Александр и Ксения Рудазовы

Паргоронские байки. Том 4

Прекращение страданий

8293 год до Н.Э., Парифат, колония № 22.

Титаны – это своего рода живой адамант. Вместо кости у них чистый алмаз, вместо крови – прозрачный ихор, а вместо сердца – пылающая звезда. Внешне титаны похожи на очень рослых людей, но с людьми у них меньше общего, чем у жуков-палочников.

Одни смертные считают титанов чем-то вроде земных богов. Это не так. Другие смертные считают титанов чем-то вроде буйных стихий, сородичей хтоников. Это тоже не так.

Титаны – это сама воля мироздания, получившая зримое воплощение.

А мироздание неоднородно и желает самых разных вещей.

Одни из немногих, титаны почти не страдали от того, что планета скована льдом. Уже восемьсот лет мир Камня переживал то, что потом назовут Тысячелетием Мрака. Таштарагис заморозил землю и остудил океаны. Превратил некогда цветущие края в бесплодные пустоши.

Лишь кое-где остались островки жизни. На экваторе зима по-прежнему сменялась летом – коротким и холодным, но летом. Эльфы сберегли несколько оазисов зелени, уберегли их от морозов своей магией. Арахниды ушли под землю, окталины – на морское дно. Огры и великаны возводили гигантские города, где всегда пылал огонь.

А титаны… титаны погрузились в какое-то оцепенение. Даже они почти утратили надежду.

Они трижды восставали против Таштарагиса. Трижды пытались разбить сковавшие их цепи.

И трижды потерпели крах.

Две трети титанов были истреблены. Убили даже Рузульвета Свободного. Оставшихся загнали в колонии. Когда-то Таштарагис мечтал, что однажды титаны все-таки покорятся, признают его владыкой, будут верно служить. Что новые их поколения станут его новым войском – неуязвимым, бесстрашным войском.

У Таштарагиса были его гиганты. Были его Низшие. Были союзники-демоны. Были великаны и остатки хтонических чудовищ. Но ему было мало, он хотел еще и титанов. Спал и видел, как те маршируют колоннами, выкрикивая его имя. Идут за Таштарагисом… куда? Он владел всей планетой – чего еще ему недоставало?

Таштарагис и сам не знал. Просто ему всегда хотелось еще больше.

И только поэтому титанов не уничтожили окончательно. Ломали, гноили, пытали, децимировали – но окончательно не уничтожали. Великаны создали для них резервации, окружили стенами до небес. Детей отбирали у матерей, растили отдельно, воспитывали в покорности.

Это не помогало. Титанов дух все равно прорывался. Тигра не заставишь есть картошку, титана не сумеешь сделать батраком. То и дело случалось, что какой-нибудь юноша с горящим сердцем находил жребий в бунте, в освобождении своего рода – и очередной колосс начинал крушить стены.

Таштарагису хорошо запомнился Аргей Огненный, что пытался растопить его льды. Запомнилась и Диафна Травница, напустившая на него оживший лес. Но все они сражались поодиночке. Таштарагис рассеял титанов по всему миру, разбросал по десяткам колоний. У них больше не получалось собрать силы в кулак. Даже обретя жребий, эти юноши и девушки оставались юношами и девушками – молодыми, горячими, рвущимися в бой прежде, чем подумать.

Титаны медленно взрослеют.

И сегодня на свет явился очередной из них. Явился посреди смерти и боли – в колонии № 22 как раз проводились чистки. Целая орда Низших явилась для очередного устрашения. Очередного усмирения.

Очередной децимации.

Сами ростом с титанов, но вдвое шире в плечах, с могучей головогрудью и толстыми ручищами, они шли волной – и убивали. Сами тоже гибли во множестве, титаны дорого продавали свои жизни… но Таштарагис никогда не ценил Низших. Они так быстро плодятся, что даже к лучшему, если их станет поменьше.

Среди погибших была молодая титанида. Прожившая едва ли сотню лет, она вынашивала первого ребенка – и была убита за несколько минут до его рождения.

Ее муж рвал Низших голыми руками, швырял их в небеса, вгонял в землю… но вот, услышал крик жены – и сам тоже закричал. Вопль титана расколол землю, обратил в пыль всех, кто с ним сражался… но было слишком поздно.

А потом раздался третий крик. Истошный плач младенца. Очнувшийся от горя титан наклонился – и вынул ребенка из мертвой титаниды.

– Мир тебе, сын мой, – печально произнес отец. – Твоя мать желала назвать тебя Марухом. На одном из древних языков это означает «избавитель». Будь достоин своего имени, Марух.

Перемазанный кровью Марух перестал плакать и с удивительной серьезностью взглянул на отца. Тот взял его левой рукой, покачал – и взлетел, оттолкнувшись от ледяной корки. Приземлился посреди ревущих Низших, схватил одного – и швырнул в остальных так, что убил сразу троих.

– В недобрую годину ты появился на свет, Марух, – сказал титан спокойным голосом. – Но плохие времена однажды закончатся. Все страдания рано или поздно прекратятся – хотя бы так, как прекратились у твоей матери.

Младенцы титанов так же несмышлены, как и младенцы людей. Марух не понял ничего из сказанного. Возможно даже, что его отец и не говорил ничего подобного, что это все сочинили уже потом, когда Марух вырос и стал тем, кем стал. Мы не знаем.

И его детство не было отмечено чем-то особенным. Он рос в колонии № 22, среди других титанят. Даже в кромешном аду Ледника, даже в апогее Тысячелетия Мрака дети ухитрялись радоваться жизни. Вместе с остальными Марух бегал по замерзшей земле, ловил в океане рыбу, играл в мяч чугунным ядром.

И постепенно подрастал.

Ему было сто тринадцать лет, когда он решил, что дальше так жить не хочет. Нет, он еще не обрел жребий. Просто молодые титаны созрели для нового восстания. Аэтернус уже вовсю смущал умы. Странствовал по всему миру, приходил в рабочие колонии, говорил с сородичами. Встречался с ним и молодой Марух.

Но он оказался из тех, кто не пожелал ждать. Из тех, кто посчитал Неразрушимого копушей. Из тех, кто ринулся сломя голову на Таштарагиса.

Их было всего десятеро. Десятеро молодых титанов. Не обретших жребий.

У них не было шансов.

Дальнейшие события во многом перекликаются с историей принца Хасталладара, не будем повторяться. Самоубийственная атака, гибель большинства юнцов. Маруха единственного взяли в плен и бросили в темницу. Точно так же Таштарагис подверг его пыткам, желая создать нового Хасталладара, еще одного верного подручного, личного убийцу.

Он уже неоднократно пытался работать с титанами. С более крепким материалом. Но они, в отличие от эльфов, не сгибались. Ломались, сходили с ума, превращались в озверевших чудовищ – но покорными не становились.

Марух провел в темнице восемьдесят восемь лет. Восемьдесят восемь лет не видел света. В этом узилище он встретил свой двухсотый день рождения.

А на двести первый вышел на свободу. Несокрушимый лед рассыпался, и в проем шагнул Аэтернус. Еще шесть титанов стояли за его спиной – а вокруг валялись трупы Низших.

– Свобода ждет, брат, – сказал Вечный.

Марух вышел из темницы не тем титаном, который в нее вошел. Он не согнулся и не сломался – но внутри него что-то изменилось. Взгляд стал холодным, в нем навеки застыла боль.

В каком-то смысле он по-прежнему был в заточении.

Возможно, ему стало бы легче, встреть он отца или кого-то из друзей. Но всех его друзей убили при штурме, а отец погиб, пока он был в заточении.

До конца Тысячелетия Мрака оставалось еще полвека – и эти полвека молодой титан не переставал сражаться. В нем не было ненависти, не было гнева – он просто… вычищал. Уничтожал Низших, уничтожал демонов, уничтожал гигантов.

Он убивал тех, кто нес другим страдания – но сами страдания от этого не прекращались. Оставались болезни, оставался голод, оставалась ледяная стужа. Жители Камня переносили бесконечные лишения. Даже титаны.

В конце концов Тысячелетие Мрака закончилось. Боги растопили Ледник, демоны отступились, Таштарагис сбежал. Остатки Всерушителей истреблялись, мир снова закипел жизнью. Солнце прогрело уставшую землю, и зима наконец-то сменилась весной. Над цветущими лугами опять зазвучали птичьи трели и эльфийские песни.

Но Марух этого будто не заметил. Он остался там, в зиме собственной души. Во мраке и холоде.

Сердце титана стало темницей для его собственного духа.

В эпоху Легенд титаны жили по всему миру. Но Война Бессмертных и Тысячелетие Мрака жестоко их проредили. Их осталась всего пара тысяч, и как-то само так вышло, что они стали собираться на острове, который был их прародиной. Возвращаться в Алмазный Рай, в развалины Города Титанов.

Некоторые остались во внешнем мире. Дасталлит Небодержец и другие отшельники. Но их было немного, да и они предпочитали места уединенные, где нет никого, кроме них.

Титаны устали от войн и битв, устали от шума и суеты. Им хотелось покоя. И они удалились туда, где их никто не тревожил.

Среди них был и Марух. В Алмазном Раю он надеялся забыть то, что пережил. Оправиться от заточения и пыток. Найти наконец свой жребий.

Годы текли. Десятилетия. Века. Алмазный Рай – огромный остров, и горстке титанов не было на нем тесно. Немало среди них было подобных Маруху – выжженных изнутри, потерявших себя. Одним удавалось излечиться, и они возвращались к чистой жизни, заводили семьи, приводили в мир новых титанят. Другие… другие продолжали медитировать на вершинах холмов, среди деревьев, у кромки прибоя.

Все титаны – мыслители. Годами они могут сидеть неподвижно, размышляя о мироздании, о сущем, о своей роли в нем. Каждый титан день за днем и год за годом ищет свой путь в этой жизни. Они никуда не торопятся, ибо некуда торопиться тому, кто бессмертен и ни в чем не нуждается.

В определенном смысле бессмертие – это тупик. Перестают сменяться поколения, новые лица становятся редкостью, а развитие затормаживается до предела. Почти все цивилизации бессмертных не знают прогресса – либо стагнация, либо медленный регресс.

Просто потому, что все основные достижения уже пройдены, добиваться больше нечего. Если не найти какую-то новую грандиозную цель, чтобы сохранять хотя бы статус-кво, от цивилизации со временем ничего не остается. Как давно не осталось ничего от цивилизации драконов, что были когда-то живыми богами, а ныне ведут существование говорящих животных.

Именно в качестве такой цели и появился жребий титанов. Не для всего социума, а для конкретных индивидов.

Иногда Марух оставлял свою келью и ходил к сородичам, с которыми давно утратил связь. Смотрел на юных, беспечно радующихся жизни. Смотрел на взрослых, нашедших жребий. А иногда… иногда видел тех, кто потерял себя окончательно.

Озверевших.

Излечиться удавалось не всем. Подобных Маруху в те времена было слишком много. Аэтернус наблюдал за каждым и некоторых сумел вернуть на прямую дорогу. Но титаны уважают чужой выбор, даже если он ужасен. Те, что предпочли спастись в забытьи, предпочли утратить разум, став бессловесными чудовищами… с ними просто прощались.

Марух стоял на возвышении, и смотрел, как изгоняют из Алмазного Рая Джаймхода. Некогда один из лучших воинов, из верных последователей Аэтернуса, он так и не сумел приспособиться к мирной жизни. Его уже прозвали Смрадным Титаном – изуродованный, с безумным взглядом, Джаймход источал такую вонь, что вокруг все гнило и разлагалось.

Его держал за плечи родной брат, Оксимор. Крепко стискивал, с болью смотрел на хрипло дышащего Джаймхода. Несколько веков они были неразлучны, сражались бок о бок – и Оксимор до последнего пытался вытащить Джаймхода из бездны.

Но сегодня роковая черта пересечена, и общество постановило, что Джаймход должен уйти. Титаны не убивают и не запирают себе подобных, ибо титан никогда не убьет и не лишит свободы другого титана. Просто переправляют куда-нибудь подальше – в пустыни, горы, дикие леса, необитаемые острова.

– Меня это всегда раздражало, – сказал Дегатти. – Титаны хотя бы представляют, сколько проблем у нас бывает от этих чудовищ?

– Кха-кха!.. Лиадонни!.. – кашлянул в кулак Бельзедор.

– Это другое!

Дело не в том, что титаны в принципе не могут убивать себе подобных. Могут. Просто для них это что-то невообразимо ужасное. Как для человека людоедство или еще что похуже. А скинуть сородича в какой-нибудь Хиард или другую тюрьму они считают даже более отвратительным, чем убить.

– Ну да, а смертные пусть разбираются, как хотят, – снова не выдержал Дегатти.

– А как еще ты предлагаешь им поступать? – неожиданно разозлился Бельзедор. – Титаны не признают казни или лишения свободы – только изгнание. И они оставили себе один-единственный остров, отдав всю остальную планету вам, смертным. Куда им еще изгонять – на луну?

– Но…

– А если вас что-то не устраивает – возвращайте планету титанам и проваливайте в анналы, – ткнул Дегатти пальцем в грудь Бельзедор. – Мы вас на Парифат не звали и мы вам ни кира не должны.

– Мы?..

– Дегатти, не тупи, – поморщился Янгфанхофен.

Джаймхода переправили в пустыню. В одну из самых больших и бесплодных пустынь планеты. По ней можно было идти много дней и не увидеть ничего живого. Озверевшие титаны склонны к оседлости, так что если никто не полезет к Джаймходу намеренно, вреда он никому не причинит.

Марух почти физически ощущал разлитое в воздухе страдание. Страдание Джаймхода, угодившего в темницу собственного безумия. Страдание Оксимора, теряющего брата. Страдание Аэтернуса, не сумевшего ничем помочь. Страдание остальных титанов, переживающих за сородичей.

И свое собственное страдание.

На мгновение у него даже мелькнула мысль, что все только выиграют, просто уничтожь они Джаймхода. Прекратив его муки и оградив от грядущих бед всех, кто попадется на его пути. Одна смерть, один быстрый всплеск боли – и остальные смогут жить дальше. Жить так же, как жили до безумия Джаймхода… только уже без него.

Но эта мысль мелькнула только на мгновение. Марух родился и был воспитан титаном. Убийство другого титана вызвало у него такое жгучее отвращение, что он проникся ненавистью к самому себе.

К тому же… он сразу понял, что это не прекратит страдание, а лишь изменит его. Сейчас Джаймход жив. Есть крошечная вероятность, что однажды он станет прежним. На памяти ныне живущих такого не случалось ни разу, но надежда на чудо остается всегда. Оксимору и другим эта надежда облегчает существование.

Если же Джаймход умрет, надежды не останется. Он будет потерян навсегда, окончательно. А страдание от необратимой потери – одно из самых сильных.

Нет. Смерть одного только Джаймхода ничего не решит. Нужно… нечто большее.

На следующий же день Марух покинул Алмазный Рай. Просто вошел в море и поплыл. Иногда опускался на дно и шагал по нему. Иногда всплывал и летел по волнам, как дельфин. Титанам не нужно есть и пить, не нужно дышать, не нужно даже отдыхать. Марух с легкостью пересекал океан, не переставая растить мысль, что вспыхнула где-то на грани восприятия.

Когда он выбрался на берег, то просто зашагал, продолжая размышлять. Погруженный в себя, Марух лишь изредка отвлекался, смотрел вокруг – и видел все то же страдание.

Все живые существа в этом мире страдали. Мучились от голода, холода и болезней. Голода и холода с окончанием Ледника стало гораздо меньше, но они никуда не исчезли. Болезней стало даже больше, потому что больше стало тех, кто мог переносить заразу.

А еще они сами же причиняли страдания друг другу. Убивали. Пожирали. Терзали.

Первое время Марух питался рыбой и дичью, но быстро прекратил. Он нащупывал свой жребий – и уже чувствовал, как страдает его добыча. Титану хватило нескольких дней, чтобы полностью перейти на плоды и коренья.

Но потом он оставил и их. Растения тоже страдали. Им не было так же больно, как животным, но они тоже не радовались гибели. Ничто в этом мире ей не радовалось.

Как и смертные, титаны испытывают голод и жажду. Только вот смертный, лишенный пищи, будет все больше слабеть и в конце концов умрет. Титан же может голодать годами… веками… тысячелетиями… Он не умрет и даже не ослабеет.

Только приятного в этом мало. Титанам нужно есть, и едят они много, поскольку энергию получают из обычной материи. К счастью, титаны способны переваривать любое вещество – от цианистого калия до урановой руды. При этом пищу они получают необязательно через рот – могут вдыхать или даже впитывать через кожу.

Марух мог питаться камнями и солнечным светом. Но большинство других существ вынуждено поглощать других существ… и это замкнутый круг. Гибель одного – жизнь другому.

Где же решение?

Титан ходил среди смертных. Минули века с окончания Тысячелетия Мрака, и планета вернулась к жизни. Снова расплодились прекрасные эльфы, снова расцвел бесподобный Тирнаглиаль. Возникли и другие эльфийские государства – на разных континентах, по всему миру.

Быстро плодились и чешуйчатые кобрины. Верно служившие Всерушителям, они вовремя переметнулись – и сохранили свои города, сохранили свои земли. К небесам поднимались храмы богов-драконов, все шире раскидывалась юная империя Великого Змея.

Появились и новые виды смертных. Ледник уничтожил многих без остатка, но на освободившиеся земли пришли другие. Из-за Кромки явились неказистые видом, но могучие тролли. Явились крохотные волшебники-гномы. Явились долгобородые кузнецы-цверги.

Одни из них жили хуже, другие – лучше. Но даже те, что казались совершенно счастливы, источали страдание. Марух слышал его в земле, слышал его в воде. Страданием полнился эфир.

Он двигался все медленней и осторожней, чтобы случайно не убивать насекомых. Но все отчетливей понимал, что это ничего не меняет. Титан пытался объяснить свои взгляды смертным, пытался отвести их от причинения страданий друг другу, и даже стал основоположником странного учения – хомунцианства.

Это случилось ненароком, само собой. Марух не ставил себе такой цели и не обрадовался тому, что горстка смертных стала ему подражать. Тем более, что они быстро отошли от того, чему учил их Марух, и пришли к какой-то чепухе.

Смертные вообще очень легко создают и принимают разные учения. В своих бесплодных попытках объяснить причины страданий они запутывают себя в хитросплетениях философии и религиозных воззрений. Их жизнь подчинена страху смерти, поэтому они измышляют все больше и больше небылиц, призванных защитить воспаленный осознанием конечности бытия ум.

За века своих странствий Марух узнал множество таких учений. И все они сводились к тому же самому, о чем так долго размышлял он сам.

Почему мы страдаем? Есть ли причина? Возможна ли награда? Не являются ли страдания испытанием, призванным очистить душу перед финалом? Получит ли мой обидчик свою долю страданий в ответ? Возможно ли возмездие? Есть ли справедливость? Как быть добрым и прощающим в мире, который не прощает ничего?

Смертные выдумывают ответы, способные оградить от монументальной, острой, холодной истины. Страдания – это просто естественная часть мироздания, не несущая в себе ни цели, ни справедливости, ни меры, ни причин, кроме таких же естественных вещей. Большая часть страданий – это не козни демонов и не кара богов, а нормальный ход событий. Случайные происшествия, ошибки, причины и следствия, в которых никто не виноват.

Причина, по которой твое дитя неизлечимо больно – обезумевшие в бесконечном делении хомунции. Несовершенство смертного организма, который иногда убивает сам себя. Убивает маленькое, теплое, бесконечно родное тело твоего ребенка.

Причина, по которой ты и твои родные голодают или мерзнут – случайное движение потоков воздуха, приведшее к частым засухам или заморозкам. Немного возросшая или упавшая активность солнца, к которой вы не могли быть готовы.

Причина, по которой любимый кот попал под колеса телеги – в недальновидности животного и невнимательности возничего. В несущихся друг к другу в трехмерной системе координат объектах, один из которых – просто кот, легко ломаемое существо из плоти. Его мягкая шерсть, которую ты так любил гладить, вздрагивая от искр статического электричества между вами, заляпана кровью, и ты отчасти умираешь вместе с ним.

Причина, по которой ты мертв – в том, что никто не может бороться вечно, а ты смертен. Причина, по которой тебя кто-то убил – в том, что некто хотел тебя убить и имел средства это сделать, а ты не смог воспрепятствовать.

Ничего личного. Просто часть естественного порядка вещей.

Нам тяжело осознать, что мир не создан для нас, что это не место, где мы – желанные гости, что это место, которое причинит нам боль даже тогда, когда мы думаем, что делаем все правильно, что мы хорошие. Тогда мы думаем – хорошо бы, чтобы смерть была вратами к чему-то лучшему. Что это не конец. Что потом мы продолжим жить… просто как-то иначе. Что нам воздастся. Что за последним порогом есть справедливость.

Мы хотим лучшего для себя, мы хотим лучшего своим любимым, мы хотим возмездия тем, кто нас обидел и причинил нам боль – потому что нам трудно принять мысль, что обидевшие нас разделят с нами доброе посмертие. Мы хотим снова встретить всех тех, кто наполнял своей любовью нашу жизнь, потому что без них счастье невозможно.

Счастье – это то, что произойдет когда-то потом, но так никогда и не происходит.

Значит, счастье – в небытии. Ибо только в нем нет страдания.

Марух обмысливал это очень долго. Титанов жребий может вспыхнуть молнией, явиться мгновенным озарением – но может и созревать целыми веками. И в конце концов Марух пришел к выводу.

Он понял, что живая плоть – суть оковы для бессмертного духа. Для монады, заключенной в душе любого живого существа. Что страдание зародилось одновременно с жизнью, и все мучаются в этом круговороте – от ничтожных хомунциев до всемогущих богов.

Он понял, что жизнь – это ужасная ошибка.

Единственный способ покончить со страданием – разрушить телесные оболочки, являющиеся проводником психической воли мириад душ. Уничтожить то, что формирует саму реальность – суммацию духовных сил. Суммацию разумов и сознаний.

И поняв это, Марух обрел свой жребий.

– В Госпитиум его! – не выдержал Дегатти. – У нас тоже так начинается: сидит-сидит себе волшебник в своей башне, чай пьет, в потолок глядит, думает о всяком… а потом как выйдет, да как начнет превращать всех в табуретки! Потому что у него табуретка сломалась, и он сделал вывод, что в мире слишком мало табуреток! А всего остального слишком много!

– Вот видишь, мы не такие уж разные, – ухмыльнулся Бельзедор.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Маруха, родись он в другое время или хотя бы не попади в темницу Таштарагиса. Да и многие из попадавших туда потом сумели вернуться к нормальной жизни, сумели исцелиться.

Но в нем что-то повредилось необратимо – и в конце концов это вылилось в ужасающий жребий.

Он не боролся со своим жребием и не пытался его преодолеть. Это было бы нонсенсом. Жребий – это идея, которой охвачен титан. То, чего он хочет больше всего на свете и к чему стремится его сердце.

Цель всей его жизни.

Жребий может измениться, если изменится мировоззрение титана. Но боль и отчаяние наполнили сердце Маруха неизбывной жалостью ко всему живому, а поврежденный рассудок привел к парадоксальному, безумному решению.

Не зайди он настолько далеко – стал бы одним из титанов-подвижников. Великим спасителем, целителем, учителем. Многие титаны обретают жребий в чем-то подобном. Но Маруху все это казалось недостаточным, пустяковым. Он хотел изменить все глобально и окончательно.

– В Госпитиум, – тихонько повторил Дегатти.

– Не было тогда вашего Госпитиума, – огрызнулся Бельзедор.

Это началось в Магизии. Огромном северном континенте. Именно там находился Марух, когда его размышления окончательно оформились – и именно эти земли первыми увидели Маруха Уничтожителя.

Это были не очень обитаемые земли. Тысячелетие Мрака закончилось всего семьсот лет назад, и три четверти планеты оставались дикими, безлюдными. Большую часть Магизии покрывал лес, через всю длину тянулась великая горная цепь и только на крайнем западе поднимались гигантские замки Аррема, страны циклопов.

Но Марух, на их счастье, обрел жребий на другом конце Магизии. Он мог направиться на запад, к горам, а мог на север, в тайгу. Но он выбрал юг – и стал превращать леса в пепел.

Помните историю про Зодчих? Что они сотворили с западом Калладии? Рядом с Марухом Уничтожителем пришельцы со звезд показались бы смешными червячками. Поняв, чего хочет достичь, титан сам зажег в груди звезду – и стал воплощением уничтожения.

Он вырос до небес. Уперся головой в облака. Каждый шаг Маруха оставлял котлованы, способные вместить ипподром. Обычно титаны при масштабировании снижают вес и движутся очень осторожно, чтобы как можно меньше тревожить землю… но что было до таких пустяков Маруху?

Он излучал… некую энергию. То был не банальный огонь, превращающий все в пепел. Не была то и Тьма, этот абсолютный негатив. Нет, жребий Мардука преобразовал титанову силу в нечто, стирающее все в пыль, в первичную протоматерию. Полностью высушивал почву, лишал ее жизни на многие вспашки в глубину. Испарял малейшие капли влаги. Убивал всякую жизнь вплоть до хомунциев.

Марух шел – а за ним простиралась пустыня.

Он работал скрупулезно. Ему не хотелось потом возвращаться, поэтому он выжигал все так, чтобы никакая жизнь тут больше не закрепилась. Титан двигался, как гигантский пахарь, как оживший лесной пожар.

Мелкая живность удирала от него во весь дух. Птицы с криками летели прочь. Жившие кое-где арахниды обращались в пыль вместе со своими гнездами.

Когда Марух дошел до океана, то свернул на запад, сделал несколько шагов – и пошел обратно на север. Из его ладоней продолжали бить огненные столбы.

Безумный титан не знал усталости. Он слышал вокруг страдание – и радовался, что с каждым шагом его становится чуть меньше.

Он прекращал муки. Прекращал ту боль, что зовется жизнью.

Пока Марух Уничтожитель очищал Магизию, остальные континенты продолжали вести спокойное существование. Хотя как спокойное… Тысячелетие Мрака закончилось семьсот лет назад. В некоторых местах смертные уже так размножились, что снова взялись за междоусобные войны. Смертных постоянно надирает с кем-нибудь ссориться.

Большинство бессмертных тоже, впрочем.

Одним из самых кипящих жизнью континентов была Гульрания, что к югу от Магизии. Именно здесь раскинулся древний Тирнаглиаль, королевство эльфов.

И здесь же, чуть ли не на самой границе с землями прекрасных тир, в этот мир явились люди. Жалкие смертные создания, внешне очень похожие на эльфов, но уступающие им во всех отношениях.

И их сразу же было очень много. Мощный разрыв в Кромке переместил на Камень не одного человека или горстку, а целый огромный город.

Почти сто тысяч человек разом!

События тех первых лет тоже чрезвычайно интересны, но они слишком уведут нас в сторону. Поначалу ошарашенные и шокированные, люди быстро освоились. Уже через десять лет на карте Гульрании появилась новая страна – Человекия.

Вообще-то, назвали ее так эльфы, но первые люди были так неподдельно ими восхищены, что поначалу во всем слушались. Они принесли с прародины свой язык, но вскоре заговорили на эльдуальяне и вообще делали все, что им советовали эльфы. Те снисходительно взяли над юным народом покровительство, жалели их за ничтожно короткую жизнь и вообще помогали в первое время.

Очень скоро им это аукнулось.

Примерно через пятьдесят лет после появления людей в самом Тирнаглиале случилась война кланов, которая привела к расколу. Часть эльфов покинула страну, уплыла за моря и добралась до Сурении, где основала новую великую державу, Тирцехлиаль… но это тоже нашей истории не касается.

Важно то, что уже в следующем году на ослабленный междоусобицами Тирнаглиаль напала Человекия. За полвека люди умножили свою численность, переняли у эльфов многие секреты, научились волшебству – и отплатили эльфам тем, чем обычно люди платят за добро.

– Иди в анналы, – хмуро сказал Дегатти. – Я прекрасно знаю древнюю историю. Не такими уж и добрыми были эльфы к первым людям. Они относились к ним, как к низшим существам… некоторые даже охотились, как на животных.

– Это со слов людей, – сказал Бельзедор. – Эльфы излагают это иначе.

– Ну так и рассказывай обе версии.

Парифат – очень молодой мир, и Кромка в нем по сей день ослаблена. Не проходит и двухсот лет, чтобы на нем не появилось какой-нибудь группы… существ. Иногда прямо вместе с домами. Большая часть либо быстро погибает, не оставив о себе особой памяти, либо встраивается, находит незанятый уголок и как-то существует – благо Парифат громаден. На нем десятки маленьких стран, населенных такими вот народами.

Но некоторым недостаточно одной маленькой страны. Некоторые быстро плодятся и занимают все новые территории. Теснят соседей. Выдавливают их из исконных земель. И постепенно становятся доминирующим видом.

Люди в этом деле – настоящие чемпионы.

Даже гоблины не настолько эффективны, поскольку у них очень плохо со взаимовыручкой и гигиеной. Люди же – универсальный вариант.

Они активно плодятся – но не слишком. Поколения сменяются быстро – но не слишком. Люди умны – но не слишком. Люди сильны – но не слишком. Люди храбры – но не слишком. Люди изобретательны – но не слишком. Люди умеют колдовать – но не слишком.

Всего у них не слишком, а так, помаленьку. И словно тараканы, они распространяются везде, где есть подходящие атмосфера и еда. Если же условия подходят плохо, они измышляют какие-нибудь приспособления и все равно заселяют это место.

Так что нет ничего удивительного, что со временем люди стали доминирующим видом и на Парифате. Но в те времена их было всего-то полмиллиона, и они легко могли сгинуть, как сгинули десятки других малых видов. Если бы их не истребили разгневанные эльфы, то уничтожил бы безумный титан Марух.

Он, кстати, как раз появился на сцене. Очистивший от жизни Магизию, он много лет после этого ходил по океанскому дну, вымаривал воды. Потом выбрался на берег острова, который сейчас зовется Пустым. Ну а потом смертоносного колосса увидел северо-запад Гульрании.

Здесь Марух стал двигаться в другом направлении. Зашагал вдоль побережья на восток, туда, где жили… неважно, кто там жил в те времена, поскольку сейчас о тех существах никто не помнит. А обитатели северо-западных краев с облегчением вздохнули, глядя ему в спину.

Но через некоторое время Марух вернулся. Оставляя за собой выжженную полосу, он методично ходил по континенту из конца в конец. Осуществлял то же самое, что уже сделал с Магизией.

Работа спорилась.

Только тогда эльфы и люди прекратили сражаться. Только тогда до них дошло, что явился враг, в сравнении с которым Таштарагис – образец милосердия. Источник абсолютного уничтожения, с которым невозможно бороться.

И этот всеобщий враг положил конец войне.

Гульрания – огромный континент, и даже Марух не мог вычистить его быстро. Но каждые несколько дней полоса выжженной земли смещалась на юг, приближалась к Тирнаглиалю и Человекии. Вместе с ними смещались потоки беженцев, удирающих от ходячей стихии.

И никто не знал, что с этим делать.

– Он неистребим, – гортанно говорил Эмбетос Эд, нынешний царствующий жрец Тирнаглиаля. – Отряд из шестисот элитных витязей вышел против него – и не смог даже поцарапать. Отправлять новых бессмысленно – ни оружие, ни магия не действуют на это чудовище.

– А что титаны? – спросила владычица Иллария. – Все отмалчиваются? Или помогут? Вернулись ли гонцы?

– Титанов волнуют только титаны, – покривился Эмбетос. – Они размышляют, как всегда. Может, они и выступят против Уничтожителя, когда он дойдет до их острова… но пока они считают, что у них есть время.

– А он в это время уничтожает нас, – сказал Одриах, король Человекии. – Послушайте, мы готовы помочь всем, чем сможем, но у нас не так уж много средств, чтобы остановить… как, говорите, зовется это создание?

– Это высший титан, – угрюмо сказала Иллария. – Бессмертный и всемогущий. Почти как бог.

– Может, это небесная кара? – предположил пастырь Веаль. – Может, мы чем-то прогневили богов? Не разгневались ли они, что мы затеяли эту ужасную войну?

– Титан никогда не станет проводником божественной воли, – отмахнулась Иллария. – Только своей собственной.

Эльфы напряженно размышляли. Многие из них родились еще в эпоху Ледника и прекрасно помнили, насколько сильны титаны. Маруха они считали одним из озверевших – этих безумных чудовищ, слепо крушащих все, что видят.

Но обычные озверевшие титаны куда менее опасны. Ужасные обликом, агрессивные, не отдающие себе отчета в том, что делают, они не стремятся беспрестанно все уничтожать. В общем-то, они мало отличаются от огромных чудовищ – тех же драконов, бегемотов, кракенов. Их титанова сила ограничена, они сидят на одном месте и с ними вполне возможно бороться.

Марух же был чем-то из ряда вон выходящим.

– Мы победили Всерушителей, – сказал Эмбетос, опираясь на стол-пень. – Прогнали демонов. Расправились с Низшими. Неужели не справимся с одним титаном?

– Может, снова создадим купол? – робко предложил кто-то.

– Никаких больше куполов! – резко развернулся Эмбетос. – Это наша земля!

– Но у нас нет оружия, способного убить высшего титана! – повторила Иллария.

– Может, попросить драконов? – предложила чтица Эсветия. – Матриарх Орказаэль никогда не отказывала в нелегкую годину.

Эльфы переглянулись. Драконы… Может, и выйдет…

Но может и не выйти. Даже их мощь может оказаться недостаточна.

– Снова обратимся к титанам, – наконец сказал Эмбетос. – И к драконам. Соберем круг магов. Всех союзников, каких сможем. Я был в ледяной крепости Бычьеголового – сражусь и с этим.

– А тем временем призовем тир-браа, – добавила Иллария. – Если ты потерпишь крах, бессмертный Эд, придется покидать берега Гульрании. Понадобятся все корабли, что у нас есть.

– Они не вывезут и трети населения.

– Вывезут куда? – подался вперед король Одриах. – Что там, за океаном?

– Много чего, – отмахнулся Эмбетос. – Это вы явились прямо к нашему порогу, а большая часть Тан-Ог – земля, не знающая плуга.

Это прозвучало явным намеком, и король Одриах сразу понял оставшееся невысказанным. Среди его подданных и без того многие ворчали, что чем бодаться с могучей империей эльфов – не поискать ли лучше счастья за морями?

– Титаны и драконы, – продолжил Эмбетос. – Магия. Выставим кордоны…

– Создадим снова купол… временно! – сказала Иллария. – Как…

– Это не решение! – перебил ее Эмбетос.

– А что решение, бессмертный Эд?

– Отступим на юг, – предложил король Одриах.

– Как далеко? Гульрания не бесконечна!

– Что если уйти под землю? Тоннели, катакомбы… Эти бородатые карлики, что зовут себя цвергами…

– Это все временно! – кричал Эмбетос. – И мы не станем бегать и скрываться от одного индивида!

– А что мы будем делать – умирать?! – крикнула Иллария. – Я не хочу, бессмертный Эд!

– Слушайте, здесь было сказано много слов, но одного я не услышал, – раздался ленивый голос.

То заговорил Айзевир по прозвищу Принц-Бродяга. Старший брат Одриаха – известный на всю Человекию лодырь и недотепа. Он был настолько ленив, что даже отказался от короны после смерти отца. Сказал, что пусть младший брат занимается всякой чепухой – на то он и младший. А он лучше под деревом полежит, облака поразглядывает.

Нет, конечно, он не только валялся под деревом. На самом деле он постоянно где-то шатался. Блуждали его ноги, блуждал и его ум. В юности он учился у одного эльфа-отшельника, потом много лет плавал с морскими эльфами и вроде даже добирался до Алмазного Рая, страны титанов. И ладно бы познавал волшебство или искал сокровища – нет, просто шатался повсюду и таращился. Ему перевалило уже за пятьдесят, а он по-прежнему вел себя, как мальчишка.

– Айзевир, я позволил тебе прийти, потому что ты обещал молчать! – вспыхнул Одриах.

– Ничего я тебе не обещал, – фыркнул Айзевир. – Я просто сказал, что хочу послушать, что там скажут бессмертные эльфы. Но тут, я гляжу, каждая жопа имеет свое мнение – дайте уж и мне бзднуть.

Эльфы смотрели с каменными лицами. Принц-Бродяга говорил на прекрасном эльдуальяне, но два слова произнес на своем родном языке, которого никто из Народа не знал. Они считали ниже своего достоинства учить наречие людей.

Однако им сразу стало понятно, что эти слова – бранные, а брани эльфы не выносят.

– Нам пригодится любое мнение, – сказала все же Иллария.

– Ладно, так чего же ты не услышал? – недовольно спросил Одриах.

– Этот титан, – сказал Айзевир. – Если он всего лишь озверел – почему так хочет всех нас убить?

– А, очередной вздор, – закатил глаза Одриах. – Брат, я не знаю, зачем ты за мной увязался…

– Озверелый титан убивает того, кого видит поблизости, – терпеливо повторил Айзевир. – Или слышит. Или чует. Он не ходит по всему миру, уничтожая все так, что потом даже трава не растет.

– Что ты хочешь сказать, гемод? – спросил царствующий жрец Эмбетос.

– Он не озверел. Его просто все [цензура].

– Айзевир, следи за словами, – пихнул его в бок король.

– Я слежу. Они идеально подходят к ситуации.

– Если я правильно тебя понял… – наморщил лоб Эмбетос.

– Это может быть такой жребий, – сказал Айзевир. – У титанов они бывают идиотскими. Как пирог с глиной.

– Зачем делать пирог с глиной? – не поняла Иллария.

– Вот именно, – постучал по виску Айзевир. – Гляжу, вы начинаете понимать. Пирог с глиной – это безумие, но еще не такое безумие, при котором ты просто идешь на берег и запихиваешь в рот глину. Ты вначале ее готовишь. В безумии остается система: ты делаешь тесто, ты делаешь начинку, ты выпекаешь пирог. Ты знаешь, как делать пироги – значит, ты все еще не сумасшедший.

– Это и называется безумием, – холодно сказал Эмбетос.

– Ну так и объясните это титану. Кто-нибудь из вас, бессмертных эльфов, пробовал с ним поговорить?

– Поговорить?.. Это невозможно, он убивает всех, кто подходит ближе, чем на полет стрелы.

– И он такой громадный, что до него невозможно докричаться, – добавила Иллария. – Мы рядом с ним меньше муравьев.

– А попытки вообще делались? – спросил Айзевир.

Эльфы переглянулись. Они не были точно уверены.

Поначалу, возможно, и делались. Но если и так – они ни к чему не привели. И сейчас никому даже в голову не приходило, что с безумным титаном можно поговорить – его просто перестали воспринимать как разумное существо.

Слишком уж много народу он отправил в Шиасс.

– Ленивые дураки, – помотал головой Айзевир. – Я пойду и сам с ним поговорю.

– Если до разговора с тобой он просто всех убивал, то после разговора с тобой… хотя ладно, хуже стать не может, – пожал плечами Одриах. – Но ты делаешь ошибку, брат мой. Ты глупо сгинешь, я тебе этого не позволю.

– А, тогда ладно, – закинул ногу за ногу Айзевир. – Давайте сидеть и ждать, пока он сам сюда припрется. Тогда я все равно с ним поговорю.

– Пусть идет, куда хочет, – нетерпеливо сказал Эмбетос.

Он уже понял, что ничего разумного от этого гемод не услышит, и хотел поскорее вернуться к совещанию.

– Дайте мне что-нибудь летающее, – потребовал Принц-Бродяга. – Пока я дойду пешком, он там половину Гульрании сожжет.

– Эсветия, дай ему…

– …Пинка посильнее… – пробормотал король Одриах.

– …облаце – и пусть летит куда хочет.

Искусством творения облац даже среди эльфийских чародеев владеют немногие. Но чтица Эсветия была одной из лучших – и уже через несколько минут Айзевир закинул на плечи котомку, опоясался мечом, вспрыгнул на чудесное облачко, да и вылетел в окно. Немолодой для человека, двигался он по-прежнему легко, словно мальчишка.

Розыски Маруха не заняли много времени. Несложно найти того, кто упирается головой в облака и оставляет выжженную полосу шириной в семь вспашек. Без сна, без отдыха колоссальный титан мерно шагал на восток, проводя очередную линию смерти.

Уже скоро ему придется делать выбор. С юга на север в самую середку Гульрании врезается огромное море, деля континент на две части. Если Марух решит сначала заняться восточной половиной – у Тирнаглиаля и Человекии еще будет время в запасе. Если же он начнет с западной… времени не будет.

