-близко. Кажется, еще чуть-чуть — и она поднимется так высоко, что до нее можно будет дотянуться рукой.

Мне нравится большая, толстая Темза. Есть в ней что-то уверенное и веселое. В такие моменты она полна жизни и энергии. И я вместе с ней чувствую себя такой же наполненной. В солнечные дни мечтаю о каком-нибудь веселом безумстве: вот потеплеет, а я на спор прыгну в ее раздавшееся водяное тело и перемахну на другой берег. Я знаю, что никогда так не сделаю, испугаюсь, не слишком ли грязная вода, не холодно ли, да и плаваю я не так уж хорошо, но смешные мечты эти словно возвращают меня к жизни.

В другое время поток вдруг усыхает, сникает, как впавший в уныние человек. Она предпочитает отхлынуть от ограничивающих ее берегов, словно сбегая ото всех, кто бродит по набережным. Старается оказаться от них как можно дальше, собирается в середине русла, сжимается, обнажая дно, по которому тут же начинают бродить чайки разных мастей, слетаются вороны, голуби, скворцы, и можно даже встретить цаплю — та ходит по обмелевшей воде и что-то подклевывает в песке длинным клювом. Понятно, почему все стоянки речных трамвайчиков и водные кафешки располагаются на подвижных понтонах: они качаются вместе с рекой, то поднимаясь на уровень набережной, то опадая в самый низ русла, подстраиваясь под ее изменчивый нрав. Опоры Воксхолльского моста у моего дома обнажаются до самых врытых в землю основ, и мост словно оказывается голым на глазах у всех: домов, машин, людей и проплывающих по тому, что осталось от Темзы, корабликов. Мосту словно не по себе, когда Темза впадает в депрессивно-унылую стадию. Как и мне.

Жизненные силы тают, и наползает чувство потерянности. Лондон наваливается на меня всей мрачностью и ветром угрюмо гудит в мозгах. А все Темза. Она незаметно влияет на жизнь. Может, она вообще здесь самая главная, и, похоже, эта река страдает биполярным расстройством.

Мне никак не понять, когда у нее меняются настроения. Вроде утром она унывает, а вечером поднимается духом, но буквально в первый же день, когда я выдвигаю эту гипотезу, она оказывается развенчанной. И утром, и вечером Темза пребывает в разной степени уныния. Эта река не следует никакой логике! Будто где-то за пределами видимости то открывают, то закрывают далекую плотину.

Ей пришлось несладко за те столетия, что люди расселились по ее берегам. Не очень-то они считались с ее благополучием. Река превратилась для них в огромную сливную яму. Они заполоняли ее лодками и кораблями, застраивали берега домами, воздвигали мосты. Мусор, грязь, нечистоты, отходы производств — все сливалось в реку.

В девятнадцатом веке она не выдержала и ответила им Великой вонью. Англичане всполошились. Предприняли меры. Это помогло, вонь ушла, но грязь и отходы остались. А потом Темзу покинули живые существа. Вокруг были только люди, и им было все равно. О реке никто не думал. Наверное, ей стало одиноко. Наверное, она больше не могла так. И столетие спустя она решила просто умереть. Ученые так и постановили: биологически мертва. Загрязненные воды ее все так же бежали куда-то, но духа ее не осталось.

И все-таки ей не дали умереть совсем. Она приходит в себя. Лосось возвращается в ее воды, о чем сообщает табличка на набережной у моего дома. Ближе к Канэри-Уорф обитают морские котики, а однажды в ее воды заплыл целый кит. И ничего — поплавал и был таков.

В общем, она оклемалась, хотя такое отношение не прошло даром.

В ночи Темза несется на восток. В этом нет никаких сомнений. Всем известно направление ее течения — оно идет в сторону моря, то есть от западного Лондона к восточному. По пути русло извивается бешеной змеей. Обычно, гуляя по набережным, я, как человек с топографическим кретинизмом, не могу соотнести между собой разные районы и знаковые точки города. Где находится «Шард»? Он торчит где-то далеко, но на самом деле совсем рядом с Тауэрским мостом. А Баттерси-парк — напротив Челси и в то же время очень близко к вокзалу Виктория. Огромная глыба нового дома у станции «Элефант энд Кастл» — в общем-то, на полпути между офисом и Тауэрским мостом, хотя и несколько в стороне. Приходится снова и снова складывать лондонскую мозаику, кусочек за кусочком.

В отблесках фонарей на темной воде я вижу непонятный предмет. Он медленно, но упорно движется против течения. Что это — лодка, человек, собака? Что бы то ни было, ему приходится нелегко: течение постоянно сносит его, а он с трудом противостоит оживившей Темзе. И все же продолжает настойчивое движение. Неужели кто-то плывет по реке в это странное вечернее время, в темноте? Я не слышу ни криков о помощи, ни призывных взмахов рукой — значит, нет никакой драмы, но что же это?

Настойчивый пловец приковывает к себе взгляд. Я всматриваюсь в движущуюся точку в темноте и жду разгадки. Наконец неопознанный плывущий предмет попадает в подсвеченный бликом участок реки, и я ошеломленно обнаруживаю, что это растопырившая во все стороны ветки елка. Невозможно… Течение же направляется в другую сторону! Оптическая иллюзия, обман — ведь елки не плавают. Я выбираю точку на другом берегу и слежу за елкой относительно нее. И чертова елка определенно по чуть-чуть продвигается. Я закрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов. Открыв их снова, вижу, что та проплыла еще чуть-чуть, и я сдаюсь. Значит, я перепутала направление течения. Я была так уверена, но сбилась, потому что елка не может плыть, а значит, Темза течет в другую сторону.

Всего-то надо встать со скамейки и подойти к воде, но я не делаю этого. Работа измотала меня. Я закрываю глаза. Открываю. Мимо идут люди. Мысли уносят меня вперед во времени. Вот я приду домой, заберусь на кровать с моим столиком для кофе, буду слушать тихую музыку и листать ленты соцсетей, потом забудусь сном, а утром проснусь и снова пойду на работу.

Чертова Тереза. Ненавижу ее. И офис. И проект этот. И весь наш картонный мини-мир. Он как ловушка. Как лабиринт. Я иду по его коридорам, заворачиваю за углы и раз за разом упираюсь в тупики. А там опять — все те же улыбающиеся лица с блестящими глазами, те же декорации — офис-шампур, огромные окна, Лондон на все четыре стороны и один нескончаемый рабочий день, разбитый на части недолгим сном.

Есть ли вообще отсюда выход?

И второй раз за вечер я понимаю, что выход есть. Уволиться. Закрыть эту тему. Собрать вещи и уехать домой. Не могу я в этой среде, одна, в неродном городе, в чужой культуре. Не мое. И неважно уже, что я только недавно приехала, ценой таких усилий, неважно, что при досрочном расторжении контракта мне придется возместить компании все расходы по моему переезду — немалую сумму. У меня же была своя жизнь — свои проблемы, отношения. Был человек. Я помню. Мы каждый вечер садились ужинать, смотрели сериал, обсуждали быт и политику. А потом я собрала вещи и уехала.

Ничего этого больше нет. Возвращаться мне некуда. Выход есть, но это выход в никуда.

Ну и пусть в никуда! Все лучше, чем сидеть в болоте и не знать, что делать. В конце концов, никуда — это не тупик. Скорее неопределенность. Но из неопределенности может что-то родиться и вырасти. А тут меня что ждет? Здесь все понятно. Схемы прописаны, границы очерчены. Хочешь — вписывайся в них, не хочешь — уходи.

Я смотрю на Темзу и шепчу ей вновь обретенную истину: «Все просто. Надо бежать отсюда».

И жду. Ответит? Может, даст знак какой-то.

Черная вода бликует в ночи и не отзывается.

Елка все бьется с течением. Потом пропадает из подсвеченного участка, и больше я ее не вижу.

Можно сбежать. Тут у меня никаких проблем: сбегать — это я умею. Всегда, отовсюду. Сколько раз я сбегала с работ, из отношений, со скучных тусовок, да и с веселых тоже. Только в этот раз номер не пройдет, это не то решение, которые мне нужно. Надо оставаться и ждать. Чего ждать? Я и сама не знаю. Время покажет.

Часть 3

Весна. Вечность. Бесконечность

Весна в Лондоне почти незаметна. Отследить ее можно только по календарю. Если в календаре написано — март, то, значит, уже весна, даже если на улице точно так же, как в декабре или мае. Нет контрастов, и погода в течение года меняется незначительно.

Помню, я радовалась теплой зиме. В декабре вышла утром на улицу и чувствую через теплый свитер, куртку, шапку и шарф: тепло. На градуснике плюс десять. За несколько дней до Рождества.

— Вот увидишь, летом так же будет — это Лондон! — посмеялся надо мной тогда Гюнтер.

Но в марте я понимаю, что весна подвела. Не пришла. Ощущаю себя обманутой. В Москве над тобой довлеют долгие зимние месяцы. Мало света. Хмурое небо. Палитра из белого, черного, серого и холодно-синего. Носишь на себе килограммы одежды, становишься неповоротливой, прячешь нос в складки шарфа и дышишь в них, чтобы создать у лица теплый микроклимат. Но однажды приходит весна и разрушает зимнюю паутину капелью, свежим воздухом, запахом мокрой земли, новым солнцем и тающими снегами. От такого контраста невозможно не пробудиться. Тебя, как обухом по голове, огрели пробуждением природы. Хочется отряхнуться от зимнего забытья.

В Лондоне весна приходит под покровом тумана, тихо, крадучись. Избегая резких движений, незаметно подпускает вокруг свои отметины. То тут дерево покрылось зеленоватым пушком, то там на лужайке цветочки распустились. То солнце задержалось чуть дольше. Птицы заспешили куда-то парами… И вдруг огромными белыми и розовыми цветами зацвели по всему городу деревья. Значит, точно весна.

Я доезжаю до станции «Лондон-бридж» и пересаживаюсь на электричку. Ехать недолго. Через двадцать минут я на «Нью-Кросс-стейшен». Мы все еще в Лондоне, но кажется, что это какой-то другой город.

Долго иду вдоль путей с чувством, что я за городом. Вот сейчас эти дома по другую сторону улицы закончатся и… За железнодорожными путями начинаются бесконечные грядки, огороженные сеткой-рабицей. Поле разделено на участки. У каждого есть своя «сотка». Что тут растет? Ближе к забору успеваю заметить кусты помидоров. Повсюду ростки разной величины. На одной из грядок спиной ко мне копается английский «дачник». На воткнутую в землю ветку он повесил радиоприемник, который хорошо поставленным голосом «диктора центрального телевидения» читает лекцию по физике. Что-то про ядра или расщепления атома.

Я миную грядки. Сразу за ними — несколько красивых деревьев. Их ветки сплошь покрыты большими белыми цветами. Весна в Детфорде. Перехожу на другую сторону улицы, так и не встретив ни одного человека, кроме этого дачника.

Перед поворотом сразу за забором, исписанным граффити, — шиномонтаж. Десятки покрышек сложены грудой выше человеческого роста. Тут наконец ощущается жизнь: несколько человек корпят над автомобилем, меняют резину. Зачем в Лондоне менять резину? Тут и снега-то не бывает. Раз выпал на неделю в январе, и все — да никто тогда и не ездил.

Прохожу мимо. Мужчины поднимают головы, смотрят на меня так, словно здесь ходят только свои, а откуда взялась я, непонятно.

Воздух здесь другой, словно более разряженный. Нет ничего лондонского. Здесь вообще ничего особенного нет, только ветер и искренность. Простота. Мне нравится здесь идти — как глоток свежего воздуха. Хотя жить я бы здесь не хотела.

Заворачиваю, прохожу в пешеходный туннель под очередными железнодорожными путями, и вот я на нужной улице, а вдоль нее протянулось длинное безликое здание. Такие можно обнаружить на любой промзоне в любой стране мира: просто унылый прямоугольник со стеклоблоками вместо окон и бесконечным количеством подъездов, к одному из которых я подхожу и набираю номер мобильного.

— Ник, это Ксения. Я внизу.

Спустя несколько минут дверь подъезда щелкает, и передо мной возникает мужчина с седыми, чуть всклокоченными волосами, в потрепанных джинсах и длинной растянутой вязаной кофте неопределенного цвета. Он здоровается, и мы молча поднимаемся по простой лестнице с железными перилами. На четвертом этаже долго идем по деревянным коридорам. Все это напоминает заброшенное госучреждение периода распада. С обеих сторон коридора двери, и все они закрыты.

Пройдя полздания, останавливаемся у двери. Мой сопровождающий толкает ее.

— Пожалуйста.

Я оказываюсь в небольшом помещении с высокими потолками. Стены выкрашены в белый цвет. У входа вешалка и маленькая деревянная лесенка куда-то наверх. Вдоль стен стоят полотна с гигантскими картинами из брызг, полос и разноцветных клякс. В углу — подставка с телевизором. Напротив входа в противоположной стене — три огромных окна. Между ними — зеркало в массивной золотой раме. В нем отражается другая сторона комнаты — еще больше разноцветных полотен. Под подоконниками полки с множеством книг. А в центре — два массивных стола буквой Т, вокруг которых сидят человек восемь.

Ник — художник и писатель. Мы в его мастерской. Люди вокруг стола пришли на занятие по рисованию. Как и я.

Это скрытое, почти потайное пространство — место, где можно перевести дух и забыть про привычную жизнь. Другое измерение.

Мне нравится у Ника. У него играет правильная музыка — «Роллинги», Джим, Дженис, Игги. Стоит переступить порог мастерской, и сразу становится хорошо. И уже неважно, что там происходило всю неделю с Терезой, Рикой, отчетами и прочим. Я словно попадаю в некую правильную точку, в нужное место и время, в здесь и сейчас, которое утрачено за последние месяцы, пока я сижу в крутом офисе в центре Лондона.

Ник — гениальный учитель.

— Так, — говорит он мне, — бери любую книжку вот с тех полок, выбирай картинку и рисуй.

— А что выбирать?

— Что хочешь. Что тебе нравится.

— И как? Просто рисовать?

— Да, просто рисуй, — он смотрит в упор, — лучший способ научиться рисовать — просто рисовать.

И я сажусь среди тех восьми человек, которые кивают мне, но больше не смотрят в мою сторону. Я просто рисую. Ни о чем не думаю.

* * *

— Из того, что вы рассказываете, я бы сказала, что первая девушка… Как ее зовут?

— Рика.

— Да, Рика. Так вот, похоже, Рика может вполне претендовать на пятерку, а вторая… эээ… Дина… тоже молодец, но, конечно, она еще не имела возможности проявить себя. Так что, скорее, это между тройкой и четверкой, все зависит от оценки, которую ей поставили в Румынии. Все-таки мы оцениваем весь год, а первую его половину она еще работала там. В любом случае, подождем оценку от румынских коллег, пока мы не можем поставить финальную оценку.

Это говорит Сюзан, управляющий партнер по европейскому региону. Она такая важная птица, что даже Стив смотрит ей в рот и без конца кивает в такт ее словам.

Я сижу на круглом столе и не верю своим ушам. Рике — пять, а Дине — между тройкой и четверкой? Вы серьезно, коллеги?! Но ментор Рики — Дейв, и он расписал ее так, что я заслушалась. Если бы не работала с ней лично, то точно была бы в восторге от столь выдающейся сотрудницы.

Тереза сидит вся в черном. Лицо осунувшееся, косметики нет. Вдруг заметно, что она уже не девочка. Вообще, она очень красивая. Так мне казалось раньше. Теперь уже не кажется: по-настоящему красивый человек не может быть такой сукой. В конце недели у нее последний день — она уходит в неоплачиваемый отпуск на полтора месяца. Уходит или ее отправили — неизвестно. В отделе все ждут этого момента, затаив дыхание. Никто не обсуждает ее отъезд. Кажется, боятся спугнуть.

На фоне ее траурного облачения выделяется ожерелье — изящное, из мелких неровных бусин красного, белого и черного стекла. Они нанизаны на несколько рядов нитей, собранных почти у самой шеи.

— Красивое ожерелье, — говорю я ей, когда мы заходим в переговорную.

— Спасибо, это мне досталось от мамы, — говорит она.

Я незаметно рассматриваю ее. Она так и сидит, не шевелясь и уставившись перед собой. Замученная, усталая, съежившаяся, черная. Ее не будет полтора месяца. Это не похоже на обычный отпуск. Значит, что-то происходит. Но что? Может, она в стрессе. Может, у нее и правда какое-то расстройство и ей надо лечиться. Может, у нее проблемы и ей самой сложно. Что она переживает? Так ли она отличается от меня? Зачем я ее так ненавижу?

От захлестывающего меня непонимания берет отчаяние. Чертова работа. Чертов офис. Гигантский, незримый, но вездесущий паразит. Он проникает своими щупальцами повсюду. Он влезает в наши головы и превращает в ненавидящих друг друга, испуганных людишек, сталкивает, толкает в конфронтации, заставляет одних хищно и бессмысленно нападать, а других — жестко и бескомпромиссно обороняться.

Мы увязли в этой борьбе и самозащите. Все против всех и каждый сам за себя. Главное — правильно общаться с кем надо, говорить правильные вещи. И можно вообще ничего не понимать и не уметь. Это то, что Ксавье называет «решить проблему». Потом можно прийти к тем, кто хоть что-то делает, и скинуть на них груз непомерных обещаний. «Я свое дело сделал, теперь вы». Одни болтают, другие за них отдуваются. И этим последним потом скажут что-то про «между тройкой и четверкой».

Что здесь вообще происходит?!

Бесит.

Но беситься глупо: такая система, и она работает по этим правилам. Для нее важна не суть, а видимость.

Если смириться, что рабочий день длится не с девяти до пяти, а любое количество времени, необходимое для того, чтобы вокруг считали, что ты тяжело и напряженно работаешь, то можно выжить. Надо просто высиживать эти часы и всегда рассказывать, как ты занята, много говорить, научиться вводить людей в транс гипнотическим голосом. Тогда все будет хорошо. Но у меня нет на это времени, желания отдавать время этой глупости — тоже нет. Меня злит видимость благополучия. Но что я могу сделать?

* * *

После круглых столов Марк наконец приходит на встречу со мной. Он должен сообщить мне результаты аттестации и мои оценки. В этот раз он не забывает про встречу, не находит дела поважнее и не торопится поскорее ее закончить: зарезервировал целый час. Я должна быть польщена.

Я не волнуюсь: свои оценки я и так знаю и ничего не ожидаю — вряд ли мне поставят что-то особенно хорошее. Премии точно не будет. Я поговорила со всеми, кто давал мне характеристику, — претензий нет, всем нужно только, чтобы я была спокойнее, миролюбивее, терпимее, а так я иногда слишком стрессую и давлю.

Марк усаживается перед компьютером, ерзает на стуле. Мне вдруг кажется, что он чем-то очень доволен, словно находится в предвкушении.

Оказывается, он здесь, чтобы сообщить, что премии у меня не будет (я знаю) и что все отметили, что я очень сложная в общении (все — это кто?), и поэтому было принято решение (кем?), что мне нужно уделить этому особое внимание, а поэтому они собираются разработать план действий по исправлению и проработке моих недочетов на ближайшие шесть недель.

— Я не очень понимаю, — говорю я.

— Все неофициально и неформально. Просто чтобы тебе помочь. Если не поможет, то тогда придется формализовать это, а значит — оформлять через кадры, привязываться к строгим критериям, но нет-нет, мы уверены, что ничего такого не понадобится и все будет хорошо, — впервые он не торопится, а отчетливо проговаривает каждое слово, словно смакует.

И я вдруг понимаю.

Ах вы суки.

Лично вы. Ты и Тереза. Потому что только вы могли подать такую идею, чтобы утопить меня, чтобы заткнуть мне рот и обесценить мою работу. Вы двое единственные, кто стоит надо мной и с кем я работаю. Вы — бутылочное горлышко, в котором я застряла. Только тебя никогда нет, тебе плевать на все, кроме мельтешения вокруг клиента, а Тереза — вредная дура, которая решила пройтись по мне так же, как когда-то прошлась по тебе, накапав на тебя Стиву. Не знаю, что вы наболтали на круглом столе, но не нашлось ни одного человека, кто бы мог выступить против вас и сказать хоть что-то в мою защиту. Ни единого человека на моей стороне, кто бы сказал, как мы втроем с Томом и Рикой вытянули на себе первые отчеты, пока Тереза уходила домой в пять, а тебя вообще тут не было. И никто не помогал нам, а только кидал новые и новые задачи.

Но у меня вдруг опускаются руки. И внутри все падает, не остается ни ярости, ни обиды, ни злости, ни возмущения. Никаких эмоций не остается. Одна большая пустота, тщетность и бессмысленность усилий, слов, дел. Все будет именно так здесь. Ты хотела выступить против? Получай за это.

Программа «По улучшению работы сотрудников» предназначена для самых плохих сотрудников. Последний шанс перед увольнением, впрочем, если делается официально. Для меня она неформальна. «Никто об этом не будет знать». Я в шоке и даже не понимаю, что они не имеют права и я могла бы сама направить жалобу в кадры за применение ко мне такой программы без достаточных оснований, без основательного разбора и выслушивания мнения вовлеченных сторон. Оснований нет. Просто Марк и Тереза решили и сделали. Им так захотелось — поставить меня на место. Я не знаю, что мне делать. Мне кажется, что в такой ситуации делать ничего не остается. Разве только признать полное поражение в моей неумелой попытке быть собой в этой системе.

Уволиться и завершить этот неудачный эксперимент.

* * *

Мы со Стивом сидим напротив друг друга в переговорной. Я сама ему написала и сказала, что мне нужна встреча. И переговорную забронировала сама. На партнерском этаже, чтобы нас никто не видел. На стене напротив двери висит картина с каким-то абстрактным изображением: желтое, красное и розовое растекается на белом фоне. Контора очень гордится оригиналами картин известных художников. Не удивлюсь, если это вдруг окажется Малевичем или Жоаном Миро, хотя нет, было бы слишком круто.

Стив смотрит на меня ровно, выжидая, а я вдруг теряюсь и снова думаю о том, что, возможно, я неправильно поняла. И он вовсе не похож на уставшего детектива, а то, что я принимала за исчерпанность и утомленность, на самом деле нечто противоположное — отстраненность и непогруженность в происходящее. А может, нежелание погружаться.

Я отгоняю эти ощущения. Он сам мне говорил, чтобы я обращалась, если мне нужна будет помощь. Вот как раз тот случай. Если кто-то и может мне сейчас помочь, то только он.

Я рассказываю ему чуть сбивчиво, волнуясь. Я подготовилась заранее, продумала, что скажу, что так нельзя, что я не понимаю, на каком основании мне поставили такие оценки. Я почти одна тянула весть операционный процесс. Только Рика у меня была и Том помогал. При этом меня постоянно перекидывали на чужие задачи, но я не отказывалась… И хотя я старюсь придерживаться намеченных тезисов, но эмоции так и норовят выплеснуться. В памяти всплывают постоянные запросы Терезы о шаблонах писем, больше похожие на издевательства, то, как она подставила меня в начале перед Итоном — мелочь вроде бы, но ядовитая, и миллион других мелочей, которые я уже было забыла, но вот они снова напоминают о себе. И чем больше я говорю, тем больше вспоминаю новых и новых подробностей: с Терезой невозможно работать, Марк за полгода пообщался со мной только один раз — поставил галочку и был таков. В носу начинает щипать, и на глаза наворачиваются слезы. Я чувствую, что я сейчас расплачусь, как Рика. Этого еще не хватало! Если держать глаза широко открытыми, то слезы останутся в глазах, не потекут и, надеюсь я, как-то успеют высохнуть. Надо только успеть их промокнуть, пока они еще там. Но нечем. Сумка осталась на другом этаже, а в переговорной только карандаши и блокноты да пустые стаканы и бутылки воды на маленьком столике у стены.

Мне не удается их удержать. Как вода, прорвавшая плотину, соленый ручей, не удержавшись на ресницах, выливается за пределы глаза, течет по ложбинке вдоль носа. Ну, черт… Я вытираю его пальцами — теперь уже можно не париться, и следом течет еще один ручеек.

Не знаю, что там думает Стив — кажется, ему очень неловко от происходящего, но в лице он не меняется.

Я пытаюсь продолжить говорить, но понимаю, что вместо нормальной речи все теперь идет через всхлипывания, как будто вместе с проломанной плотиной век в горле тоже что-то надламывается, и голос теряет свою силу и устойчивость.

— Я понимаю, что с Терезой может быть иногда сложно. Я несколько раз уже слышал подобные отзывы от других людей, — произносит он, словно осторожно подбирая каждое слово, и замолкает.

Я чувствую надежду. Конечно, тебе говорили! Я сама знаю, что Рика на нее жаловалась, а Пранав и вовсе отказался из-за нее работать на проекте, так же как и менеджер, которая предпочла перебраться на работу в Рединг, чем работать с Терезой. И еще были какие-то люди с прошлых проектов. Теперь вот и я к тебе пришла. Конечно же, с этим надо что-то делать, ты же видишь. Надо как-то ее контролировать!

И я тоже молчу и жду, что он скажет.

— А ты знаешь, что о тебе тоже говорили, что с тобой сложно работать? — говорит он вдруг и добавляет быстро: — Я не имею в виду Терезу.

