Татьяна Александровна Алюшина

Судьба непринятой пройдет

© Алюшина Т., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Заснуть было невозможно.

Агата все уговаривала себя, что надо бы притушить переполняющие ее через все края и привычные рамки чувства и эмоции, но уговорить, как и что-то там притушить-утихомирить в себе, оказалось совершенно невозможно.

Ну как заставить все свои фибры-жилки, каждую клеточку тела, удивительным образом сделавшегося каким-то иным – легким до необычайности, чутким, трепещущим, – вот так: раз – и выйти из этого мощного, яркого, боже мой, какого прекрасного состояния эйфории и парения?

Приказать: стой, раз-два, я сказала! Так, что ли?

Агата разулыбалась, тут же живо представив себе, как приказывает чувствам прекратить непонятные парения, восхищенные брожения и всем взбунтовавшимся «табуном» немедленно вернуться в привычное «стойло».

Ну какое тут спать!

Дунул ветерок, заиграл тюлевой занавеской, прикрывавшей проем распахнутой настежь балконной двери, затеребил ее, то раздувая пузырем, то заставляя перетекать волнами с еле уловимым шорохом, в серо-голубых предрассветных сумерках создавая иллюзию проникающей в комнату загадочно-миражной туманной дымки. Громко защебетала какая-то пичуга, видимо устроившаяся где-то неподалеку у балкона, ее песню подхватила другая «стрекотунья» чуть подальше, за той третья и где-то совсем в отдалении еще одна… Выводили на разные тона свои трели. Перепелись, пощебетали и вдруг в один миг замолкли все разом.

Агата поднялась с кровати, чего уж теперь, понятно же, что не уснет. Прошла к балкону, взяла из кресла, стоявшего рядом, покрывало, обернула вокруг себя два раза, закрепив концы на груди, отодвинула летящую туманную занавесь, легко погладившую ее по руке в очередном колыхании, словно приветствуя, и вышла на балкон.

Встала у перил, обвела взглядом раскинувшуюся перед ней панораму, прикрыла глаза с восторженным благоговением, глубоко вдохнула, втягивая в себя вкусный воздух, улыбаясь от удовольствия и какой-то теплой, искристой радости, переполнявшей ее.

Как же поразительно прекрасно пахло здесь лето. Необыкновенно.

Наверняка так же прекрасно тут пахнет и осень, и зима, и, конечно же, весна. Но все-таки лето источало свои особенные, неповторимые запахи, разные в каждом из этапов-месяцев.

Сейчас, в самом-самом своем начале, оно пахло морем, все еще клейкими молодыми листочками кустов и деревьев, яркой, буйной зеленой травой, тонкими цветочными благоуханиями и чем-то ускользающим, необъяснимым, некой волшебной ноткой, вплетенной в букет ароматов, присущих только этому городу.

Агата медленно выдохнула, открыла глаза и посмотрела вперед, где начала светлеть полоска неба над морским горизонтом, еще даже не подсвеченная солнцем. Неохотно отступала ночь, посверкивая крупными звездами на западе. И внезапно примолкшие, в ожидании солнца, птицы перестали заполнять звуками прекрасную предрассветную тишину.

Да, это вам не Москва с ее вечным гулом мегаполиса, не утихающим никогда, с ее урбанистическими запахами и ароматами.

Агата еще раз с удовольствием глубоко вдохнула, смакуя пьянящий ароматами и свежестью, по-утреннему немного прохладный воздух, казавшийся густым и осязаемым от своей чистоты.

Хорошо! Да нет, не хорошо – прекрасно! Вот сейчас, в этом моменте, на рассвете этого дня – прекрасно! А что будет дальше… Бог знает. Агата чувствовала и понимала, что ее жизнь сделала очередной крутой вираж, а к худшему ли эти виражи-перемены или к лучшему – посмотрим.

Впрочем, если быть точной, перемены в ее жизни объявили о себе еще полтора года назад. Ну, не то чтобы прямо перемены и не то чтобы взяли и объявили…

Агата очень четко, до деталей, нюансов, разговоров-диалогов, эмоций и чувств, которые испытывала и переживала тогда, даже до запахов запомнила тот день.

Неприятности начались с взбучки начальства, вызвавшего ее пред свои совсем не светлы, а скорее темны очи.

– Соболевская! – когда Агата вошла в кабинет, прогрохотал Хазарин грозным тоном, не предвещающим «ничего хорошего, окромя плохого», как называет такое состояние начальственного гнева их заштатный балагур Саша Дерюгин. – Я не понял, что за ерунда! – потряс он документом, зажатым в руке. – Какой отпуск?!

– Положенный, – умеренно строптиво ответила Агата.

– Шутка не зашла, Соболевская! – предупреждающе рыкнул хозяин кабинета.

– И не думала даже, Александр Романович, – не сдавалась Агата и напомнила: – Вы же подписали мое заявление.

– Ты обязана была лично мне его подать!! Лично! Тогда и разговора бы не было! – разошелся пуще прежнего искренним негодованием, где-то даже праведным, Хазарин.

Ага, сейчас – сама подать! Ну да.

Она еще с ума окончательно не соскочила – лично подавать заявление на отпуск в середине декабря. Ищите дурочек – мало того, что вылетишь из кабинета стремительным чижом, напутствуемая тяжелым словом, придавшим ускорение, так еще попадешь в личный «черный список» Хазарина, а это така-а-ая засада, что ну ее, понимаешь, на фиг, будешь в вечных наказанных ходить на всех самых «черных» работах и без премии.

Так что нет – ищите других смелых и дерзких.

Но! Есть у нас обходные, тайные, партизанские тропы – опасные, но при осторожном прохождении и верном маневре ведущие к победе и торжеству справедливости в твоей отдельно взятой священной борьбе за свои конституционные права. Всем в отделе было прекрасно известно, что если хочешь получить разрешающую резолюцию начальства на заявлении, то уж расстарайся как угодно, но заслужи внимание и сочувствие к твоей проблеме и уговори помочь Елену Прекрасную, секретаря Хазарина. В особо тяжелых случаях разрешается даже наизнанку вывернуться.

И если тебе что-то очень-очень-очень надо, как, например, отпуск в самый высокий сезон продаж, то бишь в середине декабря, и ты сможешь объяснить верной секретарше, почему именно у тебя возникла такая жизненная необходимость, то, возможно… Только лишь возможно! Она и снизойдет до помощи.

Ибо при всей своей красоте и царственной стати, нашедших отображение в прилипшем к ней намертво прозвище, Елена Дмитриевна женщиной была умнейшей, просматривала, выверяла и «фильтровала» всю поступавшую на подпись начальнику документацию. И тот, точно зная, что через эту «преграду» не проскользнет ни один левый документ, частенько подмахивал большую часть бумаг, предоставленных Прекрасной на подпись, не глядя.

К Агате Елена Дмитриевна относилась с теплотой и где-то даже по-отечески и выделяла среди остальной офисной братии, уж бог ведает почему. Что неизбежно и закономерно вызывало ревностные подозрения и вопросы в коллективе, всегда чутко улавливающем любые выделения его членов из общей массы. Агате и самой было бы интересно узнать, чем это она заслужила столь теплое отношение, но спрашивать у Прекрасной она не рисковала. Мало ли на какой ответ нарвешься.

И обратилась с просьбой о помощи к Елене Дмитриевне первый раз за все годы своей работы в конторе. Та помогла, ну и снизошла, конечно, когда Агата объяснила ситуацию, осторожненько подсовывая свое заявление. А получив завизированную заветную бумажку, понеслась оформлять все в кадрах, пока Хазарину не доложил кто из тех же кадров или бухгалтерии и тот не спохватился и не передумал.

Нет, он, разумеется, спохватился и еще как передумал! Но только когда был уже поставлен перед фактом, что Агата уходит в отпуск, причем вот прямо сейчас, буквально через пару часов.

– Ты понимаешь, что это откровенный саботаж и наплевательство на интересы фирмы! – гремел начальник, набирая обороты своего гнева.

Как говорит коллега Агаты в случаях, когда начальник бушует: «У него аж очки раскалились и вспотели от ярости». Так-то Александр Романович начальник строгий, но справедливый, однако бывает, что и разъяриться может, и орать от всей своей широты душевной. Редко, но случается. Если доведут. Агата вот, видимо, довела, и всерьез.

– Свинтить куда-то отдыхать, когда мы тут зашиваемся в высокий сезон, когда специалистов не хватает и все работают аврально до потери памяти!

– Да я постоянно до потери памяти и аврально! – возмутилась в ответ Агата, напомнив ему, как говорят в Одессе, «за свои права». – Кто у нас в передовых? – спросила она, заводясь негодованием, и сама же ответила: – Соболевская! Все выходные-проходные, кого заменить: ну пожалуйста, Агата, очень надо, некому больше! И Соболевская подменяет. Задержаться, поработать с поставщиками – снова Соболевская. У меня сверхурочных переработок на полноценный отпуск накопилось! – проняло ее как-то очень уж всерьез, прямо донельзя. – В прошлом году что было с моим отпуском? – спросила, театрально-наигранно разведя ладошки в стороны и склонив головку набок, в позе ожидания разъяснений.

Словесного ответа не дождалась, лишь недовольно скривившегося, словно схарчившего кислющий лимон, выражения начальственного лица.

– А я напомню, – все так же театрально «порадовалась» она выпавшей возможности. – Отгуляла только половину, потому что: «Потом, Агата, будет тебе отпуск и отгулы, все будет, а прямо вот сейчас срочно надо поработать, у нас сплошная запарка», – процитировала она.

– Вот именно! – встрепенулся Хазарин, как любое начальство не переносивший, когда подчиненные подлавливали его на ошибках и невыполненных обещаниях. И врубил недовольство новой волной: – Потом отгуляешь, Агата. А то, что у нас сейчас самая запарка и самые продажи, ты и так знаешь.

– А мне сейчас надо, Александр Романович, – произнесла спокойно-ровно Агата, как-то в момент остыв. – Потом, конечно, тоже, как и положено по трудовому законодательству. Все, что по нему положено. Но отпуск мне нужен сейчас.

Он посмотрел на нее продолжительным тяжелым, буравящим взглядом, посопел в крайней степени недовольства и предупредил:

– Уволю к чертовой матери.

– Увольняйте, – легко согласилась Агата.

Очень хотелось добавить: «Да и хрен бы с вами», но она сдержалась. Развернулась и вышла из кабинета, медленно-аккуратно закрыв за собой дверь.

– Ну, что? – поинтересовалась у нее Прекрасная, оторвавшись от документа, который изучала.

– Гневались, бумазейкой трясти изволили, ликом краснели, глаза пучили, кричали. Обещались уволить, – отрапортовала Агата.

– Остынет, – уверила секретарь, махнув рукой.

«А в принципе, – подумалось Агате, которой отчего-то вдруг сделалось легко и бесшабашно, – действительно: ну уволит – и хрен бы с ними. Не пропаду ведь».

– А не остынет, да и ладно, – смело заявила она веселым тоном и тоже махнула рукой.

Елена Дмитриевна не ответила, посмотрела на нее странным, изучающе-вопросительным взглядом, чуть приподняв одну царственную бровку.

Но Агате было уже не до трактовок взглядов Прекрасной, даже особенных. Торопливо попрощавшись, она выскочила из приемной.

Она почувствовала, наконец, себя свободной! И это было прекрасное ощущение, просто замечательное! Прямо как-то вот хорошо!

Вообще-то она пришла на работу только для того, чтобы получить полагавшиеся ей отпускные, отдать сделанный ночью перевод Ларисе Лагиной, взявшей на себя поставщиков Агаты по распоряжению руководства и, ясное дело, сильно недовольной этим обстоятельством. Ну и «проставиться», как полагается по офисным законам, за отпуск коллективу – принести закусить-выпить и тортик в дополнение, особо выделив вниманием ту же самую Лагину, презентовав ей бутылку дорогущего шампанского на Новый год.

Ну а как? Всем известно, что поддерживать легкие нейтрально-дружеские, условно-доброжелательные отношения с коллегами жизненно необходимо, иначе в офисном террариуме не выживешь – устроят тебе медленное аутодафе, останки размажут по экологически безопасной отделке стен их новенького офиса и с удовольствием спляшут на обгоревших костях.

Все по законам бытия в рамках тесных, «душевно» сплоченных отношений офисного планктона.

Агате, как она и рассчитывала, честной и щедрой «проставой» удалось слегка притушить градус зреющего недовольства и черной зависти коллег, раздражившихся по поводу «предательницы», сумевшей каким-то чудесным образом вырваться на свободу во время самого нервного и тяжелого периода новогодних продаж.

Понятное дело, что ее отпуск станет в их отделе самой обсуждаемой темой на несколько дней и не успеет за Агатой захлопнуться дверь, как любимые коллеги начнут хейтерить отступницу с особым эстетическим удовольствием, строя версии ее «побега» одна другой экзотичней. И будет эта тема муссироваться и перетираться ровно до того момента, пока кто-то знатно не накосячит, выступив на корпоративной новогодней тусе, став новым предметом горячего обсуждения сослуживцев и потеснив в первенстве главных новостей раздражающий факт внезапного отпуска Агаты.

Ни разу не сомневаясь, что именно так все и произойдет, Агата напустила туману о жизненной необходимости срочного отъезда, пообещала особо злостно завидовавшей и негодующей коллеге нечто мутное из серии никогда не исполняемых зароков: «Ага, подменю обязательно, как только вернусь, и работу твою сделаю, а как же!», – торопливо попрощалась и выскочила из офиса.

С чувством облегчения и приятной, заслуженной свободы она махнула охраннику, сбежала по лестнице запасного хода, подналегла, открывая тяжелую дверь на тугом возвратном механизме. Дверь недовольно громыхнула за спиной, неохотно выпустив выскочившую стремительной пулькой в морозную серость московских сумерек Агату.

Здесь, в стиснутом домами пространстве узеньких улочек, оплетавших паутиной центр Москвы, вечерняя темнота казалась еще гуще и плотнее, чем ей полагалось быть в это время суток. Не ожидавшая столь резкого перехода от ярко освещенной лестницы офиса к унылой промозглости сумерек (отпускавших городу всего пару-тройку светлых часиков и ревниво-недовольно возвращавших в свою размыто-серую темень сразу же после обеда) Агата в первый момент даже испугалась, что напутала что-то со временем и теперь катастрофически опаздывает. Выхватила телефон из сумочки, посмотрела на время и успокоилась: нет, все в порядке, все по плану и расписанию – просто темно, холодно и зыбко.

Брр. И снег вон снова начался. Такой же серый, как и полутьма, через которую он летел.

Стоит поспешить, надо успеть сделать еще массу всякого важного перед отъездом. И, кинув сотовый обратно в сумочку, натянув теплые перчатки, она заторопилась уйти отсюда поскорей.

Но неприятности, которым дал отмашку недовольный начальственный рык, грозивший уволить Агашу к чьей-то нехорошей маме, как выяснилось позже, только начались. Не успела она завернуть за угол, как наткнулась на Олега Каро, от неожиданности уставившегося на нее растерянно-виноватым взглядом застуканного за нехорошим делом подростка. Ну то, что растерянным, понятно – уж где-где, а именно тут, да еще и в это время встретиться с Агатой он никак не мог ожидать. В этом замкнутом небольшом квадрате двора, куда стекали «черные» выходы трех соседних зданий, стоявших неправильным треугольником и притиснутых друг к другу, у глухой стены одного из них офисные работники устроили стихийную летнюю курилку.

Зимой-то все курили в специальных, сооруженных под это запрещенное в общественных местах дело, курительных комнатах, в тепле. А летом – другое дело – всем было жарко, лениво, хотелось отдыхать и пить холодное пиво где-нибудь у реки, а работать не хотелось совершенно. И поход на перекур на улице превращался в короткое приключение с более продолжительным отвлечением от служебных обязанностей: пока-а-а пройдешь весь коридор, пока-а-а спустишься по лестнице, пока-а-а поговоришь с такими же курильщиками, а потом неторопливо вернешься за стол-компьютер. Так раз пять «прогуляешься», глядишь, и день быстрей пройдет.

Но зимой сюда никто не ходил. Потому что не очень-то и в кайф, да и целая история получается: сначала оденься, все-таки подмораживает, а то и снег сыплет без остановки, потом пройди мимо охранника, сидящего у выхода на лестницу и неодобрительно поглядывающего на каждого курильщика, выходящего на улицу, потом стой на морозе и торопливо затягивайся, чтобы поскорей закончить сигарету, пока не задубел окончательно. А дальше надо вернуться, опять-таки пройти мимо охранника, сверлящего тебя взглядом – мало ли где ты там шлялся и с кем общался, ну вот так он смотрел на каждого, добавляя себе значимости, словно банк какой охранял, а не офис продаж. Ну вот, миновать самоутверждающегося охранника, потом раздеться-согреться. Да ну его – сплошная канитель и никакого удовольствия.

Самим запасным выходом пользовались редко, потому как выходил он в колодец двора, а из него на улицу, ведущую к дальней станции радиальной ветки метро. Из центрального же выхода было куда как удобней: до метро раза в два ближе, и к кольцевой станции, да еще и по прямой, а не зигзаги по дворам наворачивая. Но сегодня Агате нужно было именно на радиальную, чтобы проехать три станции и встретиться с маминой подругой, выказавшей настойчивое желание передать какую-то посылочку-приветик из Москвы.

Так что ошарашенное удивление Олега, на которого, как черт из табакерки, выскочила Агата, было вполне объяснимо и понятно, а вот выражение вины и испуганной растерянности на его лице – как-то не очень… А-а-а, сообразила Агаша, когда тот шагнул навстречу и на ходу, чтобы она не заметила, как бы невзначай отбросил коротким, быстрым движением недокуренную сигарету, полыхнувшую огоньком, падая на асфальт. Понятно, где «партия пошла ошибочным курсом».

Недели три назад Олег поспорил с Максимом Федоровым, менеджером из его отдела, о том, что человеку с нормальной силой воли бросить курить легко и просто, как нечего делать. Федоров настаивал на своем видении проблемы: мол, ничего и не легко, а тяжело даже очень, иначе все бы давно уж побросали эту дрянь и вели здоровый образ жизни. А Олег, ясное дело, настаивал на своем и предложил забиться на бутылку настоящего Martell, заявив, что докажет свою правоту собственным примером вот прямо сейчас – возьмет и бросит. Макс пари принял, их подтверждающее рукопожатие, как и положено, разбили свидетели, и Олег Каро, достав из кармана початую пачку, облегченную всего на две выкуренные с утра сигареты, широким театральным жестом скомкал ту в руке и выбросил в урну для бумаг.

Как там в нашей кинематографической классике было? Кажется, в старом фильме «Кортик», когда активистка показывает подросткам, как правильно надо читать пушкинского «Пророка»: «И вырвал грешный мой язык!» – и, с большим чувством произнеся фразу, весьма натурально, с наложенным закадровым хрустом, изображает процесс выдирания и вышвыривания виноватого своего языка. Вот где-то так же масштабно, с тем же чувством произвел Олежек Каро сей перфоманс, прямо утвердивший его как человека слова, обладающего ого-го-го какой силой воли. Как говорят девицы-инстаграмщицы: «Ты такой невероятно очень сильно мо-о-ощный чел».

– Зачем добром-то раскидываться? – спросила с досадой Светка Шигаль, глядя на безнадежно помятую пачку сигарет в урне. – Можно было менее волевым товарищам отдать.

– Не, Светик, – хохотнул довольный Макс, уже мысленно представляя, как бутылка дорогущего Martell украшает его праздничный новогодний стол. – Ты не врубаешься: при столь мощной заяве требуется сакральная жертва.

– Ну и пожертвовал бы в пользу друзей. У меня всего две сигареты осталось, а день только начался, – проворчала неодобрительно Шигаль.

Она-то и описала чуть позже во всех подробностях и деталях сцену «Великого пари» Агате и, понятное дело, всем остальным заинтересованным слушателям, специально прибежав в их отдел, не дождавшись перерыва на обед, чтобы поделиться горячей сплетней.

«Сильно мощный» Олег с экзотической фамилией Каро рассекал по офису с гордо поднятой головой волевого мачистого крутыша, снисходительно поглядывая на курильщиков и Макса Федорова. А сам, получается, шифруясь ото всех, тайком бегал на улицу перекурить, где и был случайно застукан Агатой, которая заметила и верно трактовала все его конспиративные манипуляции. А он, как принято говорить в таких случаях, понял, что она поняла, разозлился и спросил раздраженно, с неприкрытым наездом, руководствуясь, видимо, нетленной заповедью про лучшую защиту в виде нападения:

– Ты что тут делаешь? Ты куда это вообще собралась, когда рабочий день в разгаре?

Причем спросил весьма недовольным и где-то даже надменно-отчитывающим тоном.

Агата вздохнула поглубже, удерживая себя от напрашивающегося самого очевидного ответа, и медленно выдохнула.

Всем известно, что коллективы бывают разные. Есть очень крепкие, сплоченные, где все друг за друга горой и дружат по-настоящему, это редко встречается и, как правило, в небольших составах единомышленников. Есть откровенные гадючники, где сплошная конкурентная борьба за место под солнцем объединяет членов лишь в дружбе против кого-то. Тоже встречается чаще в небольших коллективах.

Но в большинстве крупных менеджерских сообществ торговых фирм отношения приблизительно везде одинаковы – конкурентные, но без беспредела и жестких подстав, в общем-то дружественные, а наиболее близкие складываются внутри небольших групп, на которые неизбежно разбивается большой коллектив. Но что связывает все менеджерские коллективы, так это существование непрописанных, но четко исполняемых правил и законов, регулирующих взаимоотношения в коллективе. И вот по одному из них за подобный вопрос, заданный коллеге, куда-то тихо-тайно сваливающему в рабочее время, можно было отхватить далекий словесный посыл с последующим жестким групповым остракизмом, когда об этом его откровенном косяке узнают все остальные.

А потому что слинять с работы и не подставиться при этом начальству – дело практически святое, разумеется, если твой фронт работ не перекладывается на кого-то другого. И помогать-прикрывать товарища в этом занятии тоже действо святое – ведь завтра и тебе может понадобиться куда-нибудь срочно свинтить, ну мало ли, жизнь – она еще та веселуха. Так что «товарища выручай» четко работает, но без излишнего усердия в виде «сам пропадай». К тому же – не твое собачье дело, куда и кто собрался, можешь прикрыть – прикрой, не можешь – молчи в тряпочку и делай вид, что человек «где-то здесь, но в туалет вышел».

Это, разумеется, был конкретный косяк менеджера Каро Олега, но не только в нарушении правила дело. Задавать подобные вопросы коллеге из другого отдела, да еще и занимающему гораздо более высокую должность, чем ты, к тому же обличающим тоном из разряда «Ты гулять собралась, когда мы все тут горим на работе?», с подтекстом «А вот я сейчас доложу» – это жесткий моветон. Просто полный треш. Так накосячить – это надо постараться.

Был бы он просто коллегой, Агата бы не преминула приложить от души «теплым словом». Но дело в том, что полтора месяца назад Олег Каро перестал быть для нее просто менеджером из другого отдела, поменяв статус на близкого друга. До полноценного бойфренда Каро пока не дотягивал, и, понятное дело, «така любовь» их обоих внезапно не накрыла – так, на уровне необременительных ухаживаний с сексом по выходным на ее территории. Пока только в этих рамках, с неясной перспективой. Вроде как присматриваются друг к другу. Но на право задавать ей столь прямые вопросы Олежек все же пока статусом не тянул.

И понимал это. Как и то, насколько сильно он сейчас облажался.

– Я же в отпуске с сегодняшнего дня, – напомнила Агата, по большому счету снизойдя до прощения и ответа.

– Да? – искренне удивился Каро.

– Да, – подтвердила она, в свою очередь удивившись его забывчивости. – Я тебе говорила.

– И зачем ты тогда в контору приходила?

– Получить отпускные, передать дела Лагиной, – пожала плечами Агата.

– А-а-а, – протянул Олег, не зная, как выпутываться из ситуации, и спросил, без особого интереса: – И куда сейчас?

– Как куда? – еще больше подивилась Агата. – Собираться. У меня же самолет ночью.

– Какой самолет? – встрепенулся вдруг заинтересованностью Олежек.

– Как какой? – не поняла, почему он спрашивает, Агата. – В Крым. Я же тебе говорила.

– Когда это ты говорила? – ухватился тот за возможность перевести тему и покосился в сторону выброшенной, уже потухшей сигареты, явно сожалея, что поторопился с конспирацией.

– В воскресенье, когда ты у меня был. И позавчера, когда купила билет, – напомнила ему Агата.

– Я не могу все помнить, – моментально возмутился Олег, повышая голос, – у меня полный завал на работе, запарка страшная, сидим все до ночи, ты же прекрасно знаешь, какое сейчас время! – И, видимо, только сейчас сообразив в полной мере, что именно она ему сказала, прибавил градуса раздраженности: – И что значит, ты улетаешь? На сколько?

– На месяц, до середины января, со всеми январскими праздничными днями. И об этом я тебе говорила, – снова напомнила ему Агата.

– Но мы же собирались встретить Новый год вместе! – как-то напористо вознегодовал Каро.

– Мы же это обсуждали, Олег, я предложила тебе прилететь ко мне, ты сказал, что подумаешь, – успокаивающе-миролюбиво напомнила ему Агата.

По выражению лица Олега она видела, считывала, что он прекрасно помнил и тот их разговор, и про ее отпуск помнил, про билет на самолет и ее предложение прилететь к ней в Крым. Помнил, но вредничал и отчитывал, воспитывал, потому что она застала его за куревом и теперь знает, что не очень-то он и «сильно мощный», а обычный, дающий слабину парень, а он бахвалился, рисовался перед ней при каждом свидании в режиме «мужик сказал – мужик сделал»: видишь, мол, держусь, не курю, и посмеивался над Федоровым, которому придется выкатить ему крутую коньячину, а она его вот застукала.

И догадался, увидел по выражению ее лица, что она прекрасно понимает все его резоны и выступления, и от этого, что называется, закусился еще того пуще, принявшись вдруг уже совершенно откровенно отчитывать Агату обвинительным тоном:

– Нас пригласила моя мама, она ждет, готовится, старается, и тебе об этом прекрасно известно. Она хочет с тобой познакомиться, и я заверил ее, что мы будем. А ты заявляешь, что улетаешь на месяц. Вообще-то это открытое проявление пренебрежения к ней, да и ко мне. Ты же знаешь, как это важно для меня, да и для мамы, – распалялся он по ходу своего выступления, все более и более накручивая себя.

– Олег, – перебила его Агата и начала объяснять: – Я предупредила тебя, что Новый год всегда встречаю и праздную со своими близкими. Поэтому и не приняла приглашения твоей мамы, если ты помнишь. Не понимаю, зачем ты ее заверил, что мы придем, я не могу ничего изменить… – Но, не закончив фразу, вдруг остановилась, поймав себя на мысли и неприятном ощущении, что почему-то оправдывается.

И рассмеялась. В своей обычной манере: легко, негромко, словно скидывая, освобождаясь от возникшего напряжения и негатива.

– Ладно, Олежек, – остановила она явно собравшегося что-то возразить Каро, – мне пора. А ты иди, у тебя там, кажется, полный завал, аврал и самосожжение на работе. – И попрощалась: – Все, пока.

– Подожди, Агаш! Я не то хотел сказать, – попытался остановить ее Олег примирительно-извинительным тоном, сообразив, насколько неосмотрительно поспешил с выступлениями и отчитываниями, не в тех они пока отношениях. Не в тех. – Мы не договорили.

И попытался ухватить ее за локоток, но Агата ловко уклонилась от его руки, не дав себя удержать.

– Я договорила, – ответила она, усмехнувшись, и добавила уже на ходу, шагая к арке выхода из двора: – А ты можешь упражняться в искусстве риторики и без меня. Все, пока. С наступающим.

И, не поворачиваясь, подняла руку и помахала прощальным жестом.

– Твою ж мать… – ругнулся в сердцах Каро, провожая взглядом точеную фигурку быстро удаляющейся девушки.

Как же он лоханулся, идиот! Растерялся, видимо, от неожиданности, обозлился, что она его застукала за курением, вот и понесло его.

Терять отношения с Агатой, которой он так старательно добивался, терпеливо, осторожно и продуманно подводя ее к ним, Каро не хотел категорически. А они пока не вышли на ту стадию, на которой можно позволить себе отчитывать и упрекать девушку в чем бы то ни было и на что-то указывать – пока у них все только-только в самом зыбком начале, период осторожного приглядывания друг к другу, узнавания, сплошное ухаживание в розовых тонах. Правильней сказать: у нее узнавание и приглядывание к нему, для себя же Олег Каро давно все решил и выбрал Агату Соболевскую объектом своих серьезных интересов, и все шло и развивалось хорошо, по плану. И надо же так сорваться…

– Ну, блин, твою же мать! – ругнулся он еще раз.

И затосковал – ужасно хотелось закурить, затянуться аж до полсигареты, выдохнуть дым и расслабиться. Но еще две сигареты лежали заныканные между листами прейскуранта в его портфеле, в офисе, и идти за ними, а потом возвращаться сюда, на улицу, не было никакой возможности, пришлось бы что-то придумывать про свою очередную отлучку, оправдываться, изворачиваться…

И какой хрен дернул его забиваться с Федоровым на этот идиотский спор, да еще перед самым Новым годом? Теперь вот приходится прятаться, становясь заправским партизаном, и возвращаться в контору с опаской и осмотрительностью, чтобы никто его не застукал. И надо же было такой хрени случиться, чтобы Агатку принесло именно тогда, когда он так удачно слинял на перекур.

Кстати, осенила Олега неожиданная мысль, а ведь это даже хорошо – если он встретит кого-нибудь, скажет, что ходил провожать свою девушку. Наверняка уже всем в конторе известно, что Соболевская умотала в отпуск. Интересно, как ей это удалось? Громыч, как они звали между собой начальника, ни за что бы не отпустил, только через чей-то труп.

Придется теперь как-то задабривать Агату, убалтывать, расстараться, восстанавливая отношения, понятно же, что она его сейчас откровенно послала вместе со строящей грандиозные планы на новогоднее застолье мамой. Нет-нет, расставаться с Соболевской нельзя, он еще поборется, так просто уйти ей не даст. Вот уж нет. «Может, таки полететь к ней в Крым, как она и предлагала? – рассуждал он, поднимаясь по лестнице служебного хода. – А что, неплохая мысль».

Какое-то время он всерьез обдумывал эту мысль, гоняя и крутя ее в голове так и эдак, но, вернувшись на рабочее место за свой стол и набирая номер телефона постоянного клиента, от этой идеи отказался: «Не-а, дорого, сука, по деньгам такая поездочка обойдется – билеты туда-обратно, да там праздничные гулянья – нет». Ладно, он придумает, как Агату окучить и чем примирить и без этой поездки.

А ничего не подозревающая о грандиозных планах, вынашиваемых господином Каро на ее счет, Агата почти бежала, торопясь к метро. Она серьезно опаздывала, выбиваясь из графика, который сама себе составила на сегодняшний день, и старалась четко придерживаться его пунктов, но теперь приходилось бегать – и все из-за никому не нужного разговора с Олегом.

Мало, что ненужного, так еще и… ну не рокового – нет, не тот у них масштаб и уровень отношений, чтобы драмы сердечные разводить, но скажем так – все для нее определившего разговора. За те полтора месяца, что они сошлись, вступив в интимно-романтические отношения, Агата внимательно присматривалась к молодому человеку, прислушиваясь к своим ощущениям и чувствам, и пока так и не смогла окончательно решить: продолжать и развивать дальше эту связь или лучше ну его на фиг – не греет, не интересно. Но после столь откровенного наезда и непонятных претензий, высказанных отчитывающим недовольным тоном, определилась наверняка: нет, все-таки на фиг с пляжа! И повторила про себя: «На фиг, на фиг», – не испытав при этом никакой печали, лишь легкое, необременительное сожаление. Ну не получилось, что ж теперь. Может, и хорошо, что не получилось.

Снег валил все гуще и гуще, в метро оказалась куча народа, так что пришлось ехать стиснутой со всех сторон, как сардинка в банке, благо, что недалеко, всего три остановки. Агата выскочила на перрон станции, суетливо заозиравшись по сторонам, но тети Веры, с которой они договорились встретиться в центре зала, нигде не увидела и разнервничалась совсем уж всерьез.

Выхватила телефон из сумки, набрала нужный номер.

– Бегу, Агаточка! – отозвалась на первый же гудок явно тяжело запыхавшаяся Вера Владимировна и пояснила свое опоздание: – Из-за снега движение на проспекте встало намертво, нас из маршрутки высадили за полкилометра от станции. Так что я бегу… – И спросила: – Дождешься?

Агата кинула взгляд на электронное метрошное табло над черным зевом тоннеля, механически неотвратимо отщелкивавшее оранжевые циферки несущегося времени, быстро прикинула, куда и как она успевает и уже не успевает.

Блин, блин, блин!

Такси не возьмешь, только если испытываешь непреодолимое экзотическое желание посидеть на заднем сиденье машины, наглухо стоящей в пробке. В метро толпы, поезда ходят с задержками… А ей еще надо успеть в два места – в одном забрать заказ-подарок для Аглаи, в другом отдать сделанный перевод, свой «левый» заработок, за который заказчик предпочитал расплачиваться лично и исключительно наличностью. Это в наше-то время – и наличностью! Но у каждого свои лабиринты в голове – хочет человек рассчитываться налом, пусть платит, она возражать не будет, особенно если учитывать тот важный факт, что платит он весьма щедро.

Агата вспомнила, что тетя Вера терпеливо ждет ее ответа, и крутнула головой, возвращая вильнувшие в сторону мысли в нужное русло. Что мы имеем? Мы имеем еще два места, в которые непременно надо успеть и которые находятся хоть и в центре, и недалеко друг от друга, но на разных ветках подземки. Одно радует в заявке-раскладе «везде успеть» – от метро до дома Агаты семь минут, если бегом. Ну то, что бегом, это понятно, теперь уж никак по-другому – будет она сегодня физкультурницей-бегуньей. Еще собраться, еще… Лучше всего, конечно бы, отложить эту передачку от Веры Владимировны на следующий раз, но мама…

И Глаша… и Юра с Егоркой.

И, протяжно вздохнув под тяжестью аргументов и обстоятельств, Аглая ответила:

– Дождусь, теть Вер. – И, ухватив интересную юркую мысль, промелькнувшую в голове, предложила: – Давайте я вам навстречу побегу, так быстрее будет.

– Давай, детка, – согласилась извинительным тоном Вера Владимировна, – а то я совсем задохнулась уже.

Ну, что ж, погнали – рванула Агата с высокого старта, решительно ввинчиваясь в толпу, шустрой щучкой лавируя между пассажирами. По-любому действовать и двигаться определенно лучше, чем стоять и ждать.

Понятно, что тетя Вера не могла бегать быстро. Вообще-то бегать она не могла никак: ни быстро, ни медленно, она и ходила-то не так чтобы шустро – лишний вес. Всю свою жизнь, с подросткового возраста, Вера Владимировна вела беспощадную борьбу с лишними килограммами, героически проигрывая каждое из эпических сражений, в которые перманентно вступала, практически сразу же пасуя перед превышающей силой противника, выдвинувшего на передовую оружие глобального поражения в виде конфет, шоколада, сладостей и изысканных кондитерских изделий.

Да, поле боя всегда оставалось за врагом-победителем.

И сейчас, выскочив из теплого метрошного нутра и рванув вперед на приличной скорости, Агата размышляла о том, что наверняка тетя Вера решила презентовать им всем на Новый год свое вкуснющее, чудо какое великолепное фирменное печенье, которое пекла по личному и секретному рецепту, и скорее всего еще что-нибудь вкусненькое-превкусненькое в ее исполнении.

И как тут отказаться от такого презента? Святотатство. Их семейный Новый год без кондитерских шедевров Веры Владимировны – не Новый год, а так, считай, рядовое мероприятие на фу-фу. Вот и бежала Агаша сломя голову навстречу великой во всех отношениях кулинарке, крупную фигуру которой уже заприметила впереди.

Разговоры разговаривать было некогда, поэтому торопливо-суетливо обнялись-расцеловались, и тетя Вера вручила приличную картонную коробку с тщательно упакованными в нее печеньями и фруктами в шоколаде, угадала-таки Агата содержимое подарочка. Вера Владимировна ее перекрестила-благословила и напутствовала в дорогу, они поспешно распрощались, и Агаша рванула обратно к метро.

Ну прямо все одно к одному сегодня, как сговорились обстоятельства и люди усложнять ей жизнь, расстраивалась Агата, спешным порядком собирая небольшой чемоданчик. И время от времени с тревогой поглядывала за окно, где все сыпал и сыпал непрекращающийся снег.

Она терпеть не могла собираться или делать что-либо в суетливой спешке. Агаша предпочитала заниматься чем-либо с толком, с расстановкой и желательно в удовольствие, продумывая детали и не упуская мелочи. А не так – бегом, бегом, тыр-пыр, растопыр, пар из ушей, суета переполошная, то забыли, об этом запамятовали – ту-ту, опоздали! Машем рукой вслед, утирая обидные слезы.

Да ладно, рассмеялась она, чего ворчать-то, сама же себе всю эту канитель с нервотрепкой и устроила. Правильно сказала мама по телефону: паспорт взяла, деньги-карточки, косметику взяла – и достаточно. Вообще-то Агата и так берет с собой вещей по самому минимуму: дамская сумочка, ну это святое, небольшой чемоданчик в статусе ручной клади и коробка с печеньками и шоколадными фруктами от тети Веры. Агашиного шмотья дома у мамы полно, на любой выбор и все сезоны, и смысла таскать туда-сюда чемоданы, забитые вещами, никакого нет, действительно можно с одним паспортом и кошельком лететь хоть на месяц, хоть на полгода.

И вообще, что она разнервничалась и напряглась-то так? Ничего же страшного, тяжелого и трагичного не происходит – ну, опоздает она на самолет, и что? Улетит завтра, делов-то.

И рассмеялась. Легкая и позитивная по натуре, Агата не имела обыкновения и привычки поддаваться негативным эмоциям, впадать в уныние, придавать каким-то простым, бытовым проблемам и делам чрезмерное значение, нагнетая вокруг их решения сосредоточенную серьезность, заранее пугая себя плохим сценарием развития событий.

Нет, на самом деле, что она так переживать взялась-то. Не успеет так не успеет. Да, денег жалковато, но ведь не критично – у нее билет самый дешевый, без багажа.

Слуша-а-ай, а действительно, зацепилась она за продуктивную мысль, задумчиво посмотрев на раскрытое нутро чемоданчика, ожидавшего полного заполнения, мама-то права, чего суетиться-то, а?

Вот что мы имеем?

Мы имеем снег, который идет себе с особым усердием с самого, считай, утра, отчего Москва наглухо стоит на всех направлениях, в подземке толпы людей. А посему предстоит тащиться с чемоданом и объемной, неудобной коробкой сначала в метро, с пересадкой и переходом, потом бежать на аэроэкспресс, а это еще то удовольствие. К тому же, при таком разгуле стихии, существует реальная вероятность, что рейс могут задержать, и застрянет она в том аэропорту. На этом, не радующем перспективой моменте рассуждений Агата снова посмотрела задумчиво в окно – валит снежок, ох, валит.

Часа два назад она заходила на сайт аэропорта, проверяла объявление о вылете – все штатно, все по расписанию, никто ничего не задерживает и не отменяет.

Вот и ладушки. Но все может измениться в любой момент. Держим эту мысль в голове на всякий случай. И если тот самый «если» случится, то лучше к нему быть готовой. Тогда…

И, решительно выдохнув, она вытряхнула из чемоданчика на кровать все, что успела уже в него натолкать. Застегнула «молнию» и отправилась в гардеробную, менять чемодан на вместительную и удобную дорожную сумку, между прочим, известной фирмы, поэтому еще и стильную-красивую.

Звонок в дверь застал Агату балансирующей на верхней ступеньке стремянки. Стояла с поднятыми руками, ухватившись за сумку на антресоли.

– О не-е-ет, – простонала она обреченно и попросила, у кого там надо просить в случаях, когда требуется Высшее вмешательство: – Только не это.

Почему-то Агаше подумалось, что старший менеджер Олег Каро вполне мог притащиться к ней с решительным намерением замиряться и уговаривать оставаться в рамках прежних романтических отношений.

Замиряться и оставаться не хотелось, поскольку Агата уже все решила для себя, а общаться с ним в данный момент она не имела ни желания, ни возможности, ни времени, точно зная, что примется он что-то там объяснять, ходить по пятам, пока она носится по квартире, торопливо собираясь, и к моменту, когда она выскочит за дверь, чтобы бежать на метро, окончательно вынесет ей весь мозг и испортит всякое настроение.

– Не-е-ет, – простонала она еще разок, скисая от картинки, которую мгновенно нарисовало услужливое, богатое воображение.

И от досады дернула сильнее, чем требовалось, сумку с полки, отчего чуть не слетела кубарем со стремянки, но удержалась, не свалилась все же, хоть и успела трухануть. И рассмеялась над собой такой «ловкой» и от облегчения заодно.

– Вот ведь карусель без коников! – поделилась она впечатлением с пространством их с Глашей любимой детской приговоркой-ругалкой.

Вообще-то в оригинале ругалка эта, в исполнении автора, детсадовского сторожа и по совместительству электрика Семёныча, звучала в более полной, расширенной, так сказать, версии: «Ёптель-канитель, карусель без коников!» – прикрикивал он в разных сложных жизненных обстоятельствах, которых, судя по всему, в его жизни было предостаточно, особенно по утрам, когда он «маялся», как классифицировала такое состояние сторожа детсадовская повариха тетя Зина.

Что такое «ёптель» и какая-то там «канитель», Агата с Глашей не знали, а вот ругательство про карусель без коников понимали правильно – действительно страшно: карусель – и без лошадок.

Так, куда это ее занесло? Не до воспоминаний вообще-то, если она все же надеется попасть сегодня на самолет. Вообще-то она о бывшем милдруге Олежке. «Бывшем» в данном случае подчеркнуть. И что она задергалась? Ну приперся Каро, да и бог бы с ним – пошлет подальше и дверь вообще не откроет, делов-то пирогов!

– Агаточка, это я, – раздался громкий голос за входной дверью. – На всякий случай предупреждаю, если ты ждешь какого-нибудь иного посетителя.

Агата рассмеялась, привычно поражаясь про себя, как этой удивительной женщине удается практически безошибочно угадывать, даже порой и предвидеть мысли-переживания, а часто и поступки других людей.

В частности ее, Агатины, мысли-переживания.

– Кого жду? – распахивая дверь перед соседкой Полиной Андреевной, элегантной дамой весьма преклонного возраста, рассмеялась Агата.

– Известно, кого может ждать молодая, привлекательная, незамужняя девушка, – улыбнулась ей гостья, переступая порог и заходя в прихожую. – Мужчину с обязательным наличием папеньки, уверенно занимающего высшую ступень социального статуса, с большой вероятностью наследования после этого родителя. И, разумеется, находящегося в разной степени взаимодействия с конем, желательно белым, как то: восседая верхом на животном, стоя рядом и держа того под уздцы, предъявляя таким образом наличие обязательного опознавательного атрибута. Или, увы, вовсе без коня. Наихудший вариант – под конем. Но его мы не рассматриваем в принципе.

И улыбнулась в ответ на веселый смех Агаши.

– Извини, детка, ты же знаешь, что от скуки, старости и отсутствия достойных собеседников я бываю излишне болтлива и люблю растечься словесами, – покаялась Полина Андреевна. – Подозревая, что ты в полнейшем цейтноте, я принесла тебе еду. – Она продемонстрировала небольшую кастрюльку, укутанную в кухонное полотенце.

– Спасибо, Полина Андреевна! – поблагодарила Агата. – Только у меня на самом деле уже совсем нет времени!

– Знаю я все про твое время, – отмахнулась Полина Андреевна, решительно направляясь в кухню, где принялась сноровисто хозяйничать, и успокаивая Агату: – Не волнуйся, девочка, ты везде успеешь.

Достала тарелку с сушилки, открыв нужный ящик, вытащила ложку, взяла небольшую поварешку из подставки для столовых приборов, распаковала кастрюльку из полотенца, открыла крышку – и по кухне тут же поплыл бесподобный аромат.

– Ум-м-м. – Агаша сунулась под руку Полине Андреевне, с восхищением нюхая запах, даже глаза прикрыла от удовольствия. – Ваше прекрасное рагу, – констатировала она.

– Да, мое прекрасное рагу, которое ты сейчас съешь, – подтвердила гостья, зачерпывая и накладывая в тарелку щедрую порцию. – Оно не слишком горячее, я специально остудила. – И приказала, выставляя на стол тарелку с рагу: – Ешь!

Спорить Агата не стала, во-первых, потому что это заняло бы гораздо больше времени, чем сам процесс ужина, а во-вторых, потому что устоять перед таким соблазном было решительно невозможно. Овощное рагу, которое готовила ее прекрасная соседка Полина Андреевна, она обожала, поскольку было оно бесподобным. Да и успеет она везде, в самом деле, чего волну лишнюю гнать.

Чинно-правильно и неторопливо принимать пищу, согласно правилам и этикету, не имелось никакой возможности. Только приступив к великолепному рагу, Агаша поняла и ощутила, насколько сильно проголодалась, и торопливо метала ложку за ложкой, как приютская сирота, случайно попавшая на дармовой банкет в барском доме.

– Может, помочь тебе собрать твой чемоданчик? – предложила соседка.

– У-у, – отказалась жующая Агата, покрутив отрицательно головой, торопливо проглотила и пояснила: – Я решила минимизировать багаж. Вон сумку достала, – кивком указала она на лежащую на полу в прихожей сумку и легко рассмеялась. – Чуть не сверглась со стремянки, когда доставала. Засуну в нее коробку с печеньем от Веры Владимировны и пакет со всякой мелочовкой, подарочки для своих, и все.

– Ну тогда тем более успеешь, – махнула с уверенностью ладошкой Полина Андреевна и призвала девушку не отвлекаться от основного занятия: – Ты ешь, ешь. – А сама смотрела на нее с довольной улыбкой. – И не беспокойся, посуду я помою, за порядком прослежу, квартиру закрою и буду приглядывать, как обычно.

– Вы моя спасительница, – с большим чувством вздохнула Агата, лучезарно улыбнувшись соседке.

– Не без этого, – усмехнувшись, согласилась Полина Андреевна и поторопила: – Ладно, ты особой-то меланхолии не предавайся, а то и правда опоздаешь на самолет.

На самолет она не опоздала, но немного понервничать все-таки пришлось. Сумку Агаша собрала минут за десять – косметика, бельишко, любимая домашняя одежда, новая удобная шелковая пижамка, еще кое-какая необходимая мелочовка, небольшие праздничные упаковочки с подарками для родных. Все замечательно и компактно уместилось в сумке вместе коробкой от тети Веры, как и рассчитывала Агата. Но в суете и торопливых сборах она благополучно забыла зарядить телефон, и тот, как и полагается по пресловутому закону подлости, обиженно пропиликав, разрядился в самый неподходящий момент – когда она уже обувалась в прихожей.

Не, ну нормально? Как она про него забыла-то? К тому же именно в этот момент Агата сообразила, что забыла зарегистрироваться на рейс в онлайн. Нет, ну что за карусель без коников, она же ёптель-канитель, а! Ведь хотела же, думала об этом, напоминала себе, но отвлеклась и забыла!

А все потому, что потащилась сегодня в контору, сокрушалась, досадуя, Агаша. Вот прямо приспичило ей получить именно сегодня отпускные, прекрасно бы обошлась и без них. Ну, пусть и не так уж и прекрасно, но обошлась бы! Одно только расстройство вышло из этой затеи: начальник наорал, пообещав уволить, с Олегом неудачно столкнулась… или удачно? Ладно, не суть, но тоже не сильно приятная история. Теперь вот еще и телефон разрядился.

Так, ладно, одернула она себя и рассмеялась – прямо какая-то комедия положений получается. Ну все, все, пора снова бежать или как минимум быстро идти. Они тепло попрощались с Полиной Андреевной, оставшейся в квартире Агаши, чтобы помыть посуду, перекрыть все, что требовалось перекрывать при длительном отъезде – газ, воду, свет, – и запереть двери на все замки. И, перекинув через голову наискось ремешок сумочки, закинув на сгиб локтя дорожную сумку, Агата поцеловала еще раз, теперь уж совсем на последний последок, любимую соседку и выскочила из квартиры.

Самолет Агаты вылетал чуть позже полуночи. Но в аэропорт, известное дело, требовалось приехать с запасом минимум в час до отправления – в случае Агаты это значило в одиннадцать вечера, что называется, впритык. То есть надо бы успеть на экспресс, отправляющийся в десять ноль-ноль. Она прикинула в уме весь путь, посчитала еще раз – сколько понадобится времени в метро, сколько на переход и билет-посадку в экспресс – да нормально, вроде везде спокойно успевает, даже с небольшим запасом.

В вагоне метро Агаше удалось встать рядом с местом для зарядки сотовых и даже немного подзарядить свой, но интернет работал плохо и зарегистрироваться на рейс снова не получилось, все время зависал запрос. Да и ладно, отмахнулась она мысленно от этой пустой неудачи, расслабилась и переживать перестала вовсе.

На информационном табло аэропорта строка о нужном Агате рейсе весело голубела среди множества красных цифр-букв, сообщавших менее везучим пассажирам о задержке их рейсов, подбодрив Агашу, что все идет по плану и у нее есть-таки шанс улететь по расписанию.

Вот и ладушки, вот и хорошо, порадовалась она, пристраиваясь в конец небольшой очереди к стойке на регистрацию.

– Не отменят? – на всякий случай спросила Агата у девушки-регистратора, оформлявшей билет.

– Пока не объявляли, – неопределенно пожала плечами та, возвращая паспорт с билетом внутри, и улыбнулась: – Может, еще и улетите.

Правильно, лучше придерживаться осторожного оптимизма, чем уверенного утверждения. Задержанных рейсов было достаточно, наверное, больше половины, и народу в аэропорту толкалось непривычно много даже здесь, в огромном зале регистрации, где, как правило, пассажиры особо не зависали, предпочитая находиться поближе к стойке вылета. Агата представила себе на минуточку, какое столпотворение сейчас в зоне отлета, и, решив не торопиться проходить контроль, подождать, когда объявят посадку, отправилась в туалетные комнаты.

При такой скученности народа очередь в туалет предсказуемо растянулась аж до лестницы, пришлось постоять, невольно прослушивая тревожные разговоры о погоде и множестве отложенных рейсов. Вернувшись в зал, Агата обратила внимание на какой-то непонятный гул, производимый сливавшимися в одно целое встревоженными людскими голосами.

– Что происходит? – спросила она у поравнявшегося с ней мужчины.

– Все рейсы отложены, – не останавливаясь, на ходу бросил тот.

– Как это все? – подивилась Агата, непонятно кому адресовав свое недоумение.

Не могут же отменить все рейсы сразу? Или могут?

Так, надо бы разузнать. И она направилась к информационному табло – выяснить, что все-таки происходит. Возле огромного экрана с расписанием скопилась целая толпа. Громко переговариваясь и негодуя, люди спрашивали друг у друга о том, о чем никто из пассажиров знать не мог: что это такое? Коллапс? И где – в Москве из-за непрекращающегося снегопада? Или в аэропортах назначения? И когда возобновят полеты? И кто может дать точную информацию?

Людская масса гудела, колыхалась-перемещалась, расстраивалась, охала-вздыхала, плакала и возмущалась. Агата, пробежав глазами строчки рейсов, нашла среди них свой, как и остальные краснеющий буквами «задержан» – скромненько и ни разу не информативно. На сколько задержан? На час, два, десять, до следующей зимы?

Но тут, издав предшествующий объявлению мелодичный звук, ожило громкое оповещение, и приятный женский голос принялся перечислять номера рейсов и время их задержки. Резко смолкнув и затаив дыхание, толпа, выслушав информацию, издала дружный разочарованно-бессильный возглас, хорошо так сдобренный матком и «горячими» пожеланиями всем авиакомпаниям.

И лишь одна Агата среди всего этого стона-ругани и массового разочарования стояла и смеялась от всей души.

Нет, ну а что? Все, что могло у нее сегодня пойти не так, пошло именно не так, и ожидать легкого полета стремительного лайнера по расписанию было, наверное, недопустимым оптимизмом. И уж если ее рейс задерживается, то не на какие-то жалкие два часа, которых хватит всего лишь, чтобы немного послоняться по аэропортовским магазинчикам и бутикам, может, и прикупить что-нибудь, перекусить неторопливо, попить чаю, зарядить телефон и почитать, – а уж задерживается так задерживается, глобально так, по-взрослому – предварительно пока до шести утра.

Она смеялась, прикрыв глаза ладошкой, не обращая внимания на недоуменные и сердитые взгляды окружающих. А отсмеявшись, достала телефон, прочитала эсэмэску, в которой ей любезно сообщили о задержке рейса, и полезла на сайт авиакомпании в надежде узнать еще хоть какую-нибудь уточняющую информацию.

Уточняющая информация имелась: помимо подтверждения о переносе времени вылета, всех пассажиров обещали оповещать в индивидуальном порядке об изменениях в расписании.

Большое вам спасибо за заботу. Нет, правда – спасибо.

В свете новых обстоятельств Агата осмотрелась вокруг, проясняя обстановку. Народу за то время, что она отстояла в очереди в дамскую комнату, прибыло немало. Совершенно очевидно, что комфортно и удобно пристроиться где-нибудь, чтобы покемарить хоть пару-тройку часиков, не имеется никакой возможности – все «козырные» места давно заняты-забиты самыми шустрыми и сообразительными и теми, чьи рейсы отменили еще несколько часов назад. А сидеть на полу у стеночки ей как-то совсем не улыбалось.

Ну вот совсем не улыбалось.

Вернуться домой? А смысл? И как? Экспресс уже не ходит, метро закрыто. Такси? Снег, пробки – часа полтора, а то и два добираться. Туда полтора, назад столько же, итого три-четыре только в дороге. Нет, не вариант.

Ладно, разберемся. Для начала надо оповестить родных. И Агата позвонила маме, объяснив ситуацию.

– И что ты будешь делать? – разумеется, разволновалась сразу же Анна Григорьевна.

– Да что делать. Поеду в ближайшую гостиницу, – уверенно заявила Агаша, поспешив успокоить родительницу.

– Да будут ли там номера, если все рейсы отменили? – засомневалась мама.

– Будут, конечно, – заверила дочь.

Они поговорили еще недолго, обсудив разные мелочи, здоровье-дела у Аглаи и малыша, и попрощались.

И наивная, не в меру оптимистичная по жизни девочка Агата двинула в ближайшую аэропортовскую гостиницу.

Продуктивная мысль, конечно, кто бы спорил – главное, оригинальная, которая, ясное дело, пришла не только в светлую голову Агаты, а как минимум еще нескольким сотням человек. И что характерно – намного раньше, чем ей.

И этот простой и нерадующий факт она открыла для себя, когда, выскочив из такси, торопливо взбежала по лестнице, прошла через раздвижные стеклянные двери… и замерла, оценив масштаб своего очередного попадалова. Все кресла, диванчики и стулья в холле, да и сам холл были плотно заняты людьми с их вещами: разнокалиберными чемоданами, многочисленными баулами и сумками. Большинство уже спали, кто-то устроился на полу на своих вещах, за неимением свободных посадочных мест, кто-то тихо, с ленцой, переругивался в дальнем углу, негромко плакал какой-то ребенок…

О-фи-геть! Исход евреев из Египта! Из Египта свалили, а в Земле обетованной места забронировать забыли. М-да, как говорится в том анекдоте: «И когда это мама была не права?»

И что теперь? Растерялась как-то Агата, разглядывая этот «табор».

Что-что, ответила она себе, надо уточнить на ресепшене, может, найдется хоть одно местечко для нее. Может, это вообще не пассажиры задержанных рейсов, а делегация экологов или этнографов, каких-нибудь «зеленых» или еще каких людей ученых – попыталась подбодрить себя Агата вялой иронией. Но шутка как-то не зашла, слабовата, да и устала она уже изрядно.

Старавшаяся доводить любое дело до его логического конца, Агата, тяжело вздохнув, все же направилась к стойке ресепшена, даже не удивившись тому обстоятельству, что возле длинной стойки скопления людей, понятное дело, не наблюдалось, кроме одинокого мужчины, заполнявшего бланк.

– Мест нет, – встретила Агату еще на подходе сообщением администратор, не дожидаясь вопроса.

– Может, раскладушка или диван в служебке?.. – спросила все же Агата.

– Да какая раскладушка? – вяло-измученно возмутилась женщина, вполне себе миловидная, неопределенного возраста, но стильная, ухоженная и явно уставшая. – Вы что, не видите, что творится? – махнула она рукой в сторону холла. – Вон сколько желающих. Раскладушки еще час назад закончились, люди в номера компаниями заселялись. Сибирь и Дальний Восток еще днем откладывать начали на неопределенный срок.

– В аэропорту еще хуже, – вздохнула Агата и спросила, так, на всякий случай: – Ну, может, хоть какой-то вариант? – И, быстро стрельнув взглядом в сторону мужчины (слышит тот их разговор, не слышит?), понизила голос: – Разумеется, с оплатой за номер.

Намекая на соответствующее вознаграждение в размере стоимости гостиничного номера за любой закуток, где можно было бы поспать. И искренне пожаловалась, тяжко вздохнув:

– День ужасный выдался.

– Нет, – поняла ее правильно женщина и посочувствовала и Агате, и себе самой: – Ничего нет, девушка. Ничем не могу помочь.

В этот момент мужчина закончил заполнять анкету и протянул бланк администратору.

– А мужчине, наверное, повезло иметь бронь? – снова тяжко вздохнула, впрочем, без всякой зависти, Агата. Спросила так, в проброс, просто от неожиданно и как-то в один момент навалившейся усталости, мысленно переключаясь на вставший насущный вопрос: что же делать дальше?

– У мужчины есть допуск на резервный фонд, – словно укоряя, с плохо скрываемым раздражением, чуть поджав губы, сообщила администратор похолодевшим в один миг голосом.

Ох, видимо, сильно ее пробрал этот допуск на тот самый фонд, на который, вот к гадалке не ходи, сто пудов у дамы администратора имелись свои виды-интересы, сулившие неплохой гешефт.

– Повезло… – снова не позавидовала, просто констатировала Агата, разворачиваясь, чтобы отойти от стойки.

– У меня двухместный номер, – посмотрев на Агату, сказал зачем-то мужчина.

– Рада за вас, – ответила машинально она, не поняв, для чего он ей это сообщает, похвастаться, что ли?

– Я тоже, – чуть улыбнулся тот и продолжил свою мысль: – Поскольку я один, то могу предложить вам занять свободную кровать.

Агата уставилась на него, как деревенская дурочка на балаганного петрушку: завороженно-недоуменно, даже глазами пораженно хлопнула.

– То есть… – пролепетала она.

– То есть, – растолковал мужчина ей более доходчиво, – если вас не смущает перспектива ночевать с незнакомым мужчиной в одной комнате, я предлагаю вам занять одну из кроватей в доставшемся мне номере.

– Правда, что ли? – все никак не могла поверить Агата в эдакие чудеса небывалые, а в уставшем мозгу выскочила откуда-то фраза про голубой вертолет, забитый эскимо.

Агата перевела вопрошающий, неверящий взгляд на администратора, та пожала неопределенно плечами, мол, разбирайтесь сами, и недовольно поджала губы. Агата снова посмотрела распахнутыми от удивления глазами на незнакомца, внезапно выступившего в роли фея-благотворителя, и спохватилась, перепугавшись, что тот устанет ждать ее ответа на небывалое предложение и передумает:

– Разумеется, я согласна. Ну, конечно же, господи! Спасибо вам огромное! – И пообещала честной пионеркой: – А со своим смущением я договорюсь как-нибудь.

И, поняв, какую ерунду только что спорола, тихонько рассмеялась.

Мужчина коротко усмехнулся и спросил у администратора:

– Оформлять будете?

– Будем, будем! – ответила вместо нее Агата и, покопавшись в сумочке, извлекла паспорт и выложила на стойку, подтвердив серьезность своих намерений: – Обязательно будем, а как же?

Администратор наградила Агату недовольным взглядом, видимо, за согласие разделить номер причислив ее в отряд недругов, оттяпавших резервный фонд, и явно нехотя, но все же положила сверху паспорта бланк анкеты.

– Я заплачу половину стоимости, – на радостном подъеме оповестила Агата будущего соседа по номеру.

– Перестаньте, – посмотрел он на нее с легким укором, чуть сдвинув брови. – Я уже все оплатил.

– Ну что вы, – горячась, возразила она, – обязательно заплачу. Надо по-честному! – И пояснила, улыбнувшись ему: – Мне так будет спокойней.

– Ну, если спокойней, – пожал тот безразлично плечами.

Агата торопливо, все еще побаиваясь, что мужчина передумает или устанет ее дожидаться и уйдет, заполняла анкету и все поглядывала на него краем глаза. Но тот стоял рядом, облокотившись на стойку, и своим отрешенным равнодушным видом демонстрировал, что спокойно ждет, когда девушка закончит с формальностями.

С оплатой произошла небольшая заминка: администратор уже провела по компьютеру зачисление суммы и заниматься возвратами и переоформлениями отказалась, предложив постояльцам разбираться между собой. Агата достала наличные и протянула мужчине, тот очередной раз отказался, она настаивала и совала купюры, но он отмахнулся.

– Потом отдадите, утром, – принял он окончательное решение.

И произнес это таким тоном, что Агата почувствовала: лучше воздержаться от продолжения спора – это была точка, поставленная им, очерченные границы.

– Я отдам, а вы обязательно возьмете, – все же обрисовала она свою принципиальную позицию по этому вопросу. Не удержалась.

– Идемте, – устало вздохнув, распорядился мужчина, забирая ключ, который выложила перед ними на стойку администратор.

Они молча, не обменявшись даже короткими междометиями, ехали в лифте, и эта повисшая тишина давила немного на нервы Агаты, порождая неловкость затянувшейся паузы и маятность момента, но, слава богу, лифт в этой современной гостинице был скоростным и быстро доставил их на нужный этаж.

Открыв номер, мужчина галантно пропустил Агату вперед. Благодарно кивнув, она зашла и огляделась.

Вполне себе стильный современный гостиничный номер: большой встроенный шкаф, вешалка и обувная полка в широкой прихожей, просторная ванная комната, совмещенная с туалетом, и даже душевая кабинка. Две застеленные, достаточно широкие кровати, «полуторки», как называла такой размер спального места ее бабушка, вместительные прикроватные тумбочки с лампами на них, телевизионная плазма приличных размеров и узкий консольный шкафчик под ней, на котором стоял круглый поднос с двумя бутылками негазированной воды и двумя стаканами. Сбоку от телевизора пристроился небольшой столик и два стула к нему, а уголок для отдыха, состоявший из двух кресел с высокими спинками, маленького кофейного столика и торшера на длинной скругленной ножке, располагался ближе к окну. Вот и вся обстановка, если не считать стилизованного под мебель мини-холодильника в прихожей.

По большому счету Агате было уже совершенно не до обстановки – догнавшая окончательно и уже в полной мере, накопившаяся за весь суматошный день усталость навалилась так, что из всех желаний и интересов доминировало только одно: спать. Упасть на эту замечательную полуторку и спать, спать…

– Уступаю вам выбор кровати и приоритетное пользование ванной, – легко улыбнулся мужчина, продолжая проявлять галантные манеры.