Хотя… что такое море для титана? Марух может бороздить его вброд.

Сейчас он пересекал реку. Страшные вспышки мгновенно вскипятили воду, убили всю живность на много вспашек вверх и вниз по течению. Правда, рекой все равно потом придется заняться отдельно, пройти по ней из конца в конец, чтобы убедиться в полном завершении работы. В том, что не уцелело ни одной икринки, ни одного рачка или головастика.

Что самой воды не осталось.

Гульрания населена гораздо плотнее Магизии. Если там Марух лишь однажды столкнулся с сопротивлением, с отчаянной атакой войска циклопов, то здесь на него нападали уже раз десять. Против него выступали рати, его пытались остановить волшебством, были даже безумные храбрецы-одиночки. И это только те, кого Марух Уничтожитель заметил, на кого обратил внимание.

Ему было бесконечно жаль этих созданий. Они не понимают, что так будет лучше. Марух нес гибель мгновенную, безболезненную. Одна вспышка – и больше никаких страданий, никогда.

А вот, кажется, еще один безумный храбрец-одиночка. Похож на эльфа, только более коренастого и с круглыми ушами. Рядом с Марухом он казался меньше муравья, но титан легко увидел даже цвет его глаз, различил даже грязь под ногтями.

И он летит на облаце. Гость из Сальвана, посланец богов?.. Марух родился в этом мире, и вправе творить в нем все, что пожелает, но он бы не удивился, если бы боги попытались ему помешать. Они вечно лезут не в свое дело.

Что ж, он убьет всех, кого к нему пошлют. Марух Уничтожитель чувствовал в себе большую силу, чем была у Катимбера. Обретенный жребий наделил его могуществом, которого нет даже у Аэтернуса.

Марух повернул голову к крошечному существу. Из глаз и рта титана вырвались снопы пламени. Испарился воздух, исчезли птицы, насекомые и воздушные хомунции. С воем улетучились духи – титанова сила выжигала все плоскости бытия.

Но облаце с круглоухим эльфом незнамо как успело переместиться. Оказалось прямо у виска Маруха… а потом исчезло. Крошечное существо запрыгнуло ему в ушную раковину.

– Мир тебе, титан, – раздался там тихий, но вполне отчетливый голос. – Может, сделаешь перерыв? Я долго до тебя добирался.

Марух так удивился, что действительно остановился. Не знающие усталости руки погасли, перестали уничтожать все вокруг.

– ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ БРОСИТЬ МНЕ ВЫЗОВ? – прогремело над полями и лесами.

– Не, это пусть другие делают, – донесся беззаботный голос. – Я драться ни хера не умею.

Круглоухий эльф говорил на титановой речи. Свободно и очень правильно. Впервые за много лет Марух услышал слова родного языка – и ему стало любопытно.

– Ты можешь уничтожить меня, титан, – прозвучало в ухе. – Но позволь вначале задать вопрос.

Марух заранее мог сказать, что за вопрос услышит. Зачем он это делает и нет ли способа его остановить. Он не всегда понимал языки циклопов, эльфов и других созданий, что отчаянно вопили под его ногами, но всегда догадывался о смысле их криков.

Есть ли смысл что-то объяснять? Какая разница, узнают ли они перед смертью о его мотивах?

– А вопрос такой, – прозвучало в ухе. – В чем смысл жизни?

– ВСЕ ОЧЕНЬ… ЧТО?.. – осекся Марух. – ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?..

– Я спрашиваю, в чем смысл жизни. А то ты, видно, уже все про все понял, раз решил уничтожить все к херам. Ну расскажи и мне, а то сдохну, так и не узнав, обидно будет.

– ТЫ НЕ БОИШЬСЯ СМЕРТИ? – искренне удивился Марух.

– До усрачки боюсь. А ты?

Марух не услышал страха в этом голосе. Тот звучал спокойно. Звонко, чисто, отчетливо…

– КАК ТЫ ГОВОРИШЬ ТАК ГРОМКО? – спросил титан.

– Рупор из ладоней сделал. Ты на вопрос-то ответь. Хотя бы на один из двух, но лучше на оба.

– В ЖИЗНИ СМЫСЛА НЕТ, – помедлив, ответил Марух. – И ПОЭТОМУ Я НЕ БОЮСЬ СМЕРТИ.

– Понятно, понятно. Сочувствую. Но в моей жизни смысл есть, представляешь? И у других существ тоже – мелкий такой смысл обычно, дерьмовый, но все-таки есть. И отсюда вытекает мой третий вопрос… но ты, может, уменьшишься? Или я и дальше буду тебе в ухо орать? Я так охрипну скоро.

– ПОЧЕМУ ТЫ РЕШИЛ, ЧТО Я БУДУ ОТВЕЧАТЬ НА ТВОИ ВОПРОСЫ, СМЕРТНЫЙ?

– Потому что ты не можешь меня убить, дубина. А уходить я отсюда не собираюсь.

Марух сунул палец в ухо. Поковырял там, ожидая услышать вскрик размазываемого эльфа. Но тот, видимо, погиб, не успев издать ни звука. Марух убрал руку и снова полыхнул вокруг всеуничтожающим излучением…

– Ты не можешь меня убить, – повторил тот же голос. – Я слишком глубоко залез. А вот я могу сделать очень многое.

– ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ, БУКАШКА? – чуть раздраженно спросил Марух, снова прерываясь.

– Например, могу сидеть тут и очень противно петь. Это полностью разрушит пафос твоего жребия. Это же твой жребий, верно? Раскатать нас всех в блин? Ты это замыслил, титан?

Марух с минуту стоял молча и размышлял. Проницательный смертный. Но что с того?

– А-ля-ля, ля-ля-ля, сегодня мы пойдем к бля…

– НЕ ПОЙ, – перебил Марух. – Я УДЕЛЮ ТЕБЕ ВРЕМЯ.

Он понял, что происходит. Смертный не надеется его одолеть. Он просто решил выиграть немного времени.

Видимо, там дальше – его деревня или город. Таким образом он хочет задержать Маруха, пока его соплеменники удирают от неизбежного. Такое с ним пару раз уже бывало, хотя и другими методами.

Что ж, ему не откажешь в самоотверженности. Он заслуживает того, чтобы узнать, что происходит.

И Марух масштабировался к минимальному росту. Сжался до того размера, в котором пребывают молодые титаны.

Крошечное существо едва успело выпрыгнуть из его уха. Под его ступнями снова возникло облаце, и эльф приземлился прямо перед Марухом. Он по-прежнему казался коротышкой рядом с титаном, но теперь разница составляла всего три головы.

Некоторое время они мерили друг друга взглядами. Марух, как всякий титан, был атлетически сложен, имел чеканное лицо, густые брови и крупный подбородок. Его глаза, глубокие и пронзительные, будто заключали в себе крошечные галактики.

А вот напротив стоял самый обычный, простецкой наружности смертный. Уже начинающий лысеть, с проседью в короткой бородке. Мутно-зеленые хитроватые глаза ощупывали титана, на тонких губах кривилась усмешка. Облачен он был в легкую дорожную тунику, а на поясе хоть и висел меч, но было видно, что это больше украшение, чем оружие.

– Ты не эльф, – заключил Марух. – Очень похож, но не эльф. Они бы ни за что не стали петь такие песни.

– Я человек, – сказал незнакомец. – Меня зовут Айзевир.

– Человек?..

– Ты про нас вряд ли слышал. Мы тут недавно появились. Как плесень на трехдневном хлебе – пока совсем чуть-чуть, пара пятнышек… но мы растем. Мы распространяемся. А если ты не прекратишь выжигать все живое, эта булка не позеленеет.

– И ты хочешь знать, зачем я это делаю, – наконец-то услышал ожидаемый вопрос Марух.

– Я знаю, зачем ты это делаешь, – отмахнулся Айзевир. – Чтобы убить всех, это и дураку понятно. А вот зачем тебе убивать всех… ну давай выслушаем твою версию. Я, в общем-то, уже догадался, но хочу услышать это из твоих уст.

– Если ты думаешь, что я хочу царить над миром смерти – ты ошибаешься, – сказал Марух. – Сидеть на горе черепов – не то, чего я желаю.

– О, правда? Жаль. Это, по крайней мере, было бы впечатляюще. Представь сам: миру конец, нигде не осталось ничего живого, и только на месте лесов Тирнаглиаля громоздится гора черепов, а на ней восседает безумный титан, держа один череп в руке. Это, разумеется, мой череп, поскольку я единственный, кто был тебе забавным собеседником.

Марух снова замолчал, пристально глядя на Айзевира. Не сумасшедший ли перед ним? Бесстрашен он до безумия, этого у него не отнять.

И… странное дело, но когда Марух смотрел на этого смертного, он не видел в нем страдания. Во всех живых существах видел, а в этом – нет.

– Ты неверно понимаешь меня, – наконец сказал он. – Я просто хочу все закончить. Подвести черту. Черепа и бесконечные смерти – это лестница в ничто, где никто не задаст в конце вопроса, потому что ответа все равно не прозвучит.

– Ох, как ты сейчас красиво сказал, – покрутил головой Айзевир. – Я не все понял, но ты должен меня извинить. Сколько тебе там лет, древний титан?.. тысяча?..

– Почти. Мне одна тысяча четырнадцать лет.

– Ну я в сравнении с тобой молокосос. Мне пятьдесят один годик. Но мы очень недолго живем, титан. Я еще не старый, но когда смотрю вокруг, то чаще вижу людей моложе себя, чем старше. Мы, люди, здесь новенькие. У нас еще полно тех, кто родился еще в старом мире… [цензура], да я сам в каком-то смысле тамошний, а не здешний. Я родился уже тут, на этом вашем сраном Тан-Ог, но зачали меня там, откуда мы все приперлись. Честно, я понятия не имею, как и зачем вышло так, что наш город перенесло сюда, к вам, но зачем-то это же все-таки случилось, верно? Будет [цензура] как глупо, если ты просто возьмешь и все испортишь в самом начале.

– Сколько вас сейчас, человеки? – спросил Марух.

– Тысяч пятьсот, и большая часть – идиоты, – пожал плечами Айзевир. – Но даже идиоты хотят жить.

Марух вздохнул. Он мог убить этого смертного усилием воли. Обратить его в пыль и продолжить свой долгий, упорный поход.

Но Айзевир – единственный, кто не кричит от ужаса, не стенает и плачет, не пытается убить Маруха. Единственный, кто пожелал с ним поговорить.

Да, он просто тянет время… или, возможно, надеется его отговорить. Но Маруху вдруг остро захотелось объясниться. Он взглянул в пытливые глаза смертного-однодневки и подумал, что они имеют право. Хотя бы в лице одного своего представителя – имеют право знать, что он не желает им зла, что он несет спасение.

– Рассказ будет долгим, верно? – как-то догадался Айзевир. – Пойдем туда, ниже по течению. А то здесь ты все так выжег, что даже присесть негде.

Марух пропустил мимо ушей укоризну. Молча кивнул, вырос в несколько раз и зашагал по борозде. Айзевир, которому эти рвы и овраги были непроходимы, чиркнул пальцами, сотворил новое облаце и воспарил в воздухе.

– Ты волшебник? – спросил Марух, глядя на это.

– Нет, – отмахнулся Айзевир. – Мне эту штуку эльфийская колдунья дала.

– Но сейчас же ты сотворил ее сам.

– Нет, просто она исчезла, когда я влез тебе в ухо, а теперь снова появилась.

– Разве магия облац так работает?

– Магия – это магия. Сраное волшебство. Оно работает, как тебе хочется.

Дойдя до зеленой травы, Марух и Айзевир остановились. Титан уселся прямо на землю, скрестив ноги, человек спрыгнул с облаца и скинул со спины котомку.

– Чай будешь? – предложил Айзевир, доставая фарфоровый кувшин и пергаментный сверток. – Отличный, эльфийский.

Марух не отказался. Вновь масштабированный до минимума, он глядел, как Айзевир разводит костер, как кипятит налитую в реке воду и сыплет в нее сушеную траву.

– Впервые я задумался о сути страдания, когда попал в темницу Таштарагиса… – начал он долгий рассказ.

Чай оказался терпким и бодрящим. Прихлебывая горячий напиток, Марух рассказывал свою историю и думал о том, что это последний раз, когда он с кем-то говорит. Последний час, который он посвящает чему-то, кроме следования жребию.

– …Так я понял, что жизнь – это ужасная ошибка, – закончил Марух.

– Какой глубокий вывод, – покивал Айзевир. – Но тебе не кажется, что ты слишком поспешил решать за всех? Я вот не считаю, что жизнь – это ошибка. И никто из моих знакомых так не считает. Давай проведем опрос и узнаем, сколько людей с тобой согласится, а? Вон, за рекой мужик какой-то на коне скачет – давай хоть его спросим.

– Жребий – это не то, о чем спрашивают у других, – терпеливо объяснил Марух. – Жребий – это внутренний огонь титана. К нему приходят самостоятельно, и он касается только меня одного.

– Не, вот тут ты ошибаешься. Тебя одного касается, что съесть на обед. И то лишь при условии, что ты не собираешься съесть меня, как тот огр. А если у тебя такой жребий – он, [цензура], касается и меня, и того мужика на коне, и вот этих муравьев, которые ползают у меня по штанам. Он всех касается.

– Нет, никого из вас это не касается. Особенно вас, людей. Я еще понимаю эльфов, которые были здесь задолго до моего рождения, но вы, люди… это не ваш мир. Вы только гости здесь. Всего пятьдесят два года назад на Камне не было ни единого человека.

– Но сейчас нас уже много. И станет еще больше. Мы очень быстро распространяемся.

– Я уже вижу. Истребление вас в самом начале будет благом для всех.

– Вот это – единственный пункт, в котором с тобой некоторые согласятся. Особенно эльфы. Но ты же не собираешься ограничиться только людьми. Или хотя бы разумными существами, которые, согласен, часто бывают теми еще муднями. Ты планируешь вычистить Камень вообще от жизни. Кстати, что насчет других титанов? Их ты тоже убьешь?

Марух не ответил. Это было больным местом в его жребии. Титан не убивает титана, это слишком глубоко сидит в подсознании.

Вероятно, со временем он придет к решению. Жребий адаптируется, противоречие будет разрешено.

– Ладно, вижу, ты еще не решил, – догадался Айзевир. – Но что все-таки ты будешь делать, когда закончишь? От горы черепов ты отказался… зря, кстати, охеренно бы смотрелось. Что же тогда? Просто сядешь посреди пустого места и будешь вечно сидеть и таращиться? Или убьешь самого себя?

– Так далеко я не заглядывал.

– А почему только Камень? Почему только эта планета? У нас тут нет монополии на страдание. Мир, откуда явились мы, жалкие людишки… знаешь, если верить моему покойному бате, там страданий еще больше. Не хочешь туда заглянуть? Может, вообще начать оттуда?

Марух молчал.

– А что насчет звезд? – указал на темнеющее небо Айзевир. – Я там не был, но болтал с мудрецами гномов – они говорят, что там тоже могут жить всякие типы. Наверняка они все идиоты… но вдруг они тоже страдают? Начни со звезд, не трать время на нас. Я вообще согласен, чтобы нами ты закончил… будет трудно, конечно, страдать тут все это время, но мы потерпим как-нибудь, ради благой-то цели.

– Ты насмехаешься надо мной, – спокойно сказал Марух. – Нарочно выставляешь мой жребий нелепицей в надежде, что я отрекусь от него.

– Нет, про нелепицу ты сам сказал. И раз сказал – значит, тоже об этом думал. Кстати, ты титан, ты должен знать – что там для нас всех планируется после смерти? В нашем старом мире были жрецы, которые обещали, что все будет так же, как здесь, только немного лучше. Но после того, как мы переместились сюда, они стали все переписывать, так что я теперь не знаю, чему верить.

– После смерти? – озадаченно спросил Марух.

– Да. Я там не был, я не знаю. Там ничего не будет? Если да, вопросов нет. Но если будет – ты никаких страданий не прекратишь, а просто переведешь всех в другое место. Или после смерти все будут под вечным кайфом? Скажи мне, титан.

Марух хранил гробовое молчание. Смертный задавал неудобные вопросы. Те самые, насчет которых он и сам неоднократно размышлял и надеялся в будущем разрешить… но пока не успел.

– Слушай, ты что, решил начать как получится, а мелкие детали продумать по ходу дела? – участливо спросил Айзевир. – Это несколько радикальный подход, тебе не кажется? Все-таки жизни миллионов. Если потом поймешь, что ошибся – уже не исправишь.

– Я не ошибся, – снисходительно молвил Марух. – Это мой жребий. Мир полон страданий – я слышу их.

– Ты так зациклился на страдании, что не слышишь ничего другого. А ведь кроме страдания есть и радость. Есть удовольствие. Есть счастье. Есть любовь. Ты испытывал когда-нибудь счастье и любовь, могучий титан?

– Когда-то испытывал, – проронил Марух. – Но страданий было гораздо больше.

– У тебя, – ткнул пальцем Айзевир. – Я, знаешь, тоже не всегда бываю пьян и весел. Я и голодал, и замерзал, и чуть не утонул один раз, и в котле меня сварить пытались…

– Поэтому ты и умрешь, – пообещал Марух. – Чтобы больше этого не происходило.

– Но хорошего в моей жизни тоже было полно! Я прямо сейчас пью вкусный чай – думаешь, я хочу этого лишиться? Я согласен претерпевать страдания, если это обязательная часть жизни! Потому что жить я люблю больше, чем не жить! Все любят!

– Но почему ты считаешь страдания обязательной частью жизни? – спросил Марух. – Кто сказал, что мир без них невозможен совсем?

– Ну это просто. Если не будет зла, то и добро перестанет быть добром, а станет нормой. Если оно станет нормой, то любое отклонение от нормы будет либо сверхдобром, либо злом. Понятия «сверхдобро» не существует. Поэтому всегда будут добро и зло.

– Это все демагогия, – отверг рассуждения Айзевира Марух. – В жизни есть лишь три настоящих вещи: любовь, страдания и смерть. И смерть – самое фундаментальное. Она подводит черту. Пока мы живем – мы живем в ожидании смерти. Все наши чувства и чаяния подчинены мыслям о смерти. Никакого добра. Никакого зла.

– Только смерть, – закончил Айзевир. – И страдания, правильно?

– Да.

– А любовь ты куда дел? Ты сам ее назвал первой. Куда ты спрятал любовь?

Марух издал приглушенный смешок. Смертный смотрел так требовательно, словно и в самом деле подозревал Маруха, что тот украл и куда-то спрятал любовь.

– Любовь очень быстро гаснет в мире, полном боли, – сказал титан. – И она бессильна перед смертью.

– Ладно, допустим. Но почему тогда ты играешь на стороне смерти? Неси нам любовь!

– Это бессмысленно. Многие титаны так делают – но число страданий не уменьшается. Этот путь – ложный и бестолковый.

– А почему ты считаешь, что жребий должен привести к некоему абсолютному успеху? Разве ваш жребий – не просто способ существовать? У него не должно быть конечного эффекта. Вот я встречался с одним из ваших, по имени Диагрон. К его жребию я отношусь с уважением. Я бы такой же себе избрал, родись я титаном. И он, заметь, не имеет конечной цели, он не стремится разом обрюхатить всех на планете. Просто делает что может, в своем темпе.

Лицо Маруха разгладилось. Он вспомнил добряка Диагрона, что тоже потерял всю семью в Тысячелетие Мрака, но нашел свой жребий в возрождении жизни.

– А парень по имени Кораглий сажает везде деревья, – продолжил Айзевир. – Восстанавливает леса там, где были замерзшие пустоши. Уже засадил целые континенты! Ты что же, хочешь саботировать их жребии? Жребии всех своих братьев?

В глазах Маруха что-то вспыхнуло. С такой позиции он об этом еще не думал.

Конечно, бывает, что жребии титанов противоречат друг другу. Что титаны хотят прямо противоположного. В этом случае они либо держатся друг от друга подальше, либо начинают противоборствовать.

Но они все равно не убивают друг друга. Это скорее похоже на соревнования.

Но жребий Маруха…

Он уже не думал о том, чтобы поскорее изложить смертному свои взгляды и вернуться к тому, что делал. Вопросы со стороны разбередили его собственные сомнения. Болезненные размышления, которыми он и без того был охвачен. Зашло солнце, потом снова наступило утро, а титан с человеком продолжали спорить.

– Марух, существование хорошо уж тем, что оно есть, – говорил Айзевир. – Как вещь в себе. Оно позволяет нам оценивать его. Небытие, да, не позволит нам страдать – но только потому, что не будет нас самих. Никто не порадуется подобному избавлению от страданий.

– Я знаю. Но это все же будет избавление.

– Избавление – дело каждого разумного существа и должно быть продуктом свободного выбора. И страдание – не абсолютное зло. У него тоже есть цель и смысл.

– Цель и смысл?.. Какие?..

– Вот посмотри – мне сейчас хочется пить, – сказал Айзевир. – Я страдаю от жажды.

– Да, – кивнул Марух, пристально глядя на него. – Я слышу твое страдание.

– И я сейчас… поем селедки, – достал из котомки вонючую рыбину Айзевир. – Она о-о-очень соленая.

– Она не утолит твою жажду.

– Даже усугубит, – впился в нее зубами человек. – Теперь мне хочется пить еще сильнее.

– Да, твое страдание усилилось.

– И вот теперь… я попью, – отхлебнул воды Айзевир.

Марух внимательно смотрел. Он слышал, как стихает страдание смертного. Как сменяется… удовольствием.

– Приятно ли мне? – сказал Айзевир. – Да. Очень. Но было ли бы это настолько же приятно, если бы я не мучился от жажды?

Марух молчал.

– Если бы не было страданий, радости бы тоже обесценились, – сказал Айзевир. – Ты не узнаешь, что счастлив, если не будет, с чем сравнивать. Одно неотделимо от другого, одно невозможно без другого. Мы не радовались бы здоровью, не будь болезней. Мы не радовались бы сытости, не будь голода. Тысячелетие Мрака было кошмаром, но оно закончилось – и как безумно все счастливы! Белое лучше всего смотрится на черном фоне, а черное – на белом.

Марух молчал.

– Это и есть жизнь – сочетание плохого и хорошего, переплетение добра и зла. Бурлящая гуща вечной борьбы, рождающая бесконечные оттенки серого… и прекрасную многоцветную радугу. А если Свет и Тьма однажды перестанут бороться, если кто-то из них окончательно победит… наступит стазис. Вечный, неизменный… и мертвый. Именно этого ты и добиваешься, титан.

– Именно этого я и добиваюсь, – эхом ответил Марух. – Но пример, тобою приведенный – это малое страдание. Временное. Что может оправдать страдание необратимое? Пытки, геноцид, убийства детей? Что их может оправдать?

– Ты оправдываешь это прекращением страданий, – пожал плечами Айзевир.

– Это снова демагогия. Мы говорим не обо мне.

– Нет, о тебе. Здесь только ты да я – и мы говорим о тебе. Но можем и обо мне поговорить, если хочешь.

Солнце поднялось и снова зашло. Наступила вторая ночь. Айзевир рассказывал Маруху байки из своей жизни, делился тем, что успел повидать. В сравнении с тысячелетним титаном он действительно прожил ничтожно мало, жалкие полвека – но эти полвека оказались полны приключений. Айзевир действительно встречал других титанов, в том числе Аэтернуса.

– Он упоминал тебя, Марух, – сказал Айзевир. – Говорил, что беспокоится о тебе. Что ты плутаешь в потемках, и он опасается за твое душевное здоровье.

– Правда?

– Возможно. А возможно, я это выдумал, чтобы повлиять на ход твоих мыслей. Мы, люди, умеем лгать.

– Да, – кивнул Марух. – Все умеют, кроме титанов.

– Титаны тоже умеют. Я встречал одну титаниду, которая обрела жребий в сочинении сказок.

– Гидея, – кивнул Марух. – Знаю. Но выдумка – это не ложь.

– Грань очень тонка, титан. Но даже если оставить это в стороне – что будет, если жребий титана потребует лгать?

– Что это может быть за жребий?

– Не знаю, какой-нибудь жребий Великого Лгуна. Кто из нас титан – ты или я? Допусти на минуту, что какой-то жребий может такого потребовать. Что в этом случае одержит верх – жребий или титанова правда?

– Жребий, поскольку титанова правда – это не в буквальном смысле правда, которая есть отсутствие лжи. Титанова правда – это быть искренним с самим собой и идти по миру, не стыдясь того, что делаешь. Слушать свое сердце и следовать пути, который избрал. Как следую ему я.

– Ты следуешь ему честно, – согласился Айзевир. – Но прямо сейчас лучший способ для тебя уменьшить число страданий в мире – прекратить делать то, что делаешь. Ты уничтожаешь все живое, и тем умножаешь страдания. Прекрати свою деятельность – и число страданий уменьшится.

– Парадоксально, но по-своему истинно, – согласился Марух.

Солнце снова поднялось. Уже третий день человек и титан беседовали на берегу реки. Они все чаще соглашались друг с другом, все меньше спорили. Когда наступила третья ночь, Айзевир и Марух уже просто сидели, смотрели вдаль и время от времени кидали в воду камни.

– Давай, кто дальше, – швырнул свой Айзевир.

Марух хмыкнул и тоже швырнул камень. Тот улетел дальше… гораздо дальше. Он улетел на другой берег и скрылся за горизонтом.

– Какой ты сильный, великий титан, – чуть насмешливо сказал Айзевир. – Скажи, если ты настолько убежден в правильности своего жребия – отчего просто не уничтожишь саму планету? Это в твоих силах. Ты можешь. Но ты истребляешь жизнь медленно, неторопливо, давая возможность заранее увидеть тебя и убежать. Значит, ты сам внутри колеблешься.

– Я не колеблюсь, – возразил Марух. – Ты переоцениваешь титанову силу.

– Думаешь? А мне кажется, это ты ее недооцениваешь. Ты колеблешься. Или втайне надеешься, что тебя остановят. Что придет ваш Аэтернус или спустятся с небес боги и скажут: стой, Марух, не смей! Надеешься, что тебе помешают следовать твоему жребию.

– Аэтернус не придет, – угрюмо сказал Марух. – Ни один титан не помешает другому титану следовать жребию. Наоборот – мы делаем все, чтобы помогать друг другу в этом. Даже если жребий кажется ужасным.

– Кажется?..

– Не будем снова переливать из пустого в порожнее, – сказал Марух, глядя на занимающуюся зарю. – Мы уже трое суток говорим об одном и том же. Я был рад познакомиться с тобой, Айзевир, но…

– Но я тебя не переубедил. И теперь ты убьешь меня, чтобы прекратить страдания.

– Таков мой жребий.

– Ладно, не трудись, – сказал Айзевир, вставая с камня и подходя к воде. – Избавлю тебя от хлопот и убью себя сам.

– Что?.. – захлопал глазами титан. – Не надо!

– Почему? – вошел в воду Айзевир. – Какая разница, как я умру?

– Я… я бы сделал это быстро и безболезненно. И ты… это необязательно должно произойти сегодня. Я уже несколько лет следую своему жребию, но успел обработать только один материк. У тебя есть облаце, ты можешь… да и ты прав, мне необязательно начинать с Гульрании. Я могу оставить ее на потом… окончательное исполнение моего жребия займет века!

По мере того, как Айзевир входил все глубже, голос Маруха становился все тревожнее. Погрузившись по плечи, человек повернулся к нему и участливо спросил:

– У тебя ведь нет семьи, титан Марух? И друзей тоже нет? Кажется, во всем этом мире я единственный, кому ты не хочешь… прекратить страдания.

А потом он сделал еще шаг – и провалился в бочаг. Мгновенно ушел с головой. Марух вскрикнул, переместился следом – и выбросил Айзевира на берег. Мокрый, облепленный тиной, тот выплюнул струйку воды и укоризненно сказал:

– И вот ты снова не дал мне выбора. Вы, титаны, больше всего на свете цените свободу, но ты вначале не позволяешь мне жить, а теперь не позволяешь умереть. Зачем ты меня спас, если все равно планируешь уничтожить?

– Не знаю, – тихо ответил Марух.

– Мы тоже хотим быть свободными, титан, – еще тише сказал Айзевир. – Нам не нужна твоя помощь, чтобы расстаться с жизнью – каждый легко может сделать это сам. Некоторые так и делают – и это их личный выбор. Почему ты лишаешь нас этого выбора? Почему лишаешь нас свободы, Марух? Разве такова титанова правда?

– Иногда жребий зовет нас совершать то, чем мы не гордимся.

– В самом деле? А я-то думал, что жребий – это смысл жизни титана. То, чего он больше всего хочет и чем сильнее всего гордится.

Марух открыл рот, чтобы возразить. Но потом вдруг сказал то, чего говорить не собирался.

– Ты прав, – произнесли его уста. – Следуя своему жребию, я изменю титановой правде. А оставшись верным титановой правде, я изменю своему жребию.

– Это называется парадоксом, – хмыкнул Айзевир. – Я их всегда терпеть не мог. Сраные загадки без ответов. Хорошо хоть, они существуют только в нашем воображении – реальный мир не настолько тупо устроен.

– Этот парадокс существует внутри моего разума, – коснулся лба Марух. – Я не могу отринуть свой жребий. Это превыше меня. Но я и не могу ему следовать – ибо сознаю теперь его парадоксальность.

– Так может, тебе взять паузу? Переосмыслить свой жребий?

– Ты не понимаешь, – покачал головой Марух. – Я его уже обрел. Мой разум горит огнем, мое сердце желает продолжать. Трехдневной дискуссии недостаточно, чтобы я отвернулся от того, к чему шел пятьсот лет.

– Хочешь поговорить еще? Я никуда не тороплюсь.

– Нет. Я уже пришел… к решению.

– И каково же оно, твое решение? – пристально посмотрел на него Айзевир.

– Точку в этом парадоксе может поставить… моя гибель, – печально произнес Марух.

– Это будет грустный конец, – сказал Айзевир. – Но в то же время это будет соответствовать твоему жребию. Ты ведь должен прекратить и собственные страдания, титан Марух? Всегда нужно начинать с себя, если рвешься изменить мир.

– Да, – наклонил голову Марух. – Теперь ты понимаешь. Спасибо, что не пытаешься отговорить.

– Ты свободный титан, – повел рукой Айзевир. – Твои решения – только твои.

– К тому же моя гибель действительно избавит от страданий очень многих, – вздохнул Марух. – В том числе и тебя.

– Не стану лицемерить. Я тоже был рад с тобой познакомиться, титан, но если ты пойдешь топиться – я не стану тебя спасать.

– Топиться?.. Меня не убить воде, попавшей в ноздри. Меня… не уверен, можно ли вообще меня убить. Титаны не убивают титанов, а никто из смертных этого не сумеет.

– Думаю, я все-таки сумею, – сказал Айзевир, берясь за рукоять меча. – Не знаю уж, насколько это будет быстро и безболезненно… я, извини уж, херовый мечник. Но мне сказали, что на эту штуку достаточно надавить.

Он обнажил клинок – и Марух не смог удержаться от вздоха. В лучах солнца блеснул сиреневый металл… тот самый металл, что собирал повсюду Таштарагис, копил в своей ледяной цитадели. Тот самый металл, который достался Аэтернусу, когда тот взял цитадель штурмом.

Тот самый металл, для которого нет бессмертных.

– Адамант, – изумленно произнес Марух. – И оружие работы Макроденита. Я везде узнаю его изделие.

– Макроденит делал его столько же, сколько мы с тобой проговорили, – сказал Айзевир. – Три дня и три ночи. Закалял в собственной крови. А потом еще и ножны для него смастерил… из какого-то особенного дерева.

– И он отдал его тебе? Простому смертному?

– Титаны не убивают титанов. Ты сам это сказал.

Марух уселся лицом к солнцу и откинул волосы с шеи. Он внезапно испытал… облегчение. Какое-то удивительное спокойствие, которого не было с ним… да, с тех самых пор, как он попал в темницу Таштарагиса.

Сейчас он освободится по-настоящему.

– Мы о многом переговорили за эти три дня, – сказал Марух, глядя вдаль. – Об одном лишь я забыл спросить – кто ты вообще такой, Айзевир? Какой-то философ? Святой мудрец?

– Философ из меня говенный, а святости во мне меньше, чем в куске дерьма, – сказал Айзевир. – Я сын покойного короля, так что вроде как сраный царевич… но по сути я просто бомж. Меня так и прозвали – Принц-Бродяга. На нашем языке – Маши’б-Ухер.

Когда голова Маруха упала на землю, Айзевир убрал меч в ножны и некоторое время смотрел вдаль. Размышлял о бренности всего сущего, о сути мироздания, о пути в нем человека и титана. Думал о том, что нет начала без конца и нет конца без начала.

Ему подумалось, что если бы он был бессмертным и лучше понимал Маруха… или хотя бы был старше и имел больше жизненного опыта… быть может, тогда бы ему хватило мудрости и силы духа на большее. Не просто загнать титана в логический тупик и навести на мысль прекратить существование, а убедить его изменить жребий. Излечить его душу.

А может, дело и не в бессмертии и вообще не во времени. И даже не в мудрости. Есть вещи за пределами бытия, которых так остро жаждал Марух, но он был так ослеплен душевной болью и перенесенными в юности страданиями, что просто не смог найти свой настоящий жребий.

Ведь не зря же он назвал в числе прочего любовь.

Интерлюдия

– Не знал, что святой Машибухер – сын первого короля парифатских людей, – сказал Дегатти. – Хотя о нем ходит столько басен, что я не особенно и удивлен.

– Слушай, а под великим героем ты кого имел в виду-то? – спросил Янгфанхофен, наливая Бельзедору вина. – Маруха или Машибухера?

– Что за дурацкий вопрос? – моргнул Дегатти. – Марух-то уж точно не был героем.

– Смотря с чьей точки зрения, – возразил Бельзедор.

– Да с любой точки зрения.

– Не с точки зрения титанов, – покачал головой Бельзедор. – Он до последнего следовал титановой правде.

– Ах да, ты же тоже… ярыть, все еще не верится, что ты…

– Я Темный Властелин, – перебил Бельзедор. – Остальное неважно.

– И какой же у тебя… жребий?

– Избавлять мир от назойливых пройдох вроде тебя, Дегатти. Неплохой жребий, а?

– Полезный, – согласился Янгфанхофен. – Только ты уж верно ему следуй. А то разочаруешься, да и закончишь, как Марух.

– Марух был нестоек в своем жребии, – сказал Бельзедор. – Тот был порожден не решением разума и не душевным порывом, а ненавистью и разочарованием. Не будь у Маруха такой могучей воли, он просто пополнил бы ряды озверевших титанов. Но у него это стало жребием – однако не слишком прочным. Он не мог просто отказаться от него, но мог покинуть этот мир – что и сделал.

– А он правда мог уничтожить всю планету? – спросил Дегатти, с беспокойством глядя на Бельзедора.

– Неизвестно, – пожал плечами тот. – Титанова сила плохо поддается измерению. Но уничтожить на планете всю жизнь он точно мог.

– Все еще не верится, что такого великого, неуничтожимого титана убил простой смертный, – сказал Дегатти.

– Простой смертный с адамантовым мечом, – напомнил Янгфанхофен. – Существуют, знаешь ли, средства, которые не признают бессмертных. Адамант, яд Ралеос или тот же ларитрин. Нам самим неприятно, что они существуют, но это по-своему справедливо. Иначе у вас, смертных, не было бы вообще никаких шансов.

– Кстати, а что потом с тем мечом стало?

– Да ты же знаешь. Он перебывал во множестве рук, переменил множество владельцев, спустя тысячи лет осел в сокровищнице Парифатских императоров, а оттуда его похитил Клюзерштатен… и убил мою сестру. Теперь большая часть – в его трости, а осколки стали дамскими стилетами.

– Сколько вообще прошло лет между королем Одриахом и Парифатской империей?.. – задумался Дегатти. – Три тысячи с небольшим. Удивительно, как быстро люди распространились.

– Это вы умеете, – согласился Янгфанхофен.

– А еще удивительней, что мы когда-то прибыли на Парифат из-за Кромки. Мне казалось, что мы всегда там жили.

– Большинство из вас в этом свято уверены. Хотя у эльфов на Парифат прав гораздо больше. А у титанов – еще больше.

– А у Всерушителей – больше всех, – закончил Дегатти. – Не будем считать, у кого больше прав. Пришельцы из других миров постоянно навещают Парифат.

– У вас очень молодой мир, – сказал Янгфанхофен. – Его Кромка тонка и неустойчива, да и сами вы ее постоянно рвете. Вот и лезут к вам все подряд.

– И часто это заканчивается большой дракой, – добавил Бельзедор. – Когда я был ребенком, на Парифате бушевала война людей и симов… просто очередная крупная свара, но мне она почему-то особенно запомнилась.

– А симы ведь все из одного мира? – уточнил Дегатти.

– Да, – кивнул Янгфанхофен. – Если не ошибаюсь, в каком-то мире сразу четыре вида обезьян обрели разум… уж не знаю, кто там за это был ответственен. Боги, демоны, маги, ученые… кто угодно мог. Было это очень давно, подробностей я не знаю. Так или иначе, они населили свой мир, а потом стали просачиваться и в другие. В одних мирах остались лишь легенды о говорящих обезьянах, в других же они процветают, как на вашем Парифате.

– Уверен, о симах ты тоже знаешь кучу историй, – сказал Бельзедор. – Ты уже рассказывал про Авруга, конечно, но там было неважно, что он сим. История бы почти не изменилась, будь на его месте человек, эльф или даже гоблин.

– Нет, вот с гоблином она бы точно была другой, – хмыкнул Янгфанхофен. – Но ты прав, о симах у меня тоже есть истории. Самая интересная, конечно, о самом известном, самом легендарном симе Парифата…

– Монго? – догадался Бельзедор.

– Конечно. Если о ком из них и рассказывать – так о нем.

Познавший Пустоту

2875 год до Н.Э., Парифат, Симардар.

Шеонга поглядела в зеркало, купленное у двуруких, и счастливо взвизгнула. Хороша! Жестами не передать, как хороша!

В прошлом году она стала рани. Вышла замуж за младшего раджу Гунго. И была так счастлива, так счастлива!..

Гунго тоже был счастлив, взяв такую красавицу. Шеонга и в самом деле хороша. Восьми локтей ростом, с мягкой переливающейся шерсткой, большой отвислой грудью, высоким покатым лбом и нижними клыками, выпирающими из-под губы… о, от этих клыков замирало сердце у любого мужчины из кориллангов.

Но досталась она радже. Одному из побочных сыновей большого раджи Симардара.

Пусть все другие только смотрят, но близко не подходят!

– Ты прекрасна, – раздался озорной голос. – Прекрасней, чем эти цветы, которые я тебе принес.

Шеонга снова взвизгнула, гневно раздувая щеки. На подоконнике опять сидел он, этот мелкий рыжий сим. Забрался по стене, негодник!

– Монго, опять ты! – показала Шеонга. – Что тебе надо здесь, уходи!

– Я пришел к тебе, красивая рани, – кинул ей цветок Монго. – Но если гонишь – уйду.

– Уходи скорей! Если я расскажу о тебе мужу, он сломает тебе шею!

– Так ты не рассказывай, – ухмыльнулся Монго. – Давай я буду твоим маленьким секретом.

Шеонга рассмеялась, обнажив свои великолепные клыки. Монго не был кориллангом, он казался карликом рядом с прекрасной Шеонгой – и все же при виде него странно замирало сердце.

– Шеонга, любимая! – раздался знакомый крик за бамбуковой ширмой. – Любимая! Иду! Сказать буду!

Шеонга вздрогнула. Симы не очень-то много могут передать одним голосом, настоящий разговор возможен только лицом к лицу… но Гунго всегда был нетерпелив и кричал о себе задолго до того, как предстать перед собеседником.

Только это красавицу и спасло. Она выпихнула Монго в окно и тут же повернулась к мужу, невинно улыбаясь. Кажется, ничего не заметил.

А Монго со смехом схватился за лиану и уже карабкался на дерево. Что ж, наведаться к прекрасной рани сегодня не вышло, придется развлекаться иначе. Можно, например, спуститься на рыночную площадь, устроить там переполох, а заодно и что-нибудь перехватить.

Так он и сделал.

О Монго говорили, что он уникальный сим. Что никто не мог понять, к какому виду он принадлежит. Что в нем совместились признаки всех четырех народов, а это означает богоизбранность.