От неожиданности я теряюсь. Кто? Почему? Я-то и работала, по большому счету, только с Рикой и Томом, а потом еще с Диной. Я вспоминаю хмурое лицо Тома. Неужели он?

— У меня была одна ситуация с Томом… — начинаю я и рассказываю ту ситуацию, когда я его подловила.

Стив слушает с таким видом, словно слышит в первый раз.

— Но у нас не было никакого конфликта, — добавляю я.

Он смотрит в сторону. Локти на столе. Он сцепил руки в замок и играет пальцами.

— Не Том, другие твои коллеги, — говорит он.

Я вдруг понимаю. Передо мной — блестящие глаза в обрамлении темных ресниц. Вот она — улыбчивая, милая, внимательно тебя слушающая, понимающая и готовая помочь. С камнем за пазухой.

— Рика? — спрашиваю я.

— Я не могу с тобой это обсуждать. Это конфиденциальная информация.

Значит, Рика.

Он молчит и словно ждет, что еще скажу я, но я уже все высказала.

Тогда он нарушает паузу:

— Хорошо, я тебя выслушал, но от меня ты чего хочешь?

Внутри вдруг все замирает. Чего я от него хочу?

— Я хочу, чтобы хоть кто-то, кто имеет влияние на ситуацию, знал мою сторону. Кроме тебя, нет никого, кому я могу об этом сказать и кто мог бы что-то сделать. Я хочу, чтобы меня слышали.

И это все. Больше мне нечего сказать.

— Хорошо. Я тебя понял, — говорит он, и мне ясно, что разговор окончен.

— Спасибо, что уделил мне время, — отвечаю. Он кивает.

Ничего не происходит. Во всяком случае, в пределах моей видимости. Жизнь продолжается. Терезы нет. Марк присылает мне план еженедельных встреч по моему «исправлению».

И я сдаюсь.

Сообщаю Дине ее оценку. Нормальную, но, как я считаю, ниже, чем она заслуживает. Я ее ментор — и не отстояла ее. Она просто машет рукой. Ей все равно.

— Не бери в голову, это ничего не значит. Я вообще не знаю, останусь ли я здесь. Я так хотела в Лондон. Это была моя мечта! Но сейчас я совсем не рада. Я не могу здесь делать то, что люблю, и я так часто вспоминаю моих друзей, в Румынии совсем все по-другому, и люди относятся друг к другу совсем не так.

Общие переживания сближают нас. Между нами складывается подобие офисной дружбы. Мы ходим вместе на обед, иногда запираемся в переговорной якобы обсудить дела, но говорим о жизни, а вечером расходимся своими дорогами.

С Рикой наоборот. Не знаю, как с ней теперь общаться. После объявления оценок она приходит в офис изменившейся. Словно эта оценка была волшебным поцелуем принца, и она из лягушки тут же превратилась в принцессу. Впервые я вижу ее с распущенными волосами: густейшая копна шикарных черных кудрей, которые в выпущенном на волю состоянии драматически перекраивают ее застенчивый облик, являя миру роковую красотку. На ней пиджачок в неровную клетку в стиле «Шанель», новая сумочка «Луи Вюиттон» в руках — не поймешь, настоящая или фейк, — и она светится уверенностью. Вдруг она стала кем-то другим, заняла новую значимую нишу в отделе. Теперь ее мнение имеет особый вес. Она смотрит чуть сверху. За ней — Дейв и поддержка от Марка.

Я больше ничего не говорю. Я не знаю, что теперь говорить. После круглого стола мое мнение сделалось неважным.

* * *

Этот вечер один из самых тоскливых. Я иду вдоль Темзы, а заходящее солнце раскрашивает пейзаж в цвета картин Уильяма Тёрнера — бледно-голубой, розовый и оттенки желтого. День стал длиннее. Воздух дрожит прозрачностью, и Темза вновь наполнилась до самых краев и спешит мимо меня. В воздухе маячит весна. Я вдыхаю свежесть, и на меня снисходит ощущение вечности этого места, которое смотрит на меня как на мошку, лишь ненадолго появившуюся здесь — она скоро исчезнет!

В такие вечера мучительно осознаешь незаметность собственной жизни и своей никчемности на фоне огромного и бесконечного мира, и хорошо бы пойти в паб с друзьями, пить пиво, шумно разговаривать, смеяться, а за полночь, не помня себя, добраться домой и проснуться уже в субботу. Потому что в субботу уже все иначе.

Кажется, я застряла здесь навсегда, и все, что сейчас со мной происходит, будет длиться вечно и никогда не кончится. Я не вижу выхода. Мысль попробовать поискать другую работу даже не посещает меня. По договору после заявления об увольнении я должна еще три месяца отработать. Кто меня будет ждать три месяца? Все кажется таким безнадежным. Нет сил.

Я стою, облокотившись на парапет набережной, и смотрю на Темзу, на ее поблескивающее тело.

Вечернее солнце выжигает из головы мысли. Что мне делать? Я здесь уже полгода. Надо уезжать. Не надо искать новую квартиру. Не надо ничего долгосрочного. Не надо ничего. Это поражение. У меня ничего не вышло. Я провалила здесь все что могла…

И уже неважно, что за люди ходят вокруг, как они сидят за столиками кафе, выгуливают собачек, совершают пробежки или просто стоят и разговаривают. Как бывает иногда в важные, ключевые моменты жизни, мир вокруг превращается в декорации. Вот и все. Это выбор. Я его делаю, и эпопея с конторой и Лондоном заканчивается. Я уже ощущаю, как с меня сваливается камень, как теряют свое значение проект, ежемесячные отчеты, мои коллеги, Тереза, Марк, Рика — всё. Я вижу ту границу, за которую они уже отдалились, как призраки, случайно вошедшие в мою жизнь и растаявшие при свете дня. Их больше нет. Я уже все решила. Сниму комнату на три месяца. Накануне видела такую — крохотную, угловую, в квартире без гостиной, и до работы близко. Дешево и сердито.

Сэкономлю денег, рассчитаюсь с конторой…

Я вижу, как пишу заявление. Вот и все.

Но почему-то нет облегчения. Я приняла решение, но кажется, что жизнь моя закончилась.

Я отрываюсь от парапета. Солнце уже зашло за дома напротив, и что-то поменялось в окружающем воздухе. Подключенность к вечному ушла. Люди снова люди, а река — река. Пора идти домой.

Я рассказываю Лешеку, что произошло. Я не должна ему рассказывать, что было на круглом столе, но он стал для меня чем-то вроде проповедника. Ему я могу рассказать все. Дальше это не пойдет.

— Я думаю увольняться, — заключаю я свой рассказ.

— И куда ты? В Москву?

Внутри что-то обрывается.

— Не знаю пока…

— Не надо уезжать, — говорит Лешек.

— Что?

— Не надо сейчас уезжать. Ведь может быть по-другому. И битва — не битва, не война, понимаешь, скорее — партия в шахматы. Ты должна быть сильней. Должна ее доиграть. И неважно, чем она закончится. Ты должна стараться победить. Тереза не дает тебе жизни? Ну и что, она — проводник негатива. Но ты-то не обязана быть таким проводником! Ты можешь стать завершением цепочки, на котором разрушительный поток, который мотает наш коллектив, заканчивается и умирает.

Но как я могу победить, хочется закричать мне. Невозможно выиграть у системы. Она сильнее отдельно взятого человека. К тому же побеждать систему — не моя роль. Моя — сохранить себя. Для того, чтобы победить систему, нужно что-то еще, что-то другое. Не моя история. Не в этой жизни! Все это я выговариваю Лешеку, пока мы сидим субботним утром в кафе у моего дома и смотрим на МИ-6. Зеленые окна светятся на солнце. Здание такое яркое на фоне голубого неба с редкими облаками. Светит солнце, но холодно.

— Хорошо, не победить. Ты не знаешь, победишь ты или нет, но ты должна сыграть свою партию лучшим образом, — уточняет Лешек.

Я ничего не говорю. Он прав. Поэтому мысль об увольнении не приносит облегчения. Партия еще не закончилась. Уехать сейчас — это не поражение. Это хуже.

Мы идем гулять по набережным. Заходим в Лондонскую школу искусств Челси. Ее здание расположено через реку от Сент-Джордж-Уорф, и это единственный раз, когда я радуюсь, что мое жилье расположено так удачно. Я хочу записаться на полноценный курс по рисованию — Ника по выходным мне уже не хватает. Надо переключиться, надо выйти из сферы воздействия этого организма, которым является моя контора. Вырваться. С чего-то начать. Мы идем узнавать условия.

Я изучаю вывешенную на стенде информацию. Лешек рассматривает афиши. Он окликает меня и показывает на одну из них.

В глаза бросаются слова: «It is no measure of health to be well adapted in а profoundly sick society».[5]

И я не буду. Не буду адаптироваться к больной системе. Это не здоровье. Возможно, моим главным и единственным достижением является то, что здесь я — плохой работник. Планомерно, последовательно, из раза в раз никуда не годный. Не подхожу, не соответствую, не отвечаю критериям, проваливаю такой экзамен по всем пунктам.

Моя единственная медаль.

* * *

Наступает последний день в Сент-Джордж-Уорф.

Накануне сплю в новой квартире. Я не могу справиться с ощущением счастья, оттого что больше не надо возвращаться в стекляшку, скорее похожую на большую современную больницу, чем на жилой дом. Я уже перевезла вещи, и моя старая комната становится пустой и чужой. В ней не остается даже намека на то, что еще позавчера здесь жила я с моим пестрым самодельным покрывалом из шарфов, ковриком для йоги цвета морской волны, поющей чашей, камешком с дачи и прочими сакральными предметами. Нет никакой связи, ноль эмоций. Пустое пространство. Я словно покидаю тюрьму. Я запомню это место надолго, навсегда, но вряд ли буду по нему скучать.

Нам предстоит уборка. За неделю до выезда мы с Аруном получаем последний привет от Эммы. Ничего личного, всего лишь подробная инструкция, что мы должны проделать перед тем, как отдать ключи и завершить наше пребывание в этой квартире: почистить ковры, сделать профессиональную уборку помещения. Перечислены критерии профессиональной уборки: как именно должна быть вытерта пыль, как должны блестеть кухонные поверхности и какой степени чистоты могут быть цементные стыки между кафелем в ванной.

— Я не собираюсь платить за профессиональную уборку. Когда мы въехали, здесь ничего не было убрано. В раковине вообще был засор! — возмущается Арун.

— А если они придерутся, что кафель недостаточно блестит, и вычтут из залога?

— Пусть только попробуют, тогда я пойду в суд, — твердо говорит он.

Потом мы оба думаем о перспективах тяжбы в английском суде. А вдруг там тоже сидит своя Эмма? Мы решаем убраться своими силами.

Арун крутится в своей комнате. Он должен мыть часть гостиной. Мы убираем квартиру как роботы, как фанатики, как бессловесные иммигранты, как монахи, выполняющие финальную аскезу. Раз за разом я намыливаю поверхности и оттираю их щеткой до белизны. После холодильника мою пол в кухне. Когда последняя плиточка остается блестеть, я встаю и снимаю резиновые перчатки.

Переодеваюсь и собираю оставшиеся вещи.

— Ты уходишь? — из своей комнаты появляется Арун.

— Да, я закончила свою часть. Еще и холодильник вымыла. У тебя как продвигается?

— Так себе. Со своей комнатой я завершил, но на гостиную меня не хватит уже. Приду завтра.

Он мнется в прихожей, глядя, как я складываю в рюкзак шлепанцы и маленький совок с щеточкой. Он словно ждет, что я предложу помочь ему с гостиной. Но моя миссия закончилась. Я сделала все, что от меня требовалось, и даже больше — холодильник был его обязанностью. Я не останусь здесь ни на минуту. Да и Арун, если честно, так меня достал нытьем и ожиданием какого-то повышенного к себе внимания. Кто он такой, в конце концов? Просто чужой человек, с которым нам угораздило в одном времени и пространстве недолго побыть соседями.

— Ну, пока, что ли? — говорю я ему.

— Счастливо.

Мы обнимаемся, и я иду в последний раз по длинному, больше похожему на гостиничный, коридору. Как всегда, из-за двери по правую сторону раздается пение — там живет учитель музыки, дальше коридор наполняется ароматами еды, которую готовит тайская семья — их квартира располагается сразу напротив лифта, прохожу дверь, ведущую к мусорке, — больше не придется заходить туда, задерживая дыхание. Даже напоследок я не хочу ощутить душную, чуть сладковатую, тошнотворную вонь, идущую из мусоропровода. Сколько странных привязок образовалось, а я даже не заметила. Вдруг кажется, что, наверное, я даже буду вспоминать их иногда, случись мне испытать приступ ностальгии по этому месту. Хотя вряд ли.

Я словно выживший, переживший… Но что? Что я пережила? В чем выжила?

Теперь все будет иначе.

Как будто целая жизнь прошла в этой квартире.

Пока жду лифт, вспоминаю ежедневный путь на работу и с работы. Темза единственная держит меня, не дает сломаться. Я смотрю в ее то отощавшие, то раздобревшие воды. Небо Лондона. Часы на башенке. Зима. На последней неделе января выпадает снег и на несколько дней ложится на улицы, замерзает ледяной коркой на моем пути на работу, укрывает деревья и кусты в парке, превращая газоны в белые поля. И мимо все равно бегут англичане. У них красные от холода ноги, но они уверенно бегут. Мужчина в сером офисном костюме на складном велосипеде с какими-то до нелепости маленькими колесами. Он обгоняет меня. Девушка с русским лицом, но в балетках на босу ногу (это так по-английски!) и в небрежно (до изящества!) повязанном на шее платке в мелкий цветочек. Я так никогда не узна́ю — она хорошо ассимилировавшаяся русская или просто на лицо похожа. Идет мне навстречу. Проходит мимо. Обычно мы пересекаемся с ней где-то в районе Ламбетского моста. Я опаздываю. Огибаю монолит МИ-6. Вот угловая многоэтажка. Вот странный дом, из стены которого, взламывая его, выдвигается нос корабля. Это Международная морская организация. Далее — сам Ламбетский мост. Сразу за ним — кафешка на качающемся на воде понтоне, а чуть поодаль киоск, где продают свежевыжатые соки, кофе и маффины. Из него по утрам доносится успокаивающий джаз. Раз за разом мне кажется, что это заведение и его утренняя музыка существует специально для меня, хотя я никогда там ничего не покупаю. Просто чтобы совсем не загнуться. Словно те, кто там работают — кучерявый парень и девушка из восточной Европы — меня знают, и зачем я здесь, и в чем я должна преуспеть, и где выжить. Они знают это лучше меня, потому что я ничего не знаю, но каждый раз, когда бросаю взгляд на кафешку, они заняты своими делами и не глядят в мою сторону. И все же, когда прохожу, мне кажется, они быстро и внимательно смотрят мне вслед. Это подбадривает. Через дорогу Ламбетский дворец — резиденция епископа Кентерберийского, но я иду мимо. За киос-ком начинается квартал, который занимает госпиталь Святого Томаса. В том месте вдоль набережной было бы даже уютно, если бы не госпиталь — через равные промежутки, обращенные к реке, стоят лавочки. Можно сесть и созерцать дворец Парламента и Биг-Бен во всей красе. Всякий раз я думаю, что после работы присяду минут на десять посидеть там, посмотреть на реку, на Биг-Бен, но каждый день после работы мне хочется скорее убежать подальше от этого места. Заворачиваю за угол. Два шага, несколько пешеходных переходов, и я на работе…

Погрузившись в воспоминания, долго стою у лифта. Он на спешит доехать до меня с четырнадцатого этажа. Красные цифры на табло меняются медленно. Потом он надолго застывает на цифре семь.

Неожиданно грустно обрывать эту историю просто так, одним сухим «пока, что ли». Кто виноват, что мне так плохо там? Арун? Разве из-за него я маюсь в этом месте? Он попался под горячую руку. Возможно, в других обстоятельствах все было бы иначе. Его присутствие бы не напрягало, и я не старалась скорее сбежать от него.

Все неправильно. Не так все.

На табло загорается цифра три, и лифт останавливается на моем этаже. Двери открываются. Незнакомый мужчина выжидающе смотрит на меня, а я не двигаюсь и смотрю на него.

— Вы поедете, мисс? — наконец спрашивает он.

— Нет, — вдруг понимаю я.

Он кивает, а я разворачиваюсь и иду обратно: мимо мусоропровода, сладких ароматов тайской пищи и раздающегося из-за двери старательного пения.

Снова наша дверь. Стучу. Арун открывает:

— Что-то забыла?

— Да, — сказала я, — знаешь, фигня какая-то. Неправильно так. Мы прожили под одной крышей полгода, и теперь вдруг «до свидания» — и разошлись. Пойдем отметим это дело, ты все равно хотел завтра закончить с уборкой.

И что-то меняется.

Мы спускаемся в бар в соседней части дома. Этот бар всегда был здесь, но мы ни разу не ходили туда. Заказываем по пиву. Я набираю чипсов с паприкой. В баре не слишком многолюдно для субботнего вечера, но за несколькими столиками сидят компании, и довольно оживленно. Мы пьем пиво и вспоминаем нашу жизнь, потешаемся над Эммой и нашим муторным, почти мелодраматичным житьем-бытьем, снова рассуждаем о жизни в Индии и России, о смешных историях из детства, вообще обо всем. Впервые нам весело и легко, как бывает только в те моменты, когда ты вдруг находишь правильное решение жизненной задачки, которая никак не давалась.

— Зря мы раньше так не делали! — напоследок говорит Арун.

Расходимся поздно. На выходе из комплекса прощаемся. Он спускается в метро — ему теперь на север, на конечную нашей ветки — там его новая квартира. Я сажусь в автобус номер 344. Он идет от моего нового дома почти до самой работы. Теперь это мой основной маршрут. Больше мне не ходить привычной дорогой по набережной. Я еду мимо промзон и строящихся домов и подбиваю баланс, хладнокровно и бескомпромиссно. Не зря же я работаю с цифрами.

Конец второго квартала. Итак, что мы имеем? Минус Том. Плюс Лешек. И Дина. Тереза подвисла — что с ней делать? Подкинула подлянку вместе с Марком и Рикой — я не ожидала. Увольняться не буду — списываем. Особый клуб нашего мини-мира для меня — в пролете, вместо этого я тут теперь — плохой работник на исправлении.

Минус старая квартира. Отсюда — минус Арун и Эмма. С Аруном вдруг хорошо вышло. Что-то я сделала правильно. Это в плюс запишем. И уж чему я точно рада — Эммы больше не будет. Новая квартира, для меня одной, из окна — вид что надо. Тоже плюс.

В сумерках за окном появляются четыре устремленные в ночное небо белые башни на едва различимом в темноте монолите — электростанция Баттерси. А что с «настоящностью», которую я себе пообещала в Новый год? В плюсе или минусе? Провалила ее с Томом, еле удержала с Аруном. Продавила с йогой, не сумела с Рикой. Рисование по выходным с Ником, разговоры с Лешеком, одержимость отчетами, сдержанная ярость против Марка и Терезы, особый клуб и Темза, бешенство и слезы со Стивом. Где я со всеми этими попытками сохранить себя и не скатиться в мнимое и искусственное?

Я выхожу на моей остановке и направляюсь к дому. На углу задерживаюсь и всматриваюсь в парк через дорогу. Уже поздно, и ворота на замке. За оградой деревья вьются черными кронами на фоне неба. Невозможно в цифрах просчитать эту настоящность, раскидать искренность по схемам и таблицам, вычислить процент сохранения души. Вот минус Том — это сколько? Понятия не имею. Вроде бы мелочь, но грустно так, словно эта мелочь перевешивает все остальные плюсы.

Но я хотя бы вышла в ноль, черт возьми?! Я же так старалась, боролась со всеми, вгрызалась в привычки и билась головой о рутину! Столько сопротивления и борьбы, а чувство, что я ломилась против течения, назло и вопреки, и… практически не сдвинулась с места. Ответа снова нет, и я в растерянности. В стороне, по навесной дороге спешит ночной поезд, светит быстро мелькающими мимо окнами и, замедляясь, скрывается на станции. В отдалении лает собака. Я захожу в мой новый дом.

Часть 4

Лето. Безвременье

Я люблю мою новую квартиру. Пространство, одиночество, свет и открывающийся до горизонта вид на южный Лондон. Вдали на границе с небом заканчивается город, и по кромке зеленеют кроны деревьев.

Неба много. Каждый день я отдыхаю, просто глядя в окно. Где-то вдали виднеется телевизионная вышка. Она похожа на Эйфелеву башню.

— У вас вид до самого Парижа, — заселяясь, я говорю Хелен, хозяйке квартиры.

Она не понимает, потом смеется.

— А мы никогда не обращали внимания. Похоже!

Между мной и горизонтом, пересекая город, во все стороны ходят поезда. Я могу смотреть на них, не отрываясь. Они разноцветные, как мохнатые длинные гусеницы из детства. Переезжая, я боялась, будет шумно, но их почти не слышно. Они — моя жизнь, постоянное движение во всех направлениях. Тут же, налево от дома, дорога и автобусная остановка. Наблюдаю, как собираются люди, подходят и отходят автобусы. И еще в небе постоянно летают самолеты. Такого я давно не видела — чтобы самолеты летали над городом, а в Лондоне летают. Очередной самолет преодолевает просторы неба. Чуть с замедлением доносится до земли его низкий гул. Иногда они летят почти над домами, иногда — высоко. Подчас они такие огромные и, кажется, передвигаются так близко, что становится не по себе. Вот он летит, а у него на пути — скошенный зуб черно-белого небоскреба у метро «Элефант-энд-Кастл». Расстояние между ними все уменьшается, и из-за обманчивой перспективы создается иллюзия, что он направляется прямиком в него. Наконец он соединяется с башней небоскреба и тут же исчезает из виду. Несколько мгновений смотришь, вспоминая совсем другие картины, а потом самолет выныривает из-за края здания и летит себе дальше как ни в чем не бывало.

В отдалении из сонма крохотных домиков торчат лондонские многоэтажки. Скучный индустриальный стиль. Они ничем не отличаются от таких же в Москве. По вечерам их подсвечивает заходящее солнце, и тогда, если не смотреть вниз на ряды английских домиков из бурого кирпича, можно подумать, что это Москва после дождя, где-нибудь в Очакове или на Рябиновой улице.

Квартира на последнем, шестом, этаже, внизу — внутренние дворики прилепившихся к дому таунхаусов. Там сидят тетеньки, играют в картишки. На столе бутылка вина. Пастораль! Коты по забору бегают. Люди в крохотных домиках живут своей жизнью, что-то убирают, готовят, а я на все это смотрю с верхнего этажа с любопытством.

— Извините, телевизора у нас нет, но можем купить, — говорит Хелен.

Но телевизор не нужен — за окном интереснее.

Но главное — за домом Баттерси-парк. Его не видно из окна, но достаточно выйти из подъезда, перейти дорогу, и вот он. Теперь можно ходить туда хоть каждый день.

В парке начала узнавать завсегдатаев в лицо. Вон соседка с бульдогом — белая, миниатюрная, к тому же ходит всегда в чем-то светлом, а ее то ли муж, то ли друг — большой негр и носит темное.

А вон лысый, вечно под пивом, престарелый скинхед с питбулем. В последние дни жарко, и он в шортах без майки. Торс у него ссохшийся и прокачанный, на руках и ногах — татуировки. Он постоянно ведет беседы с питбулем, ругается и орет. Питбуль убегает и подолгу не подходит, пока престарелый скинхед требует, чтобы тот вернулся. А он ни в какую. Тогда скинхед начинает разговаривать с пространством, что-то ему объясняя, возмущаясь. Питбуль усаживается на газоне и грызет кору на дереве. Скинхед умоляет его, чтобы тот вернулся, признается в любви, обещает, что больше никогда пальцем его не тронет… Питбуль всегда возвращается. Хозяин сажает его на ошейник, поучает, втолковывает что-то, теребит за ухом, а потом снова отпускает.

Сегодня по пути с работы я опять столкнулась с ними. Питбуль семенил за скинхедом, потряхивал необрезанными ушами. Я на секунду встретилась с псом взглядом: в глазах — смирение и понимание. Более человеческий и осмысленный взгляд, чем у хозяина.

Также в моем районе живет фантастический африканец. Я периодически вижу его на улице или сталкиваюсь в автобусе. Он очень массивный и не особо молодой. Лысый, с крупным черепом и грубыми чертами лица. Он ходит в суровых мужских джинсах и куртках, но на ногах у него женские сапожки на кокетливом каблучке, в волосатых руках — блестящий ридикюль, круглые золотые серьги — в ушах. Каждый раз, когда я его вижу, не могу отвести глаз. Интересно, пользуется ли он тенями и помадой.

А как-то раз мимо моего дома под громкую музыку «It’s Raining Men» проехало порядка ста голых велосипедистов.[6]

Жизнь моя — непрекращающееся вчера, сегодня и завтра в одной точке. Я смотрю за окно, как садится солнце, ездят туда-сюда электрички, подходят и отходят автобусы, пикируют в небе птицы, мурлыкают во дворе коты, соседка подметает дворик — и понимаю, что вечность уже наступила, и больше ничего не будет. Все, что было, есть и может когда-либо случиться, уже находится здесь, в этой минуте. Я просто живу и не знаю, что дальше и будет ли еще что-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь. А солнце между тем катится вниз по горизонту, все ближе и ближе к кромке леса, по пути освещая слепящими бликами окна домов.