– Благодарю, – искренне, сердечно поблагодарила Агата, не удержалась и поблагодарила еще раз: – Спасибо вам огромное за все. Вы меня невероятно выручили. Можно сказать, спасли.

– Да пожалуйста, – даже удивился тот горячности ее благодарной речи и поторопил: – Давайте уже устраиваться на ночлег. День был суматошный.

– Да-да, – заторопилась Агата.

Она выбрала кровать, что стояла ближе к окну, достала из сумки умывальные принадлежности, запасную футболку и домашние штанишки – трикотажные широкие и любимые, которые всегда возила с собой, – и поспешила занять ванную комнату.

Плескалась Агата недолго, почему-то все время неосознанно чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из комнаты. Отмечая про себя – вот ее сосед по ночлегу прошелся по комнате, остановился, и тишину разбили громкие звуки, раздавшиеся из включенного телевизора, но громкость быстро убавили. Вот он лег на чуть скрипнувшую кровать и, судя по звукам-голосам из телевизора, переключает каналы.

Агата оперативно умылась-переоделась и заспешила, даже крем наносить не стала – пусть с ним, не настолько уж он актуален, что прямо без крема не жить, не быть.

– Ванная свободна, – объявила она, возвращаясь в комнату.

– Отлично, – отозвался мужчина.

Поднялся с кровати, подхватил с тумбочки не какой-то там немудреный полиэтиленовый пакетик с туалетными принадлежностями, а настоящий, серьезный кожаный несессер с логотипом известной фирмы и, прежде чем выйти из комнаты, предложил:

– Если хотите, можете выключить свет и телевизор.

– Спасибо, – поблагодарила Агата.

Свет и телевизор она выключила, как и предложил сосед, оставив горящей только лампу на тумбочке у его кровати, легла в кровать и с каким-то почти благоговейным удовольствием вытянулась под одеялом.

Господи боже, какое блаженство!

Благодарное тело словно растеклось в горизонтали, получив возможность наконец-то отдохнуть и расслабиться. И от этого долгожданного расслабления навалилась тяжестью слабость, растекаясь по всем мышцам.

Спать хотелось совсем непреодолимо, и Агате казалось, что она погружается в теплую, ласковую полудрему, в которой почему-то слышит, как льется где-то из-под крана вода и еще какие-то непонятные, смазанные звуки. Сознание уплывало, уплывало, отдаляясь от реальности…

И вдруг, внезапным резким рывком, рвануло обратно, безжалостно сбрасывая приятную дремоту, из которой она уже плавно погружалась в крепкий сон. Агата сразу не смогла понять, что ее взбудоражило, а потом услышала, как скрипнула соседская кровать, принимая в себя мужское тело, и щелкнула лампа на тумбочке, погружая комнату во тьму.

А-а-а, сообразила она, на что среагировала. Ну ладно.

И настроилась снова отдаться дремоте, переходящей в сон.

Но сон, сволочь такая предательская, куда-то подевался, прихватив с собой и ласково баюкающую дрему. В голове тут же взбодрились и принялись крутиться, перебивая друг друга, какие-то бестолковые ненужные мысли, сменяющиеся картинки сегодняшнего дня, встреч и событий, обрывки разговоров, размышления о том, когда все-таки откроют небо и она улетит, и…

Агата глубоко вдохнула, медленно выдохнула и перевернулась на бок.

«Спать! – приказала она себе мысленно и повторила, но уже просительным, уговаривающим тоном: – Спать, надо спать, Агаточка».

Услышала, как повернулся на бок сосед, и вдруг – так внезапно, так неожиданно, непонятно откуда взявшимся острым чувствованием осознала-ощутила близкое присутствие этого мужчины на соседней кровати.

Не какого-то любого мужчины, который мог бы оказаться на его месте, – а именно этого.

Это было настолько странно, настолько не в ее характере и психофизике, что Агата тут же решила, что переутомилась и перенервничала за день до такой степени, что ее организм и подсознание выкидывают дурные коленца.

Она лежала, стараясь дышать потише и не шевелиться вовсе, и ей казалось, что каждый ее обострившийся нерв чувствует и ощущает состояние, в котором пребывает тот человек, его флюиды и дыхание…

Да тьфу ты, ёптель-канитель, карусель без коников! Мысленно обругав себя и перевернувшись на другой бок, Агата тяжко вздохнула.

– С вами все в порядке? – неожиданно спросил мужчина. – Вы что, плохо себя чувствуете?

– Нет, нет, – заторопилась уверить его в обратном Агата, придав бодрости тону. – Все нормально.

– Вы так тяжело вздыхаете, мне показалось, что вам нехорошо, – пояснил он проявление своей неожиданной заботы.

– Просто, знаете… – Агата, словно в подтверждение его слов снова громко вдохнула и тяжко выдохнула. – Так бывает, когда выпадает трудный, суматошный день, переполненный делами, встречами, заботами, нервотрепкой отъезда, и везде надо успеть. И целый день куда-то несешься, торопишься, нервничаешь, а когда наконец останавливаешься и, казалось бы, все: можно отдохнуть, расслабиться и отдыхать, – мысленно продолжаешь суетиться, вспоминать, все ли сделала и правильно ли сделала, и все бежишь, бежишь…

– Да. Знаю, – ответил мужчина, и Агата услышала, как он поменял позу, переворачиваясь то ли со спины на бок, то ли наоборот, ей было не видно, да она и не смотрела. – Бывает такое состояние иногда от сильного переутомления, наверное, с каждым. В таких случаях рекомендуют выпить теплого молока или принять успокоительного, валерьянки, например. Или прибегнуть к традиционному средству, махнув грамм пятьдесят-сто коньяку.

– Давайте угадаю, – предложила Агата, улыбнувшись в темноте. – Вы предпочитаете последнее.

Он выдержал паузу, не сразу ответив, и усмехнулся. Она вот прямо слышала, как он хмыкнул.

– Не угадали. К коньяку я прибегаю в крайне редких случаях, предпочитаю заваривать особый успокоительный травяной сбор. – И предложил: – Мы можем что-нибудь заказать, даже валерьянку принесут, если надо. Я узнавал, здесь круглосуточное обслуживание. Но, думаю, грамм пятьдесят хорошего коньяка вам помогут.

Агата протянула руку, включила лампу на тумбочке, села в кровати, приподнявшись повыше, опираясь спиной на подушку, и посмотрела в сторону соседа.

– Нет, – отказалась она.

Он последовал ее примеру: включил лампу на тумбочке и сел, спустив ноги на пол, прикрыв бедра краем одеяла.

– Что нет? – уточнил мужчина.

– Нет, не коньяк, – пояснила Агата и улыбнулась. – Бабушка любила повторять: «Вино и водку можно пить с кем угодно, а чай только со своими». – И предложила: – Давайте, что ли, чаю закажем вкусного какого-нибудь и обязательно настоящего, в чайнике.

– Мудро, – согласился с ее бабушкой сосед и напомнил: – Только вряд ли мы с вами подпадаем под категорию «свои».

– Ну условно все-таки подпадаем, вы же меня так выручили, – мягко возразила Агата и вдруг спохватилась от внезапно пришедшей в голову мысли: – Ой! Мы же с вами даже не представились и не знаем, как друг друга зовут.

– Я знаю, вас зовут Агата, – усмехнулся мужчина ее горячности.

– Откуда? – поразилась она.

– Я видел, что вы писали в анкете.

Она вспомнила, как заполняла бланк и где он стоял в это время – вот ни разу не у нее за плечом, не на другом конце стойки, конечно, но где-то в метре-полутора от нее. Она не заметила и даже подумать не могла, что он наблюдает и читает, что она там пишет.

– У вас хорошее зрение, – не сильно-то и похвалила, скорее не сумела скрыть легкого напряжения в тоне Агаша.

– Не жалуюсь, – отозвался сосед и объяснил примирительно: – Не надо пугаться и думать плохое, я не смотрел специально, просто хотел узнать ваше имя, чтобы как-то к вам обращаться, и прочитал первую строчку.

– Ну… – протянула она, не зная, что сказать.

– Меня зовут Игорь, – представился он и вернулся к прежней теме: – Так что, Агата, просто чаю, без ничего? – уточнил ее предпочтения.

– Ну, не знаю, – не смогла сразу вот так, в один момент перескочить с взволновавшей ее темы Агаша. И протянула задумчиво: – Можно с вкусным сыром.

– Если вы отвернетесь, я встану, оденусь и сделаю заказ, – без всякого смущения произнес сосед по номеру.

А вот Агата, торопливо отвернувшись, отчего-то стушевалась, да еще странно так: до легкой неловкости, видимо, испытывая ее за двоих. Но почти сразу же справилась с непонятной и явно неуместно выскочившей эмоцией, дождалась, когда мужчина, с теперь известным ей именем Игорь, поднял трубку внутреннего телефона, и встала из кровати – ей-то одеваться не требовалось: футболочка и штанишки Агаты были вполне себе приличной домашней одеждой.

Пока они ждали заказ, успели поговорить о погоде – ну а что в первую очередь на полном серьезе обсуждать двум пассажирам, застрявшим в аэропорту по метеоусловиям? В ходе беседы выяснили, что оба летят в Симферополь, но разными рейсами – у Игоря вылет был на пятьдесят минут раньше Агаши. Узнали и дальнейшие маршруты друг друга: из аэропорта Агата едет в Севастополь, а ему по командировочным делам надо будет проехать по нескольким крымским городам.

Необременительный разговор двух совершенно незнакомых людей, волею случая оказавшихся в одном гостиничном номере – что называется, по верхам, без не нужных никому подробностей, лишней информации о себе и тем более без каких-то откровений, – приятная, легкая беседа двух вполне себе интеллигентных людей, а вот этот факт определенно радовал обоих собеседников.

Агата все осторожно, исподволь, чтобы не смутить мужчину излишним любопытством, а еще больше, чтобы не смущаться самой, присматривалась к этому Игорю. Она вдруг осознала, что совершенно не запомнила его внешности и даже не пыталась внимательно рассматривать – все детали, интересы и внимание смазались накопившейся за день усталостью и напряжением, в котором она пребывала, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. А когда поняла, что всё, уже больше не надо никуда бежать, нестись и торопиться, не надо что-то придумывать, а можно остановиться и просто отдыхать, резкое облегчение отвлекло от всяких иных интересов, кроме желания спать.

И только сейчас она первый раз увидела и по-настоящему рассмотрела своего спасителя.

Выше среднего роста, мелковатая Агаша доставала ему макушкой до плеча, эту-то деталь – разницу в росте – она автоматически отметила про себя еще в лифте, невзирая ни на какую усталость и сонливость. Поджарый, подтянутый такой, вполне себе интересный мужчина, где-то к сорока годам. Вот, пожалуй, и все описание.

Ничего выдающегося и яркого не было в его внешности. По-мужски привлекательный, ну это да, есть такой момент. Определенно обладающий крепким характером и харизмой, судя по волевому подбородку и ироничному, умному и цепкому взгляду ярко-голубых глаз. Но в общем и целом можно сказать: обычный. Не красавец киношный и уж точно не брутал боевитый – нормальный.

Впрочем, не важно, красавец или нет. Мужчина явно не из сферы девичьих интересов Агаты – совсем не ее история. Так получалось, что она общалась в основном с ровесниками или парнями немного постарше, лет на пять, но не более, и ростом пониже этого Игоря – не нравилось Агаше, когда над ней возвышались уж слишком очевидно. В этих возрастных и физических параметрах противоположного пола Агата ощущала себя вполне комфортно, равной, не испытывая дискомфорта от мужского доминирования.

Тайно-шпионское изучение объекта прервал стук в дверь на удивление быстро появившегося официанта.

– Спят все, – отвечал он на вопрос Агаты о столь удивительно скоростном сервисе, умело-споро накрывая на стол. – Устали люди, напереживались. Сначала многие выпивали-закусывали, особенно вахтовики, стресс снимали, но часа два назад заказы почти прекратили поступать, так, по мелочи, вот как у вас: чаек и легкий перекус. Угомонились.

Официант пожелал им приятного аппетита и вышел из номера.

Игорь ограничиваться скромным выбором не стал, заказав сразу два чайника: один с травяным сбором, второй с чаем ройбуш. А к ним большую сырную тарелку и тарелку с небольшими закусочками-канапе.

– Вам какого? – спросил он, указав на чайники. – Ройбуш, говорят, хорошо успокаивает, но и травяной сбор у них тут неплохой.

– Начну с ройбуша, – решила Агата.

– И я, пожалуй.

Какое-то время они пили чай, угощались сыром, орехами и закусочками, вели немудреную беседу ни о чем – посетовали, что от слишком насыщенного событиями и обстоятельствами дня оба не могут заснуть, обсудили нашумевший российский фильм, только что вышедший в прокат, прошлись по громким новостным событиям. И в какой-то момент…

…он произнес уместную, удачную шутку, Агата рассмеялась своим привычным негромким смехом, чуть запрокинув голову назад… и неожиданно, каким-то необъяснимо обострившимся в момент восприятием, вдруг почувствовала, как изменилась атмосфера за столом: словно резким переключением режимов трансляции перескочила из расслабленной, легкой, почти домашней – в напряженную, ярко-эмоциональную, эротичную.

Игорь посмотрел на нее острым, заинтересованным таким, настоящим мужским взглядом, и Агату прямо пробрало шибанувшей от него горячей, сексуальной волной. Она чувствовала, как ее буквально накрывает, словно шквалом, эта энергия, вызывая ответную обжигающую реакцию тела, распаляющегося под его взглядом…

Застыв, она смотрела на него обескураженно, немного испуганно, не понимая, откуда что взялось, да еще так внезапно, так неожиданно мощно, поражаясь самой себе.

– Ладно, – оборвал их обмен взглядами Игорь, – надо все-таки хоть немного поспать, Агата. У меня, да и у вас, как я понимаю, завтра ожидается непростой и насыщенный день. Надо отдохнуть.

– Да-да, конечно, – торопливо согласилась Агата, переполошившись окончательно от этой непонятной горячей штормовой волны, исходящей от него, и небывалой реакции своего тела, мгновенно отозвавшегося на этот его посыл…

– Тогда по койкам, – закрепил он ее согласие и, легонько хлопнув ладонью по столешнице, резко поднялся со стула.

– Да-да! – подтвердила с горячей готовностью она.

И, спеша поскорей сбежать от возникшей между ними явной неловкости и странности момента, суетливо подскочила одновременно с ним. Но из-за этого ее нервного подскока неожиданно они оказались совсем близко друг к другу.

На какое-то время, растянувшееся замедлившимися секундами, они зависли, застыли в моменте – глаза в глаза. И вдруг, не сговариваясь, на одном дыхании, на одном притяжении, устремились друг к другу: она – качнувшись вперед, он – сделав шаг, на ходу принимая ее в объятья. Обхватил за талию, ладонью второй руки придержал ее голову и, продолжая-завершая движение, накрыл губы Агаты своими губами, соединив их в поцелуе.

До ближайшей кровати было три шага – три шага, которые они не заметили, как не сохранили в памяти, когда успели раздеться, обмениваясь поцелуями и торопливо помогая друг другу снимать одежду.

Каждая его ласка, каждое прикосновение к ее коже, каждый поцелуй были словно яростный, но ласковый ожог – по телу Агаты разливалась волна горячего и сладостного огня, в котором она плавилась и пропадала безвозвратно. И, отвечая на все его ласки, лаская в ответ, рвалась, стремилась куда-то вперед, потеряв всякую способность к осознанности, полностью отдаваясь мощным, потрясающим чувствам и ощущениям…

Они не произносили слов, не шептались, не подгоняли и не останавливали друг друга, но их молчание и его потрясающие, сводящие Агату с ума ласки были громче, ярче, правильней и информативней любых слов, любого горячечного шепота и крика. И она неслась, неслась вперед, поддерживаемая и увлекаемая им…

…и взорвалась, выскочив на свою вершину настолько ошеломляющим, великолепным, каким-то неправдоподобным оргазмом, что на какое-то мгновение потеряла себя, растворившись в чувствах, ощущениях и эмоциях…

…отдаваясь полностью, до самой своей сути и яви первому оргазму в своей жизни.

И лишь где-то на периферии сознания отметила, а скорее почувствовала, как на мгновение позже ее достиг своего пика и ее великолепный «проводник».

Все тело Агаты тонко дрожало, вибрируя, как еще долго звенят струны после сыгранного на них великолепного аккорда, – она парила, парила. И, проваливаясь из этого полета в золотистом пространстве в теплое, затягивающее в себя небытие, лишь краем сознания, поверхностно отметила, как, не выпуская ее из объятий, повернулся на бок мужчина, нежно прижимая ее к своему горячему телу…

«Та-да, та-да, та-да…» – выдернул Агату из безвременья глубокого сна резкий неприятный звук.

– Что?.. – дезориентированная во времени и пространстве, переполошенно шарахнувшись, спросила она, открывая глаза.

– Все нормально, – ответил кто-то у нее над ухом.

За короткую секундочку Агата успела испугаться и проорать мысленно вопрос «Где я, кто это?!»… а на следующем ударе сердца вспомнить, где она, с кем и почему.

Придерживая девушку за плечи одной рукой, мужчина приподнялся, опираясь на локоть, потянулся через нее, включил лампу на тумбочке и взял продолжавший тринькать телефон.

– Я выставил будильник на полпятого, – пояснил он, отключив звуковую побудку и быстро просматривая сообщения. – Проверить, что с вылетом.

– И что там с вылетом? – невнятно пролепетала Агата сонным голосом.

– Мой выпускают в шесть тридцать пять, прислали эсэмэску. А твой посмотреть не могу, – ответил он, откладывая на тумбочку обычный мобильный телефон, и объяснил: – У меня здесь нет интернета.

– То есть полеты разрешили?

– Да, если мой рейс выпускают. Твой скорее всего на полчаса позже моего. Надо бы посмотреть сообщение, которое прислали тебе на сотовый.

– Тогда что, надо вставать? – спросила Агата, меньше всего желавшая сейчас вообще шевелиться, а уж вставать и подавно.

– Вставать надо… – Мужчина, продолжая опираться на локоть, навис над Агатой, с легкой улыбкой всматриваясь в выражение ее лица, и закончил фразу: – Но немного позже.

Наклонился и накрыл ее губы своими губами.

Отчего у Агаты со всей определенностью пропала необходимость куда-то вставать и возможность что-то делать, кроме потребности отвечать на его поцелуй, волшебным образом, в один момент вызвавший в ее теле страстный, обжигающий отклик.

И она уже неслась куда-то, постанывая, прижимаясь к горячему телу, порывисто гладила его в ответ, подаваясь вперед, чтобы быть ближе, теснее, чувствуя, как мужские руки и губы вновь творят с ней поразительное волшебство.

Он вдруг отстранился, пропал куда-то, оставив Агату, но она не успела остыть от захватившего ее возбуждения, чтобы начать хоть немного думать-соображать и понять, куда и зачем он делся, как он уже вернулся назад, к ней, и его ласки из нежных, продленных и чувственных превратились в обжигающие, иступленные.

И стало совершенно невозможно уже ждать, терпеть и переносить накал, полностью завладевший Агатой, она тихонько всхлипнула от переизбытка страстного напряжения, и Игорь вошел в нее, откликнувшись на этот ее призыв, соединяя их тела…

И снова, как в первый раз, Агату выбросило куда-то за невидимую грань, где заканчивалась любая способность мыслить, анализировать, а были лишь мощные чувства, эмоции и обжигающие ощущения, сотрясающие все ее тело великолепным оргазмом…

– Все хорошо? – спросил мужчина через какое-то продолжительное – или короткое, бог его знает, – через какое-то время, в котором она потерялась.

И она вдруг почувствовала, как его палец легким прикосновением подхватывает слезинку с ее виска.

Она что, плачет? Или не плачет? Тогда что это?

– Нет. – Агата помолчала, пытаясь совладать с собой и ответить, но так сразу оформить в нечто вразумительное свои чувства не получалось. И она открыла глаза, посмотрела в его близко склоненное над ней лицо, стараясь объяснить: – Не хорошо.

– Что-то не так? – не понял Игорь, заметно встревожившись и чуть сдвинув брови.

– Не хорошо, – повторила Агата охрипшим от пережитых эмоций и чувств голосом, – меня нет, я растворилась. – Она все смотрела ему в глаза, и вторая, не удержавшаяся слезинка сорвалась с уголка глаза и покатилась по ее виску. – Это было так великолепно… потрясающе…

– Да, – помолчав, согласился он, повторив за ней прочувствованным тихим голосом: – Потрясающе…

И, придвинувшись, поцеловал благодарным коротким поцелуем, уже без страсти и накала. Глубоко вздохнув, прижался щекой к ее лбу и повторил:

– Потрясающе великолепно.

Они замерли в этом тонком моменте, когда не нужны больше никакие слова, когда два человека настолько тонко чувствуют, разделяют душевные вибрации и эмоции друг друга, что, кажется, общаются на других уровнях, пусть немного, но все же повыше только физиологического и материального…

И на какой-то краткий момент оба почувствовали вдруг поразительную настроенность друг на друга, удивительное созвучие их настроений и чувств и теплую, спокойную радость.

Игорь протяжно-глубоко вдохнул, резко выдохнул, нехотя обрывая это странное мистическое созвучие, переключаясь на обыденную, плоскую, но насущную реальность.

– А вот теперь точно пора вставать, – с явно читаемым сожалением в голосе произнес он. – И, наверное, даже и поторопиться.

– Да, – согласилась Агата и легко рассмеялась. – Только, если можно, все-таки не бегом. А то я вчера столько набегалась, что себя уже зашибись какой физкультурницей чувствую.

– Тогда ты первая в душ, – приподнявшись над ней, распорядился Игорь и усмехнулся: – И можно не бегом, но поспешая.

«Поспешая» стало основным девизом их сборов. Поскольку они, скажем так, несколько увлеклись занятиями любовью, забыв про время, то душ оба принимали на скоростной перемотке: быстро-быстро, мазнулся мыльцем, сполоснулся и выскочил из кабинки.

Агаша, не особая любительница разрисовывать лицо, в большинстве случаев вполне обходясь своим натуральным видом, про косметику даже не вспомнила, складывая вещички в дорожную сумку, разве что волосы расчесала, собрала в конский хвост, поддув выбившиеся короткие пряди, вот и все сборы – все, готова!

Они успели сдать номер, заказать такси и приехать в аэропорт за сорок минут до вылета рейса Игоря.

– Может, по кофейку? – предложил он, когда прошли через контроль в зону вылета.

– Давай, – согласилась Агата.

Последний раз они обменялись даже не фразами, а словами в номере гостиницы – Игорь спросил:

– Готова?

Агата ответила:

– Да.

И все. Молчали, пока ехали в лифте, сдавали номер и он заказывал такси, а когда сели в машину, каждый взялся за свой телефон, разговаривая с теми, кто их ждет, сообщая время вылета-прилета, уточняя детали – встретят или не встретят. И на регистрации молчали.

И вот взяли кофе и сели за столик, друг напротив друга.

И оказалось, это единственное время и самая последняя возможность сказать какие-то слова, может, что-то пообещать, о чем-то договориться, пусть даже красиво наврать бодрым фальшивым тоном или искренне поблагодарить друг друга за прекрасный секс – ну хоть что-то, соответствующее моменту, принятое в случаях расставания двух мимолетно знакомых людей, которые провели ночь вместе.

Но они молчали, смотрели друг на друга и молчали.

Оба чувствовали и знали, что ничего больше не будет – не будет встречи в будущем, обмена координатами и номерами телефонов, не будет звонков… Хотя бы одного звонка, пока они все еще находятся под властью пережитых ярких ощущений, эмоций и сильного притяжения друг к другу, – хотя бы для того, чтобы еще раз услышать голос, который непременно вызовет горячую волну воспоминаний, жаром полыхнувшую в теле… Нет, не будет звонка и никакого продолжения тоже не будет.

– Я забыла отдать тебе деньги за номер, – вспомнила Агата и полезла в сумочку за кошельком.

– Агат, – остановил ее Игорь с легким, но отчетливо читаемым нажимом.

– Это неправильно, – возразила она, но копаться в сумочке перестала.

Он ничего не ответил, решив, видимо, что настолько очевидные вещи не стоит даже обсуждать.

Пропели предварительной трелью динамики громкого оповещения, и дежурная объявила начавшуюся посадку на рейс Игоря.

– Иди, – сказала Агата, чтобы не продлевать этот их молчаливый диалог.

– Да, – согласился он.

Двумя глотками допил кофе, поставил чашку на блюдце и поднялся со стула. И вдруг шагнул к ней, подхватил с места, прижал к себе, и они замерли в прощальных, благодарных объятиях, наполненных смыслом и искренностью чувств, на какой-то короткий момент, растянувшийся для них во времени.

– Береги себя, – сказал он, чуть отстранившись, но не выпуская ее из рук.

– Да, – пообещала Агата, и предательские слезы рванули к глазам.

Он наклонился, поцеловал ее коротко в губы, снова отстранился и попросил:

– И будь обязательно счастлива.

– И ты, – отозвалась Агаша, изо всех сил сдерживая рвущиеся предательские слезы, и повторила: – И ты.

Он поцеловал ее в висок, в лоб с благодарной, прощальной нежностью, отпустил, подхватил свою небольшую дорожную сумку и, не говоря больше ничего, пошел к выходу из кафе.

Не обернулся и не махнул ей рукой, растворившись в толпе.

Агата не очень помнила, как дотянула до того момента, когда заняла свое кресло у иллюминатора в самолете, переполненная эмоциями. Перед ней все стояло лицо Игоря в момент прощания, слышались его слова, и что-то непроизвольно, неконтролируемо сжималось внутри, и приходилось постоянно удерживать слезы.

И как только она заняла свое место в салоне, сразу же воткнула в уши пару пластмассовых «запятых» беспроводных наушников, не собираясь ничего слушать, просто отгораживаясь от всего мира, закрыла глаза и откинула голову на подголовник.

По-хорошему, поспать бы надо хоть немного.

Да какое тут поспать?!

Когда всеми мыслями, чувствами, ощущениями она все еще там, с ним, а тело, немного постанывая от нагрузки, продолжает звенеть и вибрировать каждой клеточкой от пережитых эмоций и невероятных впечатлений. А перед мысленным взором все проносятся выхваченные из памяти кадры-картинки, моменты сумасшедшей близости, вызывая жаркие цунами, обдающие кипятком. Они несутся снизу вверх, ударяя-шибая в голову, заставляя учащаться пульс и дыхание, расплескиваясь румянцем по щекам, закипая горячей влажностью в глазах.

И Агата задыхалась от не отпускающих ее невероятно ярких, острых переживаний, накатывающих теми самыми волнами.

Как это вообще могло случиться?

Ведь все, что произошло между ними, было более чем странно. С самого первого момента встречи она не испытывала к этому мужчине никакого сексуального влечения и интереса, ну может, может, просто из-за моральной и физической усталости и напряженности, накрывших ее тогда. Вообще-то причина так себе, явно притянута за уши – чтобы женщина, даже находясь в полусознательном состоянии, не обратила внимания, не сделала внутреннюю стойку на мужчину, вызвавшего у нее сексуальное притяжение и интерес, да разве что при смерти, не иначе. Конечно, накопившаяся усталость и необходимость снова мобилизоваться для решения непростой задачи имели место, что, в общем-то, и не суть важно.

Так что, кроме, понятное дело, искренней благодарности на чисто человеческом уровне в адрес этого незнакомца, Агата не испытывала никаких иных эмоций. И он, в свою очередь, со всей очевидностью не выказывал никакой сексуальной заинтересованности в адрес Агаты: не подъезжал с однозначно трактуемыми намерениями, ни намеком, ни взглядом, да вообще никак – абсолютно индифферентно.

И никакой тонкой эротической игры, никаких таких флюидов между ними не проскакивало, не искрило и не возникало, это же всегда безошибочно чувствуется и ощущается на всех уровнях.

Или безошибочно очевидно было только ей? И только она чувствовала ту самую индифферентность? Да? Ну-у-у, может…

Но ведь совершенно определенно разговор, который они вели за чаем, был более чем нейтральным, по сути, пустым – беседа двух уставших людей, не очень-то интересных, незнакомых друг другу, не друзей, не товарищей – так, ситуативных попутчиков.

И что случилось? Что произошло?

Почему, в какой момент все резко изменилось? Изменилось в нем. Отчего вдруг в мужчине полыхнул такой горячечный сексуальный порыв? Что она такого сказала или сделала, что вызвало в нем настолько яркую реакцию, перемену и столь мощные чувства? Да, собственно, это уже не важно, тем более Агата никогда этого узнает.

Поразительно другое – как Агата среагировала, отозвалась на эту полыхнувшую жаром мужскую, призывную сексуальность, всей своей женской сущностью устремляясь к нему. Отвечая неудержимо, теряя голову, как никогда не отвечала на страсть ни одного мужчины в своей жизни.

Ну она и учуди-и-и-ла!

С совершенно незнакомым мужчиной, не зная, кто он, что собой представляет, где живет, чем занимается – вообще ничего про него не зная, кроме имени, – и ухнуть в секс, как в омут с головой.

Вот ее проняло-то, а! «И по-нес-ли Агату по кочкам новые ботинки», – усмехнулась непроизвольно она.

Причем, вспоминая сейчас и прокручивая в голове раз за разом все произошедшее между ними, Агата со всей ясностью понимала и знала, что это не была какая-то там «черная страсть», лишающая ума и сознания, это вообще не была непреодолимая, болезненная животная страсть как таковая – между ними возникла невероятная, потрясающая близость, когда чувства во многом определяют ощущения. Ну, как это объяснить?

Чувства и что-то повыше, повыше, то, что было первично и превалировало в их объятиях и в их соединении, поднимая на какой-то иной уровень, на поразительную высоту, а уже следом за этим «повыше» шла обжигающая сексуальность и страстность. И Агата чувствовала необъяснимое единение с этим мужчиной, душевное и телесное, какое-то внутреннее родство, что ли, – дивное, поразительное, но мимолетное.

Она именно так это чувствовала. Вот такая карусель без коников.

Но она ни о чем не жалела!

Ни секундочки, ни одного мгновения не жалела ни о чем.

Да вы что! Какое жалеть?! Наоборот, мысленно прокручивая раз за разом в голове все, что приключилось с ней ночью, – ту небывалую красоту, мощь и яркое великолепие сотрясающего ее восторга, Агата испытывала искреннюю благодарность Судьбе и этому мужчине за то, что довелось испытать столь потрясающие эмоции, чувства и фантастические ощущения.

Два сказочных оргазма, испытанные ею впервые в жизни, потрясли Агату и изменили навсегда.

Как человека, всю жизнь имевшего только ломоть хлеба, посыпанный сахаром, и считавшего это самым вкусным десертом, но однажды вдруг попробовавшего… с чем сравнить? Ну с зефиром в шоколаде, например, или, скажем, с крем-брюле, или тортом «Черный лес», ну понятно, да.

Такие «постижения» и открытия реально шибают по сознанию. А такие переживания не просто запоминаются, они навсегда меняют мироощущение личности, меняют наполненность самого человека, особенно когда пережил своеобразный личный инсайт, настолько ярко эмоционально наполненный.

Она изменилась и чувствовала, принимала это сейчас, всеми своими обострившимися рецепторами и перевернувшимся сознанием.

Секс из расчета, секс из жалости, секс ради секса, в том числе и одноразовый с незнакомым человеком, ради получения острых ощущений, – это совершенно не история Агаты, не ее женская сущность и не ее жизнь.

Агата и ее сестра Аглая с младенчества были невероятно самодостаточными девочками, в большой степени потому, что родились двойняшками, к тому же под знаком Близнецов, но самое главное – родились в нормальной и очень любящей семье. В числе близких родственников имелась и несколько эксцентричная бабушка, мамина мама, дама мудрая, проницательная, иронично-язвительная, придерживающаяся не совсем традиционных методов воспитания внучек, порой объясняя тем житейские истины и тайны весьма оригинальным образом.

Ну, например, Кира Львовна частенько повторяла:

– Женщина должна блюсти себя в чистоте, от этого зависят ее здоровье, красота и продление, сохранение молодости.

И дальше растолковывала двенадцатилетним внучкам:

– Никогда не растрачивайтесь на мимолетные страстишки, у женщин от этого душа и красота тускнеют и выгорают. – А видя, что девчонкам непонятно, о чем она им толкует, рубила напрямую: – Не хотите в сорок лет выглядеть как побитые жизнью состарившиеся кокетки, никогда не занимайтесь пустым сексом, просто ради секса, без всяких чувств к партнеру.

В двенадцать лет, прямо скажем, эта нотация все равно была девчонкам мало понятна и еще меньше интересна, и какие там сорок лет – бабуля, ты о чем? Сорок! Это ж старость далекая. Но бабушка у них была продуманная и повторяла свои наставления на тему секса и иных аспектов жизни в разных вариациях, пока девчонки подрастали. К тому же, когда у вас папа с мамой медики и без всяких иносказаний, порой с излишней прямотой растолковывают детям анатомию и физиологию различных процессов женского организма и жизни, невозможно оставаться блаженно несведущими.

Но у девчонок не случилось, слава богу, подросткового, шалопутного секса из любопытства, или из бунтарства, или «под общие правила», потому что «все уже попробовали, а мы еще нет». И вовсе не потому, что мама с бабушкой доходчиво объяснили им все возможные последствия этого шага – нет. Просто Агате с Аглаей было глубоко пофиг, что там нынче модно-перемодно в среде их ровесников, что принято – не принято, положено – не положено и кто что уже попробовал. Поймать их «на слабо» было без вариантов, да никто даже и не пытался.

Они были всегда вдвоем, одним целым, одной командой и пубертат проходили с чувством собственной полноценности и гармонии бытия. Ну не имели они претензий к собственной внешности и повода чувствовать и переживать то самое разрушительное подростковое одиночество от непонимания твоих страданий-метаний взрослыми, поскольку и с пониманием, и с единением было у них все в полном порядке, в первую очередь друг с другом, потом с родителями, ну и, конечно, бабушкой, куда ж без нее.

Наверное, поэтому девчонки не торопились пробовать секс, да и, честно говоря, бабушкины нестандартные наставления не прошли-таки даром и отложились где-то на подкорке. Они иронизировали над своим «перезрелым девичеством», но нисколько не тяготились этим обстоятельством и не стремились с ним срочно разделаться только потому, что так принято.

Их вообще мало интересовали и не волновали какие-то правила и негласные законы поведения, укоренившиеся в среде нового поколения, к которому они относились. И эта самодостаточность и самоуважение делали Агату с Аглаей уникальными индивидуальностями, прислушивающимися прежде всего к своему внутреннему голосу, потом к мнению сестры, родителей и бабушки. И где-то подальше, за рамками этого очерченного круга близких, всего лишь интересуясь мнением других людей.

Особенность их натуры, внутренняя свобода от навязчивости мнения окружающих людей, внешняя привлекательность и врожденная женская манкость делали обеих девчонок невероятно востребованными у представителей противоположного пола. У Агаты с Аглаей отбоя не было от поклонников и ухажеров, и вокруг всегда крутилось много парней, ну и немало девушек, изо всех сил старавшихся стать их подругами, понимавших, что для того, чтобы поймать удачу, выделиться и добиться успеха, следует находиться рядом с личностями яркими, имеющими высокую востребованность, и непременно грамотно хайпиться за их счет. Обычный закон людских джунглей.

Да только Агата с Глашей отказывали всем парням, ухаживающим за ними. Потому что: не заводит, не влюбилась, не греет, не интересен, кого-то переводили в статус хороших друзей, а кого-то удаляли из круга даже знакомых.

Как-то так.

Чего только девочкам не пришлось наслушаться и перенести от отвергнутых поклонников! И эмоциональный шантаж в разных вариантах, типа: жить без тебя не могу, самоубьюсь с особой жестокостью, а ты будешь виновата, или я из-за тебя вылетел из универа, и меня теперь в армию загребут, и ты мне за это должна. Или того пуще: не будешь со мной… далее любые угрозы по тексту, преследования, слежка и тайные фото- и видеосъемки – с лихвой хватало всякой грязи и переживаний, что, понятное дело, лишь отвращало девушек от мужчин.

Но молодость есть молодость, гормоны пока никто не отменял, и шибают они куда ни попадя, и нашлись парни, которые заинтересовали каждую из сестриц всерьез, сумев завоевать их уважение и настоящий интерес, и девчонки повлюблялись одна за другой – сначала Агата на третьем курсе универа в одногруппника, а месяца через четыре после сестры и Аглая.

Влюбиться-то влюбились, и вроде бы все складывалось, как и должно в жизни молодых, симпатичных, очень привлекательных девушек, и обстояло теперь прекрасно, кроме одного момента.

Когда, привыкшие поверять друг другу все тайны и дела, Гаша с Глашей обменялись впечатлениями от случившегося-таки у них секса, то неожиданно выяснили, что ни та ни другая не испытывают особых, ярких эмоций, потрясений и ощущений. Нет, какие-то эмоции место имели, все-таки первая серьезная влюбленность, и горячие поцелуи, и «бабочки» носятся там, где им и следует порхать: в животе. Все это наличествовало. И голову кружило, а как же, весь набор, как и положено, но сам «процесс» – ни тебе фейерверка перед глазами, ни описанных в литературе и просмотренных в фильмах страстей-мордастей со сносом головы, срыванием одежды и криков-стонов восторга по достижении пика наслаждения. И с пиком тем, прямо скажем, какая-то фигня получается – не достигается он, и все тебе, хоть ты что делай.

Да и с восторгом особым как-то тоже не сильно срослось.

Сестры поделились подробностями интимной стороны своей жизни с главным семейным экспертом по всем житейским вопросам – бабушкой. И Кира Львовна, задумчиво порассматривав их пару минут, переводя взгляд с Агаты на Аглаю и обратно, выдала подививший внучек вердикт:

– Вообще-то, как правило, женщины небольших габаритов и миниатюрные женщины весьма страстны и сексуальны. Но у вас позднее развитие сексуальности. Может, еще и поэтому вы так долго хранили невинность, что не взыграло в вас ретивое, отключая мозги и тормоза. – И вдруг огорошила: – Хотя я учила вас не пуританской сдержанности и излишней нравственности, а объясняла, что вредно вести беспорядочную половую жизнь, прыгая из койки в койку, меняя невнятных партнеров, а не так, чтобы вообще ее не вести. Одно время даже забеспокоилась, что перестаралась с нравоучениями. Но выходит, что это вопрос физиологии, причем наследственной.

– В смысле наследственной? – обменялись удивленными взглядами сестры.

– Со мной так же было, – махнув рукой, призналась Кира Львовна. – До встречи с вашим дедом у меня был бурный роман. Бурным он был исключительно со стороны мужчины, сходившего по мне с ума. Мои же чувства к нему были скорее теплыми: он мне нравился, я была в него влюблена, но не более. И в интимной сфере не испытывала особенных чувств и каких-то ярких ощущений, но в то время об этой стороне жизни не принято было говорить и уж тем более обсуждать с кем-то, так что я и не понимала, что что-то со мной не так. Он делал мне предложение, но я отказала, и мы расстались. Но был еще один мужчина, с которым мы как раз поженились.

– Ни фига себе! – поразилась Агата.

– Однако, Кира Львовна, вы полны сюрпризов, – поддержала сестру Аглая. – Почему ты раньше нам не рассказывала?

– Пустое, – отмахнулась бабуля. – К тому же у каждой уважающей себя женщины обязаны быть личные интимные тайны. Так вот, наш брак с тем мужчиной продлился всего полтора года. Он был фронтовиком и умер в госпитале от старых ранений, все-таки убивших его, пусть и через восемь лет после окончания войны. Но сейчас не об этом. Он был весьма темпераментным и умелым любовником, но я так же, как и с первым своим мужчиной, не испытала с ним никаких ярких сексуальных переживаний. А потом встретила вашего деда. И вот с ним-то раскрылась вся страстность моей натуры, и благодаря Григорию я постигла всю прелесть и красоту сексуального удовольствия. – И она неожиданно хихикнула, отдаваясь воспоминаниям: – И удержу мне потом не было, чему Гриша мой, надо сказать, был несказанно рад. Впрочем, обсуждать такое с внучками – это уж совсем глухой моветон.

– То есть ты считаешь, что мы в тебя уродились? – уточнила Агаша.

– А что, есть какие-то сомнения? – усмехнулась Кира Львовна, намекая на семейную внешнюю схожесть внучек с ней. – Так что не стоит раньше времени приписывать себя к фригидным женщинам. Придет время, и ваша природная страстность раскроется в полной мере, да так, что еще и подивитесь себе самим. Хотя-я-я… – протянула задумчиво бабушка. – Для этого дела нужен особенный мужчина, с которым вы совпадете темпераментом и физиологией. Как мой Гриша, например, для меня, или ваш отец для Анны.

Девчонки снова привычно переглянулись, обменявшись мыслями-впечатлениями без слов.

– Ну, что приуныли? – приободрила бабуля, заметив эти их «переглядки». – По статистике, тридцать процентов женщин вообще никогда в своей жизни не испытывают оргазма. И это весьма приблизительные данные, не учитывающие того, что большая часть женщин, чтобы удержать своих мужчин, имитирует удовольствие во время секса. И ничего, живут себе, детей рожают. А у вас двоих имеется большая вероятность испытать всю красоту интимной близости. – И уверила, махнув рукой: – Не парьтесь, встретите еще своих особенных мужчин, с которыми все у вас получится.

Кира Львовна любила ввернуть какое-нибудь новенькое современное словцо, что-нибудь из молодежного сленга. Она вообще была личностью неординарной, любознательной и постоянно с удовольствием осваивала и изучала что-то новое. Например, достаточно быстро освоила компьютер и лихо управлялась и с интернетом, и с «Одноклассниками».

Впрочем, не о бабушке сейчас, а о том, что она им сказала-поведала. Поскольку каких-то там особенных мужчин на горизонте сестричек не наблюдалось, то жили и дальше со своими парнями и не парились, как советовала мудрая бабушка. И вполне неплохо жили, надо сказать.

Агата, например, со своим Андреем романилась аж целых пять лет – всегда и везде вместе: после универа устроились на работу в одну фирму, правда, Агата довольно быстро оттуда ушла, а Андрей задержался на несколько лет. На праздниках и торжественных датах его и ее семей вдвоем – конечно же, в статусе жениха и невесты, отпуска вместе, поездки вместе. Только вот не съезжались, чтобы жить совсем уж по-семейному, находя весомые оправдания этому обстоятельству: Агаша перебралась жить к бабуле и присматривать за той, что никак не устраивало Андрея, а жить с его родителями, как предлагали те, не устраивало Агату, ну а отдавать офигенные деньги за съемное жилье не хотелось.

Им бы призадуматься, почему их отношения не развиваются, подвиснув в застывшей неопределенности: ни два ни полтора – вроде как жених с невестой, но свадьбу даже не планируют, вроде как пара, но жить вместе не торопятся, а про детей и разговоров не заводят, как и о перспективе дальнейшей совместной жизни.

При таком раскладе, ясное дело, не могло не случиться судьбоносного «прогрессирующего пендаля», качнувшего этот застой в ту или иную сторону. Он и случился, и даже не качнул, а влупил со всей дури и по всем правилам «пендаля» – всерьез и по голове: Андрей встретил и полюбил другую девушку. Ну, а что, логично.

И когда он честно признался Агате в своих чувствах к другой женщине, слушая его покаянное блеяние вперемешку с горячими заверениями в ее красоте и прекрасных человеческих качествах, она вдруг с удивлением осознала, что не испытывает практически ничего, кроме одного доминирующего чувства – настоящего такого, весомого, где-то даже светло-радостного. Об-лег-че-ния.

Такого… не только душевного, а прямо-таки облегчения на физическом уровне, как бывает иногда, когда наденешь прекрасные, любимые туфли и пробегаешь в них на работе и по делам целый день, и вроде бы удобно: не жмут, не трут, сидят привычно на ноге, ты их даже не замечаешь. А как придешь домой и разуешься, вдруг ощутишь небывалое освобождение, и на твоих натруженных ступнях с болью расправляются пальчики, и испытываешь настоящий кайф от того, что избавилась, наконец, от этих колодок.

Может, не совсем корректное сравнение, но зато очень точное. Вот приблизительно такое освобождение ощущала Агата в момент признания Андрея в любви к другой барышне. Вдруг каким-то прояснившимся сознанием поняла, что давно уже тяготится этими отношениями, которые держались-то по большому счету на природной легкости ее натуры, на умении посмеяться в самый трудный момент, свести к шутке возникшую напряженность, на ее неубиваемом природном оптимизме. И какая красота – боже ты мой! – ощутить себя свободной.

И она рассмеялась тогда – легко, радостно и свободно. И подбодрила оторопевшего от ее неуместного, как ему казалось, веселья бывшего жениха.

– Если с тобой произошла настолько сильная любовь, Андрей, что ж тут поделаешь. Держать не стану. Иди, – придержав рвущуюся улыбку, с серьезной, чуть скорбно-оскорбленной миной выдала Агата «индульгенцию» своему теперь уж бывшему, не забыв сделать акцент на том, что все же он виноват перед ней.

Ну так, для острастки, чтобы ему не показалось, будто все так легко и безмятежно – сегодня эту люблю, прямо умираю, пять лет ей голову морочу, завтра другую страстно полюбил. Агата все-таки девушка, знающая себе цену. Да и, к слову, как бы женщина ни была равнодушна к мужчине, любившему и долго добивавшемуся ее, но когда тот признается в любви к другой даме, это все же, согласитесь, неприятно, словно у девочки отобрали ведерко в песочнице – пусть старенькое, покоцанное и пошарпанное и давно уже осточертевшее и ненужное, но твое же. Да и бабушка Кира Львовна учила: «Если женщина хоть немного не стерва, значит, она больна».

Стервозность с Агашиным легким, веселым характером и врожденным оптимизмом не монтировалась вообще никак, но «немного стервочки» она иногда могла осознанно и подпустить, особенно если кто-то сильно доставал.

Врагами они с Андреем, разумеется, не расстались, но Агата прекрасно понимала, что и дружить у них не получится. Да и бог бы с ним, мысленно благословила и пожелала счастья.

А потом Глаша встретила своего Юру, оказавшегося для нее тем самым «особенным», которого пророчила внучкам бабушка.

И сестра, прикрывая глаза и улыбаясь таинственной и какой-то просветленной, загадочной улыбкой, пыталась объяснить Агате, как невероятно великолепна такая вот близость с мужчиной и что она переживает. Объяснить у нее не особо-то получалось, потому как теперь у Аглаи появились очень личные, чувственные переживания, которые и столь близкому человеку, как сестра-двойняшка, не расскажешь.

Агата не обижалась, понимая этот тонкий момент, еще и потому, что им с сестрой не требовалось объяснять-растолковывать друг другу все словами, они были настолько связаны невидимыми узами, что чувствовали друг друга физически и духовно на всех уровнях.

Когда какой-то из сестер было плохо, другая ощущала это даже на расстоянии, порой до физической боли в том же месте, где болело у сестры, а когда с кем-то из них происходило что-то прекрасное, переживались какие-то сильные эмоции, вторая чувствовала всей душой отголоски этих прекрасных эмоций.

Поэтому Агате не требовался пересказ интимных подробностей, она чувствовала, как сестра буквально парит – счастливая, свободная и прекрасная. Вот так, паря и упиваясь любовью, Аглая и вышла замуж за Юрия через три месяца после знакомства. Потом у них родился Егорка, которому сейчас три годика, а месяц назад Глаша родила второго сынишку, Левушку. Вот по этому-то счастливому поводу Агата и рванула в отпуск, готовая даже на увольнение ради такого дела – увидеть новорожденного племянника, побыть рядом с сестрой, которая особенно сейчас в ней нуждается, да и соскучилась Гаша ужасно по всем – по сестре и, разумеется, по маме, по старшему племяннику и зятю.

После расставания с Андреем Агата пережила еще два вполне себе серьезных, но коротких романа. Но, как и в первом случае, обещанная бабулей врожденная сексуальность никак не проявлялась, дрыхла себе преспокойненько, глубоко имея в виду все призывы и ожидания Агаши.

А призывы и ожидания имели место, ну а как же.

Она мечтала пережить подобное тому, что испытывала сестра, после «Великого Проявления», как они с Глашей в шутку называли пробудившуюся у той сексуальность, ставшую привычной и нормальной для старшенькой, разделявшей с мужем все такой же страстный и желанный секс.

Еще как мечтала…

Но как только Глашка начинала разводить уверенья на тему, что младшенькая обязательно встретит своего мужчину, который разбудит-растревожит ее сексуальность, Агата начинала смеяться еще в начале уверяющей тирады.

– Да-да, особенно если тот «особенный» – это алкаш со слободки? Что тогда? Кто знает, провидение оно такое, со своими треш-приколами. – Она делала скорбное лицо и вздыхала преувеличенно-наигранно с большой печалью: – Да-а-а, не греть мне постель пьяного мужчины при моей-то малой тяге к алкоголю. – И просила у сестры «совета», в совещательном, так сказать, режиме, не выходя из образа: – Может, начать уже побухивать, как думаешь? – И, не выдержав, начинала снова хохотать.

Гораздо более обстоятельная и уравновешенная по натуре Аглая хоть и посмеивалась над шутками сестры, но на правах старшей на полчаса призывала младшую к серьезности, наставляя, что надо больше общаться, знакомиться, а хотя бы и в интернете, встречаться с мужчинами, ходить на свидания, а то у Агаты работа-дом и командировки. Где ж в ее жизни мужчине образоваться, не из числа же коллег-менеджеров их выбирать.

На что неугомонная Агаша, игнорируя нравоучения сестры, продолжала посмеиваться, актерствовать и наигрывать:

– Как хочется любви, страсти и счастья…

Изображая переспелую девицу, грезящую о страстях-мордастях, мечтательно вздыхала и резко переходила на деловитый тон:

– Значит, так: «Да-ра-гой Дед Мороз, пишет тебе…»

Тут уж и Глашка не выдерживала, принимаясь посмеиваться, и вскоре, заводя друг друга, они уже ухохатывались вдвоем до слез, настолько ярко Агаша умела разыграть любую сценку в любом образе и втянуть в игру Аглаю.

Да, смеялись-шутили…

Охо-хо… Кто бы ей напомнил во время всех этих хохотушек, что мечты имеют странную привычку сбываться самым неожиданным образом и именно тогда, когда ты меньше всего ожидаешь их исполнения…

Могла ли предположить Агата, даже в самых фантасмагорических своих видениях и снах, что страстность и природная сексуальность ее натуры раскроются в близости с незнакомым мужчиной в гостиничном номере аэропорта. И не могла она, опираясь на свой довольно скудный чувственный опыт, ожидать настолько яркого взрыва чувств и эмоций, ошеломивших высотой и накалом, в прямом смысле – потрясающих ощущений.

Может, этот Игорь и был тем самым «особенным»… скорее всего и был, да только точно не ее мужчиной, о чем напоминало Агате тоненькое обручальное кольцо, поблескивающее на безымянном пальце его правой руки. Да и не в кольце дело – какой бы прекрасной и великолепной ни была их близость, их соединение, Агата знала, чувствовала, что эта их встреча единственная.

Встреча путников, двух пилигримов на перекрестке дорог, щедро поделившихся друг с другом тем прекрасным, что было у каждого, и бредущих дальше каждый своим путем.

Измученные перегрузками и переживаниями тело и сознание решили-таки, что с них, пожалуй, хватит и теперь-то уж точно пора отдохнуть, и эту немного вычурно-литературную и грустную мысль Агата додумывала уже в навалившейся на нее полудреме, затягивавшей в сон.

А перед ее мысленным взором все уходил по проходу, растворяясь среди людского потока, мужчина, раскрывший и подаривший ей саму себя – настоящую, истинную…

Югров уходил от кафе, в котором осталась сидеть за столиком Агата, уходил от нее, не произнеся слов прощания и не оборачиваясь, ощущая спиной взгляд, провожающий его. И еще никогда в жизни ему не хотелось вернуться так сильно, как сейчас.

М-да.

Его ждал насыщенный встречами и делами трудный и длинный день, и по-хорошему надо бы поспать в самолете, ухватив хоть эту пару часов полета для отдыха, к чему в немалой степени располагал тот факт, что место у Игоря было в бизнес-классе.

Ничего пафосно-крутого, никаких понтов, просто, когда вчера он проходил регистрацию, еще до отмены всех рейсов, служащая авиакомпании, оформлявшая билет, предложила доплатить и получить билет в бизнес-классе, пояснив, что авиакомпания перед вылетом скинула стоимость билетов в практически пустой бизнес-класс в несколько раз.

Он доплатил прямо там, на стойке, и теперь вольготно устроился в удобном кресле у окна, причем один во всем ряду. Кроме него на местах повышенной комфортности летело всего трое пассажиров.

И все время, пока Югров ждал посадки в VIP-зале, пока заходил в самолет, убирал сумку в багажное отделение, усаживался и устраивался в кресле, его мысли были заполнены только Агатой. Он чувствовал ее запах и все еще ощущал шелковистую гладкость ее кожи, слышал ее чудесный смех, звучавший в голове тихим колокольчиком, и тело его само вспоминало все, что чувствовало в тот момент, когда он входил в нее.

И от этих мыслей, видений и невероятно ярких чувственных картин его обдавало жаром и возбуждение горячей волной шибало в голову и в пах, и Югрову оставалось только радоваться тому факту, что он один в целом ряду и его возбуждения никто не видит.

М-м-м-да.

Разумеется, Игорь сразу обратил внимание на эту девушку. Трудно не обратить внимания на кого-то, когда он единственный, кроме тебя, человек, который подошел к гостиничной стойке ресепшена. А если ты нормальный, здоровый, хоть и сильно уставший мужик, а рядом оказывается молодая симпатичная девушка, то вообще без вариантов – не просто внимание обратишь, а и рассмотришь по-мужски, как положено.

Незнакомка мазнула по нему усталым, безразличным взглядом ярко-голубых глаз и завела беседу с администратором. Игорь усмехнулся про себя – ну-ну. Он уже имел «удовольствие» пообщаться с этой дамой, встретившей его поначалу вполне приветливо, в рамках нормального женского интереса и симпатии к мужчине, и даже посочувствовала, что приходится его разочаровывать:

– Мест нет.

Ну то, что свободных мест в аэропортовских комнатах отдыха и близлежащих гостиницах нет по определению, было очевидно Югрову еще до того, как отменили все рейсы. Ему лишь требовалось решить, что предпринять в такой ситуации. Возвращаться в Москву смысла никакого: большая часть времени ушла бы только на дорогу туда-обратно, оставив на отдых не больше часа, – нет, отпадает. Пристроиться где-то в зале? Да ну.

Не то чтобы Югров страдал снобизмом и больной чванливостью, отнюдь – в каких только условиях, вернее в полном отсутствии всяких условий, ему порой не приходилось отдыхать и спать во время своих командировок, и не только их, в жизни всякое бывало. Но если имеется хоть какая-то возможность устроиться с комфортом, почему бы не попробовать ее себе организовать?

Перебрав в голове несколько вариантов, Игорь остановился на мысли о пограничниках и таможенниках аэропорта, показавшейся ему самой приемлемой и возможной из всех. Достав свой простенький на вид, да непростенький по сути кнопочный телефон, он набрал по памяти номер.

Звонок «другу» из Министерства обороны – и вопрос с ночлегом решился самым неожиданным образом. «Какие погранцы, какие таможенники, Югров?» – возмутился министерский «друг» и напомнил, что у Игоря имеется масса всяких льгот и преференций, которыми тот почему-то постоянно забывает пользоваться. И в их число, к слову, входит и поселение в гостиницах.

Да, так вот про поселение.

Дружелюбие гостиничной дамы-администратора мгновенно испарилось, тут же сменившись глухим недовольством и открыто демонстрируемой холодной неприязнью, как только она поняла, что Игорь и есть тот самый товарищ, по поводу которого ей звонило руководство, приказав поселить товарища в номере резервного фонда.

Югров нисколько не удивился столь разительной перемене, произошедшей с женщиной, отлично понимая, что при том столпотворении, которое творилось во всех ближайших мотелях и гостиницах вокруг аэропорта, администратор надеялась приподнять деньжат на том самом резервном фонде, а тут такой облом нарисовался в его лице. Причем, видимо, не первый облом, потому как выяснилось, что одноместный номер из все того же резерва уже кем-то занят.

Ну извините, мадам, так получилось – не погреть тебе сегодня ручку приятным шелестом купюр.

Но на настроения администратора и ее отношение лично к нему Югрову было глубоко наплевать – устал он зверски, особенно если учесть, что у него за сегодня это уже четвертый аэропорт, не говоря про дела-заботы и встречи, состоявшиеся в промежутках между ними.

И вдруг эта девушка.

Невысокая, макушкой ему по плечо будет, светло-русые волосы схвачены в высокий конский хвост, выпустивший на волю несколько непослушных прядок, которые она то и дело поддувала, откидывала рукой и заправляла за ухо автоматическим жестом, но те все норовили снова выскочить на свободу.

Стройненькая, можно было бы сказать даже – худоватая, если бы не пышная грудь и симпатичная круглая попка. Личико сердечком, чуть вздернутый аккуратный носик, ярко-голубые глаза, почти такого же оттенка, как у него самого, уголки пухлых губ поддернуты вверх, что встречается редко, в основном у людей позитивных по жизни и смешливых. И потрясающие ямочки на щеках, появляющиеся, даже когда она просто говорила, и улыбка, озарявшая все лицо.

Девушка пыталась улыбаться и шутить, хоть и пребывала в состоянии очевидной усталости и легкой растерянности от ситуации, в которой оказалась. И эта ее улыбчивость, близкая смешливость и трогательная рассеянность, когда она, сдвигая бровки, пыталась сообразить, что же ей делать дальше, эти вспыхивающие ямочки на щеках зацепили Игоря, аж прямо до чего-то непонятного, затеплившегося в груди.

Не то чтобы он запал на девушку, не совсем. Да, симпатичная, да, очень привлекательная, очень. И есть в ней какое-то особенное, притягивающее очарование и эта ее смешливость, ямочки… но сейчас Югров испытал к незнакомке скорее человеческое участие и сочувствие, нежели конкретное сексуально-эротическое влечение.

Да и, честно сказать, не до девушек ему сейчас было. Вот совсем.

Предложить ей пустую кровать в доставшемся ему двухместном номере было абсолютно естественным порывом с его стороны, не мог он не предложить, даже если бы на ее месте оказалась менее симпатичная девушка или женщина в возрасте. Но когда она обожгла его пораженным взглядом голубых глаз, глянув как на волшебника-спасителя, Югрова конкретно пробрало, и что-то такое непонятное в душе цапнуло.

Впрочем, эта мимолетная реакция быстро испарилась, задвинутая доминирующей сейчас над всеми его чувствами и реакциями догнавшей сполна, накопившейся усталостью. Которая, к слову, не помешала Югрову таки подсмотреть имя-фамилию незнакомки, когда та заполняла анкету.

Надо же – Агата, да еще и Власовна. И фамилия красивая – Соболевская.

Ладно, пофиг, хоть Муся Пупкина – без разницы. Что-то его прямо конкретно рубит – срочно спать.

Но Игорь не сумел заснуть! Что за хрень-то вообще?!

Вроде бы лег, еле удержавшись, чтоб не застонать от удовольствия и блаженства, растянувшись на удобном матрасе под одеялом, глаза закрылись сами собой, и тело растеклось уставшей лужицей – казалось бы, все, спи, Игорь Валентинович. А вот хренушки!

Если Югров уставал и налаживался где-нибудь покемарить, он мог заснуть в любой обстановке и практически в любых условиях, чему в немалой степени способствовала крепкая нервная система и приобретенный навык, ну и, понятно, тот факт, что упахивался Игорь, бывало, до невозможного. Он мог заснуть в горячем цеху, под грохот молота, в канонаду артобстрела, в скачущем по кочкам грузовике, бэтээре, танке, в тягачах всех модификаций – да спокойно: пристроился в уголке, укутался потеплей, хлоп, и отключился, сопит себе.

Но сейчас мысли крутились в голове, цепляясь одна за другую, прокручивая минувший день, метались от события к событию, заставляя вспоминать, все ли сделал, ничего ли не забыл. Югров отдавал себе приказ спать, переворачивался на бок… и ни фига – хоть ты исприказывайся тут совсем – спать хочет до незнамо чего, а заснуть не получается. Что за фигня-херня такая!

Да еще соседка по номеру с редким именем Агата и еще более экзотическим отчеством Власовна тоже что-то ворочается, вздыхает. В какой-то момент Игорю показалось, что она там всхлипывает, что ли. Может, плохо себя чувствует? Ну он и спросил. А она ответила и очень точно описала состояние своей беспокойной бессонницы, так похожее на его маету.

Решили попить успокаивающего чайку, раз уж такая история приключилась и нервишки шалят у обоих от переутомления.

Югров все присматривался к девушке, пользуясь моментом и оказавшись так близко, когда они устроились за столом. Симпатичная, очень интересная девочка, ничего не скажешь, подтвердил он свои первичные наблюдения. И невероятно обаятельная, с отличным чувством юмора, смешливая, вызывающая непроизвольную ответную улыбку, с почти литературно чистым языком и потрясающим смехом: легким, чуть звенящим, негромким и всегда близким. И улыбка у нее замечательная.

И эти ямочки. Ямочки – это вообще господи боже мой что такое! Так они его будоражили.

Игорь пошутил, вспомнив смешную цитату про бессонницу, девушка рассмеялась – искренне, задорно, даже голову чуть откинула назад. Ее округлый подбородочек задрался вверх, открывая нежное горло и плавный переход к началу ложбинки груди, видневшейся в вырезе футболки. И эта роскошная грудь, не сдерживаемая никаким лифчиком, вдруг колыхнулась под тонкой тканью, обозначив лишь на мгновение крупные соски, и Югрова окатило кипятком желания такого накала, что стукнуло в висках и перехватило спазмом горло, высохшее за секунду.

Он охренел! Он не мог вспомнить, когда испытывал нечто подобное. Нет, понятное дело, что, как нормальный, здоровый молодой мужчина, он не раз испытывал сильное, горячее влечение к женщинам. Но чтобы вот так, в одну секунду, из легкого интереса и простой констатации неоспоримой сексуальной привлекательности девушки, без намека и мысли на какое-либо движение в этом направлении – и вдруг, в один момент, словно по щелчку, мощно, ударом в пах, в голову, почувствовать желание столь сильного накала… Это что-то необъяснимое.

И ладно бы страсть офигенная, была с ним и такая история, и ладно бы тупая бытовая похоть, всякое случается в жизни мужчины, – так ведь нет! Притяжение к этой девушке, полыхнувшее огнем, было не только горячечным физиологическим желанием, а чем-то большим, чем-то таким, что он вряд ли смог бы сформулировать словами.

Он заметил, что девушка уловила, почувствовала шибающую от него волну желания, и видел, что не испугалась, но, растерявшись и недоумевая, что вообще происходит, неосознанно ответила на этот мужской посыл. И атмосфера в номере стремительно изменилась.

Игорю удалось жестким волевым хватом взять себя в руки, отдав мысленный приказ, и он бы справился со всеми этими непонятками и жаркими желаниями, если бы засуетившаяся, дезориентированная от волнения Агата так неудачно не подскочила с места, оказавшись внезапно прямо перед ним.