На самом же деле он просто был редким метисом, сыном оранга и хибения. В целом на хибения он и был похож, только крупнее и с ярко-рыжей шерстью. Родись он каким-нибудь полуэльфом или гоблорком, никто бы и значения ему не придал.

Но четыре народа симов не дают общего потомства… почти никогда. И смешанные браки у них запрещены… хотя межвидовые связи случаются, конечно. Если два или больше разумных вида живут вперемешку – можно даже не сомневаться, что такие связи будут.

Но если от людей иногда ухитряются рожать даже великаны и драконы, то симы таких полукровок практически не знали. И Монго, едва родившись, стал знаменитостью.

Это не пошло ему на пользу. Не поддайся его мать на ухаживания богатого жреца, не окажись его отец похотливым любителем хибениек, Монго не появился бы на свет или появился бы самым обычным хибением, мелким и коричневым. В этом случае он прожил бы самую обычную жизнь подметалы или разносчика.

Хибению на большее рассчитывать не приходится. Общество симов состоит из четырех народов – и четырех каст. Огромные могучие корилланги воюют, строят и следят за порядком. Мудрые бородатые оранги молятся, врачуют, изучают науки и ведут летописи. Добродушные деловитые чимпы торгуют и мастерят вещи. А мелкие хилые хибении прислуживают всем остальным, пасут скот и делают грязную работу.

У них все распределено очень строго. Если чимпа или хибения увидят с оружием, то отрежут руку. Но и корилланг не может заниматься торговлей, это ужасный позор. Хотя бы коснувшийся метлы оранг станет парией, даже если он беден, а в доме его грязно.

Лишь землепашеский труд разрешен всем, да и то со множеством оговорок.

Именно поэтому рождение Монго и вызвало такое беспокойство. Целых два дня оранги-мудрецы трясли рыжими бородами и водили пальцами по страницам ветхих книг. Целых два дня они пытались решить, к какому народу принадлежит этот странный младенец и что будет ему дозволено в грядущей жизни.

Маленькому Монго повезло. Боги и мудрецы были к нему милостивы. Боги не дали умереть в младенчестве, а мудрецы провозгласили, что Монго имеет признаки всех каст, а потому будет считаться тем, кем сам захочет.

И вот так малыш с рыжей шерстью стал, возможно, самым свободным симом в истории. Единственным, перед которым были открыты все пути.

Больше всего в нем было от оранга и хибения, но имя ему дали кориллангское, а воспитывали его, так уж вышло, чимпы. Но другие касты тоже учили его всему, потому что каждому хотелось вложить что-нибудь в это богоизбранное существо.

И это тоже не пошло ему на пользу. Нравоучения часто шли вразрез друг с другом, потому что у каждой касты была своя правда и свои представления о том, каков должен быть Монго. В результате он лишь понял, что истин может быть множество, и нет среди них какой-то непреложной.

И да, Монго очень быстро возгордился. Взрослые симы возлагали на него какие-то неясные надежды, а сверстники восхищались и завидовали. Монго оказался удивительно одаренным существом и легко мог стать великим воином, блистательным философом или богатым купцом.

Вместо этого он стал мелким хулиганом и возмутителем спокойствия.

Прямо сейчас Монго несся по глинобитным крышам, перепархивал с дома на дом и смеялся. По земле за ним гнались стражники-корилланги – они ругались, грозили кулачищами и сулили все кары небес, когда Монго наконец выдохнется.

Но он не выдыхался. Здесь, наверху, корилланги не могли его преследовать – каждый весил вчетверо больше быстроногого полукровки. Впрочем, называть его так не совсем корректно – как и у всех симов, ног у Монго не было. Со всех сторон одни только руки.

– Эй, бессмысленно меня ловить! – насмехался над стражниками рыжий сим. – Я быстрее вас, дурачье! Денег у меня нет, поколотить меня вы не сможете, а ту дыньку я все равно уже съел!

Да, вся эта кутерьма была из-за украденной дыни. Монго частенько поворовывал на базаре – и обычно ему сходило это с рук. Но сегодня терпение соседей лопнуло, и корилланги решили поймать его и задать хорошую взбучку.

– Но у меня остались корки – можете забрать! – крикнул Монго, взлетая на столб, с него – на дерево, и швыряя корки на дорогу.

По двум из них тут же прошлись нижние руки стражников – и два могучих корилланга полетели вверх тормашками. Зато остальные взлетели по стволам вслед за Монго – и погоня стала еще опасней. Как и все прочие симы, корилланги неуклюжи на земле, но удивительно ловки на деревьях.

Собственно, города Симардара люди городами бы и не назвали. У симов есть и обычные дома, здания, но большая их часть осталась от рухнувшей восемьдесят лет назад Парифатской империи. Симы появились на Парифате всего-то за четверть века до ее гибели, и им, как и другим малым народам, выделили территорию на свободных землях.

За сотню с лишним лет они порядком размножились, но изначально их было совсем мало, так что и сейчас не особенно много. Весь Симардар – это крохотное княжество в джунглях Шахалии, и большая часть его городков – это тоже джунгли.

Симы не успели адаптироваться к цивилизации Колдующего Императора, не успели обзавестись собственными волшебниками, поэтому почти и не пострадали в Волшебных войнах. Когда Апофеоз положил конец старому миру, симы лишь пожали плечами, прогнали остатки имперских наместников и зажили привычным манером. Пока люди и другие странные существа где-то там спорили и делили обломки империи, симы спокойно растили детей и земные плоды.

И только отщепенцы вроде Монго портили их идиллию.

Один из кориллангов пролетел на лиане, протянул к Монго длинную руку… и получил по ней палкой. Юный сим-полукровка сломал ветку и удивительно ловко ударил стражника, повиснув на левой нижней руке.

– Не жадничай, глупый корилланг! – укоризненно показал он свободной рукой. – Это всего лишь дынька, я взял ее, потому что был голоден! У того чимпа осталась еще целая гора дынь, я взял только одну!

Корилланги только пыхтели, пытаясь схватить Монго, швыряясь в него камнями. Но тот приплясывал на ветвях, крутился со своей палкой и отбивался сразу от нескольких великанов. Монго было всего пятнадцать, но бегал, прыгал и дрался он искусней многих старых воинов.

А еще он все время выдумывал что-то новое. Родись он сто лет назад, наверняка бы стал волшебником, но волшебства в мире больше нет, так что он сочинял какие-то хитрые приемы, что-то вроде боевого искусства. Изобретал способы применять силу противника против него самого и умудрялся таким манером побеждать могучих кориллангов.

– Сдавайся, вор! – гневно прожестикулировал стражник. – Тебе все равно больше жизни не будет! Либо иди на суд, либо убегай куда подальше, живи один в джунглях!

– Хех, какой сложный выбор, – уселся на ветке Монго, почесывая затылок. – Жить среди одних обезьян или среди других. Только тут обезьяны умеют болтать, а там только кричат. Но кричать я тоже умею. И там меня не будут ругать за глупую дыньку.

– Ну так и уходи подобру-поздорову!

После смерти матери Монго все равно тут ничего не держало. Он день-деньской просто слонялся по улицам, прыгал по великим деревьям, дразнил всех и воровал еду. Поджарый, гибкий, весьма сильный для своего небольшого роста, сим-полукровка был любимцем юных девушек и занозой в заднице у их отцов.

Так что он решил ненадолго уйти в дикие джунгли. Пожить там луну-другую, пока глупые симы позабудут о его шалостях.

Выкрикнув что-то оскорбительное, Монго взлетел на самый верх, где ветки были так тонки, что не удерживали тяжелых кориллангов. Оттуда он перелетел на другое дерево, потом на третье – да и был таков.

Поняв, что он удирает прочь от города, стражники прекратили его преследовать. Их только обрадовало, что возмутитель спокойствия убрался куда подальше. Снова можно будет неспешно патрулировать улочки, лежать в теньке с бутылочкой винца, да приглядывать за торгашами-чимпами, получая от них приятные подношения.

Но Монго не ушел далеко. Оставив родной городок Херазо, он пересек реку и отправился на окраину княжества – туда, где заканчивались земли симов и начинались дикие джунгли. В руины одного из городов Старой Империи.

Западная Шахалия очень пострадала еще в Первую Волшебную войну. Заросшая непроходимым лесом, почти обезлюженная, она стала настоящим раем для симов… и обезьян. Те жили здесь задолго до разумных сородичей. Носились повсюду, кричали на все лады, лопали плоды и насекомых.

Монго быстро нашел с ними общий язык. А еще он нашел много интересного в руинах. Этот город в войну сожгли злыми чарами, люди сюда так и не вернулись, да и симы суеверно держались подальше. Так что тут сохранились всякие волшебные штучки, забавные говорящие кубики… и книги. Попорченные временем, влагой и древоточцами, но сохранились.

Симы говорят на собственном языке, так называемом обезьяньем. В нем очень мало звуков, очень много жестов и нет письменности. Но Херазо иногда навещали торговцы-люди, некоторые жили постоянно, да и вообще за пределами Симардара обезьяний никто не понимал. Так что многие симы знают и парифатский, язык Старой Империи.

А Монго всегда был смышленым и на лету схватывал любые знания. Парифатский он выучил еще ребенком, грамотой тоже овладел быстро, и теперь с интересом читал все, что удавалось найти.

Найти удалось немало. Монго сначала дивился тому, сколько труда понадобилось, чтобы исписать такую прорву страниц, но потом вычитал в одной книжке, что в Старой Империи было волшебство, чтобы их копировать. Написал одну книжку, сказал заклинание – и вот уже этих книжек целая тысяча. Так что были они повсюду и денег стоили небольших.

– Эй, обезьяны! – прожестикулировал он как-то, сидя на сломанной колонне. – Собирайтесь сюда, я буду читать вам сказку!

И обезьяны охотно отозвались. В этих руинах они повсюду наблюдали за Монго, ходили за ним хвостиками, пытались подражать. В общем-то, они не были такими же глупыми, как другое лесное зверье – слушались приказов Монго, даже понимали некоторые жесты. Читая вслух, сим вдруг подумал, что если их учить и воспитывать, то через несколько поколений они заговорят.

Но Монго не собирался возиться так долго. Он просто натаскал обезьян на выполнение простых команд. Приручил дюжину самых смышленых, а остальные повторяли уже за ними.

Монго сгибал руку в локте – и обезьяны бежали к нему. Монго выбрасывал руку вдаль – и обезьяны бежали от него. Монго скалился, показывал на что-то пальцами – и обезьяны нападали. Для них это было новой веселой игрой – что для обезьян, что для Монго.

– Орех! – приказывал Монго. – Принесите мне тот орех!

И ему несли орех. Или плод манго. Или гроздь бананов. Не всегда доносили в целости, потому что обезьяны рвали предметы друг у друга, роняли, пробовали на вкус. Иногда Монго получал только кожуру или скорлупу. Но тогда он швырялся ими в обезьян, а те сердито верещали, зато в следующий раз делали лучше.

И в этих руинах Монго провел не одну или две луны, как собирался, а целых четырнадцать. Полный год. Но по его истечении он собрал свой новый народ, собрал лесных обезьян – и повел их в Симардар.

Всего за год городок Херазо почти не изменился. Разве что на рыночной площади появилась каменная статуя корилланга. Раджа Симардара в прошлый сезон дождей умер, и его наследник повелел высечь памятник… себе. Симы не особенно почитают мертвых, они больше сосредоточены на живых.

Ах, как наполнилась жизнью площадь, когда на нее ворвались две тысячи диких обезьян! Монго собрал их настоящую тьму – и они враз облепили прилавки! Урча и визжа, обезьяны лопали съедобное и портили несъедобное, рвали одежды, кидались чем попало в симов и друг друга!

А Монго запрыгнул на макушку каменного раджи и заплясал, размахивая двумя саблями, что нашел в руинах. В них было волшебство, хотя и небольшое.

– Что, что, забыли обо мне, забыли? – смеялся он. – А я вот вас в покое не оставил, глупые, не оставил!

Чимпы вопили, пытаясь отстоять свои товары, украшения и набедренные повязки. Корилланги ругались и лупили дубинами, тщетно пытаясь разогнать обезьян. Оранги стенали, взывая к богам, вздымая длиннющие верхние руки. Хибении просто прятались в ужасе кто куда.

– Так вам и надо! – показывал жестами Монго. – Так вам и надо!

Он так радовался и веселился, что не заметил подкравшихся сзади кориллангов. Один ударил Монго дубиной, а второй поймал в мешок. Возмутителя спокойствия как следует отлупили и заперли до поры в большом ларе.

Еще нужно было разогнать обезьян.

Но их разогнали. И этим же вечером избитый Монго предстал перед городскими старейшинами. Четыре старых, наполовину седых сима долго кряхтели, попукивали и ковыряли в желтых зубах, глядя на ухмыляющегося Монго.

– Мальчишка! Мерзавец! Молокосос! – гневно прожестикулировал Ядко, старейшина-корилланг. – Что ты устроил?!

– Заставил всех побегать! – показал вниз Монго. – Весело вышло!

Старейшины возмущенно запыхтели. Они заседали на самом высоком дереве города, на деревянном помосте, раскинувшемся прямо над рыночной площадью. Отсюда было отлично видно, как копошатся там бедные чимпы, как убирают мусор хибении.

– Глупый мальчишка! – показал Монго ругательные пальцы Зумбуг, старейшина-чимп. – Ты мог добиться успеха в любом деле! А чем ты занимаешься? Дразнишь симов и воруешь?!

– Посмотри на себя! – всплеснул руками Ия, старейшина-хибений. – На свое поведение! Кем, ты думаешь, ты станешь?!

– Я стану… царем обезьян! – закружился на одном месте Монго. – Услышьте меня, обезьяны, услышьте своего царя!

И обезьяны отозвались. Они были еще повсюду в городе – на крышах, на деревьях. Прыгали по ветвям, качались на лианах. Услышав призывный крик Монго, они тоже закричали отовсюду.

– Люди и нас называют обезьянами, – угрюмо показал Йемедзийя, старейшина-оранг. – Ты имеешь в виду, что станешь раджей над нами, презренными? Или же хочешь уйти в лес и править бессловесными зверями?

– А между вами есть разница? – насмешливо прожестикулировал Монго.

Старейшины вспыхнули, загомонили. Йемедзийя ударил посохом, Ядко стиснул рукоять ятагана.

Нет хуже оскорбления для сима, чем сравнение с обезьяной. Это и людям неприятно, но симам – гораздо сильнее. Они действительно близкие родичи неразумных приматов и даже внешне мало отличаются… но от этого только обиднее.

У симов больше черепная коробка, а челюсти меньше. Они могут ходить прямо, хотя и не так ловко, как люди. Но в остальном… на самом деле сима очень легко перепутать с дикой обезьяной. Тем более, что одежду они особо и не носят – в жарких джунглях-то, да еще и с шерстью на теле.

Только знатные симы закутываются в разноцветные ткани – раджи, старшие жрецы, да городские старейшины. Четверо судей Монго выглядели нелепыми кулями, и рыжий полукровка едва сдерживал смех, на них глядя.

А те еще сильней от того злились.

– Я предлагал тебе стать моим оруженосцем, – показал Ядко. – Ты мог стать великим воином.

– Я предлагал тебе стать моим послушником, – показал Йемедзийя. – Ты мог стать великим жрецом.

– Я предлагал тебе стать моим подмастерьем, – показал Зумбуг. – Ты мог стать великим торговцем.

– Или ты мог хотя бы последовать по стопам своей матери и честно трудиться, как мы, – показал Ия. – Кто может сказать, что мы плохо относились к тебе?

– Стать, как вы? – фыркнул Монго. – Жирным, самодовольным и нелепым? Вот что я о вас думаю.

Рыжий сим сунул мизинец в ноздрю и извлек огромную козявку. Внимательно на нее посмотрел и кинул в сторону старейшин.

– Давайте отрубим ему голову! – вскочил с места Ядко. – Я как раз наточил ятаган!

– Да пусть идет на все четыре стороны, – отмахнулся Йемедзийя. – Он же просто дерзкий мальчишка.

– Нет, пусть сначала отработает! – заволновался Зумбуг. – Мои шелка, мои специи!.. Знаете, сколько всего испортили эти обезьяны?!

– И много ли он в одиночку сможет отработать? – вздохнул Ия. – Он покрупней хибения, но все равно много не сделает. Да и работать он не умеет…

– Ты прав, – кивнул Йемедзийя. – Даже если закабалить его до скончания веку, много мы с него не получим. Совести у него нет – ну и нечего ему с симами жить. Пусть идет к людям, у них тоже совести нет.

Ядко поискал в шерсти, задумчиво вывернул губы и убрал ятаган в ножны. Его гнев сошел так же быстро, как и нахлынул.

– Но если мы его просто прогоним, он может снова вернуться с кучей диких обезьян, – показал Зумбуг.

– Монго, пожалуйста, не возвращайся больше, – сделал добрый жест Ия. – Мы не станем наказывать тебя, если ты обещаешь больше никогда не возвращаться.

– А если вернешься – казним, – пообещал Ядко.

– Что ж, тогда мне придется пообещать, – легко согласился Монго.

В этот раз его провожали всем городком. До самой околицы проводили – убедиться, что правда ушел. Два корилланга вообще топали следом еще пару часов. Только когда вдали показались дымки, Монго подтолкнули в спину и сказали, чтобы шел туда, к людям. Там торговый пост Парифатской империи… тех земель, которые все еще носят это гордое название.

Официально считается, что человеческому императору принадлежит вся Шахалия. Но на самом деле – едва ли ее четверть, большой полуостров на северо-востоке. Западнее и южнее – сначала Симардар, а потом вообще дикие джунгли, в которых никто не живет.

Когда Монго уходил в прошлый раз, то шел на запад, в эти самые джунгли. Теперь он двинулся на восток. Уже предвкушал, как будет веселиться в огромных городах людей, как приветливо встретят его эти двурукие, как обрадуются человеческие девицы. Они, конечно, страшненькие, плосколицые и без волос, но если привыкнуть – пойдет.

Но первый город его разочаровал. Он оказался даже меньше убогого Херазо, чуть побольше какой-нибудь деревушки. Может, пара тысяч жителей, и все собраны внутри стен. Монго не знал, что люди так кучкуются, теснятся на узеньких улицах – и это его разочаровало.

В самом центре стояли старые дома, из мрамора и кристалла. Те, что возвели во времена Старой Империи. Но без подпитки их магия за сотню лет истощилась, прекрасные здания таяли и расплывались, все больше походя на обычные скалы, уродливые каменные клыки. Некоторые продолжали в них ютиться, но это становилось все опаснее, так что вокруг громоздились убогие хибары. Люди растеряли все волшебство и теперь учились строить без него.

Симы тут тоже жили – торговцы, наемники и отщепенцы вроде самого Монго. Но слухи о возмутителе спокойствия уже дошли и до них, так что Монго встретили плохо.

Ему хватило двух дней, чтобы настроить против себя весь городок. Монго и здесь вовсю шалил, проказничал и веселил народ – но здесь его не считали чудесным ребенком, носителем признаков всех каст. Сородичи его сторонились, а люди вообще плохо различали ему подобных, мня кориллангов просто крупными чимпами, орангов – рыжими чимпами, а хибениев – мелкими тощими чимпами.

Глупые люди.

Так что Монго быстро пошел дальше, в глубь империи. Ему хотелось добраться до Ровена, знаменитой даже в Симардаре столицы. Единственном городе, в котором, говорят, еще осталось волшебство.

– Даже слушать тяжело, – вздохнул Дегатти. – Всего за сто лет до этого вся планета была Парифатской империей. С развитой магией, с чудесами на каждом шагу… Они победили Паргорон, они летали к звездам…

– А потом они уничтожили сами себя и многие века жили на руинах, – закончил Янгфанхофен.

Дегатти вздохнул еще тяжелее.

Странствия Монго были долгими, и рассказывать о них можно часами. По мере того, как он удалялся от Симардара, ему все чаще удивлялись, все чаще не понимали, кто он вообще такой. В Старой Империи было много народов, и жили они вперемешку, но после Апофеоза они сразу стали делиться на группы, объединяться с себе подобными, создавать маленькие королевства и княжества.

Официально считалось, что нынешняя Парифатская империя состоит из четырех материков. Сурении, Шахалии, Ходжарии и Грандании. Но на самом деле Шахалию люди уже почти потеряли, да и в Сурении часть земель у них отняли разумные ящеры и огромные пчелы.

И Монго, блуждая по этому крупнейшему обломку старого мира, все сильнее в нем разочаровывался. Магию здесь считали источником зла и преследовали, а к нелюдям относились с подозрением. Кое-где были поселения эльфов и гномов, но они встречали сима еще менее дружелюбно.

Постепенно Монго продвигался на север. Он устроился матросом на торговый корабль – у него не было нужных навыков, зато были четыре руки и обезьянья ловкость. Лишившиеся волшебства люди вспомнили о парусах и мачтах, а симы оказались прирожденными моряками.

На корабле Монго понравилось. Тут было еще теснее, чем в людских городах, зато можно было день-деньской скакать по вантам. И моряки оказались народом веселым – любили хорошую шутку, любили выпивку, постоянно пели. Слишком проказничать Монго, правда, опасался – посреди моря далеко не убежишь, а наказывали очень сурово. Боцман хлестал провинившихся плеткой, а за воровство у товарищей просто швыряли за борт.

Плавать Монго умел, но не настолько хорошо.

Человеческие девушки его разочаровали. На корабле шлюх не было, а портовые воротили от него нос, называли вонючей макакой. Одни требовали двойную плату, другие вообще отказывались наотрез.

– Пойми меня правильно, – участливо говорила одна такая. – Меня же потом заклюют. Будут дразнить обезьяньей подстилкой. Говорить, что ко мне хоть макаку можно привести.

– Я не обезьяна, я сим! – оскорбленно показал Монго.

– Я не понимаю твоих жестов, – сказала куртизанка. – Говори на парифатском.

– Я не обезьяна, я сим! – повторил ртом Монго.

– Да знаю я, что ты просто похож на обезьяну. Но сим… кто вы такие вообще?

– А ты впусти меня к себе, – подмигнул Монго. – Я тебе и расскажу.

– Ха, хитренький, – смерила его взглядом куртизанка. – Глазенки-то как блестят.

– Да ладно, можно и без этого всего, – показал ей корзину фруктов Монго. Он наворовал их на рынке. – Я просто из долгого плавания и соскучился по женским голосам. Я тоже предпочел бы симку, честно говоря, вы для меня такие же уродки, как я для вас! Так что давай просто поболтаем!

– Ха, уродки! – возмутились другие потаскухи. – На себя бы посмотрел, матросня шерстяная!

– Эй, эй, да я же не в обиду! – подступил поближе Монго. – Я просто хочу сказать, что мы очень разные, но главное-то ведь – теплота души!

Куртизанка впервые глянула на него с легким интересом. Монго был крупнее хибения, но все равно едва по плечо человеку. Поджарый, жилистый, покрытый огненно-рыжей шерстью, он хоть и обладал совершенно обезьяньей мордой, но буквально источал обаяние.

К тому же стал накрапывать дождь. К берегам Грандании корабль Монго пристал в разгар влажного сезона, дожди могли лить целыми сутками, и люди прятались под крышами.

– Ладно, сегодня все равно клиентов не будет, – вздохнула куртизанка. – Пошли под навес… сим. Меня Атизеей зовут.

Корабль Монго плавал меж трех континентов – из Сурении в Ходжарию, из Ходжарии в Гранданию, а потом обратно. Но возвращаться на юг Монго уже не хотелось. Прошло почти пять лет с тех пор, как его изгнали сородичи, он повидал империю людей, но хотел посмотреть и другие земли. Побывать в таких местах, о которых в Симардаре и не слыхивали.

И найти настоящее волшебство. Монго не оставлял надежды выучиться всяким фокусам.

В Парифатской империи на это надежды нет. Волшебство здесь осталось только у самого императора, и тот бережет его, как зеницу ока. А простому народу оно запрещено – повсюду ходят чароборцы, вынюхивают и высматривают.

Но где-нибудь за океанами все может быть иначе.

После шести лун ожидания Монго наконец нашел корабль, идущий на северо-восток, в далекую Мирандию. Корабли туда ходят редко, и даже этот шел не в саму Мирандию, а на Боулкарию, богатый цветущий остров, южнее которого раскинулось подводное царство тритонов.

Но Монго сошел раньше, в Любермекии. Торговом городе-государстве, полвека назад выросшем на оконечности длинного полуострова. После Волшебных войн и Апофеоза провинции Мирандии рассыпались на кусочки, но некоторые из кусочков оказались изворотливей других. Чароборцы не имели здесь такой силы, и кое-где даже открыто торговали чародейскими вещицами Старой Империи. Правда, сохранилось их довольно мало, поэтому драли втридорога.

А денег у Монго не хватало и на еду. Весь свой матросский заработок он тут же спускал – на выпивку, на блудниц. Щедрой рукой раздавал милостыню, ничего не оставлял себе.

А когда монеты заканчивались – снова начинал воровать. Монго легко относился что к своей, что к чужой собственности. Делился всем, что имел, и сам спокойно брал, что нравилось.

Так что из Любермекии он тоже в итоге убегал, провожаемый камнями и угрозами.

Два следующих года он бродил по южной Мирандии. Люди жили тут в основном на побережье, в руинах древних городов. Выглядели те так же нелепо, как в Сурении – вперемешку подтаявшие здания-кристаллы Старой Империи и уродские домишки новой постройки.

Дважды Монго пытались ограбить, и один – поймать для бродячего цирка. Но молодой сим был ловок, был быстр и был великолепен в драке. Все три раза он сумел выйти из переделок без единого синяка – зато видели бы вы его противников!

Правда, острое оружие ему не нравилось. Он не любил проливать кровь, поэтому завел хороший длинный посох, настоящий боевой шест.

Монго пошел двадцать пятый год от роду, когда он прослышал о святом мудреце, живущем в горах Бодассы. Некоем древнем старце, великом волшебнике, каким-то образом сумевшем пережить Апофеоз. Слухи о нем ходили самые разные, истории рассказывали самые невероятные, а лично его никто не встречал, но Монго все равно загорелся.

И он пошел в Бодассу. Кроме святого мудреца симу хотелось увидеть еще и горы – и он не остался разочарован. Больше восьми лет Монго странствовал по миру, повидал целых пять континентов, но как-то так вышло, что в горы его не заносило ни разу. Только в Сурении он видел пики Мардахая, но с такого огромного расстояния, что они не произвели на Монго впечатления.

Теперь же он явился в Бодассу, и чем ближе подходил, тем сильней задирал голову.

Самые огромные деревья Симардара. Самые гигантские здания Ровена и других людских городов. Величественный маяк Любермекии. Все это казалось крошечным рядом с… горами.

А еще тут оказалось холодно. Ужасно холодно. В Мирандии в целом было холоднее, чем в Шахалии, Сурении, Ходжарии и Грандании, но на южных берегах еще терпимо. А чем дальше Монго уходил от моря, чем больше углублялся в континент, тем сильнее мерз по ночам.

Но пока он был на равнинах – только по ночам. В Бодассе же холодно оказалось и днем. Земля уходила вверх вместе с горами, Монго карабкался все выше, и все сильнее мерз.

В первой же деревне он обменял последние монеты на теплую одежду. Но они тут редко встречались, деревни. Кое-где на склонах притулились горсточки хибар, где жили степенные, неразговорчивые люди. Они пасли яков, делали острый сыр и пекли на камнях пресные лепешки. Многие исписывали лица сложными татуировками, и Монго восхищенно цокал языком при их виде.

Говорили они, как и везде, на общем языке людей, парифатском. Единственное, что сохранилось от Старой Империи. Симов тут не видели вообще никогда, но не пугались – наливали Монго чаю, угощали кислым молоком. И в каждой сакле, в каждой лачуге он спрашивал – не знает ли кто, где искать святого Машибухера.

Точно не знал никто. Бодасса оказалась огромной. Бесконечные заснеженные горы, в которых и до Волшебных войн почти никто не жил. Почти два года Монго терпеливо по ним странствовал, и когда наконец его терпение стало истощаться, когда он уже решил плюнуть на все и вернуться в теплые зеленые края… он вдруг нашел, что искал.

– Святой Машибухер? – сказал нищий старик, с которым Монго поделился лепешкой. – Знаю такого. Но зачем тебе этот безумец?

– Это уж мое дело, – присел на корточки сим. – Ты знаешь, где его искать, дедушка?

– Знаю. Дай еще лепешку – и расскажу.

Монго рассмеялся. Хитрый старикан наверняка хочет его облапошить. Выманить последнюю лепешку и отправить куда-нибудь за тридевять земель.

– Держи, дедушка, – отдал ее Монго. – Давай, ври мне, где искать Машибухера.

– Чего ври-то, чего ври?.. – впился в нее зубами нищий. – Все знают, где живет святой Машибухер, кого хочешь спроси. На горе Кор-Таррот. Вон той, которая выше всех. На самой вершине.

– Ох ты ж хвост волосатый… – ахнул Монго, глядя на эту гору.

– Иди-иди, попробуй, заберись туда, – с явным удовольствием сказал нищий. – А то много вас таких, кто ищет святого Машибухера. Ходят, ходят, ищут чего-то… а чего ищут? Рехнувшегося идиота? Не поможет он тебе.

Поднимаясь на Кор-Таррот, Монго о многом передумал. Где-то на середине пути он почти дрогнул, почти повернул обратно, но упрямство все же оказалось сильнее. Даже если там нет святого мудреца, или он и правда окажется обычным сумасшедшим, Монго хотя бы взглянет на Парифат с такой высоты, до которой не долетают птицы.

Кор-Таррот – высочайшая гора Парифата. Монго этого, конечно, не знал и просто дивился ее невероятным размерам. Он предусмотрительно взял с собой целую торбу сыра, лепешек и вяленого ячьего мяса. И в кои-то веки – не украл, а честно заработал, несколько дней трудившись подпаском.

Занятие было по-своему веселое. Яки не такие смешные, как обезьяны, зато их можно от души колотить посохом – даже не чувствуют. Монго понравилось ездить на них верхом, прыгать со спины на спину и вести стадо, куда укажет пастух… пастушка. В Бодассе яков пасли в основном женщины, угрюмые старухи с трубками. Морщины у них были так глубоки, словно их вырезали ножом.

Сейчас Монго забрался так высоко, что не видел никаких яков. И домов не видел – только белесую муть, туман, в который превратились облака. Раньше Монго думал, что они сделаны из чего-то вроде пуха, что их можно потрогать или даже покататься, но нет – просто что-то вроде пара. Облака огибали громадный Кор-Таррот, как волны огибают рифы.

Дышать на самом верху было трудней, чем на равнине. Да и дорога исчезла, не дойдя и до середины. Какое-то время Монго карабкался по козьим тропам, но потом сгинули и они. Пришлось лезть, словно на исполинское каменное дерево, цепляться за мельчайшие трещинки, перекидывать себя через пропасти, повисать иногда на одной руке.

Монго все меньше верил, что какой-то человеческий мудрец сумел забраться на такую верхотуру – здесь и симу-то дорога казалась невозможной. Монго любил похваляться, что он самый ловкий и цепкий на свете – здесь его хвастовство подверглось серьезной проверке.

Нищий точно его обманул.

А еще на самом верху царил паргоронский холод и везде лежал снег. В низовьях Бодассы он шел только зимой, а летом бывало даже тепло, но здесь, на пике Кор-Таррот… для ночлега Монго выбрал самую тесную пещерку и закутался во все одежды, но все равно окоченел, несмотря на шерсть. Развести костер было не из чего, деревья перестали попадаться много часов назад.

Сим начал опасаться, что не сумеет вернуться живым.

Хотя его это не смущало. Монго не боялся смерти. Он ничего не боялся.

Ха, будет интересно умереть и узнать, что случится после этого! Наверняка тоже что-нибудь забавное!

Но уж до самой вершины-то он долезет. Осталось-то всего ничего, меньше вспашки. На такой высоте, правда, Кор-Таррот превратилась уже в отвесную кручу, почти гладкую каменную стену, и даже Монго полз по ней, как улитка.

Но уж до заката-то он вершины достигнет! Монго повернулся к западу… не, должен успеть. Еще часа три у него точно есть.

Но он не добрался. Оставалась еще почти половина вспашки, когда рука нащупала пустоту. Монго подтянулся – и оказался на большом уступе. Тот врезался в скалу на полсотни локтей, а в дальнем конце виднелась пещера.

И тут горел костер. Прямо на камнях лежали… тоже камни, только черные. Они пылали синим пламенем, над ними стоял закопченный таганок, а на нем покоился котел. В нем что-то булькало, а рядом валялась грязная чашка.

Монго залился хохотом. Ну и кто там говорил, что он не дойдет?! Радостный сим заплясал на уступе, закрутился на одной ноге у самого края. Его не пугала пропасть, не пугало, что до земли двадцать четыре вспашки, что он стоит гораздо выше облаков – Монго просто смеялся, счастливый и беззаботный.

– Эй, есть здесь кто?! – крикнул он, подойдя к пещере.

Оттуда раздалось ворчание и стук палки о камень. Монго нетерпеливо пританцовывал на пороге, хлопал в ладоши, вертелся всем телом. Он вообще плохо умел стоять неподвижно, его все время куда-то дергало.

К тому же нижние руки ужасно мерзли.

– Ты кто такой? – раздался наконец недовольный голос. – Я тебя не звал.

В детстве Монго считал, что все люди на одно лицо. Но прожив среди них девять лет, он хорошо научился их различать – и сейчас изумленно таращился на того, кто вышел из пещеры.

Потому что всего несколько дней назад он делил с этим человеком лепешку!

– Как ты оказался здесь?! – воскликнул Монго, заглядывая в лицо старому нищему. – Ты не успел бы… ты волшебник?.. ты… погоди!.. так ты и есть святой Машибухер?!

– А у кого-то есть сомнения? – ворчливо спросил старик.

– Ты… ты совсем не похож на великого мудреца…

– Я голый, грязный и говорю загадками. Я либо великий мудрец, либо полоумный старикашка, грызущий ногти на ногах. Какой вариант тебе больше нравится?

Он действительно был гол и грязен. Монго мерз под шерстью и шубой, а святой Машибухер стоял в одной набедренной повязке, да и та, честно говоря, мало что прикрывала.

А еще он был лыс, костляв и с косматой седой бородой.

– Почему ты голый? – спросил Монго.

– Божественному мудрецу не нужна одежда.

– А почему грязный?

– Потому что не мылся с прошлого года.

– А зачем ты говоришь загадками?

– А зачем ты ко мне приперся?

Монго уселся на корточки и залился смехом. И впрямь великий мудрец! Он-то, признаться, ожидал встретить кого-то вроде занудных старых орангов, что все время важничали и любой разговор сводили к богам, но святой Машибухер оказался поинтереснее!

– А почему ты сразу не сказал, что ты – это ты и есть? – спросил сим, почесывая в затылке. – Это же не был твой брат-близнец, так? Это был ты. Зачем ты велел мне подняться так высоко… а, я понял. Это было испытание, да? Ты проверял меня?

– Какой сообразительный, – проворчал святой Машибухер. – Но только не думай, что раз ты забрался так высоко, я сразу возьму тебя в ученики.

– Нет-нет-нет, теперь ты обязан взять меня в ученики! – замахал пальцем Монго. – Ты назначил испытание, я его выполнил, так что не отвертишься! Мне было паргоронски трудно залезть так высоко… кстати, а почему ты живешь так высоко?

– Раньше жил пониже. Но эти блеваные паломники меня вконец достали. Каждый день толпами являлись к моей пещере и пялились. Я им что, цирковая обезьяна? Вот и переселился на самую вершину – сюда почти никто не добирается. Особенно в последнее время.

– Надо думать! – весело воскликнул Монго. – Давно у тебя были гости?

– В последний раз заходил какой-то Оопсан, – задумался на миг Машибухер. – Хотел чего-то… но я его нахер послал. Сказал, чтоб сами разбирались с тем, что заварили. Идиоты.

– Не очень-то они разобрались, – проворчал Дегатти. – Мог бы и помочь.

– А как ты себе это представляешь? – удивился Янгфанхофен. – Думаешь, пришел бы святой бомж, и все бы сразу стало хорошо?

– Янгфанхофен, что ты опять передергиваешь? Я просто к тому, что… иди на кир.

Карабкаясь на Кор-Таррот, Монго подъел все припасы. Да и вино у него почти кончилось. К счастью, святой Машибухер как раз заканчивал варить похлебку, и с Монго он поделился. Мяса сим там не нашел, но после тяжелого подъема он был рад и просто горячей жиже. Уписывая ее из выщербленной чашки, Монго жадно расспрашивал Машибухера обо всем подряд.

– Что важнее всего на свете? – спрашивал он с набитым ртом.

– Сиськи, – сказал святой мудрец. – Это же очевидно, дурак.

– Нет, я о том, что… в чем смысл жизни?

– Чьей? Твоей, моей или погонщика яков, который живет у подножия этой горы? У каждого свой смысл жизни, нет на свете двух одинаковых.

– Банальный ответ! – сморщил морду Монго.

– Тогда любовь, – пожал плечами Машибухер. – Она придает нам силы жить и творить.

– Это еще банальнее!

– Зато правда, идиот! – ударил его палкой мудрец. – Что тебе надо от меня?! Ты просто приперся незваным и ждешь, что я тебе тут за минуту объясню все тайны мироздания?! Не существует никакой универсальной истины! Нет ее в чистой форме, доступной всем и каждому! Одному подходит одно, другому – другое!

– А как же любовь?..

– А любовь – это единственное, что не иллюзорно. Весь мир суть призрачен, и все, что по-настоящему реально – атманы, связанные с другими атманами. Разделенная воля Творца.

Монго наклонил голову, цокнул языком, потер ушибленное плечо и расплылся в ухмылке.

– Ладно, кажется, ты и в самом деле мудр, человек, – снисходительно сказал он.

– Меня называют мудрейшим из мудрых, – проворчал Машибухер. – Не знаю, с какого кира. На самом деле я просто полоумный старик, покрытый лишаями.

– А почему ты тогда бессмертный? – почесал нос Монго. – Как ты пережил все эти катаклизмы и живешь столько лет один, на вершине горы?

– Здесь окиренный воздух, – сказал Машибухер. – Ты доел? Пшел вон отсюда.

– Э нет, я теперь не уйду. Ты меня испытывал – я прошел испытание. Все, теперь не прогонишь. Я не уйду, пока не научусь всему, что ты знаешь.

– Так, пойдем-ка, – вошел в пещеру Машибухер. – Ты читать умеешь?

– На человеческом? Умею.

– Тогда прочти вот это.

– Не могу! – возмутился Монго.

– Почему?

– Потому что здесь темнее, чем в колодце! Я сим, а не гном, я не вижу в темноте!

– Ну так принеси света! Всему-то вас надо учить!

– Принести… света?.. – не понял Монго.

Машибухер раздраженно вздохнул, вышел из пещеры, зачерпнул солнечных лучей и занес их внутрь.

– Читай! – приказал он.

Монго не смотрел на надписи на стенах. Он смотрел на свет в ладонях грязного старика.

– Ты что, волшебник? – тихо спросил он.

– Еще чего. Мне на кир не сдалась вся эта чепуха.

– Но… это же волшебство!

– Ничего подобного. Читать будешь?

Монго стал растерянно читать какие-то не то стихи, не то изречения. Он не очень понимал, о чем там речь, потому что думал о совсем другом.

– Ладно, ты хотя бы грамотный, – перебил его Машибухер. – Уже что-то. Сейчас даже этого многие не умеют.

– Я… ага…

Машибухер прошелся вдоль пещеры и положил немного света во всех углах. Показалось мало – он принес еще и высыпал в большую чашу.

Высыпал. Свет.

Монго смотрел на это зачарованно. Нет, он сразу понял, что голый старик, живущий на вершине горы, обязан владеть какими-то тайными знаниями, но теперь он видел волшебство своими глазами… это волшебство же?

– Это не волшебство, – пробурчал Машибухер. – И не думай так громко.

– Пусть не волшебство, – быстро согласился Монго. – Но ты научишь меня этому?

– Научу, если будешь учиться.

Но в этот день святой Машибухер ничему Монго не научил. Просто достал грязную циновку, кинул ее на пол и сказал, что теперь Монго спит тут. А сим так устал, что просто накрылся халатом и тут же уснул. У входа по-прежнему горел костер, так что в самой пещере было не так уж холодно.

Проснулся Монго на рассвете. Святой Машибухер сидел снаружи, скрестив ноги, и время от времени харкал в пропасть.