* * *

Марк теперь встречается со мной каждую неделю, как по часам. Мы обсуждаем, как прошла неделя и где я смогла улучшить свои плохие показатели. Он сделал табличку («это все неформально, чтобы помочь тебе»), где подробно прописал претензии в первой колонке, а потом еще шесть колонок, где каждую неделю я и мой менеджер (пока Терезы нет — это Дейв) должны детально прописывать свои впечатления о моем «прогрессе».

Я чувствую себя униженно. Словно меня опозорили на весь свет. И это продолжается.

Марку, похоже, нравится видеть меня в поверженной роли. Покорной, смиренной. Я горделиво смиряюсь. Подыгрываю и тихо его ненавижу.

Ближе к концу срока нашей «программы по моему перевоспитанию» он перестает упиваться, а я перестаю осатанело смиряться и ненавидеть его. Тереза в отпуске, а Дейв из раза в раз констатирует, что дела у меня идут хорошо. Дейву можно доверять. В отличие от меня. Он англичанин, а я всего-то какая-то русская девушка с прибабахом. А от этих русских непонятно чего ожидать…

По Марку видно, что он понимает, что я не психованная, не безответственная, какой он считал меня («твое поведение… инфантильное, как у подростка!»). Я же с удивлением обнаруживаю, что он может быть довольно милым, смешным и неколючим. Марк одновременно и бесит меня, и нравится мне. Я не знаю, как он умудряется совмещать в себе это единство и борьбу противоположностей.

Пока я ловлю себя на том, что иногда хочется с ним усесться где-то в приятном месте и трепаться обо всем на свете, слушать, как он безостановочно шутит и заговорщически посмеиваться над особенно бредовыми ситуациями в команде и слишком серьезным отношением ко всему. В другие же дни он кажется надменным говнюком, и хочется послать его подальше, противоречить каждому слову. То он интриган и лицемер, который убегает от проблем и что-то там шурует, когда ты не видишь, а то — единственный на самом деле вменяемый человек в высшем менеджменте нашего отдела, главный миротворец и тот, кто может поставить на место кого надо и выправить то, что мы нагородили, пока его не было.

* * *

Когда Тереза уходит в отпуск, атмосфера в офисе меняется практически мгновенно. В один миг мы словно превращаемся в других людей. Вдруг легче дышать. Работы не меньше, но она становится просто работой, и офис перестает напоминать отделение психбольницы. Правда, к тому моменту у меня уже совсем нет сил, но хотя бы ничего нового не валится на голову.

Место Терезы временно занимает Дейв.

Это основательный и спокойный английский мужчина с широкой поступью.

Неожиданно вдруг начинает сдуваться Ксавье. Потому как — о черт! — его чары на условного Ричарда Львиное Сердце никак не действуют. Сначала я ничего не замечаю, конечно же, но Рика хлопает ресницами и произносит одними губами: «Что-то Ксавье загрустил».

Но грустит он недолго. Его мозг тут же включается, чтобы просчитать, как найти подход к Дейву и обаять его.

Но не тут-то было. То, что действует на других, совершенно не трогает Дейва, у которого словно иммунитет против обаяшки. У Ксавье начинается провал за провалом…

Мы с Диной сидим и наблюдаем.

Вот Ксавье в пылу своей стремительной беготни подскакивает к Дейву. Тот монументально и с минимум лишний движений восседает в центре нашей группы и что-то делает в компьютере. В отличие от Терезы, он почти не созывает совещаний, кроме самых необходимых, и все решения отдает на откуп нам, менеджерам.

С Ксавье у них общая задача. Француз хочет отчитаться.

— Дейв, вот по той теме со швейцарскими кодами — все под контролем. Все в порядке! Под контролем, — изо всех сил он пытается имитировать лаконичность английской манеры, придав доверительности голосу и силясь не сказать сразу много слов.

И словно из-за того, что невысказанные слова распирают его изнутри и нуждаются в выплеске хоть в какой-то форме, он тут же срывается с места и бежит дальше по своим делам.

Дейв, не меняя позы, только бровью поводит.

— Конечно, Ксавье! — Его раскатистый голос разносится по всему этажу. — Я даже не сомневался, что если ты заправляешь тут, то все безусловно под контролем!

Ксавье успевает отбежать уже далеко, но слова достигают его у дальней двери. И даже издалека кажется, что спина его вздрагивает и он чуть втягивает голову в плечи.

Мы с Диной беззвучно смеемся. Хоть кто-то в конторе не покупается на его красивые словечки и наконец ставит на место.

Дейв — наш герой.

Спустя пару дней мы сидим на совещании. Марка нет: как всегда, он пропадал где-то у клиента (впрочем, на самом деле никто толком не знает, где он бывает и что делает, но в офисе его не видно неделями).

Совещание ведет Дейв.

— На неделе я встретился со всей командой один на один. Очень позитивно, я думаю, что дела налаживаются…

Ксавье с серьезным лицом перебивает его:

— Дейв безусловно прав, — обращается он ко всем, — проект движется вперед, группа работает отлично, и я хочу вас отблагодарить за этот вклад. Я знаю, что всем приходится нелегко, но вы — молодцы…

Я никак не могу привыкнуть к его манере разговаривать с нами, словно он тут главный, а мы — подчиненные.

Дейв неожиданно обрывает Ксавье на полуслове:

— Кстати, без обид в отношении тебя и Марка, но многие сказали: хорошо, что в отделе наконец появился мужчина! — Он широко улыбается и смотрит на Ксавье.

Мы замираем. Конечно, это совершенно некстати. По английским меркам, скорее даже отвязно. А Дейв продолжает приветливо улыбаться Ксавье, у которого такое лицо, словно по нему прошелся каток.

Кейтлин первая опоминается:

— Наверное, имелось в виду — женатый мужчина. Типа, безопасный вариант.

Раздается нестройный смех. Дейв невозмутимо улыбается — он не собирается развивать тему. Ему не надо ничего уточнять и объяснять. Всем и так понятно, кто здесь главный.

Ксавье не сразу приходит в себя.

— Я за свою мужественность не опасаюсь, если что, — вызывающе говорит он, все еще белый как полотно.

Ему никто не отвечает.

* * *

В восемь утра на следующий день мы встречаемся около офиса, и на одном из поездов, которые я ежедневно наблюдаю из окна — синем с оранжево-красными всполохами, — едем на клиентскую встречу. Я, Ксавье и Рика. От офиса до вокзала Ватерлоо — пять минут. До нашей остановки — сорок, и еще минут десять займет подъехать от станции на такси.

Рика и Ксавье пьют кофе. Я воздерживаюсь — после утренней прогулки от дома до офиса спать не хочется. Я впервые еду за город на клиентскую встречу, впрочем, можно не волноваться. Раз с нами Ксавье, значит, болтать будет он. С ним на этот счет всегда можно быть спокойной. Хотя сам он задумчив и погружен в свои мысли.

Когда за окном скрывается городская панорама, вдоль путей — все зеленое: деревья и деревья… Английская природа мало чем отличается от среднерусской, и если только не мелькнет среди листвы типичный английский домик из красного кирпича, то можно представить, что едешь из Москвы в Петербург.

На нашей остановке, всего в сорока минутах от центра Лондона, — тишина, воздух пронзительно чист и полон свежести. Как давно я не была на природе. Вдруг так хочется вместо встречи прогуляться в лес, посидеть там под каким-нибудь деревом — пусть хоть дождь моросит, лишь бы подальше от хаоса и стеклобетонной офисной рутины. Что-то вспомнить, что-то очень важное…

— Ксавье, а тебе вообще нравится, чем ты занимаешься? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся от клиента. Полтора часа Ксавье красовался и кокетничал с представительницей кадров местного офиса, рассказывал ей сплетни и понимающе кивал на ее многозначительные намеки о том, как идут дела на проекте. Мы с Рикой просто сидели рядом. Рика вела заметки, а я наблюдала. Эта сотрудница с ним явно кокетничала, и он как будто даже воспрял после вчерашнего и забыл про то, как его осадил Дейв. С него как с гуся вода.

За окном поезда загородные пейзажи постепенно сменяются городскими видами, словно кто-то отматывает назад пленку фильма, который мы смотрели с утра. Мы снова в Лондоне, но лес оживил меня. Теперь мне хочется знать, чего ради мы торчим в этом сраном офисе. Про себя-то я, как мне кажется, знаю, а вот Ксавье? Или Рика? Они что? Им что здесь нужно? Или они верят, что все по-настоящему и есть какой-то смысл, из-за которого мы тратим наши жизни на это? Невозможно же! Стоит отъехать совсем чуть-чуть от города, сделать глубокий вдох и на мгновенье остановиться, слушая деревья, птиц, ветер, — и все. Потом хоть молотком вдалбливай в голову — не заставить себя поверить в реальность того, в чем мы ежедневно варимся.

— Может, ты хотел бы делать что-то другое? — я подвожу издалека.

Несколько мгновений в его голове происходит мысленная работа. Я вижу по глазам: он что-то сопоставляет, оценивает, выстраивает свои сумасшедшие ассоциативные цепочки. Интересно, другие видят, когда он так делает, думаю я. Каждый раз, оказавшись наблюдателем этого процесса, я ощущаю восторг, словно он выполняет на публику какой-то невозможно красивый и сложный танец, а я, зритель, смотрю, затаив дыхание: вот оно!

— Ты имеешь в виду, какие у меня цели? Вроде того, где я вижу себя через пять лет? — У него наконец что-то сходится в уме, и теперь он знает ответ. — Конечно! Я хочу организовать международную логистическую компанию.

— Логистическую компанию?

— Да, на базе современных технологических решений. С учетом сегодняшних возможностей мы сможем просчитывать наиболее оптимальные пути распределения потоков и доставки.

— Ты по образованию экономист? — Я вдруг увлекаюсь: впервые мне попадается двадцатисемилетний парень, который без запинки и в деталях отвечает на вопрос о том, что он будет делать через пять лет, и не просто представляет себе общее направление, а уже все продумал.

— По первому образованию я — инженер робототехники, а потом получил мастера делового администрирования в Штатах.

— Инженер робототехники? — чуть не кричу я, не в силах сдерживать восторг. А он улыбается, этот чертов Ксавье. Любит же он быть в центре внимания и чтобы им восхищались. Я совсем не хочу доставлять ему такое удовольствие, но не могу удержаться. Инженер робототехники, но…

— Что же ты делаешь в этой конторе?! Как тебя вообще сюда занесло? Или это вопрос денег? — не могу успокоиться я.

— Если бы мне нужны были деньги, я бы точно занялся чем-то другим, а не торчал здесь, — презрительно хмыкает он, и я понимаю, как разнятся наши представления о том, что такое нормальные деньги. — Нет, я здесь для опыта.

Я думаю о наших на коленке смастеренных «технологиях». Даже я, полностью лишенная представлений о программировании, понимаю, что с таким опытом разве что кнопочки на телефоне нажимать, а тут инженер робототехники. Он словно считывает мои сомнения и смеется.

— Да нет же! Понятное дело, что наши так называемые инструменты — фуфло полное. Мне нужен опыт управления большой компанией. Я общался с моими друзьями в Сингапуре, они посоветовали несколько лет поработать в крупной компании, посмотреть, как здесь все устроено, вырасти. Так что я планирую накопить опыт в этом отделе, потом, может, еще куда, — он с интересом смотрит на меня. — А ты чего бы хотела?

Я колеблюсь. Сказать ему? Но я совсем не чувствую той прыти и уверенности, как он, со своим намеченным планом жизни.

— Я бы хотела написать книгу…

— В этом тебе наша работа точно не поможет, хотя… — он снова смеется. — Удачи, в общем!

— А я бы хотела поработать в аудите — я же только получила аудиторский сертификат, — вдруг подает голос Рика, которая до этого сидела и слушала, вцепившись руками в бумажный стаканчик с кофе.

Потом она замолкает. Дальше мы едем молча, каждый погруженный мыслями во что-то свое.

* * *

Однажды, когда у нас в очередной раз к черту летит один из многочисленных отчетов, я спрашиваю Тома:

— А что разработчики? Ты у них узнал?

— Разработчики будут только завтра утром, я послал им мэйл с описанием ситуации и вопросами, — отвечает Том.

Я немного волнуюсь, затрагивая эту тему. Мы сидим в переговорной вдвоем. Марк, который должен быть с нами, еще не подошел. Мы с Томом не общались наедине с тех пор, как у нас вышел разлад из-за этих же самых разработчиков из Индии. Они даже не знают, что стали камнем преткновения между нами.

Мне представляется группа индийских мужчин-программистов, может, целый отдел или департамент, который занимается софтом, разрабатывает внутренние программы, пишет коды. Неопределенное количество разработчиков. Десять? Пятнадцать? Сколько их? О них всегда говорят во множественном числе, и я тоже.

Выясняется, что разработчиков трое. Даже не так. Трое на весь наш департамент, а к нашему отделу и вовсе приписан один Гурав и изредка включается Махеш, но толку от него никакого, потому что все коды писал Гурав и он знаком с нашими процессами и тем, что нам нужно. Так что наши неопределенного количества, неназванные множественные разработчики — это Гурав.

Не глядя на меня, Том рассказывает, что Гурав сломал правую, рабочую руку и вынужден вносить правки в системы левой рукой, чуть помогая себе зафиксированной правой.

— Подожди, — спрашиваю я у Тома, не веря своим ушам, — но почему мы не поднимем этот вопрос с партнерами? Нам очевидно мало одного человека. А если с ним не дай бог что-то случится? Вообще никто не будет знать, что делать! Нам нужен бекап![7]

— Нужен, — невозмутимо соглашается Том, — я об этом много раз говорил Стиву.

— И?

— Стив в курсе. Пока все так.

— Ясно.

Мне жалко наших разработчиков.

Тут приходит Марк и говорит:

— Разработчики сами должны тестировать системы, когда они вносят туда изменения! Что это такое — они присылают их нам сюда с ошибками!

— Разработчики не могут вносить изменения и потом еще и тестировать, поэтому тестировать должны мы, — отвечает Том твердо.

— Почему не могут — это их обязанность! — Марк удивлен и возмущен.

— Не могут, потому что им нужно вносить изменения еще в двенадцать систем, а разработчики повредили руку.

Марк ничего не отвечает. Он смотрит на нас, как будто нас нет, потом переводит тему на отчеты. Мы, как всегда, обсуждаем, вносим предложения, намечаем цели и сроки.

Зато Том больше не злится на меня. Каждый день он приносит в офис маленьких резиновых крыс из упаковки по девяносто девять пенсов и подсовывает их всем в сумки и карманы. Вечером, придя домой, я лезу за ключами и обнаруживаю в сумке крысу.

На следующий день приношу ее на работу и протягиваю ему. Он пожимает плечами:

— Это не мое.

— Твое-твое — забирай. Ваши пристрастия к резиновым грызунам всем известны, уважаемый.

— Оставь себе.

— Вот еще.

— Может, это подарок.

И впервые за долгое время смотрит прямо на меня и не отводит глаз. Я почему-то очень смущаюсь и, кажется, не могу скрыть свою радость.

* * *

Мы Диной и Лешеком берем в аренду машину и едем в Гластонбери. Я думаю о том, что из всех европейских наций поляки и румыны больше всего терпеть не могут русских — старые счеты. Но здесь мои лучшие друзья и самые близкие по духу люди — румынка и поляк. Восточный блок. Тереза только выпадает.

— Я купил гитару, — говорит Лешек в машине. Дина за рулем, он сидит с ней рядом. Я — на заднем сиденье. Мы выбрались из города, и теперь мимо нас пролетают желтые поля, и солнце светит чуть сбоку.

— Ты играешь? — спрашиваю.

— Нет, но вот решил начать.

— Я тоже всегда хотела научиться играть на гитаре, — вставляет Дина, глядя на дорогу. — Мой дядя никогда не учился, а играет очень хорошо. Он не знает аккордов вообще — подбирает на слух.

— Разве так возможно? — удивляюсь я.

— Да! Он просто чувствует звуки. У него идеальный музыкальный слух.

— Я тоже всегда хотела играть на гитаре…

— Ну а что? Купи гитару и учись, — у Лешека все просто.

— Так это дорого, наверное, и как учиться? И так времени нет ни на что…

— Простенькую гитару можно фунтов за пятьдесят купить, а подержанную — даже дешевле. А где учиться — в интернете полно видео-уроков, там и аккорды можно выучить!

— Да? — Мне не верится, что все так просто.

— А давайте вместе! — предлагает вдруг Дина, — я куплю гитару, Ксения — тоже, и выучим по песне каждый. Будет такое соревнование. Через месяц проверим, что у кого получилось.

— Я — за, — говорит Лешек.

— Ого! Как у нас все быстро. Хорошо, я — в теме.

— Я знаю, какую хочу выучить песню, — Дина уже в азарте и тут же начинает что-то напевать. Ни я, ни Лешек не узнаем.

— Ну как же, ну вот! — И она снова поет: куплет, потом припев. — Нет?!

Мы этой песни не знаем. Зато начинаем вспоминать другие, тут же напеваем.

— А я не умею петь, — говорит Лешек.

— Ну и что? Мы тут все не умеем — пой!

— Я не могу.

— А слова ты знаешь? — спрашивает Дина.

— Слова знаю.

— Пой как можешь. Какая разница? Ты же не на сцене! В машине можно петь как угодно.

— Да? Тогда сейчас…

— Только громко, — предупреждает Дина.

И он замолкает, словно собираясь внутренне, как перед прыжком, и мы тоже замираем, только машина все так же едет, и мелькают мимо деревья. Даже солнце зашло за облака.

— Ну! — не выдерживает Дина.

И Лешек начинает петь. Что-то на польском. Сначала тихо, дрожащим, неуверенным голосом, но потом как будто ему самого себя становится мало, и он начинает петь громче. Громко-громко. На всю машину. Почти кричать. И в этот момент солнце выходит из-за туч, и его луч бьет нам прямо в лобовое стекло, слепит в глаза. Дина что-то вскрикивает и шарит рукой в лежащей рядом сумке в поисках очков. Лешек фальшивит, но продолжает петь. Голос его звучит громко и уверенно. От внезапной кинематографичности момента с его пафосом и озаренным солнцем Лешеком, поющим так, словно ему медведь на ухо наступил, но и не думающим прекращать, я начинаю смеяться и долго не могу остановиться. Потом уже Дина и Лешек смеются вместе со мной, о чем-то переговариваются. Кажется, Дина спрашивает, что эта за песня, а я просто смеюсь. Мне хорошо и беззаботно, и кажется, что мы въехали только что в другую реальность.

В Гластонбери мы долго лежим на земле на вершине холма и смотрим в небо. По преданию этот холм — то, что осталось от мистического острова Авалон, столетия назад окруженного водой, на который Гвиневра привезла раненого короля Артура, где он и скончался. У подножия — место, где была его могила. Я отключаюсь, и мне что-то снится. Когда открываю глаза, вокруг летают вороны, поглядывают на нас. Они — хозяева этих мест.

Весь склон в кроличьих норах, когда мы спускаемся, один кролик сигает в сторону в метре от меня. А может, это заяц… Уже спустившись, я оглядываюсь наверх, на пройденный путь: на склоне вдалеке пасется кроликов шесть, если не больше. Просто они прячутся с той стороны, где люди не ходят, и умело сливаются с землей и травой.

В аббатстве Гластонбери ходим по развалинам. Солнце светит, и тепло, я задерживаю взгляд на одиноко стоящем, расколотом своде арки — все, что осталось от храма. Он возвышается как напоминание об ушедших эпохах, о том, чего никогда больше не будет.

Заходим в здание старинной кухни. Под потолком летает синица. Наверное, она туда случайно залетела и не может выбраться. Пока я смотрю на нее, она все мечется и мечется, взлетает выше, под самый свод, но там никаких лазеек — они заделаны. Единственный выход — через дверь, в которую мы зашли, но так низко она не решается спуститься — наверное, нас боится.

Мне вдруг становится очень ее жалко, но выпустить ее оттуда, как я однажды дома выпустила трясогузку, раскрыв окна и отойдя в сторону, невозможно. Пять часов, и пора идти — аббатство закрывается для посетителей. Мы уходим, а я надеюсь, что после того, как люди ушли, она перестала пугаться и вылетела.

* * *

Мне везет. Отчетов становится так много, что нас разделяют по небольшим командам. С Кейтлин мы делим зоны ответственности и не мешаем друг другу. Всем остальным розданы четкие инструкции. Я работаю с Диной, а Рика — с Кейтлин. Чем меньше я пересекаюсь с Рикой, тем лучше. Кейтлин считает, что я несправедлива к ней. Ну что ж. Пусть теперь сама попробует.

Я забрала у Рики все задачи по тестированию, и теперь мы с Диной настраиваем этот процесс сами. Больше никакой неопределенности, хаоса и переправления файлов руками. Мы вообще забываем про Рику. Они с Кейтлин что-то мудрят с отчетом по социальным выплатам. Мы туда даже не суемся — пускай справляются без нас.

С Диной легко. Никаких недомолвок.

Рике я никак не могу простить, что ее оценили лучше, чем Дину, и что она наговорила что-то про меня Стиву. Я злюсь на нее, но в то же время понимаю, что она не виновата. Так работает система, и она просто вела себя эффективно в ней. Играла по ее правилам. Как Ксавье.

Я пытаюсь сохранять непредвзятость. Иногда за обедом мы с Рикой болтаем о жизни. После того как она подставила меня перед Стивом, у нас установились непонятные отношения. Мы ничего не обсуждаем, словно никаких недоговоренностей между нами нет. Ведем себя как люди, которые долго и яростно конфликтовали, но потом решили оставить все в прошлом и пытаются быть друг с другом деликатными, держаться в границах, и изображают доверительное общение.

Она рассказывает, что они на пару с сестрой купили новый дом и обустраивают его, выбирают обои, занавески, комод и декоративные украшения для комнаты, как она сдала экзамен на бухгалтера и делала презентацию нашей компании в своем университете. Она очень гордится этим, потому что когда-то сама там была обычной студенткой, а сейчас приехала рассказать о своих успехах.

Рика много чего знает. Например, что Ксавье из богатой семьи, где живет Дейв, про его семью и дочку, когда развелась Тереза и с кем она общается вне офиса, где раньше работал Марк и какие у него отношения с Джулией. Именно от нее я узнаю, что Том встречается с одной девчонкой из соседнего отдела, но это секрет, и типа никто не знает. Никто не знает, а Рика знает.

— Том встречается с той девчонкой? — Мне кажется, Рика выдумывает, с нее станется. — Не может быть. Они, кажется, даже не знакомы.

— Я тебя умоляю! — Рика улыбается самой нежной из своих улыбок и чуть закатывает глаза. — Прекрасно знакомы. Палома их видела в выходные в Ричмонд-парке.

Я удивлена. Даже как будто задета. После того как я нашла в сумке резиновую крысу, мы снова начали общаться, и мне даже показалось, что… Он так смотрел на меня, что… После разговора с Рикой становится понятно, что мне показалось.

Через неделю Рика едет в отпуск к своей подружке в Канаду. Накануне ее отъезда мы сталкиваемся за завтраком в кафе на последнем этаже.

— Мы учились в школе вместе, ходили на концерты, когда нам было по пятнадцать, я ее не видела столько лет! Представляешь, она уже замужем, у нее ребенок, она не работает, но они очень хорошо живут. Работает там только муж, но они с ним оба из обеспеченных семей. У них дом на берегу океана, своя яхта, и я у нее остановлюсь.

Ее глаза горят. Я понимаю, что жизнь ее сейчас на подъеме: удача на работе, и такой классный отпуск наметился, да и в личной жизни, может, наконец все сложится. О последнем она не говорит, но видно, что очень хотела бы. Она меня на два года старше, и я ее прекрасно понимаю. У всех девушек здесь на проекте с личной жизнью как-то не очень… Устройство нашей личной жизни оставляет желать лучшего, думаю я, глядя на Терезу, Дину, Рику, на себя. У Кейтлин единственной есть ребенок, и вроде бы она с кем-то встречается, но все неоднозначно.

Потом Рика уезжает. Тереза в отпуске.

Пока никого нет, мы с Диной наконец разбираемся с тестированием, пишем протокол. Все четко. Никаких больше нервов и сбоев. О косяках мы знаем заранее и готовы к ним. Дина настроила проверочный файл, и теперь все считается автоматически. Сумасшедший процесс, занимавший по несколько дней и несущий в себе совершенный хаос, вдруг умещается в пару-тройку часов. Я не могу поверить, что такое возможно. Мы впервые тестируем системы и делаем отчеты за этот месяц без суеты, четко по графику.

* * *

Вечером после отправки последних отчетов за этот месяц я долго стою босиком на холме в Баттерси-парке. Трава холодная, а земля — нет. Земля теплая. Очень хочется в домик в лесу, свой собственный, чтобы там уютно было, тепло и чтобы знать, что там ты — дома.

Чуть отпускает.

Но мои силы практически на исходе.