Или удачно подскочила?

И, может, даже в тот момент Игорь сумел бы остановиться, совладать с собой, справиться, если бы она не ответила на его поцелуй.

От которого его безвозвратно сорвало уже со всех тормозов.

Их сорвало.

У Югрова от ярких воспоминаний, вызвавших непроизвольную эрекцию, перехватило горло. Он схватил бутылку воды, которая лежала на соседнем свободном кресле, открыл, чересчур сильно крутнув крышку, так, что немного воды выплеснулось ему на руку, и, делая большие глотки, выпил добрую половину.

Глубоко вдохнул, выдохнул, успокоив ретивое, стряхнул с ладони воду, закрыл и кинул назад в кресло бутылку, посмотрел в иллюминатор. Да, есть от чего возбуждаться, только вспоминая, как и что у них было.

Агата его поразила. Она настолько чувственно и истово отвечала на все его ласки и поцелуи, она была так созвучна всем его устремлениям, отдаваясь абсолютно искренне, без какой-либо сексуальной игры или подыгрывания, словно стала частью его самого, что у Игоря сносило крышу и что-то вскипало комком в горле от нежности к этой девочке.

Пластичная, податливая и в то же время сильная, она шла за ним, куда бы он ее ни вел. И ее шелковистая гладкая кожа, ее запах, тихие вздохи и непроизвольные всхлипы… А когда они соединились…

«Так. Остановись», – одергивал себя Югров, посмеиваясь над столь неожиданной чувствительностью, не присущей ему.

Но остановиться было трудно, почти невозможно.

Поразительно. Игорь не мог припомнить, чтобы какая-то женщина произвела на него настолько сильное впечатление и вызвала такие сильные чувства. Она была словно слеплена под него и для него, все в этой девочке было прекрасным, ладным и превосходно подходящим. А когда она лежала под ним, расслабленная, и из ее закрытых глаз вдруг выкатились слезы, Игорь напрягся, подумав, что мог и перестараться, не очень-то себя и контролируя в страсти-то, и спросил обеспокоенно, все ли хорошо, а она ответила:

– Нет, не хорошо, – и посмотрела на него.

Охо-хо, вот лучше бы она и дальше продолжала лежать с закрытыми глазами, ей-богу! Но она распахнула глаза, и Югров утонул в этой бездонной голубизне двух озер, поблескивающих от непролитых восторженных слез, смотревших на него каким-то потусторонним взглядом.

– …потрясающе… великолепно… – выдохнула она.

Ох ты ж, господи! Девочка-девочка…

Югров резко вдохнул поглубже, задержал дыхание и резко выдохнул, справляясь с эмоциями, нахлынувшими новой горячей волной.

«Так, стоп, – одернул он себя, – надо успокоиться. Не мальчик все же, чтобы так эмоционировать после секса с девочкой».

Было-прошло. Надо поблагодарить Агату и неизвестные высшие силы, что свели их вместе, пусть и на обидно короткие часы, но часы, наполненные красотой и звенящим восторгом, как телесным, так и душевным.

А жизнь идет дальше. И в ней нет места Агате, как и в ее жизни вряд ли найдется место для него. Да и не надо.

Но перестать думать, вспоминать и размышлять не получалось.

Не сказать, чтобы Югров был очень уж верным мужем, и за тринадцать лет семейной жизни всякое происходило в его жизни, чего уж лукавить. Себе Югров никогда не врал, предпочитая честность в любом виде, еще в ранней юности хорошо усвоив, что самообман слишком дорого обходится его носителю. Так что верности бескомпромиссной своей Гале он не хранил, но и «ходоком» классическим никогда не был, и обязательный командировочный «святой левак» не признавал, поскольку никогда гулящим-свистящим любителем секса на стороне не являлся.

А уж секс в связке с неразборчивостью и алкоголем, чем, бывало, грешили некоторые его товарищи и подчиненные в тех же командировках, это вообще настолько мимо Югрова, что не рассматривается как вариант даже умозрительно.

Он на всю жизнь запомнил момент, когда декан факультета, вызвав его в кабинет, попенял с явным сожалением:

– Что ж вы так, Игорь Валентинович? Любовь любовью, но забывать о важном правиле, что «даже в жизни половой надо думать головой», никогда не следует.

И, тяжко вздохнув, поставил свою размашистую подпись на документах об отчислении студента Югрова из института.

М-да. Голову он тогда, впрочем…

Командировок у Игоря было много. В том числе таких, в которых приходилось конкретно работать-вкалывать, а не командировочные часы нагуливать, надувая щеки, частенько в авральном режиме и порой в таких условиях, где из женского полу только самки северных оленей и волчицы обитают, а то и вовсе без единой живой души на тысячи километров льдов и снега, или, наоборот, раскаленного солнцем песка, или гор непроходимых.

Но и в цивилизации работать приходилось, в разных городах и весях, и пару-тройку раз Игорь таки имел в тех командировках короткие сексуальные знакомства, не обязывающие ни к чему партнеров.

И более продолжительные отношения на стороне у него случались, но даже не роман – боже сохрани, – а скорее помощь другу. В том смысле, что у бывшей коллеги случился тяжелый развод, чуть не доведший ее до серьезного психологического истощения. И как бывает в таких случаях: выпивали по случаю дня рождения коллеги, она чуть поддатенькая вышла покурить на лестницу, некурящий и мало пьющий Югров пошел ее сопроводить, женщина расчувствовалась, плакала на его плече по старой дружбе, он пожалел, ну и, как говорится в классической оправдательной речи в таких случаях: «Так получилось».

Никакого затяжного романа с планами-надеждами с ее стороны – нет, нет, если бы Югров видел и чувствовал, что возможен такой поворот в их отношениях, то никогда не занялся бы с ней сексом даже из терапевтических соображений. Так, изредка встречались у нее, но через три месяца все это сошло на нет.

Был еще редкий секс по старой памяти, с бывшей одногруппницей, с которой они случайно столкнулись в Москве и несколько раз были вместе, когда он приезжал в столицу.

Вот, пожалуй, и все истории его неверности. Хотя, как ни крути и как ни оправдывайся перед собой, сути это не меняет: легкие, ни к чему не обязывающие, но все это измены и неверность. Правда, она редко бывает презентабельной, и уж тем более та, что непричесанная.

Так что все его грехи при нем.

Но то, что случилось между ним и Агатой, Игорь даже мимолетной мыслью не отнес бы к банальной, пошлой одноразовой интрижке или к тому самому «леваку». Нет, это было нечто… явление, пожалуй, да, явление – прекрасное и как ни парадоксально, но все же чистое, искреннее, наверное.

На этой запутанной мысли и попытке найти точные трактовки и объяснения своим чувствам-ощущениям измученное сознание Югрова решило отключиться, и его все-таки сморило. Мысли и образы стали тягучими, растянутыми, незавершенными, и он провалился в глубокий, исцеляющий сон.

Конечно, Агата в первый же день приезда, уединившись с сестрой, рассказала той о произошедшей с ней истории. Девчонки долго горячо шушукались, обсуждая эпохальное пробуждение Агашиной страстности, Глашка ахала и охала в процессе повествования, а Гаша иронично посмеивалась и, наигрывая, красочно повествовала о своих приключениях.

Дня через три, когда сестрицы уже в деталях и мельчайших подробностях обсудили вообще все – грозящее Агате увольнение за отпуск и закончившиеся на столь неожиданной ноте отношения с Олегом Каро, самочувствие Полины Андреевны и дела близких подруг, и кучу всяких иных новостей, гораздо менее значимых и важных, Глашка неожиданно огорошила Агату идеей.

Они гуляли по парку с коляской, в которой мирно дрых себе Левушка, как и положено всякому сытому и довольному младенцу, и Аглая выдала идею, которая, видимо, озарила ее только что:

– Я вот подумала, если у нас с тобой все-таки открылась способность к ярким сексуальным ощущениям и достижению оргазма, то они наверняка же будут происходить не только с тем, кто их, так сказать, «распечатал» и высвободил, но и с любым другим мужчиной? А?

– Что «а»? – обалдела Агата от столь резкого поворота их мирной беседы, которая вот только что крутилась вокруг Левушкиного хорошего аппетита и пищеварения, и на тебе, получите: об оргазме. Прямо скажем: какая-то сильно измененная последовательность – вроде бы сначала оргазм, а потом заботы о том, как дите поело и покакало, видимо, у Глашки сработала обратная ассоциация.

– То и «а», – весьма «информативно» пояснила сестра. – Ты должна проверить эту теорию.

– Я? – начала посмеиваться Агата.

– А кто? – удивилась необычайно Аглая. – Бабушка, насколько я понимаю, такого эксперимента не проводила, ей и деда Гриши вполне хватало, о маме и говорить нечего, ну не я же, у меня Юра. Ты у нас единственная свободная дама в семье. Мужик этот твой аэропортовский хоть и орел, спасибо ему, конечно, но пролетный, одноразовый. Вот тебе и надо проверить эту версию. Может, бабушка ошиблась, и дело вовсе не в особенных мужчинах, а в нас самих: пришло время, созрели, так сказать, и стали дамы-fatale, все из себя сексуально-роковые. И все у тебя прекрасно сладится и с другим мужчиной.

Мысль сама по себе интересная. К тому же и на самом деле, кому, как не свободной Агате, проводить подобного рода изыскания.

– Тем более и долго искать не придется подопытный объект для эксперимента, – продолжила рассуждать Аглая, – этот твой Каро так и продолжает названивать. Можно с ним попробовать.

Да, названивал. Неожиданно настойчивым оказался кавалер, достал, честно говоря, уже Агату. Наученная их с сестрой горьким опытом, при всей своей природной доброте и чуткости душевной, Агата давно уяснила, что нельзя отказывать навязчивым кавалерам в мягкой форме. Поскольку если посочувствуешь парню и тебе захочется как-то смягчить свою резкость, то любой намек на извинение за отказ: «прости, но нет», или «не звони, пожалуйста», или совсем уж фиговое: «я тебя прошу» – воспринимается тем не как окончательное «нет», а как платформа для возможного давления. А некоторые так и вовсе твою мягкость принимают как открытый призыв к продолжению его ухаживаний и настойчивости.

Поэтому Олегу, позвонившему на следующее же утро после приезда Агаты в Севастополь, она сказала максимально жестким и однозначно трактуемым тоном:

– Олег, я решила прекратить наши отношения. Совсем. Больше мне не звони.

И, произнеся сию декларацию, прервала разговор. Но он звонил и писал эсэмэски, Агата сообщения игнорировала, а звонки скидывала.

А тут Аглая с ее предложением применить Олежку Каро в качестве подопытного «образца». Девчонки, как обычно, обсмеяли-обхохотали и обыграли эту идею в разных вариантах, представляя в персонажах известных фильмов и мультиков разных «добровольцев» эксперимента, помимо Олега, а насмеявшись, ухохотавшись до слез, задвинули сам разговор и идею куда подальше. Не то чтобы совсем забыв про нее, но просто не до обсуждения дальних планов им было в суете подготовки к встрече Нового года, до которого оставалось всего несколько дней.

Это ведь уникальное, ни с чем не сравнимое настроение и ощущение и совершенно неповторимая, особая теплота – встреча Нового года в кругу семьи, любящих тебя и очень близких людей, когда накрывается стол, готовятся все самые лучшие блюда, складываются под елку подарки и подготавливаются сюрпризы, выступления-поздравления, стихи-песни и танцы и…

В общем, понятно. Новый год они встретили как всегда замечательно и радостно. И месяц отпуска Агаты пролетел настолько до обидного быстро и стремительно, прямо-таки просвистев в праздничной атмосфере и радости общения с семьей, что, уезжая, она чуть не плакала от досады. Ну ладно, ладно – не чуть, немного все-таки расплакалась, но, не умея долго предаваться грусти-печали, быстро взяла себя в руки, принявшись тут же приободрять следом за ней разнюнившееся семейство и посмеиваться.

Ничего удивительного в том, что Агату не уволили, похоже, Хазарин, как и предсказывала Елена Прекрасная, и вовсе забыл, что грозился страшными карами беглой Соболевской. Да и, честно сказать, дела на фирме обстояли далеко не радужно – все в каком-то тревожном напряжении, в предчувствии неприятностей. В Китае неясная фигня происходит, вирус какой-то непонятный, пошли серьезные ограничения по логистике, множественные задержки товара. Сотрудники шепчутся о полном закрытии сообщения с Китаем, все на нервяке и стрессе.

Еще бы ее выгнали! А кто работать будет с главными поставщиками, которые завязаны в основном на Агате? Понятно, что незаменимых нет, но пойди еще найди тех заменителей, да с таким знанием языка и диалектов.

Собственно, китайцы и являлись партнерами и поставщиками основных товаров, и так случилось, что Агата владела несколькими диалектами, которые смело можно считать отдельными языками внутри одной страны. Ну, как у нас основной русский, а у каждой народности имеется свой коренной язык.

Хазарин же, увидев ее, чуть не прослезился от облегчения, даже обнял, расчувствовавшись, подивив невероятно столь горячей встречей. Но тут же помрачнел, описывая Агате текущую обстановку, надавал кучу поручений, назначив переговоры и уверив, что надеется на ее талант и высокий профессионализм, и отправил трудиться во благо и процветание. Так что села Агаточка в свое рабочее кресло на следующий день после возвращения из Севастополя и вперед – «во благо» и с большим рвением.

Ну и история с Олегом Каро, как она и подозревала, так просто не завершилась. Не признавая отказа Агаты от продолжения их отношений, он продолжал бомбардировать ее эсэмэсками и звонками весь отпуск, но этим не ограничился. Явно продумав целую серьезную стратегию по возвращению благосклонности своей дамы сердца, он вел продуманную атаку за атакой, что называется, по всем фронтам.

Еще во время ее пребывания в Севастополе в ход пошел мимимишный набор ухаживаний, рекомендуемых романтическими барышнями и продуманными пикаперами в соцсетях: Агате присылались букеты и коробки конфет, доставляемые курьерами к маме домой, к которым прилагались обязательные открыточки с сентиментально-любовными признаниями и мольбой о прощении и маленькие плюшевые игрушечки, которые, к слову, Агата терпеть не могла. И это была только так, легкая каждодневная «основа» для главной атаки.

Которая и обозначила наступление и обстрел тяжелой «артиллерии» по всем фронтам, когда Агата вышла на работу. Все те же милые знаки внимания: небольшие букетики цветов на клавиатуре на ее рабочем столе по утрам, коробочки конфет или пирожных, билеты в конверте на нашумевшую премьеру в театр и даже на балет в Большой!

А еще Каро написал Агате большое рукописное!..

Нет, вы представили, – рукописное письмо! И вложил его в красивый конверт ручной работы. Послание, в котором он с легкой самоиронией и грустной ноткой повествовал Агате, какие сильные чувства испытывает к ней и как ужасно жалеет об их разрыве, немного философствовал на тему про ошибки, на которых учатся, и делился размышлениями о праве каждого человека на второй шанс.

Нет, она заценила, честно – человек старался, писал, явно сначала на черновике, потом переписав начисто, может, и не один раз.

Ну круто же.

Только, закаленная и не такими моральными шантажами и настойчивыми ухаживаниями, доходившими порой до нахрапистого наезда и ненормальных требований, в пору своего девичества, Агата игнорировала все «выступления» покинутого героя и в переговоры не вступала, отказываясь от личной встречи и беседы.

До одного предательского момента, примерно где-то через неделю после ее возвращения из Крыма.

Случился юбилей у одной из коллег, которую, с согласия руководства, чествовали и поздравляли в офисе, разумеется, по окончании рабочего дня, накрыв обычный в таких случаях фуршетный стол, на котором спиртного было на порядок больше, чем закуски.

Говорили много приятных слов, вручили подарок, деньги на который собирала их активистка Любаня, обходя сотрудников не по одному разу и напоминая-проверяя, кто скинулся, а кто «забыл». Словом, все как всегда, по давно уже отработанному годами механизму отмечания дней рождений, юбилеев и торжественных мероприятий, как в любом нормальном коллективе офисного планктона.

Агата никогда не испытывала интереса к спиртному, могла выпить бокал, редко два, но только достойного вина, чтобы по-настоящему насладиться интересным вкусовым букетом, не более того. Да и состояние даже легкого опьянения не любила и ни разу в жизни не то что не напивалась, даже слегка пьяненькой никогда не бывала.

При легкости ее характера, позитивности и смешливости натуры у Агаты отсутствовала потребность добавлять веселости своему настроению и раскрепощенности поведения или запивать какую-то печаль. Слава богу, для печалей и горестей в данный момент поводов не имелось – тьфу, тьфу, тьфу три раза, – а радости и веселости ей своих природных с лихвой хватало.

Но тут, выпив за вечер бокальчик на удивление достойного вина, непонятно каким образом оказавшегося на рядовом мероприятии со скромным финансированием – наверное, кто-то подогнал-подарил юбилярше, не иначе… Так вот, выпившая вина Агата, еле заметно, так лишь пунктирно, даже не охмелевшая, а расслабившаяся после трудного, напряженного дня, увлеклась интересным разговором с одной коллегой на лифтовой площадке, куда они специально отошли подальше от громкой музыки и шума. Где и была обнаружена господином Каро в сопровождении букета.

– Здрасте, – поздоровался он сдержанно и посмотрел на Агату несчастным взглядом. – Я тебя искал.

– О, Агат, твой ухажер с букетом образовался, – хохотнула немного косенькая коллега. – Ну вот нашел, и что дальше?

– Я подумал, что, возможно, тебя надо проводить домой, – не сводя взгляда с Агаты, объяснил тот причину своего появления даме.

Агата собралась уж было ответить что-то смешливое, привычно отшивая неудачливого кавалера, но внезапно, непонятно из каких закоулков сознания, как черт из табакерки, вдруг выскочило воспоминание о том их разговоре с Аглаей по поводу эксперимента на предмет проверки пробудившейся сексуальности с разными мужчинами. И она посмотрела на «кавалера с букетом» задумчивым взглядом.

Прикидывая: а она с ним рассталась железно, как эволюция, не имеющая обратного хода, или возможен небольшой компромисс в научных, так сказать, целях? Чем он не объект для проведения научного опыта – секс у них уже был, не впечатлив ее никак, так тем, что называется, чище будет эксперимент: есть с чем сравнивать.

Исключительно в научных целях.

К тому же она знает всю подноготную Каро, даже его маман знает, виделись хоть и мимолетно с его родительницей, но были представлены друг другу честь по чести. Когда она еще с кем-то начнет встречаться, большой вопрос, да и хлопотное это дело – вступать в новые отношения.

– Ну проводи, – поразмыслив, приняла решение Агата.

Эксперимент не удался. Пр-р-р…

Хотя нет, наверное, все-таки удался, если вспомнить одно из главных правил науки – отрицательный результат любого эксперимента тоже есть результат. Вот она и получила этот самый результат: ничего в сексе с Олегом для Агаты не изменилось и новеньким не порадовало. Как было: «ну ничего, приятно, иногда чуть более приятно», так и осталось на этом же уровне.

И, иронизируя и посмеиваясь над собой, Агата собралась сообщить Олегу, что это была ее минутная слабость, между ними ничего не изменилось и продолжения не следует. Ага, не тут-то было, Каро принял проведенную совместную ночь как «Великое Прощение» и подтверждение того, что они снова вместе, снова пара. Аглая откровенно обалдела от напора энтузиазма и бурной радости, с которой мужчина делился планами на будущее, расписывая, как прекрасно теперь им будет вдвоем. Так обалдела, что подумала: как-то совсем негуманно разочаровывать его и сообщать прямо сейчас, что продолжать встречаться она не намерена.

И на волне внезапного гуманизма согласилась пойти с Олегом в МХТ на следующий день на известную постановку – все-таки выходные. А после театра снова дала слабину, подумав, что пусть и не огонь страстности и не великолепные чувственные переживания, но какой-никакой, а все-таки секс.

И они поехали к ней домой.

Лишь проснувшись утром и посмотрев на посапывающего во сне мужчину в своей кровати, Агата честно призналась себе, что, соглашаясь на близость с ним, она неосознанно пытается смягчить непроходящее чувство сожаления, которое испытывает каждый раз, вспоминая того самого «орла пролетного», как назвала его Аглая, что пробудил в ней спавшую чувственность и подарил всю красоту и великолепие истинной, настоящей страсти и сексуальности.

Накормив Олега завтраком, Агата отправила его восвояси, ничего не объясняя, просто сказала:

– Не скажу, что это была ошибка, но и больше встречаться мы не будем, Олег.

Вытолкала за дверь, и все, не ответив на его недоумения. И на работе отказалась общаться, отговорившись нервной, ненормальной обстановкой. Ну а зачем человека обманывать и использовать? Нечестно по отношению к себе самой и к нему. Да и было бы что там использовать… охо-хо.

Надо сказать, у них в офисе и на самом деле была не просто нервная обстановка, а все откровенно катилось к реальной катастрофе к такой-то китайской бабушке. Вы представляете, что происходило с фирмами, которые напрямую работали с Китаем и его товарами в те месяцы? Вот-вот. А они были как раз такой фирмой.

В Поднебесной уже вовсю бушевал коронавирус, и уже в конце января началась нездоровая «движуха», вернее, ее практически полное отсутствие. Китайские партнеры и поставщики пребывали в панике и повышенной тревожности из-за этого непонятного вируса КОВИД-19, вспыхнувшего в одной из провинций.

Пошли повальные отказы от уже оформленных заказов, в мире поднялась волна настоящего психоза, объявляли, что все китайские товары заражены новым вирусом, сделки с Китаем слетали одна за другой, и на фирме творился настоящий коллапс. Агата спрашивала китайских поставщиков, что у них происходит, те давали какие-то ненормально мрачные прогнозы, которых сами же и пугались, но ничего конкретного ответить не могли.

А потом в один день Россия закрыла границы с Китаем, и у Агаты благополучно накрылись две командировки, которые были согласованы еще в прошлом году. Да что там командировки, ерунда какая, господи!

Хазарин и его партнеры, на глазах которых рушился весь их бизнес, выстроенный годами, находились в откровенном ступоре, не понимая, что делать, за что хвататься и как спасать то, что можно было еще спасти. Паника и полная дезориентация среди планктона, все мрачные, тревожные, шушукаются по углам, выдвигая теории одна другой дичее, у Александра Романовича сердечный приступ случился. Они пытались держаться на старых, еще «довирусных» запасах на складах, но с продажами все обстояло совсем хреново. Хазарин поотправлял большую часть коллектива по домам задолго до объявления карантина в стране – кого во внеочередной отпуск, кого на полставки, с занятостью два-три дня в неделю, а кого и вовсе «до свидания».

А там уж и карантин с изоляцией грянули. И всем им наступил полный Северный Белый Зверек – привет!

Кто-нибудь реально представляет себе, чем могут заниматься менеджеры и офисные работники фирмы, основной и главной сферой деятельности которой являются совместные проекты в областях разных энергосберегающих и биотехнологичных производств и торговля китайскими товарами огромного спектра – от эко- и биопластмасс до машин и деталей к сложным агрегатам и механизмам? В смысле заниматься на «удаленке»?

Это какая-то просто глобальная «удаленка» получается – прямо от всего удалили сразу и наверняка! Ибо во время карантина никаких совместных производств и уж тем паче торговли с Китаем практически не велось, а то, что велось, строго регламентировалось и проходило исключительно на государственном уровне в весьма узком перечне услуг-товаров, из разряда тех сделок, которые невозможно приостановить и отменить.

И – та-дам-м-м-м! Порасселся по своим квартирам весь коллектив их торговой фирмы в полном недоумении, прострации, с одним-единственным насущным вопросом: как выживать? Ребята, что делать?!

А Агате так и вовсе «прилетел» отягощающий этот самый жизненно важный в тех обстоятельствах вопрос-«нежданчик». Она уходила на мифическую «удаленку» вместе с начальством, покидавшим сей «корабль», как и положено капитану, последним, потому что до самого закрытия вела переговоры с китайскими партнерами, словно радист в бою при отступлении. Весь остальной коллектив отправили по домам еще неделю назад.

Уставшая, растерянная и вымотанная морально, Агата по случаю своего последнего рабочего дня и наступающей неизвестности впереди, не сулящей ничего хорошего, купила в еще не закрывшейся любимой кофейне затейливые, но очень вкусные пирожные без глютена с намерением пригласить на чай любимую соседку Полину Андреевну, чтобы тихо-мирно посидеть, почаевничать, обсудить дела стремные. И в предвкушении приятного чаепития и настоящего отдыха только собралась забраться в ванную, покайфовать и расслабиться, когда раздался звонок в дверь.

Решив, что пришла Полина Андреевна, которая частенько безошибочно чувствовала настроения Агаты и ее желание пообщаться, заранее разулыбавшись, она открыла дверь… и уставилась обескураженно на гостя, вот уж точно: не званного ни разу. На пороге стоял Олег Каро и, положив ладонь на ручку объемного чемодана на колесиках, широко и радостно улыбался.

– Привет, – поздоровался он, лучась довольством.

– Это что? – спросила Агата, указав на чемодан. Улыбка, при всем ее неубиваемом оптимизме, стремительно исчезла с лица.

– Всех разогнали по домам на неопределенный срок, – удивившись вопросу, принялся разъяснять Каро очевидные, как ему казалось, вещи. – Мы же не станем с тобой по разным квартирам сидеть. Вдвоем же лучше.

– Да? – подивилась Агата. – Я точно помню, что поставила тебя в известность, что между нами более нет отношений. И совершенно точно я тебя не приглашала.

– Да ладно тебе, Агаточка, – отмахнулся Каро. – Тебе же некогда было выслушать меня и мои доводы и вообще что-то обсуждать, ты же, как прикрывающий отступление доброволец, зависала в офисе до ночи. Вот я и решил: приду, и мы на месте все обсудим.

– То есть поставил меня в известность о своих намерениях, так сказать, явочным порядком? – констатировала недовольно Агата, не торопившаяся его впускать.

Но именно в этот момент она внезапно вспомнила, что у нее же там набирается вода в ванной и могла уже так набраться, что привет соседям. И сделала главную стратегическую ошибку – вместо того чтобы захлопнуть перед Каро с его чемоданчиком двери, она рванула в ванную, оставив дверь открытой. Чем тот не преминул тут же воспользоваться, просачиваясь-водворяясь с вещичками в ее дом.

Понятно, что Агата не промолчала и высказала свое недовольство его односторонним решением и даже попыталась его вытолкать на лестничную площадку, но Каро поныл про то, что переделал сегодня кучу дел, помогая маме, потом черт-те как добирался до нее и устал ужасно, и не выгонит же она его на ночь глядя.

– Давай завтра уже поговорим, а то у тебя вода в ванной остынет, – уговаривающим примирительным тоном напомнил он.

И бог его знает почему – от усталости или не самого хорошего расположения духа, – Агата дала-таки очередную слабину, и пирожными с чаем они лакомились вдвоем с несанкционированным «заселенцем», без Полины Андреевны, для которой предназначалось угощенье.

А утром выяснилось, что Олег заказал какие-то там детали для своего ноутбука и оформил их доставку на адрес Аглаи и теперь придется ждать, когда их доставят. Она возмутилась, но снова не выгнала. Ну а как? Да и с чего бы ей так уж зверствовать и негодовать?

И вся такая раздраженная Агаша пошла в магазин за продуктами и новой порцией чего-нибудь вкусненького в той же любимой кофейне с решительным настроем сегодня уж непременно пить чай с Полиной Андреевной, так, как ей мечталось вчера.

Нет, понятно, что вредно мучное-сладкое и все такое и надо бы думать о здоровье и фигуре, пока они еще есть, та фигура и то здоровье. Но как говорит одна ее знакомая: «Надо же чем-то сердечную мышцу порадовать и поддержать». И ладно бы Агата, она со своей сердечной мышцей как-нибудь справится, а вот Полина Андреевна… Ее здоровье надо оберегать как зеницу ока – возраст и болезни. Но любимая соседка, как ребенок, любила сладкое, а от пироженок из их кафешки приходила в чистый восторг. Вот Агата покупала-угощала-баловала, хоть и переживала.

– Сколько у меня уже той жизни осталось, – отмахивалась от переживаний Агаты о ее здоровье Полина Андреевна. – И превращать последние годы в тяжелую аскезу, отказывая себе в еще доступных небольших радостях? Да бог с тобой, детка, за свою жизнь я уж наголодалась с лихвой. К тому же…

Она неспешно отламывала десертной ложечкой кусочек пирожного, рассматривала с явным эстетическим удовольствием и заканчивала фразу:

– …самое неприятное в любой диете то, что есть всегда хочется больше, чем худеть.

И отправляла пирожное в рот.

– А есть вкусняшную вкусняшность, – проследив, как, прикрыв глаза от наслаждения, смакует этот кусочек любимая соседка, поддерживала ее Агата, – хочется еще больше.

– Верняк! – открыв глаза и сделав серьезное лицо, рубила Полина Андреевна молодежным словцом.

А Агата, наблюдая за этим действом, умиляясь до слезы, так любила и ценила эту необыкновенную женщину.

Нет, ну и как ее не побаловать? Как сказал один замечательный мальчик: «Старики – это усталые дети». И она будет баловать эту уставшую девочку всем, чем только сможет.

Вернувшись после магазина и кафе домой, Агата обнаружила два удивительных факта: во-первых, Олега Каро в своей квартире, про которого, честно признаться, забыла напрочь, занятая своими мыслями. А во-вторых, за время ее отсутствия этот самый Каро навел чистоту в квартире и всем своим видом демонстрировал ненавязчивость, стараясь быть незаметным, сидел в кухне за столом, за ноутбуком и работал. Или изображал, что работает.

И снова кто-то Агату попутал, и подумалось ей: а может, и ладно? Может, и пусть остается, действительно, что одной-то сидеть, вдвоем всяко веселее. Ведь руководствовалась она чем-то, когда соглашалась встречаться с ним, принимая его ухаживания в прошлом году? Вроде парень неплохой, неглупый, с чувством юмора в ладах, ответственный… и что-то еще она тогда себе говорила про него хорошее, какие-то достоинства отмечала.

И вечером, попивая-таки чаек с изумительной выпечкой у любимой соседки, в той самой долгожданной тихой-мирной, можно сказать, семейной обстановке, посмеиваясь, Агата рассказывала Полине Андреевне, привычно изображая в лицах, о явлении кавалера с чемоданом, ну и о своих выводах-аргументах о совместном проживании с ним в условиях карантина.

– Если девушка хочет себя в чем-то убедить, поверь мне: убедит наверняка, – выслушав ее, усмехнулась Полина Андреевна.

Надо сказать, что ей Олег не понравился с первой же встречи, когда Агата их познакомила еще в прошлом году, и Полина Андреевна никогда не скрывала своего отношения к молодому человеку, всегда выдерживая вежливый, холодный интеллигентный тон в общении с ним. Агата как-то поинтересовалась почему он ей так не нравится. Полина Андреевна задумалась и, чуть улыбнувшись извиняющейся улыбкой, ответила:

– У меня испорченный вкус, я не люблю приспособленцев.

У Агаты, по всей видимости, тоже был испорченный вкус, и она, как и Полина Андреевна, не любила приспособленцев, но ничего в поведении Олега, указывавшего бы на его расчетливость и то самое приспособленчество, не замечала, может, потому что мало знала его как человека, а может, потому что и не присматривалась внимательно. Кстати, не мешало бы спросить себя: а почему, собственно, она не присматривалась к нему, а?

Ну а после его откровенного наезда в декабре, когда Агата приняла решение с ним расстаться, необходимость лучше узнавать господина Каро как личность отпала сама собой. Ведь Агата не собиралась с ним всерьез сходиться вновь, а тут вон как повернулось…

Ну ладно, решила она, посмотрим, что получится из этого совместного плотного, карантинного проживания. Если не понравится, она может в любой момент выставить его за дверь.

И это самое совместное житие началось.

И сразу же во весь рост встала проблема финансов. Никаких особых сбережений Агата не накопила ни на пресловутый «черный день», ни на крутые сапоги или сумочку, а все отпускные благополучно уже потратила. Имелось немного, так, кое-что по мелочи, отложенное на всякие хозяйственные дела. Ну и зарплату ей выплатили, и премию в размере зарплаты за героический труд до последнего звонка китайских товарищей. Но сколько придется жить без работы и на какое время потребуется растягивать эти деньги, было совершенно непонятно.

А когда они с Олегом, сидя на кухне за столом, подбивали совместный бюджет, на чем настояла Агата, выяснилось, что и у «поселенца» в наличии имеются весьма ограниченные средства в размере полутора зарплат.

Да-а-а уж. Ладно, будем экономить.

Агата прекрасно отдавала себе отчет, что экономь не экономь, хоть на жестко урезанный рацион питания перейди – не поможет. Ну месяц-два можно нормально протянуть, а что дальше? Совершенно же очевидно, что ни через два месяца, ни через три, ни даже через полгода продажи, которые были у их фирмы до пандемии, не восстановятся в полном объеме, да даже в половине объема вряд ли. И все эти полгода надо как-то и на что-то жить.

Как? На что?

Нет, понятно, она не сирота казанская, у нее есть семья, но… Но, например, ее зять Юрий – военно-морской офицер. Ясно, что его, как и всю нашу российскую армию и флот, на «удаленку» вряд ли кто отправит, и он как служил, так и продолжит служить далее, и вопроса заработка перед ним не стоит. Но у Юры, на минуточку, любимая жена, которая не работает, и двое малолетних детей.

Мама, Анна Григорьевна, – пенсионерка, получающая не минимальную, но и не большую пенсию. Да, она перебралась в Севастополь к Аглае, чтобы помогать дочери с ребенком, когда та родила старшего сына, а теперь уже и с двумя детьми. И снимает квартиру недалеко от дома, в котором живет семья Глаши, и, чтобы иметь возможность заплатить за это жилье, сдает свою квартиру в Москве. То есть с деньгами у мамы все обстоит более чем скромно. А других родственников у них нет – ни богатых, ни, слава тебе, господи, бедных.

Да и обдумывать и обсуждать, что кто-то там ей поможет, нет никакого смысла, Агата просто не станет обращаться к родным за помощью, это даже не обсуждается. Да и с чего бы? Молодая, здоровая девица, голова на плечах есть, руки-ноги на месте, образование вполне себе серьезное имеется, опыт работы тоже наличествует, неужели она не придумает что-нибудь и не найдет, как заработать?

Да ладно! Придумает, конечно, обязательно.

Не откладывая в долгий ящик решение столь насущного вопроса, прекрасно осознавая, что неизвестно, на сколько вообще может затянуться поиск заработка, на следующий же день после расслабляющего чаепития с Полиной Андреевной и обсуждения с мудрой соседкой пандемии, карантина и их последствий, Агата начала обдумывать и искать варианты.

Первым делом вспомнила о своем «левом» клиенте, предпочитавшем за переводы расплачиваться наличностью. Созвонилась, переговорила. Нет, в данный момент ему не требуются ее услуги, но он обязательно поспрашивает знакомых, из числа тех, кому они могут понадобиться.

Ладно, двигаемся дальше.

За несколько дней Агата обзвонила всех друзей и знакомых, расспрашивая о возможной работе, выложила объявление в Инстаграме и Фейсбуке, и даже на Тик-токе зарегистрировалась ради такого дела. Не забыла обратиться с вопросом и к Полине Андреевне. Одним словом: «зарядила» все направления и варианты, какие только могла придумать.

Оставалось ждать результатов и периодически напоминать о себе всем, к кому обратилась, повторными звонками. А чтобы не накручивать себя излишне и не дергаться в ожидании возможных предложений, Агата переключалась на рисование, надолго засев за небольшим столиком у окна, за которым занималась своим творчеством.

Как-то, будучи в командировке в одной из провинций Китая, Агата увидела уличного художника. Наверное, не совсем верное определение «уличный»: он не рисовал для кого-то или за вознаграждение, не писал пейзажи с натуры, он просто сидел на одной из улиц, по которой она проходила, изучая город, и, погрузившись в некое особое состояние внутреннего созерцания и отрешенности от внешнего мира, рисовал небольшие картинки на тонкой бамбуковой бумаге черной и цветной тушью.

Завороженная плавностью и четкостью движения его рук и пальцев и поразительным рисунком, словно раскрывающимся, проявляющимся на листе под порханием его кисти, Агата застыла, потеряв всякое ощущение реальности. Течение времени словно перестало для нее существовать, она стояла и смотрела, как художник словно бы плетет кистью в воздухе замысловатый, видимый только ему одному узор, а на бумаге волшебным образом вырастают горные пики, а на них деревья, на ветках которых лопаются почки и расцветают цветы…

– Хотите, я научу вас этой технике изображения? – спросил вдруг Агату художник.

Настолько неожиданно спросил, не прерывая своего процесса, что та не сразу и поняла, что он обращается именно к ней, а когда сообразила, то поразилась необычайно:

– Разве такому можно научиться?

– Можно, я же научился, – улыбнулся мужчина.

– Но… это поразительное мастерство… как волшебство, – растерялась Агата.

– Изображение творится не здесь, – указал мастер на завершенный рисунок, – а здесь, – прикоснулся он двумя пальцами к своему лбу. Улыбнулся и повторил свой вопрос: – Хотите научиться?

– Да-да, очень! Ну конечно! – уверила его с большим энтузиазмом Агата, по обыкновению легко рассмеявшись.

Понятно, что невозможно экспресс-методом обучиться столь тонкому великолепному искусству, но основу, то, с чего начинается подобный рисунок, то самое «здесь» в голове, суть этого видения-состояния как-то необыкновенно легко Агата сумела уловить, почувствовать и войти в состояние удивительного внутреннего созерцания.

– То, что вы ощутили состояние видения, концентрации и одновременно расслабленности и вошли в поток, самое главное. Мало кому удается с первого раза понять, почувствовать и перейти в это состояние. Значит, у вас все получится, – объяснил ей мастер, не прекращая мудро улыбаться. – А остальное: навык, умение, мастерство – придут с тренировкой.

И показал Агате основные, базовые принципы и приемы удивительной техники этого рисунка.

Когда у Агаши выпадало свободное время и приходило определенное настроение, она рисовала, порой погружаясь прямо-таки в отрешенное, медитативно-созерцательное состояние. А потом показывала мастеру свои работы – благо он оказался продвинутым пользователем интернета и, поддерживая с «ученицей» постоянную связь, подсказывал, направлял, учил и часто хвалил.

И постепенно у Агаты начало получаться все лучше и лучше, и она перестала уж слишком придирчиво и критично оценивать свои работы, стала вставлять их в рамочки и развешивать по стенам. Увидев однажды ее рисунки, сестра пришла в полный восторг, расхвалила Агату на все лады и отчитала за то, что та скрывала свой талант, и тут же забрала все оставшиеся, еще не развешанные по стенам рисунки.

Воодушевившись оценкой сестры, а потом и мамы, Агата показала свои работы друзьям и знакомым, и ее рисунки начали расходиться, что называется, по рукам. То подружка попросила, то кому-то презентовала, вон Полина Андреевна целую экспозицию у себя дома сделала.

Но не в этом дело, главное, что обрела Аглая в этом творчестве не столько результат, сколько само состояние измененного сознания, некой странной медитации, в которое она входила во время работы над картинками и которое помогало ей отрешиться от всего сущего и почувствовать эту измененность как прикосновение к источнику внутренней силы, к чему-то необъяснимому, высокому, очищающему.

И поразительно, но первым нежданным подспорьем в той непростой ситуации, в которой оказалась Агата вместе со всей страной, стали именно эти ее рисунки. Как-то вечером нежданно-негаданно позвонил Хазарин.

– Привет, Соболевская, – не искря оптимизмом, поздоровался начальник несколько ворчливо.

Интересно, он уже бывший ее руководитель или все еще действующий? Ладно, разберемся после… после всего.

– Как дела? – спросил начальник с неясным в данный момент статусом.

– Да как у всех, Александр Романович, – отрапортовала Агата со смешком, – хреново.

– Вот именно, что как у всех, это ты правильно заметила, Соболевская.

Олег, резавшийся в какую-то компьютерную игрушку в этот момент, встрепенулся, необычайно оживившись, услышав произнесенное Агатой имя начальника.

– Ничего, – рассмеялась Агата на стенания руководства, – не война же, прорвемся.

– Не война, – вздохнул тот тяжко, – но тоже хорошего мало. – И, взбодрившись, переключился на другой тон и тему: – Я чего тебе звоню, помнишь, ты презентовала мне на юбилей свои рисунки?

– Помню, – отозвалась Агата, удивившись, с чего бы это он вспомнил про ее презент.

Ну да, был такой момент пару лет назад – Елена Прекрасная почему-то обратилась именно к Агате, попросив подобрать-найти что-нибудь оригинальное в подарок Хазарину на его грядущий юбилей. Честно говоря, Агата потолкалась по разным магазинам, где ей ничего не приглянулось, привезла кое-какие подарки из Китая, но чувствовала, что все это не то. И, скорее от отчаяния, она подобрала из своих рисунков что-то вроде одной серии, сходила в багетную мастерскую, где их оформили в рамочки, и принесла Прекрасной.

И, как ни странно, подарок Хазарину очень даже понравился и пришелся по душе, рабочие сделали специальные крепления на одной из стен его кабинета, и Александр Романович развесил на ней картины Агаты. Ничего так получилось, атмосферненько, особенно если учитывать тот простой факт, что они работают непосредственно с Китаем.

Ладно, и что с теми рисунками теперь не так? Чего он звонит-то?

Оказалось, что все так с ее рисунками и даже более чем так. Кто бы мог подумать, но, отбывая на карантин, Хазарин прихватил с собой со стены кабинета рисунки Агаты и развесил у себя дома, где их увидел какой-то его деловой партнер, также специализирующийся по бизнесу с Китаем, поинтересовался, кто художник, и, узнав, что сотрудница фирмы, загорелся непременно заиметь себе такие же.

– Дал я ему твой телефон, – закончил свое повествование начальник, – но предупредил, что цены на твои работы не знаю, сами там разбирайтесь. Только вот что, Соболевская, товарищ он из обеспеченных, так что ты не межуйся там, руби ценником смело. – И попрощался: – Все, пока.

Агата откровенно обалдела от столь странного поворота. Посмеялась, как водится, поделившись своим недоумением с Олегом. Но тот только пожал плечами и вернулся к игре, заметив мимоходом, что не сильно-то верит, что на ее «картинках», как он называл художества Агаши, можно что-то заработать. А Агата посмотрела на него задумчиво, застигнутая неожиданно пришедшей ей в голову мыслью: «А собственно, что он делает у меня в доме?»

От развития мысли, посетившей Агату, пусть пока лишь мимоходом, пунктирно, но уже не первый раз, ее отвлек звонок человека, о котором только что говорил Хазарин. О картинах, цене на них и сроках написания они быстро сговорились, и Агата, воодушевившись и словив кураж от предвкушения интересного творчества, сразу же приступила к рисованию.

А на следующий день ей поступило очень неожиданное и сильно подивившее предложение, напомнившее одну из китайских мудростей про раскинутую в реке сеть, в которую обязательно попадется хоть одна рыбка, и, даже если она будет совсем не той, на которую ты поставил сеть, надеясь поймать, она все равно будет рыбой и ее можно съесть.

Позвонила незнакомая женщина, которой рекомендовала Агату одна из ее коллег по фирме Хазарина, с предложением – внимание! – преподавать ее сыну пяти лет китайский язык. То есть не сам прямо язык, а учить малыша рисовать иероглифы.

Если честно, Аглая была обескуражена неожиданным предложением, вот о чем, о чем, а о приложении своих знаний подобным образом она и подумать не могла. Ну, во-первых, она ни разу не преподаватель, то есть совсем, а во-вторых, свое знание китайского языка никогда не считала чем-то… ну не выдающимся, нет, а… Как бы объяснить? Чем-то особенным, что ли, тем, чем можно заниматься.

Ну да, Агата работала на фирме потому, что эта фирма специализировалась на биотехнологиях, и потому, что она знала язык. Именно поэтому и пошла устраиваться на эту фирму, что знала язык. В том смысле, что если вы умеете хорошо мести улицы, то скорее всего постараетесь устроиться работать дворником.

Нет, это надо объяснить.

Агата никогда специально не учила китайский язык и даже не ставила себе такой цели – выучить его, чтобы куда-то там применить в будущем.

Когда Агате с сестрой было лет по пять, папа сказал маме:

– Аннушка, тебе надо срочно учить китайский язык.

И объяснил столь сильное заявление:

– Я договорился, на следующий год ты сможешь поехать в Китай работать по программе обмена опытом. Это прекрасная возможность, во-первых, заработать, а во-вторых, это отличный пункт в твоем послужном списке и поможет при защите кандидатской, если мы соберемся ее писать.

– Ладно, – ответила мама, которая всегда и во всем слушала мужа, абсолютно доверяя его мнению.

Влас Антонович же через Министерство образования нашел преподавателя для жены, старого улыбчивого китайца Ваньхуа, которого девчонки, а следом за ними и мама с папой сразу же начали звать дядя Ван. И только гораздо позже Агата узнала, что Ваньхуа в переводе с китайского значит «просвещенный».

Мама начала усиленно и усердно заниматься, а Агатке так понравились загадочные закорючечки, которые выводил на бумаге дядя Ван, что она немедленно потребовала, чтобы ей тоже разрешили рисовать вместе с мамой. Никто, собственно, и не запрещал, и уже на втором уроке Агаша сидела рядом со столом, за которым занималась мама с дядей Ваном, на маленьком стульчике за своим маленьким столиком и, высунув язык от усердия, выводила иероглифы.

А вот Аглаю нисколько не увлекло и не заинтересовало это занятие. Она предпочитала увлеченно играть в больницу, пока сестра была занята своей игрой в рисовалку.

Детский разум гибок, быстр и поразительно приспособлен к усвоению информации, и уже через короткое время маленькая Агата делала гораздо большие успехи в изучении языка, чем мама. Но и Анна Григорьевна старалась, и, надо сказать, у нее очень неплохо получалось.

Неизбежно наступил момент, ради которого вся эта история с изучением языка и затевалась: Анне Григорьевне пора было ехать в Китай. И как-то так мама с папой посовещались-рассудили, что мама взяла с собой в эту долгую поездку Агату, оставив Аглаю с отцом и со своей мамой Кирой Львовной.

Аглая с Анной Григорьевной приехали в одну из китайских провинций, в которой говорили, как бы это сказать… не совсем на том языке, который учили Агата с мамой. Вернее, на том, но все-таки на каком-то другом. Который оказался особенным диалектом этой провинции.

Агаша быстренько освоила новые словечки и произношение, сдружившись с местными детками, да и мама совладала, хоть и не так легко и быстро, как дочь. Конечно, Агата очень скучала по дому, по Аглае и папе, но ей здесь было интересно и смешно, потому что все вокруг было совсем не такое, как дома, и столько всего разного и нового.

Они с мамой несколько раз за тот год ездили домой в короткий отпуск, и папа с Глашей приезжали к ним раза три. Через полгода маму перевели совсем в другую провинцию, на север. И оказалось, что там люди тоже говорят совсем по-другому. Но Агата и здесь быстро приноровилась к новому говору.

Вот так и получилось, что ее знание языка – это как бы побочный результат папиной задумки для мамы, и Агата вроде язык и не учила специально, и учила всю жизнь, потому что, вернувшись в Москву, она продолжила заниматься с дядей Ваном, но уже сама, без мамы, поскольку маме это было уже не нужно, а Агате все еще интересно. После дяди Вана была тетя Юйхуа, которая учила Агату по ее просьбе еще одному диалекту. И все это было естественно для девочки Агаши, как игра в кубики или в куклы, не подразумевавшая никакого серьеза с продолжением.

Она никогда не фанатела на всем китайском, как частенько случается с людьми, погружающимися в изучение этого языка. Не чувствовала особого интереса и тяги к китайской культуре, фольклору, философии и истории, не заполняла квартиру китайской атрибутикой и символами.

Хотя естественно, что, постигая премудрости языка, Агате невольно приходилось изучать традиции и историю и ту же философию, хотя бы потому, что по своей специфике история и язык этой страны тесно переплетены. Но опять-таки они не были особым и специальным предметом ее изучения.

Так получилось по жизни, что Агате приходилось довольно часто сталкиваться с этим языком: она читала китайскую литературу, общалась с интересными людьми из Поднебесной, в которой у нее осталось много хороших знакомых и даже друзей, – и все просто так, не ради заработка или дела всей жизни, нет. Просто одна из ее особенностей, и все. Ну, как если научился ездить на велосипеде в детстве, так сохранишь этот навык на всю жизнь, но это же не значит, что езду на нем ты сделаешь делом всей своей жизни. Вот примерно так она и относилась к своему знанию языка и немного Китая.

А тут предлагают преподавать как знатному специалисту по языку!

Да еще и детям!

А Агата взяла и согласилась, честно признавшись, что не имеет преподавательского образования. Ничего, уверила ее женщина, главное, вы можете рисовать иероглифы и объяснять их смысл.

Таким вот образом у Агаты появился приработок. Пусть небольшой, но все же подспорье. Да и не такой уж и небольшой, за рисунки, например, ей обещали очень приличную сумму. Как говорится: курочка по зернышку клюет, а потом засирает весь двор. Так, глядишь, понемногу Агаша и протянет те невнятные полгода, что грядут.

Вскоре у нее образовался еще один ученик, сын подруги той первой клиентки, дружок ее пятилетнего ученика. Оказалось, что его маме настолько понравились их занятия, что она разрекламировала Агашу своей подруге.

И, что удивительно, Агата никогда бы не могла подумать, но ей необычайно понравилось заниматься с мальчишками, прямо удовольствие получала от общения с этими сообразительными, умненькими малышами, вспоминая саму себя в их возрасте.

Привыкшая всякое дело, за которое бралась, продумывать и осваивать со всех сторон и делать основательно, а не «на дурака», Агата ночами изучала в интернете сайты и слушала лекции специалистов о том, как лучше и в какой форме преподносить маленьким деткам информацию. И даже советовалась с китайскими друзьями, как доступней и понятней объяснять детям начертание и значение иероглифов. Готовилась к каждому уроку, составляла план занятий.

Такой вот у нее неожиданный стартап получился.

И вроде как у Агаты в условиях карантинного заточения жизнь как-то упорядочивалась, налаживалась и была наполнена делами и творчеством с утра до поздней ночи. И, казалось бы, все отлично – она учится, осваивает, постигает понравившееся ей новое дело, прокачивает себя, занимается творчеством, вообще получает от своих занятий удовольствие, по ходу еще и подрабатывая. Красота ведь какая!

Да только что-то мешало ей спокойно, целиком и полностью погрузиться в занятия. Первое время из-за плотного, напряженного графика, так внезапно вдруг образовавшегося, и из-за кучи информации, которую приходилось усваивать в ускоренном режиме, Агате просто некогда было проанализировать и понять, что же ее напрягает-то и шоркает по душе. Как острый камешек, попавший в обувь, колет, режет, натирает подошву, а ты весь в делах, в суете, и некогда даже разуться и выкинуть его, и ты бегаешь весь день с ним, раздражаешься, трясешь ногой и никак не вытряхнешь, пока не разозлишься вконец, не стащишь ботинок и энергично не потрясешь, удаляя поганца.

В один из выпавших выходных, когда у Агаты не проходили уроки с малышами, она закончила все рисунки, отправила их заказчику. Тот, переведя денежку ей на карту, отзвонился, сообщив, что курьер все благополучно доставил, поблагодарил и похвалил ее талант. И в этот момент и случилось с Агатой Власовной озарение.

Не, не так – Озарение. Вот так.

Как человек, добротно и качественно завершивший большое дело, испытывающий законную гордость за свою работу, наконец заслуженно расслабившийся, Агата откинулась на спинку кресла, оттолкнулась ногой, крутнулась у компьютерного стола, за которым сидела, обвела комнату довольным взором, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение… и наткнулась взглядом на лежащего на диване Олега, смотревшего в ноутбуке какой-то фильмец.

Надо сказать, что с фильмецом это он очень неудачно разлегся, попавшись Агате на глаза. Очень неудачно. Не свезло чуваку, м-да.

«Ах во-о-о-т из-за кого я дискомфорт-то испытываю!» – идентифицировала наконец Агата объект, что незаметно натер ей душевную мозоль.

Надо сказать, что Каро, зацепившись-таки у Агаты в квартире, как-то быстренько освоился в обстановке и непозволительно расслабился, посчитав, видимо, что обосновался тут всерьез, «украсив» своим не самым спортивным телом любимый диван Агаты. Хоть какую-нибудь работу онлайн он даже не пытался искать, объясняя свое нежелание тем, что менеджеры сейчас вообще никому не нужны, а ничего другого он делать не умеет.

– Иди в курьеры, – предлагала ему Агата, – там специальные навыки не требуются, а какой-никакой, но приработок. Вон, в нашей любимой кафешке курьеры нужны, у них все покупатели постоянные, они даже не сократили производства, все, что пекут, расходится за день. Только доставка не успевает.

– То есть я на велосипедик и булочки развозить? – возмущался Каро.

– А почему нет? – пожимала вопросительно плечами Агата. – Весь день на воздухе, к тому же, считай, спорт: ходить пешком или ездить на велосипеде. А не нравится, ищи что-нибудь другое, если тебе это не подходит. Смотри объявления, предлагай свои услуги.

– Я ищу, – с видом облыжно обвиненной невинности поджимал губы Каро.

– Что-то я ни разу не видела и не слышала, чтобы ты разговаривал с кем-нибудь о работе, – засомневалась Агата.

– Я это делаю в кухне за столом, когда ты даешь уроки, – плеснул оскорбленной гордостью Каро.

«Да? Ну, может, и так», – подумалось тогда Агате.

Но однажды во время урока у нее запершило горло, и Агата вышла в кухню попить воды, застукав менеджера Каро, увлеченно рубящегося в компьютерную игрушку, надев наушники. Вечером высказала ему по этому поводу свое негодование. Он попытался было напористо-капризно возражать и обвинять ее в том, что она за ним следит и контролирует.

– Чемодан, вокзал, мама, – предложила Агата альтернативу, указав ленинским жестом на входную дверь.

К маме Каро не хотел. Обозначил нанесенную ему обиду, резко выйдя из комнаты, а после весь вечер, демонстративно просматривая предложения о работе на специальном сайте, делал звонки, громким голосом, чтобы Агата непременно услышала, уточняя условия. В перерывах же между переговорами усиленно хмурился, громко сопел, чтобы она поняла и прониклась, как его несправедливо обидела и насколько он ею недоволен. Но ночью пришел замиряться.

Охо-хонюшки…

Дальше той его демонстрации дело не пошло, и Олег все так же продолжал рубиться в стрелялки-ходилки, правда, предусмотрительно прячась от Агаты то в спальне, то на кухне, изредка делая вид, что ищет, ищет работу-то, вот завтра обязательно найдет. Мысленно Агата махнула рукой, поняв, что Олег из разряда тех работников, которых если не заставишь, то он и не захочет, – не до него ей было, у нее-то как раз занятости выше головы. Удивительно, как при таком подходе ему удалось проползти из младших менеджеров в среднее звено.

Они ходили вместе в магазин за продуктами в разрешенном радиусе пятисот метров от дома, что стало для Агаты еще одним, тогда до конца не осознанным поводом для постоянного раздражения. Олегу не нравилось, что она покупает дорогие, натуральные продукты и тратит слишком много денег на «провиант», как он называл еду в целом, в том числе и ту, которую Агата заказывала по телефону с курьерской доставкой.

– Неизвестно еще, что там будет через месяц, может, нам вообще голодать придется, – ворчал он, отчитывая и наставляя Агату.

Такая экономность была тем удивительней, что расплачивалась за продукты и доставку в основном Агата со своей карты. Каро же свои денежки придерживал под различными предлогами, в основном сводившимися к «забыванию дома» банковской карты. Но дорогой «провиант», что покупала и заказывала Агата, потреблял с большим удовольствием и прекрасным аппетитом.

Как сказала Полина Андреевна, выслушав очередную смешливо-иронично изложенную историю Агаты про ворчание ее бойфренда и ожидание им неизбежного скорого голода:

– Извини, дорогая, – посмеялась она над ярким образом бурчащего Олега, который изобразила Агата, – но с голодухи такую морду, как у этого Каро, точно не получишь. Откормился на твоем дорогом «провианте», уж скоро в собственные штаны влезать перестанет.

Ну вот не любила Олега Полина Андреевна, не любила. А Агата…

Он не опускал сидушку на унитазе, не вытирал после себя воду, которую наплюхивал целые лужи на пол в ванной, когда мылся, грязные носки сворачивал один в другой и складывал рядочком под кроватью такими пованивающими бомбочками. Когда Агата, убирая, обнаружила этот «рядок» под кроватью, впечатлилась до легкого ступора, откровенно не поняв этой «инсталляции».

Он шумно чесался и так же громко сопел, торопливо ел, засыпая стол вокруг себя крошками, которые так и оставлял неубранными, и любил поразглагольствовать за вечерним чаем, который шумно сёрбал из чашки, о злой недальновидности и тупости власти, засадившей всю страну практически в тюрьму, при том что всем, а ему-то уж точно, понятно и ясно, как надо действовать, чтобы остановить эту пандемию…

Никогда не делившая быт и не жившая совместно с мужчиной, Агата дурела от того, что Олега Каро стало как-то слишком много в ее жизни со всеми его житейскими привычками и особенностями характера. Быть запертой в ограниченном пространстве, по сути, с малоизвестным тебе человеком, становившимся все более и более неприятным, двадцать четыре на семь в неделю, к тому же с которым секс далеко не блещет, – это жесть! Такая жесткая, конкретная жесть!

Но, постоянно занятая мыслями о верном построении занятий с мальчиками, составлением планов уроков, ночным изучением информации и работой с рисунками, Агата, возвращаясь к своим делам, забывала о раздражении, вспыхивавшем в моменты, когда сталкивалась с чем-то цепляющим ее в поведении Олега.

Он раздражал ее все больше и больше, и, не осознавая того, в те малые минуты свободного времени, что ей выпадали, Агата старалась откровенно сбегать к Полине Андреевне.

Кстати, про любимую соседку. Тут надо бы объяснить отдельно.

Она ведь не просто так стала любимой, впрочем, как и соседкой. Полина Андреевна была лучшей подругой Киры Львовны, бабушки Агаты, с которой они дружили с раннего детства, пережив и пройдя вместе и горести, и радости, в том числе и войну.

Много лет назад, еще при советской власти, у Полины Андреевны умер муж, и в это же время бабушка Агаты и Аглаи заболела какой-то совершенно непонятной болезнью, которую врачи никак не могли определить: ставили разные диагнозы, порой противоречащие друг другу, и, так и не придя к единому мнению, практически беспомощную Киру Львовну выписали домой, долеживать и… В общем, выписали.

Григорий Прохорович, дедушка Агаты и Аглаи, делал все возможное, чтобы помочь любимой жене: искал специалистов, возил ее по разным врачам-светилам в другие города, но ничего не помогало, и она все слабела. А деду надо было зарабатывать, и хорошо зарабатывать на эти самые поездки, специалистов, на лекарства и лечение, да просто на жизнь и на малолетнюю дочь Анечку. Вот тогда Полина Андреевна приняла решение, что обязана быть рядом с подругой и помогать всем, чем только сможет. И, произведя несколько сложных жилищных обменов, получила квартиру в доме и даже в том же подъезде, в котором жила ее любимая Кирочка с семьей, и переехала туда со своими двумя детьми.

Нам их не понять. Где-то по пути к полному благополучию и изобилию мы растеряли мощную нравственную силу и глубочайшую душевность, свойственные этим людям, которые смогли выиграть всем миром, всем скопом страшную войну и поднять страну из руин. Вот сейчас, в наше время, какая-нибудь современная закадычная подруга решилась бы на такой шаг? Несколько раз поменять жилье, да еще и с потерей в площади, и одной, без мужа, без поддержки родных, с двумя детьми перебраться поближе к подруге, чтобы помогать той в беде?

Они были другие, совсем другие. В них душевной щедрости и чистоты было на порядки больше, чем каких-то привязок к пустой материальности. Или в нас это тоже есть? Только глубоко спрятано под слоями отходов стремительного прогресса? Главное, чтобы не случилось нам понять нечто очень важное про себя в какой-нибудь прилетевший апокалипсис, который, к слову, пока еще никто не отменял. Надо как-то пораньше в себе и своей духовной наполненности разобраться, что ли.

Впрочем, не об этом. Это ее так, занесло. Не об этом вздыхала Агата, вспоминавшая бабушку, каждый раз поражаясь до глубины души их поколению.

Деду Грише и Полине Андреевне бабушку Киру удалось совместными усилиями и стараниями поднять на ноги, всеми доступными средствами – и медициной, и травками, и даже тайной молитвой. Понятное дело, что Полина Андреевна была для семьи Соболевских очень близким, практически родным человеком, как и ее дети. А вот внуки разлетелись по всему миру: кто в Австралии осел, кто в Америке, перетащив к себе родителей. И Полина Андреевна осталась в России одна.

Такая вот история.

Агата все чаще и сбегала к любимой соседке: почаевничать, поболтать, обсудить новости и обстановку в стране и мире, прямо скажем, далеко не оптимистичную. И рассказывала Полине Андреевне, пародируя и изображая Олега, как тот, шумно потягивая чаек из большой кружки, запивая какой-нибудь десерт, рассуждает о глупости властей и о том, что надо делать, по его «авторитетному» мнению. Ухохатываясь до слез от курьезности момента, повествовала, как тот ночью втихаря жует бутерброды с бужениной, как пресловутый Васисуалий Лоханкин, пожирающий борщ с мясом из кастрюли бывшей жены.

Полина Андреевна, заражаясь искрометной иронией Агаты, смеялась над ее анекдотичным повествованием, переданным с великолепным артистизмом.

– Агаточка, детка, каждый раз поражаюсь, как тебе удается настолько точно и живо, с потрясающим юмором показывать образы, ну очень похоже, – смахивая смешливые слезы, нахваливала она Агату и добавляла немного житейской мудрости: – Как правило, поучают других людей те, кто чувствует себя недостаточно развитым. – Но тут же спохватывалась и принималась извиняться, правда, без особого раскаяния в голосе: – Прости уж, детка, это мое менторство и стариковское философствование. Все старики уверены, что они лучше молодых разбираются в жизни и про все на свете знают. Я не должна критиковать Олега. Это твой выбор.

– Да какой там выбор, – отмахивалась в сердцах Агата, – считайте, сам заселился. – И вздыхала показательно тяжко. – Дала я слабину, погнать бы в шею, да сейчас совсем не до него и уж точно не до выяснения отношений. Но вы правы, Полина Андреевна, глубинного интеллектуального наполнения, увы, не наблюдается, да и с юмором у человека проблемы, не всегда догоняет мои шутки и обижается всякий раз.

– Ирония нравится умным людям, недалеких же она обижает, – вздыхая, делилась житейской мудростью Полина Андреевна.

– Да кто ж знал, что он недалекий, – печалилась Агата, вздыхая в ответ. – Я этого факта как-то раньше не замечала.

– Гашенька, ты человек потрясающего, невероятного обаяния и житейского оптимизма, которым невозможно сопротивляться, и, общаясь с тобой, любой человек заряжается твоей светлой энергией, этим твоим обаянием, неосознанно начиная улыбаться, посмеиваться. При всей целостности и силе твоей натуры и характера ты легкий, воздушный человечек, а Олег человек тяжелый, как кусок непропеченного хлеба, обремененный какими-то своими скрытыми комплексами, и плохо монтируется с тобой, хотя и очень старается. Ты просто не приглядывалась к нему повнимательней, не анализировала ваши отношения, да и общались вы совсем мало, не узнали толком друг друга, – улыбалась ей мудрой улыбкой Полина Андреевна.