На завтрак он выдал симу плошку риса. А когда тот ее смолотил – сообщил, что это вся его еда на день.

– Чтобы стать истинным мудрецом, тебе предстоит долгая аскеза, – говорил Машибухер, жуя пирог с олениной. – Ты будешь довольствоваться малым. Спать на камнях, жить на холоде, редко дышать и есть ровно столько, чтоб не сдохнуть. Ты будешь страдать, будешь ненавидеть меня и свою жизнь, но если все перенесешь… посмотрим, рано пока о тебе судить.

Доев пирог и облизав пальцы, святой принялся за жареного тунца. Потом – за рассыпчатый ароматный ямс со сладкой гуавой. Монго глядел на это, глотая слюни, но молчал, потому что Машибухер явно ждал, что тот пожалуется.

– А сам ты аскезу не соблюдаешь, гуру? – все же спросил сим.

– Я могу есть по рисинке в день, – отмахнулся Машибухер. – Но сейчас я учу тебя смирению. Ты должен превозмогать свои желания и не соблазняться излишествами, когда им предаются остальные. А также не испытывать зависти, когда у кого-то есть, а у тебя нет.

– Но ты можешь хотя бы не чавкать?!

– Нет.

Откуда святой Машибухер берет все эти яства, Монго пока что не понимал. Он как будто доставал их из воздуха, но всегда в такие моменты, когда ученик смотрел в другую сторону. Никак не удавалось его поймать, увидеть творящееся волшебство.

– Раньше я думал, что святые мудрецы не едят мясо, – сказал сим, когда Машибухер принялся дразнить его ароматом шашлыка.

– На халяву – едим, – ответил Машибухер, впиваясь зубами в шашлык.

– Бытует мнение, что мясо делает склонным к агрессии.

– Это отказ от мяса делает склонным к агрессии. Ты вообще видел вегетарианцев? Они всегда агрессивные и грустные.

– То есть себя ты в еде вообще… не ограничиваешь? – уточнил Монго. – А когда я закончу аскезу, то тоже смогу есть, что хочу?

– Не имеет значения, что ты ешь, дурак, – впился зубами в шашлык Машибухер. – Единственное, что важно – не зависеть от своей еды. Мы не всегда можем ее выбирать. Если меня угощают мясом, я съем его с удовольствием, но если у меня есть только пустой рис – я и его съем с удовольствием. Важно не это. Важно быть сознательным. Мы не можем помешать другим убивать, потому что у каждого свой жизненный путь. Я никогда не убью животное ради мяса, я даже комаров не убиваю. Но если животное уже мертво, то лучше его съесть, чем выбросить.

Монго восхищенно зацокал языком, собирая со стенок плошки последние рисинки. А следующие несколько часов не отрывал от Машибухера взгляда, надеясь уловить тот момент, когда тот будет создавать яства.

Не получалось. Прожорливый святой наконец-то наелся и до конца дня… ничего не делал. Он просто сидел неподвижно – то на краю пропасти, то в глубине пещеры. Его не беспокоил холод, он не обращал внимания на ученика.

Монго быстро стало скучно. Что на уступе, что в пещере было не так уж много места и совсем мало интересного. Машибухер ему этого не запрещал, поэтому он таки слазил на самую вершину Кор-Таррот – до нее оставалось уже недалеко.

Гора заканчивалась крутым, выглаженным ветрами пиком. Даже с обезьяньей цепкостью Монго вскарабкаться оказалось непросто, но он справился. Места на этой вершине мира хватало ровно на одного человека или сима – Монго постоял, потом посидел, потом снова постоял. Станцевал победный танец, покрутился вокруг, разглядывая уходящие во все стороны горы Бодассы.

Потом спустился к Машибухеру, нашел его спящим и обшарил все укромные уголки пещеры. Ничего интересного или хотя бы съестного не сыскал. Попытался повторить фокус со светом, но не сумел, конечно.

Так же прошел и следующий день. И следующий. Машибухер либо спал, либо медитировал. Поеданием яств он ученика больше не дразнил – кажется, он вообще перестал есть. Рис стал выдавать в сыром виде, но Монго не возражал – его варка хоть как-то разнообразила тоскливый день.

Честно говоря, на четвертый день он уже так изнывал со скуки, что подумывал уйти. Останавливало лишь то, что это тоже явно испытание. Машибухер проверяет его на терпение, хочет узнать, насколько он стоек в желании учиться.

Нет уж, старый хрыч, Монго тебя не порадует, не сбежит!

Был седьмой день, когда святой Машибухер вдруг к чему-то прислушался, протянул Монго целый мешочек риса и сказал:

– Я уйду на пару дней.

– Куда? – сразу заинтересовался Монго. – Можно мне с тобой?

– Ты за мной не поспеешь, – ответил Машибухер и прыгнул… в пропасть.

Он не упал. Он оттолкнулся от воздуха и прыгнул снова – еще выше, еще дальше. Снова оттолкнулся – взлетел совсем уже высоко. Ну а четвертый прыжок унес мудреца куда-то за горизонт, оставив Монго с разинутым ртом.

– Ты врешь, ты волшебник! – закричал он вслед.

Как и обещал, Машибухер вернулся через два дня. Таким же точно способом – гигантскими прыжками по воздуху. И Монго сразу набросился на него с расспросами.

Его не интересовало, куда учитель отлучался, где он был, что там делал. В данный момент Монго хотел знать только одно.

– Как ты это делаешь?! – воскликнул он.

– Просто прыгаю, – проворчал Машубихер. – Потом снова прыгаю, не дожидаясь, пока приземлюсь. Потом опять прыгаю. Ничего сложного, это всякий может.

– Но нельзя же прыгать, отталкиваясь от воздуха!

– Кто сказал такую чушь? Можно. Я же это делаю.

Глядя на растерянного ученика, старик вздохнул и приказал:

– Встань на голову.

– Зачем?

– Перестать спрашивать «зачем» – одна из первых задач твоего послушничества.

Монго мгновенно кувыркнулся и встал на голову.

– Что теперь? – спросил он, тряся нижними руками.

– Ты уже был на вершине Кор-Таррот. Отправляйся туда снова и медитируй до рассвета.

– А… как это связано…

– Падай туда, – толкнул его Машибухер.

Воздух засвистел в ушах. Монго с ужасом понял, что падает… вверх! В небо!

Он заорал, заверещал, задергался… и вдруг сообразил, что уже снова крепко стоит на нижних руках.

На вершине Кор-Таррот.

Рядом стоял святой Машибухер. Стоял… висел. Вверх ногами.

– К-ка-а-ак?.. – выдавил из себя Монго.

– Все просто, – сказал старик, беря себя за бороду и переворачивая на ноги. – Все падает вниз, верно? А если ты встанешь вниз головой, верх станет низом. Небо окажется внизу, земля наверху. Значит, ты упадешь на небо.

– Это… это… чушь какая-то…

– Это логика, дурак. Логика правит этим миром. Подчини себе логику – и ты подчинишь мир.

Ошарашенный сим послушно просидел на вершине сутки. А на рассвете спустился вниз – и на этот раз Машибухер начал учить его по-настоящему.

– Я не волшебник, – повторил он снова. – Иначе их сраный Апофеоз убил бы меня вместе со всеми остальными. Я адепт Учения У.

– Учения У?..

– Учения У. Я его сам выдумал. У… беждение. У… веренность. У… шат.

– Ушат?.. При чем тут ушат?..

– Он тоже на «у».

Монго жадно слушал. Машибухер плел какую-то ахинею, но понемногу сквозь нее проступала истина… и оказалось, что в этой-то ахинее вся и суть. Оказалось, что сила святого Машибухера – в том, что он сумел подняться над волшебством. Овладеть тем, что для смертных считается недостижимым.

Тем, что умеют только боги.

– На самом деле это настолько просто, что даже смешно, – сварливо говорил Машибухер. – Только не умеет этого никто. Бриар подошел ближе всех, но даже он не сумел побороть зависимость от маны. П-фе. Не нужна эта мана, лишняя она. Так же как глаза не нужны, чтобы видеть. Все, что нужно – не сомневаться.

– Я правильно понимаю, гуру?.. – осторожно спросил Монго. – Ты просто сам себя убеждаешь, что это правда… и это становится правдой?

– Не себя. Вселенную. Сила убеждения – могучая сила.

– А как ты заставляешь Вселенную тебя слушать?

– Весь секрет в правильной акустике.

– И все-таки…

– Что, сомневаешься во мне? Говорю тебе, дурак, если сильный духом скажет той горе – отдались, так отдалится она в ту же секунду.

– Я, конечно, верю тебе, гуру…

– Все-таки сомневаешься. Ну так смотри. Отдались. Видишь? Отдаляется.

– Эм… гуру…

– Что?

– Ты… пятишься, – с упреком сказал Монго.

– Да. И гора отдаляется.

– Но так-то любой может…

– А я тебе о чем говорю? Любой может это сделать – достаточно поверить в свои силы.

– Ты издеваешься надо мной, – стиснул кулаки Монго. – Может, хватит издеваться надо мной, старик?!

– О, как ты рано начал. Возможно, зря я взял тебя в ученики, – сказал Машибухер, беря гору двумя пальцами. – Так тоже любой сможет?

– Не… не любой… – произнес Монго, изумленно таращась на ладонь грязного старикашки.

Там стояла гора. Все такая же, как была – древняя, несокрушимая, с ледяной шапкой, размером лишь чуть меньше великой Кор-Таррот… но ставшая высотой в палец.

– Так любой или не любой? – спросил Машибухер, возвращая гору на место.

– Любой… не любой… я не знаю!.. Чего ты от меня хочешь?!

– Я хочу? Это ты чего хочешь? Ты сам пришел учиться – вот и отвечай на вопросы.

– Это учителя отвечают на вопросы учеников!

– А ученики – на вопросы учителей. Ты вообще учился где-нибудь, остолоп?

– Меня учили оранги, – огрызнулся Монго. – Не очень много и не очень долго, но у них я научился куда большему, чем у тебя!

– Мы с тобой знакомы десять дней. Имей терпение, макака. Или оно поимеет тебя.

Сказав это, Машибухер ударил Монго палкой.

После этого сим взял себя в руки. Ему все-таки до смерти хотелось научиться волшебству… или, еще лучше, вот этому самому, которое по сути то же волшебство, но, если верить безумному старику, на самом деле нечто большее. И он снова стал ловить каждое слово, послушно медитировать на вершине и довольствоваться плошкой риса в день.

Так прошло полгода. Монго терпел. Монго наблюдал. Монго учился. Он все еще не мог ходить по воздуху и собирать в ладони солнечный свет, но очень пытался научиться.

Время от времени он срывался. Ему периодически снова начинало казаться, что старик над ним издевается. Что он на самом деле – рехнувшийся колдун, который просто забыл, как именно делает то, что делает.

Но потом у Монго впервые получилось. Вся эта галиматья, что нес святой Машибухер… что-то все-таки оседало у сима в голове, что-то там из нее формировалось. Иногда ему казалось, что он почти понимает, что еще чуть-чуть – и он ухватит суть.

И однажды он и в самом деле что-то ухватил.

– Все вокруг нас, все, что мы видим – суть иллюзия нашего восприятия, – говорил Машибухер, ходя вокруг медитирующего сима. – Наши несовершенные тела и души рисуют нам несовершенную картину мира. Мы смотрим, но не видим, потому что упускаем суть вещей.

– А суть вещей – это пустота? – спросил Монго.

– Пустота, если тебе так хочется. Но в этой пустоте больше, чем ты можешь себе представить. Там, куда мы смотрим, есть или вообще ничего, или все сразу.

– П-хе, бессмыслица…

– Познай пустоту, обезьяна! – повысил голос Машибухер. – Ты не познаешь существующее, пока не познаешь пустоту! Атманы – суть врата, чтобы упорядочивать Хаос. Точечные источники воли Творца. Но они – конец пути. А начинаем мы с начала, и начало – это пустота.

– Но Хаос же – не пустота.

– Откуда ты знаешь? Ты видел этот Хаос? Ты там был? Хаос – это расплавленное золото под Тьмой. Океаны конских грив и хребтов драконов. Пожары всех возможных страстей и холодная заледеневшая воля, что кристаллизует их в четкой форме. Хаос – это все сразу, но вперемешку. Одновременно несуществующее, существующее потенциально, способное существовать, будущее существовать когда-нибудь и существовавшее всегда. Но пока Хаос не оформлен, он суть Пустота. И вот с него мы начинаем познание.

Монго слушал. Монго смотрел. Монго таращился в пустоту.

А если очень долго таращиться в пустоту, можно что-то увидеть.

Это было… он не знал, как это описать. Как будто завеса, за которой притаился… Монго не знал, как это описать. Вначале казалось, что это ничего, пустота, но чем дольше Монго смотрел, тем сильнее оно откликалось. Тянулось к его вниманию, как нерожденный ребенок к свету.

Кошмарный, жуткий ребенок.

Оно… оно хотело родиться. Хотело обрести форму.

Монго мог ему ее дать – и оно к нему тянулось.

Оно было безмерно и вечно. Его нельзя было даже сравнить со вселенной, потому что вселенную все-таки можно попытаться осознать, измерить и описать, а это… расширившимися от ужаса глазами сим смотрел, как оно начинает обретать сразу множество разных форм, обликов, возможностей. Становится крошечным и гигантским, сокращается и раздувается, меняет цвета. Является всем одновременно и ничем конкретным.

Монго попытался его удержать – и оно вперилось ответным взглядом.

Или не взглядом. Или не вперилось.

Оно выжидало.

На самом деле здесь был только Монго – и пустота вокруг. И на самом деле длилось это какое-то мгновение. Потом сим вздрогнул, преодолел наваждение и покатился кубарем.

Он упал бы в пропасть, если бы его не схватил за шкирку учитель.

– Ага, вижу, ты увидел Хаос, – удовлетворенно сказал он. – Ну и как тебе?

– Как-то… слов для такого нет.

– Поэтому его и называют невыразимым.

– Кто называет?

– Я.

Сказав это, Машибухер сунул руку… теперь Монго понял, что прямо в Хаос… и достал оттуда банан. Он швырнул его симу, и благодушно сказал:

– Твоя награда, макака. Заслужил.

– Я не макака, – уже привычно сказал Монго.

Но банан взял.

– Я видел там… много вещей, – сказал он. – И чудовищ. Они и вещи… и чудовища. Этот банан – чудовище?

Сказав это, Монго решил, что начинает сходить с ума. Он смотрел на банан и ждал, что тот перестанет быть бананом, станет чем-то еще. Но банан оставался бананом. Довольно банановым бананом с видом и запахом банана. Буквально излучающим банановость.

Чтобы банан точно его не провел, Монго его слопал.

Однако Машибухеру вопрос понравился. Наблюдая за Монго, он довольно улыбался в бороду.

– Вот теперь ты начинаешь ухватывать суть, – сказал старец. – Начинаем учиться по-настоящему.

И потянулись годы. Монго познавал Хаос. Познавал Пустоту. Учился видеть незримое. Применять силу, что не в руках, но в голове. Покорять реальность собственной волей.

Поначалу шло медленно и трудно, но Монго не сдавался.

На исходе третьего года Машибухер научил его летать. Для начала – с помощью подручных средств.

– Держи, – сказал он, сотворив очень плотное маленькое облачко. – Вставай на него.

– О, какое мягкое! – запрыгнул на него Монго. – А что это?

– Облаце. Мне эту штуку эльфийская колдунья дала.

– В смысле дала?.. Ты же его только что создал.

– Нет, это то же самое.

– Но его же раньше не было.

– Будешь допытываться – исчезнет.

– Нет, не надо. Спасибо.

Монго запрыгнул на облаце, покачался на нем, быстро сообразил, как его двигать, и облетел вокруг горы Кор-Таррот. Его охватил дикий восторг – он летел, он по-настоящему летел!

– Погоди, гуру, – сказал он, вернувшись к уступу. – А у тебя что, теперь его не будет?

– Почему это? – сотворил второе облаце Машибухер. – Мне же его эльфийская колдунья дала.

– А…

– А тебе его я дал.

– Но…

– Пользуйся молча!

Собственно Учение У Монго начал ухватывать только еще через семь лет. Десять лет он провел на вершине горы Кор-Таррот, десять лет учился у полоумного старика – но в конце концов это принесло плоды.

Вовремя. Монго уже не чувствовал себя юношей. Ему исполнилось тридцать шесть, а симы живут примерно столько же, сколько и люди. Прыжки по скалам давались не так легко, как десять лет назад, забираться на отвесные кручи становилось все труднее. Он все чаще предпочитал не лазить по горе, а использовать подаренное облаце.

Но сегодня… сегодня Монго просто поглядел на остроконечную макушку, и осознал, что гора есть гора. Гора – это единое целое. Он прямо сейчас стоит на горе. А если он прямо сейчас стоит на горе, то получается… что он стоит на горе.

И Монго оказался на горе. На самой ее вершине. Он нисколько не удивился произошедшему, потому что если бы он удивился – это и не сработало бы.

Он потратил десять лет, чтобы научиться не удивляться. Чтобы убить малейшие сомнения в том, что все работает именно так.

Чтобы подчинить себе реальность.

После этого Монго целый год просидел на вершине Кор-Таррот неподвижно, скрестив нижние руки. Он не ел и не пил, он не чувствовал холода, он не замечал бега времени. Сегодня он познал Пустоту – и все остальное стало незначительным.

Потом ему надоело. Он спустился и съел плошку риса. Ему полагалась плошка риса, так что он съел ее, не дожидаясь, пока учитель ему ее даст.

И лег подремать.

После этого пошло по накатанной. Как только Монго уловил принцип, стало легко. Стало так легко, что он удивлялся – неужели раньше это и в самом деле казалось чем-то сложным. Удивлялся тому, что раньше этому удивлялся.

Монго ходил по воздуху и погружался в глубины камня. Увеличивался и уменьшался. Превращался в зверя, птицу и рыбу. Переставлял горы. Делал и прекращал дождь. Сидел в огне. Покидал свое тело и возвращался в него. Размножал себя и делался невидимым. Узнавал суть вещей. Призывал нужное. Лечил болезни. Становился старым или молодым по своему желанию.

Был бессмертен.

Всего семьдесят две сиддхи, волшебных техники. Хвастаясь перед учителем, Монго выписал их все на один большой свиток. Увеличил до огромных размеров и повесил на гору – чтоб издалека все видали, каков великий Монго!

– Ты и в самом деле способный ученик, – признал и святой Машибухер. – Мне пять с половиной тысяч лет, и за это время у меня были десятки учеников. Среди них были люди, эльфы, гномы, огры, великаны… даже титаны и демоны. Одних я научил одному, других – другому. Кого-то научил сражаться, кого-то – колдовать. Но никто до тебя не сумел познать Пустоту. Никто не овладел Учением У в полной мере.

– А я вот овладел! – рассмеялся Монго, танцуя на потоке ветра. – Потому что я самый, самый, самый великий на свете! Я сильнее всех, я мудрее всех!

– Однажды ты можешь таким стать, – согласился Машибухер. – Но в полной мере ты Учением У еще не овладел. Ты научился видеть незримое – а теперь ты научишься его не видеть.

– Что?.. Зачем?..

– Поймешь, когда научишься.

– Ну еще пару лун я могу потратить, конечно… – почесал в затылке сим.

– Пару лун?.. Глупая наивная обезьяна. Твое обучение только началось. Хорошо, что ты перестал стареть, потому что теперь мы приступим к углубленным знаниям. Это будет в пять раз сложнее. В пять раз дольше.

– В пять раз?! – фыркнул Монго. – Ха!.. Я четырнадцать лет провел на твоей горе, старик! Довольно с меня, я сваливаю!

На лицо святого Машибухера легла тень. Древний старец помолчал, а потом неохотно сказал:

– Рано ты сваливаешь. Я никого еще не уговаривал остаться, но… ты рано сваливаешь. Ты пока выучился только… фокусам.

– Мне хватит и фокусов, – отмахнулся Монго.

– Зря. Ты можешь достичь большего.

– Мне надоело.

И Монго покинул учителя. Просто сотворил облаце и упорхнул, словно вольный ветер. Обретший невероятное могущество, он не обрел подлинной мудрости. Остался мелким хулиганом и возмутителем спокойствия.

Но сам он был уверен, что обучился всему, что нужно. Танцуя в воздухе, сим наслаждался творением чудес и заставлял мироздание отплясывать под свою дудку.

Он летел обратно в Шахалию, возвращался в родной Симардар. Хотел, чтобы другие симы посмотрели на того, кого изгнали двадцать пять лет назад. Увидели, кем стал тот мальчишка. Чтобы глупые старейшины пали перед ним ниц… хотя они все померли давно, наверное.

Но по дороге Монго завернул еще кое-куда. В последние полгода Монго много летал над Бодассой, болтал с разными духами, и услышал от одной феи, что есть на морском дне сокровищница. Схрон волшебного оружия, оставшегося со времен Старой Империи. Стережет его древний дракон Луминекс… но Монго был уверен, что как-нибудь с этим стариканом договорится.

Ему позарез хотелось обзавестись чем-нибудь этаким. Оружием, достойным его нового величия. Не просто какой-нибудь меч или копье, а нечто особенное.

Именно это он заявил Луминексу, когда предстал перед ним.

Морской дракон жил в настоящем дворце. Если святой Машибухер забрался аж в поднебесье, то Луминекс укрылся в черных глубинах. Свет не достигал здесь дна, а рыбы были, словно ночные кошмары. Если бы дворец не переливался всеми цветами радуги, Монго долго бы его искал.

Луминекс смотрел на него с несказанным удивлением. Кажется, сюда еще ни разу не заявлялись симы. Ну да, они бы сразу захлебнулись. Монго не захлебывался только потому, что в воде же тоже есть воздух, правильно? Надо просто отделять правильный воздух от неправильного, и вдыхать только правильный, а остальное пусть себе там плавает.

Сотня лет минула с тех пор, как Апофеоз убил всех волшебников. Но он не подействовал на бессмертных – титанов, фей и драконов. И если титаны и феи как жили отдельно от смертных, так и продолжили жить, то драконы… драконы в полной мере воспользовались ситуацией. Гигантские ящеры всегда больше на словах подчинялись Колдующим Императорам, и как только магия смертных обратилась в дым, они сразу заграбастали все, до чего дотянулись.

В основном сокровища. Драконы любят сокровища.

Луминекс, старейший и сильнейший среди морских драконов, захватил Мектедель, крупнейшую фабрику боевых артефактов. Когда-то тут жили и работали чародеи из Морских Епископов, когда-то Мектедель был красой и гордостью Парифатской империи…

Теперь тут был только Луминекс.

В зеленоватом мерцании высился кристаллический дворец, а из его врат медленно выползал громадный дракон. Как все морские драконы, он имел змееподобное тело с короткими лапами, великолепную гриву, оленьи рога и сомовьи усы. Собрав несметные волшебные богатства, Луминекс уже сотню лет не видел у себя гостей, поскольку без магии опуститься в такие глубины невозможно, а живших здесь ранее тритонов он разогнал.

И вот теперь к нему явился… кто?.. обезьяна?.. нет, это существо зовется симом…

Драконья мудрость – тоже волшебство в своем роде. Многие вещи они знают просто так, без причины. Луминексу хватило одного взгляда, чтобы узнать имя Монго… и то, что он ученик святого Машибухера.

– Старый хрыч все еще жив? – изумленно вопросил Луминекс.

Монго не понял ни слова. Дракон говорил на тритоническом парифатском – приспособленном для вододышащих. Язык тот же самый, но звучит настолько иначе, что Монго услышал лишь лай, свист, урчание и кудахтанье.

– Чему же он научил тебя, нелепое существо? – навис над ним морской дракон.

Монго рядом с ним казался крохой. Луминекс мог трижды обвиться вокруг корабля, раздавить его своими кольцами. Сейчас он разинул пасть – и из нее летели пузыри… и рев. Рев, который, кажется, был словами, но Монго их не понимал.

Но если это слова, то они нужны, чтобы ими общаться. Чтобы один говорил, а второй понимал. Так? Так. Значит, если дракон произносит слова, то Монго должен их понимать, иначе все бессмысленно. Ведь дракон говорит именно с ним, а не с кем-то другим.

– Что молчишь, козявка?! – повысил голос Луминекс.

– Да просто задумался на минуточку, – ответил Монго. – Мир тебе, великий морской царь! Я тоже великий – волшебник и будущий царь симов! Я заглянул к тебе в гости, как равный к равному!

– Будущий царь? – с насмешкой переспросил дракон. – А волшебник тоже будущий?

– Нет, волшебник я уже сейчас, – сказал Монго. – Но в будущем тоже буду. И у меня к тебе просьба.

– Какая?

– Подари мне какое-нибудь хорошее оружие. Достойное меня, великого Монго.

Луминексу стало смешно. Сначала он хотел наорать на глупую обезьяну, прогнать ее… возможно, дажесожрать. Луминекс ни разу еще не ел симов и не знал, какие они на вкус.

Но Монго смотрел без малейшего страха и выглядел удивительно самоуверенным. Просто так стоял на дне океана, где любого другого мгновенно раздавило бы давлением. Пускал изо рта пузырьки, пританцовывал и раскачивался, говорил на безупречном тритоническом парифатском…

Странная обезьяна. И если он и впрямь учился у старого Машибухера…

Луминекс решил испытать сима. Проверить, на что тот способен – а там уж и думать, что с ним делать. Приняв кобриноподобный облик, обретя руки и ноги, облачившись в шелковый халат, дракон препроводил гостя во дворец.

Волшебные слуги подали Монго вина и закусок. Луминекс приготовился посмеяться, глядя, как тот попытается есть и пить под водой… но сим делал это непринужденно. Вино и яства вели себя так, словно вокруг был воздух.

– У меня есть много разного оружия, – сказал Луминекс, пристально глядя на гостя. – Но не знаю уж, достойно ли оно тебя, великий Монго. Оружие должно подходить своему владельцу. Идеально ложиться в руку.

– Это так, это так, – покивал сим. – Вижу, ты мудрый старик, ты говоришь правильно. Я не люблю мечей или булав – одни слишком острые, другие слишком похожи на погремушки. Я хочу что-нибудь длинное, но не проливающее кровь. Есть у тебя такое?

– У меня есть боевой посох Арикеда, – сказал Луминекс. – В нем великая волшебная сила, и он весит три с половиной овцы.

– Тю, три с половиной овцы! – махнул рукой Монго. – Даже не четыре! Ну принеси мне эту булавку, попробую, по руке ли она мне!

На секунду Луминексу показалось, что это не сим. Что это сам святой Машибухер, ради шутки превратившийся в обезьяну. Морской дракон лишь раз встречался с божественным мудрецом, три тысячи лет назад… но тот вел себя очень похоже.

Запоминающийся был человек.

– Ну что ж, попробуй, – хмыкнул Луминекс.

Последние сто лет были скучными и печальными. Луминекс и в прежние эпохи жил в этом дворце, сторожил ценные боевые артефакты, но бытие было более насыщенным. Здесь работали Морские Епископы, сюда часто заглядывали сухопутные чародеи. У него были друзья.

Но потом они все погибли в одночасье. Сухопутные здесь больше не появлялись, а оставшиеся тритоны… ушли.

В этом была вина и Луминекса. Он растерялся от всего произошедшего, пришел в гнев и наделал ошибок. Возможно, когда-нибудь тритоны перестанут его бояться и вернутся, но сейчас он здесь один, если не считать порожденных его же магией слуг.

И теперь он с некоторым даже интересом смотрел, как отплясывает в кристаллическом зале Монго, как вращает огромным бронзовым посохом. Арикед Черный сделал его таким тяжелым, что ни один простой человек не сумел бы поднять, но сам он орудовал им легко… а Монго орудовал еще легче.

– Эта штука ничего не весит! – отшвырнул посох Монго. – Дай что-нибудь потяжелее!

– У меня есть боевой шест, выкованный Макроденитом, кузнецом титанов, – сказал Луминекс. – Им сражались титаны, и он весит семь овец.

– Это уже лучше, – покивал Монго, взвесив на руке тяжеленный кусок железа. – Уже лучше. Но все равно слишком легкий!

– Ты под водой, – сердито напомнил Луминекс. – На воздухе он не будет таким легким.

– Какая разница – вода или воздух? – вонзил шест в стену Монго. – Ничего не весит, дай другой!

Луминекс немного оскорбился, но для него это уже стало вопросом гордости. Он перерыл весь свой арсенал, предложил Монго с полдюжины волшебных посохов, шестов и тростей. Все они были очень могущественными, но Монго только смеялся над драконом, предлагая тому оставить себе эти прутики.

И тогда Луминекс сказал, что знает, где хранится самый тяжелый из боевых шестов. Клюка древнего бога Цидзуя, которую тот оставил на Парифате, когда боги разрушили ледниковое проклятие. Вонзив ее в океанское дно, Вечно Молчащий изрек, что никогда впредь не наступит в мире такая стужа.

– Цидзую она больше не нужна, – хитро ухмыльнулся Луминекс. – Сумеешь ее вытащить – она твоя.

– Фи, какая-то клюка, – наморщил нос Монго. – Но давай взглянем на эту палочку.

Далеко плыть не пришлось. Громада Мектеделя когда-то ведь и была выстроена именно возле клюки Цидзуя. Одно время парифатские чародеи пытались извлечь божественный атрибут, приспособить к какому-нибудь делу – но не хватило сил. Слишком великая мощь была заключена в этом шесте… да, клюка Цидзуя только называлась клюкой, а по сути то был гигантский боевой шест.

Сверхгигантский.

Монго запрокинул голову. Пожалуй, в этой штуке была половина вспашки. Великий дракон Луминекс казался рядом с ней козявкой.

И она буквально излучала силу.

– Ну что, достаточно для тебя? – насмешливо спросил Луминекс. – Или и это покажется тебе слишком легким, о великий Монго?

– Не, в самый раз, – ответил сим, взмывая на вершину клюки. – Наконец-то серьезные вещи показываешь.

Дракон хмыкнул, снисходительно глядя на хвастливую обезьяну. Монго сидел какое-то время неподвижно, а потом, явно поняв, сколь невыполнимая перед ним задача, поплыл прочь. Луминекс осклабился, глядя, как тот удаляется, исчезает в пучине…

Но потом Монго вдруг остановился и повернулся. Он отплыл так далеко, что гигантский шест стал совсем маленьким. Отсюда он выглядел не больше обычного боевого шеста… и Монго легко выдернул его из земли.

У Луминекса отвисла челюсть.

Монго стремительно подплыл к нему, крутя клюку Цидзуя. Почтительно поклонившись дракону, он оттолкнулся от дна и вознесся.

– Спасибо за подарок, старик! – крикнул он сверху. – Хорошая палочка, увесистая!

– На… на здоровье, – растерянно сказал Луминекс, почесывая головной гребень.

Вылетев из океанских волн, Монго сотворил облаце и поплыл по ветру, любуясь своим новым шестом. Тот красиво блестел на солнце, переливался красным и желтым. А в ладони лежал так, словно всегда тут и был. Словно вернулся к давно потерянному хозяину.

– Хм, оружие я получил, – сказал сам себе сим. – Но теперь загляну еще куда-нибудь за подарками. Не могу же я вернуться домой без гостинцев.

Через сто лет после гибели Парифатской империи в мире еще оставались города и дворцы, полные волшебных сокровищ. Что-то уже сгинуло, что-то сломалось, что-то давно разграбили, растащили по углам и щелям. Но оставались и нетронутые схроны. Уцелевшие в Волшебных войнах и недоступные обычным смертным. Скрытые и запечатанные все еще действующими чарами.

И Монго решил присвоить парочку таких кладов. Отдать их симам, своему народу.

Он же будет их царем. Царь должен щедро одарять своих подданных. Делать их богатыми и счастливыми. Всех.

Монго так считал.

– Но как же я их найду? – рассуждал он, сидя на облаце. – Они же спрятаны? Хотя… глупый вопрос. Там же золото, а золото блестит. И наверняка там есть волшебные побрякушки, а волшебство тоже блестит. Поднимусь повыше и посмотрю, где блеска больше.

Так он и поступил. И у него это превосходно сработало.

В первом же схроне Монго нашел прекрасную безразмерную котомку. И начал собирать в нее все остальное. В основном тут было золото, а еще серебряное оружие. Очень много серебряного оружия, что глупо, потому что серебро мягкое, и делать из него оружие будет только дурак. Видно, Парифатской империей правили дураки.

Ну и хорошо тогда, что их богатства достанутся тому, кто умнее. Он-то уж сумеет ими правильно распорядиться.

– Спасибо от Кенниса, Монго, – хмыкнул Бельзедор. – Похоже, он разграбил один из резервных арсеналов, законсервированных на случай возрождения вампиров.

Монго никогда не сомневался в своих действиях. С раннего детства, чуть ли не с рождения, он всегда шел вперед уверенно, без колебаний. И разграбив четыре тайных сокровищницы, насобирав золота и артефактов столько, что хватило бы построить сто городов, Монго вернулся в Симардар.

Он сумел появиться во всем блеске. Когда оранги собрались на Совет Мудрых, когда явились к пиршественному столу, то увидели возмутительное зрелище. Прямо среди яств восседал какой-то непонятный хибений… или оранг… какой-то худой мелкий сим с рыжей шерстью.

Он весь перемазался соком, с аппетитом лопал персик и запивал его вином из чаши.

– Отлично, вы накрыли стол в мою честь! – прожестикулировал Монго, вгрызаясь в фазанью ножку. – Похвальное рвение! Так и нужно встречать своего царя! Назначаю вас всех моими министрами!

Оранги растерялись, заморгали. Стали показывать, переглядываясь:

– Ты… ты кто такой?..

– Смотри… жрет.

– Какой наглый хибений!

– Мы пришли, а он жрет…

А потом один из мудрецов вгляделся в возмутителя спокойствия, прищурился и с недоверием спросил:

– М… Монго?..

– А, Эббекуйя, мир тебе! – махнул ему Монго. – Прекрасно! Как любой обитатель джунглей узнает рык тигра, так любой подданный узнает своего царя!

Премудрый Эббекуйя схватил других орангов за плечи и быстро забормотал. Он был послушником Йемедзийи, и занял его место, когда старец опочил. И Монго он прекрасно помнил, хотя воспоминания и подернулись дымкой – за четверть-то века.

– Так это тот самый Монго? – изумленно спрашивали Эббекуйю. – Носитель признаков всех каст?.. Уникальный?.. Богоизбранный?..

– Уникальный и богоизбранный! – весело ответил Монго. – Присаживайтесь, министры мои, обсудим будущее Симардара!

– Раджа будет в гневе, – растерянно показал Эббекуйя. – Когда он услышит, что ты вернулся…

– И слезь уже со стола! – взмахнул руками Иземмия, глава Совета Мудрых.

– Глупый Иземмия! – ответил Монго. – Разве ты не знаешь, что царь должен сидеть выше своих подданных? Трона здесь нет, так что я буду сидеть на столе.

У симов действительно был такой обычай. Будучи не столько наземными, сколько древесными обитателями, они издревле полагали, что чем выше ты сидишь, тем больший тебе почет, тем больше у тебя власти над теми, кто сидит ниже.

– Ты не царь! – взмахнул руками Иземмия. – В Симардаре нет и никогда не было царя! Нами правят раджа и Совет Мудрых!

– Вот и плохо! Как же Симардар станет царством, если в нем не будет царя?!

Оранги переглянулись и закивали. Они все были мыслителями, и им понравились слова Монго. Была в них неожиданная мудрость.

– А теперь зовите сюда раджу! – приказал Монго. – Пусть он тоже явится на поклон к царю! И пусть рани свою прихватит – давно мечтаю с ней познакомиться! И всех, всех сюда зовите, кто чего-то стоит! Воевод с семьями, младших раджей, купцов побогаче! Самых именитых мастеровых! Зовите всех сюда – я буду вас одаривать золотом!

Оранги, которые уже начали раздуваться от ярости, от возмущения, вдруг стихли. Недоверчиво глядя на Монго, Иземмия спросил:

– Золотом?..

– Золотом, золотом, – зачерпнул из котомки Монго. – Самоцветами и серебром. Я много странствовал, много повидал… и привез всем гостинцев! Хочу одарить весь Симардар!

– Даже если эта котомка полна золотом, здесь не хватит, чтобы одарить весь Симардар.

– Хе! – фыркнул Монго, запрыгивая на подоконник.

Он выскочил в окно, на лету вытаскивая из-за уха булавку… нет, то оказался боевой шест! Симы ахнули, но шест тут же вырос еще сильнее! Вытянулся до самой земли, а на вершине его заплясал Монго!

– Весь Симардар! – повторил он, разбрасывая золото горстями. – Всех моих подданных!

– Монго ничуть не изменился… – одними пальцами показал Эббекуйя и прикрыл ладонями уши. – Нам всем [цензура]…

Но остальные оранги смотрели на Монго с изумлением… и благоговением. Не столько даже на золото, которое он рассыпал, сколько на гигантский шест, который он вытащил из-за своего уха.

Монго принес в Симардар волшебство.

Да, раджа Гунго был в ярости. Он явился во главе целого отряда кориллангов и хотел сразу зарубить возмутителя спокойствия. Но Монго просто швырнул его воинам несколько горстей золота, а когда те бросились собирать, прокричал:

– Раджа Гунго, я принес тебе в дар оружие, которого ты достоин!

И в землю вонзилась сияющая алебарда. Гунго любил оружие, любил хорошие клинки – и не смог удержаться, схватил.

А схватив – рассек ближайшее дерево одним ударом!

– О!.. – выдохнул он. – Мне нравится твое подношение!

– Подношение?! – рассмеялся Монго. – Нет, нет, ты не понял! Это подарок высшего низшему! Ты славный воин, раджа Гунго, и теперь ты будешь главным в моем войске!

– О как, – хмыкнул раджа. – Глупо ты сделал тогда, что дал мне такую алебарду. Тебя же я ею первым и разрублю.

И он рубанул по огромному шесту. Думал, что рассечет его так же, как то дерево. Но клюка Цидзуя лишь зазвенела, а Монго рассмеялся еще громче.

– Нет, может, мне такой глупый раджа и не нужен, – с сожалением показал он. – Подарки, конечно, не отдарки, но раджой ты больше не будешь.

Он спрыгнул с шеста, схватил огромного корилланга за загривок и бросил на землю. Не ожидавший такой скорости и силищи, Гунго упал, а Монго поставил нижнюю руку ему на голову.

– Глупый, глупый раджа! – повторил он. – Я теперь царь симов! Я дам всем золота не потому, что хочу задобрить, а потому, что хочу, чтоб мы были богаты! Чтоб Симардар был богатым! Богатство привлекает еще больше богатства – спроси любого чимпа!

Чимпы закивали. Они тоже собрались на площади, они жадно подбирали монеты и камни – и они уже были всецело преданы Монго.

Несколько кориллангов все же остались верны радже. Они набросились на рыжего полукровку, накинулись со всех сторон с ятаганами… но их разметало смерчем! Словно не мелкий сим-хибений, а какой-то колосс! Неодолимой мощи полубог!

– Вы не умеете драться! – насмешливо показал Монго. – Я умею лучше! Я научу вас всех! Научу кай-мари, драться хорошо!

– Не совсем понял, – сказал Дегатти. – Кай-мари?.. Драться хорошо?..

– Не получается нормально перевести на паргоронский, – с сожалением сказал Янгфанхофен. – Симы общаются жестами и криками. Кай-мари на их языке означает «драться хорошо».

– Хочешь сказать, это боевое искусство изобрели симы?

– Один конкретный сим, если быть точным.

Следующие тридцать лет были золотой эпохой в истории Симардара. Конечно, Монго приняли с опасением и далеко не сразу признали настоящим царем. Поначалу его принимали за чокнутого волшебника и пытались отодвинуть куда-нибудь в сторону. На словах восхваляли, чествовали, титуловали равным небу мудрецом и поселили во дворце. Но от реального управления старались отдалить как можно сильнее.

Но не таков был Монго. Узнав, что кроме официальных собраний Совет Мудрых стал проводить еще и тайные, внутренние, а корилланги по-прежнему почитают раджу не только как военачальника, но и как владыку, он решил проучить нерадивых симов. Явился на первое же совместное собрание, разломал там все, перебил чаши, выкинул из окна нескольких орангов и насмешливо показал жестами:

– Вы думали, я просто веселый дурачок? Думали, будете творить за моей спиной, что хотите? Подумайте еще.