Терезы нет. Недельные встречи с Марком перестают задевать мое самолюбие и даже помогают нам увидеть друг друга в новом свете. Словно еле заметная теплота появляется между нами. Ежемесячный процесс налажен. Но все это уже не имеет значения. За первые полгода нечто незримое и бесплотное высосало из меня почти все. Я сопротивлялась, а оно все равно тянуло из меня, и чем больше я сопротивлялась, тем больше оно тянуло. Больше нет психоза, но он не прошел бесследно. Вымыв жизненные силы из организма, он оставил меня совершенно опустошенной.

Я очень устала. Еле держусь. Иногда мне кажется, что я не выживу, что я просто не справляюсь с этим перерасходом сил. Успокаивает только то, что я не слышала, чтобы кто-то умирал от усталости, разве только образно.

В обед я ухожу в небольшой парк рядом с Ламбетским дворцом. Он давно приглянулся мне. Огороженный со всех сторон массивной кирпичной стеной и жилыми постройками, он словно отделяет меня от города. С одной его стороны — столики, спортивные и детские площадки. Посередине — небольшое поле для футбола и других игр. Около самого дворца — лужайка, на которой разрослись и раскинули во все стороны зеленые лапы несколько деревьев.

Я прихожу именно туда, на эту лужайку. Быстро съедаю обед, состоящий из бутерброда с семгой и апельсинового сока, а потом как есть, во всей этой моей офисной одежде — брюках или юбке, блузке или пиджаке — ложусь плашмя на траву, уткнувшись лицом в землю, и лежу.

Я лежу так десять минут, двадцать, тридцать. Слышу негромкие голоса вокруг и чувствую, как по дорожкам прогуливаются люди. Может, они и поглядывают на меня, распятую на газоне, и, наверное, думают, что это немного странно, но мне все равно.

Биг-Бен, невидимый, но находящийся совсем недалеко, предупредительно позванивает каждые пятнадцать минут. Я лежу и единственное, о чем думаю, — как хорошо забыться здесь на траве, под деревьями.

В два часа колокол начинает протяжно названивать, и я знаю, что пора. Тогда я поднимаюсь, стряхиваю с себя травинки, снимаю с подола юбки случайно забравшуюся на него гусеницу и иду. Иногда я не могу заставить себя встать, и тогда выслушиваю еще два сеанса коротких позваниваний из башни.

Я каждый день думаю: может, когда прозвонит колокол, встать и уйти в другом направлении и больше никогда не возвращаться?

* * *

У Джессики — паралич лица. Она ассистент, как и Палома, но работает напрямую только с Дейвом.

Это случается внезапно, вдруг. На одной из встреч, на которую меня не зовут.

Мне рассказывает Дина. Все обсуждают, как надо улучшить отчет по социальным выплатам. Кейтлин рассказывает, что сейчас не вся информация отражается верно и необходимо наладить обмен данными с другими отделами, а потом она осекается и смот-рит на Джессику, которая сидит молча.

— У тебя что-то с лицом, — говорит она ей странным голосом.

Та в ответ смотрит удивленно. И уже все повернулись к Джессике, и Том — он с ней дружит — кивает ей и говорит:

— Да, у тебя что-то с лицом… оно не движется.

— Мне кажется, тебе нужно выйти, — говорит Кейтлин.

Джессика дотрагивается до лица.

— Я ничего не чувствую, — говорит она, но правая часть лица у нее остается неподвижной, а рот словно перекашивает.

— Тебе надо к врачу. Иди, я тебя отпускаю, — говорит Кейтлин.

Джессика встает, начинает собирать бумаги, берет в руки ноутбук, и в этот момент — словно ноутбук оказался слишком тяжелым — она оседает на стул, выпуская бумаги, неловко роняя компьютер обратно на стол, а потом начинает заваливаться на сторону, теряя сознание.

Ее увозит скорая.

Никто не произносит страшное слово «инсульт». Никто вообще не говорит о том, что произошло. Если бы не Дина, я бы ни о чем не узнала. На общей встрече отдела Стив мельком упоминает, что Джессика заболела и в ближайшие несколько недель ее с нами не будет, часть ее работы возьмет на себя Том, а другую часть перепоручат кому-то еще — о чем сообщат дополнительно. Том сидит хмуро. Мне вдруг кажется, что он очень зол, хотя лицо его, как и всегда, неопределенно неподвижно.

Я думаю о Джессике. Наверное, самый закрытый человек во всем отделе. Ее не видно и не слышно. Она приходит на работу рано, садится в самом дальнем углу за перегородкой и начинает обрабатывать файлы. Работа ее исключительно техническая. Цифры, цифры и ничего, кроме цифр. Она ни с кем не общается, никогда ничего не говорит на встречах. В контакте только с Дейвом — делает для него огромные таблицы по налогам — и Томом, потому что их задачи очень похожи. И сами они похожи в их замкнутости и нежелании ни с кем взаимодействовать, кроме своих отчетов. И если Том еще кое-как общается, то Джессика может просидеть весь день, ни сказав никому ни слова. Полная противоположность Марку, Терезе, Ксавье.

Джессика — мой друг. Мой странный друг, с которым мы не общаемся. Она перуанка, но уже много лет живет в Европе и последние лет десять — в Англии. Мы разговаривали с ней, может, раза три за все время ее работы в отделе, и оба раза не о работе. Как-то я пришла обедать позже, чем обычно, и на одиннадцатом этаже почти никого не было. Только вдали я приметила Джессику.

— Можно к тебе? — спросила я. Она кивнула.

И как-то так получилось, что мы разговорились. Я давно не говорила на испанском, еще с института, а тут вдруг представилась такая возможность. Я сама не поверила, что все еще так хорошо могла складывать слова, и она удивлялась этому не меньше моего. Мы поговорили о ее детстве, прошедшем в Лиме, о поездках в Амазонскую сельву и проживании в поселениях местных племен, о лекарственных растениях и китайском массаже.

В другой раз она принесла мне книгу на испанском, которую обещала. И потом как-то мы снова сидели в кафе. Я вернула ей книгу и поделилась впечатлениями от нее.

Я знала, что Джессика очень устает, что офис изматывает ее, что единственное ее спасение — работа с Дейвом: он — буфер между ней и всей группой, и ей самой не надо общаться ни с Терезой, ни с Ксавье. Словно внутри нашего отдела у нее свой маленький мирок, вроде как у тех амазонских племен, о которых она рассказывала, — затерявшихся в нашем большом мире и сумевшим сохранить себя и свой уклад.

И вдруг такое.

И мне становится страшно, но уже не за Джессику, а за себя. Да, от усталости никто не умирал, но помимо смерти есть еще масса всего, что может с тобой приключиться в этой жизни. Совершенно внезапно.

Чтобы справиться с этим осознанием, я беру отпуск на четверг и пятницу. Прихожу к Марку, который в один из редких моментов находится в офисе, и так и говорю ему: что очень устала и мне нужно два дня перерыва.

Я не упоминаю Джессику, не сгущаю краски, но он ничего не спрашивает, просто кивает и говорит: «Хорошо. Только проверь, что у тебя нет срочных задач на эти дни».

Я планирую четыре дня просто сидеть дома, валяться под деревом в парке или гулять. В среду вечером стою дома у открытого окна, глядя вдаль на «Эйфелеву башню». Почему-то много пауков. Они наплели паутин вокруг окон. Особо не мешают, сидят по углам, но все равно — когда я переехала, их не было. Странно осознавать, что вокруг продолжается жизнь, когда в нашем застекленном офисе это совсем неощутимо. Там как будто все время один и то же час и один и тот же день.

Вечер очень теплый, и в ближайшие дни ожидается невиданная для Лондона жара. Повсюду летают крупные жуки — что-то среднее между майским и колорадским. Они передвигаются тяжеловесно и важно. Утром на следующий день один залетает в комнату и тут же умирает. Я ухожу в магазин — нет жука. Возвращаюсь минут через сорок, а он уже умер. Лежит на светлом полу лапками кверху и не шевелится. Меня это шокирует и возмущает: как это так — не успел прилететь и тут же умер! С какой вообще стати?! Решаю избавиться от него, выбросив его тушку за окно. Накрываю его стаканом и подсовываю бумажку, а он вдруг решает ожить, шевелит лапками. Когда я его отпускаю на волю, то сначала он безвольно падает, а потом подхватывается и летит. Бодро так! Я радуюсь этой мелочи: и тому, что жук реанимировался, и что он сделал это за пределами моего дома.

Мои короткий отпуск я провожу за уборкой дома, вычищая все, что возможно — только пауков не трогаю. Не могу решить, убрать их или оставить в покое. А после почти три дня провожу сидя под огромным платаном в парке.

Я успеваю дочитать книгу известного психолога о том, как можно жить в потоке. То ли благодаря ей, то ли тому, что я вдали от офиса, ощущаю себя на подъеме. Мое ощущение как будто передается во внешний мир, и ко мне под платан даже подсаживается темнокожий парень, с которым мы тут же начинаем говорить обо всем. Он диджей и рассказывает, что сейчас диджейство уже не то — все на компьютерах, а вот раньше да, все крутили пластинки, все было по-настоящему, old school.

Остальное время я просто сижу или лежу под деревом, стараясь опустошить мысли, чувства и расслабиться. Я кажусь себе молодым Буддой, который сидел, сидел под деревом и просветлился. Я же никак не просветлюсь. Моя жизнь и то, что я должна сделать с ней, остается загадкой. Зато до меня доходят две вещи. Бог знает, что произойдет дальше, но сейчас мне нужно постараться собраться во всех смыслах и начать копить подушку безопасности. Что, если меня уволят? Что я буду делать? Как верну компании долг за переезд? С грустью осознаю, что моя прекрасная квартира, куда я с радостью сбежала из Сент-Джордж-Уорф, для меня слишком дорогая. Для квартиры, в которой одна спальня и огромная гостиная, стоит она вполне нормально — тысяча двести пятьдесят фунтов в месяц, ну еще и коммунальные расходы — всего тысячи на полторы фунтов набегает. Это приемлемо. Могу себе позволить. Только не в случае, если я захочу сбежать. Для побега нужны сбережения. И первое, что понимаю за эти дни отдыха, — нужно искать квартиру попроще и начать откладывать деньги.

Второе — когда вернется Тереза, мне надо просто глубоко дышать и молчать. Дышать поглубже, молчать побольше.

С новыми осознанием я оглядываюсь по сторонам. Теплый летний вечер в Баттерси-парке. Вдоль дорожек горят фонари. В парке — сплошные стрижи. В сумеречном небе они проносятся стремительно и хаотично, почти как летучие мыши.

Так хорошо сидеть в Баттерси на холме. Умиротворение парка и летнего вечера обнимает, словно кутая в уютную вязаную кофту.

Я выдыхаю.

Но рано. Ничего еще не закончилось. Покоя нет. Лишь призрак покоя. Нужно продолжать искать выход.

Когда жизнь твоя как ловушка и ты бьешься в ней и не можешь выбраться, то хватаешься за любую возможность. Я знаю, что уже давно не справляюсь. А точнее, справляюсь ровно настолько, чтобы поддерживать себя на плаву и не пойти ко дну. Я — поплавок. Это все, что я сейчас могу. У меня почти нет сил, и периодически волны захлестывают меня с головой, подолгу болтают в воде так, что я начинаю сомневаться, хватит ли мне воздуха в легких, но нужно продолжать искать выход.

На работе в понедельник узнаю от Тома, что у Джессики дела получше. Это не инсульт, а какой-то странный вирус, но все равно ей теперь лечиться, и в ближайшие несколько недель на работе ее не будет.

* * *

К концу месяца у меня окончательно налаживаются отношения с Марком. Мы общаемся если не дружественно, но спокойно, по-деловому. Я жалею, что не он, а Тереза руководит отделом, пока он скрывается в клиентских офисах. Думаю, что с Марком у нас получилось бы лучше, если бы он захотел переключить внимание и хоть чуть-чуть подумать о нас, но он всецело поглощен то ли Джулией, то ли собой.

Из отпуска возвращается Рика. Мы идем вместе обедать. Она выглядит успокоившейся, но словно чуть опустошенной.

Отпуск ее прошел прекрасно, на берегу океана, они катались на яхте и наслаждались успешной и праздной жизнью со своей школьной подругой, но…

— Ты знаешь, все оказалось не совсем так, как я себе представляла, — говорит она тихо.

— Люди меняются — понятное дело.

— Не в этом дело. Она изменилась, конечно, но я думала, что подруга так классно живет и все у нее здорово, а оказалось, что она много пьет, и муж ей изменяет, и об этом все знают, но не говорят. Мне она сама рассказала. Я ее спросила, что же она не разведется, а она говорит, что Рика, ты не понимаешь, это жизнь, у нас прекрасная семья, иногда на что-то надо закрыть глаза… И пьет. И муж ее пьет. И иногда они так начинали кричать друг на друга, прямо при гостях, а муж еще иногда смотрел на меня… так… и любовница его там же была. Это соседка их. И муж этой соседки там же.

Она молчит какое-то время.

— Я раньше хотела жить как она, а теперь даже не знаю. Мне кажется, что я вроде и одна, но у меня все гораздо лучше…

Это последний обед, когда мы все еще пытаемся сохранять подобие дружеского общения.

А потом возвращается Тереза. Первые дни я напряженно молчу, исподтишка поглядывая на нее. До нас доходят слухи, что Стив вызвал ее на встречу и сказал: «Команда работает как часы, все наладилось. От тебя пока ничего не требуется. Просто посмотри пока, понаблюдай». Вроде она очень обиделась. Тем не менее она снова в офисе, и всё тихо, хотя она и смеется привычно на весь этаж.

Мы ничего не обсуждаем с ней, ни круглый стол, ни мои оценки. Как будто не было ничего этого. Я вежливо интересуюсь, как она съездила, она рассказывает минут пять про свои путешествия, а потом я объясняю ей, что мы проделали с Диной, как упростили процесс. Она внимательно слушает, кивает, говорит, что это здорово, что мы сделали большую и важную работу для команды.

Все спокойно, я глубоко дышу, в основном помалкиваю и понимаю: нет у меня никаких проблем с Терезой. Нет, и все.

* * *

— Скоро Ксавье от нас уйдет…

— Скоро Ксавье от нас уйдет?

— Подробности станут известны в свое время. Уже сейчас необходимо найти ему замену.

Как всегда, никто не собирается ничего объявлять официально. Информация просачивается по крупицам, не пойми откуда. Младшие менеджеры рассказывают старшим, что те должны делать. Марк ни с того ни с сего согласовывает ключевые решения с Рикой, и она вдруг становится носителем особого знания, минуя Терезу, Кейтлин, меня и вообще всех остальных. Менеджеры, как пресловутый муж в разваливающейся семье, обо всем узнают последними.

Не помню, кто рассказывает мне про Ксавье. Может, Тереза или Рика. На еженедельной встрече Стив об этом говорит как о чем-то само собой разумеющемся: «Как вы уже знаете, Ксавье уходит от нас в другой отдел…» «Как вы знаете» — конечно же! Никто не удосужился никому ничего сообщить.

Но я и не удивляюсь — прошли времена, когда меня шокировала некомпетентность, игры, интриги и манипуляции. Неадекватные ожидания вели к диссонансу и страданиям. Стоило лишь понять, что наша «звездная команда» служила образцом не столько менеджмента, сколько антименеджмента, и привести свои ожидания в соответствие, как все сразу стало на свои места: легко ожидать очередной глупости и абсурда, а потом получить ее и вздохнуть удовлетворенно — вот это я понимаю, вот это уровень! Малейшие проявления разумности и адекватности, напротив, настораживали, приводили в недоумение: только не говорите, что вы опять по ходу пьесы поменяли сюжет! Но сюжет не менялся, нет. Это создавало успокаивающую предсказуемость абсурда. Я смирилась с ним, но была сама по себе, а наш мини-мир — сам по себе.

Если бы нам своевременно сказали, что Ксавье уходит, если бы подготовили его уход, если бы он полностью передал дела, если бы все было сделано четко и по порядку — я бы очень удивилась.

Вместо этого до момента его ухода я превращаюсь в новое воплощение полководца Катона, пророчествовавшего о том, что Карфаген должен быть разрушен.

— Есть ли у вас какие-то вопросы к Ксавье до того, как он покинет наш проект? — спрашивает Стив.

— Да! — говорю я, — пускай он обязательно напишет подробные заметки о своих договоренностях с клиентом, по всем темам, которые он вел.

— Конечно, он напишет, — говорит Стив спокойно, но с каждым разом я чувствую, что все больше и больше раздражаю его своей настойчивостью.

Ксавье смотрит на меня и улыбается, а я улыбаюсь ему. Как влюбленные, мы понимаем друг друга без слов. Я знаю, что никаких заметок не будет, а его забавляет мое донкихотство. Но я не оставляю надежды. Этот чертов Карфаген должен быть разрушен, когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь.

— Мы должны вытащить его мозг и изъять из него все, что необходимо для дальнейшей работы. Мы должны научиться получать от него информацию. Менеджеры должны выяснить у Ксавье все, что он знает! Вы должны ему задавать вопросы — не думайте, что он будет помнить все. Вы сами должны знать, о чем его спросить!

Это Тереза, она подводит завершающий штрих под встречу и наш с Ксавье обмен.

На общем собрании департамента обсуждается, как привести внутренние процессы к одному знаменателю. Кроме нас, в департаменте еще пять отделов, и каждый по-своему сумасшедший, но наш все равно не переплюнуть. На нас смотрят, как будто мы в карантине — непонятно, чего ожидать, вдруг заразные, вдруг бросимся? У каждого отдела свои стандарты и правила. Из нашего же лепили образец…

Стив рассказывает, чего мы достигли в деле стандартизации в отделе: вот это у нас есть, и то, и новые единые инструкции и рекомендации… Со стороны может показаться, что проделана огромная работа. Я не выдерживаю, говорю со всей наработанной за эти месяцы английской вежливостью, что, мол, как интересно, а где бы посмотреть эти чудесные документы, что решат наши проблемы, может, на внутренней сети где-то…

Неожиданно высший менеджмент cо Стивом во главе смущается. Да, говорит, сохраняя серьезное лицо, конечно, есть! Должно быть. В нашей сети. В папке по стандартизации. Да-да. Именно там.

Замечательно, говорю я, хорошо, что они там.

Конечно, я знаю, что их там нет. Как и ничего нет. Все — только на словах. После собрания я разыскиваю эту папку, хотя она хорошо запрятана. В ней только планы по составлению планов, таблицы по отслеживанию статуса — каждая в двадцати версиях. Лежат документы с громкими названиями, внутри которых — пшик. И много-много папок. Они как гибридные матрешки, в каждой папке по десять подпапок, а в них еще столько же. В этом бесчисленном разнообразии папок и файлов нет ничего по существу. И обновлялись они в лучшем случае пару месяцев назад.

После собрания прихожу к Стиву.

Я хочу помочь со стандартизацией, сократить раздробленность нашего департамента, почистить хаос. Я решила вовлечься. Может, именно для этого я здесь?

Я уже поварилась в процессе, говорю ему, вот недавно закончила разработку автоматизированной системы постановки задач, знаю, как все работает, в чем потребность, могу помочь с организацией процессов, стандартизацией основных документов… И знаете, мне нравится это, я готова — меня не надо мотивировать, я сама. Одно прошу — только не то, что я делаю сейчас. Не осталось никаких сил сидеть на этом карантине.

Нет, говорит мне Стив. У нас все должны работать на клиентском проекте, приносить деньги. Хорошо, говорю, я понимаю. А как насчет гибкости мышления? У нас сейчас все сикось-накось, работает как попало, неэффективно, и мы теряем до фига денег. Сейчас придет новый клиент, будете для него внедрять проект, и снова все будет как бог на душу положит. И что? Опять изобретать велосипед? В очередной раз? Почему бы на внутренний проект по наведению порядка в отделе не кинуть на три-четыре месяца людей на полную ставку? В итоге это снизит ваши же траты, а значит, косвенно заработает вам больше денег.

Мне кажется, я убедительна.

Нет, снова говорит Стив. У нас этим уже занимается Дейв. Дейв, говорю, занимается технической стороной, инструментами, разработчиками, а я — про административную, да и вообще, как может один человек, не прошедший ни через один из наших проектов, на своей шкуре его не переживший, организовать и упорядочить такие сложные задачи.

— И знаешь, — добавляю я вкрадчиво, — там же ничего нет, в этой папке.

— В какой папке?

— Ну, в папке по стандартизации — там ничего нет. Ничего. Пустота.

Нет, говорит он упрямо.

И ничего не добавляет.

Нет.

Нет.

Нет.

* * *

В последний день лета стоит теплая солнечная погода. Я совершенно растворилась в ней.

Мне теперь все равно. Больше не плохо. Почему-то хорошо и легко. Новая квартира на задворках Вестминстерского аббатства, куда я все же перебралась, — двухэтажная. Кроме меня — еще четыре постояльца, но они на втором этаже, а моя комната — на первом. Зато плачу я теперь девятьсот фунтов за все, включая коммунальные услуги, и до работы мне — десять минут пешком. Ежедневно хожу мимо Биг-Бена, перехожу Вестминстерский мост, косясь на «Лондонский глаз», миную госпиталь Святого Томаса. Иду в наш квадратный офис, только с другой стороны.

Тереза совсем почти не беспокоит меня. Я даже иногда шучу ей в ответ.

По утрам, проснувшись до будильника и лежа в кровати, я думаю о том, как не хватает мне любви. Я просто никак не могу полюбить всех этих людей и отнестись к ним спокойно, терпеливо, с пониманием, что у каждого в жизни есть своя тайна и своя боль, которая заставляет их защищаться или прятаться, делать и говорить порой неприятные вещи, чтобы обезопасить себя, не испытывать еще большей боли.

По выходным я завтракаю в кафе и пью карамельный кофе с миндальным круассаном. Смотрю на прохожих за окном во всю стену.

Сегодня я вышла из дома на улицу. Она с самого утра очень оживленная. Под окнами вдоль двухэтажных таунхаусов выстраиваются палатки небольшого рыночка: еда разных народов мира соседствует с одеждой из Китая. Это напоминает улицу Нижние Болота, по которой я впервые спешила к офису на встречу с Терезой почти год назад. В будни моя нынешняя улица на нее похожа один в один, но мне повезло: из всех палаток та, что у меня под окном, — с цветами. С утра я отдергиваю оранжевые занавески и вижу перед собой красочную поляну.

В ранний час город окутан непонятной дымкой, очень легкой, которая развеется к обеду, но пока еще не развеялась, и сейчас Лондон вдруг напоминает летнюю Москву: июль, утро рабочего дня, но уже так солнечно и тепло, что знаешь — к середине дня станет невыносимо жарко, а пока просто тепло. И от воспоминаний вдруг так хорошо. А еще оттого, что сегодня тридцать первое августа и я иду в летнем платье по совершенно летнему городу. Завтра, обещает прогноз погоды, все закончится, но это не важно. Почему бы прогнозистам не ошибиться. Наши, к примеру, все время ошибаются. Что, английским — слабо?

На работе я, судя по всему, произвожу странное впечатление. Сказать никто не решается, и только Дина, которая на взводе и говорит ровно то, что у нее в эту секунду на уме (и, кажется, еще до того, как она успевает толком понять, а что именно у нее на уме), спрашивает, все ли у меня в порядке, потому что я очень серьезная. Но я не серьезная! Спустя время она интересуется, почему я такая радостная в последние дни: я, наверное, влюбилась? Но я не влюбилась!

Последний день лета совпадает с последним днем работы Ксавье на проекте.

Полдня я подтруниваю над Ксавье: он пролил на себя какой-то цветной напиток. Потом наблюдаю, как же он не любит что-то делать, когда ему лень и скучно. Обычно это незаметно: он умело скрывает свои истинные чувства за длинными разглагольствованиями и изображением кипучей деятельности. Сегодня же мне приоткрывается завеса — я словно заглядываю в окно чужого дома. Ему нужно срочно проверить, верны ли коды, присвоенные значениям в длинной таблице. Несколько раз приходит Кейтлин и очень настойчиво просит его проверить эту таблицу: она срочно нужна ей для работы, говорит, что будет приходить и напоминать ему, пока он все не сделает. Но как только она уходит, он громко чихает и заводит со мной разговор о скорости чиха. И тут же лезет в интернет проверить, какая именно скорость у чиха, и выясняет, что сто миль в час… Я отвлекаюсь на свои дела, а минут через десять обнаруживаю, что он сидит в интернете, погруженный в чтение блога, описывающего физиологию чиха, сокращение мышц. Мне смешно. «Я тебя сейчас сдам Кейтлин с потрохами», — заговорщически говорю я, нагибаясь к нему. Он подмигивает и открывает таблицу с кодами. Следующие двадцать минут мы выясняем, каким оттенком оранжевого («все-таки это янтарный») нужно выделить неправильно присвоенные коды. В последнее время мне очень по душе оранжевый цвет, и я активно участвую в обсуждении.

В обед, забросив дела, мы идем с Диной и Лешеком в парк при дворце архиепископа Кентерберийского. Я поднимаю с земли веточку липы, которая пряно пахнет Москвой и ее улицами после дождя. Дина рассказывает, как накануне порвала струну на гитаре. Поскольку она все-таки сумасшедшая, меня это совсем не удивляет.

После обеда мы провожаем Ксавье. Весь отдел по традиции окружает его стол. Он встает, откидывает быстрым движением челку со лба, обводит нас отеческим взглядом.