– Эт точно, куда-то я не туда приглядывалась, – соглашалась Агата. – Хотя и там ухажер не блещет.

И, сообразив, что только что сморозила, принималась смеяться, лишь подтверждая только что данную соседкой оценку ее притягательной обаятельности, в очередной раз заражая своей веселостью и смехом Полину Андреевну. Так и посмеивались над сложившейся ситуацией, и всякий раз, уходя от Полины Андреевны, возвращаясь к «приятному» уже почти до отвращения обществу Олега Каро, Агата думала, что пора расставаться.

Вот прямо сейчас. Вот придет и скажет ему…

Но по возвращении домой «вот прямо сейчас» ее обязательно что-то отвлекало, находились срочные дела-заботы, и Каро все так же оставался в ее квартире и в ее жизни – и, как правило, на ее диване.

Ровно до вот этого самого момента, когда, крутясь в кресле в прекрасном расположении духа, Агата не увидела его все так же лежавшим на диване, увлеченным просмотром какого-то фильма.

– Олег, – без предисловий и обходных маневров рубанула Агата уведомлением, – я прошу тебя собраться и уйти.

– Куда? – не отвлекаясь от фильма, спросил тот, не поняв всей серьезности ее «посыла», решив, что речь идет о походе в магазин.

– Не куда, – уточнила Агата, – а откуда. – И объяснила более доходчиво: – Я хочу, чтобы ты собрал свои вещи и ушел из моей квартиры.

Вот на этот раз «посыл» он услышал и понял верно. Поставив фильм на паузу, перевернулся, спустив ноги на пол, сел на диване и, с тревогой посмотрев на Агату, замер в недоумении:

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Просто я хочу, чтобы ты ушел.

– Почему? – не мог осознать и поверить Олег в то, что она говорит это все на полном серьезе. – Что такого произошло, что ты вдруг меня выгоняешь? Объясни!

– Я не испытываю к тебе ни любви, ни уже хоть какой-то влюбленности, – начала перечислять причины Агата, загибая пальцы на руке, – я не хочу ни жить с тобой, ни иметь больше никаких отношений. Я очень устала от твоего плотного присутствия в моей жизни и в моем пространстве.

– Подожди, Агат, давай разберемся! – разволновался Каро не на шутку.

– Нет, – остановила она его жестом – ни разбираться, ни говорить и ничего обсуждать мы не станем. Просто собери свои вещи и уходи.

– Но так нельзя, Агата! – возбухнул Каро, заводясь от такого «нежданчика».

– Почему нельзя? – рассмеялась она. – Очень даже можно. Сейчас мы закажем тебе QR-код и вызовем такси. Я даже за него заплачу.

– Да что такое?! Что опять-то?! – проорал он, взорвавшись. Подскочил с дивана, в сердцах швырнув на него ни в чем не повинный ноутбук, и принялся нервно расхаживать по комнате, вываливая на Агату накопившиеся претензии: – То ухаживай за ней, завоевывай ее внимание, изворачивайся наизнанку, чтобы понравиться, чтобы она снизошла до тебя, выбрала! А выбрала, так смотри осторожно, не спугни, лишнего не сболтни, солидней выглядеть будешь, старайся соответствовать, над шуточками ее вечными смейся! А сболтнул, спросил что-то не тем тоном, так все, расстались, пошел вон, Олег! И снова ухаживай-изворачивайся, добивайся!

И вдруг ринулся вперед, остановившись перед Агатой, сидевшей в кресле и с большим интересом слушавшей его откровения. Уперся ладонями в кресельные подлокотники, нависнув, склонился к ней, изливая наболевшее:

– Не такая ты и красавица и не мечта всех мужиков, чтобы ради тебя так изгаляться и стараться. А туда же, изображаешь из себя недоступную интеллигентность!

– Понятно, – кивнула Агата, которой стала смешна эта драма в исполнении неудачливого ухажера, и процитировала из шолоховского «Тихого Дона»: – «Баба неказистая, но вольного нрава».

– Вот! – прокричал Олег, заводясь пуще прежнего от ее смеха. Ткнул обличающе пальцем, почти коснувшись ее груди, и резко оттолкнулся от подлокотников, распрямляясь во весь рост: – Эти твои вечные цитатки, а ты, как дурак, делай умный вид, что знаешь автора, эти твои неизвестные словечки… – И, скривившись, помогая себе жестами и мимикой, изображая-повторяя, видимо, когда-то сказанное Агатой слово: – Полихромность! Я посмотрел в Википедии, это всего лишь многоцветие. Что, нельзя было просто сказать: цветной? Нет же, ты специально, чтобы унизить, дать почувствовать свое превосходство, мол, вот я такая вся эрудированная, начитанная, китайский знаю, а ты простой менеджеришко, офисный планктон, мне не чета…

Агата все посмеивалась, хоть и старалась, как могла, удержаться, но получалось плохо, и ее усмешки стали следующим пунктом изобличающего, искрометного выступления Олега Каро.

– И эти твои вечные смешки, шуточки, улыбочки! – Он снова резко придвинулся и наклонился, нависая над ней: – Нельзя же постоянно смеяться, это же ненормально, Агата.

– Нормально, наоборот, – подкинула она ему идею.

– Да, – согласился Каро на полном серьезе, отсутствие которого только что инкриминировал Агате.

– Ты тогда зачем в бойфренды-то набивался, Олежек? Столько денег извел на ухаживания, столько усилий, нервов, как выясняется, потратил? – усмехнувшись, полюбопытствовала Агата.

– А ты, можно подумать, не понимаешь? – Он опять распрямился, посмотрев на нее снисходительно-покровительственным взглядом.

– Ну вот такая я несообразительная, – пожала плечиками Агата, отлично понимая все его резоны и без объяснений.

– Живешь в тихом центре Москвы, в пятнадцати минутах езды от Красной площади, из твоих окон даже шпили Кремля видны, в семи минутах ходьбы от метро, одна в собственной двухкомнатной квартире в шикарном старом фонде, владеешь китайским языком и занимаешь довольно высокую позицию на фирме.

И вдруг, обуреваемый клокочущим в нем негодованием, Каро отшатнулся от Агаты, подавшись назад, выплескивая на нее обвиняющее презрение:

– Ты понятия не имеешь, что такое жить в Подмосковье, в задрипанном рабочем районе, в хрущевке-полуторке вдвоем с матерью, каждый день добираться на работу полтора часа и обратно столько же и не иметь никакой перспективы хоть как-то изменить эту жизнь! Выбраться из этого дерьма!

– Понятно, – вздохнула Агата, прекратив посмеиваться и вообще веселиться.

Хотела было по привычке процитировать Раневскую из «Весны», про любовь не к ней, а к ее жилплощади, но удержалась, вспомнив, как, оказывается, нервно товарищ реагирует на цитаты, произносимые ею, в чем только что признался с большой экспрессией.

– Видишь, как все замечательно складывается, Олег, – порадовалась за него Агата, – больше не придется приспосабливаться и терпеть меня, такую гадкую и надменную. Отпала необходимость сдерживать свой характер, желания и настроения, подстраиваясь под мои интересы и вкусы. И завоевывать, изображать что-то тоже больше не потребуется. – И повторила: – Собирайся.

– Опять ты! Все ты, ты, ты! Достала! – не мог остановиться, продолжая неистово обличать и обвинять ее, Каро, настолько его переполняла яростная досада, копившаяся долгое время и вырвавшаяся, наконец, наружу: – Всегда только ты! «Я, я, я», «мне, мне»! «Я хочу то, я хочу се»! Только одна ты есть на свете, только ты одна звезда, только вокруг тебя все вертеться должно! А обо мне ты подумала?! – постучал он пальцами себя в грудь, усиливая жестом заявление-требование: – О том, что я чувствую?! Как мне живется?! О моих чувствах и трудностях?!

– Так, стоп! – жестким, начальственным тоном вдруг оборвала его Агата, словно прикрикнув, и поднялась с кресла.

За все время, сколько Каро знал Агату, он никогда, ни разу не слышал от нее такого тона, она даже голос никогда не повышала и не наезжала ни на кого, даже на своих подчиненных. От неожиданности Олег внезапно заткнулся, словно поперхнулся очередным, не успевшим выскочить горячим обвинением, уставившись на Агату ошарашенным, растерянным взглядом. Он как-то выпустил из внимания и только в этот момент вспомнил-сообразил, что вообще-то она на порядок выше его по должности и, на минуточку, руководит небольшим отделом.

– Ты что-то перепутал, Олег, – четко чеканила слова Агата. – Я не выходила за тебя замуж и не усыновляла, чтобы заботиться, кормить-поить и выслушивать твои истерики. Я не приглашала тебя к себе в дом, ты пришел сам, явочным порядком, и, используя разные психологические уловки, изворачиваясь и приспосабливаясь, зацепился и остался жить. Ты чужой мне человек. Сейчас я пойду собирать твои вещи, а ты закажешь QR-код и вызовешь такси. Как и обещала, я его оплачу. Все.

– Подожди! – Каро вдруг сообразил, как откровенно накосячил, испортил все, что так долго и упорно выстраивал, осознал, что он сейчас наговорил, непозволительно глупо сорвавшись, и ринулся исправлять хоть что-нибудь, не веря, что все может в один момент стать настолько необратимым: – Прости! – Он ухватил ее за руку, изобразив отчаянное раскаяние: – Прости! Это все дурацкий карантин, мы оба устали, это ужасно – быть заключенными в ограниченном пространстве, без возможности нормально, свободно передвигаться, гулять! И еще этот мой затык с работой: я ищу, провожу кучу переговоров, и все без толку, это дико бесит и выматывает! Вот я и сорвался на тебя! Прости, – повторил он в третий раз. – Понятно, что у нас обоих накопилось раздражение: у тебя на меня, у меня на тебя! Но это все ерунда!

– Все, Олег, все. – Высвободив кисть из его руки, Агата обошла застывшего в растерянности Каро, прошла к выходу из комнаты и, остановившись в дверном проеме, повторила все тем же отстраненным, начальственным, холодным тоном: – Тебе пора, заказывай код и собирайся. Заодно и узнаешь, как там на воле.

Олег уехал ровно через полчаса. За все эти полчаса они не обменялись больше ни одним словом. Вообще.

Агата ходила по квартире, от отсутствия постороннего человека наконец вольготно, освобожденно вздохнувшая, не чувствуя ни сожаления, ни вины, ни жалости или сочувствия к Олегу, не обвиняя себя за глупость и недальновидность, просто наслаждаясь тишиной и испытывая невероятное облегчение.

У староверов, из которых были все предки отца Агаты, существует жесткий закон: не пускать не то что в дом, а даже в пределы своего поселения любых гостей, каким бы они ни были чином и родом. Чужаков примут за околицей, накормят, напоят, дадут все необходимое для дальнейшего пути, если те поиздержались в дороге, проводят и сожгут все, к чему те прикасались: посуду, из которой ели-пили, полотенца-рушники, даже сколоченные на скорую руку столы и лавки – все. И будут несколько дней поститься, молиться-очищаться. Считалось, что пришлый человек, гость, несет с собой своих бесов, свои хвори-болезни и свои проклятья, которые ни в коем случае нельзя пускать в поселение и в дома.

А еще старики-староверы говорили: пожалеешь путника болезного, пригреешь-накормишь, угол отведешь в доме своем и не заметишь, как его беды станут твоими, как ты, отодвинув дела свои и молитвы, уже решаешь его проблемы, врачуешь скорби и хвори его, а скоро и не заметишь, как он стал хозяином дома твоего и жизни твоей. И придут за ним другие – его семья и родня, и не станет у тебя дома твоего и семьи твоей.

Роднились староверы с иными родами по чести – через очищение, посты, специальные молитвы и ритуалы-перекодировки, отрекающие человека от его рода, чтобы чистым и новым вошел он в род новый по жене или по мужу.

Есть в этом что-то глубинное, некое мощное, давно утраченное знание, оберег жизни и семьи. Защита от человека не твоей души, не судьбы твоей, несущего свой жизненный код, не совпадающий с твоим.

Распахнув все окна настежь, Агата принялась за генеральную уборку. А когда закончила и рухнула на диван перед телевизором, вдохнула всей грудью воздух свободы…

Ребята! Что хочется сказать: ладно староверы с их жесткими и далеко не однозначными законами и верованиями, но притча про «купи козу – продай козу» актуальна во все времена и работает на все сто процентов. В ее ситуации: козла.

Хорошо-то как, господи! Какой там на фиг карантин, когда тут такая красота! Какого, пардоньте, хрена, спрашивается, она терпела аж… а сколько она терпела? Агата заинтересовалась вдруг и принялась подсчитывать в уме, и вышло, что аж три недели! Три! Ох-ре-неть!

«Ну, я и терпели-и-и-ивая девушка!» – посмеиваясь над собой, подивилась Агаша.

И как ее угораздило? Не в смысле пустить жить к себе Каро и зачем-то терпеть столько времени, испытывая неудобство, как физическое, бытовое, так и моральное, а в глобальном смысле – вообще сойтись с этим мужчиной изначально?

Вот мы их вообще как выбираем? Чем руководствуемся?

Чем лично она руководствовалась, когда решила ответить на настойчивые ухаживания этого молодого человека и демонстрацию его серьезных намерений?

Олег казался ей интересным. Сдержанный, даже несколько строгого нрава, всегда хорошо выглядевший: прекрасно сидящий костюм, кипенно-белая, идеально выглаженная рубашка, начищенная обувь, а не как подавляющее большинство менеджеров – в мято-жеваной одежде от постоянного сидения и большого пофигизма, да и сами какие-то несвежие, как залежалые, обветренные салатные листья. Довольно симпатичный, с этими своими сдержанными манерами, Олег не смеялся открыто, а всегда понимающе улыбался ее шуткам. И ухаживал он, надо честно признать, на самом деле терпеливо и по-настоящему настойчиво, но без нахрапа и пошло-откровенных намеков.

«И что, вот этого достаточно, чтобы вступить в длительные отношения с человеком?» – дивилась себе самой Агата. И сама же отвечала: да нет, конечно. Особенно если учитывать, что она все-таки девушка разборчивая и в связь абы с кем не вступает.

Но несправедливо было бы и уничижать прямо Олега. Понятно, что в Агате все-таки ворчит, бухтит тихонько обида и на себя за недальновидность, и, разумеется, на него за расчетливое использование. Но, знаете…

С кем и где обычно знакомятся люди ее поколения, скажем, от двадцати пяти или, как Агате сейчас, от двадцати восьми лет и до тридцати пяти? Первое – на работе. С кем-то из коллектива или клиентами, покупателями-продавцами, коллегами из других фирм, если мы берем офисных работников. И второе – в интернете. Есть еще и третий вариант – в ночном клубе, в кино, что на порядок реже, ну а экзотику типа «случайно где-то столкнулись» и бла-бла-бла всякое про «с первого взгляда» не рассматриваем.

Итак: на работе.

Подавляющее большинство мужчин офисного состава низшего, среднего и чуть выше среднего звена, с которыми приходилось сталкиваться и общаться Агате, были поразительно инфантильны и невежественны, даже при наличии высшего образования. С вечными смартфонами в руках, пустыми, поверхностными знаниями, полученными из соцсетей, из Ютьюба и Википедии, с нездоровой зависимостью от мнения других в тех же соцсетях. Худо-бедно они как-то пооканчивали институты, порассаживались в менеджерских должностях по офисам и на этом успокоились.

Живут с родителями или с одной мамой, работают через губу-колено на тупое «отвяжись» и «на корзину», плодя бесполезные бумажки. А с работы бегом домой, резаться в какую-нибудь компьютерную игрушку, зависая напрочь – и все-о-о-о. Им больше ничего не надо.

Агата насмотрелась на таких – во! Выше головы.

Кстати, у девушек ее поколения офисной же занятости дела с соцсетями обстоят еще того похуже, чем у парней. Там совсем беда.

Агату откровенно поражало, когда они с коллегами или подругами шли в кафе пообщаться. Стоит только официанту, принявшему у них заказ, отойти от столика, как все разом достают из сумочек смартфоны и утыкаются в них.

– Ау! Дамы, мы вроде бы хотели увидеться офлайн и поговорить? – призывала Агата.

– Да, да… – не отрываясь от экрана смартфона, обязательно кто-нибудь ответит рассеянно. – Сейчас…

И это не упоминая совсем тяжелые случаи в виде инсталеди всяких, инстасамочек, инстабоди с заскоками конкретными – нет, обычные, нормальные, умненькие девушки, а голова вниз, тык-тык-тык: скоропись большим пальцем, на боку которого давно мозолька образовалась от постоянной переписки, – и вся там, вся там, в сети – там же жизнь!

Конечно, есть множество интересных, целеустремленных молодых людей, умных, энергичных, глубоких, которые строят свою жизнь, спокойно принимая на себя ответственность, развиваются, прогрессируют. Есть, кто бы спорил, но их меньшинство. И, к слову, как правило, такие молодые люди редко засиживаются на должностях младших менеджеров или менеджеров среднего звена, двигаясь, прогрессируя в жизни, затачиваясь либо карьеру выстраивать, либо какое-то свое дело открывать-развивать.

Олега Каро хоть и нельзя в полной мере отнести ко второй группе, но он определенно выигрышно выделялся из первой категории жизненных пофигистов. Он не кидался отвечать на любой звонок и проверять СМС по первому блимку, а, когда общался с Агатой, часто и вовсе выключал телефон. Он увлекался фантастикой и мог долго и интересно рассказывать о какой-нибудь книге, пусть прочитанной в электронном виде, но ведь прочитанной. Полностью.

Да, Олег не поражал эрудицией и тонким юмором, но он хотя бы мог поддержать беседу, не выставляя себя неграмотным человеком. В нем чувствовалось стремление к развитию, он думал о будущем и как-то его выстраивал в своей голове в отличие от большинства его ровесников. И оно у него, как только что выяснила Агата из его обличающей речи, имелось, это самое стремление, желание изменить жизнь, вырваться из своей хрущевки. И пусть методы у него, прямо скажем, говенные, но цель-то достойная. И с таким-то упорством, с каким он добивался Агаты, с такой продуманностью каждого своего шага и терпением он ее достигнет, этой своей цели, и изменит-таки свою жизнь. Пусть через брак по расчету, пусть через банальное альфонство, но он вырвется из своей полуторки в Подмосковье.

Но если быть до конца честной и объективной перед самой собой, она просто устала быть одинокой. Мама уехала к Аглае в Севастополь, родных в Москве у Агаты, кроме той же Полины Андреевны, которую можно было причислить к таковым, не имелось. Близкими подругами за жизнь она не обзавелась. Когда у тебя есть сестра-двойняшка, то какая-либо потребность в подругах и доверительных отношениях с другими девочками отпадает сама собой. Хотя есть, разумеется, и подруги, не закадычные, но очень хорошие. Но что подруги…

И если бы не карантин, вынудивший ее к настолько тесному общению «в заточении» в квартире с Олегом, кто знает, сколько бы еще длился их роман? Встречались бы для секса раза три в неделю, а то и меньше, ходили бы в кино и в кафе, гуляли бы в парке, и, поскольку она не воспринимала эти отношения всерьез и не подозревала о далеко идущих планах Каро, так бы эта ерунда и длилась – все-таки не совсем одна. Как-то так.

Последний роман у Агаты закончился больше года назад.

И еще…

В ней так часто вспыхивает флешбэком, не теряющим насыщенности и даже мельчайших деталей, не превратившимся в растушеванное призрачное воспоминание, память о той единственной ночи в гостинице аэропорта, той ночи, что изменила ее. И, затопляя горячей волной, вспоминается Агате потрясающая близость с мужчиной по имени Игорь.

И часто во сне все видится ей, как он уходит, не оборачиваясь, постепенно растворяясь в людском потоке…

«Вот так», – вздохнула она смиренно. Вот так.

Пандемия, она, конечно, дело серьезное, но есть такие производства, которые не останавливаются ни при каких форс-мажорах, разве что апокалипсис грянет и всем настанет громкий, зато красочный Северный Зверек.

Как и Промышленное объединение Министерства обороны, специализирующееся в разработке и производстве гусеничной и колесной военной техники, в котором служил-работал Югров в должности инженера, конструктора-испытателя и руководителя научно-испытательной группы.

Так что карантин не карантин там, а на их объединении работа продолжалась в полном объеме научного и производственного циклов, только в новых реалиях: при введении всех жестких профилактических санитарных мер, как водится у военных, организованных четко и грамотно. Работу эти меры безопасности, конечно, усложняли дополнительными обязательными к исполнению требованиями и инструкциями, но уже то хорошо, что не тормозили и не останавливали.

И командировок Югрова и его команды карантин не отменял никоим образом. Все в штатном режиме: есть приказ протестировать-испытать новый образец в экстремально-пограничных условиях, на экстремально возможных нагрузках, вне заводских полигонов, что называется, в поле, – летим и испытываем. В условиях наивысших значений арктических морозов – значит, морозов, в жару – значит, на границу казахских степей в середине июля, где температура поднимается до пятидесяти градусов, а иногда зашкаливает и выше.

И так далее, по отработке всех пунктов протокола испытаний. Нормально. Привычно. Работа.

«Веселее» всего бывает группе Югрова, когда испытания проходит не новый образец или модификация боевой машины, а какая-нибудь инновационная отдельная установка, механизм или целый блок, узел, которые после полного цикла стендовых испытаний и проверок для тестирования непосредственно в боевом режиме устанавливают на действующий агрегат. То бишь на боевые машины, состоящие на вооружении в частях, монтируют несколько экспериментальных образцов для тестирования в условиях, максимально приближенных к боевым, то есть на учениях или стрельбах.

Вот это такой головня-а-ак, что мама дорогая!

Хотя бы потому, что они ставят-монтируют образцы в режиме соблюдения секретности под личную роспись командира части, а объяснить механикам принцип функционирования и работы не имеют права. Только четкие инструкции: вот в этих и этих режимах гоняем-тестируем, записываем результаты и даем отзывы и впечатления о работе экспериментального образца, поскольку, как известно, практика – критерий истины.

Отзывы бывают разные, иногда весьма критические, высказанные перевозбужденным мехводом, прочувствованная речь, из цензурного в которой только запятые и восклицательные знаки, – когда у того во время боя или стрельб что-то там заклинило, или отказало, или сработало не так «в этой вашей…», ну понятно где.

Случается такое крайне редко, но бывает. Так ладно бы только высказанной – на то они и испытания, чтобы разные результаты показывать, хуже, когда такой вот мехвод лезет разбираться в самом механизме из тупого любопытства, просто потому что придурок или возомнив себя Кулибиным, так бы его и разэтак, чу… дака такого, проигнорировавшего четкий приказ командира: «Эту хрень не трогать, сука, даже не дышать на нее!..»

В таких вот случаях – надо честно сказать: единичных, но таки изредка имеющих место, – когда, блин, «человеческий фактор» покопался, и приходится подчиненным Югрова «зависать» над «агрегатом», устраняя последствия воздействия на секретную конструкцию. А пацанчику, своими неугомонными ручонками покопавшемуся в нем, между прочим, трибунал светит – за любопытство непомерное и дурь несусветную.

Вот и сейчас Игорь с двумя ребятами из его группы находился в одной из частей, в нескольких боевых машинах которой были установлены экспериментальные образцы в блоках точности наведения и скорости стрельбы. Один такой блок вот механик-водитель, инициативный идиот, хуже, блин, диверсанта, вскрыл, решив, что врубился, как тот устроен, и может что-то там в нем исправить-улучшить.

Не, ну не придурок?

То есть имея в багажнике знаний-навыков среднюю школу, на троечки оконченную, починив-покопавшись в начинке парочки древних мотороллеров и что-то там даже исправив, а то и просто закоротив напрямую, это «дарование» из подворотни решило, что может «улучшить» высокоточную технику, разработанную учеными исследовательского КБ?

«Ну как есть придурок, а то кто ж?» – безнадежно вздыхая, возмущался про себя Игорь Валентинович Югров, лежа на кровати в номере офицерской гостиницы и вот уж третий час безуспешно пытаясь выкинуть из головы тяжкие мысли и стоящее перед глазами веснушчатое лицо того самого «Левши» доморощенного, смотрящего на Югрова широко распахнутыми, удивленными голубыми глазищами.

Он же не знал, что прямо вот настолько нельзя, тарищ инженер… как так трибунал, тарищ инженер… он же этого…

«Ох ты ж, господи!» – тяжело вздыхал Югров и переворачивался на другой бок, стараясь отогнать навязчивое видение этой растерянной, испуганной рожи и беспокойные мысли. Отогнать не получалось, хоть ты что ни делай, и он снова вздыхал, гоняя в голове план завтрашних работ и варианты восстановления блока.

И вдруг, так ясно и четко, без какого-либо предупреждения и плавного перехода мысли, возник перед мысленным взором Югрова образ командира экипажа их боевой машины, его друга Лешки Драгина, носящего позывной Курорт за привычку к месту и не к месту вставлять это слово, повторяя любимую присказку: «Здесь вам не курорт с купальщицами». Увидел словно вживую его покрасневшее от натуги лицо, вздувшиеся жилы на шее – орущего на пределе возможностей своих голосовых связок:

– Юг!!! Твою мать, чини его, как хочешь… – и закрученная матерная конструкция, – шамань, хоть молитвой, хоть чудом каким, так его разэтак… но заведи этот чертов мотор!!! Если мы через десять минут не свалим с этого курорта на хрен, то всем нам настанет полный и окончательный кабздец!!!

Невозможно починить двигатель БТР в боевых условиях, тем более когда его «повело» конкретно и ты башкой вниз, через почти заклинившие от удара люки к двигателю, а жопой и ногами в салоне, наполненном черной гарью, ни хрена не видя вообще, исключительно на ощупь – нет, невозможно, хоть ты наизнанку вывернись!

Они шли первыми в колонне, и, по классическим законам засады, их машину первой и подорвали, останавливая движение и «запирая» движение. Ну почти подорвали – в самый последний момент Югров не то что-то почувствовал, не то… хрен знает, что не то! Может, чуйка заорала, может, зацепил взгляд часть настила дороги, чем-то отличающийся от основного покрытия, но в какой-то момент он вдруг резко кинул БТР вбок и затормозил, собираясь дать задний ход. Но не успел, краем левого колеса таки задев заложенный фугас, сдетонировавший даже от этого небольшого воздействия. Но, сука, эта его чуйка или шаманство какое и бог его знает, что еще, спасло всех, находившихся в машине.

И не в первый раз.

«Прилетело», конечно, каждому не слабо: кого контузило, кого побило: синяки-ушибы, сам он так левой стороной морды приложился, аж искры из глаз посыпали.

Игорь потом так и не смог вспомнить, что он тогда делал с двигателем своего бэтээра, что он там соединял-крутил-колотил дрожащими, заскорузлыми от засохшей крови, еле гнущимися пальцами, исправлял и прилаживал под свистом снарядов, пуль и грохотом взрывов идущего боя, но мотор он завел каким-то, едрить его, чудом…

– Давай, давай, Игореха!!! – все так же надрывая осипшее окончательно горло, орал Леха, не забывая прицельно постреливать по «чехам». – Вывози нас, Юг, на хрен отсюда всех!!!

И он вывез. Завел-таки двигатель и сдвинул свою машину, раскорячившуюся на повороте, открывая путь застрявшей колонне, вступившей в бой.

Знамо дело, что через пару-тройку километров БТР встал, теперь уж наглухо, но его подцепили на буксир, да так и дотащили до места базирования. А когда механики-ремонтники посмотрели-продиагностировали мотор, то вынесли однозначный вердикт: с такими повреждениями ехать машина не могла. И точка.

Не могла, он и сам знал, что не могла, но ведь поехала.

Югров тогда был чуть постарше этого голубоглазого веснушчатого щегла, что покопался в экспериментальном секретном блоке, года на два, потому что попал в армию в девятнадцать лет.

И, словно сговорившись сегодня испытывать его, следом за первым ярким видеороликом, выскочившим незвано из памяти, всплыло еще одно, не менее яркое воспоминание: ему пятнадцать, он возится в моторе убитой жигулевской «копейки», а вокруг столпились мужики-слесаря, внимательно следя за тем, что он там делает, давая грамотные советы под руку и «зарубаясь» меж собой на спор – получится у мальца или нет.

– Так, не понял, почему расслабляемся, а не горим на работе? – подошел к ним старший мастер их автомастерской, подтянувшийся на шум-гам во время рабочей смены.

Степан Валерьевич, носивший чудную фамилию Хома, был крепко сбитым, здоровым мужиком лет за пятьдесят, основательным, несуетным, строгим с подчиненными, держал слесарей в правильной дисциплине, но по справедливости, безобразия и крысятничества не признавал и в коллективе не допускал. Был Степан Валерьевич, помимо всех его иных достоинств, уникальным мастером, гениальным автослесарем, про таких говорят: от Бога, и с некоторых пор учителем-наставником Игоря.

– Что за цирк? – пророкотал Хома недовольно-начальственно, как и положено строгому руководству.

– Да вот, Игорек наш уперся, говорит, починю я «Белоснежку», подход к ней знаю, – посмеиваясь, объяснил один из числа «зрителей».

«Белоснежкой» в их автомастерской называли ладовскую «копеечку» за некогда белоснежный кузов, нынче пошорканный-пошарпанный, местами взявшийся ржавчиной, с совершенно убитым мотором. Как-то ее притащил на буксире какой-то клиент залетный, а после диагностики и вердикта слесарей: мертва навеки – плюнул, выматерился и, махнув рукой, так и оставил в мастерской, даже ключи и документы на нее отдал и доверенность выписал на пользование. И стояла она себе больше года в дальнем углу, рядом со стеллажами с инструментами, всеми позабытая и никому не нужная. Даже детали с нее не снимали, а зачем, у них на «Жигули» деталей дополна имелось.

Несколько раз кто-то из слесарей брался в свободное время покопаться в «Белоснежке», но быстро остывал к этому делу – тут, чтобы восстановить, считай, заново сделать потребуется, а оно кому-нибудь надо? Тем более работы у всех и так полно, их мастерская пользовалась большим спросом, в основном, конечно, из-за Степана Валерьевича, ну и хозяина их бизнеса.

Игорь, числивший себя уже крутым спецом и понтившийся немного, не без этого, как-то залез под капот «Белоснежки», просто посмотреть из любопытства, что же там такое в нем безнадежное, и неожиданно вдруг увлекся, копаясь в моторе. И потихоньку-помаленьку, вечерами, а то и ночами, когда оставался в мастерской, возился-ковырялся с двигателем и так и эдак.

По-хорошему, его бы вытащить да подвесить, перебрать весь, очистить-смазать, но это на перспективу, а он пока поставил себе близкую, этапную цель: подшаманить, чтобы тот хотя бы схватился-завелся. А там…

– Ну-ну, – усмехнулся с большой иронией Степан Валерьевич. – Дали зайцу барабан. – И распорядился: – Ладно, мужики, развлеклись, отдохнули, и хорош. Давайте по местам. – И строгим тоном спросил Игоря: – Ты зачем в «Белоснежку» полез, парень? Я тебе разрешение давал? Или дела все переделал?

– Починяю, – держа фасон, солидно ответил Игорек, пожав плечами.

– Починяет он, – повторил за ним, возмутившись, мастер – Ты давай-ка капот закрывай.

– Погоди, Валерич, – обратился к нему кто-то из слесарей. – Ты лучше посмотри, что пионэр наш придумал, – указал он мастеру на двигатель «жигуленка».

– И что? – спросил тот недоверчиво и с неохотцей, но все же придвинулся поближе и заглянул под капот. – Ну, показывай, Кулибин, что наваял, – распорядился он с большой долей сарказма.

А Игорь и показал, и объяснил, что придумал и как усовершенствовал, и увлекся, зажегся, ободренный тем, что мастер его внимательно слушает, не перебивает, вникает.

– Вот это не пойдет, – сказал тот внезапно, когда Игорь, увлекшись, немного бахвалясь, рассказывал, как хочет заменить одну деталь.

На полном скаку, на эмоциональном подъеме Игорь замолчал, аж задохнувшись от злого недоумения и от какой-то прямо-таки детской обиды, давно позабытого чувства, совсем непозволительного при его-то «солидности» и знании жизни.

– Это лучше по-другому сделать, – не заметив перемены в мальчишке, глядя в двигатель, продолжил свою мысль мастер.

И Игоря так вдруг попустило, так вдруг… что слезы ринулись к глазам и он их еле смог удержать, а то совсем уж, как плотва мелкая, разнюнился тут, еще мужики увидят, засмеют…

– Ты что? – не услышав его голоса, спросил Валерич, повернув голову на мальчишку.

И сразу сообразил, что тот подумал, отчего успел так сердечно расстроиться и снова вдохновиться, всего лишь за одну минуту – пубертат, куда ж от него: то на коне, то под конем, и все в одно мгновение.

– Ну молодец, – распрямившись во весь рост, похвалил Игоря Степан Валерьевич и спросил: – Давно с ней возишься?

– С месяц, – честно признался Игорь.

– То-то я смотрю… – Не договорив, мастер снова усмехнулся и огласил свое решение: – Если доведешь «Белоснежку» до ума… Поможем, конечно, на тяжелых моментах: демонтировать, подвесить, а разбирать, чистить-отмывать-очищать сам будешь в нерабочее время. Если она у тебя заблестит-забегает, как новая, и лично мне сдашь заезд на полигоне – отдам «Белоснежку» в полное твое владение.

Все, кто стоял вокруг мастера с Игорьком, внимательно слушая Степана Валерьевича, дружно ахнули – виданое ли дело, пацану зеленому машину дарить.

– А что, есть кто-то еще желающий нашу «Белоснежку» оживить? – обвел тяжелым взглядом собравшихся Хома.

Народ затушевался, отводя глаза от пристального начальственного взора, кто-то пролепетал про работу, которой и так выше головы, когда тут еще баловством заниматься. Одним словом, дружно врубили отказ от прав на чудо-машину, не нашлось добровольцев на такой головняк.

– Ну, я так и думал, – хмыкнул мастер и рявкнул: – По местам, работать, что столпились!

Крутенек был Степан Валерьевич, не гневлив, нет, редко когда голос повышал, только в особо уж тяжелых случаях, если кто-то из мастеров накосячит всерьез, а так всегда все выдержанно-ровным, весомым тоном. Но мог так слово сказать, что пробирало конкретно, до потрохов – держал коллектив в дисциплине и строгости, мог и сурово наказать, а то и вовсе взашей выгнать за серьезный проступок. Но учителем, наставником был таким же гениальным, как и специалистом. Мощный человек.

Бог знает, как бы повернулась и куда покатилась и вывела жизнь Игоря, если бы он в свое время не попал к Валеричу в руки, дорожки-то разные у подростков девяностых складывались, в основном темные-дурные, а у него так и вовсе, чего уж там лукавить: понятно, куда вела жизненная тропка, на которую он встал, очень даже конкретно вела…

Везло ему с людьми необычайно, как ангел-хранитель какой оберегал, заботился и посылал спасителей, вот ей-богу, ничем иным такое везенье объяснить невозможно.

Игорь Югров родился в простой семье так называемой рабочей интеллигенции. Отец – мастер цеха на заводе, мать – воспитательница заводского детского сада. Жила семья в двушке-хрущевке на окраине Москвы, где осели потомки счастливчиков из числа первых лимитчиков, сумевших всеми правдами и неправдами зацепиться в столице и получить-таки свое жилье за десятилетия работы на одном производстве.

Район заводской, понятное дело, рабочий, богатый своими традициями, рядом с МКАД. В нем перемешались жилые дома и целые ряды рабочих общежитий, в которых жил в основном пролетариат и служащие завода, можно сказать, районообразующего.

Слободка, одним словом. Местные жители так и называли свой райончик. И на вопрос: «Куда идешь?» – отвечали: «Да я здесь, на Слободке».

Пресловутое «На районе» пришло гораздо позже, уже в девяностых. А так – все на Слободке тусуются-гуляют, а поездку в центр Москвы называли не иначе, как «в город».

Семья Югровых выделялась из общей массы жителей – малопьющие, работящие, ни тебе драк и мордобития, ни разборок каких семейных – одно слово: «интелихенция». За что и пользовалась особым уважением соседей.

В общем-то, да, интеллигенция. Отец, Валентин Юрьевич Югров, зарабатывал вполне достойно, так что дом полная чаша – и тебе «стенка» чехословацкая, посверкивающая полировкой и хрусталем в ней, и ковры, и кухонный гарнитур польский, большой дефицит, между прочим, и телевизор последней марки, тоже дефицит, достался Валентину Юрьевичу через профсоюз, как премия за ударный труд. Правда, ни одной книжки, только те, что мальчишкам надобны – детские, да по школьной программе, эти да, покупали, а как же.

Не читали в семье, не принято было – телевизор же есть, смотри, а мальчишки: старший Игорек и младший его на шесть лет Феденька – и телик тот не смотрели, гоняли на улице, гуляя-играя с друзьями. Ну не читали, да, зато пацаны никогда не видели отца в подпитии и уж тем более упившимся вусмерть, и расхаживать в майке-алкоголичке и труселях по дому он себе никогда не позволял, всегда был прибранным и аккуратным и никогда руку ни на маму, ни на них не поднимал и не принимался учить уму-разуму, глядя на мир мутным взглядом с дикого бодуна. Конечно, интеллигенция, а кто? На фоне общего пейзажа, который по выходным сопровождался звуковыми эффектами гоняющих семейство соседей-бухарей.

Игорю было десять лет, когда отцу сделали неожиданное предложение – перебраться в Сибирь, работать на одном «молодом» заводе по его же специальности. Да не просто так перебраться, а за его честные заслуги с повышением в должности и с существенным увеличением оклада.

Несколько дней родители судили-рядили, сидя на кухне вечерами, совещались и решили: надо ехать! Все ж таки зарплата аж в два раза больше, и возможности другие, поболе будут, чем здесь и сейчас. Ничего, что пока в разлуке с семьей, это ж временно – устроится там, присмотрится, жилье им найдет, тогда и Лида с мальчишками переберется.

Ну, решили так решили – уехал.

Должность получил, и зарплату на самом деле прилично повысили, все, как обещали, исполнили на заводе том. Деньги отсылал семье, Лида тогда и приоделась подороже прежнего, и мальчишек приодела, да и на сберкнижку понемногу откладывала, готовилась к переезду непростому.

Первое время отец часто звонил, по нескольку раз в неделю, и долго разговаривал с женой и с сыновьями, не жалел на разговоры денег. Потом звонки стали реже, в основном по выходным, а вскоре и вовсе лишь раза два в месяц. Отговаривался Валерий работой, обязанностями, привыканием к новым условиям и к коллективу. Первое время отец с мамой все обсуждали их скорый переезд семейства, но постепенно эти разговоры заводились все реже и реже, а вскоре стало уменьшаться и количество присылаемых отцом денег.

Но месяцев через восемь отец приехал сам.

Радости-то было! Игорек с Федькой висели на папе, не отходили ни на минутку, все расспрашивали, выпытывали, как там в Сибири.

– А ты медведей видел? – смотрел расширившимися от ожидания и страшности глазешками на отца Федька.

– Видел, – улыбался сынку Валентин.

– И волков видел? – впечатлялся до изумления малой.

– И волков видел.

– И на охоту ходил?

– Ходил. Водили товарищи по работе.

– И…

И так до бесконечности. Да только…

Только ночью, когда мальчишки угомонились и заснули в своих кроватях у себя в маленькой комнате, родители остались одни, сидели в кухне за столом, отмечая приезд отца семейства. Вот тогда-то Валентин, пряча глаза от прямого встревоженного взгляда жены, признался Лидочке с виновато-покаянным видом, что завел в той Сибири-разлучнице другую семью. Пригрела его, приголубила временно холостого разведенная женщина с двумя детьми, как и у него. Да только временно у них не получилось, случилась меж ними любовь.

И приехал Валентин разводиться.

Лида выслушала мужа, переспросила: не шутка ли? И вдруг заголосила, запричитала, как над покойником в доме, перепугала страшно своим криком проснувшихся сыновей, прибежавших в кухню на ее вой, растерянных, не понимающих, что происходит.

Там и соседи набежали, слышимость-то в хрущобах исключительная, как в картонных коробках, сложенных рядками, вот и решили люди, что беда какая у Югровых приключилась.

Поначалу шум-гам стоял, а уж когда разобрались, что к чему и в чем дело, маму как-то успокоили, чуть ли не силой всунув ей полстакана водки в руку и заставив выпить, мальчишек соседка тетя Юля отвела к себе домой и уложила спать со своими детьми, а сама вернулась к Югровым.

Как лечит наш народ сердечные драмы, известное дело – посидели соседи ночь за столом, разбирая, обсуждая ситуацию. Кто-то Валентину по мордасам надавал за такое гадское дело, так жену с детишками бросать, не до убоя и увечий побуцкали, но синяков наставили, да и угомонились-замирились к утру и разошлись по домам.

Соседи-то разошлись, только беда осталась, прочно поселившись в доме Лиды Югровой.

Отец развелся, все чин по чину и по суду, через три месяца. Только с жилплощади их московской так и не выписался.

Игорь, возненавидевший отца, считающий его предателем, изменником проклятым, долго возмущался этим обстоятельством, обвиняя родителя в расчетливости, кричал, что тот еще к ним свою новую семью притащит на московскую-то прописку, и требовал от матери, чтобы она пошла в жилконтору и выписала отца самостоятельно. Но Лида никуда не пошла. И не потому, что не хотела бы наказать, отомстить и насолить хоть таким образом, хотела, наверное, но не пошла и ничего делать не стала совсем по другой причине.

А то, что казалось Игорю в тот момент еще одним жутким отцовским предательством и расчетом, на самом деле позже спасло их с мамой и братом.

Как-то сразу, тяжело и быстро, от своего горя-беды бабского Лида начала спиваться. Этой заразе только поддайся, только прояви слабину, и она, как черный, безжалостный паразит, захватит тебя всего, полностью подчиняя себе, и сожрет.

А уж когда живешь в депрессивном районе, где бухают практически все знакомые и друзья, находясь в этом состоянии от святой «пятницы-тяпницы» до понедельника, кое-как перемогая рабочие дни до расслабухи в следующую пятницу с легким перманентным опохмелом в середине недели…

Сначала понемногу, вечерами по выходным, на кухне за столом с нехитрой закуской, Лида заливала свое горе, жалуясь подружке-соседке на мужа беспутного, на свою загубленную жизнь и несчастную бабскую долю. Постепенно «анестезии» больной душе требовалось все больше и чаще, практически уже каждый вечер, а вот нужда в обществе соседки, как благодатного слушателя, отпала – сама с собой беседовала Лида, себе жалуясь и пьяно рыдая.

А тут вдруг ухнула на хрен вся страна! Девяносто первый год. Пропали все сбережения на книжке, завод лихорадило: его то закрывали, объявляя банкротом, то открывали вновь, объявляя новую вводную, что пока все же не обанкротился и, оказывается, есть возможность отстоять и поднять завод заново. Зарплаты задерживали, не выплачивая по нескольку месяцев, народ зверел-дурел от непонятных страшных перемен и стремительного, безысходного обнищания.

А у Югровых, даже на этом фоне, было совсем все хреново. Пропадали они.

За регулярную пьянку Лиду выгнали с работы, и она перебивалась где могла, каким-то приработком – мыла полы в учреждениях, подрабатывала уборщицей и разнорабочей в гастрономе, порой просто за еду, продавала на рынке еще не обесценившееся окончательно добро – вещи свои и детские, что-то из хозяйской утвари.

А мальчишки были предоставлены самим себе и двору.

Правильней сказать – Игорь был предоставлен сам себе и улице, а вот за Феденькой он следил, водил в садик, кормил, спать укладывал, занимался с ним, и так весь тот страшный год после увольнения матери с работы.

Ему в ту пору не исполнилось еще и двенадцати лет, а был он уже пацанчик дворовой, кое-что понимавший о жизни, особенно о реалиях пьющих людей, к отряду которых можно было смело причислять почти всех отцов его приятелей и совсем ненамного отстающих от них матерей.

Однажды, улучив момент, когда мать была трезвой и даже не успевшей опохмелиться с утра и находилась в относительно нормальной осознанности, Игорек вошел в грязную, запущенную матерью за пьянкой и житейским безразличием кухню, где та возилась у плиты, готовя что-то простое, и заявил ультимативным, взрослым тоном:

– Мама, прекращай уже бухать!

– Я не бухаю! – взвилась тут же возмущением Лида, как любой пьющий человек не признававшая своей зависимости, считавшая себя практически трезвенницей. – Ты как смеешь матери такое говорить?! Я что, алкоголичка, по-твоему?!

– Поэтому и говорю, что пока не алкоголичка, но уже пьяница! – осадил ее очень строгим голосом Игорь. – И предупреждаю: если прямо сейчас не завяжешь с бухлом, я забираю Федьку и мы уходим в интернат. Я все узнал: нас возьмут. Когда мать пьющая, дети могут сами обратиться в опеку! И я обращусь.

И вдруг, не выдержав накопившегося напряжения и страха, в которых жил весь этот год, сорвался, закричал, не замечая, что заплакал:

– Нас с Федькой не только отец бросил, нас ты бросила и предала! Ты предательница похуже отца! Посмотри вокруг! – кричал он, захлебываясь слезами, обведя рукой кухню. – Во что ты превратила нашу жизнь?! В помойку! Грязь, срач, жрать вечно нечего, сама грязная, неприбранная, вонючая, всегда бухая, уже какие-то мужики ходить к нам налаживаются! Ты же была наша прекрасная мама! Веселая, улыбчивая, готовила вкусно, любила нас, и дома было хорошо, чисто!

И он ткнул обвинительно в ее сторону пальцем:

– Это не отец, это ты, ты сломала и предала нашу жизнь!

– Как я?.. – опешила от такого страшного наговора на нее Лида, да еще кем наведенного?! Сыном родным! – Это же он другую семью завел! – напомнила мать о своей самой жгучей жизненной обиде.

– А может, потому и завел, что ты такая! – вываливал все свои сомнения, страхи и непонимания в одну кучу упреков Игорь. – Может, потому и ушел, что ты слабая такая, только беда свалилась, так ты тут же детей бросила, водкой заливаясь! Он, между прочим, нам все время деньги шлет и письма нам с Федькой пишет. А еще он звонит, и мы с ним разговариваем! Я сначала не хотел с ним говорить, но Феденька упросил, я и поговорил. Он у нас прощения попросил много раз, повинился и зовет к себе. Говорит, что приедет и заберет, раз ты тут совсем пропащая!

– Как заберет?! – вплеснула руками Лида. – Мало того, что бросил, так еще и детей заберет! – И прокричала: – Я вас ему не отдам!

– Да мы сами отдадимся и тебя слушать не будем! Не к отцу, так в детский дом от тебя сбежим! Потеряла ты над нами управление! Пропила!

Лида начала задыхаться. Она хотела что-то сказать, ответить, даже ударить сына, чтобы наказать за такое ужасное, несправедливое обвинение, но переполнявшее ее возмущение и жгучая обида были столь огромными, что затопили собой сознание, перекрыв возможность вдохнуть и выкрикнуть слова…

Тяжело, некрасиво, боком, как куль с крупой, она рухнула на стул и разрыдалась.

Громко, надрывно, истерически, заливаясь слезами, все что-то пытаясь произнести – она рыдала, как умирала от беды, ужасно, невероятно напугав Игорька. Он кинулся ее успокаивать, носился суетливо по кухне, не в силах сообразить, что надо делать. Ронял какие-то банки и пачки с полок в поисках сердечных капель, решив, что с ней сейчас случится что-то совсем страшное и непоправимое, конечно, не нашел, налил стакан воды из-под крана и как-то заставил ее выпить, проливая на нее и на себя и не замечая этого. Набрал еще стакан и снова напоил уже чуть успокоившуюся мать.

Отгремев самым страшным выплеском, истерика Лиды пошла на убыль, оставив после себя лишь дикую слабость во всем теле. Она посмотрела больными, страдающими глазами на побелевшее от испуга лицо сына, сидящего перед ней на корточках, погладила его по голове и, с трудом улыбнувшись, сказала:

– Какой ты у меня взрослый стал, сынок.

– Станешь тут с вами, – пробурчал Игорек.

– Спасибо тебе, – поблагодарила вдруг она, притянула сына к себе, обняла за плечи и, прижавшись щекой к его голове, повторила: – Спасибо.

И он понял, за что она его благодарит. Понял и каким-то необъяснимым внутренним тонким, высшим разумом вдруг почувствовал, что в этот момент все изменилось в их жизни. И мама изменилась.

Два дня Игорь с мамой чистили, убирали и переставляли мебель, выдраивая всю квартиру, наводя генеральную уборку, наводя новый порядок и мироустройство их дома. А на следующий день все втроем, взяв и маленького Федьку, поехали в Москву в баню Сандуны, где парились-мылись целых три часа, словно смывая с себя всю грязь, все накопившиеся обиды и страхи, всю разрушительную жизнь.

Нет, разрушительная жизнь была еще впереди, но то следующая, а эту, которую побороли тогда, отмыли-очистили и зажили дальше, но по-новому.

С того дня Лида не пила. Никогда. Вообще. Ни рюмочку, ни глоточек, ни на Новый год, ни на дни рождения, ни по каким иным поводам, как радостным, так и печальным. Все. Как отрезало.

Игорь не соврал тогда маме, сказав, что у них с отцом наладилась какая-то связь. Понятно, что той близости, что была между отцом и сыновьями раньше, невозможно уж было возродить, как и полного доверия, но все же.

В тот жуткий год, когда Игорь переживал страшное, гибельное детское одиночество и полную свою беспомощность, с настоящим ужасом чувствуя и видя, как рушится их жизнь, как пропадает мама, утаскивая в полное разрушение за собой и их с братом, отец появился, пусть и на расстоянии, не лично, но появился и подставил сыну свое плечо – деньгами, моральной поддержкой и искренним, серьезным намерением забрать сыновей к себе. Даже то, что из-за отцовской прописки у Лиды с сыновьями не смогли отнять квартиру ушлые ребятки, обрабатывавшие пьяненькую мать на этот предмет, казалось в тот момент Игорьку уже не холодным, предательским отцовским расчетом, а продуманным шагом к их спасению.

Игорьку необходимо было верить, что хоть кто-то за них с Феденькой, хоть кто-то способен защитить и помочь. Может, поэтому так легко было ему поверить отцу и простить того, пусть и не до конца и с оговоркой, но преодолеть в себе и отпустить главную, самую жгучую боль-обиду он все-таки смог.

Да только… Страна стремительно разваливалась и нищала, и к девяносто второму году, когда мать вернулась к себе прежней и навсегда бросила пить, завод в Сибири, на котором работал отец, закрыли, заработки кончились, и теперь все они выживали как могли. Когда Валентину удавалось где-то подзаработать, он присылал бывшей семье, что мог.

Мама устроилась работать продавцом на вещевой рынок, которые расплодились в те годы, как грибы перед войной в лесах. Ее хозяева-челноки, что «держали» несколько торговых прилавков на рынке, Лиду очень ценили – непьющая, ответственная, аккуратная с деньгами, вежливая-приветливая с покупателями. Да только заработок у мамы был не очень-то и велик, хватало лишь на скромное житье.

А однажды у мамы с прилавка украли много вещей – разбитные-деловые ребятки подошли, припугнули ее пистолетом и, глумясь и хохоча, похватали первое, что под руку попалось, и сбежали, пока охранники не поймали. Гопота дешевая. Да только долг за украденные вещи хозяева «повесили» на Лиду.

Вот тогда-то их семью и прижало основательно.

Как-то незаметно и быстро повзрослевший Игорек, неосознанно, по умолчанию взявший на себя роль старшего мужчины, отвечающего за свою семью, понял, что ситуацию надо спасать и срочно искать дополнительный заработок.

И, разумеется, нашел самый «легкий» из всех возможных вариантов. А что еще мог придумать пацан тринадцати лет, живя-крутясь в реалиях той их Слободки, где без работы, без денег и без какого-либо будущего, уходя в алкоголическое и наркотическое беспамятство, пряталось таким образом от страшной действительности население.

Стал Игорек малолетним «гонцом», одним из многочисленной сети курьеров по доставке наркоты клиентам, на посылках у местного барыги, понятное дело, работавшего под «купцом» наркодилером, державшим весь их район.

Барыга строго-настрого запрещал малолеткам-курьерам пробовать дурь, даже затяжку марихуаны, в обиходе называемой «Маруськой», не сметь делать. И жестко наказывал за нарушение своего запрета, мог избить до полусмерти и выгнать, а в особо тяжелых случаях мог и… В том смысле, что, бывало, и пропадали пацаны.

Впрочем, это была не единственная причина, по которой гинули в неизвестности пацанчики, – жизнь подростков из рабочих районов в начале девяностых была полна поджидающих их везде гибельных, смертельных опасностей. А уж «гонцы» вообще считались материалом расходным: опасное это было дело – дурь толкать.

Еще барыга строго-настрого запрещал своим гонцам-малолеткам «фланировать», то есть прогуливать школу, чтобы никто не мог заподозрить их причастность к участию «в деле». Наоборот, требовал, чтобы они как можно лучше учились, всегда чисто-прибранно выглядели, хорошо одевались, вели общественную работу, были в числе первых учеников школы и… сбывали товар старшеклассникам, помимо других своих клиентов, доставкой дури которым они занимались по вечерам.

Они и учились. И сбывали.

Что говорить, эта курьерская работа Игоря стала существенной помощью семье, и месяца за три, совместными с мамой усилиями, они смогли закрыть ее долг перед хозяевами. И в принципе можно было бы и соскочить, да только кто ж по собственной воле соскакивает из такой «занятости».

За год чего только не пришлось навидаться и пройти Игорьку.

Дважды на него нападали совсем уж конченые нарики, пытаясь отобрать товар. Выслеживали, вычисляли его обычные маршруты к постоянным клиентам и нападали. Нарики – они такие, кого хочешь убьют за дозу или деньгу, когда их корежит в ломке. Четко помнивший главное правило выживания в тех реалиях: не пойман – не побили, Игорь по-зверски, отчаянно отбивался, вырывался, понимая, что его тупо убьют эти отморозки, и убегал, что первый раз, что во второй, и главное – товар не отдал, сохранил.

Повезло реально, а то бы… За утерянный товар барыга наказывал страшно.

Незаметно и неотвратимо Игорь становился малолетним циником, столкнувшимся, насмотревшимся и уже знавшим всю изнанку в помоечных жизненных отбросах. Дно.

И при всех этих знаниях, коробящих, ломавших и менявших его как личность, как человека, Игорю приходилось еще и хорошо учиться, очень хорошо, и выглядеть чистым, домашним мальчиком со светлым взором неиспорченного ребенка. Приглядываться и подбирать среди своих курьеров самых смышленых с дальним прицелом на поступление тех в вузы, чтобы там пополнять ряды постоянной клиентуры за счет студентов – такие вот задачи с долгосрочной перспективой задумывались «купцом» и ставились перед барыгой.

Не так уж и много отделяло Игоря от окончательного душевного омерзения и глубокой духовной деградации, за которой начинается утрата способности к какому-либо состраданию, любви и потеря базовых человеческих ценностей. Бывшие друзья-приятели у него на глазах становились отмороженными беспредельщиками без краев, пополняя собой ряды многочисленных банд, наводнивших в середине девяностых всю страну. И та же участь неотвратимо приближалась и к нему.

Но. Повезло тогда Игорьку необычайно. Причем дважды и по-крупному. Видать, кто-то крепко за него молился где-то там, наверху. Может, бабка отцовская, что когда-то жила в глухой деревне Вяземского района. Игорек никогда ее не видел, но много слышал от отца и его родни: те говорили, будто была бабка известной ведуньей и травницей. И она предрекла отцу в юности, что родится у него первый сын в их породу и будет он нужен стране.

Нужен ли Игорек Югров своей стране и насколько – был вопрос открытый и непонятный, поскольку имелись большие сомнения, что она нуждалась когда-либо в наркокурьерах. Но первым несомненным везением Игорька стал случай, когда в «верхах» наркодилеров и работающих на них ментов что-то не заладилось и пошло не по плану их договоренностей. Кто-то из высших эшелонов этого бизнеса не поделил сферы-районы влияния и, перестреляв по традиции шестерок друг друга, проредив, так сказать, ряды быстрой ротацией кадров, слил ментам конкурента, коим и являлся «купец» их района. И в один судьбоносный день, перевернувший всю жизнь Игоря Югрова, произошло, можно смело сказать, реальное чудо для него: крупная милицейская операция отдела по борьбе с наркотиками.

Оперативники накрыли не только всю их сеть, но задержали и барыгу, и самого «купца» наркодилера. Причем провели все задержания одновременно и сразу.

Игорька арестовали в числе прочих «гонцов», приняв прямо на выходе из школы после уроков. Неприятно и страшно, но к чему-то подобному был готов каждый из малолетних курьеров, все же не лютики-цветочки барышням по домам доставляли. И каждый из пацанов отлично знал, что последует за таким вот арестом, – они несовершеннолетние, их и посадить-то толком нельзя, отделаются всякой фигней в виде порицания. Хотя… имелись у прокуроров варианты обойти это препятствие и отправить пацанву в колонию.

В колонию Игорьку не хотелось. Но кто бы его спрашивал… кроме…

И это «кроме» было вторым необычайным жизненным везением Игоря Югрова. Он попал не к какому-то безразличному тупому менту, а к Александру Ивановичу Овчинникову, следователю наркоотдела.

И тот пожалел мальчишку, огрызавшегося на все его вопросы волчонком загнанным, в какой-то момент не выдержавшего психологического напряжения и сорвавшегося на крик:

– Да сажайте на фиг, что вы меня пугаете! А кормить мою семью кто будет? Мать? Так она изо всех жил тянется, на рынке вкалывая, пальцы на ногах отморожены. Или государство сраное о моих позаботится?! Сажайте, я хоть на казенных харчах буду, моим расходов на одного едока меньше.

Александр Иванович, у которого самого трое по лавкам, а старший пацан такого же возраста, как этот, и зарплата… да какая там зарплата! Э-э-э-х, мать его етить-колотить, эту жизнь говенную!

Пожалел он задиристого мальчишку, который не ради выгоды какой-то в это дерьмо полез и не для того, чтобы побухать-пожрать красиво, по клубешникам новомодным таскаться, пыль девкам в глаза пускать, а чтобы матери помочь да младшему брату не дать сгинуть.

Да и, будучи хорошим психологом, видел Овчинников, чувствовал, что не конченый совсем еще волчонок перед ним сидит, есть еще что-то в пареньке этом – сильное, неиспоганенное, не загубленное до конца.

– Вот скажи мне, Игорь Югров, – уставшим, севшим от бесконечного смоления дешевых, дрянных сигарет голосом поинтересовался следователь у Игорька, – для чего человеку дан мозг?

– Думать, – посопел недовольно, но все ж таки ответил Югров.

– Думать, Игорек, можно по-разному. Можно такую херню в голове гонять пустую-дурную, что уж лучше тогда и вовсе ничего не думать. А можно космические корабли придумывать и делать. Человеку разум дан для двух главных, базовых задач: первая – выжить, и вторая – развиваться, расти интеллектом, и знаниями, и духовным уровнем, – читал ему лекцию о развитии Александр Иванович. – То есть тактическая составляющая нашей мозговой деятельности – выживание, а стратегическая – улучшение условий этого самого выживания. Ибо любое развитие есть процесс учебы, получения новых навыков, умений и знаний.

Овчинников тяжко, вздыхая, поднялся со своего места, молча повозился со старым алюминиевым электрическим чайником с помятыми боками, набирая воды и включая тот в розетку. Достал с полки и поставил на стол две разнокалиберные чашки, одну поменьше, вторую побольше, с одинаково въевшейся в стенки чернотой от многочисленных заварок, бросил в них по чайному пакетику, достал из ящика стола вскрытую картонную упаковку с сушками, обсыпанными маком, разлил кипяток по чашкам, когда тот поспел, поставил ту, что поменьше, перед Игорем, большую себе, вновь тяжко вздохнул и сел на место, пододвинув к мальчишке сушки.

– Угощайся, – предложил он и, шумно сербнув еще обжигающе-горячего, медленно заваривающегося чаю, продолжил нотацию: – Вот взять, например, тебя, Игорек. Живешь ты как примат какой: ежеминутным, коротким разумом, не заглядывая вперед, не просчитывая перспективу. Хочу есть – значит, надо добыть еды самым простым и доступным способом, хочу пить – добыть воды, хочу бабу… ну это ладно, – крякнул Овчинников, останавливая себя.

Игорь тоже сделал пару глотков дешевого, отдающего сеном чая, взял из пакетика сушку, оказавшуюся закаменевшей от старости и дешевости муки, из которой была изготовлена, и громко хрумкнул, разгрызая маленький кругляш.

– Когда ты влез в наркотики, ты чем думал? – Следователь подул на чай и сербнул из чашки еще разок. – Не спорю, посыл благородный: помочь семье, да только воплощение дурное и самое тупое: сунуться туда, где проще всего и быстрей срубить бабла, без особых трудов и напряжения, не утруждая себя размышлением, а что будет, если меня поймают. А то, что вход в это дело – копейка, а выход – жизнь, твои дружки, что сманили тебя быстрым и простым заработком, тебе не сказали, и так понятно.

Да все Игорь понимал. В том числе и то, что подписываться на «побегушки» курьерские с наркотой перспективка так себе – очень мутная. Сколько уж сгинуло из числа его знакомых и приятелей с района, кто от наркотической комы, а кто и навсегда без вести исчезнув, некоторых даже находили через какое-то время… «подснежниками» по весне, из-под стаявшего снега.

Но говорить-отвечать следователю ничего он не стал, ждал, что тот скажет. Овчинников же помолчал, порассматривал задумчиво Игоря, попивая уже подостывший чай и громко хрустя затвердевшими сушками, отставил чашку и завершил свою наставническую речь:

– Если хочешь быть нормальным человеком, Игорь, и хочешь реально чего-то достичь в этой жизни и преуспеть, всегда – всегда! – повторил он с нажимом, – думай на перспективу. Обдумывай все свои шаги наперед, учись мыслить стратегически, ставь перед собой по-настоящему большие цели и, главное, просчитывай возможные последствия своих действий и шагов. И не будь дешевкой, шелупонью житейской. Не растрачивай свою человеческую ценность.

Уголовное дело на Игоря Александр Иванович заводить не стал, мало того, не стал даже оформлять Югрова как свидетеля, проходящего по этому громкому делу, и протокол допроса не составил, не желая подставлять мальчишку в случае, если кто прознает, что тот свидетельствовал о чем-то. У них в тот день в управлении такое столпотворение творилось, все коридоры забиты задержанными, ожидающими допроса, что хватало фигурантов и свидетелей и без мальца. И Овчинников просто вывел паренька через черный ход и отпустил, взяв с него слово, что тот придет завтра сюда, к управлению, в определенный час.

Игорь слово сдержал и пришел на следующий день. Думал, что Александр Иванович его «вербовать» будет или еще какое иное хитрое ментовское применение для него придумает. Но следователь отвел его в автомастерскую, хозяином которой был его хороший знакомый, бывший коллега, тоже милиционер из той еще, старой гвардии, разумеется, под «ментовской» же крышей, хотя для своего в самой мягкой форме. Но про все эти дела-принадлежности бизнеса Югров узнал, а о чем-то и сам догадался, гораздо позже.