Раджа с горшком на голове уполз под стол.

Впрочем, Монго уже не был тем юным хулиганом, который только и делал, что портил всем жизнь. Напротив – хоть и в своей неуемной манере, он активно вникал в дела государства. Он хотел знать, что и как работает, чтобы заставить это работать лучше.

И бедное, незначительное княжество Симардар понемногу разрасталось и богатело.

– Хибении – самые важные симы из всех! – как-то раз показал Монго своим министрам.

– Что?.. – удивились важные оранги, корилланги и даже чимпы.

А вот подающие напитки хибении навострили уши, но работать не перестали.

– Да! – взмахнул руками Монго. – Они так благородны, что избавляют всех остальных от грязной работы! Той, которую не хочет делать больше никто! Так они дают остальным возможность заниматься другими делами! И их больше, чем всех остальных симов, вместе взятых!

– Ну-у-у…

– И если мы хотим сделать жизнь симов лучше – мы будем думать в первую очередь о хибениях! Они – нижняя ступенька этой лестницы!.. но самая широкая! Фундамент, на котором мы стоим! Станет лучше им – станет лучше всем! Достояние всего Симардара должно определяться по жизни самых бедных хибениев!

– Ты нарушаешь устои, о равный небу мудрец, – напомнил Иземмия. – Но твои речи полны мудрости и доброты. Мы исполним, что ты велишь, и да услышат тебя боги.

– Боги, боги, опять боги! – закатил глаза Монго. – Верно говорят, что если оранг не поминает богов – так он не иначе помер!

Оранги сделали вид, что ничего не слышали. Была у их нового царя неприятная черта, с которой все мирились – он не признавал авторитетов. Никаких. Никогда. Даже боги были ему не указ, даже небо не внушало почтения.

– Молодец! – сказал Бельзедор.

Но во всем остальном Монго всех устраивал. Не сразу, не в первые же дни, но к нему привыкли и прониклись искренней любовью. Да, он был буйным, вздорным царем, который все время куролесил. Но это было наносное, внешнее. А все его действия и в самом деле шли только на пользу Симардару.

Княжество быстро превратилось в царство, поглотило всю северо-западную Шахалию. Симы освоили дикие территории, создали могучую армию. Артефакты из колдовских схронов дали им могущество, а золото помогло торговать с богатыми соседями.

Раньше-то симов и знать-то никто не знал. Сидят там какие-то обезьяны в своих хибарах, скачут по деревьям, орут что-то, руками машут. Мало ли на Парифате таких стран-крохотулек, населенных малыми народами? Никому не было до них дела.

Но с вернувшимся Монго Симардар за тридцать лет совершил колоссальный рывок. Симы начали строить корабли, создали флот. Присоединили два больших острова за морем – Гаймхрокеш и Ургению. Покорили тех, кто там жил, и гордо стали именовать Симардар империей.

Число симов росло очень быстро. Разбогатевшие, уверенные в завтрашнем дне, они стали стремительно размножаться. Редкие женщины теперь рожали меньше четверых детенышей, а многие вовсе девятерых-десятерых. Даже хибении теперь плодились не для того, чтобы дети в будущем помогали родителям, а потому, что могли их прокормить.

Монго тоже пытался вносить свой вклад. Он взял себе по жене от каждой касты, от каждого народа симов. Устроил настоящий конкурс, провел грандиозные игры, на которых красавицы соревновались за право стать женами царя.

Среди победительниц оказалась прекраснейшая из кориллангов, дочь раджи Гунго и рани Шеонги. Оказалась и внучка мудрого Иземмии, ученая дева, знающая наизусть пятьсот стихов. Еще Монго породнился с богатейшим в Симардаре торговцем шелками и заключил брак с первой красавицей из хибениев… единственной среди его жен незнатного рода. Среди хибениев нет знатных.

Однако ни одна из красавиц не принесла ему потомства. В конце концов Монго с горечью признал, что своих детей он понянчить не сможет. Здесь не помогало все волшебство святого Машибухера… хотя нельзя сказать, что Монго не старался.

Только эта мысль и отравляла ему жизнь. Ночами он выходил на балкон дворца, смотрел на ночной Гасимдзе, столицу своего царства… и тяжко вздыхал.

Конечно, наследники ему не нужны. Монго не собирался стареть и умирать. И раз у него нет собственных детей – пусть все симы Симардара будут ему детьми.

Эта светлая мысль несколько утешила Монго.

А потом он услышал ругань своих жен.

– Не по чину тебе носить такие украшения, будучи хибенийкой! – визжала дочь раджи. – Они не могут быть красивей, чем мои!

– Мне подарил их мой муж! – верещала хибенийка. – И я не отдам их! Я – любимая жена, я должна носить лучшее… но твои ничуть не хуже!

– Ты – любимая жена?! Младшая – не значит любимая! Ты хибенийка!

– Наш муж – тоже хибений!

– Он не хибений! Не хибений, не оранг, не корилланг и не чимп! Он…

– …Бог!.. – простонала внучка Иземмии.

Монго аж поперхнулся, услышав такое. На самом деле половину спора он додумывал, поскольку жены спорили на обезьяньем, жестами. Но криков тоже хватало, да и многие в пылу спора переходили на парифатский. Язык людей как-то более богат и красочен, симы все чаще использовали его вместо родного.

Монго ворвался в светлицу и рассерженно ударил шестом об пол. Клюка Цидзуя всегда была при нем, он не расставался с ней даже во сне.

– Что за свары я слышу?! – показал он свободной рукой. – И я не бог, я царь! А вы – жены царя, вот что важно! Каждая должна вести себя подобающе! Мы не дикие обезьяны, верещащие на деревьях! И не дикари, поклоняющиеся идолищам!

Жены пристыженно молчали. Своего мужа они обожали безумно. Каждая тоже ужасно жалела, что не может принести ему самый желанный для мужчины дар и сама получить в браке такую отраду.

А Монго глядел на них и думал, к чему все это. К чему ему целых четыре жены… к чему ему вообще жены? Он взял их, чтобы скрепить связи между кастами, но в этом больше нет нужды.

Особенной связи между ними не появилось, любовью Монго ни к кому из четверых не проникся. Утехи плоти его тоже давно не волновали – четырнадцать лет аскезы научили не зависеть от телесных потребностей.

К тому же они стареют, а он – нет. Монго выбирал самых юных девушек, но тридцать лет спустя они уже далеко не юны, а скоро станут и вовсе стары. Увы, у Монго не получалось делать бессмертными или хотя бы омолаживать других. На это Учение У оказалось неспособно… или это просто Монго не до конца ему выучился…

И вообще, ему все меньше хотелось оставаться царем. Казалось, что он достиг пределов мечтаний. Вечно юный, прекрасный ликом, могучий волшебник, великий царь. У него несметные сокровища, огромный дворец, четыре красавицы-жены и целая страна верных подданных.

А чего-то в жизни все равно не хватает.

Монго вдруг понял, что был счастливей, когда был беззаботен. Когда убегал от стражников и носился по джунглям с обезьянами. Когда плавал по морям матросом и карабкался по заснеженным горам.

Он ведь уже… да, уже лет тридцать не веселился, как раньше. Добыл клюку Цидзуя, разграбил сокровищницы Старой Империи, завоевал трон Симардара… а потом тридцать лет просто правил. Поначалу это было интересно, но потом стало рутиной.

Проказничать в собственном царстве как-то глупо. Задирать собственных подданных – просто подло.

А Монго аж надирало, так ему хотелось снова… как прежде…

– Вот бы снова переполох устроить… – пробормотал Монго, глядя в ночное небо.

С этой мыслью он назавтра принимал посетителей. Послов стран людей, купеческих старшин, младшего раджу Гобдо и путешественников, что ходили далеко на юг, исследовали устье великой реки Жон.

Только этих последних он слушал с некоторым вниманием.

Путешественники рассказали, что вся южная Шахалия – это сплошные дикие джунгли. Люди оттуда ушли много лет назад и больше не возвращались, так что можно спокойно присоединить те земли к Симардару. Из интересного там есть небольшие горы, устье великой реки, проклятый город-дом Домурбис и великое дерево до небес.

– Дерево до небес? – заинтересовался Монго.

– Деодор, о великий мудрец, – склонился старый оранг. – Деревянный Император, Мировое Древо. Двурукие говорят, что он выше самых высоких гор. А еще двурукие говорят, что его корни спускаются в Шиасс, мир мертвых, а крона поднимается в Сальван, мир богов.

– Мир богов! – загорелись глаза Монго.

Вот оно! Он понял, чего ему не хватает! Его признали другие симы, они склонились перед ним… но боги по-прежнему смотрят на него свысока! Они не считают его великим мудрецом! Не считают равным себе! Возможно даже, вообще понятия не имеют, что вот – живет на свете такой Монго!

Ну так он им расскажет! А заодно спросит с них за все, что не так устроено в этом мире! Спросит, отчего симы не бессмертны, отчего есть бедные и богатые, отчего не все деревья плодоносят и отчего у него нет детей!

Потребует ответа за все!

Монго путешествовал на запад, на восток и на север. Но он еще ни разу не был на юге. И теперь рассказы о дереве до небес что-то в нем разбередили.

Созвав своих министров и воевод, царь симов объявил, что на время их покидает. Пока его не будет, править Симардаром будут они – но от его имени. Пусть ждут три года, и если он не вернется… пусть подождут еще.

Услышав от старика-оранга, что Деодор выше самых высоких гор, Монго только посмеялся в своих мыслях. Ха, не видали эти симы пиков Бодассы. Большая часть Шахалии – равнина, а в Симардаре кручами считаются холмы в четверть вспашки.

Но подлетая к дереву, которое издали казалось просто большим деревом, а потом становилось все выше… и выше… скрылось далеко за облаками… оказалось действительно размером с гору… оказалось выше даже громадины Кор-Таррот!.. раза этак в полтора!!!

Монго думал, что разучился удивляться. Но сейчас он смотрел на дерево, рядом с которым Кор-Таррот был что чимп рядом с кориллангом, и смеялся от счастья.

Нет, на Парифате еще полно чудес, рано он вздумал скучать в золотом дворце! Он еще много чего не видал!

Облаце понесло Монго вверх. Великий мудрец отталкивался от воздуха шестом, драгоценной клюкой Цидзуя. Летел среди ветвей, на каждой из которых мог разместиться город… на некоторых и размещались! Деодор оказался настоящим деревом-государством – Монго видел дома, людей, пасущийся скот…

Воздух становился все жидче и холодней. Небо стало лиловым, в нем зажглись звезды. Даже на Кор-Таррот Монго такого не видал – чтоб звезды среди бела дня.

И это странным образом умиротворяло. Что-то подобное Монго чувствовал и когда год медитировал на вершине горы. Но тут – еще сильнее, еще ощутимей. Он будто оказался на крыше мироздания и смотрел с нее на весь Парифат во всем его величии. Людей отсюда различить не мог, но знал, что они там, внизу.

И теперь ему захотелось спросить у богов не только о себе и о симах. Ему захотелось спросить обо всех, кто живет в этом мире. Узнать, нельзя ли как-нибудь сделать так, чтобы они жили лучше.

– Я спрошу у богов милости для всех нас, – пообещал он Парифату. – А если не дадут – украду.

Но он пока не видел, где здесь ход на небеса, где дверь в мир богов. Верхушка Деодора напоминала вершину горы, только деревянной, и была почти плоской. Монго мог сделать ровно семь шагов от одного края к другому. Больших, широких шагов – но всего семь.

Уж верно он заметил бы тут какую-нибудь дверь.

Но она тут должна быть. Люди ведь говорят, что крона Деодора поднимается в Сальван. Люди, конечно, те еще брехуны, но не станут же они врать о таких важных вещах. Один может соврать, два могут соврать, десять могут соврать, тысяча может соврать, но хоть один-то среди них должен говорить правду. А значит, раз они говорят, что тут есть такая дверь, то она и вправду есть… а, вот она. Монго просто ее не замечал, потому что смотрел под неправильным углом.

Монго даже не поколебался. Он не привык думать над тем, что делает, поскольку точно знал, что никогда не ошибается. Сим просто поднял облаце и вплыл в волшебную дверь… оказавшись в Сальване.

Ай, красиво здесь было! Ни земли вокруг, ни воды, а только бесконечные облака всех цветов и форм! Одни висели неподвижно, другие порхали совсем как облаце Монго… э, да это и есть облацы! Такие же, только многие больше… гораздо больше.

На многих стояли дома или настоящие дворцы. На других росли деревья, а то были разбиты настоящие сады или даже раскинулись дремучие леса. Иные размером не уступали островам, но среди больших облац летали маленькие, а на них – всякие существа… видно, это и есть блаженные небожители. Монго много о них слышал.

Дивно все вокруг было.

Никем поначалу не замеченный, Монго поплыл вперед, к уходящему в бесконечность золотому стержню. Вокруг него облац дрейфовало особенно много, и дворцы на них были особенно огромные и красивые.

Видно, там и живут боги, в том числе Бриллиантовый Император.

Монго спросил дорогу у первого же встречного небожителя – и тот был так любезен, что сам Монго проводил. А по пути еще расспрашивал обо всем, ужасно удивляясь, что вот, простой смертный – и вдруг в Сальване!

– Я не простой смертный, а великий мудрец, аскет и йогин! – гордо ответил Монго. – Я не хуже вашего неба, абхин!

– Абхин? – рассмеялся небожитель. – Ты ошибся, великий мудрец, я не абхин. Я аркан, воплощение встречи гостей. Меня зовут Мехамаанон, и мое дело в Сальване – помогать тем, кто, как ты, явился сюда впервые и растерян.

– Э, я не растерян! – возмутился Монго. – И не смейся зря, я и сам знал, что ты аркан, а абхином назвал из желания сделать приятное. Но это хорошо, что меня встречают с таким почтением. Боги оказались уважительны, великий мудрец доволен.

Мехамаанон улыбнулся, склоняясь в вежливом поклоне. Он смешно выглядел – едва по пояс Монго, с огромной головой-луковкой, крохотной ощипанной бороденкой и в халате с такими широкими рукавами, что ладоней не видно вовсе. Монго при виде него даже проникся к небожителям легким презрением.

Однако оказалось, что не все они таковы. О госте с Парифата доложили самому Бриллиантовому Императору, и тот пожелал его видеть.

При виде Диамполида, дворца владыки богов, Монго восхищенно зацокал языком. Красота какая! Даже гигантские кристаллы, что еще остались в некоторых городах людей, меркли рядом с этим зданием-алмазом. Все тут переливалось в лучах… нет, не солнца. В Сальване не было солнца. Свет лился отовсюду, и был он так приятен, что невольно хотелось улыбнуться, спеть песенку, а то сладко вздремнуть.

Поэтому, наверное, и небожители все такие веселые и добродушные. Порхают себе на своих облацах, забот не знают.

Или восседают на тронах с важным видом, как Бриллиантовый Император. Ох и грозен же оказался владыка Сальвана, ох и величав! Похож на человека, но больше и толще, с окладистой курчавой бородой, густыми бровями и крутящимися спиралями вместо зрачков. В темно-синем шелковом халате и огромной бриллиантовой короне.

К его трону вели двенадцать широких ступеней, на каждой из которых стояли по два небожителя с пергаментными свитками. На самой верхней ступени, у подножия трона, восседал щуплый человечек в черно-белом шутовском наряде.

– А, так ты и есть тот самый Монго, что несет в себе признаки всех четырех народов симов и учился у святого Машибухера, – сказал Бриллиантовый Император.

– Он самый я и есть, – поклонился Монго. – Пришел вот к тебе, владыка, как равный к равному, ибо я не менее заслуживаю почтения, чем ты.

Царь богов уставился на него в изумлении, замер на мгновение, а потом… расхохотался.

– А ты мне нравишься! – воскликнул он. – Воистину ты дерзкая обезьяна, Монго! Что ж, поведай мне, как равный равному – что тебя сюда привело, что я могу сделать для такого великого мудреца, как ты?

– Да вот, хочу спросить тебя, почему не все в нашем мире устроено так, как должно, – сказал Монго, глядя Бриллиантовому Императору прямо в глаза. – Почему симы и люди умирают, почему не у всех все есть, почему нам нужно работать, почему…

– Обожди, – вскинул руку бог. – Вижу, ты рассудительный сим, и вопросов у тебя много. Но если ты называешь себя мудрецом – отчего бы тебе не ответить на них самому?

Монго нахмурился. Что же они, сговорились? Святой Машибухер тоже всегда как-то так отвечал на подобное. Мол, такие вещи объяснить невозможно, только самому понять… и вот когда поймешь, тогда, значит, и стал действительно мудрым.

Но Монго-то уж знал про себя, что он и так действительно мудрый. Был им всегда, с рождения.

– То есть не ответишь ты мне ничего? – уточнил Монго. – Ладно, я так и думал. Тогда дай хотя бы хорошие подарки, чтобы я не с пустыми руками вернулся к своим подданным. И признай меня мудрецом, равным небу, дай документ, где это будет говориться.

– Ты своими силами добрался до Сальвана, а значит, награды заслуживаешь, – кивнул Бриллиантовый Император. – Но признать тебя… так, подожди-ка. А откуда у тебя клюка Цидзуя?

– Дракон подарил. И теперь это не клюка Цидзуя. Теперь это шест Монго.

– И он тебя слушается? – спросил бог.

– Как родного отца!

Монго крутанул шестом, заставил его немного увеличиться, вытянуться… небожители вздрогнули, подались назад. Бог на троне наклонился, опер подбородок на пальцы… на Монго он смотрел со все большим интересом.

– Вот что я тебе скажу, Монго из симов, – сказал он. – Подарки, если желаешь, ты получишь прямо сейчас. Но ответы на свои вопросы ты можешь узнать только сам. А уж признать тебя мудрецом, равным небу… это придется заслужить.

– Изволь, заслужу! – гордо выпрямился Монго. – С кем мне надо сразиться?!

– Сразиться?.. Ни с кем не надо сражаться. Просто поживи здесь, у нас. Прояви себя. Покажи, что заслуживаешь своих громких титулов.

– Хорошо. Думаю, годик-другой мои подданные и без меня обойдутся. Что мне надо делать?

– Делать… Какую бы должность тебе дать…

Человечек в черно-белом вскочил на поручень трона и зашептал в ухо Бриллиантовому Императору. Тот кивнул и провозгласил:

– Да будет услышано небом и землей, что Монго получает чин младшего конюшего в свитских конюшнях моей дочери. Я, Космодан, сказал свое слово.

По телу Монго прокатилась дрожь. Оглядев себя со всех сторон, он увидел, что на нем появился драгоценный желтый халат, а на голове – смешная шапочка с помпоном. Выглядел он в этих одеждах забавно, и Монго весело хихикнул.

Но сама должность его не порадовала. Он, царь Симардара, великий мудрец, познавший Пустоту – и вдруг какой-то конюх? Да еще и младший?

– Это недостойно меня! – заявил он Бриллиантовому Императору. – Дай чин повыше! Я способен на гораздо большее!

– Охотно верю, – кивнул Космодан, пряча в бороде улыбку. – Но тебе еще предстоит это доказать. Поднимаясь к моему трону, ты вначале наступаешь на самую нижнюю ступень, не так ли? Начни же и сейчас с малого. А когда мы все убедимся, что ты достоин, то и чин ты получишь повыше.

Монго задумался и кивнул. Это звучало справедливо. Конечно, он предпочел бы сразу получить в управление какую-нибудь из небесных палат, а заодно и собственный дворец, но… это все-таки не Симардар, ладно. Вокруг не глупые симы, а боги и небожители, среди них Монго не возвышается, как гора.

К тому же Симардар тоже был всего лишь захудалым княжеством, когда Монго его возглавил. Это он сам и превратил страну симов в великое царство, даже империю. Наглядно показал всем, чего стоит.

Покажет и здесь.

– Я принимаю твое предложение, владыка, – стиснул правый кулак левой ладонью Монго.

Конюшни, в которых предстояло теперь трудиться Монго, оказались… ну, конюшнями. Они размещались на огромном облаце, были сделаны из красного дерева, а сами кони оказались так прекрасны, что Монго зацокал языком от восхищения… но в остальном это были обычные конюшни.

Старший конюший, которому Монго дали в подмогу, тоже был арканом, воплощением заботы о лошадях. Как и Мехамаанон, был он невзрачен видом, одет в неряшливый халат и немного запачкан чем-то бурым, но никто лучше него не умел ходить за конями.

И Монго довольно быстро убедился, что Сальван – это не сплошь облака, пение и разлитое в воздухе счастье. Кони точно так же ели сено, их точно так же приходилось чистить, а старший конюший точно так же ворчал на Монго, как все эти старые оранги в детстве.

Грязи, конечно, было поменьше. Все-таки мир богов. Кругом благодать. Даже живые существа были ею пропитаны… но все-таки не состояли из нее.

Даже небожители сделаны из плоти… хотя не совсем из плоти. Монго видел незримое и видел, что их плоть – это не то же самое, что у симов, людей и других смертных. Даже святой Машибухер и дракон Луминекс были не таковы.

Прекрасно живется в Сальване, как оказалось. Еды сколько хочешь, всегда тепло, всегда светло… светло даже слишком бывает. Монго поначалу непросто приходилось засыпать – не привык он делать это днем, любил ласковое одеяло ночи, любил звездное небо. Но потом он догадался, что можно просто захотеть, сказать погромче – и станет темно.

А можно вообще не спать. Необязательным оказался сон в Сальване, даже если ты живой, а не дух. Но Монго такое не понравилось, как-то неуютно ему было.

И поначалу Монго был терпелив, поначалу жил себе и поживал спокойно. Чистил конюшни простой метелкой, чистил коней простой скребницей. Носил им воду и сено. Старался.

Но ему быстро надоело.

К тому же его дико злили валькирии-алайсиаги. Эти конюшни принадлежали Венате, богине луны, и коней отсюда часто брали ее служанки. Похожие на человеческих женщин, но повыше, покрепче, в серебристых доспехах и очень высокомерные. При виде Монго они перешептывались и посмеивались, а когда он попытался завязать с одной знакомство поближе, над ним долго глумились.

– Посмотри на себя, Мусорщик! – снисходительно сказала ему небесная дева. – Кто ты – и кто я!

– Я не Мусорщик! – гневно ответил ей Монго. – Я младший конюший!

– Это работа для Мусорщиков! Если ты ее исполняешь – ты Мусорщик!

Монго немного рассвирепел. Он уже знал, кто такие Мусорщики. Самые неказистые и незаметные обитатели Сальвана, чье дело – убирать грязь, следить за чистотой.

Они как сальванские хибении, только не родились такими, а стали ради искупления. Мусорщики – духи преступников, что раскаялись в своих преступлениях и получили местечко в Сальване… но самое грязное и темное местечко.

Не им жаловаться, впрочем, это и так больше, чем они заслуживают.

Но Монго-то не Мусорщик! Он вообще не дух! Провожая взглядом гордячку-алайсиагу, он расчесывал гриву очередному коню и все сильнее злился.

Какой-то глупостью он занимается. Какую-то глупость ему поручили. С этим справится самый тупой сим в Симардаре, а назначили его, Познавшего Пустоту.

Монго сунул руку в Хаос, достал банан и ожесточенно его слопал. Достал ведро воды – и наполнил коню поилку. Крутанул клюкой Цидзуя, обернул ее шваброй, взмахнул – и с нее полилась чистота. В мгновение ока все вокруг заблестело и засверкало.

Вот как легко это делается. А богам должно быть еще легче – на то они и боги. Наверняка могут просто повелеть – и конюшни никогда больше не испачкаются.

Или не могут? Может, у них тут какой-то свой, божественный мусор?

Ведь что такое пыль в доме? Это большей частью отмершие частицы кожи. Какие частицы кожи могут отмирать у богов и небожителей?

Может, вот эта светящаяся пыль – это что-то ценное?

Монго обмахнул метелкой кобылу самой Венаты и воззрился на будто искорки, мерцающие в совке. Что это – кожная пыль богини?..

– А-ха-ха, у меня кожная пыль богини! – захохотал сим, подпрыгивая с совком. – Хотя на кир она мне не нужна, выкину ее…

Да, рутинная работа все больше его раздражала.

Поразмыслив как следует, Монго решил, что боги наверняка могут устроить так, чтобы все происходило само собой, чудесным образом. Но чем тогда, спрашивается, будут заниматься все эти толпы их прихлебателей? Все эти светлые духи, которым положено вечное блаженство. Они же не могут просто целыми днями сидеть и мыслить о вечном, пуская слюну из уголка рта. У них должны быть какие-то занятия.

Хотя бы чистить коней скребницей.

А что если это касается не только светлых духов? Вот те же простые смертные. Монго прекрасно помнил, как в начале своего правления раздал приближенным горы золота – и как потом о том пожалел. Многим симам не пошло на пользу внезапное богатство. Одни просто превратились в ленивых бездельников, другие утонули в излишествах и роскоши, третьим оказалось мало и они просили еще и еще…

Монго взобрался на крышу конюшни, уселся со скрещенными руками и стал разглядывать дворцы на облацах. Они все такие роскошные. В Сальване золото и самоцветы ничего не стоят. Богатство есть у всех… а значит, никакое это не богатство.

Монго почувствовал, что вот-вот ухватит важную мысль. Она маячила перед внутренним взором, дразнила, но ухватить ее никак не удавалось. Словно какой-то всполох на границе зрения – только скрестишь глаза, а его и нет.

Почти ухватил… но в последний момент отвлекся. Увидел вдали скачущих эйнхериев, этих воителей Сальвана. Они возвращались с очередной вольной охоты, лихой скачки по другим небесам. Под копытами коней вспухали облацы, они мчались по воздуху, как по земной тверди.

Процессия исчезла в Оргримусе, обители павших воинов. Эйнхерии жили по соседству с алайсиагами и частенько с оными пересекались… что иногда приводило к безобразным сварам. Насколько не любили друг друга бог Энзирис и богиня Вената, настолько же не любили друг друга и их свитские.

И эти моменты Монго несказанно радовали. Он всегда садился где-нибудь на крыше и начинал осыпать всех насмешками, подзуживать и хохотать. За это ему иногда доставалось от обеих сторон, но Монго только пуще веселился.

Всерьез его не обижали, конечно. Попробовали бы они!.. А вот друг друга рубили в полную силу, но боли светлые духи не чувствовали, а все раны исчезали уже через сутки.

Но сегодня, кажется, они драться не будут. А всю работу Монго уже закончил. Немного подумав, он сотворил облаце и полетел гулять.

Гулять без облаца в Сальване невозможно. Здесь нет тверди, только бескрайние просторы чистого воздуха. Если не считать золотой стержень Облачной Вершины, да еще Блаженный Океан, который делит его на две половины, да еще остров Грухтахен в самом центре, здесь только облацы, мириады облац.

Ну и еще Ириапонт, двойной радужный обруч, знаменующий границы Сальвана. За ним уже нет ничего и никого, а только бесконечная светящаяся пустота.

Но туда Монго и не собирался. Он в основном носился близ Облачной Вершины, где вся суматоха. Глядел, как живут светлые духи, всем интересовался, совал нос.

Побывал в Зале Пиршеств, где без устали трудились гастроны – эти веселые румяные толстяки, что служат Люгербецу. Погулял по Дому Красоты, таращась на картины и слушая пение муз. Посетил Сады Блаженных, досаждая абхинам, духам великих праведников и подвижников.

А потом он вернулся в конюшни и увидел, что работы столько же, сколько и было. Снова подметать пол, снова чистить стойла и денники, снова таскать воду и сено, снова расчесывать гривы и хвосты.

Монго уселся, скрестив нижние руки, и снова начал размышлять, зачем его поставили на такую должность. Просто занять работой? Нет, не может быть. Приучить к смирению? Но он и так образец смирения. Самое смиренное существо на свете, лучший из лучших в этом, как и во всем остальном.

Значит, это какое-то испытание. Он должен что-то тут понять. Возможно, что-то изменить к лучшему.

Монго задумчиво прошелся вдоль стойл. Кони выглядели какими-то грустными. Стоят день-деньской, ждут, пока за ними явятся алайсиаги. Никто их даже не выгуливает…

– А их точно не надо выгуливать?! – крикнул Монго старшему конюшему.

– Не надо, – отмахнулся тот, засыпая в кормушки толченые пилюли бессмертия.

– Выгуляю, – решил Монго.

Ничего плохого не случится. Лошади рождены, чтобы бегать на свободе. Есть не сено, а сочную луговую траву. Пить струящуюся воду из родников.

Гривы не нужно расчесывать. В них должен играть ветер.

Монго сделал это в один миг. Пробежался вдоль стойл – и все открыл. Громко хлопнул в ладоши – и кони ринулись к выходу, едва не сбив старшего конюшего.

О, вот теперь Монго стало весело! Небесные кони стали носиться, как безумные, истошно ржать, сбивать колонны и статуи, которых зачем-то было полно вокруг конюшен. Монго прыгал среди этого хаоса, смеялся, хлопал обрадованных коней по крупам.

– Стойте!.. – вопил старший конюший. – Куда?!

Конюшни располагались на огромном облаце, но многие кони уже с него спрыгнули и бежали прямо по воздуху. Под их копытами тоже вспухали крохотные облацы, они мчались куда глаза глядят.

– Лови их, лови, дуралей! – закричал на Монго старший конюший.

– Э, не кричи на меня, конюх, – щелкнул его по носу сим. – Я тут временно работаю, а вообще-то я великий мудрец. Эта работа меня недостойна, теперь я понял.

– Это стихийные кони, дуралей! – в отчаянии сказал старший конюший. – Дикие анирнисиаки! Если они не в стойле и не под седлом – они грозы и ураганы!

Монго почесал переносицу, в задумчивости глядя на лошадей. Да, те постепенно переставали быть конями. Их гривы и хвосты раздувались облаками, с ног срывались потоки ветра, а ржание стало воистину громовым.

– Что ж, и грозы иногда должны погулять, – сказал сим. – Вам здесь не хватает гроз, знаете ли.

Один конь едва не сбил случайного небожителя. Тот слетел со своего облаца и унесся вниз. Другая лошадь ворвалась в большое облаце и разметала его вместе со стоящей там беседкой. Обломки тоже полетели вниз, к прохладе Блаженного Океана.

– Возможно, у меня проблема, – задумался Монго, глядя на разрастающийся хаос. – Могу ли я с ней справиться? Наверное, уже нет. Могу ли я оседлать волну? Пожалуй, да.

И он запрыгнул на одного из замешкавшихся коней. Самого крупного и грозного. Тот заржал, встал на дыбы, но Монго ударил его нижними руками по бокам и одновременно показал морковку.

– Посмотри, – сказал он. – Это Морковь Хаоса. Она может быть морковкой – а может быть чудовищем. Прямо как ты можешь быть конем, а можешь – грозой. И лучше бы тебе быть конем.

Конь робко взял морковь мягкими губами.

Ураганная волна катилась по Сальвану, разнося все на своем пути. Облацы разлетались в клочья, божественные дворцы разваливались… все здесь оказалось каким-то хрупким. Небожители, правда, тут же все восстанавливали, создавали заново – но вслед Монго неслись гневные крики.

Пару раз ему уже бросались наперерез. Но могучий конь просто сбивал их грудью, отшвыривал прочь. Наверняка с удовольствием бы топтал копытами, да как тут потопчешь, если под ногами не твердь, а бездонный воздух?

Они все неслись к огромному серебряному дворцу, одному из крупнейших и самых величественных чертогов Сальвана. И когда Монго уже гикал, предвкушая, как его безумный грозовой табун размечет эту громадину… перед ним явилась прекрасная русоволосая дева в охотничьем костюме.

– СТОЙ! – громогласно крикнула она.

И кони замерли.

Их гривы и хвосты утрачивали облачность, они снова становились просто конями. Богиня Вената гневно взглянула на хохочущего Монго и спросила:

– Кто выпустил моих коней?!

– Это было необходимо, – весело сказал ей Монго. – Они очень хотели какать.

– Это сальванские кони! Они не какают!

– Тогда у меня нет объяснений их тупому поведению.

К ним подоспели несколько алайсиаг, старший конюший, еще какие-то небожители. Все они наперебой принялись жаловаться богине на гадкого конюха-обезьяну, который шалости ради устроил погром.

Действительно, отсюда и до самых конюшен Сальван утратил свою дивную гармонию. На целые сотни вспашек облацы потрепались, исковеркались. Словно деревня, по которой пробежался гигантский бегемот… или несметное множество обезьян.

Монго невольно хихикнул.

– Ты еще и смеешься, дерзкий?! – насупила брови Вената.

– О несравненная, я ему говорил, я его предупреждал!.. – сразу стал ябедничать старший конюший.

– Артемида, не спускай ему такого! – крикнула одна из алайсиаг. – Нарежь ремней из его спины!

Ремней из спины Монго не нарезали. Честно говоря, он уже понадеялся, что будет хорошая драка, и приготовился всыпать как следует зазнавшимся небожителям… но этого не случилось. Вената лишь посмотрела на него и молвила:

– Мой отец бы сказал, что мне не на что гневаться. Всякое существо следует своей природе. Коню свойственно бегать и скакать, а обезьяне – веселиться и задирать других. Но моим конюшим ты больше не будешь, Монго.

Так царь Симардара снова оказался у подножия трона Космодана. Бриллиантовый Император тяжко вздохнул, глядя на него.

– Ты дал мне слишком мелкую должность! – обвинил его Монго. – Она меня недостойна, ты хотел надо мной посмеяться!

– Я поставил тебя работать с лучшими из тварных созданий – лошадьми, – устало сказал Космодан. – Но если ты считаешь, что достоин большего – изволь, я дам тебе чин повыше. Да будет услышано небом и землей, что Монго получает чин Почетного Стража Чудо-Сада.

Это прозвучало очень красиво. Достойно великого мудреца. Монго остался доволен – и был доволен, пока не узнал, каковы его новые обязанности.

Никаких. Он должен был просто находиться в саду и следить, чтобы никто не крал плодов. Но их и так никто не крал. В Сальване не было возмутителей спокойствия, кроме самого Монго.

Так что Монго стал лопать плоды сам. Он же Почетный Страж – так что ему можно.

Чудо-Сад оказался одной из главных диковин Сальвана и одним из главных его сокровищ. Тут росли самые удивительные фрукты, какие только можно вообразить. Все обладали каким-то волшебством, все чем-то одаряли.

Тут была яблоня великого знания. Была вишня истинной любви. Груша вечного здоровья. Гранат плодородия. Виноград счастья. Физалис гармонии. Кедр силы. Каждый бог посадил в Чудо-Саду по одному дереву, так что всего их было двадцать пять… нет, вообще-то, больше. Наверное, некоторые сажали по два.

– О, фундук удачи, – сорвал орешек Монго. – Хе, прелый. Неудачно!

Он выкинул орех сквозь облаце и подлетел к самому большому, развесистому и важному дереву.

Персик бессмертия. Дерево, что посадил сам Космодан, Бриллиантовый Император. Монго уже был бессмертен, но все равно с удовольствием слопал несколько плодов.

Бессмертия много не бывает.

Кто-то внизу вскрикнул. Монго посмотрел вниз и увидел трех зеленоликих ор, поливающих корни.

– Обезьяна!.. – вскрикнула одна. – Обезьяна… крадет персики!..

– Э, глупые девки! – слетел вниз Монго. – Вас что, не предупредили?! Я Почетный Страж Чудо-Сада!

Оры переглянулись и с сомнением оглядели Монго. Он был уже в новом одеянии, знаменующем его новый чин и должность, но им все равно не верилось.

– Отчего же Почетный Страж ест священные плоды? – спросила одна из небожительниц.

– Разве ты не должен охранять вверенное тебе? – спросила другая.

– Вам что, персиков жалко? – фыркнул Монго. – Я съел всего пять.

– Каждый из них созревает сто лет! – укорили его оры. – Это великое сокровище, их нельзя рвать просто так!

– Почему?

– Это запрещено!

Монго только отмахнулся. Э, небожители. Демоны, как он слышал, подчиняются только тем правилам, которым не могут не подчиняться. Только страх перед наказанием заставляет их покориться.

Небожители же, напротив, слушаются даже тогда, когда никакого наказания не будет. Даже когда правила глупы и бессмысленны. Окружи небожителя табличками с запретом идти – и он умрет, стоя на одном месте.

Нелепые, ограниченные существа.

– Янгфанхофен, а это точно Монго так думал? – спросил Бельзедор. – Что-то я сомневаюсь, что он вдруг подумал о демонах. Он же с ними и не встречался никогда.

– Но… он же о них слышал… ну… просто пей свой кофе и слушай байку.

– Для кого вы вообще их бережете? – спросил Монго ор.

– Их можно есть только богам и тем, кого они одаряют, – строго сказала небесная дева.

– Иногда боги посылают их смертным в знак милости, – добавила другая. – Подменяют обычный фрукт божественным.

– И что, если кому пошлют персик бессмертия, то он будет жить вечно? – усомнился Монго. – Что-то я не слышал о таких везучих!

– Персики бессмертия посылают только по особенным случаям! Очень редко!

– И ты только что лишил бессмертия целых пятерых!

– А вы что, пришли их собирать, чтобы смертных одарить? – посмотрел на корзину ор Монго.

– Не… нет, – чуть смутилась одна из них. – Это для божественного пира.

– Пира?.. – заинтересовался Монго. – Надо же. А меня, конечно, не пригласили. И когда будет этот пир?

– Сегодня, в Диамполиде!

– У самого Отца Богов!

– Ты украл персики бессмертия со стола самого Космодана, обезьяна!

– Мы доложим об этом!

– Докладывайте кому хотите, – отмахнулся Монго. – Только давайте я вам фокус покажу!

Оры переглянулись. Эти хранительницы природы были по-детски доверчивы, так что на Монго уставились с искренним любопытством.

– Смотрите, какой у меня маленький язык! – высунул язык Монго.

– Э-э… видим…

– А смотрите, какое тут огромное персиковое дерево!

– И это тоже видим…

– А теперь внимание, повторить не удастся!

Монго высунул язык подальше, прищурил один глаз и скосил изо всех сил второй. Теперь язык аккурат заслонял дерево. Все персики были им прикрыты, все персики как будто его касались…

– Оп!.. – сказал Монго… и слизнул все персики разом.

Небесные девы обмерли. Обомлели.

А потом с визгом бросились на Монго.

Оры обернулись фуриями. Добрые и милосердные, разливающие повсюду животворящую силу, они истошно закричали, выпустили черные когти… сам гнев матери-природы воплотился в прелестных созданиях.

Но их встретил свистящий круг. Монго завертел шестом с такой скоростью, что поднялся ветер. Ударил одну ору… вторую… клюка Цидзуя повергала наземь с одного касания. Три секунды – и все три девы лежат без чувств.

– Ага, – задумчиво сказал Монго. – Вот теперь у меня точно проблемы.

Он почесал переносицу, ухмыльнулся и спросил сам себя:

– Проблемы?.. Или приключения?.. И то, и другое начинается на «пр». Проблемы… приключения… и проказы! Все это начинается на «пр»!

– Преступник тоже начинается на «пр», – сказал кто-то сзади.

Монго резко развернулся, направляя шест. Но там никого не оказалось. Только деревья шелестели листвой, да ветер завывал в кронах.

Интересно, кто это был. Какой-то дух подглядывал? Или собственный Монго голос совести?

Хотя чего ему совеститься, он ничего плохого не сделал. С богов не убудет, вырастят себе еще персиков. А эти он раздаст своим симам.

Монго бы охотно обчистил весь сад, но он сам неосторожно сказал, что повторить этот фокус не удастся. К тому же когда оры проснутся, поднимется большой скандал…

Чтобы они не проснулись подольше, Монго превратил их самих в персики. Это было нетрудно – они же оры, духи природы. Они и так почти деревья, так что с персиками у них много общего. Пусть повисят на ветках, пока не вспомнят, что на самом деле они небожительницы.

После этого он все же насобирал плодов и с других деревьев. Часть съел сразу, часть спрятал за щеками, как персики. Весело хихикнул, представив, как вытянутся рожи богов, когда они увидят свой Чудо-Сад.

В принципе, можно и уйти из Сальвана. Что ему тут делать, особенно теперь?

Но Монго показалось мало. Его каверзу пока не обнаружили. Боги думают, что он сидит тут, как дурак, стережет глупые деревья. И перед уходом можно устроить еще какую-нибудь шалость.

Например… его взгляд остановился на миндальном дереве. Эти чудесные орехи ему пригодятся.