Можно не сомневаться — он приготовил речь! Продумал проникновенные слова, полные обретенной мудрости, — для нас, для простых смертных. Толкая речь, он использует навыки, полученные на курсах ораторского мастерства, а может, копирует манеру неизвестного авторитета, который некогда произвел на него впечатление своей убедительностью.

— За время работы здесь я вынес для себя три важные вещи, которыми хочу поделиться с вами…

Я не могу вникнуть, в чем заключаются эти три главные вещи, зато я слышу его покойный, умудренный тон, вижу подернутые дымкой глубокого знания глаза, легкую небрежность позы… Он говорит, присев на край стола, изредка делая драматические паузы и чуть опуская глаза вниз, словно возвращаясь в памяти к месяцам его работы здесь. Его речь должна мотивировать нас на будущие свершения. Он обращается ко всем, нисколько не смущаясь, что среди окруживших его людей партнер, несколько директоров, менеджеры. Напоследок он учит нас всех. Блестит последним заходящим солнечным лучиком в нашем темном царстве.

Все слушают любезно, улыбаются и хлопают в конце. Как всегда. Его речь точно так же безразлична окружающим меня людям, как и речи других, когда-либо покинувших эти стены. Десять минут спустя никто уже не помнит, о чем он говорил.

После работы все идут на drinks по случаю его ухода. Он уходит, а мы остаемся, те, кто еще по каким-то причинам не отбыл свой срок. Сколько его еще отбывать и есть ли возможность условно-досрочного, я не знаю.

В пабе пью апельсиновый сок, сказав всем, что он с водкой, чтобы ко мне не приставали. Рядом сидит Марк. Чуть манерничая, он сообщает Паломе и остальным, что он противник свадеб и если и устроит когда-нибудь свадьбу, то только потому, что ему за всю жизнь задолжали подарков — сколько он подарил на всякие помолвки, свадьбы и деторождения, одному богу известно. Когда он не в стрессе и не сидит в переговорной перед телефоном, он, наверное, и мертвого рассмешит: тараторит, гримасничает, остроты так и сыплются с его языка, что устаешь смеяться, ощущаешь себя в стендап-комедии.

Интересная у нас компания. Всем присутствующим больше бы пошли другие занятия — быть моделью, комиком, дизайнером интерьеров, инженером робототехники, фотографом, писателем, домохозяйкой или — я смотрю на Эдну — жрицей, но все мы почему-то здесь проверяем длинные столбцы цифр в обстановке, больше похожей на странный концентрационный лагерь для души.

— Что ты будешь пить? — спрашивает Том, по английской традиции отправляясь покупать напитки для всех.

— Апельсиновый сок.

— Понятно, пиво.

Не моргнув глазом, он уходит. Интересно, а какое занятие больше подошло бы Тому, чего бы он хотел.

— Том, а чего ты хочешь? — спрашиваю я, когда он ставит передо мной стакан с апельсиновым соком.

— А я хочу выиграть в лотерею, — отвечает он, не задумываясь.

— Это неинтересно — дело случая, на это никак не повлияешь.

— Не повлияешь, — соглашается он, — но можно покупать лотерейные билетики.

— Ты покупаешь? — улыбаюсь я, вспоминая анекдот в тему.

— Каждую неделю. Однажды я выиграю, — и смотрит, как всегда, в лоб, ни тени улыбки.

Ни с того ни с сего я спрашиваю Ксавье: «А у тебя есть братья и сестры?»

Ксавье оглядывается на меня. Да, говорит этот зазнайка, всего их пятеро: два старших брата, старшая и младшая сестры, а он четвертый. Нашел в телефоне фотографию, показывает. А там — словно заставка к древнему сериалу «Династия» на французский манер. Красивый холеный французский клан с кучей всевозможных детей, внуков. Эти его братья и сестры, их дети. Мужчины поголовно в поло, женщины в летних платьях и как одна чем-то похожи на принцессу Каролину Монакскую. «Old money», сказала мне про его семью Рика.[8]

Цепляет что-то на этом фото, намек на то, чего я не знаю: хитросплетения отношений и эмоций. Там же целая Санта-Барбара за этой фотографией. Вот его средний брат, очень красивый, и на которого Ксавье невероятно похож, только видно, что брат совсем не прыгучий — скорее, устойчивый. Я смотрю удивленно то на фотографию, то на Ксавье: «Ты так похож на брата!» Он не реагирует. А он и правда похож, и, наверное, ему это говорили миллион раз. Может, его с ним сравнивали, ставили в пример, брат, скорее всего, успешен и спокоен… И вдруг уже кажется, что дело совсем не в самолюбовании и эгоизме, а в попытке любой ценой привлечь к себе внимание, получить одобрение…

— Слушай, а чем они занимаются? Они во Франции живут? Вы из Парижа? А где ты родился? — я жадно расспрашиваю его обо всем сразу.

— О! Столько вопросов! Может, мне созвать отдельную встречу для этого?

— Да вы просто как какая-то книга.

Сто чертовых лет французского одиночества.

— Ну да, у каждого что-то свое…

Вспоминаю вдруг, как пару недель назад на очередной нашей встрече, предваряя его отчет, который шел последним, я сказала стандартную английскую фразу: «A теперь, last but not least, Ксавье с отчетом о…»[9]

И как он тогда вдруг выпал из своей постоянной стремительности, посмотрел на меня щенячьими глазами и сказал неожиданно искренне, так, словно мы были одни, а я призналась ему в любви:

— Спасибо за это!

— За что? — не поняла я.

— Ну вот за это — last but not least…

…Ухожу я рано. Снова иду по мосту навстречу одноглазой башне и останавливаюсь посередине — просто задержаться здесь. Раз уж говорят, что завтра погода испортится, то хочется впитать в себя остатки летнего тепла. Слева — офис и госпиталь. Справа — Биг-Бен. За спиной — «Лондонский глаз» и Южный берег, а впереди вдалеке виднеется Сент-Джордж-Уорф, где я прожила первые полгода, и здание МИ-6. К нему вдоль реки ведет дорога, по которой я столько раз шла домой, неся на плечах то незримое и бесплотное, что навалилось на меня. И неожиданно я чувствую, что Лондон заканчивается. Как заканчивается, почему заканчивается — ничего не знаю. Словно это был «проект», непонятный глобальный эксперимент, и он завершается. То, что должно было произойти, произошло. Понять все это можно будет уже позднее, потом, а пока вот так.

В этот момент на Темзе перед моими глазами разворачивался речной пароходик. Небо слева, там, где контора, темнеет наползающими тучами — будет дождь и, может, даже гроза. С другой стороны моста ряженый шотландец играет на волынке. Все для туристов! Воздух пахнет нагревшейся на солнце пылью. Мне тепло и легко, и я думаю, что вот этот момент я точно запомню навсегда, очень хорошо, во всех деталях, образах и ощущениях.

* * *

C понедельника начинается новая жизнь без Ксавье.

После него не остается ничего.

Ничегошеньки.

До свидания, Ксавье.

Поминай как звали.

Как будто и не было тебя.

Недели полторы спустя мы с Кейтлин пьем кофе на кухне. Теперь она вместо Ксавье — менеджер по внедрению проекта. Вечно спокойная и собранная, впервые она кажется слегка растерянной.

— Ты знаешь, ничего нет, никаких данных и заметок… — задумчиво говорит она, — даже плана внедрения нет. Вместо него какая-то отписка. Не могу поверить, что весь год мы внедряем такой сложный проект с этой филькиной грамотой.

Ксавье так и не написал никаких заметок. Я попиваю кофе и жду, что будет дальше: интересно, теперь кто-нибудь вспомнит мои слова, увидит, что половина его работы — не более чем пыль в глаза.

Впоследствии вскрываются факты «успешных» договоренностей, заключенных Ксавье с клиентом. Даже Марк хмурится и сдержанно говорит: «Надо ему написать, чтобы он точно разъяснил, в чем дело». Но Ксавье уже далеко. Вне пределов досягаемости. Его больше нет. Он блистает и молотит языком где-то в другом месте.

— Тебе не нравится Ксавье, — посмеивается надо мной Лешек, когда я рассказываю ему и Дине про план по внедрению, точнее, про его отсутствие.

Я смотрю на подмигивающего мне Лешека.

Мне не нравится Ксавье?

Вообще-то, я от него в восторге. Он великолепен. А его мозг феноменален. Ассоциативные ряды и быстрота, с которой он их создает и отслеживает, доставляют мне поистине эстетическое удовольствие. Эмоциональная и интеллектуальная гибкость, с которой он подходит ко всему, чем занимается, позволяет ему стремительно достигать задуманного. По мне, так это очень круто. Он один из лучших.

Но я думаю о другом. Та же гибкость, практически ничем не ограниченная и не сдерживаемая, выливается в феноменальную беспринципность. И она словно исключает значимость любых других людей вокруг, кроме него самого. Относительно значимыми могут быть только те, кто как-то способствует достижению его целей. Люди в его картине мира словно не существуют сами по себе.

Я не знаю, куда его дальше занесет жизнь. Я не сомневаюсь, что он будет успешен и галопом пронесется по карьерной лестнице, преодолевая преграды во всем, что можно измерить, потрогать, пощупать, оценить в деньгах. Я также уверена, что однажды он упрется в тупик, столкнется с чем-то, что не будет подчиняться его навыкам, уловкам и не падет перед быстротой его ассоциативного ряда. Не знаю, что сделает он тогда. Может, это его горизонт, за который он не сможет выйти. Он пожмет плечами, откинет непонятное и запредельное как некую бессмыслицу и удовлетворится тем уровнем, на котором он всегда и во всем успешен. Но, может, он захочет шагнуть дальше, и тогда ему придется узнать, что есть вещи, в которых он совершенно ничего не умеет и не понимает. Они не определяются ни гибкостью, ни быстротой реакции, ни умением приспособиться. Они могут быть жесткими и бескомпромиссными, мимо них нельзя проболтать себе дорожку языком. Это что-то из разряда странного и далекого от многих, кого засосало в рутину города и корпоративного сектора. Что-то неназванное, что всегда стучится к каждому изнутри, откуда-то из глубины…

Когда-нибудь то, от чего он упорно и успешно бежит на высокой скорости, настигнет его. Что произойдет тогда? Я бы хотела на это посмотреть.

Часть 5

Осень. Калейдоскоп

Для некоторых пара пустяков сказать или сделать нечто такое, что для других совершенно неприемлемо. Соврать, например. Что означает сказать явную и очевидную неправду. Или сказать одно, а потом — в другой обстановке или перед лицом других людей и обстоятельств — что-то противоположное. Или бесконечно нести околесицу, повторяя ее по десятому кругу. Масса проявлений чего-то неприемлемого.

В конторе это негласно одобряемая норма поведения. Она ведет к успеху и быстрому карьерному росту. Тереза такая. Рика. Ксавье. Марк. Чтобы быть в обойме, надо подстраиваться, участвовать в игре. Этим так или иначе занимаются почти все. Никто не хочет драмы, никто не хочет битвы, противостояния. Зачем? Лучше сохранять видимость доброжелательных отношений и страдать молча, тихо, потому что все равно ничего не изменить. Кейтлин в последнее время играет в подружку Терезы, приносит ей кофе, смеется над ее шутками, поддакивает и занимает ее сторону в спорных моментах. Том молчит, смотрит в компьютер и иногда — мне в глаза. Рика улыбается. Эдна — как всегда, африканская жрица. Ничто не может ее поколебать: она уверенна и спокойна. Дейв соглашается со всем, использует необходимый минимум слов и рисует звездочки на краю презентации. Марк кивает с сосредоточенным видом и на все говорит: «Молодцы! Отличная работа». Все сохраняют хорошую мину и максимально избегают любого прямого и явного конфликта.

В памяти возникает лицо Ксавье: «Людям нужны те, кто решит их проблемы, они не хотят слышать про сами проблемы, они хотят знать, что все хорошо и есть выход».

Интереснее всего — Дейв и Марк. Они работают с Терезой напрямую, но откровенно ее избегают, не соприкасаясь с ней без явной необходимости. Много делают, меньше болтают (кроме Марка — он все равно много болтает), разбираются в происходящем. Любой из них избавился бы от нее при первой возможности. Меня это интригует. Вот, скажем, Дейв. Он даже не смотрит в сторону Терезы, и если говорит что-то в ответ на ее вопрос, то односложное, опять же, не глядя в ее сторону. Почти всегда соглашается. Я думаю, как он может соглашаться, когда она обращается к нему таким тоном, словно он мальчик на побегушках, и требует от него всякие бредни? «Дейв, ты должен отправить клиентам отчет по налогам». Как будто он ее подчиненный. Но они же на одном уровне! И налоги — это его сфера компетенции, с какой стати она им помыкает?! А его словно не трогает вообще. «Конечно, Тереза! Обязательно!» — отвечает он громко, как школьник, глядя на листок бумаги перед собой, который он в этот момент исписывает рисунками: чертит что-то, обводит, штрихует жирно-жирно. У меня не укладывается в голове, а у него — полный дзен.

Мы же с Диной — парочка безумных донкихотов. Я отдаю себе полный отчет в том, как мы выглядим и как нас воспринимают окружающие. Именно как нелепых и безопасных донкихотов. Я думаю, всем смешно. И понимаю, что донкихотство — это не вариант. Скакать галопом и бросаться на них с копьем — не тот способ взаимодействия, который нужно выбрать. Потому что они не драконы. Хотя ты ощущаешь себя рыцарем в доспехах, вокруг — просто мельницы. А то, с чем действительно надо бороться, — где-то рядом, совсем близко. Не мельница. Что-то бесплотное, неосязаемое, очень могущественное.

* * *

Утром сажусь в автобус, чтобы ехать на работу. Передо мной заскакивает парень в наушниках и, не приложив карточку к терминалу для оплаты, убегает наверх. Водитель кричит ему: «Excuse me!», но он то ли не слышит, то ли делает вид, что не слышит.

Я с интересом провожаю глазами местного зайца.

И тут водитель выключает зажигание, вылезает из своего застекольного отсека, объявляет, что мы никуда не поедем, пока тот не заплатит, и идет за ним наверх (потому что, естественно, в Лондоне эти самые двухэтажные автобусы). Там они пререкаются недолго, и посрамленный заяц спускается и платит. Только тогда мы едем дальше.

Почему-то еще несколько дней после думаю об этой маленькой истории.

За обедом рассказываю о ней Лешеку с Диной. Потом обсуждаем моего нового соседа. Он написал на меня жалобу лендлорду из-за того, что я играю на гитаре. Мы сидим на одиннадцатом этаже в кафе. Дина тут же вспоминает, как кто-то где-то тоже шумел, но ей было все равно, потому что и она шумела. Она все никак не починит струну на гитаре, поэтому сейчас не играет и никому не мешает. Я замечаю, что она чуть более нервная, чем обычно.

К нам с подносом подсаживается Том:

— Что, обеды теперь больше не для слабаков?

— Я — слабак, мне можно, — говорит Том и невозмутимо разворачивает свой бутерброд.

Лешек улыбается и продолжает разговор:

— Ты ему мешаешь своей гитарой.

— Да, но почему он не обсудит это со мной, как нормальный человек? Зачем сразу писать лендлордам?

— Но ты же его не послушалась.

— А что, должна была? Какой-то хрен пришел и бескомпромиссно мне указывает, что делать.

— Может, ты ему просто нравишься? — смотрит на меня Том, оторвавшись от обеда.

— Но при чем тут… какая связь…

— А он симпатичный? — интересуется Дина.

— Ну ничего, да… Но он придурок! С какой стати он решил, что может командовать? Я не собираюсь его слушать.

— Ты очень непримиримая, — качает головой Лешек.

— Может, тебе найти к нему другой подход? Мне кажется, он сделает все, что ты скажешь, — Том откусывает бутерброд и смотрит своим коронным взглядом.

Дина и Лешек смеются. Мне остается только рукой махнуть на этих троих: им смешно, а у меня дома — практически холодная война.

* * *

Арун приглашает меня на свой выпускной в Оксфорде. Разъехавшись по разным квартирам, мы видимся едва ли не чаще, чем раньше.

Городок приятный. В нем нет ничего от Лондона. Очень много зелени, и настроение другое — легко. Наверное, сам воздух пропитан духом студенчества.

— Сейчас здесь тихо, потому что лето, а зимой — полно народу, сплошь студенты, — рассказывает Арун.

Заходим в суши-забегаловку.

Я беру роллы с лососем.

— Хочешь, я расскажу тебе мою историю? — внезапно спрашивает Арун.

Я по привычке пугаюсь. Нет, хочется крикнуть на всю забегаловку. Но неожиданно я понимаю, а почему нет. В моем отказе — страх из прошлого и нежелание соприкасаться с чужими жизнями, но оно прошло, превратилось в труху. Я больше так не чувствую и понимаю, что готова слушать его. Я не заметила, как изменилось мое состояние — теперь во мне есть место для чужой истории, и я могу вместить ее в себя. Как будто я вымела изнутри много собственного мусора и освободила пространство, хотя сама точно не знаю для чего, но, может, как раз для таких историй, какую мне хочет поведать Арун.

— Как сам решишь, — говорю я осторожно.

И он тут же начинает рассказывать.

Арун был женат.

— Ты был женат? — не могу поверить.

— Вообще-то, я до сих пор женат.

— Ты женат?!

История началась незадолго до его переезда в Англию. Его зачислили в Оксфорд, и он готовился к новой жизни. Родители сказали ему, езжай, мол, сынок, но сначала женись. И тут же по сложившейся в Индии традиции нашли ему невесту на специальном индийском интернет-сайте по поиску жен. Девушка всем сразу понравилась: приятной внешности, из хорошей обеспеченной семьи, с высшим образованием — врач по профессии.

— И главное — нерелигиозная, потому что я в эту ерунду не верю, — добавляет Арун. Я уже знаю, что семья у него исповедует буддизм, но сам он мыслит рационально. Всякие перерождения, просветления, отказ от желаний — не про него, он следует теории эволюции.

Они встретились, понравились друг другу, месяца два пообщались, а потом сыграли свадьбу.

— Как, вот так на сайте познакомились и через два месяца уже поженились? — я удивлена.

— В Индии так многие делают. Родители находят детям жену через сайт…

— Ясно. Но вы как-то ее проверили, что она, кто?

— Нет, не проверяли. Но она же хорошая девушка, семья обеспеченная, высшее образование — для меня этого было достаточно!

— И антирелигиозная, — я ничего не понимаю про индийские традиции, но раз так — значит, так.

После свадьбы они стали жить вместе в квартире Аруна в Мумбае. Он все еще работал в большой конторе и каждый день допоздна задерживался в офисе. Она проводила дни дома. Спустя месяц после свадьбы она сказала: «Дорогой, я хочу поехать пожить у родителей недельку, ты не против?» — «Конечно, не против, дорогая, езжай», — ответил ей новоиспеченный муж.

— В Индии есть такая традиция: после свадьбы жена может поехать и какое-то время пожить в своей семье, поэтому я не удивился ее отъезду.

— Конечно. Интересная традиция.

Утром Арун ушел на работу, а днем за молодой женой приехал отец и забрал ее. Возвратившись после работы домой, молодожен обнаружил, что, уезжая, жена забрала с собой практически все ценные вещи, включая отдельные предметы обстановки, например телевизор, а также часть его вещей из гардероба.

Он решил позвонить ей и уточнить этот необычный момент.

— Да, дорогой, я подумала, что буду скучать, и взяла с собой некоторые вещи, чтобы они напоминали мне о тебе.

У родителей она провела неделю — они жили в другом штате Индии, ехать пятнадцать часов на машине…

— Подожди, — перебиваю я, — вывезла половину квартиры на память о тебе… И что ты ей на это сказал?!

— Ничего. Это же моя жена.

— Да, конечно.

Прошла неделя. Потом еще одна. И еще. Арун позвонил ей: «Дорогая, когда ты собираешься возвращаться?» — «Я еще немного поживу у родителей». — «Да, конечно, дорогая».

Спустя месяц Арун получил повестку в суд. В ней он обвинялся в том, что избивал молодую жену и вынуждал ее заплатить приданое, из-за чего ей пришлось скрыться в родительском доме.

Я не знаю, что сказать.

— А что значит — вынуждал заплатить приданое?

— По закону муж не имеет права требовать у жены приданого… Началось какое-то безумие, я не мог поверить, что это происходит. Она подала в суд сразу в нескольких районах. По закону она может подать в разные суды по одному и тому же делу. В итоге дело рассматривалось в ее родном городе. Пятнадцать часов на машине! Нам с отцом пришлось постоянно ездить туда, но каждый раз, когда мы приезжали, она находила причины, чтобы перенести слушание. В итоге получалось, что мы проделывали весь этот долгий путь зря. Она словно специально так поступала. Мы приезжали, а она по надуманному поводу снова и снова отменяла слушания.

— Но зачем ей это было нужно?

— Она оказалась очень плохим человеком.

— А ты с ней говорил?

— Да, спрашивал, зачем она все это делает?

— А она?

— Вела себя странно, говорила, что любит меня и заберет иск. Я готов был простить ее, потому что любил, но потом получал новую повестку. Это сводило меня с ума!

— Но ты мог в суде объяснить, что это неправда. Нет никаких улик. Наверняка у тебя были свидетели…

— Меня никто не стал бы слушать! В Индии все права у женщин. Если женщина обвиняет мужчину, говорит, что он требовал приданого, бил ее, то суд будет на ее стороне.

— Я не знала… Может, не все так безнадежно. Надо было посоветоваться с юристом.

— У меня был адвокат, но, по-моему, они его подкупили. У них столько денег — они могли. Потому что он постоянно говорил мне, что все в порядке, но, кажется, действовал в их интересах.

— Может, надо было взять другого адвоката?

— Нет, это был очень хороший адвокат.

— А откуда ты его знал?

— Мне посоветовала жена.

Я пью через трубочку свой спрайт и решаю больше не задавать вопросов.

Дело затягивалось. Аруну приходили все новые повестки. Родители его переживали и болели. Наступило время ему уезжать в Англию. Он до последнего не сообщал жене, что едет учиться.

— Если бы они узнали, то могли бы подать в суд ходатайство, чтобы у меня забрали загранпаспорт и не выпускали из страны!

— Так почему ты с ней не развелся? — не выдерживаю я.

— Я любил ее, думал, что ситуация изменится к лучшему и она одумается. К тому же в Индии, если мужчина подает на развод, то он должен платить огромные алименты, поэтому было нужно, чтобы она сама подала на развод.

— А она не хотела? Зачем ей все это?

— Она хотела денег, предлагала мне выплатить ей двадцать пять тысяч долларов отступных, но для Индии это баснословные деньги! У моей семьи и не было таких средств.

— А занять, чтобы избавиться от нее?

— Нет, я не собирался ей платить такие отступные!

Арун уехал в Англию, а его отец продолжил регулярно проделывать пятнадцатичасовые путешествия на судебные слушания, которые раз за разом отменялись и переносились. У Аруна сердце кровью обливалось, но и в Англии ему не было покоя. Жена могла нанять детектива следить за ним и выявить, если он начнет зарабатывать деньги. Ему пришлось вести затворнический образ жизни, ни с кем не общаться. Он изменился, стал замкнутым. Друзья его не узнавали, проклинали псевдожену.

— Я даже не мог встречаться с девушками. Если бы она узнала, то использовала бы это против меня в суде. Теперь ты понимаешь, какая трагедия разыгралась в моей жизни, — заканчивает он.

Я задумчиво попиваю мой спрайт и только качаю головой. Не знаю, что ему сказать, потому что то, что сказать хочется, совершенно точно озвучивать нельзя: «Арун, ну ты дурак! Как можно было жениться на первой попавшейся тетке, вообще ничего не зная о ней? Или верить на слово? Как можно было не проверить ничего? Хотя бы не подождать побольше времени, присмотреться? А уж когда она вынесла твою квартиру… Но даже если это нормально и по индийской традиции, то после того, как она обвинила тебя в побоях и подала в суд, уж точно не должно было остаться никаких иллюзий!» Не жизнь, а какой-то болливудский триллер. После такого не удивляешься, откуда берутся сюжеты индийского кино.

— Я не знаю, за что мне это? Почему такое произошло со мной? Я был таким веселым, все в моей жизни складывалось удачно. Как это могло случиться? А главное, — продолжает он, — если бы я обратил внимание, какое у нее недовольное лицо на свадьбе. На фотографиях со своими родственниками она улыбается, а с моими — мрачная! Но я ничего не замечал. Мы потом решили разузнать о ней побольше, отец поехал в ее университет, а потом в квартиру, где она жила. В университете о ней очень плохо отзывались, а соседи сказали, что она вела разгульный образ жизни, выпивала, водила к себе компании, ругалась со всеми. Даже в больнице, где она работала, о ней осталась плохая память. Ни один человек о ней хорошего слова не сказал! Если бы мы только все это знали до свадьбы…

И тут мне кажется, что моя собственная ситуация не так уж сильно отличается от его. Разве я сама не приехала в Лондон, мало представляя, что здесь происходит на самом деле и с кем мне придется работать? То, что мне рассказывал Гюнтер, пока я была в Москве, не было, строго говоря, неправдой, но представляло из себя лишь верхушку айсберга. Что там под водой, из Москвы было не увидать и даже не предположить. Конечно, мы с Аруном оказались слишком беспечными и легкомысленными в ситуациях, где могли бы подстраховаться получше! Или не могли? Как будто всегда можно подстраховаться и заранее соломки подложить. Если бы. Вышло то, что вышло, и сейчас важно разобраться с тем, что имеем, а не стенать о прошлом и посыпать голову пеплом. Никто тут не дурак, и мы оба — дураки.