А тогда передал его Овчинников, как говорится, с рук на руки, вышедшему им навстречу из распахнутых ворот мастерской здоровому мужику лет эдак под пятьдесят, с первого же взгляда понятно, что человеку сильному, спокойному и основательному, с мудрым, цепким взглядом.

– Вот, Степан Валерьевич, привел тебе паренька в ученики. Игорь Югров его зовут. Ты уж возьми, будь добр. Мальчишка смышленый, рукастый, работу ищет, чтобы семье помогать.

– Возьму, чего уж, – выдержав паузу, во время которой пристально рассматривал Югрова, ответил Степан Валерьевич. И прокричал в глубь мастерской: – Петро, найди мальцу переодеться! – И предупредил, что называется, «на берегу»: – У меня тут правила и дисциплина строгие, с теми, кто нарушает, расстаемся сразу.

Игорь только кивнул, мол – услышал, вкурил… то есть понял, понял.

И поплелся за парнем, вышедшим из ангара и махнувшим ему рукой, призывая идти за собой.

То, что Игорь попал именно к Степану Валерьевичу, стало для него самой большой, даже, наверное, величайшей удачей всей жизни.

Под руководством и наставничеством Валерича, как звали между собой Хому автослесари, во многом заменившего Игорю так недостающего ему отца, взрослого мужчины, которому он мог бы полностью доверять, уже через год Югров освоил премудрости автослесарной работы. Да так освоил, что способен был починить любую «убитую» тарантайку сумеречного гения советского автопрома и восстановить раздолбанную до состояния ведра с гайками престарелую иномарку. Правда, не так быстро и ловко, как остальные мастера, но ведь мог же.

Именно там, в автомастерской, среди мужиков-слесарей, под руководством Валерича, Югров сформировался как личность, как мужчина, во всех объемных и непростых смыслах этого понятия и настоящего внутреннего стержня, воспитанный вполне реальным трудом и ответственностью за свою работу, за свое слово. И именно в те годы он получил первую свою профессию и первые серьезные профессиональные навыки-умения. Ну и первая любовь-секс случилась у него именно тогда.

Через три года, в сентябре, когда Игорь пошел в последний школьный класс, Валерич как-то пригласил его в свою каморку-кабинет для серьезного разговора, усадил напротив и произнес слова, которые Югров запомнил на всю свою жизнь.

– Есть у меня к тебе один разговор, Игорь. Непростой, – сказал мастер и замолчал.

Что-то начало какое-то напряженное, Игорь аж насторожился весь, подобрался, не зная, чего и ожидать. А ожидать в принципе можно было чего угодно в те не самые ласковые, прямолинейные, как выстрел, времена.

Но меньше всего он ожидал того, что сказал ему дальше Хома.

– У тебя золотые руки, ты это знаешь, и я это знаю. За три года ты поднялся в слесарном деле, в мастерстве, до уровня талантливого, уникального профессионала. Но этого мало, Игорь.

– Почему это мало? – подивился необычайно Югров. – Я сейчас уже больше некоторых наших слесарей зарабатываю, – напомнил он мастеру.

Нет, ну как-то обидно, да. Он прекрасно знал, что многое умеет и классно владеет профессией, на самом деле и получше некоторых мастеров, работавших в их слесарке, и нормальная пацанская гордость брала Игорька за все, что он делал, и за то, сколько зарабатывал. А тут…

– Да потому, Игорь, что не все деньгами меряется, – чуть нахмурился Валерич, что было известным признаком того, что мастер недоволен. – Помимо золотых рук у тебя еще и голова светлая на плечах имеется и цепкий, верткий ум исследователя. Вон какие придумал ходы с клапанами и усовершенствования с клеммами старыми. Да только мало придумать, надо знать, как реализовать, воплотить. Ты ведь даже сформулировать четко не можешь свою задумку. А почему? – спросил Хома и сам ответил на свой вопрос: – А потому, Игорек, что знаний тебе не хватает. Есть такое высказывание: «открытия приходят подготовленному уму». А твой пока-то для серьезных идей и дел не подготовлен.

Мастер вдохнул-выдохнул продолжительно и высказал главное, к чему и затевал весь разговор:

– Высоко подняться, Игорек, и стать по-настоящему значимым человеком в обществе, в социуме, на одном только простом физическом труде невозможно, даже при самых удачных раскладах. Век Стахановых и Паш Ангелиных канул в небытие, особенно если учитывать тот факт, что их заслуги специально раскручивали, как социальную рекламу, в те-то времена. Да и тогда, куда они дальше своего забоя и трактора двинулись? Никуда. Я к чему тебе это все объясняю? А к тому, что ты сейчас просто обязан заточиться на поступление в институт.

И повторил с нажимом:

– Обязан. У тебя последний год в школе. Поднажми с учебой, если нужны дополнительные занятия, помогу с репетиторами, и с вузом помогу, есть у меня еще концы-знакомства. А ты давай, упрись в этот вопрос. – И подсластил задачу: – И не межуйся, не забивай голову переживаниями о деньгах, из мастерской тебя никто не гонит, будешь по вечерам подрабатывать понемногу, на жизнь хватит, да и мать твоя стала побольше зарабатывать и поспокойней ей.

Это да, Лида теперь работала в кафе бухгалтером. Помог ей в этом деле Степан Валерьевич, договорившись со своим хорошим знакомцем, коих у него имелось великое множество, в большинстве чем-то ему обязанных. Игорь оплатил бухгалтерские курсы для мамы, гордясь за себя и за нее, и через полгода она уже работала в чистом, спокойном месте, в своем отдельном небольшом кабинетике.

Так что всем был обязан Игорек Югров этим двум тертым жизнью, битым-мудрым мужчинам: Александру Ивановичу и Степану Валерьевичу – свободой, житейской наукой, достатком и спокойствием своей семьи, да и по большому счету самой жизнью, если прикинуть, какие у него вырисовывались четкие перспективы, не отпусти его Овчинников, а заведи на Игорька уголовное дело.

Только подвел он своих наставников один раз. М-да.

А «Белоснежку» Югров починил. Не сам-один, помогли ребята, но большую часть всего сложного и трудоемкого сделал все-таки самостоятельно, своими руками.

Полгода с ней потихоньку ковырялся, в основном по ночам, а когда еще? Школа и дополнительные занятия, работа в сервисе, которую Игорь не бросал, ну и вот ночью красавицу свою доводил до ума. А как закончил, навел полный лоск-красоту, словно «копеечка» его только сейчас с конвейера заводского выпорхнула, а то и получше, чем при «рождении», – двигатель-то Игорь, с помощью мужиков-слесарей, подшаманил, усилил, усовершенствовал.

Вот тогда и прокатил он мастера по полигону с ветерком да лихостью, как и было договорено. И летала его «девочка», посверкивая белыми отполированными боками, как стремительный стриж.

Хозяин сети автомастерских, в том числе и той, где трудился Игорек, бывший милицейский полковник в отставке, знал про «сына полка», как он сам окрестил Игорька, и способности его высоко ценил, не без обсуждения, понятное дело, с Хомой, который был близким другом-товарищем хозяина, неофициальным замом и советником во всех вопросах, относящихся непосредственно к производственному процессу.

Так вот, полковник этот бывший через свои каналы договорился, слегка «смазав» механизм договора вечнозеленными бумажками, и Югров экстерном сдал экзамены в автошколе, но по-честному, без дураков, потому как знал предмет досконально, что называется: «от зубов отскакивало», в том числе и правила дорожного движения. Сдал на отлично, и ему вручили специальную справку-разрешение на вождение автотранспортного средства, поскольку по малолетству своему, всего-то шестнадцать годков, права получить он пока не мог, а вот в автогонках участвовать в качестве спортсмена – это сколько угодно. Вот он и участвовал с превеликим удовольствием и азартом, и даже призы брал на городских соревнованиях.

Югров улыбнулся вспомнив, как рассекал на своей «Белоснежечке», гоняя по Мичуринскому проспекту и Воробьевым горам, лихо закладывая виражи, и как визжала от восторга, страха и азарта Катюха, та самая его первая любовь. Замечательная была девчонка, отчаянная, веселая, огонь!

Эх, и хорошая была жизнь, лихая. Молодость она всегда хорошая, даже в тяжелые, непростые времена, просто потому, что молодость.

В автодорожный институт Игорь поступил. Не сказать, что легко и без напрягов – понервничал он всерьез, сдавая вступительные экзамены, но предложенным Степаном Валерьевичем блатом не воспользовался. Хотел сам, по-честному, – сам и сделал.

И учился в удовольствие, с азартом и подлинным интересом, ну и подрабатывал понемногу в выходные все там же, в мастерской у Валерьича.

А на втором курсе влюбился и зарома-а-анился… не слегка так и нежно-прекрасно с приятными ощущениями и легким головокружением, а как-то настолько его вштырило страстью, аж до полной потери разумности и осознанности.

«Задурил», как говаривала его бабуля-покойница.

Когда тебе восемнадцать-девятнадцать лет, любовь – она шибает без спросу и разбору исключительно по физиологии, отключая мозг и любую разумность напрочь. То есть совсем.

И между Игорем и предметом его любви все было великолепно и даже, как ему казалось, взаимно, а секс такой, что… Только в перерывах между сексом девушку требовалось, да и хотелось ему, удивлять, окучивать и «выгуливать», желательно по высшему разряду. И прекрасная «Белоснежка» для этих целей уже никак не подходила, поскольку девушка его была не простушкой-погулюшкой, а барышней-красавицей из семьи новых богатых русских, знавшей цену как себе, так и дорогим вещам, украшениям и богатой жизни.

Вот Югров и подрабатывал, как и где мог: в родном автосервисе, и ночным извозом не брезговал, и погрузками-разгрузками на вокзалах – на те ухаживания и «выгул» любимой по лучшим ночным клубам, барам-ресторанам, поездкам на выходные в другие города, благополучно «забив» на всякую учебу.

Результат такого пренебрежения к получению знаний был предсказуем и очевиден – отчислили студента Югрова после зимней сессии на фиг, и полетел тот белым влюбленным лебедем из института… и «приземлился» точнехонько в военкомате, будучи призванным на срочную службу отдавать задолженность Родине.

Ну, раз ты у нас весь такой из себя спортсмен-автогонщик и специальность автослесаря имеешь, да еще и в автодорожном институте учился, иди-ка ты, паря, прямиком в механики-водители боевых машин – так постановила военная комиссия.

Ну в мехводы так в мехводы, какая ему разница, где служить, тем более дело привычное в моторах ковыряться, машинами рулить – «мазута» она везде «мазута», это он с удовольствием, глядишь, за любимым делом и не заметишь, как служба пролетит.

Да-да, только кое-чего не мог тогда учесть и даже предположить Игорек в своих радужно-беспечных планах на будущее.

А вот расставание с девушкой прошло совсем не так, как ожидал Югров. В ночь после шумных проводов Игорька в армию родными и друзьями они уединились с любимой, долго, горячо и страстно «провожавшей» его уже лично. Лежали вспотевшие, распластанные, уставшие после очередного шикарного «захода», и он спросил, скорее для проформы, заранее уверенный в ее ответе:

– Ты меня ждать будешь?

– Чего? – переспросила девушка, от недоумения даже приподнявшись на локте, заглядывая ему в лицо.

– Ждать меня из армии, спрашиваю, будешь? – повторил Югров более конкретно.

А она вдруг откинулась назад на кровать и начала заливисто, совершенно безудержно хохотать. И все смеялась и смеялась, аж до слез, и никак не могла остановиться.

– Я что-то смешное спросил? – завелся вдруг Игорь.

– Ну, конечно… – ухохатывалась она так, что даже говорила с трудом. – Господи, Игорек… ну не можешь же ты… всерьез об этом спрашивать?..

И, чуть подуспокоившись, но все продолжая веселиться, она снова приподнялась на локте, чтобы лучше видеть выражение его лица.

– Почему? – уже подозревая, что услышит в ответ, все же спросил Югров.

– Ты же понимаешь, что не можешь быть для меня вообще кем-то, даже моим парнем? – спросила она и, усмехнувшись, пояснила более доходчиво: – Кто ты и где, а кто я и где я, – подчеркнула она голосом разницу в их социальном раскладе. – С тобой было прикольно, ты такой смешной, старался так, пыжился, копеечку зарабатывая, чтобы произвести на меня впечатление, было так забавно за этим наблюдать. И смотрел на меня влюбленными щенячьими глазами, а это приятно каждой девушке. Да и секс у нас огонь, что ни говори.

– То есть ты была со мной, чтобы повеселиться?

– Ну что ты такой серьезный, Игорек, – все посмеивалась она над его непроходимой наивностью. – Жить надо в кайф, слышал про это?

– Да, – подтвердил он, процитировав другой слоган: – «Живи быстро».

– Вот именно, – кивнула девушка. – Живи быстро и легко. Так что, Игорек, сейчас мы еще разок трахнемся, и ты отправишься в вашу армию.

– В нашу, – поправил ее Югров.

– Нет, Игорек, – перестав улыбаться, объяснила она ему со всей серьезностью то, что, видимо он так и не просек, не понял до конца: – Армия не наша и не для нас, как и многое другое, что составляет жизнь и существование таких, как ты. – И заключила свое объяснение: – Все просто.

– Да, – согласился он, – все просто.

Встал и, не исполнив последнего запроса любимой на горячий прощальный трах, оделся и ушел. В нашу армию.

Как водится, начал свою службу Югров в учебной воинской части, так называемой учебке. У Игорька, бывшего старше большинства товарищей по призыву в среднем на полтора года и воспитанного улицей и автослесарями, сразу же включился режим борзоты, как реакция на приказы, которые ему – ему! – отдавали пацаны младше его по возрасту и разуму, по его мнению, ничем не заслужившие этого права. Да и душившую Игорька злость-обиду на «любимую», оказавшуюся просто развлекающейся за его счет богатенькой сучкой, из-за которой он сюда и загремел, надо было куда-то девать.

Вот он, что называется, и нарывался.

Первое время боевая учеба для солдата Югрова шла параллельно с непрекращающимися драками. Паренек он был крепкий, здоровый до необычайности по нынешним-то временам, и хоть силовым-боевым спортом никогда не занимался и самбо-мамбо там всякое не осваивал, но искусством беспощадной дворовой драки владел почти в совершенстве. К тому же имел достаточное количество дерзости и мужской решительной готовности биться насмерть, если этого требовали обстоятельства.

Дворовые драки делятся на два типа. Первый – побуцкаться, прощупывая друг друга на слабость-силу характера, обозначая свою территорию и претензию. После таких драк частенько становятся настоящими друзьями, когда расползутся по домам битыми: кто победителем, кто побежденным, а то и по ничейному результату, – и залижут раны.

И второй – жесткая, беспощадная и смертельная драка, в которую можно вступать только одним образом: нападая первым, не щадя себя, деморализуя противника с ходу, с первого удара, транслируя свою внутреннюю готовность к смерти, и никак иначе. Любая слабина, проявленная тобой, любой испуг, и все – ты выбыл, чаще всего – из жизни.

Живя в том месте, в тех реалиях и в тех годах, где и когда он жил-выживал, драться Игорю приходилось часто, жестоко и беспощадно. Но мальчонка он был не из дурных-отмороженных, с головой все-таки дружил, и когда видел-понимал численное и возрастное превосходство противника, частенько «подогретое» дурью, то убегал подобру-поздорову, спасая ту самую свою умную голову от «насыщенных действий насильственного характера», как однажды записал в протоколе участковый, когда патруль арестовал все их «собрание джентльменов», участвовавших в потасовке.

Так и в учебке – борзеть-то он борзел, но не зарывался, расклады просчитывал. Да и старшие товарищи довольно быстро «объяснили», что в армии следует быть более гибким в своих убеждениях и стараться не выделяться на общем фоне местности, что весьма полезно для сохранности головы и здоровья организма в целом.

Югров особо и не спорил, это он нарывался от злости на себя, так попавшего со своей «любовью-страстью». Слил из-за циничной девицы все, чего достигал трудом и упорством, вылетел из института, накосячив таким образом перед своими наставниками, вот он пар и спускал, ему даже полезно было наполучать.

Ничего, отошел, даже сдружился потом крепко с парнями. Прошедший воспитательный процесс в автосервисе, не особо-то сильно отличавшийся от армейского, Игорь на собственном опыте давно уяснил то, что растолковал ему как-то Степан Валерьевич: человек должен пройти своеобразную «дедовщину» в любом коллективе, чтобы обрасти внутренней «броней» и постичь все нюансы и интриги того сообщества, в которое попал, научиться выживать и давать достойный отпор, заработать авторитет и научиться отстаивать себя.

Так что благодаря «братской» помощи товарищей Югров скинул с души дурную злобу и обиду на пустую бабенку и на себя, наивного идиота.

И служба пошла своим обычным, размеренным путем: Игорь пообвыкся-притерся к новым реалиям, обрел хороших приятелей и в будущее смотрел с оптимизмом, понимая, что так вот и прокатается в своем бэтээре, ставшем ему настоящим боевым другом, весь срок, а вернувшись из армии, восстановится в институте…

И все его планы накрылись одним известным местом, когда их часть подняли как-то по тревоге посреди ночи, погрузили в грузовые самолеты и утро они встретили, высаживаясь на аэродроме, под жарким южным солнцем.

Началась Вторая чеченская война, на которую они и прибыли.

Понимая, что уже хрен заснет, растревоженный попершими из дальних закутков памяти незваными воспоминаниями, Югров поднялся излишне резковато с кровати, подошел к столу, хлопнув в раздражении по кнопке электрического чайника, – решил чайку погонять, может, хоть за этим занятием отпустит его бессонница дурная.

– Это что за нафиг? – высказал общее мнение Пашка Ерёмин по прозвищу Ерёма, оглядывая местность, куда они выгрузились и выстроились в шеренгу по приказу командира.

– Это, друг мой Паша, – объяснил ему и всем остальным заодно Лешка Курорт, – одна из кавказских республик нашей необъятной Родины, в которой ты, Ерёма, будешь восстанавливать конституционный порядок, героически истребляя бандитов всех мастей и защищая мирное население от беспредела.

Югров помнил свой первый бой.

Он вообще тогда ничего не понял – рвануло где-то справа, над головой застучал огромной, скоростной швейной машинкой КВПТ, а Леха заорал:

– Влево, Юг!!! Влево, так разтак…!!!

На рефлексе, не размышляя, автоматически, Игорь рванул машину влево, по ходу удивляясь, почему так хорошо слышит Курорта, только потом сообразив, что они на связи через наушник. Даже хотел пошутить на эту тему, но шутка застряла в горле, потому что именно в это мгновение он увидел не более чем в пятидесяти метрах перед собой стоящего на дороге мужика в камуфляже, наводящего на его БТР прицел гранатомета… Внаглую так наводящего, не обращая внимания на бой и стрельбу вокруг, – стоит чувак и взводит граник!

Не осознавая, что и как делает, на пределе всех своих сил и возможностей машины, кидая БТР вправо, Игорь, для которого происходящее вокруг вдруг залипло, словно в замедленной съемке рапида, смотрел, как вылетает из жерла трубы граната, а за спиной гранатометчика нереально медленно раскрывается алый хвост выхлопа…

Увести тяжелую боевую машину, при всей ее маневренности, с траектории выстрела за секунду-другую невозможно по определению, но как-то же Югров умудрился это сделать. Вернее, почти сделать, принял-таки друг его боевой «Батер» снаряд, прошедший по касательной в задний правый бок, шандарахнуло знатно, аж зазвенело что-то в голове и нутре машинном, но непоправимых повреждений не случилось.

Только после, когда стих бой и они, все еще на нервяке, на адреналине, осмотрели место боестолкновения и раскуроченную задницу бэтээра, выматерившись трехэтажно, командир их экипажа Леха Курорт заметил:

– Ты у нас, Юг, оказывается, по ходу водила «бэтмобиля»! Увернуться от граника, лупящего прямой наводкой, на хрен, в упор, это какой-то, блин, балет в полете, – порадовался Леха и заметил с философским видом: – Вот что, сука, стресс – полный бздец животворящий с человеком делает. Правду говорят: стресс-пипец – лучший стимулятор.

Вытащил из кармана пачку сигарет ходившими ходуном от отходняка адреналинового руками и все никак не мог достать из нее сигарету дрожащими пальцами. Плюнул, выматерился, оторвал крышку от пачки, рванул сигарету, растеряв штуки три, выпавшие на асфальт, кинул в рот и все щелкал, щелкал зажигалкой, раз пять, наверное, пока не закурил. Затянулся, чуть не на треть табака и признался, каким-то мальчишеским, осипшим голосом:

– Я думал, все, кранты, я его лицо, глаза видел, когда он выстрелил, это, сука, был реальный трындец нам. – И спросил: – Юг, блин, как ты умудрился наши жопы спасти-то, а? Нет, ты не подумай, я не в претензии, – пошутил без намека на шутку Курорт, догнал командира отходняк-то, – просто хочется понять, как ты это, на хрен, вытворил?

– Да хрен его знает, – пожал плечами Игорь, которого так же конкретно колотило отходняком, – почувствовал что-то… время как замедлилось… словно помог кто…

– Ты мне это брось, – приказал Лешка наигранно, попускать, видать, его начало, – про всякое потустороннее. Я чудак, конечно, смелый, но полусыкло конкретное: в жестком замесе поучаствовать, в махаче знатном люблю, но привидений, сука, боюсь…

Грянул громкий дружный хохот мужиков, подтянувшихся к ним во время разговора, – отпускало всех потихоньку, хотя и потряхивало еще конкретно, а поржать в такой момент – лучшая разрядка для скрученных после боя нервов.

Только потом они узнали, что одна из банд совершенно случайно натолкнулась на их разведотряд, ну или они на банду, когда двигались по определенному заданию, но все же отбились, никто не погиб тогда, да и подмога вскоре подоспела.

Война – это страшно! Страшно, ёжистый колодец, до мокрых штанов иногда, до усеру. Они были молодые, зеленые пацанята, которые и близко не представляли себе, что такое война в действительности, на которой стреляют и убивают, друзей твоих убивают, тех, с которыми ты сбегал в самоволку, с которыми выпивал, с которыми делил жизнь казарменную, откровенничал и жаловался, когда прижимало, которым доверял. Не знали, не понимали, предположить не могли, насколько сущность, реальность войны может быть грязной, дикой, ненормальной для самого понятия «жизнь» как такового.

Никто не раздавал им инструкций по практическому осуществлению подвига и не обещал бодро-пропагандистски, что все будет зашибись как круто и мы тут всем сейчас быстренько задницы-то надерем и назад – домой с победой. Еще вчера они, с шутками-прибаутками, с добротным солдафонски-казарменным юморком, привычно маршировали на плацу, проходили занятия в классах и мастерских, отстаивали стрельбы – и в один миг, внезапно, оказались в аду, в котором надо было уничтожать противника, другого живого человека, и постараться выжить самому, не дав тому человеку убить себя.

Страшно это все, не пугаются только люди с деформированной психикой. Они пугались. Да так, что тело, отказываясь слушать приказы мозга, цепенело от страха. Самый жесткий страх одолевает в преддверии, в ожидании боя, когда постоянно на нервняке и ждешь первого выстрела из кустов – это забирает реально. А уж когда ввязался в бой, там не до рефлексий и пугаться некогда, там срабатывают другие законы психики. Ну и после боя тоже реально вштыривает. Когда увидишь весь рисунок боя и вспоминаешь, что и как было, только теперь, догоном осознавая, каким чудом избежал смерти, – вот тогда пробирает до копчика.

Все это отлично понимали их отцы-командиры, и им, желторотым пацанам, попавшим с лету, на второй же день, в серьезный замес, по возвращении из рейда в место основного базирования разрешили принять по «сто грамм» боевых.

Вот они тогда дали с того самого «догона». Не брало поначалу никого, как в пустоту спирт глотали, а потом в один момент взяло так уж взяло, по-взрослому. У Игоря, после истории с маминым запоем, к спиртному выработалось стойкое неприятие, он практически никогда не пил. Пробовал, конечно, и крепкие напитки, и вино с пивом, ну так, чтобы знать, но не зашло. Видимо, что-то сместилось тогда в детской психике, отторгающее, и, понятное дело, он никогда не напивался, даже не пьянел ни разу. А тут так реально трясло, что бахнул полстакана разбавленного спирта и отрубился, практически сразу.

И очень недобрым было для Игорька утро следующего дня.

Ребята, оказалось, что с похмелья жить очень страшно. Очень. Может, лучше бы и пристрелили вчера. Поэтому всю остальную службу в Чечне Югров не пил вообще – да на хрен. На сухую воевал.

Как-то был день рождения Пашки Ерёмы, и парни вечерком организовали посиделки возле палатки, добыв водки и шашлыка у местных жителей, и командиры пришли поздравить. Вот так сидели, расслабились, песни попели под гитару, стали делиться планами-мечтами о будущем, и немного уже пьяненький Курорт огласил свои ожидания:

– Вернусь на гражданку, найду себе девчонку горячую и забуду всю эту хрень, – обвел он рукой окрестности, – как дурной сон.

– Нет, Курорт, не забудешь, – устало-смиренно возразил ему ротный, мужик бывалый, прошедший не один конфликт, и Первую чеченскую в том числе. – Никто не возвращается с войны окончательно, она застревает в нас навсегда, как осколок от мины, который невозможно удалить.

Побурлив и наддав пару, громко щелкнул, отключаясь, чайник, возвращая Югрова в настоящий момент. Игорь вздохнул, потер ладонью лицо, стараясь отогнать картины прошлого. И чего его, спрашивается, растащило-то так?

Да все очевидно, что лукавить с самим собой и спрашивать – все из-за того рыжего голубоглазого щегла, «Кулибина», блин, что блок их раскурочил. Напомнил он Югрову самого себя делового, «крутого» механика, а еще больше Сашку Серебренникова, с которым они были вместе там, в Чечне, – тоже рыжий, правда, зеленоглазый. Был.

Ладно. Все.

«И что делать с этим пацаном?» – в третий раз тягостно вздохнул Югров, доставая из посудного шкафчика стакан в тяжелом подстаканнике и большую коробку из-под «Липтона», наполненную чайными пакетиками нескольких сортов в бумажных упаковках разных производителей. Поставил на стол, поперебирал предложенный чайный ассортимент, размышляя, какой бы заварить, и с удивлением обнаружил среди прочих пакетик с ройбушем.

И без всякого спроса, даже без скоростной цепочки ассоциативного ряда и перехода перед глазами Югрова возникла новая картинка, другое лицо и совсем иные обстоятельства, отгоняя прежние воспоминания.

Личико сердечком, чуть вздернутый носик, ямочки на щеках, ярко-голубые веселые глаза, пухлые губки и удивительный, всегда близкий смех – легкий, негромкий, прозрачный. И море обаяния. Агата.

Они тогда тоже никак не могли заснуть, хотя оба буквально валились от усталости с ног. Не могли заснуть и пили чай ройбуш…

И, как бывало всякий раз, когда возникал перед Югровым ее образ и вспоминалась та их ночь, гибкое, податливое девичье тело в его руках, их соединение… горячая волна прокатилась по его спине, ударяя в голову, в пах, замирая чем-то теплым, чуть щемящим в груди.

Югров со своей группой должен был лететь в Крым для проведения мероприятий по испытанию экспериментальных образцов. Но в тот день у его мамы, Лидии Ивановны, был юбилей, на который его с нетерпением ждала родня. Звали и надеялись, что он непременно будет, разумеется, сама юбилярша и отчим, за которого мама вышла замуж пять лет назад, нормальный, достойный мужик, у Игоря с ним сложились теплые, уважительные отношения. Ну и Федька с молодой женой, они свадьбу сыграли полгода назад.

Отпросившись у начальства на сутки, Югров проследил за ночным отправлением грузовым бортом с военного аэродрома в Симферополь своей группы с полной комплектацией исследовательской аппаратуры, приборов и самих экспериментальных образцов. Надавал указаний, «помахал ручкой» и двинул в гражданский аэропорт, откуда и вылетел в Москву.

Прилетев, не сразу отправился к родным, а явился в Министерство обороны на светлы очи начальства, с которым имел недолгий приватный разговор: ему, как руководителю и конструктору, была поставлена, а точнее, продублирована еще раз ранее уже поставленная задача и озвучены сроки. Да и «за жизнь» побеседовали за чаем и бутербродами с белугой, которые «зашли» оголодавшему с ночи Игорю «на ура» и с аппетитом.

В распоряжение ценному работнику начальство выделило машину с водителем на весь день, как нельзя кстати и вовремя. Поскольку поспеть Югрову непременно надо было сегодня еще в пару мест.

Сначала к Степану Валерьевичу – визит обязательный и святой. Хоме уж под восемьдесят годов подваливало, от дел он давно отошел, но в новехонькую, модерновую автомастерскую наведывался частенько, по нескольку раз в неделю, не мог старик без своего дела обходиться. Да и его знания и профессионализм были востребованы до сих пор, и еще как востребованы.

Повидались. Валерич Игорю обрадовался, расчувствовался, аж до скупой отцовской слезы. Посидели, поговорили, с душой так, хорошо, по-родственному, Югров подарков надарил, кое-какие новшества-идейки подкинул – пусть старик разбирается, прилаживает новации, он это дело уважает, ему все еще азартно, тем и жив-здоров. Ну а уж оттуда, из мастерской, купив маме цветы и подарок, который задумал и заказал через интернет в магазине заранее, Игорь поехал в Подмосковье.

Мама с отчимом пристрастились к загородной жизни: купив дачу с участком, неожиданно так увлеклись огородничеством и садоводством, а жизнь в собственном доме настолько пришлась им по вкусу, что пару лет назад они и вовсе перебрались окончательно туда жить, предварительно укрепив и подготовив дом. А старенькую квартиру Югровых оставили Феде с молодой женой.

Хороший получился у мамы юбилей. Стол шикарный, друзья-соседи в гости пришли. Замечательно посидели, да только начальство, вспомнив, что Игорь Валентинович в Москве, выдернуло его срочным порядком в самый разгар застолья, когда только-только песни пошли, – срочно потребовалась консультация по одному из прошлых проектов, которым занимался Игорь.

Так что в аэропорт, уже четвертый за этот бесконечно растянувшийся день, Игорь приехал ближе к полуночи, уставший и вымотанный.

И встретил Агату. Никогда не знаешь, что с тобой произойдет.

Помимо того странного коктейля чувств, что он испытывал каждый раз, вспоминая и представляя ее образ, Югров чувствовал еще и какую-то настоящую сердечную, мужскую благодарность этой девочке.

За ту яркую, незабываемую близость, за потрясающий оргазм, за то, как принимала она его ласки, его страстность, с какой искренней бескомпромиссностью отвечала, шла за ним, растворяясь полностью в их соединении. Как бы ни было удивительно, но настолько чувственной и яркой близости с женщиной Югров не переживал никогда. Всякое случалось с ним, как в жизни любого нормального мужчины, но вот так…

А еще он был благодарен ей за то, что некоторые аспекты своей привычной, устоявшейся жизни вдруг увидел в истинном, подлинном их качестве. Словно пережитые, прочувствованные сильные, яркие эмоции и ощущения очистили что-то внутри Игоря, как помутневшее от многолетнего слоя пыли зеркало отмыли чистой водой, и в нем он впервые за долгие годы увидел свое четкое отражение.

Интересно, как она поживает? И кто она по жизни? Чем занимается?

Агата Власовна Соболевская.

При желании Югров мог получить полную информацию о девушке, ее родных и близких минут за двадцать-тридцать. И вообще-то, по-хорошему, должен был сообщать о незнакомых людях, которые вступали с ним в тесное общение.

Но ничего никому сообщать, как и узнавать что-то о ней, Югров не собирался. Зачем? Это была прекрасная мимолетная встреча, искорка рая, прочертившая яркий штрих в их жизнях. И оба они понимали и принимали без иллюзий удивительную, красивую случайность той единственной встречи.

И все же интересно, где она, что делает, как живет? И вспоминает ли о нем и о той их ночи? Ему просто было приятно и тепло думать о ней, представлять-рисовать, какая у нее жизнь, и вспоминать иногда, как вот сейчас, стоя перед темным окном и потягивая горячий ройбуш.

За время, проведенное в карантине, и последующие за ним «зависания» в непонятках – будет ли вообще работать фирма, а если будет, то когда и как, – Агате рефлексировать и предаваться гаданиям на ковидной гуще было некогда.

У нее образовался еще один ученик в онлайн-обучении, и тоже мальчик. Да прорезался – ура-ура! – ее бывший «левый» заработок, не конкретно сам заработок, а человек по рекомендации бывшего клиента, и теперь она делала еще и переводы, так что занята была плотно весь рабочий день, а довольно часто и вечер, и часть ночи.

А вот рисунки ее больше не заказывали, прав был Олег, говоря, что на «картинки» Агаты никто тратиться сейчас не захочет, потому что у всех серьезный и конкретный напряг с деньгами. Ну, это понятно. Многих из ее знакомых по-тихому сократили и поувольняли, и люди изворачиваются как только возможно, пытаясь заработать хоть что-то.

Одна подруга Агаты, например, стала внезапно востребованной блогершей, рассказывая-показывая в онлайн, как из самых дешевских продуктов приготовить-соорудить изысканные блюда и накрыть стол.

У Агаты же, в совокупности уроков и переводов, получился вполне себе приличный заработок, а мамочки ее учеников уже начали поговаривать о живых уроках в офлайне и интересовались, не возьмет ли она еще одного, четвертого ученика.

И каждый раз при переговорах с этими клиентками Агате вспоминалась фраза из одного американского фильма. Картина, честно сказать, ей не понравилась, так себе фильмец-то, всякая мутота с ведьмами и их ловцами, а вот фраза из него почему-то запомнилась: «При должном усердии многие проклятия могут стать дарами». Вот прямо в самую точку, про малоприятный карантин, превративший неожиданное, вынужденное занятие Агаты в настоящий дар.

Ведь ей очень понравилось преподавать, заниматься с детишками, она и не заметила, как увлеклась всерьез этим новым делом. Она испытывала удовольствие, даже когда готовилась к урокам: подбирая материалы, консультируясь с китайскими друзьями и специалистами, которых те порекомендовали. И все чаще задумывалась: а не получить ли ей второе высшее, педагогическое образование, а?

И мысль бежала дальше: а может, изменить и улучшить жизнь, левел-апнуться, как говорит младежь подростковая? Взять и открыть свое ИП или заявить себя самозанятой, чтобы все было официально, а? И кстати, в чем разница? Но пока Агата всерьез не углублялась в этот вопрос, обдумывая варианты скорее на уровне лишь легких мыслей-предположений.

В июне объявился Хазарин, позвонил и позвал возвращаться на работу, правда, пока на частичную занятость. Их коллектив сокращения и увольнения не обошли стороной, зацепив своей «гребенкой» в том числе и Олега Каро. А тех работников, что остались в штате, Александр Романович разделил на три группы, чтобы в соответствии с карантинными требованиями Роспотребнадзора в офисах находилось одновременно не более трети работников с какими-то там еще и ограничениями в расстоянии, общении и обязательными масками, санитайзерами и прочей, ставшей уже привычной в новых реалиях лабудой.

Агата призадумалась над предложением начальника.

Возвращаться или все-таки уже плотно заняться преподаванием и переводами? А? Там коллектив и перспектива карьерного роста, опять-таки командировки. Здесь – сама себе начальник и отдел кадров, сама выбираешь график работы и устанавливаешь правила. Да и по деньгам очень неплохо получается, в принципе не хуже, чем на прежней работе. А вот там пока неизвестно, какой теперь будет заработок, как сказал однажды Черномырдин: «Спад экономики еще не полностью пошел на подъем». Хотя, конечно же, никуда они не денутся, и спад таки на подъем пойдет, и рано или поздно все вернется на круги своя – как торговали с Китаем, так и продолжим дальше торговать, да еще и наращивать обороты.

И что выбрать?

Но за неопределившуюся Агату выбрал случай.

Полина Андреевна заболела ковидом.

Ну вот как, где могла? Совершенно непонятно. С самого первого дня карантина Агата взяла всю и опеку соседки и заботу о ней на себя. Понятно, что даже запертого в квартире человека невозможно оградить от разного рода случайностей. Честно и ответственно отсидев всю изоляцию, Полина Андреевна начала выходить на улицу, но только по вечерам и в сопровождении Агаты, гуляя вокруг дома и в ближайшем сквере. Агата единственная, кто контактировал со старушкой, и она же не заболела, даже легкого недомогания не испытывала.

Правда, была еще доставка продуктов, но курьеры оставляли пакеты на специально выставленной для этой цели у дверей квартиры табуретке.

В общем, фиг выяснишь, откуда что взялось, но вот взялось – Полина Андреевна заболела, причем в тяжелой форме, и ее срочно госпитализировали в больницу, а Агату, как контактера с заразившимся пациентом, «закрыли» на четырнадцать дней карантина на самоизоляции.

И Большой Привет! Лишили необходимости выбирать, выходить ли на работу или избрать новую стезю своей реализации. Она ужасно переживала за Полину Андреевну. К тому же никто из родных старушки не мог прилететь в Москву, поскольку большая часть сообщений, как авиа, так железнодорожных, между странами была все еще закрыта. Да и толку в том прилете? Все равно в больницу никого не пускали, а о состоянии пациента разрешалось узнавать только по телефону.

Слава богу, Полина Андреевна справилась с недугом и пошла на поправку, и уже через месяц ее выписали. Агата едва не расплакалась, когда забирала любимую старушку из больницы, увидев, как она, иссохшая, ужасно похудевшая, изможденная, резко вдруг постаревшая, ослабленная, но не потерявшая ироничности и бодрости духа, поднимается из кресла-каталки, на котором ее вывезли к Агате.

– Ну-ну, – поспешила Полина Андреевна успокоить расстроенную Агату, видя, что у той глаза на мокром месте, – не надо так переживать, детка. – И рассмеялась: – Как видишь, медицина оказалась бессильна перед желанием пациента жить.

Агата привезла ее домой и сразу же набрала WhatsApp, сначала с родными соседки, которые смогли увидеть свою маму и бабушку первый раз больше чем за месяц, а потом уж со своими: с мамой и Аглаей, а вот те, увидев, в каком состоянии находится их любимая старушка, не удержались и разревелись, расстроились ужасно и в один голос потребовали немедленно везти Полину Андреевну к ним.

А что, подумалось Агате, отличная идея! Занятия с учениками у нее встали на паузу летних каникул, переводы она с тем же успехом может спокойно делать и в Севастополе, а где еще поднимать на ноги после тяжелой болезни пожилого человека, как не в прекрасном Крыму?

Полина Андреевна сопротивляться особо не стала, да и сил у нее на это не было, попереживала, конечно, посомневалась, что придется в тягость, но общими усилиями они ее быстро вразумили, пообещав сильно обидеться. И в начале июля Агата отвезла старушку в Севастополь. Ну и себя вместе с ней, в качестве сопровождающего.

Как пролетел месяц, Агата и не заметила. Соскучившаяся необычайно по родным, уставшая от одиночества и бесконечной изоляции в квартире, Агата не могла наговориться с сестрой и мамой и навозиться с любимыми племянниками. А море? И море, и экскурсии по окрестностям, и прогулки по городу, и вообще – кра-со-та!

Вжик – и месяца как не бывало. И вроде же только вот прилетели, а уже пора возвращаться и начинать подготовку к занятиям с учениками, и уволиться наконец-то как полагается. Хазарин все еще не терял надежды уговорить Агату остаться, позванивал, увещевал и негодовал по поводу ее решения уходить. А она все, все – уже внутренне отстранилась от прежней работы, от бывших коллег, понимая и чувствуя, что нет, не вернется.

Улетела, оставив Полину Андреевну на попечении мамы и сестры.

А через десять дней…

Агата корпела над каким-то очень бестолково составленным, прямо-таки забубенным техническим переводом. В Москве совсем по-осеннему зарядили-поливали нудные дожди, вызывая у нее невольную грусть-тоску, уж слишком резкий контраст между ярко-солнечной, летней погодой в Крыму, из которой она вот только-только вышла, и этим дождливым не пойми чем в Москве. Хотя для кропотливой, нудной работы, которой занималась Агата, эти дни самое что ни на есть то – никакого соблазна прогуляться по улице не возникает.

– Цикличное замыкание цепи происходит при посредстве… – повторила Агата третий раз начало одной фразы из текста, на которой застопорилась, все пытаясь нормально, логично сложить слова в предложение, а не коряво, как получалось при прямом переводе. – Да блин! – раздражилась она. – Эта херня у вас еще и замыкается при каком-то там посредстве, чтоб ее переклинило и замкнуло без всякого посредства! Вот кто это писал, какой деятель?

И внезапно ощутила взорвавшуюся в правом плече резкую, острую боль, мгновенно прострелившую всю руку до самых кончиков пальцев, да так, что невозможно было даже шевельнуть.

– Аглая! – поняла и перепугалась сразу же Агата.

Сердце сорвалось и забухало набатом, колотясь в грудину! Схватив смартфон, дрожащими, непослушными пальцами, непривычно-коряво, потому что левой рукой, она открыла и нажала быстрый дозвон на номер сестры.

Длинные, пугающие гудки и сброс «неответившего абонента». Рука болела и ныла, но, кажется, немного полегче. Не пытаясь и дальше дозваниваться сестре, Агата набрала мамин номер.

– Да, Агаш! – отозвалась веселым, бодрым голосом Анна Григорьевна.

– Что с Аглаей?! – прокричала Агата, не отдавая себе отчета, что кричит.

– Что? – перепугалась переполошного крика дочери мама и торопливо доложила: – Все в порядке. Мы гуляем с мальчиками и Полиной Андреевной в сквере, а Глаша дома готовит обед.

– Мама, беги к ней! – чуть не плакала Агата, продолжая кричать. – С ней там что-то случилось нехорошее, с рукой!

Ничего больше не спрашивая, мама просто сбросила разговор. Да ей и не требовалось ничего спрашивать и объяснять, уж кто-кто, а Анна Григорьевна прекрасно знала: если у одной что-то болит, у другой непременно отзовется и будет болеть в том же месте, пусть и не настолько сильно, как у пострадавшей, но будет, да еще как! Агаша вон, когда сестра рожала, измучилась болями внизу живота и в пояснице, находясь за полторы тысячи километров от роженицы.

Агата выскочила из кресла и, подхватив левой рукой правую под локоть, баюкая ее, продолжавшую нестерпимо ныть тупой болью, нервно зашагала по комнате, мысленно представляя себе дорогу от сквера к дому Глаши и как бежит-торопится мама. Считала про себя минуты-секунды и шепотом уговаривала сестру:

– Потерпи, Глашунечка, потерпи, родная, сейчас мама прибежит, все хорошо будет…

И все ходила, ходила, ходила как заведенная, словно это могло помочь сестре в далеком Севастополе, пока где-то через двадцать минут не раздался звонок смартфона. Звонила мама.

Выяснилось: Аглая поставила томиться мясо в духовку и, пользуясь возможностью спокойно поплескаться, пока дети гуляют с бабушками, отправилась в душ. Когда мылась, пролила немного воды на пол, а закончив и выбираясь из ванной, спокойно и уверенно ступила ногой на коврик, который не скользит никогда, хоть ты там лужу на полу налей, потому что специально для ванных комнат и создан. Да только под ковриком, с самого его края у бортика ванной, оказалась Левушкина любимая купальная уточка, которую Глаша почему-то не заметила, когда забиралась под душ.

Как она туда попала? Кто ее засунул? Хрен знает, и концов не найдешь! Когда в доме двое беспокойных малышей четырех лет и девяти месяцев, а младший ползает по всей квартире со скоростью выпущенной торпедки и лезет во все доступные и недоступные места, ожидать можно любых сюрпризов, и спрятанная под ковриком уточка – наименьшая из возможных неожиданностей.

Цепь нелепых случайностей, приведших к тяжелой травме.

Аглая наступила на уточку под ковриком, та поехала-заскользила по мокрым плиткам пола у нее под ногой, и Глаша, растянувшись почти в шпагате – одна нога едет, другая еще стоит в чаше ванной, – полетела вперед. Попала головой в проем открытой двери, плечом же, со всего разгона и дури, врезалась в косяк, мгновенно выбив себе правое плечо, сломав ключицу и руку.

Боль была такой силы, что Аглая тут же потеряла сознание.

Это слава богу, что у Глаши есть сестра-двойняшка, ее личный, родной эмпат, и здоровая, быстро бегающая мама, которая четко знает, что надо делать и чем помочь. И повезло, что «Скорая» приехала очень быстро и Аглае все сразу обезболили.

«Скорая»-то быстро примчалась, а вот Агата смогла вылететь только ночью.

Югрову почудился легкий, негромкий смех, показавшийся поразительно, до озноба в спине знакомым. Хмыкнув, он крутнул головой – м-да, теперь любой гражданский аэропорт вызывает у него определенные ассоциации и невольные воспоминания, вон даже смех знакомый чудится, иронизировал он над собой, стоя в очереди к стойке регистрации в симферопольском аэропорту. Может, блин, старость подкрадывается. Да вроде бы рано, всего-то сороковник стукнул.

Мелодичный, легкий, какой-то серебристый смех повторился чуть громче, и Югров сообразил, что это не плод его воображения, а вполне реальное проявление веселости какой-то девушки. Впрочем, почему какой-то? Смех той девушки он не мог бы спутать ни с каким другим и узнал бы, наверное, из тысячи.

«Да ладно!» – не поверил такому совпадению Югров.

Да не, не может быть. Перебор. Это что-то из области невозможного, вероятность одна к миллиону, если и не побольше того.

К миллиону там, не к миллиону, но непроизвольно он принялся оглядываться, повнимательней присматриваясь к женщинам и девушкам в очереди. Да нет, показалось… а в груди-то что-то ёкнуло, определенно. И затеплело так, затеплело по-особенному.

Он еще раз пробежался по лицам, на этот раз изучая более тщательно, не понимая до конца своих чувств-желаний: хотел бы он увидеть девушку Агату или лучше бы нет, не надо, незачем.

Пара девушек, чем-то похожих по комплекции, нашлись среди пассажиров, но нет, не она, определенно не она. Вроде как отпустило прихватившее было неосознанное напряжение, и Игорь с удивлением почувствовал, что разочарован.

Но где-то впереди, у выхода к регистрационным стойкам, в третий раз прозвучал знакомый легкий смех, который со всей определенностью не мог быть плодом его воображения. Югров шагнул вперед и чуть в сторону на пару шагов и с этой позиции увидел детскую коляску, не младенческую совсем, а такую… бог знает, как они называются и классифицируются, Югров вот точно не знал. Ну такую, в которой не лежал, а сидел малыш, может, годовалый, в возрасте малолетних созданий, как и в колясках, он не сильно разбирался, скорее даже вообще не разбирался.

Ребенок в коляске, а вот перед ним… на корточках сидела Агата, что-то объясняя малышу и посмеиваясь, когда ребенок на ее вопрос принимался подпрыгивать на сиденье, тянуть к ней ручки и лопотать на своем тайном детском языке нечто непонятное.

Все-таки она. Агата. Здесь. Что там про шансы миллион к одному он прикидывал?

И такая в Югрове поднялась горячая волна, пробежав по позвоночнику, обдав жаром… и откатилась, оставляя тепло во всем теле. И замелькали в голове картинки… И что-то такое прихватило комком в горле. Нет, ну надо же, как его проняло-то!

Мысль о том, что она могла забеременеть, несколько раз мимолетно посещала Югрова, когда он вспоминал девушку Агату. В тот первый раз в гостинице, когда они соединились, Игоря настолько захлестнуло и снесло мощными чувствами, эмоциями, что он напрочь позабыл о всякой предосторожности. Вообще-то обо всем он забыл в тот момент. Второй раз, утром, Югров, правда, как-то умудрился вспомнить о предохранении и достать из несессера завалявшийся там с незапамятных времен презерватив, ну хотя бы он там был, уже большая удача. И как-то управился с ним, и только лишь потому, что они с девушкой еще не успели толком проснуться и потеряться бесповоротно и окончательно друг в друге, забыв обо всем.

Видение прекрасной девушки Агаты не посещали Игоря каждый божий день, но вспоминал он ее частенько, а вспоминая, бывало, думал и о таком возможном повороте судьбы, прикидывая в уме, какой у нее может быть срок в таком случае, и думы эти вызывали у Югрова чувства… не очень понятные и совсем непривычные.

Оказалось, нет, не беременна девушка, у нее вон свой, готовый ребеночек имеется – сучит ножками-ручками, что-то требуя.

В очереди на регистрацию перед Агатой стояла молодая пара с ребенком постарше ее малыша и мужчина, который показал жестом девушке, что пропускает ее вперед, но та покачала головой, отказываясь. Она ведь не просто так сидела перед ребенком, она что-то там делала: не то вытирала его, не то… Игорю было не видно с того места, где он стоял.

Внимательно наблюдая за ней, он отлично понимал, что не станет подходить. Незачем. Ни ему, ни ей это не надо, да и бередить, вспоминать ни к чему. У каждого из них своя жизнь, в которой места для другой встречи, кроме той единственной, не предусмотрено.

И, испытывая странную щемящую грусть, он уж было собрался отступить назад, растворяясь среди людей в очереди, чтобы Агата не смогла его случайно заметить. Но в этот момент у нее сорвался с плеча и упал на пол небольшой, но явно тяжелый дамский рюкзачок и заплакал отчего-то малыш. И Югров, не понимая до конца, зачем он это делает и что творит, не успев остановить свой внезапный порыв, вышел из очереди, поднырнул под ограничительной лентой и под недовольные возгласы пассажиров прошел к Агате.

Она говорила что-то успокоительное малышу, действительно вытирая бумажным платком его личико и ручки от размочаленной печенюшки, по всей видимости, выпавшей из его ладошки на пол. Игорь подошел поближе, поднял с пола ее рюкзачок и спросил:

– Помощь нужна?

– Нет-нет, – ответила доброжелательно девушка и повернулась посмотреть на человека, предложившего свою помощь.

И застыла, мгновенно его узнав.

– Вы?.. – поразилась она.

– Я, – непроизвольно улыбнулся Игорь. – Здравствуй, Агата.

– Здравствуйте…

Продолжая сидеть на корточках, она смотрела на него снизу вверх ошеломленными, распахнувшимися от удивления ярко-голубыми глазами. Югров замер, словно захваченный этим ее удивительным взглядом. Он совершенно не ожидал и предположить не мог, что почувствует настолько острые и настолько яркие эмоции, увидев ее так близко. Словно рывком пробудилось в нем все глубинное, мужское, страстное, и еще что-то такое… неопределяемое в душе. И этот ее взгляд…

Ребенок заплакал, требуя к себе немедленного внимания, возвращая их обоих из внезапного «зависания» в насущную реальность. Агата повернулась к малышу, разулыбавшись:

– Ну и что бузим?

– А-а-а… – ответил малыш, требовательно протянув к ней ручки, явно жалуясь на то, что его держат в этой коляске.

– Ну ладно, – вздохнула, сдаваясь сразу всем обстоятельствам, Агата, – давай на ручки, раз дядя предложил нам помощь.

Быстро расстегнув ремень безопасности, она подхватила малыша на руки и обратилась к Югрову:

– Тогда, если вам не трудно, и сумку нашу возьмите, пожалуйста, – указала она на объемистую дорожную сумку, стоявшую рядом с коляской.

Югров прихватил сумку, жестом спросив: можно ли ту пристроить в пустую коляску, что и сделал, получив молчаливое согласие кивком головы.

Уже ничему не удивляясь, Игорь лишь хмыкнул, когда во время оформления выяснилось, что они летят одним самолетом в Москву. И ясно, что без вариантов зарегистрировались они на соседние места – ну а как, раз уж он, под влиянием порыва, решил-таки подойти, обозначить себя и предложить помощь… а-а, да что объяснять.

Они практически не разговаривали, пока поднимались по лестнице и проходили контроль, так, перебросились незначительными репликами исключительно по вопросам прохождения досмотра. И только войдя через магазины в зону вылета, Югров спросил:

– Сядем где-нибудь в кафе?

– Да, можно, – приняла его предложение Агата. – Я бы кофеечку выпила, а то ночь была суматошная, в сборах, и подъем рань-полрань.

– А-а-а, – замахал ручонками ребенок, вдруг радостно запрыгав у нее на руках.

– Тоже кофеечку хочет? – усмехнулся Игорь.

– Слишком много впечатлений, все вокруг новое, много людей, много действий, дорога, машины, – объяснила Агата. – Перевозбудился. Ему давно спать пора, а он разгулялся вовсю, не угомонишь.

– Сын? – спросил вдруг Игорь.

– Племянник, – улыбнулась светло и любяще малышу Агата.

– Как зовут? – не удержавшись, заражаясь этой ее теплой материнской радостью, улыбнулся и Югров.

Он совсем забыл, насколько заразительно обаяние этой девушки и что рядом с ней он начинает постоянно непроизвольно улыбаться, и вообще как-то светлеет жизнь и на душе, когда она рядом.

– Лев. Левушка, – представила девушка малыша.

– А-а, – услышав свое имя, запрыгал с новой волной энтузиазма мальчонка на руках у тетушки.

– Давайте где-нибудь уже устроимся, а то он тяжеленький, таскать его не самое легкое занятие, – попросила Агата.

Они выбрали кафе-ресторан подороже, где варили настоящий, хороший кофе и подавали в чашках, а не в бумажных стаканчиках, расположились за столиком. Пацан тут же полез исследовать и хватать все, до чего дотягивался, делясь своими эмоциями с помощью непередаваемых младенческих звуков и совершенно умильного выражения на личике, менявшегося в зависимости от настроенческих реакций на тот или иной предмет.

Кофе, пару пирожков, сочник и чищеное яблочко для малыша им принесли очень быстро. Агата выдала племяннику ложку, которую тот тут же потянул в рот, погрыз, остался недоволен – не, неинтересно – и благополучно выкинул. За ложкой последовал держатель для салфеток – успели поймать, вместе с салфетками, далее солонка – отобрали. За солонкой, быстро меняя друг друга, резиновая игрушка – не, неинтересно, потом два небольших зеркальца: простое и увеличивающее изображение в складывающейся коробочке – посопел, повертел, вскрыл-рассмотрел, попробовал на зуб так и эдак – не, не надо, – выкинул…

– Шустрый парень, – засмеялся Игорь, успев ловко подхватить отлетающее в сторону зеркальце.

– Это вы еще не видели, как он ползает, – рассмеялась Агата, – чистое ралли, не угнаться никому. По-пластунски, перебирая локтями, отталкиваясь правой коленкой и левой ступней, голова наверх, глаза блестят азартом исследователя: «Та-а-ак, что бы найти и попробовать», – и ка-а-ак втопит, не угнаться! – смеялась она своим прозрачным тихим смехом.

– У-у-у, – потребовал внимания и развлечений ребенок, от души фигача по столу чайной ложкой, которую успел уволочь с блюдца Югрова вместо ранее выброшенной.

– Ну, что тебе еще дать? – спросила его Агата.

– У-у-у… – предложил малыш придумать ей самой и долбанул ложкой по столу с явным удовольствием от производимого им грохота.

– Блин, – задумалась Агата, размышляя вслух, – игрушки сейчас доставать, так мы запаримся за ними бегать и поднимать. Пакетик! – вспомнила она. – Он любит пошуршать пакетиком, подрать-порвать. – И спросила: – У вас нет случайно?

– У меня-а? – протянул Югров, озадаченно глянув на девушку. – Ну, не знаю, – выказал он сомнение и подхватил с соседнего стула свою сумку.

Вжикнул «молнией», звук которой тут же заинтересовал Левушку, потянувшегося поближе к новому предмету. Раскрыв сумку, Игорь принялся изучать ее содержимое, перебирая там что-то, выложил на стол небольшой электронный калькулятор, чтобы не мешал в поисках, и тот мгновенно оказался в ручках у Левушки.

– У, – выразил свою эмоцию пацан и принялся тыкать пальчиком по непонятной штучке.

Небольшой специализированный калькулятор с расширенными функциями для вычислений тригонометрических формул: тангенсов, котангенсов, извлечения корней, с зеленым экраном и оранжевыми цифрами, высвечивающимися на нем.

– У, – повторил Лева, заинтересовавшийся этим явлением.

И, сосредоточившись на процессе, принялся экспериментировать – для начала попробовав на зуб – не, на зуб оказалось не очень, тогда что? Надо тыкать пальчиками, изучая выскакивающие циферки, крутить и снова тыкать.

– Кто бы мог подумать, – заметил философски Югров, наблюдая за увлеченным занятием ребенка, – что калькулятор, оказывается, столь остро необходимая вещь для младенца.

Агата рассмеялась его шутке.

– Это сын брата или сестры? – спросил вдруг Игорь.

– Сестры, – ответила девушка односложно.

Югров понимал, что не стоит ни о чем спрашивать и уточнять ничего не надо – ну куда, зачем ему? Им не нужно налаживать эмоциональный контакт, делиться личными историями и эпизодами биографии, узнавать что-то друг о друге – все это не имело ровно никакого смысла. Но, честно говоря, со всеми этими очевидными резонами он несколько запоздал, уже вступив на этот путь, когда, отмахнувшись от доводов разума и своей привычной рассудительности, поддавшись эмоциональному импульсу, шагнул вперед, подныривая под оградительную полосу.

– А сестра?.. – начал он фразу вопросительным тоном, предлагая Агате продолжить. Или не продолжать, отделаться пустым замечанием.

– С сестрой произошел несчастный случай, – помрачнела сразу Агата.

Она прекрасно поняла скрытый смысл, заложенный в его вопросе. И тон, которым тот был задан, лишь усиливал этот посыл – он предлагал выбирать ей: придерживаться ли им формально-поверхностного общения, чему весьма удачно способствовало наличие ребенка, оттягивающего на себя большую часть внимания, снимая необходимость вести беседу на иные темы, или все же решиться на доверительный разговор.

Агата выбрала второй вариант, да, честно признаться, она ничего и не выбирала, повиновалась скорее внутреннему чутью, чем здравым размышлениям.

– Аглая очень сильно ударилась плечом, у нее сломана правая ключица, серьезно поврежден сустав, и все это со смещением, да еще и трещина в кости предплечья. Сейчас она лежит в больнице на специальных растяжках. Врачи говорят, что придется восстанавливаться не меньше чем полгода, и ей потребуются уход и помощь, рукой она еще долго не сможет двигать в полной мере. Муж Глаши морской офицер, у него серьезная военная служба, и есть еще старший сынок Егорушка четырех лет. Заботу о них всех взяла на себя наша мама, но заниматься еще и малышом ей уже будет не по силам. Поэтому мы оформили временное опекунство, и я забрала Левушку к себе на несколько месяцев. Конечно, было бы замечательно и лучше всем находиться вместе, сплотившись вокруг Глашуни, но у меня работа и мне необходимо находиться в Москве. Такая вот история, – вздохнула она озабоченно.

– Сочувствую, – искренне произнес Югров и посмотрел на сопевшего Левушку, пытавшегося разгрызть-таки его калькулятор. – А как малыш, спокойно переносит разлуку с мамой? – И, переведя взгляд на Агату, уточнил свой вопрос: – Если я правильно понял, вы ведь не живете вместе с сестрой, то есть он к тебе не настолько привык и адаптирован?

– Нет, – легко вздохнув, улыбнулась Агата. – Я живу в Москве.

Она придержала ручонку племянника, намеревавшегося подолбить стол новой «игрушкой». Левушке это не понравилось, и он собрался уж высказать претензию, но Агата ловко сунула ему в ручонку кусочек чищеного яблочка. Малышок осмотрел предмет, идентифицировал, оставил калькулятор на столе, уселся основательно на коленях тетушки, засопел и замусолил яблочко, сосредоточившись на этом важном занятии.

Агата, нежно, по-матерински улыбаясь, погладила малыша по головке и подняла взгляд на Югрова, продолжая отвечать на его вопрос:

– К сожалению, мы редко видимся. Но для Левушки и Егорки я что-то вроде маминого клона, типа мама-дубль. Мы с Аглаей двойняшки. Не путать с близняшками, которые точь-в-точь похожи друг на друга, как один человек, – задорно улыбнулась она, сверкнув своими бесподобными ямочками на щечках. – Внешне мы очень похожи, ну почти одно лицо, и все-таки отличаемся друг от друга. И так странно: с возрастом наши различия во внешности проявляются все больше, ну и характеры у нас совершенно разные. Мы даже учились в разных вузах, и специальности наши далеки друг от друга. А вот дети Глаши нас хоть и различают, но воспринимают скорее как одно целое. Разумеется, это не отменяет кучу проблем, возникающих в связи с тем, что приходится увозить такую кроху от мамы, ему же всего девять с половиной месяцев.

– Понятно, – кивнул Югров.

Хотел задать следующий вопрос, но его остановил звонок телефона. Достав трубку и посмотрев на определившийся номер, он галантно извинился, встал и отошел от столика.

– Вот так, – сказала Левушке Агата и спросила: – Ты спать-то собираешься, боец?

– У-у-у, – показал ей кусочек обгрызенного яблочка, зажатого в ладошке, малыш.

– Вкусно. Да, понимаю. Спать не собираешься, – констатировала очевидный факт Агата.

Игорь довольно долго разговаривал по телефону, а она все посматривала на него, стараясь не делать этого открыто, смотрела и поражалась про себя.

«Нет, ну надо же вот так встретиться? Это что за чудеса-то такие Господни, а? Как такое вообще возможно?» – недоумевала Агаша, испытывая странные эмоции и чувства. И что-то тихонько, трепетно дрожало внутри ее.

Впрочем, Левушка не давал тетке особенно расслабляться и думать о чем-то постороннем, вернее, о ком-то постороннем, помимо него, самого важного и главного.

«И слава богу, слава богу!» – порадовалась Агата. Не надо ей думать об этом мужчине и трепетать не надо, все это… Как бы сказать? Вне зоны ее доступа.

Объявили посадку на их рейс, прерывая ее сумбурные мысли, и Агата заспешила доесть оказавшийся вполне приличным и вкусненьким сочник с творогом и допить свой кофе.

Закончив разговор, вернулся за столик Игорь, сделал несколько крупных глотков из своей чашки и уточнил:

– Ну что, пойдем на посадку?

– Идемте, – согласилась Агата.

Посадочная суета не располагала к каким-то серьезным разговорам. Да Агате еще пришлось и разбираться со стюардессой по поводу билетов. Юра взял для них два билета, причем для Левушки по полной стоимости, как для взрослого пассажира, чтобы Агате с ребенком было комфортно лететь. Агата с Игорем и малышом занимали три кресла в первых рядах салона. Но один из пассажиров, пожилой, тучный мужчина, попросил пересадить его, что-то там или кто-то не устроили его на собственном месте. И поскольку все места в самолете оказались занятыми, стюардесса, не разобравшись в вопросе, просто привела гражданина и указала на пустое кресло рядом с Агатой.

– Вот, пожалуйста, присаживайтесь сюда, – сказала она.

– Нет, не пожалуйста, – возразила Агата. – Это место занято, у нас на него есть билет.

– Посадка окончена, и раз ваш пассажир не явился, место считается свободным, – объяснила стюардесса, натянуто улыбаясь. Видимо, достал ее этот дядька своими жалобами, не иначе, а тут еще и с дамочкой в спор вступать приходится. Вот она и потребовала, добавив строгости в голосе: – Пожалуйста, пропустите гражданина на свободное кресло.