Когда в Диамполид вошел Почетный Страж Чудо-Сада, его не остановили и не задержали. Свейнары-привратники склонились при виде его великолепного халата и шапочки с пурпурным узлом. Монго шагал так уверенно, что ни у кого не возникло сомнений – он один из приглашенных, он явился на пир по зову владыки богов.

Вот Космодан при виде него чуть приподнял бровь. Но Монго был обходителен, Монго был деликатен. Монго очень искусно сделал вид, что явился по совершенно другому делу и ужасно удивлен, что Бриллиантовый Император как раз устраивает пир… ах, но он же не приглашен, как неловко…

– Я немедленно ухожу! – раскланялся Монго, пятясь к выходу. – Пусть владыка не беспокоится, я вернусь завтра, ибо дело мое воистину ничтожно! Пируйте, пируйте, владыки, не позволяйте жалкой обезьяне вам мешать!

– Пусть останется, – промолвила сидящая обок супруга Солара. – Садись на свободное место, сим.

– Нет-нет, ни в коем случае! – воспротивился Монго. – Я всего лишь смертный, владыки, где уж мне! Но позвольте, раз уж я здесь, послужить одним из виночерпиев! Я с радостью!

По кивку Космодана Монго присоединился к многочисленным гастронам и стал обносить всех божественной сомой и нектаром. Делал он это удивительно изящно, да еще и остроумно со всеми перешучивался. Очень скоро каждому захотелось, чтобы именно этот забавный сим наполнил его чарку.

Здесь, на таких пирах, боги были словно обычные смертные. Окунались в простое веселье, ели и пили, смеялись и радовались. На время забывали, что они боги, оставляли свои космические заботы и отдавались беспечным развлечениям.

И да, вино лилось рекой. Расторопный виночерпий пришелся по душе богам и светлым духам. И он так искусно жонглировал кувшинами и чашками, что никто не замечал, как он подливает в сому и нектар миндальное молоко.

Миндаль блаженства посадил сам Якулянг. Растущие на нем орехи избавляли от забот и тревог, даровали чудесное спокойствие, а молоко из них нагоняло блаженную дремоту.

Даже на небожителей. Даже на богов. Боги сами и сотворили эти волшебные плоды. В них была божественная сила – и сейчас эта сила против них же и обратилась.

– Посмотри, посмотри, с какой довольной рожей Янгфанхофен рассказывает эту часть, – шепнул Бельзедор. – Еще и кукольный театр опять устроил.

– Ага, – кивнул Дегатти. – Прямо гравюра: «Ехидный бес поносит сальванских посланцев».

Боги уснули, склонив лица на стол. Задремали и светлые духи. Сладко спали святые абхины и небесные мудрецы, храпели милосердные панакеи и суровые воздатели.

Прислонились к стенам и виночерпии-гастроны. Монго любезно подливал и им. Свернулись клубочками прекрасные музы, что услаждали слух небожителей пением. Задремали могучие стражи-эйнхерии.

Они уснули не все одновременно. Но происходило это так постепенно и незаметно, что никто ничего не подозревал. Всем казалось, что вино просто крепче обычного… вон, сосед уже дремлет, да и меня что-то клонит в сон…

Никто ничего не подозревал. Чего бояться, когда вокруг светлые духи и святые мудрецы? Когда во главе стола сидят сами Космодан и Солара, божественная чета? Когда ты в Диамполиде, дворце владыки Сальвана?

Здесь никто не ожидал никакого подвоха.

Наивные, глупые небожители. Дождавшись, когда все эти простофили уснут, Монго вскочил на стол и расхохотался. Пришло время и ему выпить – и уж он выпил! Выхлестал сразу бурдюк вина и заплясал среди дрыхнущих богов!

– Я царь обезьян! – воскликнул опьяневший Монго. – Я Хаос, открывающий глаза, когда боги их закрывают! Я мудрее всех вас, и теперь вы это поймете! Теперь я танцую у вас на столе, а вы не можете мне препятствовать!

Он потер у себя под носом, фыркнул и для начала собрал в рукав остатки вин и яств. Пусть угостятся простые симы. Затем собрал волшебное оружие у небесной стражи.

На пиру присутствовали не все боги Сальвана. Только тринадцать из двадцати пяти. Но этих Монго быстренько обежал и стащил у них божественные атрибуты.

У него давно чесались руки их прихватить. У каждого бога есть особое, уникальное сокровище, а у некоторых и два. Могущество в них огромно, и просто владея хотя бы одним – сам будешь немножко как бог.

Он забрал связку ключей Алемира и флейту Канториллы. Утащил кубок Люгербеца и покрывало Лилейны. Прикарманил молот Гушима, лук Венаты и серп Гильфаллерии. Снял плащ с Фуракла и сандалии с Вентуария. Забрал мешок Юмплы, да тут же в него и сложил все остальное.

Под конец он аккуратно снял перстень с пальца Космодана и попытался вытащить из пальцев скипетр, но в него бог вцепился особенно крепко.

Жаль-жаль. Монго слышал многое об этом скипетре, что способен дать или отнять волшебную силу. Но потянуть сильнее – разбудить Бриллиантового Императора. Даже Монго не был настолько безрассуден.

Не тронул он и доспехи Солары. Только срезал локон ее золотых волос.

Сзади. Чтобы попозже заметила.

– Ну что ж, я погулял, я поел, я попил, я набрал гостинцев – пора и честь знать! – приложил пальцы к виску Монго. – Не поминайте лихом!

Он всунул ноги в сандалии Вентуария – и мгновенно оказался на другом конце Сальвана. Накинул тут же на себя плащ Фуракла – и стал невидимкой даже для богов.

Монго не увидел, как за столом поднимает голову абсолютно трезвый Йокрид. Как обводит он взглядом спящих – и начинает дико хохотать.

– Пройдоха… и простофили, – сквозь смех пробормотал бог смеха. – Начинаются на «пр»…

Монго хотел сразу же убраться из Сальвана. Но он не сразу освоился с божественными сандалиями и угодил вначале в другое место. На самую макушку Облачной Вершины, в холодно-мрачный Храм Всех Богов. Было здесь пустовато и темновато, поскольку владыка этого места погиб тысячи лет назад.

Шест в руке Монго встрепенулся, оказавшись здесь. Дернулся. Как будто потащил за собой нового хозяина.

И Монго не стал ему препятствовать.

Иногда даже удивляло, насколько бывают доверчивы и простодушны светлые создания. Они слишком привыкли, что вокруг не происходит ничего плохого, что никто не совершает зла, не затевает преступлений. Стража стояла лишь почетная, двери не запирались… да их и не было толком нигде, дверей.

Но и ничего ценного не было. На высоких ступенях стоял алтарь, а на нем – старый халат. Монго, уже привыкший, что в мире богов все волшебное и удивительное, встряхнул его, присмотрелся… нет, просто старый халат.

Хотя очень подходящий к его шесту. Тот из бамбука, кажется, хотя и звенит металлом, покрыт алым лаком, а на концах – позолочен. И халат алый, расшитый золотом.

Прямо как из одного комплекта.

А поскольку костюм Почетного Стража Чудо-Сада вызывал у Монго отвращение, он тут же его сбросил и облачился в этот старый халат. Затянул поясом на талии, поправил рукава.

Идеально сидит и приятен телу. Будто всю жизнь его носил.

Но что же тут так темно?! Монго запрыгал в огромном зале, замахал шестом – и повсюду стали возжигаться огни. Само собой вспыхнуло масло в светильниках. Монго взлетел по ступеням, плюхнулся на огромный каменный… нет, не трон. Просто сидушку на возвышении. Потертую, отполированную до блеска чьей-то задницей.

– Кхек! – довольно воскликнул Монго.

Но он сидел и радовался недолго. Да, он усыпил богов, но боги есть боги. Они скоро проснутся.

И они будут очень злы на Монго.

Он покинул Сальван прямо здесь. Теперь он знал, как открыть сюда дверь – и открыл ее. Пролетел сквозь густые туманы и вернулся в мир смертных – не такой душистый и блестящий, но несказанно родной.

И внизу был сразу Симардар. Стоя на облаце, размахивая бездонным мешком Юмплы, Монго спустился к своему дворцу, спустился к радостно сбегающимся симам.

– Дети мои, я вернулся! – провозгласил он. – Боги объявили меня великим мудрецом, равным небу, и велели передать вам всем хорошие гостинцы! Лопайте, наслаждайтесь!

Монго принялся разбрасывать персики бессмертия и другие фрукты из Чудо-Сада. Первыми угостил своих жен, затем приближенных. Отведали персиков раджи-корилланги и мудрецы-оранги, попробовали даже некоторые чимпы и хибении.

Среди подданных Монго появились бессмертные!

Ну а потом уж он накрыл великолепный пир прямо на главной площади. Окруженная тенистыми деревьями, она немало повидала пиров, что устраивал царь Монго, но сегодняшний затмил их всех. Симы вкушали сальванские яства, пили сальванские вина и радовались удивительным подаркам.

Своей страже Монго раздал оружие небесных воинов. У них уже были зачарованные клинки из сокровищниц Старой Империи, но сальванские их превзошли. Чувствуя себя настоящим царем воров, Монго приплясывал и хохотал, раскручивая свой великолепный шест.

Во главе стола утвердился кубок Люгербеца. Божественный атрибут, дающий бесконечное угощение. Пока он был в центре, стол не успевал пустеть. Симы сбегались отовсюду, их становилось все больше, славящих своего царя, но яств и вин не уменьшалось.

– Дарю его вам всем! – широкими жестами показал Монго. – Пусть всегда все симы будут сыты!

– Но владыка, мы же не сможем разделить его на всех, – сказал министр податей.

– Не сможем?.. Сможем!..

Монго вперился в кубок взглядом. Это божественный атрибут. Он не вещь, не тварный предмет. Он как те сальванские арканы – воплощение идеи, только не живое.

И ему не обязательно быть кубком.

Вот так и исчез один из божественных атрибутов. По воле Монго он стал тем, кем должен – великим благословением. Божественным волеизъявлением того, чтобы жители Симардара всегда были сыты.

– Его не хватило на «всегда», – прокомментировал Бельзедор. – Около пятидесяти лет симы действительно жили в удивительном изобилии, и за это время невероятно расплодились. Но потом сила кубка иссякла, бананы перестали расти на каждой коряге, еды стало меньше – и обленившиеся симы начали голодать. Они не нашли иного выхода, кроме как напасть на остатки Парифатской империи. Им очень пригодилось все это волшебное оружие, когда они резали людей…

Но Монго так далеко не заглядывал. Ему не приходило в голову, что даже у самых великих благодеяний могут быть неоднозначные последствия. И прямо сейчас он продолжал великолепный пир, не думая ни о чем плохом.

А в пиршественном зале Диамполида тем временем пробудились боги. И когда они узрели весь разгром, когда вбежали плачущие оры, когда обнаружилась пропажа драгоценных атрибутов…

– Эта обезьяна перешла всяческие границы! – прогремел Космодан. – Сын мой, ступай и внуши ему, как он был неправ!

Бог войны Энзирис на том пиру не присутствовал. И сейчас он с легкой насмешкой смотрел на ворочающихся, еще не отошедших от миндального молока богов.

– Я!.. – вскинулась Вената, пытаясь нашарить свой лук. – Позволь мне, отец!..

У нее дрожала рука. Миндаль Якулянга все еще действовал на нее… на них всех.

– Мы были слишком беспечны, – произнес Космодан. – У этого сима не было злых намерений, и он всего лишь смертный… он добрался сюда сам, и я хотел дать ему шанс… увы, теперь придется его покарать.

Энзирис кивнул и перенесся в Сидерополид, свой дворец из чистого железа. Там он хлопнул в ладоши, созывая четырех генералов.

– Генералы, нам надо выдвинуться в поход и покарать маленькую шкодливую обезьянку! – пафосно воскликнул Бельзедор.

– Собирайте легионы, – приказал Энзирис. – Я не стану сам марать руки о какую-то обезьяну. Меня просто засмеют. Но пусть небеса явят им свою мощь, дабы крепко усвоили, что бывает с теми, кто предает доверие богов.

Безудержный пир Монго длился уже третий день, когда небо потемнело. Со всех сторон наплыли черные тучи – и из них выступили вооруженные до зубов небожители. Заиграла сальванская музыка, загремели боевые барабаны, и в души невольно поползла тревога.

– А, ну вот все и закончилось, – почесал в затылке Монго. – Готовьте оружие, дети мои.

Он собирался сбежать куда-нибудь подальше, чтобы гнев богов пал на него одного. Но не успел, слишком увлекся празднеством.

Монго любил веселиться, бесконечно любил.

– Господин, но вы же говорили, что они сами вам все подарили, – растерянно показал один из самых старых орангов.

– Э, подарили, украл… такая ли уж большая разница?

– Гнев богов!.. Гнев богов!.. – затряслись в ужасе оранги.

Но молодые корилланги, чимпы и даже хибении скорее даже обрадовались. Они были пьяны, они были восхищены своим царем, у них было божественное оружие – и им не терпелось его опробовать.

– Веди нас, о Монго! – показал молодой раджа Банго. – С тобой я пойду даже против богов!

– Давайте сбросим их с небес и сами станем богами! – присоединился раджа Унго.

– Молодцы, дети мои! – рассмеялся Монго. – Так и нужно!

В знак своего благоволения он тут же подарил радже Унго молот Гушима, а радже Банго – лук Венаты. А серп Гильфаллерии отдал мудрейшему из орангов.

Любимым же своим женам он даровал покрывало Лилейны. Разорвал его на четыре, дабы ни одна не была обделена.

– НЕМЕДЛЯ ВЕРНИ ПОХИЩЕННОЕ, ОБЕЗЬЯНА! – прогремело из-за туч. – ТЫ ПРЕДСТАНЕШЬ ПЕРЕД НЕБЕСНЫМ СУДОМ!

– Да слопали мы похищенное! – засмеялись пьяные симы. – Мы думали, вы с добавкой!

Смертным вообще свойственно стремительно наглеть. А симы – одни из самых наглых и дерзких среди них. Кастовость общества стала для них настоящим благом – без этого они бы совсем утратили границы и передрались в первую очередь друг с другом.

В воздух стали подниматься облацы. Монго быстро-быстро щелкал пальцами, и под могучими кориллангами возникали белые комья. Те восторженно угукали, сжимая клинки небесных стражей и зачарованное оружие Старой Империи.

Энзирис чуточку даже оторопел. Обычно когда Сальван демонстрировал свой гнев, смертные падали ниц и молили о милости. Впервые на его памяти какие-то… обезьяны не только не испугались, но и показывают клыки.

– Ура-а-а, война с богами! – заорал и показал жестами какой-то корилланг. – Вот ради чего я жил!

Энзирису это понравилось. Небесные генералы ждали его повелений, и он чуть опустил ладонь. Показал, чтобы не слишком усердствовали. В конце концов, это не демоны и не титаны, а просто слишком дерзкие смертные. И по-настоящему виновен среди них только один.

К тому же в мирах смертных боги и так всегда ограничивают свое могущество, скручивают его на самый минимум. Когда они раскрываются полностью, то несут слишком большие разрушения, губят вокруг себя все живое и сущее – а этого боги не любят.

Даже Энзирис, бог войны.

Четыре небесных генерала строили войска. Великие эйнхерии, при жизни бывшие великими полководцами. Превосходный во всех отношениях Гван Сидзо, царственный военачальник Ирмиретто, полный достоинств Арганд и ужасный в битве Каху Цитраель.

В небе образовались четыре квадрата. Конные и пешие, эйнхерии вздули солнечные щиты, встречая визжащую ораву симов.

Те нападали бессистемно, плохо стоя даже на облацах, пьяные от выпитого вина. Неслись вперед и вверх, размахивая чудесными мечами, копьями, алебардами. Врезались в солнечные лучи, завязали в них, точно мухи в меду – но продолжали рваться в бой.

Энзирис вскинул руку. И четыре квадрата перешли в наступление.

Эйнхерии Ирмиретто ударили первыми. В руках у них были не мечи, не копья – но бичи. Бесконечно длинные кнуты хлестнули по роящимся в небе симам. И каждый, кого задевало хотя бы кончиком, мгновенно… молодел. Сокращался в размерах, обращался совсем юным симом… даже не подростком, а ребенком. Рев могучих кориллангов стал писклявым, тоненьким.

Следом вступили эйнхерии Арганда. Закрутили свои сабли с такой скоростью, что подняли страшный ветер. Ураганные вихри понесли облацы прочь, заставили симов падать, терять равновесие. Их губы вывернуло, глаза заслезились от хлынувшего в лицо воздуха.

Добавили кавардака эйнхерии Каху Цитраеля. Они забили в тимпаны – и с них полился неудержимый ужас. Пьяный кураж схлынул, симы заверещали в страхе, заметались. Многие бросились прочь, другие отшвырнули оружие.

Ну а последними удар нанесли эйнхерии Гвана Сидзо. Их боевые трубки выпустили белый пар – и всякий, кто вдыхал его, погружался в сон. Они окурили все вокруг – и когда закончили, то все шальное, безумное войско Монго лежало без движения.

Ветер нес облацы вниз, к земле…

Лишь два корилланга остались в строю. Унго и Банго, два могучих раджи. Те самые, что получили молот Гушима и лук Венаты.

– Это нечестно! – дико заверещал царь Симардара. Он, разумеется, тоже остался невредим.

– Нечестно?! – прогремел сверху Энзирис. – Возрадуйся, что мне запретили убивать кого-либо, кроме тебя, обезьяна! Твои подданные не разделят кару, что мы наложим на тебя! Когда они проснутся, само твое существование покажется им сном! Как будто тебя никогда и не было!

– А вот это мы сейчас посмотрим! – ринулся вверх Монго.

Дорогу ему заступили четыре небесных генерала. Величайшие эйнхерии Сальвана – с бичом, саблей, тимпаном и трубкой. Сразу с четырех сторон они напали на Монго – и отшатнулись от его духовной силы. В гневе Монго выпустил ее аж столбом, а его шест засветился алым.

Энзирис нахмурился. Он знал, что Монго не простой смертный, что он познал Пустоту и вкусил персиков бессмертия, что он владеет клюкой Цидзуя и похитил несколько божественных атрибутов… но сейчас он увидел в нем что-то еще большее.

Арганд дотянулся до Монго своей саблей. Ударил так, что снес бы башку даже высшему демону. Но вокруг сима лишь вспыхнул оранжевый свет… а в Арганда врезался страшной тяжести шест.

Словно целой горой ударил генерала Монго. Небесный полководец вылетел из седла и изломался, скорчился, исчезая в рассеянном свете. Его дух утратил плоть и много лун теперь будет обретать ее снова.

Три остальных генерала недоверчиво переглянулись – и бросились с удвоенным пылом. Ринулись на Монго и простые эйнхерии – только чтобы разлететься сухими листьями.

Могучий сим плясал и скакал даже не на облаце – просто в воздухе. Сандалии Вентуария переносили его с места на место, плащ Фуракла заставлял всех промахиваться, а загадочный оранжевый свет делал неуязвимым.

И бок о бок с ним дрались Унго с Банго. Метал страшный молот Унго, стрелял из лука Банго. Они прикрывали своего царя от простых эйнхериев – и те не могли совладать с этими простыми симами. Оба вкусили кедровых орехов силы, оба владели божественными атрибутами. После самого Монго эти черношерстные гиганты были лучшими из воинов Симардара.

Вот повержен Гван Сидзо. Ему в грудь вонзилась золотая стрела – и падает генерал, летит к земле, рассыпаясь искрами.

Вот и Ирмиретто отступил, подбитый молотом Гушима. Удар так силен, что раздробил небожителю плечо, заставил покинуть поле боя.

Остался один Каху Цитраель – самый упорный и непреклонный, вышедший даже из Шиасса, устрашив бога смерти. Его лик исказился в ярости, во лбу раскрылся третий глаз, а вместо тимпана он размахнулся мечом такого размера, что мог нанизать дракона!..

…И ему по лбу ударил шест Монго. Тоже будто целую гору обрушили.

И ладно бы только гору. Светлые духи неподвластны обычной материи, обычным ударам. Но шест Монго был заряжен духовной силой – и заряжен так, что невозможно представить.

– Все удалитесь! – велел Энзирис, вынимая меч. – Мой черед!

Монго насмешливо оскалился. Бог войны, вот оно как. Что ж, вряд ли он много сильнее своих генералов…

– Ухх-х!.. – выдохнул сим, едва успев отпрыгнуть.

Меч Энзириса распорол небеса. Полыхнул чистым разрушением – и Монго лишь на волосок с ним разминулся.

Великий мудрец вдруг понял, что если это лезвие его достанет – не помогут никакие персики бессмертия. Смерть блистала в руке Энзириса – и сам Энзирис был смертью.

Но следующий удар Монго успел принять на шест. Столкнулись два атрибута, два божественных оружия – и все утонуло в белой вспышке.

– Мой царь!.. – донесся крик Унго.

Бесстрашного раджу сразили. Персик бессмертия сделал его бессмертным – но эйнхерии тоже были бессмертны. Кедр силы сделал его могучим – но эйнхерии тоже были могучи.

А молот Гушима, конечно, многажды превосходил оружие простых небесных воинов, зато их были сотни, а Унго – всего один.

А сразу после него погиб и бесстрашный Банго. Запела тетива лука Венаты – злорадно запела, с издевкой. Похищенное оружие не желало служить ни вору, ни тому, кому тот его вручил. Божественный атрибут желал вернуться к хозяйке – и вот уже кто-то из эйнхериев почтительно его подхватил.

Увидев это, Монго гневно закричал. Немногим выше малюток-хибениев, он стал расти – и вырос таким, что закрыл ладонью все небесное войско. Колоссальный шест ударил по Энзирису – и даже бог войны с трудом отразил натиск.

– ТЫ ОТВЕТИШЬ ЗА УНГО И БАНГО! – прогремел Монго.

– Они сражались доблестно, – негромко сказал Энзирис. – Они войдут в Оргримус и станут эйнхериями.

– МЕЧТАЙ-МЕЧТАЙ!

– Глупая обезьяна! – нахмурился Энзирис, отбрасывая Монго волной божественного духа. – Что ты о себе возомнил?! Думаешь, вырос с гору – и победил бога?! Ха!..

Он указал перстом – и Монго резко сократился в размерах. Стал прежним. И едва успел оттолкнуть Энзириса шестом.

– Внешний облик не имеет значения, – процедил Энзирис, чиркая ладонью. – Я признаю твою силу. Но и ты узнай мою!

Монго будто иссекло лезвиями. Все тело покрылось ранами, халат пропитался кровью. Но Монго только шире улыбнулся.

– Чем сильнее ты меня ранишь, тем сильнее моя решимость! – воскликнул он. – Музыка! Дети мои, играйте музыку!

Те симы, что не уснули, с готовностью похватали тамтамы, флейты и скрипки. Надеясь хоть чем-то помочь своему царю, они разом заиграли – и с земли тоже полилась музыка.

Ритмичная барабанная дробь. Тру-ту-ту! Тру-ту-ту!

Это понравилось не только Монго. Лик Энзириса тоже просветлел, он невольно притопнул ногой – и бросился на противника. Под аккомпанемент оркестра бог войны и царь обезьян закружились в небесах, закружились словно в боевом танце.

Сталкивались меч и шест, высекали искры. Клюка Цидзуя была вроде как бамбуковой, но звенеть умела точно металлическая, да и весом обладала немалым. Удары, что наносил Монго, могли дробить горы, могли крушить драконов – но Энзирис только посмеивался.

– Мне нравится твой стиль, – сказал он насмешливо. – Сдавайся, обезьяна. Верни, что украл, и я попрошу Космодана тебя пощадить.

– Ха, ты говоришь так только потому, что я сейчас надеру тебе зад! – фыркнул Монго, наседая на Энзириса со всех сторон.

В буквальном смысле. Монго разбежался на пятерых обезьян, бил спереди, сзади, с боков!..

– Ну тогда и я не буду сдерживаться, – сказал Энзирис, расстегивая пояс.

Тот упал на землю. Рухнул, оставив настоящую яму. Несколько чимпов тут же подскочили, попытались спереть, но не смогли даже приподнять.

А аура бога войны захлестнула все от горизонта до горизонта. Словно алое зарево поднялось над Гасимдзе, столицей Симардара. Отовсюду донеслись крики, звон клинков, страшный грохот, рев боевых зверей, стоны умирающих и победные вопли.

И Энзирис, сама персонификация битвы, ударил Монго мечом.

– Ха!.. – фыркнул тот. – Что у тебя в руке – меч или банан?

Энзирис так опешил, что и впрямь на секунду скосил глаза. То был меч… то был меч, конечно… но на одну секунду он обернулся бананом!

Сомнение. На одну-единственную секунду Энзирис усомнился – и его божественная воля дала слабину. А Монго не сомневался, Монго был уверен, что если мечу суждено быть бананом – бананом он и станет.

Всего секунду это длилось, всего секунду меч бога войны был желтым и мягким. Но этой секунды хватило Монго, чтобы ударить Энзириса шестом в челюсть.

А меч-банан вылетел из его руки и был тут же раздавлен обезьяньей лапой.

Монго бы сожрал его, но он был только что с пира, он был сыт. И хорошо, что не сожрал, потому что воля Энзириса тут же преодолела его, меч снова стал мечом… но уже сломанным.

– Кх-а-ак?.. – выпучил глаза Энзирис. – Ты же не бог!..

– Знаешь, многие красотки говорили мне противоположное, – ухмыльнулся Монго, приставляя шест к лицу Энзириса. – Теперь уходи, не то поколочу тебя на глазах у всех!

Энзирис не боялся смерти. Не боялся боли. Но он очень боялся срама. И быть поколоченным обезьяной на глазах других обезьян… нет, ни за что.

Если об этом останутся саги… преданья… даже хотя бы сказки… Это может так подорвать образ, что его перестанут бояться.

А что это за бог войны, которого не боятся?

И Энзирис признал поражение. Запахнулся в черную тучу и ушел вместе со своими эйнхериями. Обломки клинка, лежавшие дотоле прямо на воздухе, посыпались вниз.

И надо было видеть, какой восторг начался там! Как пели, плясали и обнимались симы!

– Наш царь победил бога! – вопили они. – Славься, Монго, славься в веках!

– Не знаю, что смешнее, – сказал Дегатти, пока Янгфанхофен убирал барабанчик, на котором себе аккомпанировал. – То, что Энзирис однажды сражался с армией мартышек, или то, что они его победили.

– Пф, да Энзириса даже гоблины ногами запинают, – сказал Бельзедор. – Его только ленивый не побеждал. Я сам ему морду бил как-то раз.

– Ты?! Когда?! Зачем?!

– А так просто. Захотелось.

– Он врет? – спросил у Янгфанхофена Дегатти.

– Я, увы, не знаю всех деталей биографии Бельзедора, так что не могу ни подтвердить его слов, ни опровергнуть, – сказал гохеррим. – Но мне кажется, что врет, поскольку в биографии Энзириса такого не отмечено. Гаштардарон его побеждал, и Монго побеждал, эти случаи известны всем… и, в общем-то, только эти. Кажется, больше он в поединке никому не проигрывал.

После победы над Энзирисом Симардар еще три дня жил в спокойствии… хотя как в спокойствии? Там царило безудержное веселье. Вся империя гуляла беспробудно. Рассказы о том, как Монго устроил переполох в сальванских чертогах, а потом набил морду богу войны, облетели всю страну, передавались из уст в уста, обрастая немыслимыми подробностями… хотя куда уж немыслимей, казалось бы?

Очень скоро история этого события выплеснулась из Симардара, стала известна и у людей. Пошла гулять по Шахалии, а затем и не только по ней… но это уже потом.

В Сальване же царили не столь праздничные настроения. Вернувшемуся Энзирису никто ничего не сказал, но и одних взглядов было достаточно.

Бог войны и сам прекрасно все понимал. Но он не переживал о поражении. Он бог войны, а не побед. Поражение – тоже часть войны, и это он тоже принимал с честью.

Но спустить такой плевок в лицо Сальван не собирался. Победил Монго или проиграл…

– За свои преступления он должен быть покаран! – провозгласил Космодан. – Я сам явлюсь на Парифат!

– Один?.. – заботливо спросил Йокрид. – Может, не стоит так рисковать? Давайте всем пантеоном пойдем. Подержим уж обезьянку, пока ты ее бить будешь. Только Энзириса дома оставим, а то я за него волнуюсь.

На злые насмешки бога-шута никто не отреагировал. Гушим сжимал свой молот, Вената – лук. Молчание затягивалось.

– Убьем его? – наконец предложил Часкет, бог-паук.

– Тогда он не усвоит никаких уроков, – отказал Космодан.

– Тогда что, в Хиард?

– Когда деревце начинает криво расти, к нему подвязывают палку, а не рубят или сажают в темную комнату, – сказал Елегиаст.

– Ты прав, – кивнул Космодан. – К тому же технически он все еще смертный.

– Он получил чересчур много могущества, – сказал Алемир. – Чересчур много для незрелого ума.

– И ты тоже прав, – кивнул Космодан. – Дадим ему… все обдумать.

Монго сидел на верхушке огромного дерева и разглядывал свой шест, когда позади разверзлись небеса. Сима будто обдало могучим ураганом – но это было просто присутствие того, кто редко спускался в мир смертных.

– Я ждал, – сказал Монго, не оборачиваясь. – Вы же не примете проигрыш с достоинством.

– Это не игра, – раздался тихий голос. – В жизни не бывает проигрышей или побед.

– Еще как бывают! – резко развернулся Монго. – В Сальване, возможно, и не бывает, но вот если спуститься сюда, к нам… можно и огрести!

Космодан чуть склонил голову. На пальце Монго блестел его, Космодана, перстень… теперь понятно, как он превратил меч Энзириса в банан.

– Где остальные атрибуты? – спросил бог. – Фрукты мы тебе простим, оружие можешь оставить… но атрибуты придется вернуть. Они не для смертных.

– Да сам не знаю, – пожал плечами Монго. – Я все раздал, себе оставил только красивое колечко. Покрывало порвал, кубок развеял. Пусть будет больше любви и сытости… еще где-нибудь, кроме Сальвана.

– Похоже на тебя, – сказал Космодан.

Вокруг был не Гасимдзе и вообще не обжитые земли. Монго праздновал с подданными еще три дня… но потом все-таки улетел подальше. Понял, что в покое его не оставят, и не захотел снова впутывать простых симов. Он отбыл далеко на запад, в самые дикие джунгли, в руины древнего города.

Туда, где когда-то собрал стаю диких обезьян. Туда, куда изгнали его в самый первый раз.

Туда, где началось его путешествие.

– Год назад ты заглянул ко мне в гости, как равный к равному, – сказал Космодан. – Ты просил дать тебе документ, где будет говориться, что мы признаем тебя равным небесам. Сегодня я принес тебе такой документ.

– Правда?! – изумился Монго.

– Правда. Мы официально признаем тебя равным богам, Монго. Но вместе с большим почетом всегда идет большая ответственность.

И Космодан ударил молнией.

Монго сражался с Энзирисом. Он думал, что уже знает, каковы боги в битве. Не так уж и впечатляет, думал Монго.

Но сейчас его просто… спалило. Его и все вокруг на несколько вспашек. Уничтожило остатки руин, уничтожило джунгли вокруг них – и самого Монго… не уничтожило, правда, но сломало челюсть и много других костей.

Его будто лягнул конь… но конь размером с планету.

Он прокатился по земле, вскочил, взмахнул шестом… и рухнул под страшной тяжестью. На спину навалился громадный камень… исписанный светящимися письменами. Священной сальванской вязью.

– Большая ответственность обладает большим весом, – молвил Космодан, склоняясь к Монго и возвращая себе перстень. – Справиться с ним может лишь мудрец, действительно равный небу.

– Хе-а-хха-а!.. – прошамкал сломанной челюстью Монго. – Обм… хма-анщики…

– Ты слишком часто обманывал сам, чтобы жаловаться… мудрец, – коснулся его скипетром Космодан. – Ты забудешь все свои сиддхи. Ты преждевременно их получил, и они помешают тебе… поразмыслить.

– Кха-ак… долгхо-о…

– Пока ты не обретешь прежнюю мудрость… Цидзуй.

Последнего слова Монго уже не услышал. Космодан произнес его, уже вернувшись в Сальван. Он поднялся в Храм Всех Богов и положил на алтарь шест, клюку Цидзуя. Тот аж гудел от возмущения, даже чуть-чуть раскалился.

– Ну-ну, – сказал ему Космодан. – Подожди тут. Он за тобой еще вернется.

А Монго остался лежать под скалой. Раздавленный божественным гневом, но живой. Персики бессмертия и Учение У сделали его почти неуязвимым, и все повреждения зажили уже через несколько дней, но выбраться из-под возложенного Космоданом камня не получалось.

Текли годы. Десятилетия. Века. Три с лишним сотни лет минуло до того, как над Монго раздался гулкий голос:

– Кто сотворил с тобой такое, сим?

– Боги, – прокряхтел Монго. – Когда они карают, то не мелочатся.

– И чем же ты их так разгневал?

– Кое-что украл, кое-кому нахамил… давняя история. Я бы ее рассказал, но у меня ужасно затекла шея…

– Оно и неудивительно. Как ты вообще умудряешься оставаться живым?

– О, у меня был хороший учитель… Правда, я слишком быстро от него сбежал… наверное, поэтому и влип в неприятности.

– Что за учитель?

– Один грязный старикашка, живущий высоко в горах… Если хочешь, я расскажу, как его найти…

– Расскажи.

Интерлюдия

– Достаточно, – прервал Бельзедор. – Я думаю, все мы согласимся, что на этом рассказ лучше закончить.

– А я бы и дальше послушал, – возразил Дегатти. – Кто там пришел к Монго?

– Какая разница? – поморщился Бельзедор. – Рассказ вообще следовало закончить на том, что боги придавили Монго скалой.

– На самом деле дальше и правда уже не так интересно, – сказал Янгфанхофен. – Я могу рассказать о том, как еще через полтора столетия Монго все-таки освободился, как много лет служил Сакору Дзидоше, как спускался в Паргорон и сражался с Совитой, а в конце концов умер и стал богом… но это страшно долгая история, и в ней слишком много философии, богословия и рефлексии.

– Какая интересная все-таки вещь – это Учение У, – сказал Дегатти. – Я про него слышал, но только очень общие слова. Мне всегда казалось, что это то ли религия, то ли разновидность магии… а оно, оказывается, умение управлять Хаосом…

– На самом деле нет, – сказал Бельзедор. – Учение У – это не про Хаос. Святой Машибухер просто дал Монго то, что тот был способен принять. Другого ученика он бы учил иначе.

– Ты-то откуда знаешь?

Бельзедор не ответил. Дегатти внимательно на него посмотрел и решил, что нет смысла расспрашивать. Он уже понял, какие темы этот титан старательно обходит стороной.

– А все-таки поразительно, каким утырком был Монго в юности, – заговорил о другом волшебник. – До сих пор не верится.

– В начале жизненного пути – еще каким, – подтвердил Янгфанхофен. – Он задолбал симов, задолбал своего учителя, задолбал в итоге даже богов – и его похоронили под огромным камнем. Вот потом, когда его все-таки освободили, он что-то переосмыслил и начал долгий, очень долгий путь к истинной мудрости…

– И в конце концов этот прохиндей стал богом.

– Да еще каким. Монго, он же Дзикой, он же Хануман, он же Сунь Укун, он же Провоналаки… его знают под множеством имен, этого бога-обезьяну. Во множестве миров о нем рассказывают сказки. Он любит путешествовать – и везде оставляет свой след.

– Да уж… Но вообще-то неожиданно. То есть по твоему рассказу Монго добрый, конечно… в целом… но… я даже не знаю…

– Смертные почему-то считают, что раз боги благи, то они должны быть благи абсолютно, – усмехнулся Янгфанхофен. – Всегда, во всем, без исключений. Но это же просто невозможно.

Янгфанхофен нагнулся, достал из печи горшочки с ароматом печеных морепродуктов и отнес сидящему за столиком существу, похожему на рыболюда.

– Хотите вот услышать историю о боге в целом положительном, но далеко не идеальном? – спросил он, вернувшись за стойку. – Причем не о каком-то мелком божке, а о нашем главном враге – Космодане. Он довольно противоречивая фигура, знаете ли. Во многом похож на нашего же Корграхадраэда, только стоит по другую сторону водораздела.

– О Космодане? – спросил Бельзедор, потирая шрам на груди. – Ну давай, охотно послушаю.

Зима и лето

36408 год до Н.Э., очень далекий мир, чье имя всеми забыто.

Земля превратилась в горелую корку. В одном месте та заалела, пошла трещинами… и начала плавиться, превращаясь в магму.

Посреди этого адского пекла стоял на коленях мальчишка. Подросток лет пятнадцати, растерянный и заплаканный. Он разглядывал собственные руки, скорчившись рядом с дымящимся трупом.

Телом Пожирателя Звезд, которого сам только что убил.

Его сознание уже расширилось, уже пронизало творение вокруг… но творение было пропитано отчаянием, ужасом, болью и смертью.

И потому новорожденный бог не знал, что делать.

– Кто я? – чуть слышно произнес он. – Откуда взялся?

Он в отчаянии смотрел вокруг. Все мертво. Все уничтожено. Жизни больше нет.

И это только один мир из множества. Сотни других тоже уничтожены. В пепел превращены тысячи планет, погашены сотни звезд.

Новорожденный бог не знал, что делать, а умирающая вселенная не могла дать ответа.

Конечно, даже сотни звезд – ничто для целой вселенной. Но все остальное – там, в бесконечной дали, в бездне холодного космоса. И все они – под кем-то другим… чужим… под враждебными силами. Под теми, к которым принадлежал и Пожиратель Звезд.

А здесь, прямо здесь, и за Кромкой, в одном и даже двух шагах… все мертво. Все сожжено.

Пожиратель Звезд тоже мертв и разлагается. Колоссальная туша на глазах рассыпается в пыль. Но и богов не уцелело… только он один, богородившийся минуту назад…

И лишь несколько последних душ… они еще здесь, они витают…

Мальчишка вскинул руки, ловя ускользающие атманы, божественные сознания. Все, что осталось от Пантеона… от тех, кто властвовал над мирозданием…

И семечко. На ладонь упало семечко с чуть заметным проклюнувшимся ростком. Все, что осталось от опоясывающего звезды Мир-Древа, на ветвях которого состоялась финальная битва…

Сама планета под ногами разваливалась. Последняя из тех, что еще не обратились в пепел. Стиснув в кулаке сияющие искры, юный бог в отчаянии посмотрел вдаль.

Все подвластные миры уничтожены. Множество неподвластных тоже. Но где-то там, вдали, в необозримых глубинах макрокосма, были какие-то миры, которые Пантеон сотворил когда-то просто так, ради самого творения…

Технически теперь они принадлежат ему, Космодану.

А тем временем в совсем другом, очень далеком мире, появлялись на свет новые существа. Из первородного Хаоса волею Первозданных выступали гигантские фигуры. Были они двуноги и двуруки, были невероятно сильны и совершенно чисты разумом. Они не знали еще, кто они такие, что собой представляют, зачем пришли в этот мир.

Но Первозданные сообщили им, что их род зовется великанами, и они – слуги своих создателей. И склонились великаны, и поклялись в верности всемогущим хтоникам. И одарили их своей милостью Малигнитатис и Бамброгурдус, сильнейшие из Первозданных.

Их было сорок восемь, первородных великанов. Двенадцать огненных, что звались муспеллами. Двенадцать инеистых, что звались хримтурсами. Двенадцать каменных, что звались йотунами. И двенадцать самых рослых, что звались людогорами.

– Кстати, вопрос, – перебил Дегатти. – Людей-то в том мире тогда еще не было. Они так и звались – людогорами?

– Нет, Дегатти, в те времена они, конечно, звались иначе, – терпеливо сказал Янгфанхофен. – Но я использую то название, под которыми их знают сейчас. Чтобы вы не запутались слишком сильно.

Они кричали, рождаясь на свет. Словно громадные младенцы с безграничной мощью. Но очень скоро они смолкли – и утихающий Хаос дал им речь, дал им разум, дал им имена.

– Я ДОРМАДОС! – вскричал самый огромный и могучий. – Я ДОРМАДОС!

– Я Хиротарос! – вторил ему другой, раскаленный добела.

– Я Таштарагис! – присоединил голос третий.

А четвертый смолчал, ибо сам…

– Янгфанхофен, – опер голову на кулак Бельзедор. – Ты что, сейчас заявишь, что четвертый генерал сам не знал, как его зовут? Тебе придется все-таки вспомнить, иначе будет совсем нелепо.