Близится время выпускной церемонии, нам пора.

Само действо проходит в центральном зале, созданном по проекту Кристофера Рена, архитектора собора Святого Павла в Лондоне. Перед церемонией гуляем по городу. Арун забирает специально пошитый плащ и костюм, квадратную шапочку с кисточкой. Заходим в старинную церковь с разноцветными мозаиками. Я прикасаюсь к массивным деревянным скамьям и пытаюсь соединиться с мыслью, что они были здесь еще в двенадцатом веке, сколько народу на них сидело за эти столетия.

Все строго по традициям. По очереди приглашаются студенты разных уровней из разных колледжей. Через полчаса однообразных повторений становится скучно, но Арун просил, чтобы я его побольше фотографировала, и я, забравшись на балкон вместе с прочими зрителями, изображаю из себя папарацци.

Хорошо вырваться из Лондона. После церемонии мы сидим с его однокашниками в пабе у главного зала. На улице разражается гроза, и я прикидываю, как же поеду домой. Арун предлагает остаться до завтра и повеселиться, но мне уже надоело. Я быстро устаю от людей.

Гроза спадает. Стою на выходе из паба и смотрю на улицу. Летний дождь успокаивающе действует на меня. Его капли сотрясают цветочный куст рядом. Зеленая, блестящая от дождя листва и бело-розовые пышные цветы рядом со старинной оксфордской стеной из коричневого кирпича. Я все смотрю, как он дрожит и шумит под потоками воды, и меня неожиданно захлестывает чувство блаженства и свободы. Словно в этой точке есть выход, какой-то ответ, который я не понимаю, но который вдруг разворачивается во мне без слов и определений, скорее как ощущение и состояние.

Рядом курят паренек и девушка. Начав с погоды, мы болтаем о том о сем. Девушка приехала из Венгрии и хочет быть джазовой певицей, а пока работает в пабе и иногда поет в нем. Парень учился на инженера, но понял, что денег ему на этом не заработать, и решил переучиться на финансиста. Сейчас он в Оксфорде осуществляет свою мечту. Что же это такое — люди переучиваются на юристов или финансистов, чтобы работать в какой-нибудь конторе в Сити и за хороший куш отдавать миру финансов свою душу. Я думаю про офис. Не в первый раз сталкиваюсь с подобной метаморфозой. Линда, например, училась на биолога, а потом переучилась на сотрудника кадров, и оттуда как-то эволюционировала в проектную деятельность. Ксавье изучал робототехнику, но торчал с нами в офисе, делая что-то крайне далекое от робототехники. Аруна мне проще понять: в Индии, как и в России, ценятся понты, разные корочки с красивыми названиями, показной статус и демонстрируемые всем деньги. Его обучение в Оксфорде отлично вписывается в стандарты, принятые и у нас. «Я получил МБA в Оксфорде», — может сказа[10]ть кто-то как бы невзначай, но с полным осознанием, что скрывается за этим сообщением: я крут, я очень крут, гораздо круче вас, кто не учился в Оксфорде и не получил там МБА.

— Арун, и как тебе учеба? Много полезного? — спрашиваю я его.

— Да нет, все ерунда, — отмахивается он, — понимаешь, большинство из того, что нам рассказывали — просто common sense, зашитый в красивые словесные конструкции. Самое важное в МБА — это люди.[11]

В восемь я возвращаюсь в Лондон. Арун провожает меня до автобуса. По пути домой погружаюсь в свои мысли, глядя на стекло, по которому стекают толстые капли дождя. От автобусной станции рядом с вокзалом Виктория ко мне идет прямой автобус. Часов в одиннадцать я уже дома.

* * *

В один из осенних выходных меня снова заносит к Тауэру. В ближайший «Старбакс» рядом с корпоративной квартирой, откуда началось мое пребывание в Лондоне. Что-то ударяет в голову: я хочу вернуться на то место, откуда все началось.

Почти достроили большую стеклянную дуру — небоскреб перевернутой формы, где верхушка шире основания. Сейчас завершают крышу, а когда я приехала, ее только начинали: верхние этажей десять стояли без облицовки, каркасом наружу. Башня росла у меня на глазах — я видела ее из окна офиса.

Утреннее солнце слепит глаза, хотя я мерзну от холода — день еще не разгулялся. Улицы пустынны, но уже бойко ездят такси. Я сижу в кафе с видом на небольшую церквушку. В помещении тепло. Кроме меня, два человека. Бармен занят своим делом. Я вслушиваюсь в окружающее пространство. Ничего конкретного, приятно играет любимая музыка школьных лет — альтернатива 1990-х. Изредка кто-то проходит мимо окна, у которого я сижу.

Что происходит? Мы, наш мини-мир, просто никак не сработались. Настолько, насколько могут не сработаться люди. Сначала я винила себя — я не могу найти ни с кем общий язык, я упертая и негибкая, я спорю. Потом я винила их — они виноваты, потому что идиоты, они беспринципны, эгоцентричны, корыстны и пойдут по головам. Потом я винила руководство — эти все видят и ничего не предпринимают, потакают безумию, самоустраняются, раз за разом принимают неудачные кадровые решения. Но сейчас я сижу в кафе, пью карамельный латте, ем огромный кусок шоколадного пирога, который подстегивает уровень глюкозы в моей крови, дает приток быстрой энергии и заставляет мой мозг бешено работать, — и не понимаю, что же в действительности случилось и кто виноват.

Прочитала однажды в интернете: «Люди сами всегда соберутся, разберутся, самоорганизуются и найдут общий язык». Ха! Ничего подобного. Шансы равны. Могут найти общий язык, а могут и нет. Мы не нашли, хотя время от времени делали попытки и казалось, что вот-вот… Что нам всем помешало?

Может, нам не хватает любви? Мне кажется, что мое сердце вырвали и покромсали на кусочки, и из-за этого я никогда уже не смогу никого полюбить, не смогу радоваться жизни, не смогу открыться хоть кому-нибудь. Мне так плохо, что нет сил даже осознавать это, поэтому я думаю о чем-то другом, я переключаюсь и рационализирую, я строю планы и стараюсь им следовать, я сверяю действительность с моими ценностями, я делаю расчеты и мыслю здраво, рассуждаю логически, и у меня складно получается…

Я решаю прогуляться до собора Святого Павла. За весь год я ни разу не побывала там.

На углу между Грейт-Тауэр-стрит и Лоуер-Темз-стрит, где в прошлых веках казнили преступников — вешали, топили и четвертовали, — паб, который так и называется: The Hung Drawn and Quartered. Я подхожу ближе и читаю табличку на стене:[12]

I went to see

Major General Harrison

Hung Drawn and Quartered.

He was looking as cheerful

As any man could

In that condition.[13]

В соборе я оказываюсь перед самым началом небольшого сольного концерта органной музыки. Остаюсь послушать. Приезжий норвежский органист играет несколько скандинавских произведений. На одном из них к нему присоединяется хор девочек из младших классов. Для уха более привычно сочетание «хор мальчиков», но тут именно девочки.

Хочется отрешиться, включиться в музыку и дать ей унести себя, но не тут-то было. Непрекращающимся фоном вокруг происходит что-то непонятное, отвлекающее. Женщина рядом без конца аккомпанирует, шмыгая носом. Мужчина передо мной вертится и высматривает кого-то в задних рядах. Первая исполненная вещь — тема, написанная специально для свадьбы. Она взрывает пространство собора потоками радостного мажора, бодрит и утверждает жизнь, обычную, счастливую, земную. Но после все другие мелодии, что играет норвежский органист, не складываются воедино, распадаются на части, льются в зал потоками хаоса, начинающаяся тема вдруг обрывается на полуноте, ее сменяет другая, также резко обрывающаяся, в середине третьей темы врываются мотивы из первой. Я не могу собраться. Происходящее сбивает меня с толку, нервирует. То ли я не умею оценить эту музыку, то ли и правда она несколько невнятная. Спросить некого. Жду хора.

Хор поет странно. Начинают солировать одна или две девочки с приятными голосами, после чего ту же тему подхватывает весь хор. Потом хор замолкает и то же самое проигрывает органист. Потом снова отдельно хор, отдельно органист. И так несколько раз. И снова у меня не складывается музыка. Мне чего-то не хватает. Я словно не могу уловить гармонию, не нахожу объединяющего. Может, исполнители волнуются? Мало практики? Вспоминаю, как в Оксфорде одна из многочисленных знакомых Аруна, немка, много лет учившаяся на кларнете и в Германии игравшая в институтском оркестре, жаловалась, что здесь ей играть не с кем. То есть оркестры есть, но другая школа, иной подход, не тот уровень. «А что не так?» — спросила я. «Нет слаженности. Играют технично, аккуратно, ровно, а гармонии нет. Чувство отсутствует».

Девочка лет восьми из хора смотрит на слушателей. Другие ушли в себя, они в параллельном измерении, где нужно отчетливо вывести свою партию, попасть в такт, следить за тем, куда их увлекает норвежский органист, а эта смотрит в аудиторию, переговаривается с кем-то из слушателей глазами. Я пытаюсь расшифровать ее мимику. Она на что-то жалуется, вроде живот у нее болит. Неожиданно посреди очередной партии, которую исполняет хор, она замолкает, быстро юркает между другими девочками и убегает из хора в зал. Я уже не смотрю на хор, а слежу за ней. Она подбегает к женщине в третьем ряду, забирается к ней на колени и утыкается в плечо. До окончания концерта она остается сидеть в зале. Дирижер оркестра стоит ко мне спиной, и я не вижу его лица. В его позе и жестах ничего не меняется, но я знаю, что он отметил этот побег и девчонке влетит.

И эта странная музыка, и шмыгающая носом женщина, и вертлявый мужчина, и нескладные мелодии, и сбежавшая из хора девочка, да и сам хор — все лишено настройки и так похоже на мою жизнь, что мне грустно. Я расстроена, и вокруг все расстроено. А нужна настройка. Гармония.

* * *

Я не могу объяснить, зачем я это делаю, но я вызываюсь и становлюсь самоназначенным комитетом по поздравлению ее с днем рождения.

Никому вообще нет дела. Я отправляю сообщение: «У Терезы в четверг день рождения, давайте ей от отдела сделаем подарок?» Никто не отвечает. Позже Кейтлин пишет: «Давайте!», Том присылает следом: «Может, подарим ей спрей от всякой хрени?» и прикрепляет ссылку на сайт, где продается «Спрей от всякой хрени». Рика предлагает подарить цветы.

И я вызываюсь купить эти цветы.

Вечером после работы тащусь на станцию метро с романтичным названием «Ангел».

Там располагается магазин ароматических товаров — свечи, кремы, аромапалочки, спреи. Долго выбираю между свечкой и лосьоном для рук. Они слишком дорогие. Только лосьон для кожи подходит по деньгам. Маленькие стеклянные пузырьки с шариковым аппликатором. Пять ароматов. Ими надо мазать кожу на запястье. Есть аромат для расслабления, антистресс, для путешествий, для концентрации внимания и гармонии.

Я покупаю ей два аромата — антистресс и для гармонии.

Утром следующего дня встаю рано и еду на вокзал Виктория. Там цветочная лавка. Придирчиво изучаю уже собранные букеты. Мне ничего не нравится — слишком дорого или некрасиво, а нужно что-то от души. Почему от души? Я даже не задумываюсь, просто знаю, что так нужно.

Цветы выбираю сама — фиолетовые ирисы и желтые бубенчики, несколько воздушных декоративных травинок. Внимательно слежу, как девушка-цветочница складывает веточку к веточке: «Добавьте, пожалуйста, еще одну фиолетовую». Все как во сне. Словно я мужчина, который выбирает лучший букет для любимой девушки. Мне становится тошно.

Автобус номер 211 идет в направлении вокзала Ватерлоо, за окном моросит мелкий дождик, а в руках у меня — букет.

Я снова пытаюсь в чем-то разобраться. Зачем я это делаю? Я пытаюсь что-то кому-то доказать? Что я святее Папы Римского? Кто мне Тереза? Человек сознательно или несознательно изводил меня. Я так и не понимаю — она специально или там что-то другое: психическое отклонение, давняя травма, нехватка любви, одиночество, а может, все вместе. И что, черт возьми, мне нужно с этим делать? Посылать ее подальше, плакать, насмехаться, смиряться, любить ее?!

Любить ее.

Откуда-то изнутри, из глубины доносится этот еле слышный за какофонией мыслей голос. Я знаю, откуда идет тихий даже не шепот — шелест. И я знаю, что это единственное и при этом совершенно невозможное, неприменимое решение.

Да как, черт подери, ее любить?! Я что, ангел, Будда?! Да эта сука извела меня!

Ты сама себя извела.

Нет, это она! Я сама потом сумела отрешиться от всего, а извела меня она!

Хорошо, она. И ее надо любить. Вот единственный ответ. Другого нет.

Голос спокоен и убедителен. Как будто все совершенно прозрачно и предельно ясно. Словно не было окружавшей нас свистопляски и психоза.

И хочется плакать.

Чертова Тереза. Как же тебя можно любить?

Автобус минует Вестминстерский мост и останавливается. Я выхожу и в толпе туристов на переходе жду зеленый свет. Мыслями я далеко, и все еще дискутирую с кем-то или чем-то, как любить того, кого любить невозможно и невыносимо.

Поднимаю глаза и в двух шагах на переходе вижу ее. Высоченная. В руках — кофе из «Старбакса». Типичный лондонский образ — человек с бумажным стаканчиком в картонной подставке, чтобы не обжечься. Я вдруг пугаюсь, что она увидит меня с букетом. Светофор переключается, и все идут, а я продолжаю стоять, а потом понимаю, что осталась одна и если она сейчас повернется, то точно меня увидит. И букет. И припускаю через дорогу. Но она не оглядывается. Она вообще не смотрит по сторонам. На следующем светофоре переходит на красный и спешит к офису, а я остаюсь ждать зеленого.

В офисе я подзываю Тома и вручаю ему букет:

— Поздравлять будешь ты.

— Почему я? Ты купила букет.

— Поздравлять должен мужчина, Марка нет, Дейв в другом отделе, так что это сделаешь ты.

Она уже сидит на своем месте, как всегда, уткнувшись в телефон. Я делаю знак, и все начинают медленно приближаться к ее столу. Она видит нас и смеется. Мы молчим, натянув улыбки. Том протягивает ей букет и подарок и говорит: «С днем рождения». Она тронута и что-то говорит в ответ. Мы хлопаем и тут же расходимся. Вот и все.

Когда я сажусь за компьютер, в почте снова миллион писем. От меня чего-то ждут, надо проверить, уточнить, исправить, ответить. Я хочу написать всем, что букет и лосьоны стоили мне 38 фунтов. Нас тринадцать человек. Значит, с каждого 2 фунта 92 пенса. Пожалуйста, принесите мне. Несколько раз начинаю писать и бросаю. «Пожалуйста, с каждого за подарок Терезе… Приносите на мой стол… С каждого по…»

Я вдруг отчетливо представляю, как они будут приносить эти 2 фунта 92 пенса. Ни у кого не будет точной суммы. Будут приносить 5 фунтов и говорить — потом отдашь. Или 3 фунта — сдачи не надо. Но мне не нужны ничьи копейки, значит, придется искать эту чертову сдачу. Гребаные 8 пенсов! Или того хуже, мне будут приносить 2 фунта 92 пенса — монетка в монетку. Все это железо. Приносить и отдавать. А может, еще кто-нибудь — Том, к примеру, напишет мне в ответ: «А давайте включим эту сумму в клиентские расходы за счет конторы?»

Зачем я это затеяла? Всем абсолютно наплевать. Никому нет никакого дела до ее дня рождения. Идите на фиг. Тридцать восемь фунтов.

Я никому ничего не пишу.

И никто меня ни о чем и не спрашивает.

* * *

Мы с Диной уже несколько месяцев собираемся на бадминтон.

Вообще, она туда ходит каждую пятницу. Это помимо ее волейбола. Правда, в последнее время ей уже не до спорта — так достало все на работе.

Однажды я понимаю, что хватит, сколько можно откладывать. С утра собираю сумку и пишу ей: «Я взяла с собой спортивные вещи. Сегодня бадминтон!» — чтобы уже точно, и нет пути назад.

И вечером после работы мы идем на бадминтон.

Сначала очень долго добираемся до спортивного зала. Он расположен в школе в Бермондси. Заезжаем домой к Дине, чтобы она бросила вещи. Дома у нее беспорядок. Прислоненная к креслу, стоит гитара с порванной струной. На окнах унылые бордовые занавески из атласа. Они напоминают мне гостиницу под Калугой, где я однажды оказалась в командировке. Вообще, весь ее дом напоминает гостиницу. Что-то необжитое, временное. Не слишком уютно. В такой дом и возвращаться не захочется.

Она переодевается, а дальше мы спешим до остановки, стоим в пробке в автобусе, снова идем пешком вглубь улиц, туда, где школа. Школу приходится обойти по периметру — спортзал располагается в самом дальнем ее углу. Кажется, это хождение никогда не кончится.

Дина всю дорогу жалуется то на Рику, то на Терезу, то на бесконечную глупость и бессмысленность происходящего, недоумевает, зачем она вообще сюда приехала. Поскорее бы ей вернуться домой: все оказалось совсем не так, как она ожидала. Я слышала это уже множество раз и могу пропеть с ней ту же самую песню хором, я даже начинаю поддакивать, но потом останавливаюсь и больше ничего не говорю. Я согласна с каждым ее словом, но у меня больше нет сил говорить об этом, раз за разом воспроизводя одни и те же картины и эмоции. Голову снова пытается сдавить железный обруч — какое-то невыносимое, невозможное напряжение. Я молчу и только слушаю, как Дина снова и снова, как заклинание, повторяет до боли знакомый перечень жалоб.

Мы играем ровно пять минут. Потом я неудачно бросаюсь за воланчиком, падаю, подворачиваю ногу. Она мгновенно распухает, образуя неестественно ровную круглую опухоль на щиколотке. На мгновенье я замираю на полу от боли и даже плачу. Бадминтон на этом для меня заканчивается.

Несмотря на лодыжку, мне почему-то становится легче. Я сижу и уже никуда не спешу, не переживаю, ни к чему не стремлюсь. Я даже не обеспокоена тем, что вечер так внезапно и нелепо закончился, выходные наверняка насмарку и предстоит еще не понятно какая возня из-за этого происшествия. Все это неважно, потому что как будто моя подвернутая нога и боль взяли на себя накопившийся негатив, а я, наоборот, освободилась от него.

Неожиданно совершенно посторонние люди проявляют столько внимания и участия, сколько не было ни от кого за целый год. Это люди, которых я вижу впервые в жизни. Вместе с Диной один таскает меня под руку, пока я, держась за него, неловко прыгаю на одной ноге в медпункт. Еще одна девчонка откуда-то приносит лед, другая накидывает мне на плечи куртку, вызывает такси. Незнакомый парень, по всей видимости, индиец, дает наличных денег на такси, потому что ни у меня, ни у Дины налички нет. Дина знакома с ним — они вместе играют в волейбол, но когда я потом хочу вернуть деньги, его и след простыл. Мы не знаем ни его имени, ни где он работает, а на тренировках он больше не появляется и никто не может вспомнить человека, которого мы пытаемся описать… Пока я жду такси, ко мне постоянно кто-то подходит, меня спрашивают, как я себя чувствую и как у меня дела. Когда ослабевает изначальная боль, то дела у меня, признаться, хорошо. Нога под ледяной подушкой чуть успокаивается, но ступать на нее я не могу.

Добравшись домой, кое-как запрыгиваю по лестнице к себе и думаю обо всем сразу: что, может, повезет, и ничего серьезного, и завтра пройдет, что в понедельник Тереза назначила мне встречу у клиента за городом, куда мы однажды ездили с Ксавье и Рикой, что туалет и ванна на втором этаже и забираться туда будет непросто, что у меня закончились продукты и есть особо нечего, а дойти до магазина превращается в целый квест, который я не уверена, что одолею, что вообще-то надо бы сделать снимок — пункт экстренной помощи находится в госпитале Святого Томаса напротив офиса, но попасть туда сейчас представляется еще менее реальным, чем добраться до магазина на соседней улице, и что, черт возьми, почему вдруг это неудобное, неуместное, нарушающее весь привычный уклад жизни происшествие кажется чуть ли не единственно правильным событием во всей череде последних месяцев, словно внезапно открывшаяся передо мной дверь?

Утром в субботу я открываю глаза и, откинув одеяло, первым делом смотрю на ногу. Синяк от ушиба равномерно расползся по ступне и поднялся вверх, образуя ровный круг чуть выше лодыжки так, что кажется, будто на мне надет странный пестрый сине-серо-красный носок. Даже пальцы посинели чуть не до ногтей. Ступать я не могу и, вытягиваясь в кровати, смотрю на мою комнату с белыми стенами и чернеющим в одной из них камином. Думаю о лестнице наверх, которую нужно преодолеть, чтобы попасть в ванну, вспоминая, как еще день назад я легко, не замечая, проскакивала ее вверх и вниз. Потом через оранжевые занавески в комнату пробивается солнечный луч — октябрьский день обещает быть теплым. Надо же, уже октябрь подходит к концу.

* * *

…Все выходные я почти не встаю с постели. Изредка выбираюсь на кухню. Ступать на ногу невозможно, но я приноровилась прыгать на одной ноге вдоль стен, чтобы было за что уцепиться, если что. Получается быстро. Я думаю, что это вывих, хотя усиливающаяся синева ноги наводит на мысль, не порвала ли я связки.

Арун спасает меня от голода и привозит продукты. Если бы не он, что бы я сейчас делала? Не умерла бы, конечно, так или иначе попросила кого-то, а может, заказала по интернету, но приятно, когда кому-то не все равно. Он заезжает ненадолго и только успевает рассказать, что решил вернуться в Индию и наконец начать процедуру развода.

На одной ноге я скачу на кухню и кручусь там, готовя себе еду. Неожиданно самым важным делом становится оптимизация движений. Надо быстро спрогнозировать, что взять из буфета и захватить по пути к плите из холодильника, потому что скакать туда-сюда мучительно: иногда я спотыкаюсь и норовлю упасть на больную ногу. О нет! Теперь приходится думать обо всех передвижениях, которые раньше совершались на автомате.

К вечеру воскресенья нога совсем синяя и болит. Понятно, что ни к какому клиенту я завтра не поеду, и на работу не пойду, о чем я сообщаю Терезе вечером в СМС.

Предстоит неделя подготовки ежемесячных отчетов. Я бы сказала, что самая напряженная из всего месяца, если бы у нас все недели не были напряженными.

«Я перенесла встречу с клиентом на четверг, так что поправляйся», — пишет мне Тереза утром в понедельник. Сама я не уверена, что к четвергу я снова буду скакать как ни в чем не бывало, и меня раздражает, что она даже не уточнила у меня, нормально ли это, но я тут же выкидываю ее из головы. У нас новая напасть: один из исходных документов по социальным взносам почти полностью неверен. Это выяснилось случайно — информация по социальным взносам идет в отчет, но, на наше счастье, клиент ею не пользуется. Марк случайно замечает несостыковки. Социальными взносами занимаются Кейтлин и Рика, поэтому, когда все выясняется, мы с Диной только переглядываемся, но предусмотрительно молчим. Я наконец уяснила, что не надо брать на себя чужую работу, даже если мы можем ее сделать, а другие — нет. Мы поделили обязанности честно — пусть они занимаются своими. Тем более что Кейтлин не просит помощи и ведет себя так, словно ничего не произошло и проблемы нет. Мы с Диной только плечами пожимаем. Я с усталым любопытством жду, чем все это закончится.

Зато Тереза не ждет. Она еще за неделю до этого на каждом совещании отдела начинает интересоваться: «А кто у нас занимается социальными взносами?» — и смотрит на меня. «Ими занимается Кейтлин», — отвечаю я как можно проще, ничего не добавляя к своему ответу. Это я тоже наконец выучила. Там, где можно промолчать — лучше промолчать. Если можно ответить односложно, то лучше ответить односложно и ничего не добавлять. А добавить мне хочется почти всегда, но я учу себя сдерживаться, и пока у меня получается. А потом Терезин вопрос начинает появляться с настораживающей частотой, и наконец он перестает в констатацию. «Ты отвечаешь за социальные взносы, правильно?» — говорит Тереза утвердительно. «Нет, — продолжаю я сохранять спокойствие, — за них отвечает Кейтлин». Но я знаю, что это — то чеховское ружье на стене, которое, я теперь точно знаю, однажды выстрелит.