– Наш пассажир на рейс пришел, вернее, его принесли, – улыбалась ей открыто и светло Агата, не заводясь в ответ, и указала на Левушку, крутившегося у нее на коленях.

– Билеты на детей продаются только с двух лет, – не поверила стюардесса, напрягаясь пуще прежнего.

– Мы купили билет по полной стоимости, и не на ребенка, а на меня, – спокойно объяснила Агата и, чтобы избежать дальнейших выяснений, полезла в сумочку, достала и предъявила свои билеты.

– Да, все верно, – заметно загрустила стюардесса, вернула билетные бланки Агате и обратилась к Игорю, не забыв дежурно улыбнуться: – Тогда, может, вы уступите свое место мужчине?

– Нет, – односложно, без эмоций ответил Югров. Таким тоном, с такой волевой наполненностью и окончательным отрицанием, которое не обсуждается, что стюардесса, стрельнув примирительной улыбкой, поторопилась увести недовольного пассажира подальше.

– Простите за беспокойство, – не забыла извиниться она.

«Одна-а-ако, – подумалось Агате, всмотревшейся с большим интересом в соседа. – А вы, Игорь, неизвестный мне Батькович, оказывается, товарищ ох какой непросто-о-ой».

Так произнести одно-единственное слово, выразив отказ, или скорее приказ, дано только человеку, умеющему руководить людьми и принимать сильные, ответственные решения. Впрочем, что этот мужчина не простой обыватель Вася Дубов-машинист, было понятно с первой минуты их знакомства. Какой обычный и социально незатейливый гражданин может получить гостиничный номер из резервного фонда и не обращать ровно никакого внимания на неприкрытое недовольство администратора?

Это, кстати, тоже надо уметь – игнорировать. Ибо у простого человека администратор гостиницы на подсознательном уровне приравнивается к отряду людей, обладающих властью, а манера общения с представителями власти, от которых тебе что-то может понадобиться, отработана веками: заискивание и попытка подмазаться, стать своим и хорошим. Или ее крайняя реактивная противоположность у людей, самих облеченных властью: надменное презрение, как к обслуге.

Даже если вы доброжелательны к любому персоналу, какой бы высокий уровень ни занимал в этой обслуживающей иерархии человек, ваше подсознание сработает автоматически, мгновенно сравнив и оценив ваши достижения, социальный статус и доходы, и сделает вывод, на основании которого вы займете ту или иную позицию: «при-хе-хе и пожалуйста, очень прошу и буду благодарен» или «я круче, а ты где-то там, обслуга». Хоть вы что делайте, хоть любите тот персонал взасос и ведите себя с ним на равных, внутренне вы все равно будете занимать ту или иную позицию.

И надо быть очень самодостаточным человеком с неслабым внутренним стержнем, чтобы сохранять душевную и психологическую нейтральность, не сравнивая себя ни с кем, не выстраивая отношения с людьми по степени их социальной значимости.

Ладно, что-то ее явно не туда понесло. Агата подивилась самой себе и своим мыслям-размышлениям по поводу загадочной личности Игоря, все так же остававшегося для нее незнакомцем. А между прочим, предаваться отвлеченным размышлениям у нее не имелось никакой возможности – Левушка совсем раскапризничался, хныкал-плакал, вертелся, не находя себе места и покоя, пока они взлетали, и Агата все укачивала его, успокаивала и что-то шептала на ушко. А когда самолет набрал высоту, отстегнула малыша от своего ремня безопасности и протянула Югрову.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, отдавая ребенка мгновенно напрягшемуся от неожиданности Игорю. – Я быстро надую подушку, устрою место и заберу его у вас.

Что она там говорила про подушку и устройство, он уже не слушал, с перепугу сосредоточившись на малыше, внезапно очень подозрительно замолчавшем и внимательно рассматривавшем незнакомого дядю, которому попал в руки.

– Э-э-э… – протянул Югров, не очень-то понимая, что на самом деле хочет спросить и каких потребовать инструкций. И главное: что следует спрашивать в первую очередь.

– Да вы его посадите, – подсказала Агата. Игорь продолжал держать ребенка, как получил на руки: в висячем положении, и она помогла мужчине устроить малыша на коленях.

– Ага, – согласился Игорь, чувствуя, что от напряжения аж вспотел, – так намного лучше.

Левушка потрогал Югрова за лицо и перешел к исследованию пуговицы на воротнике его рубашки.

Агата тем временем достала из сумки и принялась надувать куб подушки, даже голова немного закружилась от слишком интенсивных вдохов и выдохов, так она спешила. Быстро справилась, закрыла клапан и затолкала подушку между сиденьем у окна и передним креслом, получив таким образом единую плоскость, без провала на пол.

– А здорово придумано, – заметил Югров, следивший с настороженной подозрительностью за малышом, но и боковым зрением за действиями девушки.

– Да, – согласилась Агата, застилая образовавшееся пространство небольшой махровой простынкой. – Очень удобно. Не боишься, что ребенок упадет, и пристегнуть его можно.

И, закончив возиться с обустройством местечка для малыша, развернулась к Игорю:

– Ну все, давайте…

И осеклась, обнаружив, что Левка закрыл глазки и сопит тихонько, привалившись головкой к груди мужчины.

– Заснул? – подивилась она.

– Похоже, – осторожничал с оптимизмом Югров.

– Давайте я его переложу.

Агата аккуратно, чтобы не разбудить, забрала у него мальчонку.

На краткое мгновение Югров испытал нечто совсем нелогичное, какое-то странно кольнувшее сожаление, когда его руки освободились от теплой тяжести детского тельца.

– Ну вот, – устроив и пристегнув спящего малыша ремнем безопасности, повернулась к Игорю Агата, – угомонился, наконец. – И улыбнулась, сверкнув своими ямочками на щеках: – Вы прекрасно управились, Игорь. Левушка у нас парень осторожный, незнакомых людей опасается и на руки никогда не идет к чужим. Наверное, у вас богатый опыт общения с младенцами?

– Нет, – качнул головой Югров, – все, что связано с маленькими детьми, для меня область неизвестного. – И вдруг, резко меняя тему, неожиданно спросил: – Почему ты обращаешься ко мне на «вы»? Мы вроде бы преодолели этот этап прошлый раз?

Застигнутая врасплох его вопросом, Агата не ответила сразу, смотрела на него задумчиво, и еле заметная улыбка лишь касалась уголков ее губ, немного «притушив» ямочки на щеках.

– Так правильней, – объяснила она, – мы ведь не друзья и даже не знакомые. Наша прошлая встреча была из какой-то другой нашей жизни, из предновогодних случайностей.

Да, согласился мысленно Югров, она права – та их встреча из какой-то другой их жизни. В которой кто они? Счастливые любовники? Муж и жена? Или страстные изменщики, которые не в силах преодолеть взаимного влечения? Бог его знает, теорию о мультиверсуме вселенных пока никто не отменял, мало того, известные ученые, работающие в этом направлении, находят все больше доказательств существования множественности миров.

Может, и они с Агатой вот так встретились на каком-то временном перекрестке или провалились во времени и украли из той своей другой жизни несколько часов поразительного единения и тепла.

– Я посплю? – не то спросила, не то поставила Игоря в известность девушка, словно извиняясь. – Не выспалась совсем, прямо засыпаю на ходу.

– Мое плечо в твоем распоряжении, – улыбнулся ей Югров, не увидев для себя необходимости переходить с ней на «вы».

Чего уж теперь, то тыкал, тыкал, а теперь на «вы», потому что она напомнила, что они просто случайно встретившиеся прохожие из какой-то другой, параллельной жизни.

Опустив спинку кресла, девушка повозилась немного, устраиваясь поудобней, и, к удивлению Игоря, и правда заснула почти мгновенно. Ну и он решил последовать хорошему примеру – откинулся назад и закрыл глаза, тоже же ведь не выспался ни разу.

Что удивительно: в прошлый раз, когда они встретились, застряв в аэропорту, он летел в Крым в командировку, а в этот раз возвращался из командировки. Последнее время в Крым Игорю приходилось летать достаточно часто. Сейчас на флот и в военные части, расквартированные там, поступало много современных новинок техники, в том числе и производимых на их заводе. Ну, а Югров со своей командой, как обычно, проводил испытание машин и тестирование отдельных блоков.

На этом моменте мысль Игоря переключилась на рабочие вопросы и как-то плавно-вяло заскользила, исчезая в навалившейся дремоте.

Проспали они втроем весь полет и проснулись, когда самолет пошел на посадку, о чем оповестила пассажиров стюардесса, а за ней и командир корабля через громкое объявление, не разбудившее сразу только крепко спящего Левушку.

– Вас встретят? – спросил у Агаты Югров.

– Должны. Подруга обещала подъехать на машине.

– А как ты с малышом управишься? – То ли Игорь разомлел и еще не отошел ото сна, то ли просто расслабился, но понесло вдруг его задавать более личные, чем они очертили возможным, вопросы. – Коли у тебя работа? Или есть кому помочь?

И сразу же пожалел, что спросил. Вот не надо было, зачем.

Ну ответит она, что нет помощи и придется ей трудно, – и что, он придумает ей помогать? Нет, не придумает и не станет. Тогда на хрен спрашивать-то! Югров разозлился на себя, страшно досадуя. И что его сегодня все не туда заносит, все за четко выставленные флажки?

Подумал было, она не ответит или обтечет как-нибудь эту тему, заодно напомнив, что они случайные попутчики, о чем она ему сказала практически открытым текстом и с чем он был полностью согласен.

Случайные. И ничего более. И оба они вдруг остро почувствовали момент легкой натянутости, повисшей всего на пару мгновений между ними после заданных им вопросов.

Но она ответила, разбивая эту мимолетную неловкость:

– Я работаю дома, на «удаленке», нынче столь популярной. А еще договорилась с одной моей знакомой, которая потеряла работу во время карантина, и та будет помогать мне с Левушкой, приходить на несколько часов в день.

– Это хорошо, – запечатал тему Югров.

А тут, как нельзя вовремя, захныкал-завозился, просыпаясь, малыш, забирая на себя все внимание Агаты. Она развернулась к Югрову спиной, подхватывая ребенка на ручки, и, наговаривая ему что-то успокаивающее, ловко-быстро сменила подгузник и напоила водичкой.

Игорю пришлось еще разок «прекрасно управиться» с ребенком, решившим более детально исследовать одежду незнакомого дяди, попробовав то, до чего можно было дотянуться, на зуб, пока Агаша сдувала подушку и складывала вещи в сумку.

Приземлились. Все. У Агаты зазвонил телефон, как только она его включила, и Югров, наблюдавший за девушкой, увидел, как меняется выражение ее лица во время разговора – от радостно-приветливого до сожалеющего.

– Неприятности? – спросил он.

– Вика не сможет за нами приехать, у нее сломалась машина, – объяснила она и улыбнулась оптимистично: – Ничего, закажу такси. Не проблема.

Югров подержал еще раз Левушку на руках, пока Агата получала коляску на выдаче багажа, дождался, когда она посадит-устроит в ней ребенка, все это время раздумывая над ситуацией, непроизвольно оттягивая момент принятия решения.

И все-таки решил. Выбрал.

– Куда вам ехать? – спросил он.

Девушка машинально назвала адрес, сосредоточившись на другом – открывая нужное приложение на смартфоне, чтобы вызвать такси.

– Агат, не надо такси, – остановил ее Игорь. – Меня встречают, и нам по пути.

– Да? – подняв голову, посмотрела она на него этими своими ярко-голубыми глазами.

«Ох, ты ж, господи! – чуть не застонал от досады про себя Югров. – Не смотрела бы ты на меня вот так, девочка…»

– Спасибо, – поблагодарила Агата, лучезарно улыбнувшись.

«О-хо-хо…» – вздохнул он про себя еще разок по-стариковски.

Им действительно было по пути. Трудно не быть по пути, если живешь в центре, – куда ни передвигайся через Москву, все по пути, особенно если учесть, что самому Югрову надо было в Министерство обороны, откуда за ним и прислали в аэропорт машину с шофером.

Игорь сел рядом с водителем, предоставив все заднее сиденье Агате с ребенком, да и, честно сказать, намеренно ограждая себя от ненужных внезапных всплесков эмоций и чувств, которые она в нем вызывала.

Ни к чему это все. Ведь все верно девочка сказала и обозначила – в разных они жизнях. В разных.

И все-таки, имея правило доводить любые дела до их логического завершения, Югров помог Агате не просто выгрузиться из машины, а проводил их с малышом до самой квартиры.

– Заходите, – пригласила девушка, открыв и распахнув дверь. Завела коляску с малышом в прихожую и махнула неопределенно рукой: – Поставьте сумки все равно куда.

Почувствовав себя в новой обстановке, Левка загулил, завозился, требуя немедленного освобождения из коляски для более глубокого изучения пространства.

– Сейчас, – пообещала ему Агата и повернулась в Югрову – попрощаться, поблагодарить.

И застыла, случайно перехватив его взгляд…

Дверь на лестницу оставалась распахнутой. Внизу кто-то грохнул входной дверью в подъезд, откуда-то доносились голоса, Левушка брыкался, вертелся в коляске и возмущался, а для Агаты все звуки притушились и отодвинулись куда-то на задний план сознания – она смотрела прямо в голубые глаза мужчины, чем-то так похожие на ее собственные, и что-то происходило с ней дивное, как узнавание жизни из того, другого измерения, из другой реальности, где однажды они уже побывали…

– Я вспоминала тебя. И думала о тебе, – призналась вдруг Агата. – Часто. И нашу ночь вспоминала.

– Да, – подтвердил Югров непонятно что, хрипнув мгновенно севшим горлом, утопая в яркой голубизне ее глаз.

– И то, как у нас все было… – Она все смотрела на него, и дрожала на ее губах потрясающая светлая улыбка. – Красиво. Поразительно, что так красиво вышло. И так… – И повторила, не находя больше слов: – Я вспоминала.

– Я тоже… – прохрипел он. – Думал. Вспоминал.

И вдруг шагнул вперед, притянул ее к себе и обнял.

Они застыли в этих объятиях, лишенных всякой страсти, не подразумевающих никаких устремлений и эротики, испытывая лишь поразительную душевную близость и тепло… и благодарность.

– А-а-а-а! – закричал возмущенно Левушка, разбивая момент их непонятного единения и наваждения, в котором они застряли.

Они отстранились друг от друга. Югров посмотрел на Агату, прощаясь – понятно, что прощаясь насовсем. Окончательно. Смотрел, словно впитывал в себя, запоминал ее образ. Наклонился, коснулся легким поцелуем ее губ и отпустил, шагнув назад.

– А-а-а-а!!! – уже рыдал Левушка, обиженный настолько страшным невниманием.

– Все, все, дорогой, я здесь! – ринулась к нему Агаша.

Расстегнула ремень, подхватила плачущего малыша на руки и развернулась к Игорю.

Все. Момент тонкого, удивительного откровения прошел, став еще одним воспоминанием, и вернулась настоящая реальность. Два человека и две неперекрещивающиеся параллельные прямые ее жизни, его жизни. Две разные судьбы и две истории, не имеющие точек соприкосновения.

– Я пойду, – сказал Югров.

– Иди, – согласилась она, отпуская его и себя. – Спасибо большое за помощь.

– Пока, – кивнул он, махнул рукой Левушке, мгновенно раздумавшему плакать, как только оказался у тетки на руках, и повторил: – Пока.

– Пока… – произнесла Агата за ним, когда он шагнул из квартиры. И повторила шепотом, когда начал спускаться по лестнице: – Пока…

Югров плюхнулся на заднее сиденье машины, закрыл глаза и откинул голову на подголовник.

Твою ж… вот на хрена они встретились, а? Ну на хрена?!

Совершенно незачем тревожить ту, пусть и прекрасную, но случайность, их встречу и великолепную страстную ночь. Ну было и было – все! Осталось в памяти ярким моментом, пусть там и остается!

Она его вспоминала. Вспоминала, «как красиво у них вышло».

Ох, ты ж, господи! Он тоже вспоминал… и про красиво, и про… да чего он только не вспоминал про нее, про них! И что?

Да ничего. Ничего. Как-то вдруг враз схлынуло и остыло в нем возбухнувшее возмущение.

Прекрасная молодая девчонка, невероятно притягательная и заразительно обаятельная, вся сотканная из улыбок, прозрачного тихого смеха, искристой иронии и легкости восприятия жизни, словно из воздуха и солнечного света.

Залетела случайно в его жизнь, как яркий солнечный зайчик, осветила все темные запыленные углы и скопившиеся в них многолетние завалы его устоявшегося бытия, озарила своими улыбками и ямочками, подарила потрясающую близость, расшевелила что-то теплое и в то же время мощное, важное, глубинное в душе – и полетела дальше.

Оставив Югрова, с удивлением обнаружившего и осознавшего вдруг, что как-то закостенел, заржавел, заняв некую привычную колею и двигаясь только по ней, где-то по пути растратил простую житейскую радость, ощущение себя энергичным, наполненным силой, готовым к переменам и способным любить.

Как так? Почему так вышло? Он же молодой мужик, почему нет радости, легкости и света в его жизни, как у этой прекрасной улыбчивой девочки? Что не так с его жизнью?

Прав был их командир, когда говорил, что никто не возвращается с войны окончательно. Это так. Да.

Война неотвратимо и навсегда меняет что-то в человеке, перекраивая его сознание. По большому счету все они остались там, в том моменте, когда выгрузились из брюха грузового борта в жару кавказской республики, недоуменно оглядываясь по сторонам, не понимая, куда попали, – еще молодые, наивные, другие – простые, мирные дети.

Игорю повезло больше других, он все-таки был мехводом, в атаки и на зачистки не ходил. Управлял своим «бетмобилем», как с того памятного первого боя и легкого языка Курорта стали называть потом его БТР, – доставлял десант на место высадки, увозил, не всегда оттуда же, не всегда целых и невредимых и не всегда всех.

Ну ладно, чего уж лукавить, разное бывало, не только рулил-возил, пострелять тоже немало пришлось. Но не об этом. Если быть объективным, то стоит признать: как ни парадоксально, но служба многое дала Игорю, открыв ему в себе самом то, о чем он даже не догадывался. Можно сказать: познакомила поближе с собственной личностью.

Никто не может знать себя по-настоящему. Человек – это космос, огромный, многогранный объем, не поддающийся полному пониманию и осмыслению. Никто никогда не знает и даже предположить не может, на что он способен в экстремальной ситуации.

Очень немногим дано, пройдя через испытания и серьезные потрясения, понять о себе нечто важное, почувствовать свой внутренний стержень, который делает его той личностью, каковой он и является. И это лишь то немногое, что хоть приблизительно может узнать о себе человек. Все остальное – тайна.

Югрову вот посчастливилось. Даже не то чтобы понять, скорее он почувствовал и уловил, тем самым необъяснимым внутренним взором, дивным чутьем, можно сказать, ясновидением, которое проявилось в нем в первом же бою.

Странны дела Божественные и никому никогда не постичь Его замыслов. Вот, казалось бы, ситуация хреновей некуда: вылететь из института, в который так стремился поступить, попасть в армию и угодить на войну – трындец полный. На войне, чтобы вы знали, реально стреляют, бомбят, ранят и убивают. А по результату получилось, что именно эти обстоятельства сподвигли Югрова к перемене жизненного выбора, который, как ему казалось до службы, он уже четко определил, твердо знал и видел наперед, аж туда… до заслуженно заработанной сытой и благостной старости.

Ан поди ж ты, не срослось с намеченным-то путем. Сколько раз, матерясь и ворча беспрестанно, ковыряясь в движке своего «бетмобиля», Игорь прикидывал, что вот здесь бы он кое-что изменил, здесь усилил, а здесь хорошо бы деталь несколько иной конфигурации. И так получилось, что к концу службы он уже совершенно четко понимал, в каком направлении на самом деле хочет двигаться и что его по-настоящему увлекает.

Как большинство вернувшихся с войны, первое время Югров реагировал на мирную жизнь не совсем чтобы адекватно, шугаясь каждого громкого звука, откровенно недоумевая, почему «мирняк» настолько беспечно разгуливает по улицам. Подскакивал посреди ночи от приснившегося кошмара и совершенно реального ощущения, что в него стреляют. И постоянно чувствовал себя голым, выходя из дома, в том смысле, что из оружия у него при себе только борзость и, пардоньте-с, мужское достоинство, а руки непривычно пусты.

Психика Игоря была закалена непростыми, экстремальными жизненными обстоятельствами еще в детстве, хоть ну их, понимаешь, на хрен те обстоятельства и такое детство, которое выпало ему. Парадоксально, но именно эта его прокачанная стрессоустойчивость не позволила Югрову заработать серьезный «комбат-стресс». А тот нормальный, для воевавших людей, переклин в мозгах и неадекватное восприятие обычной жизни прошли у него достаточно быстро, в течение года, считай, вообще ни о чем.

Ну, как прошло – доставало иногда, и кошмары ночные случались, и тоской непонятной придавливало сердце и грудь, но эти явления становились все более редкими, понемногу отпуская. А так ничего, адаптировался он быстро к гражданской жизни, чему в большой степени поспособствовала сосредоточенность на поступлении в вуз.

Выбрав другое направление развития и применения своих талантов, Игорь не стал восстанавливаться в автодорожный. Буквально через месяц после демобилизации он сдал вступительные экзамены в другой вуз, воспользовавшись всеми льготами и преференциями, какие были ему положены в этом вопросе как человеку, отслужившему и принимавшему участие в боевых действиях.

И поступил в Бауманку на специальность «Транспортные средства специального назначения. Военные гусеничные и колесные машины», а как только обнаружил свою фамилию в списках поступивших, первым делом поехал к Степану Валерьевичу Хоме каяться в измене гражданскому автотранспорту.

– Раз чувствуешь к этому призвание, настоящий интерес и тягу, значит, дело это твое, им и занимайся, – отмахнулся от его покаяний Валерич, добавив елейчику на душу: – Специалист ты крепкий, серьезный, с любым двигателем справишься-разберешься. Давай, Игорек, двигай нашу военку, я в тебя верю. Где призван, там и служи.

И, благословленный таким образом наставником и мастером, отправился Югров готовиться-учиться «двигать военку», но и работу в родном автосервисе не бросал. А как без нее? Жить-то на что-то надо, варианты про мамину помощь не рассматриваются по определению.

Учился-работал Игорек, с девушками активно и с удовольствием загуливал, но больше не влюблялся, осторожничал в этом вопросе, памятуя о той своей «воспитательной» любви, стоившей ему «бубновых» хлопот в горной местности под пулями. Понятно, что заявление «не влюблялся» так себе, спорное. Кто нас будет спрашивать, хотим мы влюбляться или нет, когда прилетит конкретный пухляк с луком и засандалит стрелочкой куда положено по самое «не хочу».

Амура Югров не приметил, проморгал, по всей видимости, и влюбиться-таки довелось ему на последнем курсе университета. Галя училась с Игорем в одном вузе, на одном потоке и так же, как он, оканчивала в том году университет, только совсем иной факультет.

Познакомились они одним из самых распространенных и традиционных случаев: путем «перекрещивания» приятелей-подруг.

Будучи старше большинства своих одногруппников почти на пять лет, Югров имел непростой и, прямо сказать, несколько своеобразный жизненный опыт, прибавлявший ему не только интеллекта и осознанности, но и визуально годков. А потому дружбы с одногруппниками не водил – не, ну тут никак, ребят. Разница ведь не только в годах, а в пережитом опыте. Битый жизнью волчара с коллективом дурноватых, беспечных пока еще щенков не монтируется никаким образом, вот Игорь и держался особняком.

Приятельствовал чуть более плотно, чем с остальными, с парой-тройкой отслуживших в армии парней постарше, уже имевших некоторый жизненный опыт, но не более того. Вот один из этих приятелей и уговорил однажды Югрова прийти к нему на день рождения, который собирался отмечать с размахом в одном из модных ночных клубов Москвы.

Ладно, решил Югров, схожу, раз пацану приятно будет, почему нет, посмотрю, как молодежь нынче тусит и зажигает. Вот и сходил.

Галя пришла на тот день рождения с подругой, которая, в свою очередь, считалась девушкой одного из друзей именинника. Галина сразу же положила глаз на Югрова, но держала дистанцию, откровенно не навязывалась и авансов не раздавала и оказалась единственной в компании, кто не пил спиртного, кроме самого Югрова.

Остальные друзья именинника стремительно накидывались, вечер становился все более динамичным и шумным, народ перемещался между танцполом и столом, разрастаясь масштабом, и уже какие-то незнакомые люди присоединились к их компании. Югров тоже сподобился потанцевать несколько раз. Один из них оказался неплохим медляком, на который он и пригласил ту самую девушку, что весь вечер не сводила с него глаз.

Они даже толком не разговаривали во время танца, а когда тот закончился и наступила короткая пауза между музыкальными композициями, девушка Галя просто и незатейливо, без всякого ложного стеснения предложила:

– Сбежим?

Югров внимательно изучил выражение ее лица, удостоверяясь, что она не предлагает ему романтическую прогулку по ночным улицам, а имеет в виду нечто совершенно конкретное и динамичное, и согласился. Хотя, честно говоря, и от прогулки бы не отказался. Но нет так нет, не на что жаловаться.

А чего бы не согласиться-то? Интересная, весьма привлекательная девушка, с отличной фигуркой, где все наличествует и на месте: грудь, попка, потрясающие ножки.

И они поехали к ней домой, воспользовавшись отсутствием родителей, удачно укативших с друзьями куда-то на юга, на какие-то ну очень конкретные юга, чуть ли не на Мальдивы.

Зависать на три дня даже в обществе столь привлекательной и темпераментной девушки, с которой у них получился отличный секс, даже в столь шикарных апартаментах, Югров позволить себе не мог – его ждал автосервис, клиенты, работа. Зато проводить ночи с прекрасной Галей ему работа совсем не мешала.

Вот так и сошлись. Честно говоря, Югров не знал, да и не интересовался, какие чувства к нему испытывает девушка. Ему же было с ней хорошо, она ему нравилась и оказалась весьма страстной, порой до ненасытности, наверное, он даже влюбился. И этой основы вполне хватило, чтобы они начали встречаться.

Галя жила с весьма обеспеченными родителями, в шикарной квартире в центре Москвы, в которой Игорю довелось не раз зависать на выходные во время отсутствия этих самых родителей. А Игорь проживал в своей рабочей Слободке с мамой и Федькой, учившимся в университете на управленческом факультете. Чиновником будет брательник, нравится ему это дело.

Лидия Ивановна работала все в том же кафе бухгалтером, и их с Игорем заработков вполне хватало на обеспеченную, достойную жизнь, на содержание себя и Федора и даже на поездки в Турцию и Египет.

Желания ни у Югрова, ни у Галины как-то менять этот их житейский расклад первое время не возникало – оба были заняты дипломными работами и защитой, а Игорь к тому же работал, так что для встреч им оставались лишь выходные, да и то в большинстве случаев одна ночь с субботы на воскресенье.

Игорь с блеском защитил диплом, к великой радости его руководителя по дипломному проекту и к полному своему удовлетворению. Специализация, которой учился Югров, и полученная им профессия подразумевали конкретную направленность на работу в ВПК, то есть в военно-промышленном комплексе, куда он и был приглашен сразу же по получении на руки диплома об окончании университета.

Предложили Югрову поработать в одном закрытом КБ в Подмосковье по рекомендации его преподавателя, куратора и руководителя научной лаборатории, в которой Игорь за время учебы успел отличиться, сделав несколько интересных изобретений и разработок, запатентовав все честь по чести, как и положено.

– По-хорошему, – вздыхал удрученно его наставник, – тебе бы, Игорь, в аспирантуру поступать. Так ведь не пойдешь? – с надеждой посматривал он на Югрова, ожидая, а вдруг тот передумает.

– Не пойду, – подтверждал Игорь, не оправдывая надежд руководителя, – мне делом заниматься хочется, а науку по ходу осваивать буду.

Но в КБ приглашение все же принял, полностью отдавая себе отчет, что там придется стоять за кульманом, а не производством заниматься, как ему хотелось. Но это дело такое – без достойной, весомой базы и досконального знания предмета что на производстве делать? Мастером участка или цеха трудиться? У Югрова планы на свое будущее были куда как более масштабные и интересные. Так что пока Подмосковье, закрытое КБ и кульман.

Галю же ее родной дядька, занимавший высокий пост в мэрии, устроил в технический отдел одной из районных управ Москвы на должность заместителя начальника. Подсуетился для племянницы, не желавшей трудиться в качестве инженера ни на каких производствах ни одного часа своей жизни.

Непонятно только, на кой ляд тогда вообще было поступать и оканчивать столь сложный технический вуз, поинтересовался Игорь, когда Галя объяснила ему свои рабочие предпочтения и четкую установку, что никакой прикладной инженерией она заниматься никогда не будет, ни при каких условиях. Ответ был до изумления прост:

– Бауманка – это престижно, это серьезный бренд. Сам подумай: какое у тебя отношение к девушке, которая менеджер по образованию, втюхивающая что-то клиентам, чистой воды обслуга, и к девушке, окончившей Бауманку и ставшей инженером. Вот именно, – усмехалась она, отследив ответ Игоря по выражению его лица. – И парни у нас учатся умные и перспективные, повыше уровнем и классом любого офисного планктона.

Ну, собственно, и ладно, кто бы спорил – каждый имеет право выбирать то, что ему нравится, без ущерба для окружающих. Гале вот хотелось иметь образование инженера, но никогда не работать по своей специальности, поскольку это сильно вредит маникюру и вообще фи, но все-таки Бауманка. Кстати, может, и слава богу, училась она на платной основе и так себе, не блистала совсем, хрен его знает, что бы этот «инженер» наработал в реале, а так, глядишь, из нее выйдет неплохой управленец, руководить Галочка определенно любила.

Оба они приступили каждый к своей работе, осваиваясь и приспосабливаясь к новым жизненным обстоятельствам, и продолжали встречаться. Как-то перед самым Новым годом Югрову, все еще подрабатывающему понемножку, исключительно по выходным, на родном автосервисе, постоянный клиент «подогнал» в виде благодарности за достойную работу два билета на премьеру в МХТ.

Пошли с Галей, посмотрели спектакль, который им очень понравился, решили прогуляться после театра, шли медленно по очищенным от снега центральным улицам, обсуждали постановку, и вдруг, ни с того ни с сего, Галя резко остановилась, внимательно посмотрела на Югрова и сказала:

– Игорь, давай поженимся. Думаю, нам пора.

Застигнутый врасплох столь неожиданным поворотом беседы и столь сильной заявкой, словно громом в темечко, Югров подвис на пару мгновений, вглядываясь в выражение девичьего лица, решив было, что, может, она так пошутила. А не обнаружив на милом личике признаков, намекавших бы на шутку, призадумался ненадолго, прислушиваясь к своим эмоциям и ощущениям, и ответил:

– А почему нет, давай.

В феврале месяце они поженились. Громкая была свадебка, широкая – расстаралась родня невесты, выдавая единственную любимую дочурку замуж. Понятно, что новые родственники не пришлись по душе и ко двору Галочкиным родителям – нищеброды какие-то. Это же просто фи – плебс, и большинство гостей не особо утруждались скрывать свою надменную презрительность, общаясь через губу с Лидией Ивановной и Федькой. Югрову же было откровенно пофиг, сам не загонялся и маме с братом наказал перед свадьбой – не обижаться и не реагировать, просто понимать, что это больные люди.

– Нам с ними не жить, – постановил Игорь.

Кстати, да, про жить. После того, как Игорь «принял предложение» Галочки пожениться, первым делом он разъяснил той, на каких условиях согласен пойти на этот шаг: никакого вмешательства ее родни в их жизнь, никакого финансирования и дорогих подарков. Если она на самом деле хочет создать с ним семью, то принимает тот факт, что он глава семьи, и они справляются сами со своей жизнью, вдвоем.

– А кстати, – поинтересовался тогда он, – на кой тебе я в качестве мужа? Ты богатая невеста, совсем из другого круга, у тебя обязан быть брак по расчету с каким-нибудь сынком папиного партнера или старого друга. На кой тебе простой мужик?

– Я выбрала тебя, и я так хочу, – пожала плечиками Галочка.

Ну, это сильный аргумент на самом деле: если Галина упиралась в свои хотелки, никто из родни не мог ей отказать и противостоять, даже грозный папенька и еще более грозный дядюшка.

Югров же предложил девушке сто раз подумать, прежде чем выходить за него, предупредив, что манипулировать и управлять им ей не удастся ни при каких раскладах, если она думает как-то иначе – пока, до свидания!

Галочка уверила, что иначе не думает и именно поэтому его и выбрала из числа многих претендентов, потому что он единственный в ее окружении настоящий мужчина.

Ну, что ж – «жить начала счастливая семья». Сняли небольшую квартирку поближе к тому направлению, по которому каждый день приходилось ездить Югрову на работу в Подмосковье на своей все еще исправно бегающей «Белоснежке».

Хотя «начали жить» – это слишком уж оптимистичное утверждение. Хозяйкой Галя оказалась никакой, если не сказать чего похуже. Не свезло Югрову, прям будто сглазил кто, второй раз нарваться на дочку обеспеченных родителей. Понятно, что вести хозяйство мама с бабушкой Галочку не учили, во-первых, потому что баловали без всякой меры и ограничений, а во-вторых, а на кой? Для этого есть специально обученные люди, например их домработница и ее помощники.

И первое время молодоженам было весьма непросто приспосабливаться друг к другу и к самостоятельной семейной жизни. Даже не так – это был полный трындец.

Мама Игоря содержала дом-хозяйство в идеальной чистоте и порядке, все сыновьи вещи вычищенными-выстиранными, рубашечки-брюки наглаженными и развешанными, разложенными аккуратными рядочками и стопочками в шкафу вплоть до выглаженных носков, а наличие горячего, вкуснейшего обеда и ужина считала обязательным. И Югрову было не просто трудно, а почти невозможно приспособиться к царившему беспорядку, грязи и хаосу в их квартирке.

Вы представляете, что будет, если засунуть беспокойную мышь в домик Барби, укомплектованный вещичками и мебелью, и закрыть там дней так на пять, с кормежкой, конечно? Вот приблизительно так выглядело их «любовное гнездышко» через неделю.

Галя же не привыкла не то что не заморачиваться, а даже мысли допускать о такой ерунде, как хозяйство, стирка-уборка, глажка, покупка продуктов, платежи и множество всякой другой житейской ерунды. Ее буквально сносило от этой домашней херни, от необходимости что-то там делать своими руками – вы совсем офигели?! Может, еще и полы помыть?! Но куда больше ее возмущало, что молодой муж поражался, почему она не умеет и не знает, как это делается, искренне ожидая от нее каких-то немыслимых бытовых подвигов.

Ну притерлись как-то за год, худо-бедно наладили быт, а что бы его не наладить-то, если теща Югрова распорядилась и домработница теперь ездила два раза в неделю к молодым и вела их хозяйство, а готовкой занялась… соседка по лестничной площадке, премилая одинокая бабулька, согласившаяся за определенную плату помогать ребяткам в этом вопросе. Пришлось Игорю принять такое отступление от выставленных им Гале условий, запрещавших вмешательство в их жизнь ее родни, иначе никакой совместной жизни у них бы не сложилось.

Разбежались бы они через пару недель, максимум через месяц, к гадалке не ходи, уж слишком они были из разных миров, не совпадали абсолютно ничем и ни в чем. И если бы не горячий, безбашенный секс, до которого Галя оказалась очень охоча…

Ничего. Зажили как-то. Домработница и секс спасли ситуацию, но в гораздо большей степени спасло то, что Югров работал, можно сказать, на износ. Он вставал в полшестого утра и в шесть уже ехал в свой КБ, а возвращался по пробкам ближе к десяти вечера, при этом не оставляя работы в автосервисе, приносившей в семейный бюджет весьма ощутимый доход. И частенько ради этой подработки оставался переночевать в выходные у мамы в Москве. Галя же, пользуясь сложившимися обстоятельствами, ночевала у родителей.

И как-то так получилось, что необходимость расставаться на два, а то и три дня очень быстро стала нормой их семейной жизни и большую часть выходных они проводили порознь – Игорь работал, Галя зависала у родителей и тусила с многочисленными подружками.

Стоило бы тогда призадуматься: а это вообще нормально? Они реально семья или чужие друг другу люди, раз их устраивает такой расклад? Любовники, проводившие вместе ночи с понедельника по пятницу, а не муж и жена. Но ни Игорю, ни Гале размышления-сомнения подобного рода в голову не приходили. Галя играла в семью, а Игорь пахал, обеспечивая эту ее игру-иллюзию, от хронической усталости ни разу не задумавшись: а на кой хрен оно ему вообще надо?

За три года Югров набрался серьезного, весомого опыта как проектировщик и как специалист, поняв для себя, что, если собирается всерьез заниматься своей профессией на действительно высоком уровне и двигаться в направлении производства и разработки новых моделей, ему необходимо получить дополнительные знания по электронике и программированию, поскольку в самое ближайшее время подавляющее большинство блоков, механизмов и установок военной техники будут состоять из электронной и программной начинки, не говоря уж про перспективу.

Подумал-подумал, посоветовался со старшими товарищами в своем КБ и решил поступать на заочное отделение университета. Но жизнь, посмеиваясь, подкинула новый расклад и сдала ему новые, выигрышные фишки. Игоря вызвали на собеседование в Министерство обороны и предложили работу на одном из крупнейших заводов по производству военной техники в качестве инженера-конструктора в экспериментальном производственно-научном цехе. Это было именно то, к чему он так стремился, именно та реализация, на которую он затачивался, – настоящее, живое дело.

Югров мысленно согласился еще до того, как полковник, проводивший с ним беседу, закончил излагать предложение, вслух же высказал свое единственное сомнение-пожелание – что намеревался получить то самое дополнительное образование.

– Похвальное стремление, – поддержал Югрова полковник. – Можете считать, что вам повезло с его реализацией, Игорь Валентинович. У нас, как вам известно, есть профильный вуз, а в числе тех коллег, с которыми вам предстоит работать, имеются отличные специалисты в области электроники и программирования, которые, уверен, помогут вам в обучении. – И спросил, уже считав ответ у него на лице: – Ну как, согласны?

Возвращаясь домой, Югров испытывал смешанные чувства.

С одной стороны, небывалый душевный подъем и нетерпеливое ожидание скорых перемен, интересной работы, к которой он стремился все эти годы, – такое взъерошенное, взбудораженное состояние, предчувствие чего-то небывалого, заставлявшее Игоря непроизвольно улыбаться всю дорогу.

С другой же стороны, он отлично понимал, что предстоит неприятный разговор с женой, которая вот уж вряд ли обрадуется переезду из столицы в какой-то захолустный, провинциальный городишко. Пусть тот хоть стопятьсот раз исторически прекрасный и старше той же Москвы на несколько веков – все равно деревня по меркам коренной москвички, дочки упакованных родителей.

Галя, мягко сказать, и не обрадовалась. И устроила Югрову первую в их семейной жизни некрасивую сцену. Конечно, накануне он поделился с женой известием о том, что его вызывают в Минобороны для беседы, и еще утром за завтраком они увлеченно обсуждали эту тему, строили догадки и предположения: для чего и с какой целью его приглашают и что хотят предложить. Разумеется, предложить, не сомневалась Галина, а что еще, не наказать же и пожурить.

Но вечером, когда Югров вернулся из министерства и изложил жене предложение, которое ему сделали… Как он и предполагал, посмотрев на него обескураженным взглядом, Галина разразилась негодующей тирадой:

– Какой завод? Они что, с ума там посходили? Из Москвы в какую-то хрень задрипанную, в задницу?! Да сейчас!

– Положим, не хрень, а один из исторических центров страны, красивый, современный и большой город, – внес уточнение в ее заявление Игорь.

О чем тут же пожалел. Молчал бы уж лучше, чего, спрашивается, полез адвокатничать, когда видишь, что женщина бушует.

– Подожди! – присмотрелась к нему жена, заподозрив в нехорошем. – Только не говори мне, что ты принял это предложение, Югров!

– Хорошо, – пожал он плечами, – не буду говорить.

– Нет! – аж задохнулась Галя от одного лишь предположения о возможной вероятности его согласия. – Ты не мог! Ты же не принял их предложение?

– Галь, я принял это предложение, – ровным тоном оповестил ее Югров.

– Нет, – не могла она поверить в эдакую несусветную дурь, – ты же понимаешь, что мы не можем уехать из Москвы?

– Почему? – уточнил Игорь.

– Что значит почему?! – недоумевала Галя. – Потому что мы тут живем! Потому что это Москва и уезжать из нее – тупость конченая! И вообще не обсуждается!

– Галь, – попытался Югров объяснить очевидные с его точки зрения вещи примирительным тоном. – Ты с самого начала знала, кем и где я планировал работать, я тебя предупреждал заранее. Один из самых крупных заводов в этом сегменте промышленности и самый инновационный и современный. Я мечтал работать именно там. Должность, которую мне предложили, это качественный рост, в том числе в социальном статусе и в зарплате. Но даже не в росте дело. Это мое призвание, моя жизнь и мое дело, реализация моих способностей, то, к чему я всегда стремился.

– И что? – нисколько не впечатлилась Галина его речью. – По-твоему, этого достаточно, чтобы я уехала из Москвы?

– Ну не хочешь, не уезжай, – озвучил Югров самый простой выход, который обдумывал про себя в числе прочих возможных. – Если для тебя до такой степени невозможно уехать их столицы, давай разведемся, и оставайся в Москве.

– То есть ты… – Галина даже застыла от захватившего ее беспредельного негодования, – ты хочешь сказать, что твоя работа тебе дороже, чем я? Что из-за какой-то там гребаной работы ты готов со мной расстаться и разрушить нашу семью?

В этот раз Югрову хватило осмотрительности не отвечать, придержав в себе подтверждающий ее предположение ответ. Впрочем, его ответы по большому счету Гале были не нужны и неинтересны, на все вопросы она с большим успехом отвечала сама, взяв на себя труд разговаривать за двоих.

Она кричала, обвиняла, швыряла в сердцах вещи, била посуду, объясняя Югрову, какая он неблагодарная сволочь, и дрянной муж, и идиот полный, который до сих пор не понял, как ему свезло необычайно, что она снизошла до такого быдла и нищеброда, как он, и так далее, так далее… Бушевала около часа. Потом резко собралась и уехала к родителям.

Честно говоря, Игорь облегченно выдохнул – «с возу», ну и ладно.

На новое место назначения Югров убывал в одиночестве. После того скандала Галя так и не вернулась, предоставив Игорю самому разбираться со всеми бытовыми вопросами – рассчитываться с хозяевами квартиры, собирать вещи и перевозить их по двум адресам: Югрова к маме домой, Гали – к ее родителям.

Но на развод ни он, ни она так и не подавали. Игорю, занятому переездом и всеми связанными с ним заморочками, было не до того, а вот она… Бог знает почему.

Через три месяца после водворения и обустройства Югрова на новом месте, без всякого предупреждения или хотя бы намека на таковое, как снег на голову, Галя объявилась на пороге его нового жилища – просторной квартиры в новострое, выделенной заводом.

Как выяснилось позже, тот самый дядька Галины, что служит в мэрии Москвы, пожурив племянницу за недальновидность, с которой она разбрасывается достойными мужьями, объяснил племяннице простую, чиновничью истину. Что ее Югров все абсолютно правильно делает: поработает несколько лет на производстве и попрет в гору, дальше карьеру строить, как по маслу, – хоть крупным производством руководить, хоть в политику двинет.

Разъяснил, что по-настоящему высокие посты занимают только те, кто подготовил для них солидное основание, на котором базируется авторитет и набираются электоральные голоса народа. И наилучший вариант для такой платформы как раз у реальных производственников. И уж она-то должна понимать эти законы, коль находится в чиновничьей обойме и имеет в родственниках такого дядьку, да и папеньку не последнего человека. То есть родственники Гали все уже решили про будущее Югрова и сделали на него ставки, оценили перспективу для своей Галочки рядом с ним.

А пожурив и проведя управленческий ликбез, дядька позвонил куда и кому надо, договорился, и племянницу приняли на работу в аппарат губернатора той области, куда перевелся ее муж, на должность заместителя начальника отдела технических служб. Все по привычному уже ей профилю, только карьерным сиденьем намного повыше прежнего. А что? Она специалист из Москвы, имеет опыт работы, знания и подпорку из крутого родственника.

Примирение супругов было бурным, страстным и длилось аж полтора выходных дня. Ну а в понедельник каждый отправился на свое рабочее место. Начался новый жизненный этап.

Югрову бы задуматься над откровениями, что поведала ему разгоряченная сексом, удовлетворенная молодая супруга про грандиозные планы ее родни на его счет, но ему было не до того. Отметил мимоходом этот момент и отмахнулся, позабыв, – а, ерунда. Голова его в тот момент была занята совершенно иными проблемами и делами. Он встраивался в новый ритм, в прекрасный коллектив, получал невероятное удовольствие от своей работы и уже поступил на заочное отделение в университет, был зачислен сразу на третий курс и начал учебу.

Все было Игорю в радость, в небывалый интерес и душевный подъем, он чувствовал себя на своем месте, полным энергии, сил, новых идей и планов. Что там какие-то расчеты родственников жены – смешно.

Очень скоро выяснилось, что Гале невероятно нравятся ее новая должность и место службы. Ее захватывало буквально все, особенно тот высокий уровень, на который она сразу скакнула: администрация губернатора – это в любом случае не районная управа даже в Москве. Она чувствовала себя в своей стихии, погружаясь в интриги всех уровней и всех направлений, царившие в губернаторском аппарате, любила владеть и манипулировать информацией и управлять людьми, упивалась той властью и влиянием, которые приобрела. При этом нельзя отрицать тот факт, что Галина оказалась толковым специалистом, разбирающимся в своем деле, и приличным начальником. И перла вперед, наслаждаясь жизнью и собой, такой яркой и крутой.

Так вот и получилось, что оба супруга получали полное удовлетворение и радость от реализации своих талантов и способностей, посвящая делу, которым занимались, практически все свое внимание, энергию и время.

Югров шел вперед, развивался как профессионал, получил второе высшее образование, придумал и изобрел несколько интересных авторских разработок, некоторые из которых после патентования и полного протокола тестирования были приняты и запущены в производство.

Но в какой-то момент Игорь поймал себя на мысли, что его реально напрягает, возвращаясь домой по вечерам, постоянно обнаруживать там не жену, а домработницу, принимавшуюся ухаживать за ним: кормить ужином, спрашивать про дела, про настроение и узнавать пожелания на завтрашний ужин. И поняв, что достало его проводить вечера с чужим человеком, призадумался: а у него вообще есть жена, семья? И как-то завел об этом разговор с Галей, высказав свои претензии и недоумения.

– У меня такая работа, – заезженной-избитой фразой ответила ему жена, принимаясь расстегивать на Югрове рубашку.

– Работа у всех, Галь, – придержал он ее, не давая отвлечь от темы. – Я все понимаю, но когда ты, вместо того чтобы провести время со мной в редкий наш общий выходной, отправляешься куда-то с коллективом на выезд тусить, это уже не работа. И когда, вместо того чтобы поехать со мной отдыхать, большую часть своего отпуска проводишь на какой-то турбазе с вашей администрацией, это вообще какая-то хрень.

– Это тоже работа, Игорь, – ответила жена, убирая останавливающие руки Игоря и принимаясь ласкать его дальше.

– Знаешь, давай ребенка родим, – предложил Югров внезапно пришедшую ему в голову мысль.

– Нет, – жестко ответила Галя, резко остановив свои ласки-приставания.

– Это почему нет? – спросил Игорь, глядя на нее очень внимательно.

– Я не хочу детей, – холодно отрезала она, но, заметив его удивленную реакцию, смягчила тон заявления: – По крайней мере не сейчас. Мы еще молодые, у нас есть время. А сейчас надо делать карьеру.

– Какую? – осведомился Югров и первый раз всерьез призадумался над целями и стремлениями своей жены. Пошутил: – Ты метишь на место губернатора?

– Почему нет? Как один из этапов, – пожала плечами Галина.

– О как, – подивился он размаху замыслов жены. – Надо понимать это так, что у тебя грандиозные планы?

– А почему нет? – повторила она, снова пожав небрежно плечами.

– В таком случае дети не помеха, а дополнительная реклама для политика такого уровня, – зашел с другой стороны Игорь.

– Да, наверное, – неохотно согласилась Галочка, – но в данный момент я точно не готова к материнству. Сейчас у нас идет большая, неофициальная ротация в администрации, и уходить никак нельзя, даже на пару месяцев.

– А потом можно? – уточнил Югров.

Отчего-то его как-то вдруг проняла эта тема. Он никогда раньше не думал о детях вообще и о собственных детях в частности. Не чувствовал в себе желания стать отцом и все такое прочее. Но внезапно, именно во время сегодняшнего разговора, что-то зацепило его, что-то потаенное в душе, словно шепнуло.

Ну, шепнуло и шепнуло. А тот их разговор закончился, резко поменяв направление и перейдя в горячий интим, ничего так и не прояснив относительно возможности стать родителями в результате.

Да, секс его жена любила, даже с некоторым перебором. Ей нравилось поэкспериментировать, попробовать что-то новенькое, а последнее время она все чаще брала на себя роль ведущего в этой сфере. Видимо, роль руководителя и начальника настолько нравилась Гале, что она стала переносить ее атрибуты в семейную жизнь.

Однажды они чуть не развелись.

Галя захотела приобрести загородный дом. Ну, про Галю и ее «хотелки» все давно известно: если она чего хочет – на пути не вставай, сметет и не заметит. Причем хотела она не дачу, а именно дом, в котором можно жить постоянно. Не устраивала ее жизнь в ведомственной квартире, выданной Югрову, хоть и с перспективой ее будущего приобретения в собственность. Загорелась этой идеей, горячо обсуждая ее с Игорем, сама подыскивала участок, сама договаривалась и якобы оформила ссуду в родной администрации. И начала строительство.

Югров, лет с десяти перестав быть наивным мальчиком с лоховским уклоном мышления, слишком хорошо понимал и знал жизнь, и особенно ее изнанку. А потому отдавал себе отчет, где именно и кем работает его жена, и какие денежные потоки проходят через ее руки и через администрацию в целом, и что к тем рукам «прилипает». Несколько раз он заводил с Галей разговор на эту тему, объясняя и предупреждая, что при его месте службы и работе жена, берущая взятки… ну понятно.

Она уверяла, что все прекрасно понимает, что он может не беспокоиться – никто и никогда, и так далее. Но однажды Югров разболелся гриппом или простудой, хрен разберешь, сопли одинаковые что при простуде, что при гриппе, и температура тоже. Одним словом, послали его с работы куда подальше – домой отлеживаться. Вот он и пришел среди бела дня и застал Галю, перекладывавшую из портфеля в ящик письменного стола пачки денег.

– Галь, – предупреждающим тоном окликнул ее Югров и, увидев мелькнувший испуг на лице жены, попросил: – Только не говори: «Ты все не так понял». Терпеть не могу эту дебильную банальность.

– Ты все так понял, – спокойно закрыв ящик стола, ответила она, – Да, это откат, который я получила, между прочим, как нельзя кстати. Строительство дома, знаешь ли, обходится в охренительные бабки.

– Галь, мы, кажется, с тобой обсуждали эту тему, и ты дала мне слово, что…

– Ты же не идиот, Югров, – перебила его недовольным тоном Галина, – чтобы не понимать, какую должность я занимаю и что она, помимо прочего, под собой подразумевает. Это обычная, нормальная практика: все дают, все отщипывают и все получают. Я, кстати, весьма скромна в своих пожеланиях.

– Галь, я объяснял тебе, что работаю на таком предприятии и в такой сфере деятельности, что любое подозрение моей жены в коррупции автоматически делает меня неблагонадежным человеком и перекрывает возможность любой дальнейшей работы. Меня попросту выпрут из ВПК без права работать в любой области, связанной с военкой.

– Да, блин, прямо шпионы кругом! – возмутилась она.

– Не шпионы, а рычаги давления, – устало поправил ее Игорь. – Если тебя прихватят за жопу, это прекрасный повод к шантажу инженера-конструктора секретного производства, – пояснил он расклад, одернув ее: – Не дура вроде!

Чувствовал он себя ужасно, от поднявшейся температуры его поколачивало мелкой дрожью, горло саднило, как наждаком, и подгибались от слабости колени. А от необходимости вести этот неприятный разговор совершенно немилосердно разболелась голова. И, чтобы скорей его закончить, Югров предложил:

– Если до такой степени тебе невозможно не брать взятки на своем чиновничьем месте, давай разведемся. Чего проще.

– Нет, – жестко отрезала Галина.

– Что нет? – Скривившись от резкости ее голоса, ударившего по ушам, Игорь потер лоб. – Нет, можно и не брать взятки, или нет, не будем разводиться?

– Разводиться мы не будем. Я категорически против, – сухим, начальственным тоном пояснила она.

– Выражаясь строго научным языком, дорогая, – еще раз потерев болевший, горячий лоб, произнес Югров, – мне глубоко положить на твои категорические против. Терять свою работу из-за твоей неуемной коррумпированности я не намерен. К тому же мне просто гадливо.

Галина молча сверлила его взглядом, раздувая ноздри от переполнявших ее эмоций, что-то быстро соображая и прикидывая в уме.

Югров усмехнулся, прекрасно понимая, что она там сейчас гоняет в своей чиновничьей симпатичной головке.

С ее точки зрения, он сейчас ужасно, непозволительно ее оскорбил и обидел, за что Галина с наслаждением бы устроила Югрову «веселую жизнь», подключив свой административный ресурс, да так, чтобы муж пулей вылетел с работы с «волчьим билетом» и потерял все, что имеет, чтобы был унижен, ущемлен во всех правах, растоптан – ну так по большой программе. Может, потом она бы его и простила и что-то даже вернула с барского щедрого плеча. Снизошла бы.

Такая вот чиновничья месть-фантазия.

Да только дело в том, что завод, на котором работал Югров, находился в федеральном подчинении и подчинении Минобороны и ни на него, ни на всех работавших там людей ничья власть, кроме министра обороны и президента, не распространялась. Мало того, в эту сторону не рекомендовалось даже смотреть неодобрительно, можно так отхватить на свою голову…

К тому же, как ни кипи негодованием, но Югров был кругом прав: человеку, работающему на секретном предприятии и занимающему солидную должность, иметь близкого родственника, которого можно за что-то подцепить, – это приговор.

– Ну вот и хорошо, – согласился Игорь, прочитав, как с листа, все мысли и всю гамму чувств, сопровождавших их, на лице жены. – Поэтому, Галь, деньги свои забери и вали отсюда. Вещи твои домработница сложит и отправит куда скажешь. Давай, пока.

Развернулся и прошел в спальню, рухнул на кровать, кое-как подтянул покрывало, закинув его угол на себя, и вырубился, не то провалившись в болезненный сон, не то потеряв сознание.

Все. Никого нет дома. Досвидос.

Галя не ушла.

Югров то приходил в себя, то снова погружался в горячечный, изматывающий полусон-полубред, вырывался из этого бессознанья, пил то, что ему давали, и, подчиняясь чьим-то уговорам и рукам, переворачивался, садился на кровати, снова ложился и опять что-то пил, глотал…

А когда пришел в себя настолько, что мог более-менее соображать, обнаружил Галю, сидевшую на краю кровати. Заметив, что муж открыл глаза, она взяла чашку с тумбочки и, поддержав его под голову, дала выпить что-то сильно, но приятно пахнущее травами.

– Пей, – незнакомо нежным тоном сказала она, – пока еще горячее, это лечебный сбор с медом.

Сделав несколько больших глотков, Югров мотнул головой, что больше не будет, Галя убрала кружку и опустила его голову назад на подушку.

– Давно я? – просипел больным горлом Игорь.

Оказалось – три дня. Три дня он валялся в кровати, атакованный и поверженный тяжелейшим гриппом. Галя не ушла, когда он послал ее подальше, сообразила, что с мужем что-то не в порядке, и вызвала «Скорую помощь». Доктор, который и поставил Югрову диагноз, объяснил, что в городе эпидемия очень тяжелой разновидности гриппа, завезенного к нам из Африки, и что уже есть несколько летальных исходов заразившихся им людей. Грипп этот отличался тем, что первые несколько дней невозможно было ослабить его симптомы и сбить температуру никакими препаратами.

Галя наняла сиделку, которая вместе с их домработницей ухаживала за Югровым, ну и сама внесла посильную лепту, оставаясь с мужем по вечерам и ночами. После того как на третий день у него упала температура, Игорь быстро пошел на поправку и утром четвертого уже испытывал какой-то ненормальный голод, до самой ночи таскался в кухню перекусить каждые два часа.

Вернувшаяся с работы поздно вечером жена там его и застала и села рядом за стол. Ничего не спрашивая и не говоря, Югров налил ей из большого заварочного чайника чаю в пустую чашку, словно в ожидании ее выставленную на стол, подвинул поближе к Гале тарелку с вкуснейшими бутербродами, что соорудила их помощница, выложив на блюде горкой друг на друга.

Она устало кивнула, благодарно улыбнувшись, взяла бутерброд, откусила, прожевала с наслаждением, запила чаем, еще раз откусила и запила и только после этого заговорила, разбивая давящую на нервы тишину.

– Понимаешь, Игорь, – посмотрела она на мужа, – в сфере деятельности отдела, которым я руковожу, не брать нельзя, иначе сразу же становишься не одним из команды, повязанной вкруговую, а предателем, навсегда теряешь доверие и мгновенно вылетаешь из обоймы. И тебе это отлично известно, поэтому я не стану подробно объяснять. Но я понимаю твои опасения и разделяю их. – Она сделала несколько мелких глоточков чаю и продолжила: – Поэтому брать я буду, но теперь только «борзыми щенками», то есть исключительно услугами, и тщательно контролировать их, скажем так, относительную законность. Это все, что я могу предложить в нашем с тобой случае.

Ничего он ей не ответил. Кивнул, мол, услышал тебя, поднялся из-за стола и поплелся в кровать, чувствуя слабость и легкое головокружение.

К этому вопросу они больше не возвращались. Галя продолжала строительство дома, но заметно замедлившимися темпами и с гораздо большими проблемами. Ничего, это даже хорошо, как-то сказала она Игорю, меньше поводов для подозрений и лишних вопросов. Югрову предложили возглавить испытательский отдел, оставаясь при этом конструктором. Предложение он принял с большим энтузиазмом, правда, с условием переформирования отдела и расширения его задач и комплектации.

Посидели с руководством над предложенной Игорем новой концепцией, посовещались с министерскими кураторами, что-то добавили от себя, что-то оставили в неизменном виде, и вскоре Югров занял место руководителя отдела и отправился в первую свою экспедицию-командировку.

И сразу на Север.

Вот так начался новый, который уже по счету, этап его жизни.

И она, жизнь эта, как заняла и встроилась в определенную колею, так и движется по ней уж несколько лет неизменно – его бесконечные командировки и завод, научная работа, разработки и Галина чиновничья деятельность.

Еще несколько раз Игорь заводил с женой разговоры о детях, она отбояривалась какими-то причинами, и Игорь, разум которого был плотно занят рабочими моментами, отодвигал эти мысли и вопросы на потом… А спустя время и вовсе перестал думать и говорить об этом. Их семейная жизнь зацементировалась в одном, прочно сложившемся состоянии, не тревожа обоих переменами.

И вдруг с ним случилась эта девочка! Агата.

Как удар по сознанию и всем его чувствам, как взрыв. Первые дни Югров все вспоминал ее, каждый раз чувствуя, как от воспоминаний горячая волна стремительно прокатывает по позвоночнику, ударяя в голову и в пах. Вспоминал, как необыкновенно ему с ней было, насколько поразительно искренними были они оба в их коротком, но таком ярком единении до самых чувственных душевных глубин. Да, разумеется, оба они прекрасно понимали, что это одноразовая встреча и одноразовый секс, но, боже мой, как же он был прекрасен, этот секс, и как прекрасна была эта очаровательная, искренняя, светлая девочка.

Югров тогда несколько раз мысленно поблагодарил Бога и Судьбу за то, что встреча случилась, когда он только летел в командировку, а не наоборот. Игорь даже представить себе не мог, как бы лег с Галей в постель и занялся с ней сексом после того, что испытал и пережил с Агатой.

Через десять дней ему предоставилась возможность это узнать.

Как-то незаметно за годы совместной жизни Галя подостыла в своей сексуальной ненасытности. Несколько раз Игорь отмечал про себя этот факт и даже пропускал нехорошие мыслишки по поводу ее возможных любовников, но мимолетные подозрения проскальзывали и растворялись среди прочих, более актуальных мыслей, не загружая его сомнительным недоверием.

А может, ему банально было пофиг? Югров как-то не задумывался на эту тему.

Не то чтобы они с Галей совсем уж перестали испытывать сексуальное притяжение друг к другу, но за одиннадцать лет совместной жизни страсти-то, понятное дело, поулеглись и поутихли. Но тогда, после его возвращения из Крыма, первый раз за всю семейную жизнь их близость не принесла обоим никакой особенной радости, а удовольствие получилось каким-то, честно говоря, вымученным. Из разряда тех, о которых думается – ну слава богу, получилось и закончилось.

Жизнь есть жизнь, решил тогда про себя Югров, это у них сейчас просто такой этап, пройдет, и все вернется в прежнее русло.

В командировках Игорю с его командой частенько приходилось чего-то подолгу ждать: то отправки в нужную точку, то погоды – бывало, так заметет, что за порог не выйдешь, – то результатов исследований, да разные случались рабочие моменты, понуждающие к терпеливому ожиданию. Раньше Югров пользовался случаем и спал, когда выпадала неожиданная оказия, а чаще всего читал, обязательно беря с собой какую-нибудь очередную книгу.

Игорь пристрастился к чтению на службе в армии, где так же частенько приходилось чего-то ждать. Как-то ему в руки попала замусоленная, разлохмаченная книжка с выпадающими страницами, «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо, которую он прочитал запоем, а мужики над ним все посмеивались, мол, наш Юг детство вспомнил. А он не вспомнил, он не знал и не читал никогда этого Дефо, и Дюма не читал, и «Одисею капитана Блада» Сабатини, не читал ни Стругацких, ни Лема и вообще ничего из набора лучшей юношеской литературы. Да никакой. И неожиданно словил такой непередаваемый кайф от самого процесса чтения, от закрученной интриги, которую пытаешься предугадать, придумать за автора и офигеваешь, когда читаешь, как на самом деле все разрешилось, что стал целенаправленно искать книги везде, где бы ни находился. Порасспрашивал товарищей и отцов-командиров, с их слов составил список книг и отправил маме с просьбой по возможности присылать ему.

Вот с той своей первой книги Дефо он и подсел на это дело на всю оставшуюся жизнь.

Но после ставшей для него, наверное, знаковой встречи с Агатой в случавшиеся моменты долгого ожидания Игорь, откладывая очередную книгу в сторону, все чаще предавался размышлениям, обдумывая свою жизнь-бытие, вспоминая и анализируя сложившиеся обстоятельства. И приходил к нерадостным открытиям и выводам.

Получалось, что жену свою Галину он не любил.

Не в том смысле, что «не люблю видеть не могу», а в том, что не стала она ему родным человеком, с которым душа в душу и жизнь пополам. Не стала родненькой, той, что твоя и в жизни, и в душе – нет. И никогда не была. Слишком разные они люди, и изначальные цели, устремления у них всегда были разные, и жизненные ценности не сильно-то совпадают.