– Ладно, сейчас посмотрю… – проворчал Янгфанхофен.

– Его звали Лаградатес, – сказал Дегатти.

– Ты что, все это время знал?! – изумился Янгфанхофен. – А почему не сказал?

– А ты меня спрашивал? – отхлебнул чаю Дегатти.

– Я Лаградатес! – воскликнул четвертый, потрясая каменными кулаками.

Кроме этих четверых – самых первых, самых сильных и самых главных, – на свет явилось еще по пятеро мужей каждого рода и по шестеро жен. И очень скоро, само собой разумеется, были сыграны сразу двадцать четыре свадьбы. Ибо Первозданные желали, чтобы их творения плодились и размножались, чтобы больше стало у них могучих слуг.

Великаны назвали свой мир Камнем. Незамысловатое название, но что вы хотите от тех, кто родился буквально на днях? А как-то назвать его было нужно, поскольку Первозданные и другие Всерушители не трудились давать миру имя. Для них он был просто Миром, ничего иного они не знали.

И перед тем, как справить двадцать четыре свадьбы, великаны выстроили громадный пиршественный чертог. Наученные неудачей с Низшими, Первозданные сотворили новых слуг умными, смекалистыми и трудолюбивыми. Им нравилось работать, они хотели строить – и они были невероятно могучи.

Сейчас принято считать, что первородные великаны были какими-то бешеными кретинами, которые просто носились как попало и сносили все на своем пути. Это неправда. Да, в ярости они были воистину страшны, а в силу их хтонической природы порой бывали ею ослеплены. Но большую часть жизни они пребывали в спокойствии, а в спокойствии они занимались созидательным трудом и службой своим создателям.

И для них мир Камня был не так велик, как для людей. Тем более, что это было еще до Мирового Катаклизма, и на планете был один-единственный суперконтинент. Не особенно уютный, не особенно цветущий, очень гористый и пустынный – но Всерушители не так изнежены, как смертные. Радостные, что они родились, что у них есть собственный мир, сорок восемь великанов решили, что во всем должен быть порядок, а потому заключили двадцать четыре брака. Чтобы у каждого мужа была жена, а у каждой жены был муж.

О, этот первый их пир. Это было что-то невероятное. Собственно, пировать они еще особо не умели, но были полны желания научиться.

Здесь была брага. Здесь было угощение. И здесь были гости. Множество Всерушителей и гостей из-за Кромки. На самом-то Камне в те времена жили только Всерушители – даже драконы явятся только через пятьсот лет.

Но просто гости из-за Кромки время от времени заявлялись. То была эпоха Рождения, то был буйный дикий мир, которым правили хтонические чудовища. Но боги уже присматривались к этому миру, да и демоны проявляли интерес. Первое Вторжение уже состоялось, Паргорон уже пытался наложить лапу на молодую планету – но получил по зубам.

– ВО СЛАВУ! ВО СЧАСТЬЕ! РАДИ ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ! – гремел могучий Дормадос, обнимая лапищей прекрасную Гильдегранду. – ПЕЙТЕ И ЕШЬТЕ, БРАТЬЯ, ПЕЙТЕ И ЕШЬТЕ!

Ему вторили Хиротарос и Таштарагис. Вожди великанов, первые оформившиеся, они клялись друг другу в вечной верности, обещали всегда быть роднее братьев – и искренне в то время верили в свои слова. Они были очень-очень молоды, им был едва ли год от роду. Они явились на свет сразу взрослыми, ибо Первозданные не желали нянчиться с несмышленышами, но у них не было жизненного опыта.

Из Первозданных на эту грандиозную свадьбу заглянул только один, да и то самый ущербный. Йокридус, мельчайший из своего народа. Он родился последним, из уже почти потухшего всплеска – и Хаоса еле хватило, чтоб ему сформироваться.

Йокридус был лишь чуточку крупнее великанов и имел жалкие две дюжины голов. Чахлый карлик, презираемый остальными Первозданными. Но великаны относились к нему с почтением и внимательно слушали все, что тот говорил.

– Этим миром правят Малигнитатис и Бамброгурдус, – говорил Йокридус, клокоча живым штормом в центре залы. – Два брата-близнеца, чья сила беспредельна. Они так любят друг друга, что никогда не ссорятся. Поэтому вы все должны воздавать им почести только поровну, чтобы не обидеть кого-то умалением даже случайно.

– Конечно, о Первозданный, – склонился в поклоне Таштарагис. – Мы рождены, дабы служить Малигнитатису и Бамброгурдусу.

– Ты молодец, Таштарагис, – шепнул ему на ухо Йокридус. – Не говори остальным, чтобы не позавидовали, но ты, пожалуй, умнейший среди великанов. Мы все так считаем.

Таштарагис горделиво набычился и с опаской осмотрелся – не подслушал ли кто, что Первозданные выделяют его среди сородичей? Но нет, прочие великаны как раз собрались вокруг одного из закромочных гостей – тот принес бочку чудесной медовухи. Всем хотелось отведать, каждый подставлял питьевой рог.

Янтарная жидкость искрилась во рту, наполняла волшебной легкостью. Каждый глоток будто расширял и без того громадный чертог, наводнял его новыми лицами. Являлись дивные видения, слышались голоса и волшебная музыка.

Великаны захмелели, все громче славили друг друга, плясали, пели… они еще не знали никаких песен, но пели от души. Пели, как поют стихии. Как завывают среди гор ветра, как рокочут суровые вулканы, как шумит океанский прибой.

Зала постепенно пустела. Гости покидали пиршество, удалялись и счастливые новобрачные. Все тише становилось в громадном чертоге. Вот и прекрасная Гильдегранда допила остатки медовухи и ушла под руку с могучим Дормадосом. Принесший бочку перевернул ее, проводил взглядом одинокую каплю и тоже вышел в ночь.

– Ну и кто же ты такой? – окликнул его из темноты Йокридус. – Надеюсь, ты не потравил наших новых слуг?

Гость вздрогнул. Великаны не задавали ему вопросов, не любопытствовали. Им было все равно, кто пирует за их столами, кто приносит дары и поднимает тосты. Но этот карликовый Первозданный… десятки его глаз вперились так, словно пытались прожечь дырку.

– Я просто передал угощение, – отвернулся гость. – Прости, я спешу.

– Спешишь?.. Хе. Лучше всего будет к юго-западу отсюда.

– Что?..

– Ты слышал. Неподалеку есть хорошая плодородная долина.

– Откуда ты знаешь? – спросил гость.

– Про долину-то? Да был я там как-то раз. Отличное местечко.

– Я не про долину.

Йокридус только ухмыльнулся дюжиной пастей и отполз во тьму. Какое-то время там еще сверкали золотые огоньки глаз, но потом исчезли и они.

А долина действительно оказалась идеальной. И очень уединенной, что самое главное. Здесь не носились стада Огненных Быков, не бродили Черные Пожиратели, не плели колоссальные сети Пауки-Осьминоги. Юный бог выбрал небольшой холм, закопал там семечко и повелел ему взойти.

Тоненький росток появился прямо у него на глазах. Вылез из земли и раскрыл два нежных листочка. Малюсенький, слабый – но способный на очень многое.

– Мне надо уйти, – сказал ему Космодан. – Я должен попытаться спасти еще что-нибудь. Но я вернусь.

…Прошло тридцать восемь лет.

Крошечный слабый росток за это время превратился в раскидистое тенистое древо. Оно еще не доросло до небес, еще не стало выше самых высоких гор, но уже обещало таким стать.

Космодан положил руку на теплую кору. Он тоже повзрослел за минувшие годы. У богов нет возраста, но Космодан больше не чувствовал себя отроком, и потому его внешность изменилась.

А вот этот мир не изменился ничуть. Он населен бессмертными хтониками, для них сорок лет – что сорок дней.

И их не так уж много, этих гигантских порождений Хаоса. В безбрежном океане видны горбы Великих Змеев, кое-где движутся исполинские фигуры Гороподобных, а далеко-далеко поднимаются к небесам башни Библиотекарей, но вообще по Камню можно странствовать годами и не встретить ни одного Всерушителя. Большая его часть – это мир неукрощенной природы. Первозданная красота буйной флоры и дикой фауны.

Молодость Космодана подходит к концу. Пока еще ему хватает первичного импульса богорождения, но пора уже задуматься о своей нише. О источнике ба-хионь.

Без нее он со временем начнет… задыхаться. Первичный импульс одаряет безумным количеством энергии, но она все же конечна, а чем бог сильнее, тем больше нужно очищенного эфира.

Тем больше нужно чужих чувств.

Ба-хионь идет из духовных проявлений, и прежде всего – эмоций. Когда ты любишь кого-то, то излучаешь светлую ба-хионь. Когда ненавидишь – темную. Радость, дружелюбие и мужество – светлая; печаль, зависть и страх – темная. Но разница не слишком велика, а добиться негативных эмоций гораздо проще, поэтому богам по большому счету неважно, любят ли их или ненавидят. Даже поклонение не так уж важно, хотя оно, конечно, дает особенно много.

Главное – занять нишу. Взять себе поток ба-хионь. Каждый конкретный смертный или дух испускает ее жалкие капли, но из миллионов капель складывается водопад.

И бог жив, пока стоит под своим водопадом.

И это не обязательно даже должны быть разумные существа. Животные тоже годятся. Бытие звериных богов специфично, но у него есть свои преимущества.

Космодан задумался, не сделать ли этот мир заповедником. Навсегда закрыть его для разумных. Хтонические чудовища со временем естественным образом измельчают, станут обычными смертными… или просто вымрут.

Возможно, планете их вымирание пойдет на пользу – сейчас она невероятно богата флорой и фауной, но разумные, как всегда бывает, подомнут все под себя. Дикие миры сохраняют девственную чистоту, они остаются прекрасными и непорочными.

Но если лишить Камень разумных существ, то на нем… не будет красивых баб!

Глаза Космодана загорелись. Он увидел вдали девушку… необычайной, сказочной красоты. Статную, багровокожую, с золотой копной волос и алыми губами-вишнями. Было в ней не менее шестидесяти локтей, и Космодан тоже поспешно сравнялся с ней ростом, принял облик великана-муспелла… хотя нет, лучше йотуна. Что-то подсказало ему избрать облик серокожего плечистого йотуна.

Девушка вздрогнула, когда подошла к Мировому Древу и увидела молодого великана. Даже чуть споткнулась, едва не уронила бочку, что несла на плече.

– Ты что, поливаешь мое дерево? – с интересом спросил Космодан.

– Лето засушливое очень, – сердито ответила великанша. – И что значит – твое? Это я его нашла.

– А я посадил. Но не будем считаться. Как тебя зовут?

– Асвантида.

– Прекрасное имя! А я Космодан!

– Я тебя не знаю, – с подозрением сказала Асвантида. – Откуда ты взялся? В мире всего сотня взрослых великанов… конечно, я давненько не захаживала к йотунам, но… и имя у тебя не великанское.

– Хочешь открою секрет? – понизил голос Космодан. – На самом деле я не йотун.

– А кто?

– Я тот, кто сразил Пожирателя Звезд! Тот, кто посадил Мировое Древо! Я один из тех, кто сотворил этот мир, прекрасная дева, я Космодан Громовержец!

И в знак своей божественной мощи он повелел прогреметь грому. Великанша снова вздрогнула.

– Ты… ты бог? – с робостью спросила она. – Я… я никогда не видела богов…

– Удивительно, ведь твоя красота только богов и достойна! – воскликнул Космодан. – Послушай, я не хотел показываться тебе, но не сдержался, понял, что ни за что не прощу, если не заговорю с той, что затмевает само солнце!

Асвантида невольно зарделась. Великаны взрослеют медленно, но ей было уже тридцать семь, ее цветок уже распустился, и она чувствовала дыхание весны. Однако муспеллов-юношей одних с ней лет всего-то двое, причем Морведирос уже гуляет с Имбекиодой, а Сарадерос, сын вождя Хиротароса, он… ну, Асвантида нравится ему, он этого даже не скрывает, но… скажем так, он не умеет говорить приятные слова.

– Это правда ты посадил это дерево? – спросила великанша, подойдя ближе и начав поливать корни. – Оно… оно особенное. Оно меня как будто подзывало.

– Это значит, что ты не только обликом хороша, но и обладаешь сильным духом, – проникновенно сказал Космодан. – Это Мировое Древо еще совсем юное, но уже начинает расти сквозь миры. Вот, положи руку сюда.

Он взял Асвантиду за запястье и коснулся ее ладонью коры. Его пальцы задержались на коже девушки лишь на секунду, но по ней словно пробежали искры. А из глубин дерева… оттуда донеслось что-то таинственное, непостижимое…

– Ты и вправду бог? – все еще недоверчиво спросила великанша. – Докажи.

Космодан запрокинул голову и рассмеялся. А потом лукаво прищурился и молвил:

– Ты хочешь доказательств? Изволь.

Он раскинул руки, чуть повернул голову – и вся долина зазеленела. От горизонта до горизонта взросли великолепные цветы – и они тоненько звенели. Словно дивная песнь поплыла над просторами – и Асвантида обомлела от восторга.

– Еще! – закричала она. – Еще!

– Еще, говоришь?.. – внимательно глянул Космодан. – Дай руку. Я покажу тебе…

Мир исчез. Зеленая цветущая равнина сменилась бескрайним черным космосом – и мириадами огней.

– …вселенную, – закончил Космодан.

Он потянул обомлевшую девушку за руку – и чудеса стали сменяться быстрей, чем она моргала. Величавые горы и бездонные пропасти, океанское дно и пылающие расселины, великолепные цветущие сады и полные народа фестивали. Космодан вел их сквозь круговерть миров, и Асвантида не успевала ахать.

Ее словно несло потоком. Ураганным ветром, подхватившим палый лист. Космодан обнял ее, и его собственный облик чуть поплыл, он предстал разом и молодым йотуном, и гигантским белогривым орлом, и ожившей стихией, бурей с ясными глазами. Она как будто шла через поле серебрящегося ковыля, меж ярких зарниц и бьющих повсюду молний.

Но это не ощущалось как что-то плохое, угрожающее. Скорее уж наоборот – Асвантида чувствовала себя в абсолютной безопасности. Они пролетали сквозь самые невероятные миры, и во многих то не было воздуха, то пылал вокруг пламень – но их это не трогало, не задевало. Дышалось легко, на сердце было спокойно.

И Космодан говорил ей об этих мирах – но не голосом. Просто обращал внимание на яркие черточки. Рассказывал о красоте творения через тяжесть дождевых туч над рекой, через снежные шапки на макушках безмолвных гор. Через вьющуюся зелень на темных кривых стволах древнего леса. Через песни пастухов на поросших вереском меловых скалах. Через погибельную мощь извергающихся вулканов.

– А сам-то многое можешь? – спросила девушка, когда они летели над планетой, окруженной разноцветными кольцами.

Космодан снова расхохотался, указал пальцем – и из пустоши стал подниматься замок. Огромные стены, увенчанные башнями, исполинские шестерни и колеса…

– А это и мы можем, – с легким вызовом сказала Асвантида. – Может, не так быстро… но можем! И Первозданные научили нас колдовству!

– Я сотворю тебе звезду, – улыбнулся Космодан. – Пусть она сияет, как твои пламенные очи.

– Тогда две звезды, – улыбнулась великанша. – У меня же не одно око.

– Многие звезды во вселенной – двойные, – многозначительно посмотрел на нее Космодан. – Им скучно в одиночестве.

Он увел Асвантиду в один из несотворенных миров, где в обозримой близости была только пустота. Вдали мерцали огоньки, знаменующие звезды и планеты – но прямо здесь не было ничего.

Там он и показал ей то, для чего существуют боги – творение.

Вначале он создал туманность. Огромное облако пыли и разреженного газа. Распахнул окно в Хаос – и наполнил космос рассеянной протоматерией. Асвантида зачарованно смотрела, как Космодан вырастает до невероятных размеров, как сжимает туманность ладонями величиной с планеты… и как вспыхивают между них звезды.

Две звезды, побольше и поменьше. В холодной черноте космоса бог рассмеялся – и закрутил одну вокруг другой.

А из остатков туманности он создал крошечный астероид. На нем они воссели с Асвантидой – и Космодан, широко улыбнувшись, предложил наполнить эту систему планетами.

– Какие тебе нравятся? – спросил он. – Заказывай.

Это был восторг. Невероятный восторг. Никогда в жизни Асвантида такого не испытывала. Великаны тоже обожают строить, создавать новое – но тут был настоящий апофеоз творения.

– Можно планету в виде бублика? – просила она. – А в виде чашки? А в виде моей головы?

– Можно, можно, все можно, – тут же лепил требуемое Космодан.

Правда, оказалось, что чем хитрее форма, тем труднее такое сотворить. Планету, половина которой стала прекрасным девичьим лицом, бог вытачивал вручную, формировал ее почти полчаса – но Асвантида не торопила.

– Боюсь только, она недолго такой останется, – с сожалением сказал Космодан, любуясь делом своих рук. – Это планета, и она будет подчиняться законам этой вселенной. Через какое-то время твой лик на ней изгладится, станет просто причудливым ландшафтом, горами и кратерами.

– Оно и к лучшему, пожалуй, – сказала Асвантида. – Не хотела бы я жить на планете в форме чьего-то лица.

– Это было бы безумие, – согласился Космодан. – И я думаю, нам пора возвращаться.

Он отвел ее обратно, на просторы Камня, к молодому Мировому Древу. Там Космодан в последний раз стиснул руку Асвантиды и сказал, что ему пора.

– Мы еще увидимся? – спросила она с надеждой.

– Если будет на то твое желание, – улыбнулся бог.

– Конечно, будет! – сердито ответила великанша. – Ты что, решил показать мне столько чудес только чтобы я потом всю жизнь изнывала от тоски?

– В таком случае мы обязательно еще увидимся. Но сейчас мне пора.

– Домой? Где ты живешь? Где вообще живут боги?

– Нет, не домой, – помрачнел Космодан. – У меня… у меня нет дома. Был когда-то, но…

– Но?..

– Он разрушен.

И Космодан поведал, что его мир и его пантеон полностью уничтожены. Что сорок лет назад в глубинах мироздания отгремела великая битва богов и демонов. Битва, в которой не было победителей.

– Было уничтожено шесть Светлых миров, семь Темных и почти триста миров смертных, – говорил Космодан. – Там были межзвездные и межмировые цивилизации. Были триллионы разумных. Были сотни богов.

– И они все?..

– Все, кроме меня.

– Я думала, боги не могут умереть.

– Не могут… обычными путями. Но нет во вселенной невозможного. Можно убить и бога. Даже смертный может это сделать, если ему повезет. Не говоря уж о ком-то вроде Пожирателя Звезд или Сакти’Драа…

– А как ты выжил?

– Везение, – обезоруживающе развел руками Космодан. – В общем-то, я просто остался последним. Но… не будем омрачать этот чудесный день. Теперь я здесь, с тобой. В мире, который молод и свеж.

Асвантида вернулась домой с таким пылающим взглядом, что это заметил даже ее отец, Глезторос. Прозванный Угрюмцем, он обычно не обращал внимания на своих детей, но сегодня посмотрел на старшую дочь и хмуро сказал:

– Ты аж светишься. Помирилась с сыном Хиротароса?

– Сегодня был замечательный день, отец, – отмахнулась Асвантида. – Он и без Сародероса был замечательным… особенно без него.

Глезторос сердито закряхтел. На самом деле, странно выглядели отношения первородных великанов с их старшими детьми. Между ними почти не было разницы в возрасте. Асвантиде тридцать семь лет, а ее отцу – тридцать девять. Он явился из первородного Хаоса, сразу родился громадным и могучим. А она явилась на свет из чрева своей матери, была несмышленым младенцем, росла и набиралась сил постепенно.

Последние года два она считалась как бы уже взрослой. Как бы. Великаны сами точно не знали, когда второе поколение достигнет детородного возраста, но все сходились на том, что уже скоро. Возможно, стоит дождаться сорокалетия – а возможно, и в тридцать пять было нормально. Многие из самых старших уже начали гулять вместе, а Окэнда из людогоров, возможно, через пару лун явит миру великана третьего поколения.

Ну или она просто слишком любит покушать. Асвантида не была уверена.

Но пока что третьего поколения на Камне нет. Только сорок семь первородных, примерно столько же едва расцветших юношей и девушек, да сотни две разновозрастных детей. Первозданные желали, чтобы число их слуг выросло, и великаны старательно над этим трудились.

Пока еще они жили поблизости друг от друга, скученно. Выстроили зал для собраний, четыре общинных дома и двадцать четыре семейных, назвав это все Миран Дио, что на их языке означало «общее место». Распахали громадные поля, чарами приручили мамонтов, индрикотериев и других зверушек. Проложили ровные дороги и вырыли глубокие арыки. И если не считать одного случая десятилетней давности, жили великаны мирно и дружно.

Асвантида никому не рассказала о своем удивительном знакомстве. Хотя ей ужасно хотелось поделиться с сестрами, братьями, матерью или хотя бы лучшей подругой – Гласитаридой. Они с Асвантидой родились почти одновременно, вместе когда-то исследовали таинственные земли за Домами, вместе и нашли Мировое Древо, которое тогда было втрое меньше.

Но она сдержалась. До самого вечера никому не говорила. И ночь проспала, не проболтавшись. И только на утро, встретившись с Гласитаридой у колодца, невзначай обмолвилась:

– А я тут кого-то встретила…

Гласитарида родилась хримтурсом. Дочерью самого Таштарагиса, вожака инеистых великанов. Она была чуть выше Асвантиды, чуть стройнее, с нежно-голубой кожей и сапфировыми глазами. Она была, возможно, прекраснейшей из великанш – и это замечали не только хримтурсы. За нее пытался свататься старший сын Дормадоса, но ему отказали, ибо негоже смешивать кровь, это заповедано Первозданными.

И как ни любопытствовала Гласитарида, как ни пытала лучшую подругу, та больше ни словечка ни сказала, а только улыбалась хитро. А едва солнце перевалило за середину, едва ворчливый отец задремал в теньке – взяла пустую бочку и пошла к Мировому Древу.

Путь был не самый близкий. Сначала вспашек пятнадцать по равнине, потом еще столько же по холмам, перейти вброд реку (набрав воды в бочку), перевалить через горную гряду – и вот она, долина Муравьев. Даже великанша в десять человеческих ростов затратила на дорогу целый час.

Но сегодня у дерева не стоял бог в обличье молодого йотуна. Немного разочарованная, Асвантида полила корни и почти два часа слонялась по долине, делая вид, что просто гуляет. Увы, Космодан так и не появился, а позвать его Асвантида не умела, так что просто вернулась домой.

– А сегодня ты что такая кислая? – спросил Глезторос, когда семья собралась за ужином. – С сыном Хиротароса поссорилась?

– Моя жизнь не вращается вокруг Сародероса, отец, – ответила Асвантида, обгладывая ножку мамонта. – Не знаю, почему ты все пытаешься нас свести.

– А что, хороший парень, – сказала Эстентида, мать семейства. – Тебе скоро тридцать восемь, пора и собственный домок заводить. Сародерос работать умеет – вон какую домну возвел!

С этим спорить было трудно, домну Сародерос построил отличную. Муспеллы лучше всех обращались с огнем и печами, поэтому занимались в основном плавкой и ковкой. Точно так же йотуны добывали камень и руды, людогоры пахали землю, а хримтурсы пасли скот.

– Дело доброе, – кивнул и Глезторос. – Работа в кузнице всем нужна.

– Не хочу я работать в кузнице, – отвернулась Асвантида. – И быть женой кузнеца не хочу.

– Если благородная работа в кузнице недостойна ее – то что вообще достойно? – проворчал Глезторос, вставая из-за стола. – Никакой мужчина не выберет белоручку, что презирает честный труд.

На следующий день Космодана у Мирового Древа тоже не оказалось. И на следующий. И на следующий. Асвантида все сильнее впадала в уныние, все больше подозревала, что то волшебное путешествие было первым и последним.

Да не приснилось ли оно ей, не померещилось ли?

– Что-то Асвантида витает в облаках, – сказала на пятый день мать. – И тоскует. Не знаешь, в чем причина?

– Замуж ее выдать надо, – отмахнулся отец. – Сразу и повеселеет. Или пусть дело себе найдет.

У Глезтороса слова с делом не расходились. Следующим же утром он велел дочери идти с йотунами по алмазы. Та спорить и не стала – большая сушь закончилась, в долине Муравьев не сегодня завтра пойдет дождь, поливать Мировое Древо незачем.

Да и смысла нет ходить и ждать. Космодан – бог. Захочет ее увидеть – найдет где угодно. Не захочет – значит, и не захочет. Навязываться она не станет.

И она отправилась в поход – далеко на восток, в Алмазные горы. С патриархом Лаградатесом, семью молодыми йотунами и тремя муспеллами, среди которых был и Сародерос. Тот присоединился в последний момент, догнал их уже на перекрестке, и Асвантиде неловко было идти на попятный.

Да и не собиралась она. Сародерос не был ей неприятен или еще что-то. Просто не мил… а вот она ему нравилась. И родители давно уж пытались их свести, что вызывало у Асвантиды некоторую изжогу. Какой-то детский протест. Не хотела она жить по указке, хотела сама выбрать того, с кем свяжет жизнь.

Просто выбор пока что не особенно большой.

И раньше Асвантиду это не смущало. Она всю жизнь прожила в деревне великанов, за пределами которой были только бескрайние просторы, дикие звери и редкие Всерушители. Раньше мир не казался ей пустым – он был полон воздуха, воды и земли, полон растений и животных. Ей хватало общения с сородичами и честного труда.

Но теперь ей этого казалось мало. Она увидела… другие миры. Кипящие жизнью, не знающие одиночества. Увидела творение звезд и планет.

Увидела бога! И как же он был прекрасен!..

И ужасающ одновременно…

Асвантида снова вспомнила Космодана в его истинном виде – когда он был самим творением, средоточием космических стихий. В тот момент она устыдилась… устыдилась себя. Своего несовершенства. Своей телесной небезупречности.

Она бессмертна, но состоит из плоти. Она красива, но не идеальна. У каждого существа есть недостатки, хотя бы мелкие.

Близость бога слишком остро заставила Асвантиду почувствовать свои. Будто она вся – как один сплошной недостаток.

Для великанов богами были Первозданные. Особенно двое величайших – Малигнитатис и Бамброгурдус. Но они были гораздо более… земными. Сами такие же Всерушители, они выражали понятные каждому вещи. Они точно так же явились из Хаоса, они были телесны и тварны, они не могли менять свой облик и так легко воздействовать на реальность.

И они не были совершенны так, как Космодан.

Об этом думала Асвантида, шагая с остальными по Алмазным горам. Раньше она дивилась этим россыпям самоцветов, радовалась их блеску и сверканию. Но теперь вся красота бытия меркла рядом с ее воспоминаниями.

А тем временем Космодан как раз решил ее навестить. Он спустился в деревню великанов и с любопытством осматривался. Было интересно взглянуть, как она разрослась за неполных сорок лет, как полсотни великанов превратились в триста. Посмотреть на их бесконечные поля, на стада мамонтов и индрикотериев, на гигантские дома, амбары, плавильные печи. На бегающих под ногами махайродов и шерстистых носорогов.

А вот на него не смотрел никто. Когда боги того не хотят, их не замечают. А если Космодан с кем-то заговаривал, его принимали за кого-то знакомого, но спроси, за кого именно – не ответят.

Однако Асвантиды здесь не было. Ожидавший сразу ее почувствовать Космодан пронизал мыслью пространство… а, вот она. Прекрасная великанша ушла на северо-восток, в Алмазные горы.

Одного мгновения хватит, чтобы перенестись к ней… но тут взгляд Космодана остановился на другом прекрасном лице. Статная инеистая великанша в серебряном венце и сапфировых серьгах, лазурно-голубом платье из шелка пауков-осьминогов… совсем другой тип красоты, но ничем не хуже Асвантиды.

– Мир тебе, прекрасная госпожа, – улыбнулся ей Космодан. – Будет ли мне позволено узнать твое имя?

– Гласитарида, – ответила великанша.

И прищурилась. Подобный вопрос нелеп, если его задает взрослый взрослому. Это ребенок может не знать ее имени, да и сама она не знает в лицо каждого из бесчисленных малышей, но взрослых великанов на Камне не наберется и сотни.

К тому же, когда Космодан проявил к ней интерес, его облик стал четче. Пропало ощущение, что это некто известный, просто не получается вспомнить, кто именно. Гласитарида увидела перед собой нового, незнакомого великана… нет, кого-то иного.

Кого-то большего.

Гласитарида знала толк в волшбе. Дочь Таштарагиса и Лептениды сызмальства проявляла интерес к тому, что потом назовут великаньим колдовством. Ее влекло все таинственное и заповедное – да так влекло, что она даже провела год среди Первозданных, учась у тех, кто соглашался ее учить.

– Что ты такое? – задала она вопрос в лоб.

– Просто заглянувший в гости добрый дух, – раскланялся Космодан.

– Ничего доброго ты пока не сделал… дух. И добрые гости не являются тайком, без приглашения. Что тебе нужно в нашей деревне, чего тут ищешь?

Космодан мог просто сделать шаг – и исчезнуть. Гласитарида уже через минуту бы о нем забыла. Но его привлекал огонь ее души. То внутреннее пламя, что озаряло лицо невидимым светом.

И глубинное могущество. И великие амбиции.

– Хочешь знать, кто я? – спросил Космодан. – Узнай. Ответ перед тобой, лишь… вглядись.

Гласитариду охватило любопытство. Волшебница-великанша не ощущала зла в этом существе, не чувствовала скверны, а потому не насторожилась. Космодан раскрыл перед ней свою суть, она вгляделась… и обомлела.

– Ты-ы-ы… – прошептала она. – Ты и в самом деле…

– Во плоти, – скромно улыбнулся Космодан.

– А… а правду говорят, что если встретишь одного из вас и распознаешь, то он исполнит любое желание?! – загорелись глаза Гласитариды.

Космодан изумленно глянул на нее – и криво ухмыльнулся. Вот в том числе и поэтому он не хотел становиться богом. Знал, что начнется поток молитв, сливающихся в огромное слово «ДАЙ!».

Но сейчас он и правда сам с ней заговорил.

– Чего же ты хочешь? – спросил Космодан, глядя на великаншу уже без интереса.

– Я хочу знаний, – жадно сказала Гласитарида. – Я хочу узнать… хочу научиться…

– Чему?

– Всему! Почему вещи падают вниз, почему реки текут к океану, почему деревья тянутся к небу, куда уходит солнце каждую ночь, что такое звезды, живет ли кто-нибудь на луне, откуда взялись Всерушители, что будет, когда…

– И я единственный, кто может все это рассказать? – перебил удивленный Космодан.

– Да! Я… наши отцы и матери знают немногим больше, чем мы сами, а Первозданные говорят, что мы созданы не ради этого! Но я хочу узнать суть вещей, хочу понять законы мироздания, хочу научиться великим чарам!..

– Всего-то?.. – хмыкнул Космодан.

– Я знаю, что о многом прошу. Но если ты и вправду бог – вразуми меня и научи.

Космодан едва не рассмеялся. Вразумить и научить. Его самого бы кто вразумил. Самого бы кто научил.

– А коли нет, то и не надо! – вскинула голову Гласитарида, заметив насмешку в его глазах. – На коленях молить не стану!

– На коленях не надо, – сказал Космодан. – Не люблю тех, кто молит и выпрашивает. Хочешь чего-то – добейся.

– Как?

– Для начала – отыщи меня, – молвил Космодан, растворяясь в воздухе. – Найдешь – получишь, что желаешь.

И Гласитарида осталась одна. Вокруг по-прежнему был Миран Дио, две девушки болтали у колодца, йотун из первородных тащил на плече скалу, детишки-людогоры бегали друг за другом, заставляя землю дрожать… и ничего больше. Все как обычно, словно и не стоял тут только что спустившийся на Камень бог.

Гласитарида даже не спросила его имени.

Но он все-таки оставил ей кое-что. Покружившись в воздухе, на ладонь Гласитариды упал лист… совсем крошечный зеленый листочек, едва с ноготь мизинца. Великанша не сразу даже его разглядела.

Испытание, вот что это. Ей нужно найти лес, в котором растут такие деревья. В том лесу ее будет ждать… Гласитарида не знала, что именно, но была полна решимости выяснить.

Космодан смотрел на нее сверху. Вознесся над земной твердью, над великаньим Миран Дио, и глядел из космической выси, наблюдал сразу за двумя прекрасными девами. Следил за Асвантидой, что рубила алмазы в горах, следил за Гласитаридой, что показывала листочек матери, а потом другим великанам, расспрашивала, где такие растут.

– Хочешь, чтобы она как следует потрудилась ради обещанных знаний? – раздался гудящий голос.

– Полученное быстро и задарма не ценится, – покачал головой Космодан. – Воспринимается как должное. Как нестоящий пустяк.

– Истинно, – раздался другой голос. – Но ты зря крутишься вокруг великанов. Прими добрый совет, оставь их в покое.

Космодан повернулся. Из звездной пустоты выступили две фигуры – переливающаяся синим и лиловым, с бездонными глазами-озерами, и матово-черная, с покрывающим голову хитиновым панцирем.

Еще два бога.

– Ты посадил здесь Мировое Древо, – сказал один. – Ты претендуешь на этот мир?

– По праву творения, – сказал Космодан.

– Разве ты его сотворил? – усомнился другой.

– Не я, но пантеон, в котором я состоял. От него остался только я, так что… мое наследие.

Боги переглянулись. Они не усомнились в словах Космодана, не потребовали доказательств, ибо сие не для богов. Если бог молвил – то молвил истину.

– Я Марекс Волноликий, а се Савроморт Неотвратимый, – назвался переливающийся. – Мы из Пятерых Сальвана.

– Я Космодан, – раскланялся юный бог. – Я наследник того, кого прозывали Громовержцем, так что… полагаю, теперь я Громовержец.

– Говоришь, ты последний из своего пантеона? – спросил Савроморт. – Как это вышло?

Космодан вздохнул, раскрывая свои воспоминания. Это причинило ему боль, но было проще показать, чем рассказывать. Он вновь окунулся в прошлое – и с ним окунулись Марекс и Савроморт.

Вместе с ним они вспомнили… обрели знание о Пожирателе Звезд. Вспомнили тот страшный день, когда погибли остатки Пантеона, а Космодан, последний, еще совсем мальчишка, поднял оружие павшего Эльфредиора… и ударил.

Там оставалось только добить, всю работу за него сделали остальные. Но именно он каким-то образом вобрал в себя эту волну, эту бездну высвободившейся ба-хионь – и стал богом. Молодым богом посреди выжженного мира. Посреди пекла, посреди пепла.

Посреди царствия смерти.

– Развязанное Сакти’Драа, – тихо произнес Савроморт. – Мы слышали о той бойне.

– Всяк бы услышал гибель сотен миров единовременно, – мрачно кивнул Марекс. – Мы далеко оттуда, но отголоски до нас докатились.

– И ты, получается, сейчас сам по себе? – спросил Савроморт. – Без дома и пантеона?

– Пока да, – ответил Космодан.

Марекс и Савроморт снова переглянулись. Первый повел рукой и предложил:

– Спустимся.

Трое богов сошли вниз, на зеленую равнину. Здесь они облачились в плоть и какое-то время взирали вокруг. От них шли волны благодати, и Космодан чувствовал, что его оценивают, к нему присматриваются.

– Мы считаем, что у этого мира большой потенциал, – сказал наконец Марекс. – Его эфир богат и насыщен.

– Я тоже так считаю, – согласился Космодан.

– Мы еще должны посоветоваться с остальными, но думаю, что они не будут возражать. Желаешь стать Шестым?

– В вашем Сальване?

– Да. Раньше он принадлежал всего одному богу – Цидзую, Вечно Молчащему. Но сейчас нас там пятеро. Цидзуй олицетворяет Порядок, я – Хаос, Савроморт – Смерть, Кефринекс – Жизнь, а Херем – Время.

– Ты можешь стать шестым, – кивнул Савроморт. – Будешь олицетворять…

– Молнии! – воскликнул Космодан.

– Пространство. Составишь пару Херему.

– Лучше бы все-таки Молнии.

– Сколько тебе лет? – нахмурился Савроморт.

– Пятьдесят три.

– Это… после богорождения?.. – уточнил Марекс.

– Ну… смертная жизнь ведь тоже считается?..

– Тебе всего пятьдесят три?! – поразился Марекс. – А во сколько ты умер?!

– Да… у нас там небожители с демонами сражались, звезды взрывались, страшный суд… Я умер в четырнадцать…

– Ты богородился в четырнадцать?! Что ж ты такого сделал-то?!

– Да мне… просто повезло… Я сначала умер смертным… в самом начале… попал в число божьих воинов… а через год снова погиб…

Космодан виновато улыбнулся. Он и сам понимал, что для бога чересчур юн. К тому же старт ему достался не самый легкий. В какой-то момент он почти пал, почти стал Темным – такое отчаяние им владело, такая скорбь рвала на части душу. Только в последнее время он начал оправляться – а до этого лет сорок бродил по мертвым мирам Пантеона, тщетно искал, пытался спасти, возродить хоть что-нибудь.

Он искал части погибших богов, собирал их Сути и осколки божественных оболочек. Старался восстановить умирающие миры, помочь смертным. Вернуть к жизни тех, кого вернуть было уже нельзя. Излечить пространство от яда и скверны, заштопать Кромку, изгнать хлещущий отовсюду Хаос. Творить новые звезды и планеты, наполнять их жизнью и светом.

Но ему не хватало знаний, навыков и божественной мощи. Ему ничего не хватало. И в итоге он просто забрал, что сумел – и ушел как можно дальше. В один из окраинных миров, не затронутых Погибелью.

Здесь он решил начать все заново. Правда, пока не знал, как к этому подступиться.

– Вопрос, – поднял палец Дегатти. – Космодану пятьдесят три года… каких именно? Они разной длины в разных мирах.

– Я тебе когда-нибудь говорил, как мне нравится твоя въедливость, Дегатти? – ухмыльнулся Янгфанхофен. – Стандартной длины годы, стандартной. Как на вашем Парифате. Я всегда перевожу меры в известные тебе.

– Но в Сальване вообще используется такая мера – год? У них же нет смены сезонов.

– Как и в Паргороне. Наш год – условная единица летоисчисления, сорок недель. А это как раз и будет стандартный год.

– На самом деле молнии – неплохой выбор, – чуть помолчав, сказал Марекс. – Я тоже обычно считаюсь богом морей. Потому что пространство, время, порядок, хаос – это что-то отвлеченное и непонятное. А моря, пустыни или вот молнии – это то, что они видят постоянно. Для дикарей это лучше.

– Тут ты прав, – согласился Савроморт. – Потом, конечно, они взрослеют и перестают бухаться на колени перед грозовой тучей, но этот этап проходят все.

– Ну а когда в развитом обществе появится глубина научной и философской мысли – будет им и Пространство, – подытожил Космодан.

Под богами воздвиглось горное плато. Космодан не заметил, кто именно из них его сотворил. Поднявшиеся снова ввысь, они смотрели на бескрайние просторы Камня… на плещущие вдали волны… на пространный архипелаг за горизонтом… Космодан чуть изогнул горизонт, чтобы удобней было смотреть.

– Красивый мир, – наконец сказал он.

– Только однообразный, – добавил Марекс. – Почти пустой, и суперконтинент всего один. Громадный, весь усыпанный реками и озерами – но всего один.

– Если я верно помню, Пантеон прервали во время Акта, – призадумался Космодан. – Был выплеск Хаоса, Кромка прохудилась, и еще что-то с физпараметрами напуталось. Поэтому его и оставили под паром, хотя сначала планировали возделать.

– Выплеск тут был порядочный, – кивнул Савроморт, глядя на трех шагающих Гороподобных. – Целая прорва хтоников.

Из океана выметнулся Великий Змей размером с остров. Хтонические чудовища пока не заметили присутствия богов, но уже чувствовали, обоняли исходящую благодать. Подсознательно их это тревожило.

– А что, неужели среди вас пятерых нет ни одной женщины? – спросил Космодан. – В нашем пантеоне было примерно поровну. Все состояли друг с другом в браках.

– Поищи себе супругу среди младших богинь, если желаешь вступить в брак, – сказал Марекс. – Либо заключи его с кем-то из дружественных пантеонов.