Я лежу дома, и мне все равно, как оно выстрелит. Даже больше — мне все равно, как пройдет подготовка отчета в этом месяце, потому что меня там не будет. Я чувствую небольшое разочарование, что решение не я сама приняла, а оно стало результатом нелепой случайности с ногой. Могла бы ведь и сама послать это все — к тому и шло: уже давно я знала, что решение всех проблем — to fuck up, ну, в смысле — зафейлиться, позволить себе провалиться. Перестать держаться за результат, перестать пытаться сделать все «хорошо и правильно» в мире, где сделать это невозможно, и чем больше ты стараешься сделать как лучше, проявить ответственность — тем больше реальность смеется над тобой, поворачивая все вкривь и вкось, ломая твои планы, меняя условия. Но я все равно пытаюсь ухватить ее за хвост и подчинить, проконтролировать, не дать выпасть за рамки моих ожиданий. А сейчас мне безразлично, я испытываю небывалое облегчение от того, что я не буду ничего делать, и даже если бы хотела — теперь не могу. Лежу дома и смотрю в потолок. Сосед на работе, поэтому я бренчу на гитаре, не беспокоясь ни о чем.[14]

После сообщения о переносе встречи Тереза исчезает с радаров. Днем звонит Дина, интересуется, как у меня дела. Дела у меня нормально, лучше не бывает. «Кейтлин с Рикой опять, по-моему, ничего не делают с социальными взносами. Не знаю, кажется, там полный бред», — предупреждает она. Я еще раз думаю о том, насколько же мне все равно. В комнате светло, и я вдруг понимаю, что за время, проведенное в Лондоне, я ни разу не оставалась дома в рабочий день, а еще — не могу вспомнить, когда в последний раз проводила целый день, лениво валяясь в постели, то читая книжку, то засыпая.

На следующий день с утра ко мне возвращается легкий призрак былого беспокойства и ответственности. «Все-таки у меня с ногой проблемы, а не с головой, значит, работать я могу… Из дома, например». Нет, я не хочу работать из дома! Я хочу законно пару дней поболеть, не напрягаясь. Я думаю про Дину: она осталась там одна. Вчера на нее попытались перевесить работу Рики по социальным выплатам, и вечером она мне позвонила уже порядком издерганная. Не хочется оставлять ее один на один с нашими чудесными коллегами. К обеду чувство ответственности и чертова сердобольность берут надо мной верх. Я звоню Лешеку и прошу привезти мне рабочий компьютер. «Заодно пообедаем вместе», — говорю я. Он с радостью соглашается возможности под благовидным предлогом слинять из офиса.

На улице погодный ренессанс. Солнце слепит, изгоняя тени из всех подворотен. Забросив ноутбук ко мне, мы спускаемся в кафе по соседству. Я скачу на одной ноге, обутая в тряпичные кеды Дины, которые она мне одолжила, потому что моя нога так распухла, что не влезает ни в одни мои туфли. Рукой цепляюсь за Лешека. Мы берем пиццу, кофе и сидим перед огромным окном, выходящим на перекресток с железнодорожным мостом.

— Как там? — говорю, кивая неопределенно в сторону офиса.

— Хм, знаешь… как обычно, да… как обычно, — он посмеивается. — Я сижу, стараясь, чтобы моя голова не особо виднелась из-за перегородки, и не встречаюсь ни с кем глазами. Там какая-то проблема опять… Рика что-то говорит, Дина… Я не слушаю, ты же знаешь. Мне кажется, что если не вслушиваться, то никто, скорее всего, не вспомнит о тебе.

Мы молчим. Мне так спокойно. Я уже давно не чувствовала себя настолько хорошо. Кажется, я даже в чем-то благодарна моей ноге, моей судьбе.

— Мне нравится тут сидеть и смотреть на людей. Кажется, я могу так бесконечно, — говорю я ему.

— Как твоя нога?

— Болит. Когда лежу — не болит. Могу немного ходить, но чем больше наступаю, тем больше болит и опухает.

Я подворачиваю джинсы и показываю ему синюю щиколотку: теперь из темно-синей она стала фиолетовой.

— Можешь пугать ею людей, — кивает Лешек. — Зачем тебе компьютер?

— У меня же нога болит, а не голова… Хотя, если честно, сама не знаю.

— Может, тебе кажется, что ты на атомном реакторе, на подводной лодке, что без тебя начнется война, случится катаклизм, Земля сойдет с орбиты?

— Да, — я смотрю на него очень серьезно, — именно. Но что делать, Лешек?

— Сложно сказать. Знаешь, у меня никогда не бывает таких мыслей, но я сижу здесь изо дня в день и думаю, что немного странно… понимаешь… что мы так суетимся, так стараемся, чтобы правильно заполнить циферки в таблице и отослать клиенту, которому это все не нужно, потому что его сотрудники на местах все равно разбирают этот отчет и делают по-своему. Но сколько людей вокруг включено в процесс! Мои друзья спрашивали, чем я занимаюсь, а я даже не могу точно сказать им. Экселем? Мы занимаемся экселем? Это как-то несолидно, тебе не кажется? Пятнадцать человек с нашей стороны и еще неизвестно сколько со стороны клиенты занимаются целыми днями тем, что собирают информацию в эксель. Очень странно. Я думаю об этом, когда учу очередной аккорд. Он мне сложно дается, но я знаю, что если я выучу его, а потом еще один и еще, то у меня получится мелодия, а потом я даже смогу спеть песню. А что дает наше ежедневное сложение букв и цифр? И главное, никто больше ничем не занимается! Тереза была моделью. Ксавье мог бы строить роботов… Я, может, пел бы песни на улице. Сидел бы бомжом. А так мы не бомжи, но что мы делаем?

— На людей сейчас смотрим!

— И мне это нравится.

— И мне. Совсем не хочется никуда, и ни о чем думать не хочется. Я бы так сидела и болтала с тобой.

— Я тоже. Как сосед?

— Никак. Я его не вижу. После письма от лендлордов о нем ни слуху ни духу.

— Победила его?

— Вроде бы, но как-то нет никакой радости от победы.

Мы еще долго сидим, болтаем, подставляя лица солнцу. Как же спокойно! Я даже и не вспоминаю, что на работе в этот момент происходит обычная суета. Когда подходишь к этому высокому зданию, то словно попадаешь в поле высокого напряжения, а потом еще носишь его с собой в голове. И только моя вывихнутая нога (я все же думаю, что разрыва связок нет, ну, может, надорвала слегка, не больше) словно оттянула на себя это напряжение из головы. Как будто нога меня спасла от этого, порвала связь с тем, что удерживало меня.

Мы прощаемся с Лешеком, и я поднимаюсь в свою комнату, все еще с легкостью на душе.

Дома сажусь за стол, открываю рабочий ноутбук и подключаюсь к сети. Я забываю про главное — закрыться. Когда я иду в офис, я всегда внутренне собираюсь, представляю себе какие-то светящиеся коконы вокруг себя, закрывшиеся, как цветы, чакры, стены из воды, зеркала, отражающие эмоции других людей, я глубоко дышу и веду себя очень внимательно — не дай бог слишком раскрыться, поддаться и начать в этом состоянии спорить. После такого остается ощущение, что из тебя вычерпали жизнь, что огонек твой еле теплится. Поэтому нужно собраться.

А сейчас я забываю. Я дома. Тут солнечно и уютно, висят оранжевые занавески, лежит на кровати гитара и расставлены на полочке мои талисманы. Я захожу в почту и рабочий чат без каких-то мыслей. И сама не замечаю, как тут же из монитора ко мне протягиваются невидимые щупальца и обвиваются вокруг шеи.

Не успеваю я открыть первое письмо, как внизу экрана мигает окошко чата.

Марк.

Странно — он никогда не пишет мне.

«Ты не знаешь, где Тереза? Она там рядом с тобой?»

«Честно говоря, нет. Дело в том, что я сама заболела и нахожусь дома. Я подвернула ногу — не могу ходить…»

«А кто был на встрече с клиентом вчера?»

«Кажется, встречи не было. Я написала накануне, что не могу и чтобы она отменила или отправила кого-то другого. По-моему, она перенесла на четверг».

«Мы не можем пропускать клиентские встречи! Это очень важно!»

«Но, Марк, я не могла на нее поехать — я подвернула ногу, не могу ходить».

«Почему ты не сообщила мне, что ты не в офисе?»

«Я сообщила Терезе».

«Я твой ментор — ты должна была сообщить мне!»

«Но я всегда раньше сообщала ей, и не было никаких вопросов, она сама это уже передавала отделу. Так все делают».

«Ты должна сообщать мне. Если ты не знакома с правилами пребывания на больничном, то рекомендую ознакомиться. А где Кейтлин?»

«Не знаю, должна быть в офисе, я думаю».

«Ее нет».

«Я не знаю».

«Я не понимаю, никого из менеджеров, что ли, нет?»

«Я не знаю, Марк, я дома, на больничном, просто попросила, чтобы мне привезли компьютер, чтобы заниматься отчетами из дома».

«Понятно».

Он пропадает.

Щупальца сжимаются на моем горле, мешая дышать. На голове снова водружается железный обруч. Включилась, называется.

Пишу Дине. Где Тереза, она не знает. Сам Марк в Швейцарии и тоже писал ей. Кейтлин и Рика должны работать над файлом по социальным взносам, но Кейтлин, похоже, работает из дома, так что ничего не понятно. Она не вмешивается. Мы пытаемся распределить задачи, но ничего не можем делать, пока Кейтлин и Рика не вернут нам файл с социальными взносами. «Представляешь, Марк даже не спросил, как я себя чувствую и не нужна ли мне какая-то помощь, — не удерживаюсь я, — он же прекрасно знает, что я здесь одна». «Вот придурок!» — говорит Дина, и в этот момент у меня прерывается интернет-связь. Мне приходится перезагружать компьютер.

Нога не проходит, а только больше ноет от сидения за столом. Я ложусь на кровать и задираю ее на стену, чтобы от ступни отхлынула кровь. Лежать легче. Цвет ступни и щиколотки напоминает картины Врубеля, цикл о Демоне. Я начинаю беспокоиться, а вдруг я все же порвала связки или… Нет, на перелом не похоже. «Вам надо показаться врачу, — говорят мне, когда я звоню в местный медпункт. — В госпитале Святого Томаса есть пункт экстренной помощи. Там же вам сделают снимок».

Опять госпиталь Святого Томаса… Подожду-ка до завтра. Вдруг станет лучше…

Тереза все не появляется.

— Да где же она? — звоню Дине, — что у нас с этими долбанными социальными взносами, когда будет информация? В четверг мы должны отправить первые два отчета, а у нас все еще нет исходников и конь не валялся.

— Кажется, она сегодня в отпуске. Кейтлин тоже неизвестно где. Она должна была уже прислать эти взносы, но ничего пока нет. Рика ничего не знает и ничего не готовила.

— Как бы на нас все не свалили, — вдруг начинаю подозревать я, вспоминая, как Тереза из раза в раз упорно спрашивает меня про социальные взносы.

— Я не собираюсь за них ничего делать! — кричит мне в трубку Дина. — Хотя, знаешь, могли бы отдать все нам, и мы бы сделали, но не в последнюю минуту, нет. Я уже неделю плохо сплю. У меня постоянная бессонница. Я просыпаюсь в четыре утра и больше не могу заснуть! Меня все достало. Я думаю, что не буду здесь оставаться на второй год. Зачем мне эта хрень? Дома у меня квартира, друзья. Да, там бешеная нагрузка, но там работа, а не постоянная борьба с некомпетентностью и идиотизмом. Какого дьявола! И это за копейки, которые они мне платят. Да пошли они на фиг. Меня уже спрашивали из кадров про мои планы, и, если честно, кажется, я определилась. Я даже не понимаю, почему ты здесь все еще сидишь. Я же вижу, как тебе здесь плохо!

— Эй, Дина, успокойся, все нормально. Что-нибудь придумаем.

Но, признаться, я тоже не понимаю.

Еще позже она пишет: «Кейтлин прислала файл, он весь с ошибками. Проявилась Тереза, написала, чтобы мы его посмотрели. Я так и знала, что этим все кончится! Они ничего не могут сами сделать, а мы должны отдуваться».

Обруч вокруг головы сжимается еще сильнее. Щупальца давят на горло. Это фигня, говорю я себе. Это неважно. Пустое. Наплюй. Пошли их к черту, наконец. Прекрати играть в их игру. Чем больше ты будешь прогибаться, тем больше накидают тебе задач и дел.

«Давай посмотрим, что там не так и можем ли мы быстро все исправить? А если нет, то… Глянешь?» — пишу я Дине, потому что гребаная невротическая ответственность опять поднимает голову. Мне казалось, что я уже прикончила гадину, но нет.

Она смотрит, ничего не совпадает.

Мы долго разговариваем. Она жалуется, я начинаю злиться. Какого черта же! Кейтлин и Рика должны были сделать отчеты, при чем тут мы?

Дина пропадает, а потом снова пишет из дома. Мы по сотому разу обсуждаем, зачем нам это, почему мы здесь. Я смотрю на часы — уже одиннадцать вечера. Я не заметила, как мы просидели весь день, пытаясь разгрести проблему и жалуясь друг другу. Одиннадцать! Поэтому я не люблю работать из дома: стираются границы рабочего и нерабочего времени. Вроде бы ты дома, но должен работать. Вроде и работаешь, и нет. Вроде рабочий день завершается в пять, а ты до одиннадцати обсуждаешь то дела, то запросы коллег, то отношения между ними. Я с тоской вспоминаю свое утро и выходные. Как все это сейчас далеко. «Завтра во второй половине дня я поеду в больницу, давай попробуем с утра сделать все, что нам нужно».

На следующий день Дина нервно пишет, что у нее ничего не сходится. Я задумываюсь. Чертова Тереза. Чертова Кейтлин. Может, они специально? Скинули на нас, зная, что мы никуда не денемся, что сделаем, что и у меня, и у Дины гипертрофированное чувство ответственности. А сами-то они где?

— В отпуске!

— Что?

— В отпуске сегодня и Тереза, и Кейтлин. Будут только завтра. Кейтлин ничего не сделала, Рика вообще ничего не понимает. Я не знаю, что они две недели делали с этим файлом…

Что-то надо предпринимать. Я не хочу брать на себя эту задачу. Могла бы. Но это уже вопрос принципа. Идите к черту. Эта мелочь каким-то образом стала краеугольной.

— Дина, слушай…

— Я не понимаю, что делать, я уже все варианты попробовала, ничего не сходится!

— Дина, подожди! Послушай меня.

— Слушаю. Чего?

— Мы не должны делать их работу. Они прекрасно знали, кто ответственный, и скинули этот бред на нас в последний момент.

— Я вообще не понимаю. Там все неправильно! Дали бы нам раньше…

— Не надо было нам это давать — у нас свои задачи, у них свои. Если не справляются — их проблемы, пусть заранее предупреждают, признают, что сами не могут, просят о помощи. А то мы все тянем, а нам потом говорят, как мы плохо работаем, и оценивают кое-как. Я не собираюсь больше ничего в их интересах делать. И чтобы мне Марк звонил с претензиями, когда я на больничном из дома пытаюсь работать — лишь бы весь процесс не пошел насмарку. Знаешь, больше меня это не волнует.

— Меня тоже это не волнует!

— Слушай. Делаем так. Я сейчас напишу всем письмо, что мы внимательно посмотрели файлы, перепробовали все варианты, но ничего не вышло. На данный момент больше ничего поделать нельзя.

— Но они неправильные! Эти файлы — неправильные.

Я вздыхаю и отворачиваюсь от компьютера. Ну, Дина! Дина же!

— Мне плевать, что они неправильные. Понимаешь? — увещеваю я ее. — Мне нет до этого никакого дела. Это их должна быть забота, а не наша. Хватит подбирать все, что они сбросили. Если будем все подбирать, нам только больше будут накидывать. Я это уже проходила. Здесь никому не нужно, чтобы ты хорошо и эффективно работал. В накладе тот, кто работает хорошо. Зато процветают всякие Рики, которые ни хрена не понимают, не умеют и не делают, зато рассказывают, как много у них дел.

— Да она вообще ничего не делает! Я ее спрашиваю элементарные вещи, и она мне ответить не может.

— Вот поэтому мы больше не будем тратить время, выполняя их работу. Все. Хватит. Я как твой непосредственный руководитель говорю тебе прекратить и заняться обычной работой, которую ты и должна была делать. Я сама им напишу. Поняла?

— Поняла. Я так устала… Опять ночью плохо спала…

— Все! И хватит с этими сидениями в ночь. Я после обеда уйду на рентген, а ты в пять, ну, в крайнем случае, в шесть — домой. Ясно, что тебе сказала твой руководитель и ментор?

— Ясно.

Отключившись, я долго раздумываю над письмом Терезе. Мне хочется написать ей большими буквами что-то вроде «Fuck you fucking bitch, go fuck yourself», но если я что-то и выучила за этот год, так это то, что мое письмо не должно содержать ни малейшего указания на мои истинные мысли и эмоции, чтобы они даже между строк не читались. Я вспоминаю Эмму из управляющего агентства, залезаю в архив и перечитываю пару ее сообщений, которые она писала мне и Аруну. Потом составляю письмо: «Дорогие Тереза и команда. Мы внимательно проработали файл. Дина проверила его по старой методике, а потом по новой. Я сверила данные с данными прошлого месяца. К сожалению, большая часть информации не совпадает, и ее нам должен предоставлять отдел по налогам, но они ее не предоставили. Ввиду большого объема требуемых исправлений и отсутствия данных для исправлений, мы оставляем файл для дальнейших обсуждений. Что касается двух отчетов, которые мы должны выслать завтра, то с учетом срочности мы выверили все данные для них вручную. С уважением».

Мой расчет прост. Если поганка Кейтлин скинула на нас свою работу, не предупредив меня, не сказав ни слова, то пусть не удивляется, что я отфутболю ей все обратно, но изобразив огромную проделанную работу. Завтра она возвращается, так что никуда ей от этого не деться. Я внимательно перечитываю письмо. Оно должно быть сухо-деловым, даже сочувственным, ни единой раздраженной нотки. Нате, получайте!

И ухожу на рентген.

Мне приходится идти очень медленно, чтобы не напрягать связки. Я наступаю на ногу, прихрамывая. В госпиталь я вхожу, поглядывая на двери офиса, который находится напротив. От дома до входа в травматологию идет прямой автобус. Зеркальные двери офиса непроницаемы и отражают улицу: было бы смешно, если бы меня сейчас увидел Марк или Тереза. Хожу я плохо, но кое-как хожу, а значит, по их мнению, должна была бы носиться в офисе, подчищая незаконченные дела за других. Но у меня другое мнение на этот счет.

В госпитале регистратура, врач и рентген расположены максимально далеко друг от друга. Я иду в одну сторону, потом в другую, снова возвращаюсь, потом направляюсь в третью точку… Я совершенно невозмутимо спокойна и хожу очень медленно. Я никуда не спешу.

Рентген показывает, что перелома нет. Уже лучше. Врач пожимает плечами: «Постарайтесь поменьше наступать на ногу, но все же ходите, продолжайте разрабатывать ее».

Мне хочется удержать спокойствие.

Но на следующее утро в офис выходят Тереза и Кейтлин и назначают на одиннадцать часов телефонный звонок. Они знают, что мне нужно проверить срочный отчет и сегодня же отправить, но их это не смущает. Я чувствую, как раздражение начинает подступать к горлу, и сосредотачиваюсь. Как можно меньше говорить, не проявлять эмоций, не встревать. Пусть каждая выговориться — не противоречить, а то они будет цепляться. Побольше неопределенных междометий. Они не дают мне сделать мое срочное дело, ну и плевать, сделаю, когда успею. Полтора часа мы обсуждаем файл по социальным взносам. Никто ни слова ни говорит о том, как вероломно его на нас перекинули в последний момент, я тоже не поднимаю этот вопрос, знаю — бессмысленно. Общаемся даже приветливо. Время от времени я особенно проникновенно выражаю обеспокоенность нашим положением. Побольше игры. Нужно так говорить об этом, словно это и на самом деле имеет какое-то значение. Им не за что зацепиться. Я кое-чему все-таки научилась за этот год…

Полтора часа спустя они все же оставляют меня в покое.

— Я сейчас пообедаю и потом посмотрю отчеты, — предупреждаю я Терезу, продолжая изображать вовлеченность, — Дина только что написала, что все готово к проверке.

— Хорошо.

Я тащусь на кухню. Какой же бред. Когда это закончится…

Что мешает тебе это закончить самой?

Я делаю вид, что не слышу тихий голос.

После обеда я залезаю компьютер. Моя рабочая почта не открывается. Я перезагружаюсь, но ничего не происходит. Еще раз. Снова ничего. Еще… Телефон перестает работать. Зарядка полная, но он почему-то перестал ловить сеть. До меня начинает доходить.

Ничего не будет. Не можешь сама. Значит, будет так.

Раз за разом я перезагружаюсь, и ничего не происходит. У меня нет никакой связи с офисом, доступа к файлам, и я не могу ничего проверить. Кто-то вдруг обрубил щупальца, вылезшие из монитора и схватившие меня за горло.

Всё. Всё. Финита.

Я догадываюсь написать Терезе по личной почте: «Я не могу ничего поделать. У меня вырубился компьютер, не работает телефон, я отрезана от связи. Я не могу проверить отчеты». «Что же делать, — включается она, — давай думать! Может, вызвать к тебе такси, чтобы тебя привести в офис?»

Серьезно, Тереза? Это ты серьезно? Ради этих двух отчетов, которые может проверить кто угодно? Я вдруг понимаю, что могу одним махом убить двух зайцев.

«Тереза, — пишу ей, — я действительно плохо себя чувствую, мне больно ходить, я вчера еле добралась до травматологии, и сегодня нога у меня разболелась сильнее. Я не поеду в офис, чтобы проверять эти отчеты. Вообще-то отчеты может проверить кто угодно. Кейтлин, например».

В принципе, этого достаточно, но я вдруг решаю не останавливаться, «Знаешь, я устала от такого отношения. Я дома, не могу ходить, и никто даже не спрашивает, как у меня дела, как я себя чувствую. Ты назначаешь мне встречу, не спросив даже, смогу ли я выйти на связь, Марк начинает с претензий, Кейтлин скидывает на меня свою работу… Но нет, я работаю из дома! Когда же у меня случаются проблемы со связью, ты считаешь, что нормально вытащить меня в офис и заставить проверять отчеты, которые может проверить любой. Мы их делаем уже много месяцев — там нет ничего феноменального! По-моему, я знаю, что нужно делать. Я сейчас же напишу Стиву, что я увольняюсь. И еще хочу тебе сообщить, что с настоящего момента и до конца недели я буду на больничном и не собираюсь работать из дома».

Она отвечает почти моментально: «Спокойно, дыши глубже! Все в порядке. Кейтлин все посмотрит. Не надо увольняться и писать Стиву. Отдохни, посиди дома в выходные, подумай. Поправляйся! Если я могу тебе чем-то помочь, напиши».

Я не отвечаю ей.

Кажется, что-то у меня получилось.

К концу воскресенья опухоль спадает совсем, и в понедельник возвращаюсь в офис. Никто мне ничего не говорит.

* * *

Я ничего не пишу Стиву, а прихожу к нему сама. Он смотрит так, словно я могу на него наброситься. Так и хочется сказать: «Нет, теперь не могу. Вот прошлой зимой…»

— Стив, после нашего разговора летом прошло почти полгода. Я много думала, и я не вижу себя на этой работе. Я думаю увольняться.

Повисает пауза, он как будто ждет чего-то еще, но я молчу.

— И когда же ты планируешь уволиться? — Он очень осторожен.

— Сначала я хотела бы обсудить условия, — теперь он молчит, так что я продолжаю: — По договору я должна возместить компании расходы за мой переезд сюда. Я не отказываюсь, но там приличная сумма, и я хотела бы узнать, можно ли ее сократить. Если да, то я могу уйти в любой момент. Если нельзя, то мне придется поработать еще пару месяцев, чтобы подкопить денег.

— Я понял, но что ты хочешь от меня?

Опять эти слова.

— Хочу узнать, можно ли уменьшить этот долг, чтобы оценить, когда я смогу уволиться.

— Я не уполномочен принимать такие решения, я поговорю с финансовым отделом.

Не уполномочен? Ты начальник или кто? Ну, раз с финансовым отделом…

— Хорошо.

Спустя полторы недели мы сталкиваемся на кухне у кофе-машины. Рядом никого нет. Он ждет, пока в стаканчик нальется кофе. Все его внимание словно сконцентрировалось на табло, которое указывает, какая сейчас стадия процесса: «Подождите… добавляем сахар…»

— Ты сказала, что собираешься увольняться, но ничего не происходит. Я не получил от тебя никаких заявлений, — говорит он будничным тоном.

— Я жду, пока ты подтвердишь, могу ли я рассчитывать на снижение расходов. Если нет, то пока придется остаться, — отвечаю, наблюдая, как он осторожно достает стаканчик из пластикового углубления. Вижу, как дергается его рука. Наверное, кофе горячий.

Он поворачивается ко мне. В глазах его ошеломление и непонимание. Чем же ты ошеломлен? Разве что-то в нашем разговоре было непонятно? Наверное, я тоже смотрю на него с ошеломлением и непониманием.

— Хорошо, я напишу тебе позже, — наконец произносит он.

Спустя еще неделю я получаю от секретаря Стива официальное приглашение на встречу. После обеда мы снова оказываемся в переговорной на другом этаже. Первое, что я вижу, — это абстрактное желто-красное пятно на стене в исполнении неизвестного художника. По странному совпадению мы оказываемся в той же переговорной, где разговаривали летом. Он, похоже, не замечает совпадения.