Для Югрова оказалось неожиданным открытием осознание того очевидного факта, что он толком-то и не знает свою жену. Почему-то они никогда не вели с ней откровенных исповедальных бесед, не рассказывали друг другу о своей жизни до их знакомства, не поведывали о мечтах и фантазиях, не делились душевными переживаниями и рабочими проблемами.

Почему так получилось? От безразличия?

Оправдание, что он слишком много работал, не катит совершенно точно, потому как можно упахиваться до полного бессилия, приползать домой еле живым и все равно найти, улучить хоть полчасика для теплой, душевной беседы с близким человеком. Хотя бы для того, чтобы пожаловаться ему, насколько зверски ты устал, и почувствовать его заботу, сочувствие, любовь. Всегда можно найти время для обмена душевным теплом, своей историей, своими чувствами.

А он Гале не рассказывал ни про свою семью, ни про уход отца, ни про свое детство, ни даже о том, где и как служил. Может, потому что ей было неинтересно и она не задавала вопросов, но ведь и он особых вопросов про ее жизнь не задавал, решив, что и так все видит-понимает про жену и ее родных.

Нет, она знает, например, что Игорь служил в армии и управлял какой-то там машиной, про это она как-то его спрашивала, и все. А об участии мужа в боевых действиях – нет, не знала и не спрашивала никогда, даже рваный рубец, оставшийся от осколка, прорезавшего его правый бок, она считала последствием детской травмы. Почему? Сама так решила.

Ну ладно, хорошо, он понял, что не было между ними любви и доверительной искренности, но дела-то это не меняет – за столько лет Галка несомненно стала ему близким человеком, и они мирно и неплохо живут вместе. Как сказал великий Жванецкий: «Не можешь любить – сиди дружи!»

Вот он сидит и дружит. И наверняка двинулись бы его размышления дальше, побуждая к каким-то действиям, переменам, но…

Свалился на них этот дебильный ковид и изоляция с карантином, из-за которых пришлось перекраивать весь режим работы, все графики и протоколы испытаний, и принимать новые, обязательные к исполнению вводные режимы службы в условиях пандемии. Так что не до рефлексий и раздумий о своей личной жизни Югрову было в тот момент, вот уж точно.

А девушку Агату он вспоминал частенько. Но так, пунктирно, как некий прекрасный мираж и яркую фантазию, придающую красок и эмоций обыденности жизни.

И вдруг новая встреча в аэропорту! Бац!

Нечто из той дивной-чудной реальности, которой так побаивался Лешка Курорт, – из области невозможного, чего-то мистического.

Давным-давно научившись подчинять любые, даже самые сильные эмоции голосу рассудка, Югров сразу определил-решил, что не станет к ней подходить. Нет, незачем. Но… что вообще это было? Словно щелкнуло что-то в голове, какой-то необъяснимый секундный порыв, как будто подтолкнул кто-то в спину, шепнув: «Подойди». Но он не жалел, нет, не жалел ни разу, что пошел на поводу своего порыва.

Этот ее взгляд, которым она посмотрела на него снизу вверх своими ярко-голубыми глазищами, словно одарила, он, наверное, никогда не забудет. Этот взгляд теперь жил в его памяти. И вся она: ее голос, запах и тихий смех, улыбки и ямочки на щечках, чуть вздернутый носик и поднимающаяся при глубоком вдохе грудь, точеная шейка и поворот головы, маленькое изящное розовое ушко, непослушная, летящая челка и теплая материнская улыбка, с которой она смотрела на малыша.

Все это необъяснимым образом стало теперь частью Югрова, словно впечаталось, встроилось не только в его память, но и в его личность. Как и тот их разговор при прощании, когда она снова перешла на «ты», и этот ее проникновенный, словно исповедальный голос:

– Я тебя вспоминала… И думала о тебе… Как красиво у нас тогда все было.

Что-то такое она сместила в его мире, в его системе координат, и Югров вдруг почувствовал себя снова молодым, полным сил и брызжущей энергии, способным на сильные поступки, на новые, интересные научные открытия, на качественно иную жизнь. Что-то такое исконно мужское, глубинное расшевелила, растревожила в нем эта необыкновенная девушка.

Ведь, если задуматься, Игорь толком-то и не жил, не знал жизни – не знал, что такое настоящая семья, не считая своих детских воспоминаний до девяти лет, пока не ушел отец и не запила от горя мама. Не знал, как бывает, когда тебя по-настоящему любит женщина и дорожит тобой, как и не знал, каково – по-настоящему любить самому.

Все эти мысли и размышления крутились у Югрова в голове беспокойным роем, пока он летел в самолете из Москвы домой тем затянувшимся непростым днем, после встречи в симферопольском аэропорту, и полета с Агатой и ее племянником, и разговора в Минобороны.

У кого-то, Игорь не помнил у кого точно, он прочитал фразу, зацепившую и запомнившуюся ему: «Самое важное в жизни – быть в мире с самим собой». Почему она вспомнилась именно сейчас?

Может, потому, что он не понимает, в мире ли он с самим собой?

Все, что касалось его призвания, дарования, работы и реализации в профессии – да. Определенно, в этом вопросе Игорь чувствовал себя в полном ладу и мире с собой, он получает громадное удовлетворение и радость, занимаясь своим делом, у него множество планов, устремлений, идей, и он движется вперед, к их достижению, испытывая настоящий кайф от их реализации.

Но ведь жизнь не ограничивается одной работой. В ладу ли он с собой в личной своей жизни? И вдруг вклинился в его размышления странный вопрос: а есть ли у него вообще эта самая личная жизнь? А если есть, то какая?

Галя встречала мужа накрытым столом, что случалось нечасто, и оттого Игорю, уставшему и измотанному длинной дорогой, непрошеными, непростыми мыслями и эмоциями, было особенно приятно.

Они ужинали, привычно обсуждая какие-то незначительные вопросы, не вдаваясь в подробности рабочих проблем и дел друг друга. А когда закончили с горячим и перешли к чаю, Югров, откинувшись на спинку стула, посмотрел задумчиво на жену и вдруг спросил:

– Напомни мне, Галь, почему мы решили не иметь детей?

Она замерла на мгновение, не донеся чашку чая до рта, посмотрела на него острым изучающим взглядом, медленно вернула чашку на блюдце и задала встречный вопрос раздраженным, обличительным тоном:

– Что, какая-то из твоих командировочных девиц родила тебе ублюдка?

Настала его очередь смотреть на нее изучающим долгим взглядом.

– Нет, – коротко-односложно произнес Югров.

– То есть наличие самих девиц ты не отрицаешь? – усмехнулась саркастически Галя.

– Галь, – удивился Игорь ее тону и ее внезапному нападению. Он не мог упомнить, когда они ругались в последний раз и чтобы она его в чем-то обвиняла, кроме той давней истории с ее взятками. – У тебя какие-то неприятности? Что-то случилось? С чего ты вдруг на меня накинулась?

– А чего ты задаешь такие вопросы? – негодовала Галина. – Я, между прочим, еще молодая женщина, мне всего тридцать шесть, я еще спокойно могу родить.

– Ну да, можешь, – согласился он и спросил: – А хочешь ли?

– Да что ты пристал ко мне с этими детьми! – взвилась Галина, вспыхнув раздражением. – Не хочу я никаких детей! Не хочу! Пусть тебе твои девки командировочные рожают!

И вдруг Югрова посетила неожиданная мысль, расставляющая все по местам и объясняющая все непонятные раньше детали, и он спросил провокационно, что называется, «выстрелив» наугад:

– Я так понимаю, у тебя что-то разладилось с любовником? Тоже детей от тебя требует?

– Что за провокационный вопрос? – возмутилась Галина, но как-то без былого огонька чистого негодования, кипевшего в ней только что, удивившись несколько картинно. – Совершенно сейчас неуместный! Ты меня что, обвиняешь?

– Ну ты же меня обвиняешь, – пожал он плечами.

– Югров, – усмехнулась покровительственно Галина, – когда мужчина проводит бо́льшую половину года в командировках, совершенно очевидно, что он изменяет своей жене, трахая любовниц провинциальных в этих своих экспедициях.

– «Когда жизнь излишне деловая, функция уходит половая», – пошутил невесело Югров. – Ты преувеличиваешь мои сексуальные потребности и возможности, если учитывать, в каких условиях и местах проходят наши экспедиции.

– Да все я знаю про ваши экспедиции, – отмахнулась, скривившись, Галина и предложила провокационно: – Давай начистоту: что, скажешь, никогда мне не изменял?

– Знаешь, Галь, – устало потерев двумя руками лицо, ответил Игорь, – можно быть честным с человеком, и он в ответ будет с тобой честен, такой психологический прием называется «встречная исповедь». Только вопрос в том, насколько вас обоих устроит эта честность. Ты действительно хочешь, чтобы я тебе исповедался? А ты готова исповедаться в ответ? Готова ответить на простые вопросы: почему мы никогда не ездим в отпуск вместе, зато ты с удовольствием ездишь с кем-то из твоей администрации? Готова ответить, хранила ли ты мне верность, когда я был в командировках, при твоем-то темпераменте? И готова ли объяснить мне, почему ты сейчас на меня набросилась, стоило спросить о детях?

Он посмотрел на нее в упор тяжелым изучающим взглядом.

Галина бы никогда не смогла работать на той должности, которую занимала, если бы не умела держать удар и сохранять невозмутимость в любой непростой ситуации. Не могла бы, но то работа. Что-то дрогнуло у нее в лице и промелькнуло досадой в глазах.

– Ясно, – устало выдохнул Югров и тяжело поднялся со стула. – Стоит только колупнуть глянец, как понимаешь, что на самом деле все не то, чем тебе казалось. Ладно, Галка, рано или поздно мы бы к этому пришли, не расстраивайся.

– К чему? – спросила она раздраженно.

– К этому разговору, к тому, что надо что-то менять в нашей жизни, – объяснил Югров.

– Я не собираюсь ничего менять. И если ты намекаешь на развод, то я не намерена с тобой разводиться, несмотря ни на что, – заявила она.

– Несмотря на что конкретно? – уточнил, устало усмехнувшись, Игорь.

– Да что ты спрашиваешь! – вспыхнула она новой волной раздражения. – Ты с самого начала прекрасно понимал, что не ровня мне ни по каким параметрам. Ты был ограниченным нищебродом из низших социальных слоев, из трущобы какой-то, а наш брак, как называла этот фарс бабушка, просто дичайший мезальянс! И из-за тебя мне пришлось уехать из Москвы. Я вообще не понимаю, какого хрена я тогда так в тебя вцепилась. Ты очень отличался от парней и мужчин, окружавших меня, и казался мне настоящим мужиком, способным на самостоятельные поступки, эдаким бруталом, вот и повелась на что-то посконное. Впрочем, теперь уже не важно, о чем я тогда думала. Я и такой муж, это, конечно я дала жару…

Иронично усмехнувшись, она покачала головой и развела руки жестом, подчеркивающим невозможность соединения этих двух параметров.

– Но ты развивался, честно говоря, я не ожидала, что ты сможешь настолько прогрессировать и стать по-настоящему эрудированным, интеллектуальным человеком. Как же меня достает эта твоя привычка вечно читать, да еще бумажные книги, а не электронные версии. С такой прямо сволочной нарочитостью: мол, смотри, какой я эрудит продвинутый, читаю, а ты, женушка, тупишь тут рядом. Прямо кайфую сейчас, что наконец-то тебе это сказала, – неожиданно честно, впервые за всю их совместную жизнь, глядя прямо ему в глаза, с каким-то чистым наслаждением высказывала Галина все претензии, копившиеся в ней годами. – Как меня достало твое занудство, твоя преувеличенная чистоплотность во всем, твое тупое лицемерие: «Фи, она берет взятки». Да, сука, беру! И, между прочим, наш дом, который строится, и шикарная машина – это не на твои бабки получено. И про твои романы и загулы на стороне мне все прекрасно известно. Но это не имеет никакого значения.

Она как-то разом успокоилась, взяв себя в руки.

– Просто ты прекрасно устраиваешь меня в качестве мужа. Ты молодой, интересный, привлекательный, всегда подтянутый, элегантный мужчина, занимающий не последнюю должность на одном из ведущих заводов ВПК. Для того уровня, на котором я нахожусь, да и на перспективу в дальнейшем, это очень выгодная и удачная партия для поддержки моего реноме. А там отец и дядя помогут и тебе, и мне с дальнейшей карьерой и продвижением, и это тоже меня устраивает.

Галя хмыкнула, окинув его нарочито ироничным взглядом.

– К тому же тебя практически не бывает дома, ты не задаешь вопросов и смотришь сквозь пальцы на то, о чем сам только что упомянул: на отпуска, которые мы проводим порознь, на выходные порознь, на то, где и с кем я их провожу. Но главное не в этом, а в том, что я могу тебе доверять. При всех твоих недостатках, Югров, и порой просто какой-то тупости житейской и пофигизме, поражающих меня, в тебе есть охренительное, редкое качество: ты по-настоящему преданный человек. И ты близкий мне человек.

Югров слушал и смотрел на нее с большим познавательным интересом, осознав, что она, пожалуй, впервые до такой степени откровенна с ним. И неожиданно он испытал прямо-таки инсайт какой-то, словно открылось ему каким-то просветленным видением то, что он давно не замечал замыленным, привычным восприятием: Галя ведь на самом деле молодая, очень интересная и привлекательная, стильная, ухоженная, элегантная женщина, да еще наделенная повышенной врожденной сексуальностью. А вдобавок занимающая весьма высокий административный пост в этом городе, имеющая в самой Москве богатых, облеченных властью родственников.

Это же не просто лакомый кусок, это джекпот для любого мужика, главный приз, выигрышный билет. И вот сто пудов, к гадалке не ходить, что за Галку идут настоящие бои без правил среди самых крутых бизнесменов и чиновников этого города, и никакой муж всерьез не воспринимается ими как препятствие. Это даже смешно – какой-то там начальник отдела на заводе. Пустое место, ноль для людей богатых и властных. И совершенно естественно, что при таком раскладе она имеет какого-нибудь высокопоставленного любовника. А он, Югров, идиот. Почему он никогда об этом не задумывался?

– Отлично, – подвел Игорь итог ее откровениям и своим озарениям, а заодно дал оценку ее речи, и поблагодарил: – Спасибо, Галка, за откровенность. Пошел я спать.

И двинулся к выходу из комнаты.

– Я не дам. Тебе. Развод, – повторила она, выделив голосом каждое слово.

– Да на хрен я тебе сдался, Галк, – устало отмахнулся Югров, остановившись и повернувшись к ней. – Уж кому, как не тебе, отлично известно, что ни от твоих родственников, ни от кого-то другого я не приму никакой помощи и протежирования, что меня мало занимают и не привлекают ни власть, ни бизнес, ни большие деньги, это абсолютно не моя история. А если бы даже интересовали, то со всеми своими целями и устремлениями я справляюсь сам, поскольку свою жизнь и карьеру строю исключительно самостоятельно и по жизни не одалживаюсь. Ты же всегда это знала, – улыбнулся он и пожелал искренне: – Тебе давно пора обзавестись по-настоящему крутым мужем, со связями и делами, более понятными и нужными тебе, одного уровня и порядка с тобой. Думаю, папенька с дядькой помогут тебе с женихами на выбор…

– Ты, кажется, не услышал, что я сказала, Югров, – перебила она его. – По хрен мне на всех мужиков. Ты единственный, кто никогда не предаст, не сдаст, не продаст меня ни за какие расчеты, кто не ищет во мне своей выгоды. И я точно знаю, что ты встанешь за меня и прикроешь, если понадобится, только по той простой причине, что я твоя жена. А все остальное, измены – не измены, обиделись – не обиделись, подходим мы друг другу или нет, это все тупая бытовая хрень, которая не имеет никакого значения. Поэтому я не дам тебе развода, – повторила она в третий раз.

– И что, это как-то и чему-то поможет? – устало спросил Игорь и вышел из комнаты.

Лежа один в их супружеской кровати, Югров слышал, как долго разговаривала с кем-то по телефону Галина, нервно расхаживая в гостиной, как, закончив разговор, она подошла к двери спальни, постояла, но так и не решилась войти. Прозвучали удаляющиеся шаги, прогремел отпираемый замок, хлопнула входная дверь, снова прогремел ключ, запирая дверь. Галка ушла куда-то в ночь.

Да, усмехнулся Югров, после таких откровений уже не имеет никакого смысла скрываться и соблюдать видимость приличий.

Галка, она еще та избалованная, хладнокровная, расчетливая стервоза. Игорь никогда не обольщался и не строил иллюзий на ее счет, но в ней есть сила духа и преданность, умение ценить людей и быть благодарной. И она так же не предаст. Может быть, только его, но Югров совершенно точно знал, что не предаст.

Он сам не из тех, кто настолько хороший и праведный, что прям в рай без собеседования попадает, грехов на нем… будьте любезны: до хрена и сверх того, лоб расшибешь каяться, и за них в свое время он и ответит по полной, когда предстанет перед кем положено. И не возникло в душе Игоря горькой обиды и возмущения от откровений жены, от практически открытого признания в изменах и от холодного расчета в его адрес. Права Галка: все это бытовая шелуха. Югров не знал, дал ли он что-то жене в их совместной жизни, надо будет спросить как-нибудь, зато точно знал, что она-то дала ему многое.

Хоть то же умение разбираться в предметах и вещах высокого уровня и качества, одеваться со вкусом и подбирать правильно детали гардероба, свободно и на равных держаться в обществе значимых людей, вести легкую, непринужденную светскую беседу, умело направляя собеседника на ту тему, которая тебе необходима, выуживать из тонн информационного мусора необходимые золотые крупицы знаний.

Да, за годы их совместной жизни Галина отшлифовала его манеры, вкус и образ жизни до высокого уровня, это так. И Игорь испытывал настоящую, искреннюю благодарность жене, и не только за это, и прекрасно понимал, что, как она и сказала, «встанет за нее», не предаст, не продаст и сделает все, что в его силах и возможностях, если ей понадобится его помощь, даже тогда, когда она перестанет быть его женой.

И это нормально просто потому, что она близкий ему человек и таковым останется навсегда.

И неожиданно вдруг всплыло перед его мысленным взором лицо прекрасной девушки Агаты, смотревшей на Югрова со своей дивной улыбкой, от которой появлялись чудесные ямочки на ее щеках, словно озаряя солнечным светом все и всех вокруг. Наверное, встреча с ней была дарована ему кем-то сверху именно для того, чтобы подвигнуть к честному переосмыслению своей жизни и прекратить уже обманываться, продолжая не замечать очевидных вещей.

Может, просто потому, что пришла пора двигаться вперед и что-то менять в себе и в своей жизни. Невозможно постичь замыслов высших. Но совершенно определенно, что те потрясающие чувства и эмоции, которые испытал и пережил Игорь с Агатой, божественным пендалем вышвырнули его из болотного застоя, в котором он пребывал долгие годы в полной неосознанности реалий своей жизни.

Конечно, он не станет искать встречи с девушкой, не придет в ее дом, хоть и знает теперь, где она живет, и они больше никогда не увидятся. Это было чудо, мимолетная встреча-подарок Свыше – для того чтобы он мог двигаться дальше и начать жить полноценно, а не в полноги.

«Благодарю тебя, Агата. Будь счастлива, девочка. Будь счастлива», – подумал он, проваливаясь в сон, а перед глазами все улыбалась девушка Агата своей потрясающей улыбкой.

Агата не сразу осознала, что уже, наверное, в течение дней пяти подсознательно, не отдавая себе отчета, ждет Игоря. Не замечала, как, гуляя с Левушкой возле дома, провожает пристальным взглядом каждого проходящего мужчину, чем-то похожего на него: фигурой, ростом, что присматривается к темным машинам, напоминающим ту, которая привезла их из аэропорта, а находясь дома, прислушивается к звукам на лестничной площадке.

А отследила этот неосознанный заклин случайно. Они с Левушкой возвращались с прогулки, из подъезда вышел их сосед, поздоровался и любезно придержал дверь для Агаты, толкавшей коляску с малышом.

– Благодарю, – улыбнулась она галантному соседу, а когда Левушка протянул в его сторону ручки, совершенно на автомате объяснила ребенку: – Нет, Левочка, это не тот дядя.

И офигела, сообразив вдруг, что только что сказала. О как!

А мы, оказывается, ждем «того дядю»? Мы что, сбрендили? И, пока раздевала после прогулки, меняла подгузник, мыла, снова одевала и кормила племянника, Агата все прокручивала в памяти события этих пяти дней, отслеживая появление своих мыслей-ожиданий, вспомнив, как присматривалась к мужчинам и к темным машинам, а составив целостную картину, от души посмеялась. Да так, что Левушка, заражаясь ее весельем, принялся радостно подпрыгивать у Агаты на коленях и хлопать в ладошки.

Нет, она не спорит и не станет с собой лукавить – зацепил ее этот загадочный Игорь, и очень понравился, и вызывал настоящее сексуальное влечение, как сказала бы бабуля: «Томления не столько сердечные, сколь насквозь телесные». Да-да, вот именно такие «насквозь телесные» он в ней и вызывал. И сидеть с ним рядом в самолете было для Агаши еще тем испытанием, так заводило его близкое присутствие, его голос, запах, эта его сдержанная улыбочка и взгляд ярко-голубых глаз… В общем, вштыривало девицу по-взрослому. Хорошо хоть сон сморил, а то как бы она два часа продержалась в этом состоянии. Ну и Левушка, конечно, выручал.

Хотя-а-а-а… если быть до конца объективной, то зацепил он что-то не только в ее пробудившейся сексуальности, но и в душе, в чувствах.

Разбудил, как спящую царевну, блин, поцелуем и двумя оргазмами.

Понятно, что теперь уж совершенно наверняка они больше никогда не встретятся: ладно, про два снаряда в одной воронке, может, и преувеличение, но вот три определенно не вписываются в закон случайных чисел – не попадают. Да и зачем?

Кто он? Что он? Откуда-куда? Его встречала машина с номерами Минобороны. Что, чин какой-то военный, генерал? Ну, если и генерал, ей-то какая разница – никакой. И даже то, что он знает теперь, где живет Агата, тоже ровным счетом ничего не значит и не меняет. Колечко на пальце правой руки поблескивает, а о себе мужчина никакой информации, кроме имени, не выдает, и то неизвестно, на самом ли деле это его имя, вот только проговорился, что младенцы для него «область неизвестного», но и это может ничего не значить. У него может быть хоть с десяток детишек, которыми папаша «генерал» не занимается вообще, предоставив процесс воспитания их мамаше. Хорошо, если мамаше в единственном числе – при такой-то мужской стати, явно волевом характере и харизме. И, на минуточку, не забываем про секс с незнакомкой, коей была и осталась для него Агата, в гостинице, что лишь подтверждает – вряд ли товарищ хранит лебединую верность жене.

Нет, Агата без претензий и уж тем паче без предъяв каких и ожиданий. Наоборот, спасибо огромное за то, что стал тем особенным мужчиной, который пробудил ее сексуальность, подарив возможность испытать прекрасные чувства и ощущения в интимной близости. И великая благодарность кому-то Высшему и Судьбе, что произошло это с Агатой, сопровождаясь яркими переживаниями, эмоциями и чувствами, вызванными еще и тем, как он обращался с ней в постели, какие дарил потрясающие ласки, насколько был нежен и напорист, что получилось все настолько красиво и чувственно, без примитивной вульгарной пошлости. И что во вторую их встречу он помог ей с Левушкой, тоже большая благодарность, это оказалось как нельзя вовремя и реально облегчило им с малышом дорогу.

Поблагодарила мысленно мужчину Агата за все сразу и отпустила – из своего «листа ожидания», из своей жизни и из близкой памяти.

Как в песне Евгения Маргулиса: «Дороги наши разошлись, и мы не встретимся случайно». Песня хоть и о другом, но слоган уж очень верный для ее ситуации.

«Благодарю тебя, Игорь, кем бы ты ни был, за все то прекрасное, что ты открыл и подарил мне. И дай Бог тебе счастья и удачи».

И аминь, и все на этом. Всем спасибо, все свободны.

Движемся дальше по своей жизни.

Левушка заснул, Агата позвонила Аглае, поговорила с ней, показала в онлайн-режиме спящего сладенького-родненького сыночка мамочке и закончила разговор.

И как-то вдруг так ей загрусти-и-и-лось, вздохнулось о том, что все близкие-любимые далеко и даже к Полине Андреевне не забежишь поболтать, пообщаться, отвести душу, совсем она тут одна осталась.

Правда, есть великая радость, их семейный и ее личный безоговорочный обожаемый краш Левушка, который занимает все время Агаши и дарит бесконечное море радости и любви… и ухайдокивает тетку к вечеру своей неуемной активностью до такой степени, что та отрубается буквально сразу же после того, как уложит племянничка спать. Что очень даже хорошо, ибо не оставляет времени на непродуктивные мысли и на вот такие моменты ощущения своего одиночества.

И все же почему-то именно сегодня Агате стало так печальненько и взгрустнулось, когда она попрощалась и закончила разговор с родными. Вдруг живо вспомнилась история мамы с папой, от которой сразу потеплело на душе, словно кто-то подбодрил ее и погладил по голове знакомой ласковой рукой, напомнив, что удивительная любовь до сих пор случается даже в нашей сплошь прагматичной жизни.

А может, и погладил, не привиделось… Под влиянием захватившего ее настроения Агата достала большой семейный альбом из книжного шкафа, устроилась поудобней с ногами на диване и открыла обложку, рассматривая снимки на первой странице.

Вот папа совсем молодой, еще студент. Вот он уже врач, в кругу коллег, все в белых халатах, а вот он оперирует. И других папиных фотографий в молодости и даже в зрелости у них не было, а на следующем фото они уже с мамой.

Анечка Истомина училась в медицинском институте на педиатрическом отделении.

На третьем году обучения у них в расписании вводился курс по детской хирургии, который должен был читать некий кандидат наук, доцент и практикующий хирург. Нового препода живо обсуждали, передавая друг другу разные слухи и факты, например о том, что он известный специалист, к которому невозможно попасть, и мамаши с детками в очередь на прием записываются за несколько месяцев, а уж если он взял ребенка на операцию, это считается большой удачей и везеньем. А еще всегда всезнающие студенты и особенно студентки перешептывались между собой, будто это светило пропадает в своей больнице безвылазно и ради какой-нибудь сложной операции запросто может пропускать лекции и семинары, и переживали заранее, как же сдавать тогда предмет, если препод будет пропускать занятия.

Все перешептывались, делились сомнениями и сплетнями одна другой чуднее, и аудитория, в которой они ждали появления нового преподавателя, гудела, как растревоженный улей.

Дверь открылась, пропуская высокого, подтянутого, энергичного человека среднего возраста и с очень интересной внешностью: волевые черты лица, смягченные ироничным выражением глаз, и красиво очерченные, несколько пухловатые для мужчины губы.

Стремительными, широкими шагами он прошел к большому преподавательскому столу, поставил на него свой раздутый портфель, обвел взглядом сидевших в аудитории студентов, обошел стол, оперся-присел на его край, скрестив руки на груди, иронично-весело улыбнулся и поздоровался:

– Здравствуйте, будущие коллеги. Меня зовут Влас Антонович Соболевский. Как вы знаете, я буду читать вам вводный курс детской хирургии. Надеюсь, у нас с вами получится достойная, плодотворная работа и вы меня не разочаруете. Итак. Начну, пожалуй, со вступительной части и небольшого экскурса в историю…

Анечка Истомина, замерев и вытянувшись стрункой, смотрела на него расширившимися от охвативших ее поразительных сильных чувств глазами, позабыв напрочь, что надо бы вообще-то еще и дышать.

А когда он заговорил, медленно-продленно выдохнула и улыбнулась странной, какой-то необыкновенно светлой и слишком мудрой для девочки девятнадцати лет улыбкой. Так и проулыбалась всю оставшуюся лекцию, ни на секундочку не отрывая взгляда от преподавателя.

Мама, наверное, стопятьсот раз рассказывала дочерям про тот день, час и миг, когда впервые увидела их отца, и о первой их встрече, и о знакомстве. Конечно, это была любимая история сестричек, куда там каким-то невнятным принцам и принцессам с их смешными переживаниями, когда у их родителей есть вон какая настоящая сказка.

И без конца просили маму повторять эту сказку-быль на ночь перед сном, давно уж зная все-все наизусть, нетерпеливо поправляя и дополняя, если мамочка что-то пропускала или забывала упомянуть в своем рассказе. И засыпали, видя в своих девчоночьих снах, как прекрасный мужчина входит стремительным шагом в учебную аудиторию, а там сидит прекрасная девушка, на которую он смотрит и не замечает больше никого вокруг.

Девчонки подросли, вошли в непростой возраст пубертата и уже не интересовались сказками, и мама изменила формат их с папой истории со сказочного на сугубо романтический. Ну а когда Глаша с Гашей стали юными девушками, за которыми ухаживали молодые люди, и их ужасно интересовали чувства, любовь, отношения-встречания, поцелуи и продолжение, следующее за поцелуями, мама рассказала дочерям, что почувствовала в тот день, изменивший всю ее жизнь.

– Не скажу, что любовь с первого взгляда поразила меня прямо в сердце. Когда ваш папа вошел в аудиторию и я его только увидела, вдруг испытала поразительное чувство освобождения и какую-то невероятную гармонию узнавания. Наверное, так можно это описать. Мне стало тепло и спокойно на душе, как не было ни разу в жизни. А когда он начал лекцию и я услышала его голос, увидела его мимику, эту его ироничную улыбку и юморные «чертики» в глазах, я со всей ясностью осознала, что это родной мне человек. Самый родной. Единственный. И возникло во мне бесповоротное понимание, что моя жизнь наконец выстроилась самым правильным, гармоничным образом. Вот и все, – заканчивала она свою историю, улыбаясь дочерям светлой, прозрачной улыбкой.

Да, вот и все. Ага, прямо все просто-просто – поняла, и вперед.

Вообще-то, на минуточку, это Анечка почувствовала, что он ей родной и единственный, она ощутила внутреннюю свободу от понимания этой простой, как ей казалось, истины. Сам же Влас Антонович, который о существовании девушки Ани находился пока в полном блаженном неведении, вряд ли бы разделил с ней столь оптимистичный диагноз про гармонию и правильность ее чувств.

Особенно если учитывать тот факт, что Анечке Истоминой девятнадцать, а Власу Антоновичу сорок пять, что он ее преподаватель и старше ее на двадцать шесть лет. И вообще-то у него имеется прекрасная семья: жена и двое взрослых детей. И что в советское время любая связь преподавателя со студенткой, даже легкий, невинный романти`к и «перестрел» откровенными взглядами вели к однозначному порицанию, обвинению в аморальном поведении, недостойном облика советского человека и преподавателя, а в результате – к отчислению студентки и лишению влюбленного препода права на преподавание, выгону того из института с «черной меткой».

Впрочем, когда такие «мелочи» волновали влюбленных студенток. Вот и Анечку, находившуюся отныне в состоянии полной гармонии с собой, с миром и своей жизнью, меньше всего интересовала столь несущественная ерунда, как разница в возрасте, возможное подвергание остракизму и изгнание со всех занимаемых должностей любимого ею мужчины и наличие у того семьи. Как и тот факт, что он вообще знать не знает и не подозревает ни о ней, ни о ее великих чувствах к нему.

Правда, последнее обстоятельство девушка достаточно быстро исправила. Буквально на следующей его лекции, вернее после нее, Анечка подошла к преподавателю, о чем-то оживленно беседовавшему с тремя ее однокурсниками, выждала момент, когда те получили ответы на все интересующие их вопросы и отошли от Власа Антоновича, а тот перевел на нее вопросительный взгляд, ожидая, что она спросит. Спрашивать ничего студентка не стала, а сказала:

– Меня зовут Аня. Анна Истомина. Запомните, пожалуйста, – и улыбнулась ему очень светлой, замечательной улыбкой, от которой на ее щечках появились легкие ямочки.

– Запомню, Анна Истомина, – пообещал Влас Антонович, улыбнувшись в ответ в своей привычной ироничной манере, и проводил девушку задумчивым взглядом, когда та отошла от него и направилась к выходу из аудитории.

Нет, не устоять было доценту Соболевскому против спокойной, неистеричной любви этой девочки, против ее глубокого чувства единения с ним и той самой внутренней гармонии и свободы, с которыми она теперь жила.

Она не делала ничего из того, что вытворяют обычно на всю голову влюбленные в своих преподавателей студентки, – не донимала и не преследовала его со своей любовью, не вздыхала картинно, не раздавала призывных авансов и не кокетничала, она даже не пересела на первый или второй ряд в аудитории, чтобы бомбардировать мужчину прямой наводкой своими томно-влюбленными взглядами.

Анечка не говорила и не намекала Власу Антоновичу о своих чувствах, но каким-то образом всегда оказывалась в первых рядах тех, кто подходил к нему после лекции задать вопросы. И одной из первых шла отвечать на его семинарах и уроках, каждый раз делая это с блеском, удивляя Соболевского глубоким знанием предмета.

И лишь на экзамене, после того как четко, без запинки ответила по билету и на все дополнительные вопросы, принимая из рук преподавателя зачетку с пятеркой по предмету, она мягко улыбнулась и тихо, так чтобы мог слышать только он, призналась:

– Вы наверняка уже догадались, Влас Антонович, что я вас люблю. Не пугайтесь, я не собираюсь преследовать вас, чего-то ждать и надеяться, что вы ответите мне взаимностью. Просто решила, что надо вам сказать.

Поднялась со стула и поблагодарила за оценку:

– Спасибо.

И вышла из аудитории, а Соболевский, уже не первый раз за время своего преподавания на этом потоке, проводил Анечку Истомину очень задумчивым, долгим взглядом.

Ни она, ни он больше не возвращались ни к обсуждению влюбленности Анны, ни даже к намеку на таковую несколько лет.

Лет! На минуточку. Не месяцев, а лет!

Дочитав свой курс и проведя все положенные часы практических занятий, приняв зачеты и экзамены, Соболевский иногда появлялся в институте, проводя лекции у старшего курса, и Анечка теперь его практически не видела. Но ровно до того момента, пока у потока, на котором она училась, не началась производственная практика, на которую Истомина, можно без усилий догадаться, записалась именно в ту больницу и в то отделение, которое возглавлял Влас Антонович. И надо заметить, что он подписал и утвердил ее кандидатуру в списках практикантов. Не вычеркнул.

Так и проходила Анечка ежегодную практику у него в отделении, и интернатуру там же, и, разумеется, ординатуру. И все эти годы Соболевский незаметно, ненавязчиво, исподволь помогал, обучал и направлял сначала студентку, потом молодого специалиста Истомину в освоении ею профессии, делился секретами и тонкостями диагностики, рассказывал о редких, нестандартных случаях, наставлял, оберегал и заботился как мог. И только спустя несколько лет с момента их знакомства, когда Анна поступила в ординатуру, первый раз случилась у них близость, во время совместного ночного дежурства.

Не устоял доцент. И не перед ее напором, нет, а перед своими собственными чувствами, которые вынужден был сдерживать, скрывать, с которыми пытался совладать все эти годы. И в первую же их ночь Влас Антонович признался Анечке, что в тот момент, когда она подошла к нему, представилась и попросила запомнить ее имя и фамилию, он испытал сильнейшее потрясение, почувствовав поразительную теплую радость и странную убежденность, что она для него родная, желанная женщина, что она его Судьба. И испугался своего озарения.

Но, как бы они ни любили друг друга, какой бы восторг и трепет ни ощущали от одного взгляда, прикосновения друг к другу, даже от простого общения, соединиться и начать открыто жить совместно они не могли.

У Власа Антоновича уже имелась в наличии одна семья: жена и дети. И пусть дети уже выросли и его старший сын был ровесником Анны, а дочь всего лишь на четыре года младше той, но взять и что-то сейчас разрушить он не мог, даже ради самой Великой своей любви.

Не мог, и все. Потому что сын окончил лечфак мединститута и проходил ординатуру в Пироговке, дочь на четвертом курсе мединститута и жена, с которой они вместе со студенческой скамьи, с которой прожили тридцать лет, настоящий друг, боевой товарищ и родной, близкий человек, у которой сейчас сложный жизненный период.

Влас Антонович ничего не придумывал, не юлил и не отговаривался, как большинство возрастных мужиков, заимевших молоденьких любовниц, не ссылался на мнимую болезнь жены – нет, между Анечкой и Соболевским сразу же установились абсолютное доверие и честность по отношению друг к другу, и он открыто признавался ей, что не мыслит, не понимает, как может оставить семью, причинив жене такую боль и предав их всех.

Анечке по ее молодости и отсутствию жизненного опыта было сложно воспринять эти доводы, но она старалась понять Власа Антоновича, потому что любила и твердо знала, что он ее родной человек, и ей казалось, что этого вполне достаточно. Но однажды она поделилась своим секретом, своими великими чувствами с мамой, Кирой Львовной, приведя ту в полное смятение и ужасное расстройство. Начать с того, что избранник Анечки одногодка самой Киры Львовны, да еще и заведующий отделением, где дочь работает, да еще и глубоко, хронически женатый и семейный человек.

– Анечка, детка, – пыталась достучаться до разумности дочери Кира Львовна, – я понимаю, у тебя сильные чувства, любовь, затмевающая голос разума, но ты положишь жизнь на отношения с этим человеком и угробишь свою молодость, потеряв шанс на создание нормальных отношений. И главное, что все твои жертвы будут напрасны. Раз он не решился сейчас, когда испытывает настолько сильные чувства к тебе, как ты утверждаешь, уйти из семьи и жениться на тебе, то уже никогда и не женится. Сегодня у его жены сложный период, а детям надо помочь с учебой и не нервировать их настолько страшными переменами, потом у жены начнется тяжелый климакс, а у детей жены-мужья-внуки, и снова их нельзя будет нервировать и расстраивать. И так до гробовой доски либо его самого, либо жены, и то не факт, что вдовство позволит твоему Соболевскому жениться на тебе.

– Ну, что поделаешь, – вздыхала и пожимала плечиками Анечка, примирительно улыбаясь маме, – если вот такая любовь мне выпала.

– Да послать подальше эту любовь и перевестись в другую больницу. Да, будет тяжело, будет больно, но перетерпеть, пережить этот момент, а там встретишь другого человека, – подсказывала решительно настроенная Кира Львовна наилучший выход с ее точки зрения.

– Да толку-то, мам, в других мужчинах. Не поможет этот метод. Для меня есть только Влас Антонович.

– Знаешь, детка, – тяжко вздохнула Кира Львовна, знавшая свою дочь достаточно хорошо, чтобы понимать всю бесполезность дальнейших уговоров и увещеваний: при всей своей женской нежности и мягкости внутренний стержень Анечки был вылит из стали, и если уж она убедила себя в чем-то… – Я не стану тебя отговаривать и не буду предпринимать никаких мер, чтобы оградить тебя от этого мужчины. Хотя и могла бы сделать некоторые шаги в этом направлении и сильно попортить жизнь твоему престарелому принцу. Ты взрослый человек, врач и вольна поступать так, как считаешь нужным. Воспрепятствовать тебе гробить собственную жизнь никто не в состоянии. Только поверь моему жизненному опыту: к сожалению, в большинстве своем с возрастом мужчины редко становятся мудрыми, чаще назидательными занудами, с целым букетом ненормальных комплексов и непростых болезней. Остается только надеяться, что твой Соболевский будет не из их числа. Как сказал Даниил Гранин: «Жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастным». Я очень не хочу, чтобы ты страдала и была несчастна, детка.

– В том-то и дело, мамочка, что я счастлива, – уверила ее Анечка, обняла, поцеловала маму в щечку, прижалась к ней и убежденно повторила: – Я очень счастлива.

– Ну, ну, – похлопала ее по руке мама, – дай-то Бог.

Пессимистичные прогнозы Киры Львовны не оправдались, и Бог таки дал Анне ее долгожданное счастье.

Вот именно что долгожданное. Тринадцать лет Анечка ждала Власа Антоновича, безропотно принимая тот расклад, в котором оказалась в качестве не то любовницы, не то второй тайной жены, искренне полагая при этом и чувствуя себя совершенно счастливой женщиной.

Тринадцать лет! При всей своей огромной любви к родителям, при бесконечной любви и уважении к отцу, при всем своем неубиваемом оптимизме и легком отношении к жизни, задумываясь над обстоятельствами, в которых оказалась мама, Агата сильно сомневалась, что смогла бы вот так, как она – любить мужчину, преклоняться перед талантом и масштабом его личности и чувствовать себя счастливой просто потому, что он рядом, и ничего не ждать, не строить планы.

Не, точно не смогла бы. Хотя… Что мы можем знать о своих возможностях и скрытых духовных резервах: припечет жизнь, да хоть и любовью непростой, и сам себе удивляться устанешь. Но тринадцать лет…

Офигеть вообще-то. Кто-нибудь хотел бы тринадцать лет ждать возможности соединиться с любимым человеком? Ну, вот так.

Соболевский ушел из семьи в девяностом году, когда уже никакой партком, хренком, профсоюз и прочая лабудень не могли повлиять на его работу в клинике и никому даже в голову не пришло бы снять его с заведования и лишить всех регалий и наград. Но не в этом дело, не увольнения и порицания опасался все эти годы Влас Антонович. Он не хотел, да и не мог разрушить жизнь жены и причинить той такую боль.

Как-то однажды ночью, на даче у бабушки Киры, у Агаты с папой состоялся очень личный и какой-то исповедальный разговор. Все спали, а они остались вдвоем «дежурить» у камина, дожидаясь, когда тот догорит. И тогда Влас Антонович, поддаваясь внутреннему душевному порыву, вспоминал и рассказывал дочери о том, как полюбил ее маму, о том, как мучился все эти годы, раздираемый между любовью к его прекрасной Анечке и чувством вины перед ней, что не может дать любимой девочке того, что она заслуживает: нормальных отношений, нормальной семьи, – и долгом перед женой и виной перед той.

– Знаешь, – признался он дочери, – если бы я тогда не ушел от Натальи, я бы очень скоро умер. Я это отчетливо понимал и чувствовал.

– Почему? – поразилась Агаша. – Разве умирают оттого, что с кем-то живут?

– Умирают, – кивнул отец, задумчиво глядя на догорающие угли.

Наверное, он исповедовался тогда не перед Агатой, а перед собой, что-то объясняя самому себе, расставляя все по правильным местам в душе.

– Наталья не смогла принять тех стремительных перемен в стране, того наступившего ужасного разрушения в нашей жизни и в наших головах. Не могла постичь, как она, прекрасный доктор, администратор и специалист, практически в один момент потеряла все, что нарабатывалось годами. Ее просто уволили, без всяких объяснений и извинений. И она в одночасье стала обыкновенной пенсионеркой, человеком второго сорта, с которым любое дерьмо с деньгами могло теперь разговаривать через губу. Это настолько психологически подкосило ее, что Наташа как-то резко потеряла интерес и вкус к жизни и очень быстро приняла для себя образ и сознание старой женщины. Не дамы в элегантном возрасте, а именно старухи. Ее мало что интересовало, ничего уже не наполняло энергией и радостью, даже внуки. Конечно, я считал, что это моя вина, что все это из-за моих отношений с вашей мамой, но выяснилось, что нет, не в этом дело. Я настоял и устроил так, чтобы Наталья прошла серьезное обследование, думал, может, какая-нибудь не выявленная болезнь формирует тяжелый депрессионный фон. Но оказалась, что не болезнь, а индивидуальная особенность ее психофизики, низкий уровень стрессоустойчивости и врожденный дефицит некоторых гормонов. И этим ее состоянием безразличной ко всему старости наполнился весь наш дом, в нем даже пахнуть стало стариковским увяданием. Я буквально ощущал, как в мое сознание, в мое тело проникает это смиренное старение и предчувствие, даже ожидание смерти.

Он хмыкнул грустновато и продолжил:

– Единственное, что всерьез взбодрило Наталью и вернуло ее к жизни, так это мой уход к Анечке. У нее появился повод и стимул жить: священная война и крестовый поход, объявленные мне. Настолько взбодрилась, что это и спасло ее от ранней смерти.

Да. Как ни пытался Соболевский сделать так, чтобы никого не обидеть и не оскорбить, но его уход все же стал для его семьи эффектом взорвавшейся бомбы. Выяснилось, что все эти годы его жена и дети жили в блаженном неведении о существовании у Власа Антоновича другой женщины. И не потому, что они с Анной настолько продуманно шифровались, нет, не сильно-то они заботились о том, чтобы скрывать свою близость, а потому, что коллектив, в котором работал Влас Антонович, был бесконечно предан своему завотделением и из больницы «на волю» не просочилось ни одного слуха или сплетни. Хотя это сродни небывальщине невероятной. А кроме того, по большому счету жена и дети Соболевского мало интересовались как им самим, так и его делами, заботами, рабочими моментами и переживаниями.

И так бывает, жизнь вообще умеет удивить.

Жена Наталья и дочь с сыном объявили Власу Антоновичу свое осуждение, громкое публичное возмущение его поступком, полный игнор и разорвали с ним всякие отношения.

Он очень сильно переживал столь враждебное отношение к нему, особенно со стороны детей, чуть ли не отрекшихся от отца. Влас Антонович искренне полагал, что не заслужил настолько яростного порицания с их стороны.

Да и на самом деле, с чего так-то негодовать? Власу Антоновичу пятьдесят девять лет, он сделал все возможное и сверхвозможное для своих детей: вырастил, выучил, помог всем, чем мог, в становлении их карьеры, а уходя, оставил все жене: квартиру, небольшой участок земли в Подмосковье, машину, все накопленные в валюте сбережения, все вещи. Взял с собой лишь небольшую дорожную сумку с одеждой, некоторыми дорогими ему личными мелочами, наградами и подарками – и ушел.

Ушел, правда, надо заметить, не примаком к Анечке в дом ее отца и матери, а в небольшую, скромную квартирку, доставшуюся ему по наследству от умерших родителей. Может, именно из-за этого вся та слишком преувеличенная неприязнь и громкое порицание пролились на него потоком от детей и жены? Считали эту квартиру своей собственностью, а она как бы ушла на сторону вместе с отцом?

Бог их знает, что они там считали, и он же им судья. Но взрослые люди, врачи, давно уже оба имеющие свои семьи и своих детей, – и такие истерические ненормальные обиды? Инкриминировалось главным образом, разумеется, основное обвинение: «ты бросил и ужасно обидел маму». А ничего, что Соболевский эту брошенную маму продолжал содержать? Что дважды в год устраивал ее в санаторий и в свою клинику на полное обследование и профилактическое лечение?

Ничего? И она принимала его деньги, его заботу и его беспокойство о ней… и поливала грязью, жалуясь всем общим знакомым, медперсоналу больницы и детям, демонстративно не разговаривая с бывшим мужем. Ничего, что ни один из детей той несчастной обиженной маме ни копейкой не помог и не предложил переехать к себе, чтобы о ней позаботиться?

Но как бы Агате и Аглае ни было обидно за отца и как бы они ни защищали его и ни принимали его сторону – тут не рассудишь. В таких ситуациях у каждой стороны своя правда и свой пакет предъявляемых друг другу претензий.

О чем отец той ночью и сказал Агате, когда она принялась горячим шепотом возмущаться и негодовать в адрес его первой семьи и неугомонной жены, в очередной раз написавшей какой-то пасквиль в Минздрав, обличая черт знает в чем Власа Антоновича и обливая грязью Анну Григорьевну.

– Не берись судить, Гашенька, – погладил дочь привычным жестом по голове своей большой, тяжелой ладонью отец, – в семейных делах и взаимоотношениях людей не бывает полностью правых и полностью виноватых, за долгую совместную жизнь супруги успевают причинить друг другу как много радости, так и много боли, и обижают, и часто бывают несправедливы. Что заслужили, то и получаем.

– Разве у вас с мамой так же? – поразилась Агата.

– Нет, – подумав всего мгновение, улыбнулся ей грустновато папа, – у нас с Анечкой по-другому. Мне невероятно повезло с вашей мамой, она редкий, удивительный человек. И я ее очень люблю.

Повезло, положим, не одному папе, а им всем четверым.

Да, он был прав: у Власа Антоновича со второй женой сложились какие-то уникальные, особые отношения. Может, оттого, что между ними была такая большая разница в возрасте и мама всю жизнь воспринимала мужа как учителя и наставника, как непререкаемый авторитет, всегда прислушивалась к его мнению и бесконечно училась чему-то у него.

Это никогда не было слепым, безоговорочным послушанием с ее стороны, и она не благоговела перед Власом Антоновичем как перед гуру. Анна Григорьевна личность сильная, самодостаточная и вряд ли бы позволила кому-то помыкать и управлять собой, она выслушивала доводы мужа, обдумывала, обсуждала с ним, если в чем-то была не уверена или сомневалась, и практически всегда соглашалась и делала то, что он ей советовал.

Всю жизнь мама обращалась к отцу на «ты», но исключительно по имени-отчеству, и дело не в наставничестве и не в той же пресловутой разнице в возрасте, а в том, что они искренне и преданно любили друг друга, и Анна глубоко уважала мужа, понимая значимость и целостность его неординарной личности. И ни разу за всю их совместную жизнь они не поругались, даже какого-то напряженного спора или недопонимания между ними не случилось.

Может, потому что они очень долго ждали, прежде чем соединиться, а может, потому что были просто счастливы вместе и гармонично совпадали?

Но еще большее счастье случилось у Анны и Власа Антоновича, когда они узнали, что ждут ребенка. А когда выяснилось, что не одного ребеночка, а аж двоих, они, как рассказывала дочерям мама, обнявшись, больше часа плакали от счастья, вытирая друг другу слезы, и никак не могли остановиться.

Да потому что это было реальное, стопроцентное чудо.

Дело в том, что за все годы, сколько длился их роман, с той самой незабываемой первой ночи на ночном дежурстве, Анне не удалось забеременеть ни разу, хотя они сразу договорились, что не станут предохраняться, а, наоборот, будут «работать» над тем, чтобы Анечка не осталась обделенной материнством из-за невозможности Соболевского уйти из семьи и родила ребенка.

Они провели все, какие только возможно, обследования и не обнаружили ни у Анны, ни у Власа Антоновича никаких патологий, препятствующих наступлению беременности. А зачали они своих доченек ровно через три месяца после их свадьбы.

Ох, чудны дела твои, Господи, ох, чудны!

Папе было шестьдесят лет, а маме тридцать четыре года, когда родились их двойняшки. Рожала Анечка в родной клинике, только в отделении для грудничков, наотрез отказавшись ехать в роддом. Понятно, что муж присутствовал на родах жены, не отходя от нее ни на минуту.

Девочки родились крошечные, но полностью доношенные и совершенно здоровенькие, просто такая конституция у обеих была: маленькие девочки. Первая доченька выразила недовольным криком свое появление на свет божий, а появившаяся на полчаса позже сестры младшенькая не закричала и не запищала, а издала странный звук, больше похожий на смешок-хохоток. Вот как посмеялась своему появлению на этот свет, так и продолжает смеяться по жизни.

Даже история с именами девочек получилась забавная и неординарная, как и вся их семейная жизнь.

Первую ночь мамочка с доченьками провела в том же отделении, где рожала, а на следующий день Влас Антонович перевел жену с детьми в их родное отделение. Нянечка, которая сменила утром ту, что работала в ночь, подготавливая новорожденных к кормлению и переводу, посмотрела на их бирки и ничего не поняла. «АГ. Соболевская» было написано что на одной, что на второй бирке.

– Нет, ясно, что это детки наших докторов из другого отделения, но почему у них имена такие странные, да еще и одинаковые?

Сосредоточенная на заполнении карточек пациентов дежурная медсестра, к которой обратилась нянечка, не вникая, о чем та спрашивает, рассеянно заметила:

– Да, наверное, просто сокращенно написали, и все.

– Как это сокращенно? – уставилась на нее недоуменно собеседница.

И, не дождавшись вразумительного ответа, решила прояснить непонятку, озадачившую ее, и отправилась в палату, где лежала роженица, очень удачно застав там еще и отца новорожденных.

– Влас Антонович, я чот не пойму, – поделилась своим недоумением женщина. – Так какие имена-то девицам вашим вписывать? Маша говорит, что их записали сокращенно и обеих: «АГ». «Аг» – это что? Я покумекала и так, и эдак, и на «Аг» припомнила только Аглаю и Агату, ну и Агриппину еще.

– «А. Г.», Василиса Марковна, – рассмеялся Соболевский. – Это «Анна Григорьевна», инициалы матери, а девочкам мы пока имена не подобрали.

– Тьфу ты, господи, как это я не сообразила! – раздосадованно ругнувшись на себя, рассмеялась нянечка. – Не раскумекала сразу-то. Думаю, что за такое Аг и Аг?

– А что, – посмотрел Влас Антонович вопросительно на жену, – по-моему, отличные имена, а? Уважаемые у староверов, насколько я помню. К тому же каждое из имен начинается с инициалов мамы, считай, в твою честь. Как думаешь, Анечка?

Анечка думала, что раз уважаемые у староверов, выходцами из которых были дед и отец ее мужа, в свое время назвавшие его Власом, да еще и с ее инициалами, то лучше и не придумаешь, и для их дочек имена замечательные.

Вот так, с недоумения больничной нянечки, девочки и стали – старшая Аглаей, нежно-сокращенно – Глаша, и младшая Агатой, сокращенно – Агаша, Гаша. Аглаша и Агаша, Глашенька и Гашенька.

И хоть они были внешне очень похожи, но только на первый взгляд. При более внимательном знакомстве становилось понятно, что девочки отличаются друг от друга, и не только обликом, но и характерами, интересами, пристрастиями и призваниями.

Аглая еще ребенком определилась с профессией, твердо заявив лет в семь, что будет, как мама с папой, врачом для деток, и постоянно играла в больницу, а самым великим поощрением для нее была возможность пойти с папой и мамой к ним на работу. И с этого намеченного в младенчестве пути никогда не сворачивала. Закончила мед, но пошла не по стопам отца, не чувствуя в себе призвания к хирургии, а выбрала мамин путь, став очень хорошим педиатром общей практики.

Ну, а Агата… Здесь у нас история посложней получилась. Не знала она, в каком жизненном направлении двигаться, не чувствуя особого интереса и тяги ни к какой профессии, лишь понимала, что медицина – это не ее, да и только. Хоть с этим определилась, уже вперед. Но дотошная и упорная Агаша сетовать по поводу отсутствия призвания не стала, а подошла к вопросу выбора будущей специальности всерьез и, перелопатив множество информации, остановилась сначала на маркетинге, может, еще и потому, что в то время эта специализация считалась весьма престижной и интересной. О чем и объявила семье.

– Ну, если тебя это привлекает… – ответили родители, выказав сомнение разве что интонацией. А сначала переглянулись, обменявшись таким образом мнениями. Они никогда не навязывали дочерям своего видения, считали, что те должны вырабатывать самостоятельность суждений и учиться брать на себя ответственность за них.

Бабушка же Кира Львовна высказалась куда как более прямолинейно:

– Какая-то пустая, нахлебническая профессия.

– Почему нахлебническая? – подивилась Агата.

– Потому что ничего не производит и никакой реальной пользы людям не несет, – пояснила бабуля. – Вот скажи мне, какова основная суть и задача этого твоего маркетинга?

– Продвижение товаров и услуг.

– То есть продажа, – перевела на более конкретный язык Кира Львовна. – И твоей профессией станет задача дурить народ, чтобы впарить ему как можно больше ненужных вещей, товаров и услуг. Чистой воды обман и манипулирование сознанием.

– Ну не все так прямолинейно, бабуль, – принялась защищать почти уже выбранную стезю Агата. – В некотором роде это искусство, и там много чего интересного.

– Да что там интересного, – отмахнулась недовольно бабушка, – заставить несчастную мать семейства, подкопившую деньжат и пришедшую в магазин новую юбчоночку купить взамен старой, совсем изношенной, потратить все накопления на всякое барахло, задурив той мозги. Ты этим хочешь заниматься? Это абсолютно не подходит устройству твоей натуры и характера. А если не этим, – увидев скисшее выражение лица внучки на столь резкую критику, продолжила бабуля, – то окончишь институт и засядешь в каком-нибудь офисе, став одним из нынче столь модных менеджеров. Не работа, а сплошная пустая и бесцельная суета жизни. – И отмахнулась с досадой. – Не зря всегда говорилось: «иметь профессию в руках», подразумевая под этим выражением, что надо уметь делать что-то реальное. Во все времена в любом обществе выше всего ценились и необходимы были деятели, а не нахлебники. Вот, например, Глаша будет доктором, это настоящее делание пользы людям. Инженер – это деятель, строитель, рабочий, архитектор, учитель.

– Ба, – заливалась тихим смехом не умевшая расстраиваться надолго Агаша, – ты искусствовед, ты тоже нахлебник?

– Конечно, – соглашалась с ней бабуля, – да еще какой. Только искусство – вещь весьма неоднозначная, и уровень интеллектуального и духовного развития общества зависит от него так же, как уровень жизненных сил от куска хлеба. Так что тут не все настолько просто и очевидно, как кажется на первый взгляд. Но соглашусь, тоже иждивенческая профессия.

– Хорошо, тогда какую, как ты считаешь, я должна выбрать себе профессию? – задала прямой вопрос Агата.

– Так бог тебя знает, детка, – смеялась бабуля, – ту, что тебе по душе придется и которой тебе будет в радость заниматься.

Помогла, ничего не скажешь. А что куда ей там придется и будет в радость?

Подумала-подумала Агата, прикинула и решила поступать в химико-технологический имени Менделеева, выбрав себе факультет сберегающих химических процессов и биотехнологии. Ну, во-первых, потому что хорошо знала и любила химию и физику, а во-вторых, если уж что-то делать в жизни, то с прицелом на помощь природе и улучшение экологии земли. Как-то так аргументировала она свой выбор семье и себе лично. И, как ни странно, поступила на бюджет.

Бабушка, между прочим, одобрила, правда, не смогла не внести элемент сомнения, заметив:

– Главное, чтобы это не было настроенческое решение, под влиянием момента и потому, что тебе просто надоело, как вы говорите, париться с выбором.

Прислушавшись к себе, Аглая поняла, что нет, не настроенческое решение, а вполне себе обдуманное, по крайней мере, учиться на биохимика ей было гораздо интересней, чем на маркетолога. На том и успокоилась. И неплохо училась, кстати, а в процессе учебы так и вовсе всерьез увлеклась будущей профессией.

Да, кстати, про бабушку и папу. Так вообще-то странно.

Ведь бабуля долго не могла простить Власу Антоновичу безрадостной женской судьбы вечной любовницы, на которую тот обрек ее дочь. И все годы, что Анна жила-встречалась с Власом Антоновичем, Кира Львовна категорически отказывалась с ним знакомиться. Но, когда Соболевский с Анной поженились, все-таки снизошла и наконец познакомилась-пообщалась с новоявленным зятем. И не просто простила того, а прониклась к Власу Антоновичу настоящим глубоким уважением, и очень скоро они и вовсе заделались лучшими и самыми преданными друзьями. Обожали общаться, спорить на разные темы и поддерживали друг друга всегда и во всем.

И умерли в один год.

Когда девочки учились на втором курсе, бабуля стала резко слабеть здоровьем, и на большом семейном совете было решено, что Агата переберется жить к Кире Львовне и возьмет на себя заботу о бабушке. К тому же выяснилось, что Агаше гораздо удобней добираться оттуда до своего университета. А Аглая, которой было ближе до ее меда от их дома, осталась жить с родителями.

Первые месяцы этой вынужденной разлуки девчонки, привыкшие всю свою жизнь быть вдвоем, всегда и везде вместе, живя одним укладом, одной волной и одним дыханием, ужасно маялись и страдали. Но достаточно скоро пообвыклись, притерлись, перезваниваясь по нескольку раз в день, зависая на телефонах часами и обсуждая все подряд, а выходные проводили у бабушки.

А когда пооканчивали свои вузы, Аглая пошла в интернатуру под мамино крыло в их с отцом клинику, в которой еще иногда оперировал и консультировал молодых врачей Влас Антонович, хоть и было ему в ту пору уже за восемьдесят. А Агата помаялась, поскиталась с одной работы на другую, пытаясь пристроиться по специальности, но что-то ее не устраивало и не все нравилось – то профиль предприятия оказался несколько иной, чем ее специализация, и требования в нем какие-то странные, то слишком «зеленый» с бо-о-о-ольшими вопросами по его принадлежности и финансированию, а то и вовсе под красивым названием и заявкой на «Эко» и «Био» оказался банальный фуфловый развод.

Но через пару лет «скитаний» нашлась-таки фирма Хазарина, которая занималась торговлей и совместными проектами с Китаем, где в числе прочих были и проекты по биотехнологиям и их производным в виде товаров и услуг. Вот там она и «присела» на это направление и задержалась на несколько лет.

В тот же год, когда Агата, наконец, нашла и устроилась на интересную работу, у бабули случился инсульт прямо на глазах у внучки, накрывавшей в этот момент стол к ужину. «Скорая» приехала очень быстро, но уже ничего не могло помочь, и, не выходя из комы, Кира Львовна умерла на следующий день. А через полгода скоропостижно и мгновенно из-за оторвавшегося тромба умер Влас Антонович.

Оба ушли в восемьдесят четыре года.

Семью накрыло горем. Отец был подтянутый, энергичный, моложавый не по годам, и поверить, смириться и принять, что его не стало вот так, в один момент, маме и девочкам было очень трудно. Но справлялись как-то, встраиваясь в новую реальность, теперь уж без бабули и без Власа Антоновича.

На следующий год Аглая встретила своего Юру в Петербурге, куда отправилась на экскурсионный тур с подругами на выходные. И как ни хотелось Агате, как ни рвалась она с ними, но не получилось – работала сверхурочно в те дни и проморгала эпохальную встречу сестры с ее «особенным мужчиной».

Впрочем, своим присутствием Агата вряд ли бы могла повлиять на что-то. Лишь, сидя в Москве, внезапно почувствовала какие-то странные душевные эманации, восторженное, приподнято-радостное настроение, близкое к теплому счастью. Подивилась.

А Глашуня в Питере в этот самый момент влюбилась в своего Юрочку.

Они очень быстро поженились, и почти сразу Аглая забеременела.

И столь же быстро и стремительно уехала жить в Севастополь по месту службы своего мужа. А ближе к ее родам, уволившись из родной клиники, где продолжала трудиться и после оформления пенсии, следом за дочерью отправилась в Севастополь и Анна Григорьевна, чтобы помогать, возиться с внуком и отвлечься от великой печали – потери своего любимого Власа Антоновича.

И Агаша неожиданно осталась совсем одна.

Папа умер, бабушка умерла, Аглая с мамой в Севастополе. И такая ее тогда взяла вдруг тоска черная и так что-то стало себя жалко, что при всем неистребимом природном оптимизме и легкости характера Агата на какое-то время зависла в состоянии горестного одиночества, чувствуя себя всеми покинутой.

Ревновала сестру к Юре и ничего не могла с собой поделать, обвиняя мысленно зятя в том, что тот украл у нее самого родного человека, а Глашку в том, что она так легко поменяла Агату на мужа.

Нет сомнений, что все эти метания душевные и ощущение покинутости прошли бы достаточно быстро просто потому, что Агата, наделенная врожденным жизненным оптимизмом и светлым, легким характером, будучи личностью сильной, не умела предаваться затяжным болезненным настроениям, впадать в трагизм и всерьез депрессовать. Но в далеком Севастополе Глашенька тонкой настройкой своей сестринской эмпатии уловила, почувствовала, что с сестрой происходит что-то неладное, и спасать младшую дочь в Москву примчалась мама.

Поплакала Агата у мамочки на груди, изливая печали, обиды и претензии судьбе, в конце жалобной речи уже откровенно посмеиваясь над своими претензиями к жизни и иронизируя над своими слезами. Выслушала Анна Григорьевна дочь, приголубила-погладила и сказала потрясающе мудрые слова:

– Мы все очень болезненно переживали уход бабушки и папы. Гашеньке повезло встретить свою любовь, и это помогло ей быстрее смириться с тяжелой утратой. А тебе показалось, что ты потеряла еще и сестру. Знаешь, в одном из Евангелий прописана Божественная нить, соединяющая человека с остальными людьми и миром в целом. И выстроена она таким образом: самым важным, занимающим весь объем всего сущего, выступает Бог, от него тянется нить к человеку, от человека к самому главному для него и самому близкому в этой иерархии – к мужу или жене, от мужа-жены к детям, от детей к родителям, от родителей к братьям-сестрам, от них к бабушкам-дедушкам, к роду, и только после рода ко всем остальным людям. Понимаешь? Если соединяются в истинной любви муж и жена, то они становятся самыми близкими друг другу людьми: душой, духом, телом, истинно, что половинками целого. И муж для жены, и жена для мужа становятся самыми важными людьми, и только после этого единства идут дети, родители, сестры. Когда-нибудь и ты это поймешь и почувствуешь сама. Но при этом вашу с сестрой связь не способен оборвать и разрушить никто, потому что она у вас особенная, уникальная, единоутробная. И это на всю жизнь.

«Нет, не способен», – согласилась Агата, глядя на их с сестрицей фото в альбоме, на котором им лет по десять и они, держа в четырех руках одну огромную дольку красного арбуза, утыканного крупными черными косточками, едят его одновременно с двух концов, все перемазанные соком, с розовыми мордашками, улыбаясь от удовольствия и полного своего счастья.

Тот короткий момент уныния и ревности, в который тогда впала Агата, скорей от неожиданности стремительных перемен в жизни, проскочил, не оставив даже дымки воспоминаний и отпечатка в ее душе, в мыслях и сердце. И Юра давно стал для нее родным человеком, в каком-то смысле братом, и порой она ловила себя на неожиданной мысли, что недоумевает, что были времена, когда его не существовало в их жизни. Это на самом деле теперь трудно представить, настолько они теперь все одна, единая, родная семья.

Да и вообще, как возможно было подумать и допустить, что их сестринскую связь можно ослабить или как-то разорвать? Если они чувствуют друг друга на любом расстоянии, понимают не с полуслова, а с полувзгляда, даже свой личный язык общения в детстве придумали, если они дня не могут провести, не поговорив хотя бы пару раз по телефону, и поверяют друг другу все свои секреты и тайны.

Ну, не все, положим, например, интимные супружеские отношения Аглаи с Юрой и их личные тайны и секреты девочки не обсуждают, да и незачем, Агата чувствует, что у сестры все хорошо, и этого достаточно. Нет, если у кого возник такой вопрос – она не чувствует, что и как переживает и испытывает Глашка во время секса, интимная сторона жизни для сестер закрыта от полной эмпатии, так вот природа распорядилась. Агата просто ощущает общим, постоянным фоном тепло и радость, которые чувствует сестра, общаясь с мужем, и иногда некий повышенный эротический фон. А во всем остальном – никаких запретов-секретов.

Так, например, они подробнейшим образом обсудили со всех сторон вторую внезапную встречу Агаты в аэропорту с загадочным мужчиной по имени Игорь: и как тот помог им с Левушкой, и как малыш доверчиво пошел к нему на руки, и что Агата чувствовала-переживала в присутствии этого человека, понастроили разных версий о том, кем он может быть по жизни.

Левушка завозился в кроватке, захныкал, как обычно бывает, когда он просыпается. Агата кинула взгляд на часы и поразилась: ну ничего себе ее затянуло и пробрало с воспоминаниями-то! Почти два часа перелистывала альбом, рассматривая фотокарточки, захваченная своими мыслями и потоком памяти.

– Ладно, – резко захлопнув альбом, подбодрила она себя, поиронизировав над кислым настроением: – Что там про «кто к кому прилепится да не отлепится», еще бог знает, а у нас тут дела насущные: грязный подгузник и проснувшийся богатырек.

Агата с Левушкой очень быстро освоились в новых реалиях и жизненном режиме. Просыпаясь утром, она занималась с племянником, где-то в одиннадцать приходила Марина и брала заботу о Левушке на себя, а Агата садилась за рабочий стол, готовиться к уроку.

Посовещавшись с родителями своих учеников, объяснив, что исследования педагогов и детских психологов показали, что маленькие детки лучше обучаются в группе, в процессе игры и общения друг с другом и учителем, они пришли к единому мнению, что Агата станет проводить уроки сразу со всеми тремя мальчишками.

Так и повелось. Детей привозили родители около часу дня и увозили через полтора часа занятий с несколькими короткими перерывами. После чего Марина с Агатой что-то обедали или готовили, пока Левка спал, потом Марина отправлялась с ребенком на прогулку, а Агата садилась за переводы, когда они были, или за составление планов для следующих уроков.

«Картинки» ее так и остались коммерчески не востребованными, да и, честно сказать, у Агаты на них совершенно не оставалось ни сил, ни времени. Можно было бы пописать для души в выходные, но Марина по выходным не приходила, а когда у тебя на руках активный, любознательный карапуз, не ведая усталости, лезущий куда ни попадя, хватающий, пробующий все на зуб, требующий постоянного внимания и общения, тебе как-то определенно не до рисования.

Время, занятое плотным рабочим графиком и Левушкой, летело настолько стремительно-незаметно, что Агате казалось, она обернуться не успела и вот же только-только привезла племянника к себе, а уже декабрь подкатывает. Жесть вообще полная – как в бездну ухнуло куда-то больше трех месяцев, наполненных постоянной, круглосуточной занятостью, делами-заботами, круговертью, и вот они с Левкой уже собираются лететь обратно в Крым, к стосковавшимся по любимому чаду родителям.

Рука у Аглаи заживала хорошо, но пока не восстановила во всем объеме двигательные функции, хотя прогресс был очевиден и она уже практически все могла делать рукой. Да и на самом деле они с Юрой ужасно соскучились по своему ребенку, а приехать в Москву за эти месяцы не удалось ни разу никому из них, так что решили: хватит жить порознь, пора сыночку к мамочке с папочкой. Да и традиция у них Новый год отмечать только всей семьей.

В один из самых последних дней декабря Агата с Левушкой полетели в Крым. Дорога оказалась тяжелой и непростой. В Москве дикие пробки, пришлось выезжать на такси задолго до нужного времени, Левка извелся в той машине, куксился, капризничал, но доехали, слава богу.

А в аэропорту народа-а-а-а, как в прошлом году, во время отмены всех рейсов, только на этот раз по другой причине – толпы людей ломанулись на новогодние праздники отдыхать кто куда, создав столпотворение и в очередях на регистрацию, и в зоне отлета.

Агата поиронизировала над собой, когда осознала, что вертит головой, невольно присматриваясь к мужчинам, похожим на… м-да, навеяло. Все-таки опять Новый год, забитый народом аэропорт, и она снова летит в Крым, видимо, локация «аэропорт» теперь прочно будет связана у нее с определенными ассоциациями и воспоминаниями…

Но Левка, никогда не находившийся среди такого людского столпотворения, быстренько вернул тетку в реальность, разревевшись не на шутку, то ли испугался, то ли просто устал. Хорошо хоть их пропустили без очереди и Агате удалось быстро пройти регистрацию. Да и дальше стало полегче: утомленный, напереживавшийся и наплакавшийся Левушка заснул еще до посадки, а замечательные попутчики помогли Аглае с прохождением в самолет, да и сосед оказался спокойным молодым человеком, тоже помог Глаше устроиться, убрать вещи и надуть подушку.

Ну, а уж в Симферополе их встречал сам Юра.

Новый год, как и всегда, они встретили и провели превосходно. Вкусно, радостно, громко. Как же Агата это любила! Домашнюю теплоту и невероятный уют, которыми наполнила сестра их с Юрой дом и жизнь, великолепно оформленные, красивейшие новогодние стол и елку, настоящие произведения кулинарного и дизайнерского искусства. Ну тут уж все четыре дамы постарались – сестрички, Анна Григорьевна и Полина Андреевна. Гуляние по городу, набережная, кино, детские утренники и различные новогодние мероприятия. И главное – все вместе.

Так что короткий десятидневный отпуск пролетел для Агаты как один день. Ужас какой-то! Снова уезжать, когда так не хочется!

Но улетала она не одна, а с Полиной Андреевной, принявшей твердое решение возвращаться домой в Москву.

– И так загостилась я у вас до неприличия, – отговаривалась та от настойчивых предложений остаться, сыпавшихся на старушку от всех севастопольцев, даже от Егорки, уж очень сильно привязавшегося к «старшей бабушке», как они тут все называли Полину Андреевну. – Может, летом приеду погостить, – давала-таки слабину старушка, не удержав душевных слез, настолько расчувствовалась столь теплому отношению к ней.

Агата в число уговорщиков не входила, она-то, наоборот, только приветствовала это решение Полины Андреевны, тайно радуясь, может, и эгоистично, ведь последствия перенесенного бабушкиной подругой вируса были весьма тяжелыми и до сих пор она так до конца и не оправилась от болезни. Но хоть один родной человек будет рядом с ней в Москве.

Улетели. Первое время Агата слонялась вечерами по квартире как потерянная – сознание отказывалось принимать и мириться со столь резкой переменой уклада жизни и отсутствием Левушки в доме. Но активные занятия с учениками, работа с переводами, вдруг посыпавшимися от заказчиков, отвлекали, да и потом Агата нашла отличную возможность сбегать от грустных мыслей: наконец получив возможность рисовать свои китайские рисунки, она рисовала, входя в некое измененное состояние сознания. Здорово. Она и забыла, насколько это уникальное, поразительное состояние, словно очищающее от всякой суетности, переформатируя твою осознанность.

Даже дышится после такой творческой медитации по-другому.

В конце февраля случилась великая радость у любимой соседки – к Полине Андреевне прилетела внучка с подругой из Америки. Такие милые, хорошие девчонки двадцати двух годов, абсолютные русские американки, родившиеся в Америке, не очень хорошо говорившие по-русски, но таки сохранившие язык благодаря усилиям родителей. Они попросили Агату стать на время их личным гидом-проводником-экскурсоводом по Москве.

Ну, ладно, решила Агата, можно и гидом. На основании высказанных девочками пожеланий разработала экскурсионный план мероприятий, маршруты, посещения музеев и театров. И даже сумела достать билеты на балет в Большой театр через внука одного из друзей своих родителей. Жизнь которому, к слову, спас Влас Антонович, когда тот был младенцем, после чего они как раз и сдружились с его дедом.

Девушки прекрасно проводили время, и Агата, благодаря удачной, неожиданной оказии, с удовольствием прошлась по Пушкинскому музею и по Третьяковке, побывала в МХТ и в «Современнике», посетила Кремль, Грановитую и Оружейную палаты, одним словом, побыла в роли туристки в любимом городе.

Но основным «топ-десять» известных туристических мест изучение девочками российской столицы не ограничивалось, им была интересна и ночная Москва, с ее развлекательными центрами и тусовками.

А вот это уже не входило в круг интересов Агаши. Во время своей недавней юности они с Глашкой потусили по ночным клубам и гонкам стритрейсеров, по жестким квестам и другой молодежной развлекухе, впечатлений набрались с лихвой. И в какой-то момент весь этот искусственный драйв, порой с некоторыми элементами треша, стал совсем тухло-неинтересен для непьющих, не нюхающих и не вштыривающихся ничем сестричек. А на трезвую голову всерьез тащиться и зависать от такой лабуды было смешно. Так что нет, туда без нее.

Агата позвонила одному своему бывшему подчиненному из фирмы Хазарина, можно сказать, специалисту по ночной тусовочной столичной жизни, которому спокойно могла доверить девчонок, не опасаясь за их безопасность.

Договорились, где и когда встретятся, чтобы Агата могла передать Алексею, что называется, с рук на руки американский девичий «десант».

На встречу Лешу и двух его друзей-тусовщиков подвез на своем джипе старший брат одного из парней. Поздоровались, представились, Агата по привычке надавала Алексею поручений-наставлений, посмеялись над этим моментом и попрощались. Молодежь двинула к переходу, а Агата осталась.

– Вас подвезти? – спросил тот самый старший брат Лешиного друга.

– А вы разве?.. – указала Агата вопросительно в удаляющиеся спины посмеивающейся и что-то громко обсуждавшей компании.

– Нет, – усмехнулся мужчина, – тусня-клубы и безудержный экшен уже вышли из сферы моих предпочтений. Просто подвез ребят. – И повторил свой вопрос: – Так вас подвезти, Агата?

Вот же блин, она была настолько сосредоточена на выдаваемых Алексею инструкциях и предупреждениях, что имя этого брата просвистело мимо ее ушей и сознания, не зацепившись.

– Я Борис, – повторно представился мужчина, поняв ее затруднение.

Агата ожидаемо тихонько рассмеялась в своей обычной манере.

– Извините. И нет, благодарю, – ответила она на вопрос, заданный дважды. – Не надо подвозить. Я хотела пройтись.

– Не против, если я составлю вам компанию?

Она посмотрела на него немного задержавшимся, изучающим взглядом, прикидывая, насколько ей интересна прогулка с этим человеком, и решила, что ничего не теряет – если ей не понравится, распрощается, нырнет в метро, выскочит с другого выхода и продолжит гулять одна.

– Не против, – дала свое согласие Агата.

И не прогадала, приняв его предложение. Борис оказался интересным собеседником, обладавшим хорошим чувством юмора, красноречивым рассказчиком, знающим множество интересных фактов из истории Москвы. Они отлично прошлись по Тверской, через Красную площадь вышли к парку «Зарядье», сделали по нему круг и двинулись обратно по другой стороне Тверской, возвращаясь к его машине. Но Агата так и не приняла очередное предложение мужчины ее подвезти, и они, тепло попрощавшись, расстались.

А на следующий день он позвонил и пригласил Агату в кино.

А она взяла и пошла. А почему нет?

И почему, собственно, нет, оказалось и кафе после фильма, и интересная беседа за столиком, затянувшаяся на пару часов, и поездка в Коломенское в следующие выходные, и замечательная там прогулка.

И почему бы не пригласить мужчину на чашку горячего чая с купленным в любимом кафе горячим грибным пирогом, когда тот любезно подвез даму к подъезду после долгого гуляния по заснеженному, морозному Коломенскому.

И, памятуя о некогда поставленной сестрицей перед Агатой научно-исследовательской задаче: выяснить вероятность испытывать сильные чувства и эмоции во время секса и яркий оргазм с разными мужчинами, а не только лишь с теми самыми «особенными», а заодно припомнив, насколько давно у нее вообще не было секса, почему бы не оказаться с достойным молодым человеком Борисом в кровати.

Чуда не случилось. Увы. Намного лучше, чем с Олегом Каро, но очень, очень далеко до… ну понятно, до кого: до «невыявленного генерала», как классифицировала загадочного Игоря сестра Аглая. Хотя прогресс явно имеется, но… как там было у Толстого в дневнике? «Не то!»

Ну, то или не то, а завязался у Агаты с Борисом симпатичный, приятный роман с элементами красивого ухаживания, как то: походами в кино, театры и на выставки, с длинными прогулками по Москве, с интересными беседами на разные темы. Поскольку оба много работали, то встречались в основном по выходным. Ничего так, Агате было приятно и даже хорошо с ним. В общем, взбодрилась она и романилась напропалую.

Девчонки американские уехали. Довольные, в полном непроходящем восторге от Москвы, от России и от парней, которые перехватили у Аглаи вахту по «выгулу» иностранных гражданок и настолько сдружились, что провожали девчонок, нагруженных сувенирами – цветными ушанками, матрешками, самоварами, павлово-посадскими шалями и всякой разной мелочью, – до аэропорта.

После отъезда внучки Полина Андреевна, понятное дело, загрустила, ну а как не загрустить, когда вся родня черт знает где, в разных странах и континентах. И от этой грусти-печали захандрила их старушка любимая, стала все чаще прибаливать, недомогать и пребывать в настораживающей задумчивости.

Агата старалась как могла поддержать, подбодрить, связывалась по скайпу с ее родными, объясняя, в каком состоянии находится их мама и бабушка. Те расстраивались, печалились, но… ничего поделать не могли.

Или не хотели. Хрен их знает, что они там хотели и какие расчеты в головах держали, но мчаться в Россию и спасать престарелую мать никто не торопился, как и забирать ее к себе.

Ладно, она не судья никому, этому Агату отец научил давным-давно, объяснив, что у каждого своя правда и кто может знать, чья правда правдивей и справедливей. Ты? А почему ты решил, что ты безгрешен и справедлив? Одним словом: не судила Агата… но и понять не могла.

Полина Андреевна вроде бы и прибадривалась всякий раз, поговорив по скайпу и увидев детей с внуками, но все равно заметно хандрила и печалилась, и Агата всерьез пугалась этой ее хандры душевной, стараясь больше времени проводить с любимой соседкой.

А Борис неожиданно заработал дополнительные баллы в глазах Агаты, спокойно отреагировав на то, что она несколько раз отказалась от свиданий в пользу общения с Полиной Андреевной, и даже познакомился с той и с удовольствием общался в их редкие встречи.

Ну а в мае Агата и Полина Андреевна, которую всем семейством Седых и Соболевских удалось-таки уговорить перебраться к ним на лето, начали потихоньку готовиться к отъезду в Крым. Агата договорилась с родителями учеников, что проведет уроки на время отъезда в онлайн-режиме, да и уроков тех у нее осталось немного – до конца июня, а там и каникулы.

У всех каникулы. И у нее в том числе. Так что смело можно остаться в Севастополе… ладно, не будем загадывать, как надолго, а то промахаем все планы. На сколько получится, на столько и останется. Посмотрим.

В общем, улетели они с Полиной Андреевной, подгадав к большому семейному торжеству, на которое собирались-съезжались гости из аж двух столиц: родители Юры из Питера и близкие подруги и друзья Агаты и Аглаи из Москвы.

Мероприятие в этот раз решили проводить в ресторане, а не привычно дома, когда накрывался богатый, шикарный стол, блюда к которому готовились по нескольку дней, и это не считая солений, заготовленных заранее. Придумывался сценарий мероприятия, игры, песни, соревнования и выступления, впрочем, как на каждый их семейный праздник и торжество.

Но нынче, посовещавшись, решили отказаться от домашних хороводов. Во-первых, потому что у Аглаи рука все еще побаливала, а от чрезмерной нагрузки так и вовсе начинала серьезно болеть, во-вторых, посчитали списки гостей и неожиданно выяснили, что много народа-то собирается. Ну и чтобы не напрягать заботами, переживаниями и лишней тревожностью Полину Андреевну, стремившуюся принимать активное участие в подготовке мероприятия.

Да ну его, для разнообразия можно и не дома устроить все наилучшим образом. Нашли достойный ресторан, по рекомендации знакомых и сослуживцев Юрия, заказали банкетный зал и толкового ведущего с аниматором, и приятные хлопоты свелись к организационной задаче, пусть и не самой простой, а где-то даже нервной.

– Гаша! – поговорив по телефону, позвала сестру Аглая.

– Ау! – отозвалась та, оказавшись у нее за спиной.

– Блин, – рассмеялась Глаша, разворачиваясь, – заболтал меня этот администратор. – И объяснила: – Что-то у них по оплате и количеству блюд не сходится, прислал накладную на наш заказ, там какая-то ерунда. Может, съездишь, разберешься на месте?

– Давай, – легко согласилась Агата. – Я как раз собралась к цветочникам, составить заказ.

– О, нормально, – порадовалась Глашка, – я тебе сейчас дам меню и накладные, и лови, что они прислали, – сказала, отправляя на телефон сестры файл от рестораторов.

Поскольку Агата находилась в состоянии готовности, что называется, уже на выходе, только босоножки надела, чмокнула в щечки сестру, вышедшую в прихожую проводить ее, и Левушку у той на руках и выскочила за дверь. Файл, скинутый Глашей, открыла, только когда вошла в лифт.

Так. Ну и что тут у вас?

И сразу же определила, в чем проблема. У них там перепутали количество закусок и порций: канапе в два раза меньшее количество стоит, чем они заказывали, а рулетиков наоборот…

Мягко спружинив и мелодично-тихонько блимкнув, лифт остановился на первом этаже, дверь распахнулась, Агата подняла глаза от экрана и…

…перед ней стоял таинственный «невыявленный генерал» Игорь, и выражение его лица и глаз стремительно менялось с отстраненного, нейтрально-дружелюбного на ошеломленное узнавание.

Время остановилось. Ухнув, куда-то провалилась и исчезла жизнь, вместе со всем пространством вокруг. Остались только они вдвоем, стоявшие друг напротив друга, потрясенные, пораженные, затаив дыхание от неожиданности…

Громко хлопнула подъездная дверь, пропуская кого-то из жильцов, возвращая обыденностью звука из иной, замершей во времени бытийности. Югров решительно шагнул в лифт, хлопнув по кнопке верхнего этажа, и, не останавливаясь в движении, обнял с ходу, прижал к себе Агату одной рукой и накрыл ее губы своими губами…

Блимкнул предупредительно-вежливо лифт, закрывая двери, с еле ощутимым толчком начиная движение вверх.

Они пропали, утонули в этом поцелуе. Вновь, рухнув куда-то, исчезла окружающая реальность, оставляя их, неистово, погибельно, до сладко саднящей боли в груди целующихся посреди яркого, залитого золотистым светом пространства полыхающей страсти.

Снова тихонько блимкнул лифт, останавливаясь на последнем этаже, и плавно распахнулись двери.

Краем сознания ощутив легкий толчок и уловив звук открывающейся двери, Югров прервал поцелуй и посмотрел близко-близко в ее лицо.

– Что? – спросила совершенно дезориентированная Агата.

– Приехали, – прохрипел севшим от эмоций голосом Игорь.

– Куда? – смотрела потрясенно она в его ярко-голубые глаза, так похожие на ее собственные.

– А хрен знает, – усмехнулся он и, схватив ее за ладошку, скомандовал: – Идем.

Вышел из лифта, увлекая за собой немного потерявшуюся Агату, широкими, торопливыми шагами дошел до конца площадки к двери, пройдя через которую они оказались на лестнице, подхватил Агашу под мышки и поставил на ступеньку.

Югрову что-то мешало обнимать, прижимать ее к себе – посмотрел недовольно, понял: пакет в руке, отделался от того, чуть ли не бросив на пол, и наконец смог обнять ее по-настоящему, и притиснуть к себе, и наклониться, успев в последнюю долю секунды увидеть, как затуманиваются страстью ее ярко-голубые глазищи, перед тем как снова накрыть ее губы своими губами.

Они целовались, как подростки, – истово, обжигающе, постанывая, прижимаясь друг к другу, растворяясь полностью в этом сводящем с ума поцелуе… и только когда совершенно невозможно уже стало целоваться и тела обоих требовали немедленного продолжения, слияния, растворения друг в друге, только тогда, словно опомнившись, они прервали поцелуй и замерли, тяжело, разгоряченно дыша.

С осторожной нежностью Игорь прижал к своей груди голову Агаты, и она слышала, как, бухая набатом, колотится сердце в его груди, как он учащенно дышит, и ощущала животом его эрекцию, чувствуя, как и сама дрожит, словно натянутая струна, которую так и не отпустили.

Постояли, хоть как-то приходя в себя понемногу.

– Ты откуда тут? – спросил Игорь, чуть отстранившись, чтобы видеть лицо девушки.

– Тут живет моя сестра с мужем, – ответила Агата, так же всматриваясь в его лицо.

– А кто у нее муж? – уточнил Игорь.

– Капитан третьего ранга Седых.

– Юрий Иванович? – удивился он.

– Да, – пришла очередь Агаты удивляться. – Ты его знаешь?

– Ну так, немного, – уклончиво и непонятно ответил Игорь.

– А ты как здесь?

– Приглашен на званый обед к капразу Васильеву, – усмехнулся комичности ситуации Югров.

– К Пал Викторовичу? – больше прежнего подивилась Агата и спросила растерянно: – Это что получается, ты знаком с Юрой и Васильевым, которых знаю я? Так вообще бывает?

– Да чего только… – усмехнулся Югров и резко выдохнул, справляясь с взыгравшим ретивым. Перешел на чуть более деловой тон: – Ты куда шла?

– Я?.. – растерялась Агата.

А куда она шла? Ах да…

– Да так, – отмахнулась она и спросила: – И что теперь?

– Если ты со мной… – неожиданно запнулся, не зная, как сформулировать прямой вопрос-предложение, Югров.

– Я да… – согласилась Агата, все поняв без пояснений, но, как и он, столкнувшись с затруднением в формулировках.

– Только мне надо зайти к Васильевым на минутку, – с сожалением предупредил Игорь, посмотрев на непочтительно отброшенный им пакет, лежавший на полу.

– Ну да, – согласилась Агаша, – мне тоже надо зайти домой. Предупредить…

– Тогда идем, – решил Югров и, снова прихватив ее ладошку, повел растерянную Агату за собой.

Не к лифтовой площадке, а по лестнице вниз.

– Какой этаж? – уточнил ведущий Игорь.

– Седьмой.

Почти бегом они спустились-скатились вниз и, остановившись перед дверью, ведущей к лифтам седьмого этажа, смотрели друг на друга, не решаясь расстаться, словно боялись, что вся эта их встреча лишь миражная обманка и если расстаться, то они больше не увидятся…

– Ладно, – выдохнул Игорь, – иди. Десять минут хватит?

– Да, – кивнула Агата.

– Тогда через десять минут у подъезда встречаемся. Договорились?

– Да, – снова кивнула она.

А он вдруг шагнул вперед, приобнял и поцеловал ее легко и нежно в висок, прижался на мгновение щекой к ее голове и попросил шепотом:

– Не исчезни.

– Нет, не исчезну, – очень серьезно пообещала Агата.

– О, Игорь, проходи, – искренне обрадовался гостю, открыв двери, капитан первого ранга Васильев. – Как раз вовремя, теперь уж все в сборе.

– Павел Викторович, – переступив через порог, покаялся с ходу Югров, – простите великодушно, но не получится у меня сегодня с вами пообедать.

– Эт почему? – сделался сосредоточенно-серьезным капраз.

– Дела, – вздохнул Игорь.

– Какие дела? У нас вроде все в порядке, мне ничего не докладывали, – насторожился хозяин.

– Нет-нет, – поспешил успокоить Югров, – наши с вами дела в порядке, все штатно. Это у меня дела личные. – И усмехнулся: – Амурные. Можно сказать, судьба решается.

– Ну, если судьба… – хохотнул Васильев.

– Это вам, – протянул пакет Югров.

– Что там? – заинтересовался и сразу же полез доставать презент Васильев. А обнаружив известный коньяк, довольно разулыбался: – О-о-о, вот спасибо, Игорь Валентинович. Мой любимый!

– Ну я пойду, – сказал Югров, радуясь, что угодил подарком.

– Жаль, – искренне опечалился Васильев. – Но раз судьба, иди, конечно. И пусть тебе повезет, с судьбой-то, – усмехнулся на прощание.

– Ох пусть, – согласился с ним Югров.

– Глаша! – прокричала призывно с порога Агата, забегая в квартиру.

– Что-то забыла? – вышла в прихожую с Левушкой на руках улыбающаяся сестра.

– Нет, не забыла… – заторопилась объяснить Агата. – Я… в общем, не смогу в ресторан и за цветами.

– У-у-у… – потянулся ручонками и тельцем к тетке Левушка, просясь на ручки.

Неосознанно Агата погладила и поцеловала протянутые к ней ладошки племянника, но на ручки ребенка не забрала.

– Агат, – насторожилась сестра, – что происходит?

– Слушай… – приступила к торопливым, сбивчивым объяснениям младшенькая.

Невольно перебив дочь, в прихожую вышла Анна Григорьевна и спросила, в свою очередь:

– Что у вас тут за собрание?

– Мам, Глаш. В общем, вот, – Агата достала из сумки накладные, меню и положила на тумбу, – с рестораном сами разберитесь, ладно? И с цветами. А я пропаду, ум-м-м… – прикинула она в голове. – До завтра.

– Что значит – пропаду? – возмутилась мама. – Как это пропаду? Куда?

– Да ладно! – не поверила пришедшему ей предположению Аглая и, расплывшись в улыбке, уточнила восхищенным тоном: – Неужели «невыявленный генерал» нарисовался?

– Представляешь! – сверкнув восторженно глазами, поделилась Агата эмоциями, трепеща от возбуждения, в торопливости уже бежать, лететь к ожидающему ее мужчине.

– Да ладно! – повторила ошарашенно сестрица. – Не может быть! Гаш, так не бывает! Сюр какой-то, гротесковая мелодрама, не иначе…

– Так, девочки, – строгим тоном потребовала Анна Григорьевна, – прекращайте эти ваши переговоры шифровальные, не понятные никому, кроме вас двоих. Транслируйте матери, что происходит.

– Гаша встретила своего «орла перелетного», – развеселилась Аглая.

– Какого орла? – не поняла мама.

– Я тебе потом расскажу, – пообещала Глаша, – а сейчас она убегает с ним на свидание.

– Подожди! – воскликнула напряженно мама. – А как же Борис?

– Какой Борис? – нахмурив брови, подивилась Аглая и спохватилась, сообразив какой: – Ой, бли-и-ин, Борис…

– Ну да, – напомнила Анна Григорьевна, – он же завтра прилетает. Специально на торжество.

– Ну-у-у… – судорожно пыталась сообразить что-нибудь на ходу Агата, но придумать не имелось никакой возможности, разум пасовал, ибо голова ее в данный момент была занята совсем иным предметом. Пришлось посмотреть умоляюще на сестру, ну а на кого? – Гла-а-аш…

– Э-э-эм-м-м, – задумалась Аглая, тут же принимаясь складывать версию: – Ты с компанией…

– Так, – подхватила Агата, ожидая продолжения, – я, да, с компанией…

– …отправилась… – накинула Глашка следующую вводную.

– Угу, – подтвердила Агата.

– …отправилась, эм-м-м… на экскурсию… Да! – порадовалась Глаша простой придумке.

– Так, да, – согласилась с ней младшая сестрица.

– …по крымским местам, где ты еще не была! – торжествующим тоном закончила свою версию Глаша.

– Вот! – подняла вверх указательный палец довольная Агата, посмотрев на маму. – И заметь: ни разу не соврала. Я ведь не одна, а в компании мужчины, отправилась, можно сказать, на экскурсию по местам, где, поверь мне, еще совершенно точно не бывала.

– Девочки! – возмутилась мама. – Что вы тут насочиняли? Гаша, куда ты собралась? С кем? Мы же не знаем этого человека!

– Его зовут Игорь, он знаком с нашим Юрой, – отрапортовала торопливо Агата и, не удержавшись, посмотрела на сестру, посверкивая глазами, улыбкой и ямочками на щеках, вся нетерпеливая, восторженная, эмоциональная: – Представляешь? Да? И он шел в гости к Павлу Викторовичу, который его хорошо знает. – И, сделав умоляющее лицо, спросила: – Я пойду, ладно?

– Иди! – отпустила-благословила ее сестра.

– Боре позвони! – напомнила-потребовала мама.

Боре? Какому Боре? Ах, Боре…

– Гла-а-а-ш… – снова протянула умоляюще Агата, уже открывая входную дверь.

– Номер скинь! – рассмеялась Глашка.

Номер Бориса Агата отправила сестре, когда спускалась в лифте на первый этаж, зная, что Глашка разберется и с Борей, и со всеми остальными вопросами, все уладит и прикроет ее со всех сторон, можно быть уверенной на все сто процентов.

А она…

А она выскочила-вылетела из подъезда – стремительная, взволнованная, раскрасневшаяся, вся летящая, взбудораженная – и увидела его, стоявшего буквально в трех шагах, «подхватившего» этот ее взгляд и эту ее устремленность. К нему.

И на какое-то мгновенье они «залипли» в перекрестье взглядов.

– Я на машине, – сказал Югров. – Мы можем поехать в центр и погулять… или посидеть где-то в кафе…

– Можем, – согласилась Агата и спросила: – Есть еще какие-нибудь варианты?

– Я забронировал номер в отеле, пока тебя тут ждал, – признался Югров, показывая телефон, который держал в руке.

…Агата улетала от его губ, от его поцелуев и ласк, и тело ее плавилось под его нежными, но требовательными руками, она потерялась где-то в страстности, захватившей ее с самой первой минутки, когда, оказавшись в номере, не сговариваясь, они качнулись друг к другу и уже не могли разорвать объятий и прервать поцелуй.

С ней происходило волшебство, и творил его этот мужчина, и она отвечала ему столь же жаркими, откровенными ласками, и рвалась вперед, и звала за собой, и шла за ним. Он слышал и чувствовал ее безошибочно, каждым своим нервом, каждой жилкой настроенный на эту женщину, и вошел в нее, поднимая их обоих на следующий уровень – туда, выше, выше, подарив яркий оргазм-освобождение сначала ей и лишь потом отпуская и себя за ту же грань.

Лежали на боку лицом к лицу, смотрели друг на друга и долго молчали. Просто смотрели и молчали. И когда Агата почувствовала, как ее прекрасная истома и великолепное «послевкусие» от пережитого великолепного оргазма тихо перетекают в легкую сонливость, отметив, что и мужчина прикрывает понемногу глаза, она усмехнулась:

– Каждый раз, когда мы с тобой встречаемся, мы либо засыпаем, либо занимаемся интимно-сексуальной близостью. Может, поговорим, пообщаемся для разнообразия?

– Красиво назвала: «интимно-сексуальной близостью», – улыбнулся Югров. – Я еще такого определения не слышал. – И предложил: – Вино-фрукты, легкие закуски на балконе, для атмосферы, или, может, что-нибудь перекусить посущественней? Ну, под разговор.

– Балкон отличный выбор, – согласилась Агата, – там же, по идее, должны стоять столик и кресла. – И рассмеялась тихонько: – Может, традиционно по чайку с чем-нибудь вкусненьким?

– Не любительница алкоголя? – уже привычно заражаясь ее улыбчивой веселостью, поинтересовался Югров.

– Не особая, да мне сейчас просто не требуется стимуляторов, я и так… парю и вся переполнена энергией и восторженностью, – честно призналась Агата.

На открытом балкончике и в самом деле обнаружился предполагаемый столик с креслами – уютный уголок для созерцания открывающегося отсюда вида на море. Чай со сладостями к нему – натуральным мармеладом, набором крошечных пирожных разных сортов и вазу с клубникой – им принесли быстро.

Но они не спешили начать беседу, поймав состояние великолепной, божественной расслабухи, когда утомленное тело словно растекается в полном довольстве и неге. Агата поедала клубнику, Игорь потягивал чай из фарфоровой чашки, и оба смотрели задумчиво вдаль, на море.

– Кроме имени, я не знаю о тебе ничего, – сказала Агата, нарушив это их почти медитативное созерцательное молчание, и перевела взгляд с линии морского горизонта на мужчину.

Он поставил чашку на блюдце, чуть развернулся вместе с креслом, чтобы лучше ее видеть, и представился:

– Меня зовут Игорь Валентинович, фамилия моя Югров. Мне сорок один год. Родился я в Москве, но уже давно живу и работаю в красивом старинном городе на Волге. Я инженер-конструктор и инженер-испытатель военной гусеничной и колесной техники, блоков ее обеспечения и других сопутствующих механизмов.

Он помолчал, изучая выражение ее лица, и продолжил:

– Определяющее слово в моей профессии, месте работы и занятиях: «военная техника».

– То есть ты военный? – уточнила Агата.

– Нет, не военный, но и не сплошь гражданский. – И хмыкнул иронично: – Скажем так: с просвечивающимися через штатский пиджак погонами. Завод ВПК, и работаем мы под прямым патронажем и управлением Минобороны.

– Но засекреченная личность? Никакого присутствия в сети? – выясняла с большим интересом Агата. – И твои данные невозможно найти нигде и никогда, я правильно понимаю?

– При условии, если я этого не хочу, нет, не найти.

– Удобно, – рассмеялась тихонько Агата и задала следующий вопрос: – А инженер-конструктор – это ученый? Секретный военный ученый?

– Не совсем ученый, скорее изобретатель, я все же больше прикладник. Возглавляю экспериментально-испытательный отдел, – охотно пояснял Югров. – И не то чтобы сверхзасекреченная личность, но из тех, для кого плакат «За спиной стоит агент, спрячь секретный документ» актуален.

– То есть изобретаешь всякие военные механизмы?

– В принципе да, их, но не только. Ведь наука не ограничивается рамками и требованиями исключительно военной промышленности, просто в современных реалиях за какие бы задачи она ни бралась, в результате всегда получается оружие. Правда, в свою очередь, практически все современные бытовые машины и технические новшества являются побочным продуктом военных научных разработок. Так что изобретаем, что изобретается, а после применяем, – усмехнулся Югров.

– Понятно, – кивнула Агата. И вдруг рассмеялась: – Значит, специалист по гусеничной военной технике. Как у Жванецкого: приехать на рынок, посмотреть через прицел танка и спросить: «Скока, скока?..»

– Ну почти, – рассмеялся, заражаясь ее веселостью, Югров. – Правда, не танка, а самоходных, бронированных машин, но эффекта эта небольшая разница точно не испортит.

– А где твое кольцо? – только сейчас обратила внимание Агата на отсутствие обычно поблескивавшего ободочка на его пальце.

– Снял за ненадобностью. Развелся, – ответил Игорь, посмотрев на свой «голый» безымянный палец с еле заметным, чуть более светлым, чем остальная кожа, следом от кольца.

Агата задумчиво порассматривала его и спросила:

– Из-за меня?

– Из-за жизни, – легонько пожал он плечами и признался: – Ну и из-за тебя в том числе. Есть такой момент, сподвигла меня встреча с тобой к пересмотру некоторых аспектов своей жизни.

– Тяжелый развод? – осторожно поинтересовалась Агата.

– Как ни странно, но нет, – усмехнулся своим мыслям Югров, поколебался пару мгновений, стоит ли совсем уж откровенничать, посвящая ее в детали, но какие уж теперь сомнения. – Повезло. Галю перевели на работу сразу на высокую позицию в мэрию Москвы, а делить нам было и нечего. Ее более чем устроил тот раздел имущества, что я предложил.

– А дети? – уточнила Агата.

– Нет, – покачал головой Игорь, – детей у нас не было.

И замолчал, погрузившись в какие-то свои мысли-размышления.

А Агата посмотрела-посмотрела на него, медленно-осторожно положила клубничку, которую держала двумя пальчиками за хвостик весь их разговор, назад в вазу и рубанула признанием:

– Мне очень хочется тебя прямо сейчас поцеловать, и…

– Давай про «и» лучше я расскажу, – в момент отринув свою задумчивость, поднялся с кресла Югров.

Подхватил ее на руки и унес на кровать.

На этом содержательная часть их беседы временно закончилась, перейдя в познавательную стадию. В которой он рассказал ей про то самое «и…», а главное – наглядно показал, доведя Агату своими медленными, нежными ласками до сотрясающего все ее тело оргазма, на этот раз одновременно с ним.

А вот после, убаюканные в этот раз той самой божественной негой и приятной расслабухой, они заснули.

Югров проснулся, наверное, через час, оттого, что Агата перевернулась во сне, выбравшись из-под его обнимающей руки. Посмотрел на девушку – такая сладенькая: лежит на животе, руки под подушку засунула, а чудесная кругленькая попка соблазняет двумя великолепными ягодичками. Нет, одернул себя Югров, усмехнувшись своему слишком уж разыгравшемуся сексуальному аппетиту в паре с энтузиазмом, пусть отдыхает. И, чтоб не возбуждаться излишне, прикрыл прекрасные округлости, набросив на них край одеяла, соскользнувшего, когда она переворачивалась.

М-м-м-да. Угораздило его по полной.

Когда открылись двери лифта, он испытал реальный шок, увидев ее… Сознание как переклинило: с одной стороны, Югров четко понимал, что этого просто не может быть и она никак не может здесь находиться, и в то же время испытал поразительную чистую радость, затопившую его с головы до пят, и странное необъяснимое освобождение, что ли, чувство потрясающей свободы, от которого перехватило дыхание и сердце замерло, пропустив пару ударов.

А в голове неожиданно так отчетливо и ясно прозвучала мысль, что только эту девочку он хочет – телом, душой и духом своим – и давно уже знает, наверное, с первой их встречи, что она его женщина. Его. Ему осталась лишь небольшая лазейка для отступления, пара секунд для принятия решения – туда или туда…

И он шагнул вперед, словно подтолкнул кто в спину, переступая через порог лифта, как через свой личный Рубикон, через грань, делая выбор. Да уж, выбор. Он сделал, а вот она, нужен ли ей такой выбор, вопрос.

Поразительная штука жизнь. Ведь думал о ней, когда летел в очередной раз в Крым, вспоминал, размышлял, как она поживает, чем занимается, посмеивался над собой за эти мысли. А ведь мог предположить, что есть возможность, пусть и мизерная, снова встретиться – дом этот один из тех, что построен специально для старшего офицерского состава флота, а ведь Агата говорила что-то про зятя Юрия, и как-то вроде вскользь прозвучало, что он офицер. Так она на него действовала, что пропустил Югров важную информацию, занятый совладанием со своим возбуждением, которое постоянно испытывал, находясь рядом с ней.

А теперь вот можно не бороться с естеством, не пытаться остужать и успокаивать свои порывы и желания, наблюдая, например, вот такие приятные картины – вздохнув во сне, Агата чуть передвинулась, и одеяло снова предательски сползло с ее круглой попки, открывая прекрасный вид.

Нет, ну это уже слишком, хмыкнул Югров, погладив чудесные холмики. И, еще толком не проснувшись, Агата чуть прогнулась, поощряя эту легкую ласку. Ну а потом проснулась…

Они не могли насытиться, наполниться друг другом – целовались, наверное, целый час, снова занимались любовью, а остыв, заказали поздний ужин. И разговаривали, разговаривали: спрашивая-отвечая, как будто наверстывали пропущенные годы, наполняясь знаниями друг о друге и пониманием, тонким чувствованием друг друга на всех уровнях.

Про образование и работу Агаты и про ее знание китайского…

– Однако, – восхитился Югров с большим респектом. – Круто, Агаш, поражен. Очень круто, к тому же диалекты.

….про его работу, и его технические изобретения, открытия, и его увлечение настолько нестандартной профессией – как и почему?

Они говорили, говорили, прерывались на страстные ласки и поцелуи и снова говорили, шепотом, чтобы не тревожить давно уж опустившуюся ночь. И в какой-то момент, не сговариваясь, внезапно почувствовали сильнейшее желание-притяжение и уже целовались, стонали и неслись вперед к следующему своему яркому финалу.

Югров заснул. Вот только что обнимал ее, тихонечко целовал в висок коротенькими поцелуями, что-то тихо говорил, замолчал на полуслове, и раз – спит уже.

А Агата не могла заснуть. Ее переполняли, захлестывали мысли, яркие эмоции, восторженность, от которой тихонько дрожало все тело, и постанывали мышцы от приятной, но слишком уж интенсивной нагрузки.

Она осторожно выбралась из объятий Игоря, перевернулась в любимую позу, в которой обычно спала, повздыхала счастливо, настраиваясь на сон, и… и нет. Агата все уговаривала себя притушить, угомонить чувства и эмоции, но ничего не получалось.

Ну невозможно спать, когда с ней такое! Невозможно, хоть ты зауговаривайся.

Заколыхалась, пошла волнами тюлевая занавеска, прикрывавшая распахнутую настежь балконную дверь, напоминая ленты белого ночного тумана, дохнуло прохладой и букетом потрясающих ароматов, в которых угадывались нотки моря, трав дикоросов и еще чего-то знакомого, приятного…

Осторожно поднявшись с кровати, чтобы не потревожить спящего Игоря, подхватив из кресла покрывало и завернувшись в него, Агата вышла на балкончик. Встала у ограждения, втянула-вдохнула в себя потрясающий воздух и прикрыла глаза.

Тело постанывало от слишком активных сексуальных нагрузок, да уж, несколько переусердствовали они с Игорем, но хоть и слабело под коленками и ноги немного подрагивали, божественная истома растекалась по каждой мышце, по каждой клеточке организма.

Господи! Как же прекрасно! Благодарю тебя, Господи! За все, чем одарил ты меня, и за этот вот момент, за эту неповторимую минуту красоты, и за сонм невероятных чувств, которых она не испытывала никогда раньше, и за это ее тихое душевное ликование.

Как это получилось-то вообще? Что за чудо такое с ней приключилось?

Агата посмотрела вдаль, на казавшееся в предрассветной мгле свинцово-серым море, отделенное темной чертой границы от все более и более светлеющего неба. И неожиданно вдруг всплыл из памяти тот момент, когда она увидела Югрова первый раз.

В деталях и подробностях, из глубин подсознания, даже гостиничный запах, присущий большинству отелей, на фоне которого тонкий аромат его одеколона казался изысканным и очень мужским… и как он заполнял бланк, игнорируя недовольные взгляды администратора…

И затянуло, затянуло в ту морозную снежную ночь…

Агата не заметила, сколько вот так простояла, вдыхая с наслаждением вкусный воздух и вспоминая, но солнце уже неспешно выкатывалось из-за горизонта, птицы перекрикивались на все лады, когда вернул ее из размышлений голос Югрова:

– Ты очень красноречиво молчишь.

Агата обернулась. Он стоял в расслабленной позе, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди… совершенно голый, мало смущаясь этим обстоятельством, и улыбался ироничной, замечательной улыбкой.

У Агаты от этого великолепного зрелища, сразу же заколотилось всполошно сердце.

– «Красноречиво молчишь» – это оксюморон, – улыбнулась она.

Игорь оттолкнулся плечом от косяка, шагнул вперед, обнял ее за талию и коротко поцеловал в носик:

– Оксюморон у нас – это ты: «невозможное возможно». – Он наклонился и так же коротко, приветственно поцеловал в губы. Потом спросил: – Давно стоишь?

– Не могу заснуть, – призналась Агата, – так много… эмоций, чувств-ощущений, мыслей. Взбудоражена вся. Вспомнила ту нашу первую встречу.

– Это да, – хмыкнул иронично Югров, – история, достойная воспоминаний. – И признался, посмеиваясь: – Я летел в самолете, и у меня то и дело все вставало от мыслей о тебе. Повезло, что один в целом ряду сидел.

– У меня тоже «вставало», – рассмеялась тихонько Агата и спросила, вдруг посерьезнев: – И что теперь?

Югров понял, ну разумеется, он понял, о чем она спрашивает. Сам бы хотел задать ей этот вопрос, себе-то он уже ответил, а вот она… не все ведь так просто.

– Ну смотри, какой мы с тобой имеем расклад, – взялся объяснять. – Я живу и работаю на заводе ВПК не в Москве. Из нажитого вполне посильным трудом у меня имеется только ведомственная квартира, которая через год перейдет в мое личное владение. С моей точки зрения, вполне себе хорошая квартира, – и усмехнулся, вставив ремарку в стиле известной юморески: – Но только через год. Есть новая машина, взятая в рассрочку у завода, станет моей где-то года через полтора. Приличная зарплата, но опять-таки исключительно с моей точки зрения. Работаю я в ненормативном графике, частенько зависаю в отделе до глубокой ночи и практически половину года провожу в командировках. Останавливаться на достигнутом не собираюсь, намерен двигаться дальше, защищаться в этом году и подниматься на следующую карьерную ступень. И вообще у меня далеко идущие планы. А это значит, что проводить времени на работе я буду еще больше, правда, мотаться в командировки перестану. Ну, почти перестану. Что еще? Ах да, наглухо невыездной за рубежи Родины товарищ, причем данный запрет распространяется и на моих ближайших родственников, то бишь жену и детей, буде таковым случиться. Мне сорок один год, и я старше тебя… – Он остановился и спросил: – А кстати, на сколько я тебя старше?

– На одиннадцать лет, – ответила без всякой улыбки Агата.

– Да? – подивился Югров. – Мне казалось, что не меньше чем на пятнадцать.

– У меня отличная генетика, и потом, маленькие женщины всегда моложе выглядят, – объяснила Агаша учительским тоном.

– Да? – усмехнулся Югров и присовокупил это замечание к перечисляемым им пунктам: – Ну вот, видишь, мы имеем еще и этот момент: ты всегда будешь молоденькой девчонкой. И переходим к следующим фактам: если я правильно понял, ты девочка из крепкой хорошей семьи, папина-мамина доченька, коренная москвичка в каком-то там поколении, у тебя прекрасное образование, крутая профессия, ты владеешь китайским языком и диалектами, ты потрясающая красотка и невероятно сексуальная девочка и живешь в престижном доме в центре Москвы в собственной квартире. Вот как-то так, Агата Власовна, – подвел он итог своим подсчетам и пояснил вытекающий из всего перечисленного вывод: – Несильно молодой, небогатый мужик, хронический трудоголик, без крутого достатка – и замечательная молодая девушка, умница-красавица, москвичка с квартирой.

– И что? – снова спросила Агата. – Это ты к чему все перечислял?

– Я объяснял реалии: насколько я не подхожу такой девушке, как ты. То есть я не тот принц и подарок, который ты заслуживаешь.

– Отлично, – кивнула Агата, – я осознала. И что дальше?

– Ну а дальше я говорю тебе прямо в упор: переезжай ко мне.

– В старинный красивый город на Волге? – спросила с усмешкой Агата.

– В него, – подтвердил Югров.

– Хорошо, – легко согласилась она. – Только тебе придется на мне жениться.

– Ну, это а как же, – усмехнулся Югров. – Со всем нашим почтением.

– Отлично, – повторила Агата и попросила: – Слушай, а давай поспим, а? Как-то у меня совсем глаза закрываются, ножки подгибаются и мышцы прямо дрожат все меленько-меленько так.

Югров прижал ее к себе и заржал от души.

– Если девушка засыпает, когда ты делаешь ей предложение, вместо того чтобы скрепить свое согласие поцелуем и прыгать от радости, самое время задуматься, все ли с тобой, мужик, в порядке, – сотрясался он от смеха.

Но поцелуем они все-таки согласие скрепили. И скрепляли еще минут десять, продолжая нежно, без страсти и напора целоваться, и полежали, обнимаясь, на кровати, пока Агата не заснула.

Проснулась она, как и засыпала – от нежного, короткого поцелуя.

– Агаш, – тихо позвал ее Игорь.

– А… что? – Агата открыла глаза, посмотрела на него и спохватилась: – Сколько времени?

– Десять утра.

Чуть отодвинувшись, она рассмотрела внимательно Югрова, удивившись, что тот полностью одет:

– Ты куда-то собрался?

– Нет, я откуда-то пришел, – объяснил непонятно он и спросил: – Ты не передумала за меня выходить?

– Когда бы я успела? – удивилась Агата. – Во сне?

– То есть пока еще не передумала, – кивнул, посмеиваясь, Югров и задал следующий важный вопрос: – Надеюсь, ты не будешь против, если мы поженимся сейчас?

– В смысле символически? – подивилась предложению Агаша.

– Символически, конечно, тоже, но лучше все-таки юридически, – уточнил Игорь.

– Так, – потрясла она головой, ничего не понимая, – ты предлагаешь нам сейчас пожениться прямо вот в загсе?

– Да, – покивал Югров и покаялся, без намека на раскаяние: – Я понимаю, надо сначала познакомиться с твоей родней, попросить твоей руки у мамы, сестры и ее мужа, устроить свадьбу-торжество: невеста-платье, красота, ресторан-гулянье, голуби в небо, кольца на машине. Но мы все это сделаем потом обязательно.

Агата села на кровати, спустив ноги, прикрыла грудь одеялом и пожала плечами.

– Зачем потом? – хмыкнула она. – У нас с Глашей сегодня день рождения, тридцать лет. По этому поводу родня устраивает грандиозный банкет, в шесть часов вечера в ресторане. Приехали родственники Юры и наши московские друзья, так что все в сборе и ресторация готова. Знакомься-отмечай сколько угодно и что угодно, хоть свадьбу.

– Да ты что? – поразился Югров. – Почему ты мне не сказала, что у вас сегодня день рождения?

– Оставила на потом, как десерт с вишенкой, – призналась Агата. – Хотела пригласить тебя и представить всем своим.

– Никак не получится, Агат, – запечалился Югров, – я здесь в рабочей командировке, и у нас график. Через три часа мы уезжаем в Керчь.

– В Керчь? – переспросила Агата. – То есть ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас побежали поженились, а после ты укатишь в Керчь?

– Да, – подтвердил он и «обнадежил»: – Но через пять дней я вернусь обратно в Севастополь и тогда со всеми твоими и познакомлюсь и представлюсь честь по чести.

– Понятно, – вздохнула Агаша и рассмеялась: – Такая экспресс-женитьба. Никто же не расписывает на раз-два, просто по желанию брачующихся, даже без заявлений всяких. Есть же какая-то процедура? – усомнилась она в возможности реализовать его затею.

– Я обо всем договорился.

– Как? – ахнула Гаша.

– Звонок другу, – усмехнулся Югров, с удовольствием глядя на ее ошарашенное лицо.

– А платье? – Агата посмотрела на себя, укутанную в одеяло, с большим сомнением. – И прическа?

– И туфли, и цветы, и кольца, мы все успеем, – пообещал ей Югров, призадумался и уточнил: – Ну, может, кроме прически. – И спросил: – Поехали?

Агата посмотрела-посмотрела на него, вдохнула поглубже и махнула рукой решительным жестом:

– А поехали!

И потрясла пальчиком:

– Но прическу мне будешь должен.

На долгий, настойчивый звонок дверь открыла Анна Григорьевна, следом за которой в прихожую прошла и ее встревоженная старшая дочь.

– Привет, – поздоровалась Агата, переступая порог.

– Агаша! – воскликнула растревоженно-удивленно мама. – Где ты была? Мы не могли до тебя дозвониться!

– Там была, – махнула неопределенно рукой Агата, устало пообещав: – Мам, я потом все объясню.

– А что на тебе за платье? И цветы? – недоумевала мама.

От бессонной ночи, перенасыщенной сексуальной нагрузкой, сильными чувствами и ощущениями, от слишком стремительных, наполненных динамикой, каких-то суетных последних полутора часов, от переизбытка эмоций и полбокала шампанского в загсе Агату буквально вырубало на ходу, неудержимо клонило в сон.

Не имея никаких сил на долгие разговоры, она сунула в руки Анны Григорьевны пакет с вещами, в которых сбежала вчера из дома, свою дамскую сумочку, великолепный букет алых роз и попыталась что-то коротко объяснить, прилагая определенные усилия:

– Кажется, я вышла замуж и уезжаю жить в город на Волге.

И, стягивая с ног и бросая по ходу движения одну за другой новые босоножки, пошла вперед по направлению к заветной кровати.

– Как это вышла замуж? – обескураженно переспросила мама, тревожно переглянувшись со старшей дочерью, совершенно ничего не понимая. – Какая Волга?

– Русская река, – внесла уточнение Агата и, скривившись, попросила извинительно-упрашивающим голосом: – Девочки, я посплю часика два-три, ладно? А вы меня потом разбудите.

И, не отвлекаясь более ни на что, целеустремленно направилась в спальню Аглаи под развеселый хохот сестры и недоумевающие, растерянные мамины восклицания.

Югров, подложив под голову специальную дорожную подушечку, закрыв глаза, вытянув ноги и скрестив руки на груди, удобно устроился на заднем сиденье машины, летевшей по новенькой трассе Таврида в сторону Керчи, и улыбался своим мыслям.

Честно говоря, он не думал делать предложение Агате, как и не думал о том, что она может стать его женой, просто потому, что был полностью поглощен настоящим моментом, в котором пребывал, потому что, пожалуй, в первый раз в своей жизни находился в поразительном состоянии абсолютной гармонии с миром и с самим собой.

Он наслаждался каждой минутой, каждой секундой общения с Агатой – их потрясающим сексом, истомой и блаженством, наваливающимися после него, их разговорами, наполненными откровениями, шутками, иронией, ее тихим смехом и поразительными улыбками, ее ямочками на щеках и ярко-голубыми глазами, в которых скакали лукавые смешливые искорки…

И так ему было непередаваемо, офигительно хорошо, как никогда в жизни, и хотелось остановить, продлить, продлить эти мгновения.

Когда Югров проснулся и не обнаружил Агату в постели рядом с собой, сердце ухнуло испуганно, в голове промелькнул спрессованный пакет разных мыслей-версий, он напрягся, как перед атакой, а в следующую секунду, когда заметил ее силуэт на балконе, на него накатило охренительное облегчение.

И так вдруг стало ему тепло, и все выстроилось и заняло свои правильные места в пространстве и в нем самом. Вот тогда он и понял со всей окончательной очевидностью, что нет никаких иных вариантов для него, кроме одного – быть с ней всегда вместе. Даже мелькнула мимолетная мысль, что он готов ради этого поменять место работы и вернуться в Москву…

Но только мелькнула.

А когда Агата так просто, как будто это было самым естественным и единственно возможным решением для нее, согласилась выйти за него и Югров поверил, что она на самом деле только что согласилась жить с ним, это было так круто, так… Он смотрел на нее, заснувшую в его руках, и вдруг выскочила шальная, бесшабашная мысль: не, надо это согласие срочно как-то закрепить, а то он укатит через три-четыре часа, оставив ее одну, а она возьмет и передумает.

Ну а дальше план сложился сам собой – он позвонил Павлу Викторовичу, попросил того посодействовать со срочным бракосочетанием. Тот посмеялся:

– Что, Игорь Валентинович, судьба таки, смотрю, тебе улыбнулась.

– Оттого и тороплюсь, Пал Викторович, чтоб не сглазить и не упустить, – практически не пошутил Югров.

Васильев подключил свои связи-знакомства, Игорь мотанулся по всем необходимым местам, везде договорился, подготовил, что было возможно подготовить в столь короткий срок, время рассчитал и вернулся за Агатой.

Нервничал ужасно, до последнего момента опасался, что невеста передумает. Но она не передумала, четко и твердо произнесла: «Да, согласна». И только тогда он смог, наконец, расслабиться и почувствовать себя…

– Слышь, Серег, – тихо, чтобы не потревожить сон Югрова, спросил Леонид у сидевшего за рулем напарника, – а что с командором, не знаешь? Я его таким довольным еще ни разу не видел. Улыбается вон, даже во сне.

– Не знаю, – отозвался Серега, – сам припух, когда он появился весь такой при параде, довольный, светится прямо и заявляет, что жизнь иногда все-таки клевая фиговина.

– Ладно, доедем – спросим, – решил Леонид и вздохнул завистливо. – Верняк, втюхался наш командор в кого-то. Замутил любовь кипучую. – И тут же предложил: – Давай забьемся?

– А что забиваться, я тоже думаю, влюбился наш Игорь Валентинович, – согласился с версией товарища Серега. – Слишком уж он довольный.

Слишком довольный командор Югров продолжал улыбаться, слушая разговор своих подчиненных, а перед глазами у него стояло удивленное лицо теперь уж его законной жены Агаты, спросившей в конце церемонии бракосочетания, когда дама-регистратор объявила их мужем и женой, предложив скрепить союз поцелуем:

– Так мы что, таки поженились?

– Определенно да, – уверил ее новоиспеченный муж.

– Хорошо, – порадовалась невеста и внесла ясность, чему именно радуется: – Теперь можно и поспать.

Югров хмыкнул, сдерживая рвущийся смех, вспомнив, какое лицо сделалось у регистраторши и у музыкантов после этой реплики невесты.

Как же здорово, что он ее заполучил, и какое же счастье, что полтора года назад они застряли в том аэропорту из-за непогоды.

Игорю вдруг вспомнился один интереснейший священник, с которым довелось ему как-то встретиться в небольшой старинной церквушке, стоящей на красивейшем мысу на берегу Белого моря, в труднодоступной местности в Архангельской области. Завязался у них странный разговор о руке Божьей, помогающей, и рассказал ему Игорь про те чудесные спасения, что случались с ним на войне, и про моменты поразительного просветления, предчувствия и удивительной чуйки, не раз спасавшей жизнь ему и парням. И сказал тогда священник, поразительный мудрец:

– Не надо мешать Богу своими сомнениями и недоверием сотворять чудо. Просто принимай то, что дается, и не забывай благодарить.

Он и благодарил. И просил прощения за то, что сразу не осознал и не принял дара, дважды отказавшись от него.

Хорошо хоть третий раз не сплоховал, все верно понял. И принял как подобает – с Благодарностью и Любовью.

Месяц спустя

На экране смартфона определился номер любимой сестры Аглаи.

– Привет, Глашунь! – радостно прокричала Агата.

– Гаш, – без всякого приветствия обратилась напряженным, наигранно-назидательным тоном сестра. – Твой Югров там ни в какую командировку не собирается?

– Собирается, – удивившись вопросу и тону, которым тот был задан, подтвердила предположение сестры Агата, закономерно осведомившись: – А с какой целью интересуешься?

– Да достали вы меня со своим медовым месяцем! – пояснила Аглая. – Запарило уже находиться в постоянно повышенном эротическом состоянии.

– Что, Юре не нравится? – рассмеялась Агаша, сразу же сообразив, о чем идет речь.

– Юре-то как раз нравится, – объяснила сестрица наигранно ворчливо, – а вот мне хотелось бы хоть иногда просто спать ночами. Особенно если учесть, что у меня двое маленьких детей.

– Ну, что поделаешь, – рассмеялась младшая сестрица над затруднениями старшей. – Теперь зато понимаешь, каково было мне, когда у вас с Юрой любовь цвела. Тебе хоть есть на кого транслировать этот самый эротический фон, а я была девушкой одинокой о ту пору, приходилось сублимировать все, блин, в работу.

– Ладно, когда твой Югров отчаливает?

– Э-э-эм-м-м… – протянула покаянно Гаша. – Понимаешь, тут такое дело…

– Нет, только не говори… – потребовала сестра преувеличенно-страдальческим тоном, вмиг догадавшись, что Агата собирается ей сообщить.

– Ну… – рассмеялась Агата. – Им там понадобился переводчик с китайского. Руководство Игоря предложило мне поработать, я подписала всякие договора-справки-документы и еду с ним и его командой.

– О-о-о, нет… – страдальчески протянула сестрица.

– Глаш, – хохотала Агата, – придется тебе как-то приспосабливаться, боюсь, что у нас с Игорем Валентиновичем это дело, как бы так сказать? Одно из любимых занятий. Поэтому легкой эротической жизни в ближайшем будущем обещать тебе не могу.

– Понятно, – констатировала сестрица и попечалилась, вздохнув: – Вот ведь карусель без коников.

– Не, Глаш, – рассмеялась Агата, – эта карусель как раз таки с кониками.

– Эт точно, – подтвердила Глаша, рассмеявшись следом за Агатой.

И девчонки хохотали до слез, каждая от всей полноты своей счастливой души.

Content

Татьяна Александровна Алюшина
Судьба непринятой пройдет