В этот раз он дежурно дружелюбен. Как будто он пробует себя в новом амплуа. Он больше не уставший детектив. Вообще, все большие боссы должны так уметь: выглядеть открыто и приветливо, демократично, так, словно они старые друзья твоих родителей, знают тебя с детства и, в принципе, готовы помочь.

Он начинает с общих фраз о работе, о сложности общения в новой культуре.

— Я понимаю, тебе было тяжело справляться, у нас здесь непросто…

Только я не собираюсь больше играть в эту игру.

— Нет же, — перебиваю я, — как ни странно, здесь довольно просто, если только специально не создавать сложности. И с чего ты взял, что я не справлялась?

— Тогда летом, когда мы разговаривали, мне показалось, что ты немного напряжена. И твои оценки на круглом столе…

«Немного напряжена». Ох уж эти англичане! Я вспоминаю, как сидела и плакала, а он смотрел безучастно. Минута слабости. Только сейчас все иначе.

— Немного напряжена, потому что мои оценки на круглом столе были неадекватны и предвзяты, — я больше не боюсь, что это прозвучит самонадеянно. — Во время аттестации мне дали нормальные отзывы, и мы их со всеми обсудили. Совершенно ничто не указывало на те оценки, которые мне в итоге поставили, очевидно, под давлением Терезы и Марка — больше некому было. Именно это я тогда тебе и сказала. И если бы я не была так шокирована и растеряна тогда, я бы пошла в кадры и подала жалобу на нарушение правил компании, потому что такой подход противоречит правилам этой компании. Ты сам прекрасно знаешь это. Только сейчас мне уже все равно.

— С тобой было невозможно разговаривать! — говорит он, и с него вдруг слетают все амплуа. Впервые я слышу хоть какую-то настоящую эмоцию в его голосе. Я смотрю на него с еще большим ошеломлением, чем неделю назад у кофе-машины. Это мне говорит руководитель? И вот его убедительный, финальный аргумент? Со мной невозможно было разговаривать? Хочется рассмеяться ему в лицо, но мне действительно все равно. Единственное, чего я жду, когда уже это закончится. Скорее бы отсюда. Скорее бы домой.

Обсуждать больше нечего, и его реплика повисает в воздухе. Он тут же переводит разговор на то, что в финансовом департаменте согласились уменьшить мне компенсационные выплаты. Тон его снова спокойный и деловой.

— Ты готова уйти на следующей неделе? — спрашивает он, видимо, желая дать понять, что им не терпится от меня избавиться, и мне снова хочется рассмеяться ему в лицо. Он хочет напоследок поддеть меня, но я-то знаю, что он ни с кем не посоветовался в нашем отделе. В начале декабря срок подачи отчетов, и они без меня не справятся, к тому же я единственная согласилась быть в офисе на Рождество, которое не праздную, и вся группа была рада, что они смогут провести его дома.

— Я могу уйти в конце следующей недели, — говорю я очень спокойно и терпеливо, — только ты уточни с Марком, потому что у нас подача отчетов в начале декабря, а на Рождество я должна дежурить. Если что, я не отказываюсь.

— Хорошо, я уточню и дам тебе знать.

Вечером он присылает короткое сообщение: «Так когда ты пришлешь мне свое заявление?»

Он там что, вообще не фиксирует, о чем договаривается?!

«Я правильно понимаю, что последним днем у меня будет пятница на следующей неделе?» — уточняю я.

«Я обсудил с Марком, он говорит, что необходимо, чтобы ты осталась до декабря, чтобы подать отчеты, так что — шестого декабря».

«Тогда прошу считать это письмо моим официальным заявлением об увольнении».

Я думаю о том, что теперь кому-то придется сидеть в праздники на работе. Здесь почему-то никогда не думают о людях. Все учитывают только собственные амбиции. Правда, меня это больше не волнует. Впервые за год я чувствую себя свободной.

Вечером, когда мы обсуждаем план передачи дел, Марк вдруг говорит мне:

— Согласись, когда ты проходишь через сложные ситуации, наконец выбираешься из них и улыбаешься — это же прекрасное чувство, такой прорыв. Придает сил. Словно понимаешь: «Я могу, я сильнее».

Я смотрю с удивлением. От Марка совсем не ожидала.

* * *

В последний день Кейтлин подкладывает мне свинью.

Я не знаю, зачем она эта делает. Из всех менеджеров с ней мне проще всего. Если рядом нет Терезы, наши отношения описываются формулой strictly business, но, может, ее что-то раздражает во мне.[15]

Я спокойно сижу, проверяя свои финальные заметки и раскладывая файлы по папкам, когда ко мне подходит Рика:

— Я тебе прислала два отчета на проверку.

— Какие два отчета?

— Ты знаешь, что сегодня должна выпустить два срочных отчета?

Я поворачиваюсь к ней:

— Сегодня? Нет. На сегодня у меня ничего нет, все свои я отправила еще вчера.

— Там сдвинули сроки по двум отчетам, их надо сделать сегодня.

— Сдвинули, но это не мои отчеты.

— Написано, что твои.

— Нет, не мои, — я смотрю на нее удивленно, — там Франция и Испания — они ко мне не относятся.

— Давай посмотрим в списке задач.

— Давай.

Я начинаю потихоньку злиться. Как будто сегодня не мой последний день в офисе! Мы открываем список. Напротив Франции и Испании стоит мое имя.

— Ну вот! — говорит она.

— Рика, — говорю я очень холодно, — эти страны всегда были закреплены за Кейтлин, и ты это прекрасно знаешь. Я ничего делать не буду.

— Тереза сказала, что они должны уйти сегодня.

— И при чем тут я?

Мне больше нечего ей сказать, и я отворачиваюсь. Она тоже не настаивает. В последнее время ее позиции пошатнулись. После провала с социальными выплатами Кейтлин, похоже, наконец прозревает по поводу Рики. Она все реже и реже с ней работает и, похоже, сделала ставку на Эдну. В других отделах бытует мнение, что мы, как злобные бабы, затюкали восходящую звезду Рику. Я замечаю, что все чаще Кейтлин с легким сердцем отпускает ее для участия в проектах других отделов, тех самых, где считают, что мы злобные бабы и гнобим ее. Пусть сами убедятся. Уволить ее, наверное, невозможно — у нее самые высокие оценки из всех старших консультантов, но в последнее время в нашей команде вокруг нее словно образовался вакуум. Только Дейв все еще подкидывает ей задачи.

Но судьба Рики уже давно не имеет ко мне отношения. Я думаю про Кейтлин и не знаю, что глупее: то, что мне осталось всего несколько часов отсидеть в этом офисе, а я все еще нахожу поводы возмущаться, или то, что если бы сама Кейтлин по-человечески попросила меня помочь, то я бы сделала ее отчеты без проблем. В них нет ничего сложного. От силы час моего времени, и он у меня есть. Но меня раздражает, что она пытается провернуть это исподтишка. Теперь я принципиально ничего делать не буду. Я не обязана больше это терпеть. А главное, я не понимаю, зачем Кейтлин это делает. В том, что это ее рук дело, у меня нет никаких сомнений. Список задач на месяц составляла я. В выходные в него зачем-то (теперь понятно зачем) залезла Кейтлин и что-то там правила. В понедельник она звонит сообщить мне, что она «чуть подкрутила» список задач:

— Кстати, я уже переписала часть твоих отчетов на Рику.

— О, спасибо, очень кстати! — радуюсь я добродушно, — а то сейчас много дел.

— Не за что.

Я не лезу смотреть, что она там подкрутила, потому что мне все равно, а она не говорит, что, забрав у меня мои отчеты, она приписала мне какие-то не мои.

Ко мне подходит Тереза, морщит лоб и тянет:

— Рика сказала, что ты отказываешься делать отчеты.

— Отказываюсь.

— Мы должны их сегодня отправить!

— Отправляйте, конечно.

— Но они записаны на тебя.

— Ошибка какая-то. Эти страны никогда за мной не числились, пусть их делает тот, кто за них отвечает, — держусь я.

— В списке задач указана ты.

— Потому что Кейтлин с какой-то стати залезла в выходные в список задач и переписала их на меня. Я никогда не отвечала за эти страны. Не понимаю, почему со мной ничего не обсудили. У меня другие дела.

— Но мы должны помогать друг другу! Кейтлин сегодня нет.

— И почему это моя проблема?

— Но это надо сделать! Давай не будем усложнять.

Меня вдруг накрывает волна бешенства. Усложнять? Ты не хочешь усложнять?! Сложно со мной? Да? Так вот пускай. Пусть вам будет до последнего очень сложно со мной. Так сложно, чтобы все ваши уловки не срабатывали, чтобы они рассыпались, взрывались, теряли силу.

— Тереза, — говорю, — я не знаю, кто будет это делать, и мне это совершенно все равно, но я точно знаю одно: это буду не я. Можешь сама их проверить. В конце концов, должна же ты хоть иногда хоть с чем-то помочь. Как раз тот случай. И еще. У меня последний день, и если ты прямо сейчас не пойдешь к черту, то я собираю свои вещи и сваливаю, не дожидаясь вечера.

Все словно замирает вокруг. Меня не волнует, что сейчас будет. Мне совершенно безразлично и нечего терять. Стыдно лишь совсем чуть-чуть, до тех пор, пока я не вспоминаю одним стремительным всполохом весь прошедший год, после чего мне уже не стыдно.

— Мы можем обсудить это в переговорной? — говорит она тихо.

Я киваю, встаю. Мы идем в стеклянную комнатку, закрываем дверь. Я вижу косые взгляды моих почти уже бывших коллег. Они только делают вид, что работают, а на самом деле замерли и следят.

В переговорной она что-то говорит про то, что она понимает, я устала, и это последний день, но мы должны, ведь меня именно поэтому попросили остаться. В какой-то момент мне кажется, что у меня в мозгу ковыряются тупым ржавым ножом, и я перестаю слушать. Не могу сфокусироваться, собраться. Кровь стучит в висках. «Успокойся, — думаю я, — она не специально, а просто… просто…»

Просто что?! Что просто-то? Просто можно не помнить вообще ничего, что ты делаешь? Можно просто по сто раз просить от людей одно и то же и тратить их время? Можно сначала всем улыбаться, а потом козни строить за спиной? Тихо, говорю себе, осталось совсем ничего, ты — наблюдатель, успокойся…

В ушах гудит, а перед глазами плывет.

Какой, к черту, наблюдатель? Никакой я не наблюдатель! Сука она, вот и все наблюдение.

Я поворачиваюсь к Терезе — сейчас самый момент завершить это все. Другого такого не будет. Вряд ли мы когда-нибудь еще увидимся.

— Тереза, черт, ты знаешь, что с тобой было очень сложно работать?

Она привычно округляет глаза и вскидывает брови, так что ровный лоб рассекают морщины.

— Но с тобой тоже было очень сложно работать!

И мы смотрим друг на друга, каждая со своей правдой, каждая при своем. Краем глаза я замечаю, что за стеклянными дверьми все под видом работы поглядывают на нас. Словно наблюдают финальный акт драмы. Ловлю взгляд Дины издалека, в котором словно читается: «Может, не надо?» А что не надо? Меня захлестывает отчаяние и разочарование. Вдруг я понимаю, что не будет никакого финального аккорда, никакой завершающей сцены, где все разъясняется, люди говорят друг другу то, что хотели сказать, каждый осознает свою ошибку, винится, они обнимаются, лучи заходящего солнца высветляют их объятье, превращая их в тонкие силуэты, и, наконец, неумолимость кинематографического хронометража заставляет исчезнуть и этот свет, а на черном фоне появляются белые буквы «Конец». Не будет никакого финального примирения, потому что это не фильм, а жизнь наплевательски пренебрегает столь удобными финальными точками. Только многоточие и сумрак собственной совести. No closure.

Неужели все бессмысленно, и это так и закончится?

…Я стою, упершись лбом в огромную стеклянную стену на другой стороне нашего этажа, чтобы никто меня случайно не видел, и смотрю за окно. Мне нужно с кем-то поговорить, но в офисе уже почти никого нет. Да если бы кто-то и был. С кем поговоришь о таком? Люди из другого департамента поглядывают в мою сторону, но мне все равно. Они сами по себе, а я — сама по себе. Со стороны кухни выходит женщина-кошка, единственная, кого я здесь знаю. Да и не знаю я ее. Даже как ее зовут, не знаю — просто запомнила тогда с самого первого тренинга. Она идет по коридору в юбке-карандаш и белой блузе. На ногах — строгие туфли на огромном каблуке. На губах — красная помада. Как, интересно, у нее все сложилось? Как она прижилась здесь? Проходя мимо, она вежливо улыбается, щуря свои кошачьи глаза. Возможно, дела у нее получше, чем у меня. Она англичанка — наверняка ей здесь проще. А мне? Мне было не проще. Я не прижилась, сколько ни старалась.

Перед глазами опять проносится прошедший год. Сначала я пыталась вписаться в эту действительность. Я еще не понимала, что это игра, принимала всё за чистую монету. Потом поняла, что это ненастоящее и важно не играть, а сохранить себя. Но как это сделать, не пытаясь хоть что-то менять? Как же я могу изменить эту игру? Была самонадеянна, думала, можно просто говорить всем то, что считаешь верным, добросовестно выполнять свою работу, а при виде явной несправедливости не молчать, и этого будет достаточно. Откуда такая наивность? Здесь все совсем не так работало.

А можно ли здесь что-то изменить в принципе? Сложившуюся систему? Да! Или нет. Неизвестно. Результат не гарантирован, и, как сказал однажды Лешек, отвечать ты можешь только за то, как ты сыграешь собственную партию. А можно, например, не играть никакую партию, а всего лишь не быть частью игры. Однажды нужно перестать бороться и играть в надуманные игры. Сам факт такой игры — уже ошибка, попытка выдать искусственное за настоящее. Сама битва иллюзорна.

Да просто не надо сидеть в болоте, размышляя, как успешно и аутентично я сижу в болоте, как я могу невозмутимо принимать укусы комаров и вонь и при этом покрываться плесенью. Иногда нужно просто выйти из болота, и все. И свобода. Никто же никого не держит в болоте. Мы сами.

Я выдыхаю, и на стекле образуется испарина. За окном по улице бегут один за другим огромные красные автобусы. На остановке стоят люди. Я вдруг замечаю знакомую фигуру, которая неспешно идет от нашего здания к остановке. Слегка взлохмаченные волосы, расслабленная походка, рюкзак на плече. Лешек. Вот кто мне сейчас нужен!

Мне вдруг надо успеть, прежде чем подойдет его автобус. Я бросаюсь на нашу сторону этажа. Хватаю сумку. На столе стоит компьютер — я же должна его сдать… А знаете что? Да плевать! Больше ничего не имеет значения. Просто закрываю его и ухожу. Терезина сумка лежит на ее столе — значит, она пока в офисе, но саму ее нигде не видно. Да и хорошо. Разговаривать не хочется. Даже если это просто «до свидания». Да и не о чем.

Ожидая лифта, мысленно тороплю его, потом надеюсь, что он поедет прямо до первого этажа — ведь уже поздно, наверное, большинство разошлось, но лифт останавливается на втором этаже. Двери открываются, и никто не заходит. Как назло!

Я почти выбегаю из дверей офиса, и дежурный администратор смотрит удивленно.

На автобусной остановке никого нет, и от нее как раз отъезжает автобус. Он проезжает мимо меня, и я вижу Лешека, который идет по салону в самый его конец. Не успела. Я смотрю на него, и в последнюю минуту, прежде чем автобус проедет мимо, он поднимает глаза и видит меня. Лицо его озаряет быстрая улыбка, и я даже вижу движение его руки — наверное, хочет мне помахать, но в этот момент автобус проезжает мимо.

Ну вот и всё.

Что же. Я ухожу. У меня не получилось изменить происходящее и на него повлиять. Но не это самое важное. Главное — я ухожу, и что бы ни происходило вокруг, я — это я.

Я оборачиваюсь и вижу Тома.

— Последний день, да? — спрашивает он невозмутимо.

— Да уж… дрянной, как и все остальные.

— Забей. Тебе-то что теперь? Ты свободна, — и я удивляюсь, что он знает, что у меня на уме, словно читает мои мысли. — Ты куда сейчас? Отмечать?

— Какое отмечать. Домой, наверное…

Он, похоже, удивляется.

— Такое дело надо отметить. Ты что? Пойдем выпьем по пинте.

Я немного ломаюсь. Он убеждает. На самом деле я не хочу домой. Я же хотела с кем-то поговорить. И вот пожалуйста — Том. Я думаю о том, что, может, с ним я должна поставить точку. Может, в этом во всем есть смысл. С Терезой финала не получилось, но вот с Томом мы сможем расстаться на хорошей ноте, несмотря ни на что. И я соглашаюсь.

Мы запрыгиваем в очень кстати подкативший автобус и едем на вокзал Виктория.

— Я знаю там хороший паб, а потом мне как раз оттуда на электричку до дома.

Паб совсем недалеко. Снаружи курит несколько человек, а внутри еще довольно свободно — вечер только начинается. Даже столики у окна не заняты. Мы садимся за один из них, и Том заказывает нам по пинте пива.

— Ну что, как там у вас в России говорят — «на здоровье»?

— В России так не говорят. Давай уж лучше за мое освобождение, раз так.

И мы выпиваем.

— Я смотрю, ты решила напоследок обменяться любезностями с Терезой?

— Ой, елки…

— Что там у вас произошло?

Я рассказываю ему.

— Зачем ты вообще на нее реагируешь? Тебе никто не объяснил, как надо общаться в Англии, — он качает головой.

— Да все мне понятно, но не хочу я так общаться. Не хочу, и все. Во все дурацкие эти игры играть.

— Ну а чего ты тогда хочешь? — Он пожимает плечами. — Сломить систему?

— Да! Это было бы неплохо, знаешь, сломить систему, потому что меня она бесит.

— Тебя бесит, а кому-то в самый раз.

— Да никому это не в самый раз. Что, скажешь, Терезе прямо очень хорошо?

— По-моему, вполне.

— Конечно! Именно поэтому она ушла в неоплачиваемый отпуск. Ей так хорошо, что, если бы она осталась, у нее бы был нервный срыв.

— У нее — не знаю, но у кого-нибудь другого, скорее всего, да.

— Ты кого имеешь в виду?

— Никого особенного, — он не меняется в лице, — и что ты предлагаешь?

— Без понятия, но точно знаю одно: нельзя потакать безумию. Вот этому рутинному, повседневному. Оно слишком незаметно. Так въелось в ткань нашей жизни, что мы принимаем его как данность. При этом мы возмущаемся чем-то недоступным, далеким, порой вообще недосягаемым — правительство нам не нравится или мировая политика, или там коррупция, что-то такое. Зато не замечаем вот это почти родное, такое тихое безумие, которое происходит ежедневно, в малых дозах, незаметно, так привычно, что это как будто и не безумие. Но оно копится в организме капля за каплей, отравляет его, делает изменения почти необратимыми. И уже пожалуйста — нормально сидеть на работе по двенадцать часов, молчать, когда клюют коллегу, потому что он «не соответствовал принципам компании», плевать на чужое время, ставить работу превыше вообще всего — семьи, друзей, своих интересов, покорно принимать любую корпоративную политику, если тебе преподносят ее в достаточно воодушевленной форме, маяться на работе без цели и смысла, который ты никак не можешь разглядеть, потому что его просто нет, и делать это в обмен на денежные подачки, которые ты пойдешь потратишь на кредит, поездки по дорогим отелям и массу предметов. Миллионы предметов, которые очень важно иметь, а поэтому надо, закусив язык, продолжать находиться на такой работе, среди этих людей, считать себя хоть чем-то выдающимся.

— А, я понял, ты отрицаешь деньги? — спрашивает Том, и снова он не меняется в лице, но мне кажется, что он усмехается.

— Почему? Не отрицаю. При чем тут деньги вообще? Я отрицаю неуважение человека человеком. Отрицаю постановку бессмысленных абстрактных задач выше потребностей живой души. Отрицаю лебезение перед клиентам в ущерб своим коллегам. Я все это отрицаю. В этом нет жизни. Это какие-то шаблоны. И нет никакой ценности, если ты научился гибко приспосабливаться к ним, потому что ты все равно приспосабливаешься к маленькому, рутинному безумию, тем самым потакая ему.

— Подожди, я должен осмыслить твои слова. Сейчас вернусь.

Он отходит и возвращается еще с двумя пинтами. И мы продолжаем в таком же духе. В какой-то момент я понимаю, что у меня немного плывет перед глазами. Я теряю очередную мысль и сижу, уставившись на Тома, а он ничего не говорит, только смотрит. Опять эти голубые глаза. Я замечаю, что он слегка небрит, и думаю, что ему очень идет.

— Ты похож на этого, как его… актера… он играл в каком-то фильме… я не помню…

Я смеюсь и ничего не понимаю.

— Ты в порядке?

— Да, но мне надо на воздух.

— Пойдем отсюда?

— Пойдем.

Я почему-то очень хочу сейчас к Темзе и Биг-Бену. Говорю, что мы обязательно должны идти к ним. Том поправляет мое произношение. Мы идем по каким-то улицам, которые кажутся мне знакомыми, и в то же время я совершенно не представляю, где нахожусь. Приходится довериться Тому. И вдруг мы выруливаем сбоку от Парламента, не доходя до Ламбетского моста.

— О! Я тут была. Я тут видела елку! — кричу я.

— Какую елку?

— Чертову елку, которая плыла против течения!

— Елка плыла против течения. Очень интересно.

— Ты думаешь, я пьяная, да? Нет, это было в тот день, когда мы ходили в странный паб с Итоном. А, ну да, тебя же не пригласили… У них там особый клуб… Я оттуда ушла, из этого их особого клуба, блин. И Линда ушла. Мы вместе… А потом я сидела здесь — вот на этой скамейке… — И я тащу его к скамейке, и он придерживает меня, потому что я так и норовлю споткнуться и завалиться, — вот она! Вот на этой скамейке я сидела, и мимо против течения плыла елка. Течение на восток, а она двигалась на запад. Чуть-чуть, но двигалась!

— Отлично, никогда бы не подумал, что ты сумасшедшая. В офисе ты казалась самой нормальной.

— Я не сумасшедшая!

— Но елка плыла.

— Черт! Ты мне не веришь.

И мы стоим друг напротив друга. У Тома за спиной всей своей громадой ввысь устремляется Парламент и выглядывает Биг-Бен. И вдруг он нагибается и целует меня, и я даже не успеваю ничего понять.

Когда через вечность, я снова смотрю на него, мне кажется, что весь алкоголь улетучился из моей крови.

— Подожди, я думала, ты меня ненавидишь.

— А ты вообще ничего не замечаешь вокруг себя, да?

— Ты же встречался с девушкой из соседнего отдела… Рика мне говорила.

Он молчит и снова я чувствую прикосновение его чуть небритой щеки к своей. Раздается бой Биг-Бена. Мы одновременно смотрим наверх.

— А теперь я пропустил последнюю электричку.

— Кажется, у меня есть свободный диван в квартире.

— Как это кстати.

— Пойдем, здесь недалеко.

И мы уходим. За спиной остается Темза, за ней госпиталь Святого Томаса, за ним — коричневое здание с мерцающими буквами на фасаде, а в стороне возвышается Биг-Бен. Я оглядываюсь на него один только раз, но он молчит и как будто подмигивает.

Примечания

1

London Eye («Лондонский глаз») — огромное колесо обозрения на берегу Темзы. — Здесь и далее примеч. авт.

2

МИ-6 — служба внешнеполитической разведки Великобритании.

3

Махровый, жесткий, бескомпромиссный. В русском тоже используется как сленг — «хардкор».

4

Ввод войск стран Варшавского договора (кроме Румынии) в Чехословакию, начавшийся 21 августа 1968 года и положивший конец реформам Пражской весны. Наиболее крупный контингент войск был выделен от СССР.

5

Успешная адаптация к глубоко нездоровому обществу не является мерилом здоровья.

6

«Дождь из мужчин» — название песни группы «The Weather girls».

7

Back-up — опора, поддержка; здесь — человек, который в курсе происходящего и мог бы экстренно заменить сотрудника в случае его болезни или отсутствия.

8

Наследственное богатство.

9

Последний по порядку, но не по значимости.

10

МБА (MBA — Master of Business Administration) — магистр делового администрирования.

11

Здравый смысл.

12

«Повешенный, утопленный и четвертованный».

13

«Я отправился посмотреть на генерала-майора Гаррисона, которого повесили и четвертовали. Он выглядел так же бодро, как и любой бы в его положении». Цитата от 13 октября 1660 года из дневника Самуэля Пипса, английского чиновника морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации Стюартов, где он описал как великие события того времени, так и политические коллизии и придворные дрязги, подробности собственного быта, стола, любовных связей.

14

Здесь: всё провалить (сниж.).

15

Cтрого по делу.

Content

Анастасия Писарева
О чем молчит Биг-Бен

Часть 1 Осень. Начало

Часть 2 Зима. Антиутопия

Часть 3 Весна. Вечность. Бесконечность

Часть 4 Лето. Безвременье

Часть 5 Осень. Калейдоскоп

Примечания