– Но к великанам лучше не лезь, – повторил Савроморт. – Мы понимаем, что ты молод и полон томления, но поищи себе наперсниц в других местах.

– Этим миром правят хтоники невиданной мощи, – кивнул Марекс. – Вдвоем Малигнитатис и Бамброгурдус будут посильнее всего Сальвана.

– И они могут призвать тебя к суду, – добавил Савроморт.

Космодан отвел взгляд. Да, хтонические чудовища – еще одна причина, по которой Пантеон не стал развивать Камень. Они возникают далеко не при каждом творении, и чаще всего это одиночные существа. Но на Камне их зародилось удивительно много, они оказались плодовитыми, а самые могучие не уступали в силе богам… некоторые даже превосходили. Пантеон не пожелал воевать с собственными творениями, поэтому предоставил их собственной судьбе.

– Кем ты был? – спросил Марекс. – Какой вид? Я из глубоководных тритонов, Савроморт – из одного вымершего народа с далеких звезд. А ты?

– Я год был небожителем, грозовым стрельцом под началом Эльфредиора. А до этого… в моем родном и соседних мирах жил такой народ, двал’уна. Мы были похожи на этих самых великанов, только помельче… и мой народ тоже вымер.

– Как это случилось?

Космодан снова показал. Они трое общались не столько словами, сколько образами, прямой передачей знаний. Сейчас от него изошли бессчетные картины – и Марекс с Савромортом узрели битвы, узрели пожарища… узрели гибель миров.

– Мы ушли в числе первых, – печально сказал Космодан. – Мы полагали, что нам все по плечу. С нашими технологиями. С нашей верой. Враг был неизвестным и навевал ужас, но мы думали, что отстоим себя и свои семьи. За нами была родина.

– Вы не отстояли.

– Мы не знали, что попали в космический водоворот, что мы – просто один мир из множества. Пища для незваных гостей. Мы даже объединились со своими старыми врагами. С теми, с кем даже не подумали бы объединиться раньше. Но их было все больше… приходили все новые… сами видите. В конце концов погибли даже боги.

Он помолчал, а потом горько добавил:

– Хотя технически мы победили. Я же остался. А с другой стороны не выжил никто.

Марекс сумрачно вздохнул. Явленные образы тяжестью легли на сердце. От его вздоха в соседних мирах заволновались моря, набухли свинцовые тучи, поднялся ветер и залили дожди…

…Старый рыбарь Кеметке поднял голову и загудел трубогубом. Только вышли на промысел, а уже…

– Выбирай сети, – велел он сыну. – Ошо’Гна сегодня загрустил, улова не будет. Нужно принести жертвы из земной пищи.

– Так может, просто ему сейчас и вернем… – поднял длинную сватини мягкопанцирный юнец. Та вцепилась ему в дыхало головными щупальцами, но была без труда оторвана и возвращена в скорлупу.

– Глуп ты еще, – завибрировал головными антеннами Кеметке. – Нельзя давать Ошо’Гна креветид и щитней, он сам их нам посылает. Насмешкой будет возвращать дар жертвой. Дадим ему личинок овузздра и плоды этого… на губах вертелось… шиска.

– Я бы и сам этого поел, – недовольно загудел сын. – Опять твои суеверия, старый.

…А Марекс и Савроморт тем временем прощались с Космоданом. Тот обещал подумать над их щедрым предложением, а они еще раз напомнили, чтобы держался подальше от хтоников Камня.

– Приходи, когда будешь готов, – сказал Савроморт.

Прошло время. Гласитарида наконец поняла, с какого дерева этот уже помятый листочек. С того самого, конечно, которое они нашли когда-то с Асвантидой. Девушка не была тут уже лет пять, но теперь вернулась – и стояла, задрав голову.

– Покажись, – негромко позвала она. – Я разгадала твою загадку.

Листва Мирового Древа зашелестела. Бог не явился перед Гласитаридой, но прислал знамение. Вокруг повеяло холодом, из ниоткуда повалил снег… и великанша зажмурилась от удовольствия. Как будто наступила благословенная зима.

Хримтурсы давно уж обсуждали, не покинуть ли им деревню, не уйти ли на крайний север, где снег лежит круглый год. Все великаны очень выносливы, но муспеллы не любят зиму, а хримтурсы не любят лета. Если бы ее отец своим колдовством не заморозил четверть Миран Дио, не воздвиг там вечный нетающий ледник – уж верно, давно бы ушли, покинули остальных.

Но на что же намекает ей этим снегом лукавый бог? Предлагает вернуться сюда зимой? Или велит пойти на тот самый крайний север, где зима прямо сейчас?

Если ждать – то ждать целых полгода. Если идти – то тоже не одну луну. Камень огромен, а великаны маленькие.

И если идти на крайний север – то куда именно? Он очень велик. Говорят, когда кончается промерзлая земля, начинается замерзший океан, вечные льды.

– Мне мало такой подсказки! – повысила голос Гласитарида. – Дай еще одну!

Ответа не было. И Гласитарида, посидев немного у корней, воротилась домой – поразмыслить над новой задачкой.

А с небес за ней наблюдал Космодан.

Если бы он пообещал Марексу и Савроморту оставить великанов в покое, то оставил бы. Скрепя сердце, но оставил – ибо невозможно богу нарушить свое слово. Но Космодан ничего не обещал.

И он был очень молод. Он только-только отошел от сорока лет отчаянной работы среди пепла. Он только-только снова почувствовал вкус к жизни.

И юная Гласитарида запала ему в душу.

Впрочем, Асвантида запала не меньше. Любвеобилен оказался Космодан. Сам он затруднялся выбрать, какая из статных дев привлекает его сильнее, а потому решил оставить все на волю случая. Которая забудет о встрече и продолжит жить, ровно ничего не было – о той и Космодан забудет.

Которая же не успокоится и, быть может, сумеет его отыскать… той он подарит вселенную.

Асвантиде Космодан тоже намекнул, как снова с ним встретиться. Явил вещий сон. Уже вернувшись с Алмазных гор, огненная дева получила видение – огромную гору и пылающий костер на вершине. Обычные сны сразу стираются из памяти, но этот и после пробуждения стоял у Асвантиды перед глазами.

Она ощутила божественное присутствие. Ощутила ниспосланную благодать. И преисполнилась уверенности, что сон ее – не просто сон.

Друг с другом Асвантида и Гласитарида пережитым не делились. Это было слишком личным, чтобы делиться даже с лучшей подругой. Каждой хотелось оставить соприкосновение с божественным для себя одной.

– А иначе этот любовный треугольник очень быстро бы закончился, – со знанием дела сказал Дегатти.

– А я не вижу никакой проблемы, – пожал плечами Бельзедор. – Мои жены друг о друге знают.

Гласитарида решила вначале все же подождать зимы. Вернуться к Мировому Древу, когда выпадет снег. Это было проще, чем отправляться на крайний север и бродить по его просторам.

Асвантида же сразу отправилась к одинокой горе, что была похожа на явленную во сне, и развела там огромный костер. Но ничего не произошло. Почти сутки девушка поддерживала огонь, почти сутки терпеливо ожидала – и ничего не дождалась.

Но когда кончилось топливо, когда она выжгла всю верхушку – то увидела трещину. Блеснул солнечный луч – и осветил что-то внизу.

Асвантида без труда проделала проход. Великанша из второго поколения, она ломала скалы голыми руками, крушила гору ударами ног. А спустившись в отверстие – оказалась в огромной пещере.

И тут были рудные жилы. Ярко-желтый металл… самородное золото! Если Гласитариде всегда нравилось серебро, то Асвантида больше любила золото. Оно очень шло к ее глазам, к цвету волос.

И эта пещера… она идеально подходила для кузни. Проделать еще один проход, возвести тут горн, принести наковальню…

Асвантида почувствовала себя дома. Гора заговорила с ней.

И она начала работу.

Родители, и особенно отец, ее поддержали. Вечно хмурому Глезторосу пришлось по душе, что дочь перестала бегать по лужайкам и фантазировать, глядя на облака. Он сам помог ей прорубить ворота в горе, помог проложить тоннель.

Все остальное Асвантида сделала одна. Работая руками и великаньим колдовством, она соорудила каменную домну и принялась плавить металл. Несколько раз ходила в Алмазные горы за самоцветами.

Она долго думала, какие самоцветы подойдут ее возлюбленному. А потом вспомнила о грозовых тучах и долго выбирала между сапфирами и алмазами.

У Космодана небесно-синие глаза. Но важно ли это? Он бог, он может выглядеть, как пожелает. Это Асвантида уже поняла. Важнее внутренняя суть, а его суть – молнии. Всюду его сопровождали грозы и тучи, пространство вокруг клубилось и закручивалось.

И она остановилась на алмазах. Белых и чистых, как вспышка молнии. Как душа повелителя вселенной.

Опыта Асвантиде не хватало, и первые ее изделия были неказистыми. Но она быстро училась. Уже к начале зимы из-под ее молота стали выходить подлинные артефакты. Пока еще грубоватые, но уже хранящие глубинную силу.

За усердным трудом Асвантида почти забыла о том, ради чего все это затеяла. Но когда выпал первый снег, ей снова явился вещий сон – и снова то был пылающий огонь. В девушке разгорелись прежние чувства – и она обратилась к постижению своей сути.

Суть муспеллов – пламя.

Вождь огненных великанов не отказал ей в советах. Могучий Хиротарос с охотой учил всех, кто желал учиться.

Ради чего еще вести других, если не вкладывать в их головы то, что уже есть в твоей?

И Асвантида оказалась лучшей его ученицей. Миран Дио укутала зима и земля остыла, но в общинном доме муспеллов всегда было жарко. И однажды, когда багровокожие юноши и девушки сидели вокруг вождя, Хиротарос вдруг прислушался к чему-то и молвил:

– Идемте. Пора.

– Что пора? – не поняла Асвантида. – Там же не наше время.

– Нет нашего времени или не нашего, – ответил Хиротарос. – Солнце над нашей головой – суть пламя. И камень под нашими ногами хранит пламя жизни. Прямо сейчас он хочет с нами им поделиться.

И дюжина молодых муспеллов ушла из Миран Дио до самой весны. Отправилась к далеким вулканам, к огненным рекам и озерам.

Постигать пламя своих душ через единение с природой.

А тем временем Гласитарида смотрела на покрытое снегом Мировое Древо. Она вернулась, она снова стояла здесь – и ничего не происходило. Неужели она зря столько ждала? Вдруг он уже забыл о ней, разочаровавшись ее недогадливостью?

От этой мысли Гласитарида едва не заплакала. Но все же сдержала слезы и принялась ходить, искать новую подсказку. А не найдя – уселась под деревом и постаралась успокоиться, привести мысли в порядок.

Вскоре их ход совсем остановился. Гласитарида думала не о божестве, а просто… о сущем. Смотрела на заснеженные поля и леса, на увенчанные белыми шапками горы, на заледеневшую реку. Слушала безмолвие. Сливалась с тишиной. Чувствовала, как спит и набирается сил природа.

Все лучше она понимала зиму. Инеистые великаны от рождения хладнокровны, но они все-таки живые существа, а не снеговики. Но Гласитарида, продолжая сидеть неподвижно, становилась все холоднее, все больше источала стужу.

Покидая деревню, она не собиралась задерживаться надолго. Но так уж вышло, что закончился день, за ним другой, там и третий – а Гласитарида все сидела под деревом.

Великаны, конечно, существа самостоятельные. Многие уже жили обособленно, редко навещая Миран Дио. Но Гласитарида не предупредила, куда пойдет, и по истечении нескольких дней ее отец забеспокоился. Вслушавшись в завывание ветров и шелест поземки, Таштарагис пошел по ее следам – и тоже явился к Мировому Древу.

Но он не стал тревожить Гласитариду. Увидев, что она делает, первородный хримтурс лишь улыбнулся в бороду. Его родительское сердце обрадовалось тому, что дочь ищет мудрости.

Волосы Гласитариды уже побелели. Кожа из голубоватой стала мраморной. Черты лица заострились, стали строгими. Она сидела недвижимо, все больше походя на высеченную изо льда статую – и от нее самой бежала поземка, а воздух будто кристаллизовался.

Дерево же над ней цвело зимними цветами. Заледеневшая после краткой оттепели корка сверкала в солнечном свете и отбрасывала на великаншу зайчики.

И полюбовавшись дочерью, успокоенный Таштарагис вернулся домой. Сидя за столом в этот вечер, он сказал супруге:

– А Гласитарида-то совсем выросла. Надо ей жениха искать.

Своим детям он желал только самых лучших женихов и невест. Но у него был не такой уж большой выбор.

На четырех патриархах лежала большая ответственность. Великанов пока еще слишком мало, поэтому все браки предварительно обсуждались и одобрялись. Нельзя было допускать кровосмешения, но нельзя было и заключать союзы между разными народами. Первозданные не желали, чтобы четыре великанских породы слились в одну, поэтому строго-настрого это запретили.

Так что мужем Гласитариды станет один из хримтурсов. Кто-то из пяти остальных семей. Но из одиноких юношей по возрасту ей подходят только двое, Омбогденос и Ластердурос.

Первый – колдун невиданной силы. Уступает лишь первородным, да и тем ненамного. Да и остальными талантами не обделен. Нравом угрюм, но не зол, не жесток.

Ластердурос же хороший пастух и слышит животных. Из молодых великанов у него самое большое и здоровое стадо. Он добр и весел нравом и не обделен целительскими навыками. Пожалуй, потомство от него будет не такое сильное, как от Омбогденоса, зато Гласитариду он будет обожать.

И есть еще третий. Астамигис. Тот самый первородный, что десять лет назад остался без жены. И Гласитаридой он очень интересуется – при каждом случае спрашивает, как у нее дела, как она подрастает. То и дело упоминает, какая она у Таштарагиса красавица и как повезет кому-то однажды.

Таштарагис прекрасно понимал намеки. И понимал, что траур Астамигиса закончен, а жизнь продолжается. И дети от первородного будут почти так же сильны, как второе поколение.

Но Астамигис вызывал у Таштарагиса опасения. Из всех хримтурсов он наиболее подвержен слепой ярости. Иногда впадал в хтоническое буйство, потворствовал внутреннему Хаосу. Таштарагис даже подозревал, что жена его погибла не случайно, а в одном из этих припадков.

Свидетелей не было. Это случилось далеко отсюда. На Камне много и других хтоников, Лисвальду мог убить Огненный Бык или Паук-Осьминог. Могла она и стать жертвой стихии – рухнувшей с небес скалы или расколовшейся земли. Это тоже нередко случается, Камень очень молод.

И все же гостинцы от Астамигиса Таштарагис принимал неохотно, ничего не обещая взамен. От слишком ценных и вовсе отказывался, чтобы не стать обязанным.

Таштарагису хотелось породниться с другим первородным, но хотелось ему и счастья для своей дочери. Справедливый и понимающий патриарх, особенно он заботился о своей семье, о своих детях. И сейчас гадал, что для Гласитариды будет лучше – муж огромной мощи, что всегда сможет уберечь ее и защитить, или же добрый супруг, который всегда будет надежной опорой ей и ее детям.

– Так странно сейчас слышать что-то хорошее о Таштарагисе, – удивленно сказал Дегатти. – Я понимаю, что он не всегда был таким, как сейчас, но… звучит странно.

– Это было почти сорок тысяч лет назад, – сказал Янгфанхофен. – За такой срок пересыхают моря и появляются горные хребты – что говорить о живых существах?

Обдумав все как следует, Таштарагис решил для начала спросить, что думает об этом сама Гласитарида. Может, у нее уже есть кто на примете? В конце концов, это не Таштарагису проводить потом вечность с Омбогденосом, Ластердуросом или Астамигисом… нет, только не Астамигисом.

Лучше бы Гласитариде не выбирать Астамигиса.

Асвантиду тоже пытались сосватать. Ее отец почему-то решил, что раз дочка выстроила кузницу, то готова к семейной жизни и совместному труду с будущим супругом. А украшения кует не только чтобы отточить мастерство, но и в качестве будущего приданого. Вон у нее уже сколько скопилось сокровищ.

Глезторос полюбовался наручами, что подарила ему дочь. Изысканная работа. Чистое золото, с гравировкой в виде хищных птиц на фоне грозового неба. По металлу бегают искры, не причиняя беспокойства хозяину, но если свести наручи вместе – выдаст молнию, что поджарит и Паука-Осьминога.

Такие и боги не побрезговали бы носить!

Да, хорошая будет хозяйка в дом Сародеросу. Глезторосу всегда хотелось породниться с Хиротаросом, патриархом муспеллов. К Асвантиде сватались и другие юноши, но их Глезторос не считал достойными партиями.

Сародерос ведь не только происхождением хорош. Он не только старший сын вождя, но и великий кузнец, великий воин. А мощь и сила духа его так велики, что его боятся даже хтонические чудовища. Он ездит на Огненном Быке, он победил однажды Великого Змея! Заполучил несколько шрамов, но победил!

Из чешуи того колосса Сародерос сделал для Асвантиды сапоги и пояс. Расстарался, измерил заранее ее следы в земле, чтобы узнать размер.

Ну и чего еще ей надо?

Но Асвантида по-прежнему была равнодушна к своему долгу перед великаньим родом. И Глезтороса это не на шутку огорчало.

– Я не понимаю, что за дочь у меня, – угрюмо говорил он на пиру первородных мужей. – Я ее такой не воспитывал. Меня пугает ее высокомерие – куда оно заведет ее по жизни?

– ТЫ С НЕЙ ГОВОРИЛ? – спросил своим раскалывающим небеса басом Дормадос. – МОЖЕТ, У НЕЕ ЕСТЬ КТО ДРУГОЙ НА ПРИМЕТЕ?

– Может, что-то ее гнетет? – спросил и Хиротарос. – Глезторос, я тоже хочу стать тебе сватом, но я не могу больше глядеть на мытарства сына. Он не знает уже, как подступиться, а я не знаю, что ему подсказать. Вон, у Зиберлоса тоже подрастает дочь – и она от Сародероса глаз оторвать не может.

– Все уши о нем прожужжала, – мрачно сказал Зиберлос. – Наши дети взрослеют, братья. Решайте там поскорее.

– Может, и гнетет, – подпер голову кулаком Глезторос, опрокидывая кувшин браги. – Давно замечаю. Словно скала в потоке магмы – она не говорит, но что-то ее беспокоит…

– Может, положила глаз на кого-то, кроме муспеллов? – с беспокойством спросил Лаградатес. – Я как-то видел ее с одним йотуном… не разобрал, с которым именно.

– С йотуном? – нахмурился Таштарагис. – Такое нельзя. Это кощунство. Ты поспрашивай там у своих, узнай, кто это был.

– Да ничего особенного, болтали просто, – пожал плечами Лаградатес. – Что мне – из-за разговора всех шерстить? Мы вот с вами все тоже тут сидим и болтаем.

– Кхм… – приподнялся из-за стола Астамигис. – Раз уж речь зашла о таких делах… Таштарагис… Я давно хотел тебя спросить…

Таштарагис поперхнулся брагой и сделал вид, что никак не может прокашляться. Дормадос шарахнул его по спине кулачищем и громогласно заржал.

– Да… спасибо, брат… – покивал Таштарагис. – А что-то мы тут засиделись, кажется?.. Я думаю, мне стоит на свежий воздух, продышаться.

– Хорошая мысль, я с тобой, – тоже встал Астамигис. – Не хочу при всех.

Таштарагис угрюмо отвернулся. Астамигис то ли не понял намека, то ли, что более вероятно, понял, но решил в этот раз не отступать. Получить твердый ответ: да или нет.

И Таштарагис принял свою судьбу, выйдя с Астамигисом на крыльцо.

– Мне непросто говорить об этом прямо, – сказал Астамигис, крутя пряжку на своем поясе. – Таштарагис, я… я уже несколько лет… уже несколько лет люблю… в моем сердце заледенел образ твоей дочери!

Таштарагис слушал его вполуха. Он и так прекрасно понимал, о чем Астамигис скажет. Патриарх инеистых великанов пытался подобрать слова, которые не сделают Астамигиса его врагом.

Астамигис – великан опасный и непредсказуемый. Он часто делает прежде, чем подумает.

Хримтурсы все разные. Одни вдумчивы и спокойны, похожи на морозный солнечный день. А другие – словно рассвирепевший буран, так и ищут, кого хлестнуть своей яростью. Одни – сияющие шапки на вершинах гор, другие – лавина, льющаяся с их отрогов.

А есть такие, как Гласитарида или ее мать. Они как снежное покрывало, укутывающее землю. Тихий вечерний снегопад в свете факелов.

И Таштарагису откровенно не хотелось связывать судьбу своей дочери, своего нежного цветочка, с яростно-неукротимым Астамигисом.

– Я выслушал тебя, – перебил генерал хримтурсов его сбивчивые откровения. – И я тебя понял. Но я не стану выдавать мою дочь без ее согласия. Ее мнение – единственное, что важно. И единственное, что я могу для тебя сделать – передать твои слова Гласитариде.

– Передай, обязательно передай, – кивнул Астамигис. – Или… может, мне самому к ней подойти?..

– Не надо, – торопливо сказал Таштарагис. – Ты все-таки из первородных, ее может такое смутить. Я сам ей скажу – и пусть она спокойно подумает.

Таштарагис не хотел, чтобы Астамигис пытался ухаживать за Гласитаридой сам. Если ему откажет она – он затаит злобу на нее. Пусть уж лучше злится на него.

Ему-то Астамигис ничего не сделает. Таштарагис победит любого… любого!..

Возможно, Астамигис понял его мысли. Он сумрачно посмотрел на Таштарагиса, и их ледяные взгляды ненадолго сцепились. Потом Астамигис неохотно кивнул и отошел. Отправился в свой дом, где уже больше десяти лет не появлялось новых детей.

А пока суровые отцы обсуждали их судьбу, Асвантида с Гласитаридой совершенствовались, чтобы быть достойными внимания божества. Пока Асвантида упражнялась в могучей огненной магии и кузнечном ремесле, Гласитарида ткала великолепные одеяния и занималась тонким снежным колдовством.

О том, что они в некотором роде соперницы, девушки по-прежнему не подозревали. Иногда встречались и чуточку делились своими переживаниями, но обе – недомолвками, как если б речь шла об обычных парнях. Лишь один раз Асвантида неосторожно сказала:

– Я не знаю, что делать, ведь он… не из наших…

– Не из муспеллов? – переспросила Гласитарида.

– Да… не из муспеллов…

Гласитарида ей посочувствовала. Межрасовая любовь запретна, но именно потому она многих волнует. В основном молодых.

И в каком-то смысле… Гласитарида вдруг подумала, что у нее та же проблема. В ее случае все еще хуже и непонятнее.

Что она вообще чувствует к этому богу? Она даже не знает его имени. По-настоящему она видела его всего один раз. Обменялась всего несколькими фразами – а потом он лишь посылал ей знамения и вещие сны.

Но каким-то образом лишь сильнее запечатлелся в ее сердце. Стал неким идеальным образом, недосягаемой мечтой. Желавшая поначалу его знаний и волшебства, со временем Гласитарида стала желать их источника. Прикипела душой и телом.

И, кажется, один раз он к ней являлся. В ночи, в полусне. Гласитарида сама точно не знала, было ли это видение или он действительно приходил.

Она запомнила его слова. Он сказал, что не может быть с ней в истинном облике, во всем своем естестве. Она бессмертная, она из хтоников, но даже она не выдержит такого близкого контакта.

– Признаться, Асвантида… у меня та же беда, – рискнула раскрыться Гласитарида. – И мой отец, он… ладно… боюсь, он убьет меня.

Асвантида ей посочувствовала. У хримтурсов нравы строже всех. Они не сходятся до брака и больше прислушиваются к мнению родителей. Муспеллы, людогоры и йотуны как-то попроще к этому относятся.

Особенно людогоры. Эти при случае лезут ко всем. Их вождь так добродушен и весел нравом, что они ничуть его не боятся.

На кого подруга положила глаз, ни Асвантида, ни Гласитарида спрашивать не стали. Каждая понимала, что если спросит – придется и самой рассказать. А этого ни та, ни другая не хотели.

И однако даже та малость, которой они поделились, их сблизила. Вскорости они снова стали часто проводить время вместе. Ходили друг к другу в гости, болтали о пустяках, сплетничали о всяком, делились своими работами.

Они не замечали, что их отцов и матерей эта дружба все сильнее тревожит. Миран Дио пока еще совсем маленькая деревня. Родители не могли не заметить, что Асвантида и Гласитарида абсолютно не интересуются женихами, не отвечают на ухаживания, не принимают даров… зато все время уединяются где-то вдвоем и обмениваются подарками.

И если поначалу в этом не было ничего особенного, то спустя несколько лет стало откровенно странным. Никто, конечно, не подозревал, что Асвантиду и Гласитариду периодически навещает божество.

Да и кто бы мог такое предположить?

Сародерос в конце концов устал штурмовать неприступную стену и сошелся с другой молодой великаншей. Омбогденос и Ластердурос тоже нашли невест. И только Астамигис по-прежнему поедал глазами Гласитариду, а на Асвантиду смотрел со все большей неприязнью.

Что же до Космодана, то он никак не мог принять решение. Он до последнего малодушно надеялся, что одна из девушек сама его забудет и предпочтет мирское счастье с каким-нибудь великаном. Тогда бы он со спокойным сердцем сосредоточился на второй.

Но они обе оказались упорны. Обе верно ждали его в уединении.

И к обеим он приходил.

Какое-то время его это более чем устраивало. Но потом он стал тяготиться секретами и недомолвками. Все сильнее ему хотелось выбрать одну и проститься со второй.

Но он никак не мог выбрать.

А ведь у него были и другие дела. Их все больше становилось с каждым годом. Он присоединился к пантеону Сальвана, все чаще участвовал в актах творения и восстановления разрушенных миров. Кое-где у него зародились культы – а будучи совсем юным богом, он активно участвовал в их бытии.

То и дело Космодан возвращался в тот мир, ту звездную систему, что сотворил для Асвантиды. Та уже остыла от первозданного Хаоса, приняла окончательную форму. Космодан не задавался целью создать сразу же мир живой, населенный, поэтому и реальность не излилась ни во что непредвиденное. Воплотилась в обычные комки вещества, летящие в бесконечной пустоте.

И на одной из планет уже началась жизнь. Пришла со случайной микрокротовиной, явилась панспермически в виде колонии одноклеточных.

Космодан наблюдал за ее развитием с трепетом и ликованием. Тут не было пока других богов и духов, не было вообще разумных зрителей, поэтому он позволял себе иногда ускорять время. Проматывал миллионы лет за считаные дни – и иногда чуть-чуть подправлял ход событий.

Он мог просто принести флору и фауну из других миров. Так часто делают. Мог и сотворить новую жизнь, вылепить ее, как пожелается. Так тоже часто делают.

Но самостоятельный эволюционный процесс – это самое интересное. Нет ничего увлекательней, чем следить за ним со стороны.

К тому же так зарождаются новые жизнеспособные виды. И картина бытия обогащается свежими красками.

Космодан подумывал воссоздать здесь собственный вид, двал’уна. Но по здравому размышлению решил, что не стоит делать это здесь. Эта система – подарок Асвантиде. А для тех, кто станет его образом и подобием, он создаст новый мир, новую планету. Один, сам.

Когда-нибудь потом.

Помимо Асвантиды и Гласитариды у Космодана бывали и другие женщины. Он кипел жизнью, он спешил добрать то, чего недополучил в первые десятилетия, когда тосковал среди пепелища. У него уже стала складываться репутация божества озорного, любвеобильного. Настоящего воплощения мужской силы.

Но это все было так, шалости, мимолетные интрижки. А вот Асвантида и Гласитарида запали ему в сердце, причем обе. Не их тела, не их прекрасные лица, но их души, их личности. Он сам же помог им раскрыться, сам выточил два шедевра – но сделать своим мог только один.

И Космодан мучился, метался между ними.

Иногда он даже размышлял, не поступить ли ему, как Херему. У сальванского бога времени три жены из младших богинь. Претерита, Куррента и Футура – Прошлое, Настоящее и Будущее.

Но для этого придется прежде всего признаться Асвантиде и Гласитариде. А Космодан опасался в этом случае потерять обеих.

Они обе горды. Обе могущественны. И если узнают, что уже много лет являются соперницами, это скорее всего разрушит и их любовь к Космодану, и их дружбу. Сердца обеих будут разбиты.

Космодан сидел иногда на орбите Камня, глядел вниз и тяготился муками совести. Корил себя за тот безрассудный порыв, что запутал этот клубок.

Из любви и отчасти чувства вины Космодан постоянно одаривал обеих девушек. Не зримыми материальными благами, но своей благодатью. Их красота с каждым годом расцветала все сильнее, приобретала почти мистическую глубину. Их колдовские способности превосходили всех великанов второго поколения и даже многих первородных. В делах им сопутствовала непременная удача. Даже дикие животные испытывали к девушкам какое-то бессознательное доверие.

Обе давно жили отдельно от родителей, но поодиночке. Обе поселились в доброй сотне вспашек от Миран Дио, что вполне устраивало Космодана… но довольно близко друг от друга, что его совсем не устраивало.

Они ведь уже стали великими колдуньями. Сколько еще пройдет времени, прежде чем одна из них почувствует его присутствие в доме другой? Космодан скрывался в тенях, превращался в животных, посещал возлюбленных во сне… но даже ему все трудней было блюсти тайну.

И в любой момент одна из них могла просто открыться другой.

Отцы, которые так переживали когда-то за дочерей, со временем смирились. Подозрения насчет этих двоих никуда не делись, но никому не хотелось ворошить подобное. Тем более, что прошло уже много лет, у всех появились новые дети, по Камню ходило уже третье поколение, помимо Миран Дио появились новые деревеньки, и даже Таштарагис в конце концов махнул на старшую дочь рукой. Пусть живет, как хочет, лишь бы не позорила родителей.

Минул двадцатый год с тех пор, как встретил Космодан двух прекрасных великанш. Стояла посреди цветущей долины ледяная башня Гласитариды, извергала пламя огненная гора-кузня Асвантиды. Сегодня она дымила особенно рьяно, и особенно громко стучал исполинский молот.

– Вот я, госпожа моя, – раздался ласковый голос. – Примешь ли, позволишь ли остаться на ночь?

Сгустившийся посреди кузни бог вызвал у Асвантиды улыбку – и не было на свете теплей той улыбки. Космодан не навещал ее целых семь дней, она соскучилась и томилась.

И однако великанша не сдвинулась с места, не прекратила работу. Она завершала свой шедевр, свое лучшее творение.

Асвантида стала скорее ювелиром, чем кузнецом. Иногда с ее наковальни сходили и скобяные изделия – дверные ручки, решетки каминов, замки с ключами. Иногда она делала ножи, топоры, посуду. Но больше всего ей нравилось работать с золотом, с украшениями. Даже дверные ручки у нее выходили прекрасными, в виде цветов или бабочек. А уж ее наручи, пояса, диадемы, ожерелья и серьги выходили такими, что дивился всяк, кто их видел.

И сегодня Асвантида заканчивала ковать кольцо с алмазом. Тот самый перстень, который начала еще двадцать лет назад. Двадцать лет понадобилось ей, чтобы овладеть всеми тайнами ремесла, чтобы создать изделие, которым не стыдно будет украсить палец бога.

И когда она взяла раскаленный золотой ободок голыми руками, когда протянула его с надеждой Космодану… его глаза заблестели. Он взял ладонь Асвантиды в свою и позволил надеть перстень на безымянный палец.

– Я люблю тебя, Космодан, – произнесла великанша.

Одно мгновение бог промедлил. Но потом его уста озарились улыбкой – и вокруг все будто засияло. Воздух наполнился свежестью, из-за туч выглянуло солнце, возбужденно загомонили птицы, а Космодан молвил:

– Я тоже люблю тебя, Асвантида.

И его слова были истиной, потому что слова бога – всегда истина. В этот самый момент Космодан принял решение – и сделал окончательный выбор.

– Какое-то у них банальное признание в любви, – прокомментировал Дегатти.

– А что тут еще можно сказать? – пожал плечами Бельзедор. – Вариантов не очень-то много.

– Ну не знаю. Мне вот Лахджа в свое время призналась… оригинальнее.

– Это как?..

– Гм… это немного личное…

– Да ладно, тут все свои, – оживился Янгфанхофен. – Поделись. Она мне этого не рассказывала.

– Еще бы она тебе рассказала… Ладно. Буквально она сказала: «Знаешь, все мужчины какие-то мерзкие. А ты не мерзкий», – смущенно уставился в стакан волшебник.

– Это не очень похоже на признание в любви, Дегатти, – заметил Бельзедор.

– Нет, ты даже не представляешь, как редко удается услышать подобное от демоницы… – с легкой завистью сказал Янгфанхофен.

Теперь Космодану предстояло принять другие решения. Брак между богом и хтоником – дело непростое. Останется ли Асвантида здесь, среди великанов, или взойдет в Сальван и станет небожительницей? Как отнесутся к этому другие великаны? Примут ли другие боги их союз на официальном уровне, или они станут морганатическими супругами? Со многим предстоит определиться.

Но в первую очередь нужно сделать самое трудное.

Космодан мог просто оставить Гласитариду и больше ей не являться. Но тогда бы она продолжала ждать. Все сильнее отчаиваться, погружаясь в холодное уныние.

С самого начала было ошибкой встречаться сразу с двумя. Любви Космодана хватило бы и на двадцатерых, но их-то любовь была обращена лишь к нему одному. Не как к божеству, а как к мужчине – и такую любовь невозможно разделить с другой женщиной.

Смертному и даже большинству бессмертных трудно представить, как воспринимают этот мир боги. Их сознание – это не только то, что подразумеваем под сознанием мы. Они не только сущности, но и силы природы, воплощенные в одном индивиде понятия.

Космодан присутствовал в нескольких местах одновременно, находился сразу в нескольких состояниях. Его мысль пронизывала все сущее, а чувства были всеохватывающими. Он уже глубоко постиг творение, одной только силой воли влиял на реальность и постоянно ощущал круговорот жизни. Слышал многие миры и держал в деснице миллионы судеб. Они рождались, они жили, они умирали… мироздание словно пульсировало, и Космодан держал палец на пульсе.

Но идя к женщине, которую собирался бросить, он чувствовал себя нашкодившим псом. Он принес Гласитариде прощальный дар, но даже стоя на пороге, даже заготовив нужные слова – не мог собраться с мыслями.

А Гласитарида поначалу обрадовалась ему. Она не ждала сегодня возлюбленного. Инеистая великанша сидела в кресле, держала на коленях снежного барса – но при появлении Космодана она поднялась, шагнула заключить его в объятия… и замерла, когда бог отстранился.

Их глаза встретились – и сердце Гласитариды на миг замерло. Она была бессмертной колдуньей-хтоником – и она была женщиной. Едва она увидела его тяжелый, полный стыда взгляд, как поняла, что сейчас произойдет.

– Ты встретил другую, – несколько обвиняюще произнесла великанша.

– Да, – не стал юлить Космодан.

Он решил не затягивать. Любые объяснения, любые оправдания будут лишними и только больнее ранят. Гласитарида молча смотрела на него, а Космодан положил на стол свой последний подарок – божественной работы флейту.

– Что это? – ровным голосом спросила Гласитарида.

– Прощальный подарок. Она дает власть над погодой.

– Спасибо, – поблагодарила Гласитарида.

Она тоже ни о чем не спрашивала, не кричала, не возмущалась. Просто смотрела… и даже не на самого Космодана. Взгляд великанши не мог оторваться от его руки. От золотого ободка на пальце. От тончайшей вязи, украшающей металл. От переливающегося алмаза, который Гласитарида уже видела прежде.

Она сразу поняла, чьей рукой это сделано.

– Ты больше никогда не придешь? – спросила напоследок Гласитарида. – Даже если я буду играть на этой флейте?

– Нет, – тяжелым голосом ответил Космодан.

Больше Гласитарида ничего не сказала. Она отвернулась к окну, а когда снова повернулась – бога уже не было. Он исчез, как исчезает вчерашний сон.

А оставшись одна, великанша сначала хотела сломать эту дурацкую флейту. Выбросить куда подальше. Но потом стиснула ее покрепче и вышла из окна снежным бураном.

Понеслась к той, кого еще час назад считала лучшей подругой.

Насколько страшный холод поселился в сердце Гласитариды, настолько же солнечная радость охватила Асвантиду. Она была счастлива так, как никогда прежде.

Признание от бога ей, простой великанше. Все их встречи были полны мистицизма и недомолвок – даже когда они сходились на ложе любви. А теперь случилось нечто конкретное. Космодан вымолвил те простые и ясные слова, которых ждет любая женщина.

И он принял ее дар. Ее перстень. Обручальное кольцо. Это не произнеслось вслух, но это подразумевалось – и они оба поняли невысказанное. Их связь переходит на следующую ступень… и Асвантида была счастлива.

Она пока не знала, что это означает, когда твой избранник – божество. Но предчувствия были самые лучшие, и она уже предвкушала дальнейшие события.

И тем сильнее она удивилась, когда ворота снесло с петель, и в пылающий холл ворвалась разъяренная великанша.

Ее глаза горели синим, волосы разметались ураганным ветром, лицо стало похоже на яростную маску, а от тела исходил мертвящий холод. Гласитарида была охвачена хтоническим гневом – и Асвантида невольно отшатнулась.

Когда в изначальном хтонике просыпается Хаос, он воистину страшен.

Страшна была и Гласитарида. Так страшна, что Асвантида невольно схватилась за молот. Огонь в горне вспыхнул сильнее, отзываясь на ее мысли.

– Что случилось? – спросила Асвантида.

Вопрос как будто разъярил Гласитариду еще сильнее. Огонь в горне погас, стены покрылись инеем. Великанша-хримтурс стиснула в руке какую-то флейту и спросила:

– Как давно?

– Что как давно?..

– Как давно ты… с ним?

Асвантида вздрогнула. Она тоже была бессмертной колдуньей-хтоником – и тоже была женщиной. Она тоже с полуслова поняла, о чем речь… и внутри все будто заледенело.

– Он… и с тобой?.. – пролепетала она.

– Ты не знала?.. ты не знала…

Взгляд Гласитариды чуть смягчился… но только самую чуточку. В ее голове проносились воспоминания – все эти их с Асвантидой недомолвки, беседы, когда каждой хотелось открыться, но ни одна не открывалась до конца…

Как давно это началось?.. очень давно… И почти одновременно. Значит, Космодан с самого начала был с ними обеими.

Врал ли он ей? Нет. Гласитарида чувствовала, что он не лгал, он искренне ее любил.

Просто не говорил, что она – не единственная, кого он любит.

Значит, она в некотором смысле участвовала в соревновании. Соперничестве за его сердце.

И проиграла.

Это нечестно.

О том же самом сейчас думала Асвантида. Ее тоже охватила горечь. Она оказалась победительницей, но ее не слишком это обрадовало. Открылась жестокая правда, и Асвантида с болью смотрела на соперницу… на лучшую подругу… на разъяренную великаншу, глядящую с такой ненавистью.

– Я посвятила ему жизнь.

Которая из двоих это сказала? Они сами толком не понимали. Обе думали об одном и том же.

Они обе отдали возлюбленному все. Обе отдалились от семьи, не вышли замуж, не завели детей. О них нельзя сказать, что они потратили зря молодость, поскольку обе были бессмертны, но эта история теперь навсегда останется с ними.

Все их достижения были ради него. Посвящены ему. Он был для обеих светом в окне, маяком на горе. Манящим идолом, к которому стекались их мысли.

И каждая наивно думала, что она – единственная.

А что если есть и другие?..

Правда, эта последняя мысль встревожила одну Асвантиду. Гласитариде было уже все равно. Возможно, она бы даже согласилась делить Космодана с кем-то еще – но он уже оставил ее, бросил. Сделал выбор не в ее пользу.

Это так несправедливо.

– Почему он выбрал тебя?! – выкрикнула Гласитарида.

– Я не знаю! – гневно ответила Асвантида. – Я спрошу у него… я у него о многом спрошу!

Это разъярило Гласитариду еще сильнее. У Асвантиды осталось право спрашивать, требовать объяснений.

А Гласитариде никто ничего не объяснил и уже не объяснит. Ее просто выкинули, как надоевшего питомца.

– Я сама у него спрошу! – стиснула она кулаки. – Спрошу… когда он придет сюда!

– Я не знаю, когда он снова придет… и ты здесь его ждать не будешь! Он сказал, что пойдет к другим богам, обсудить…

– Обсудить что?! – перебила Гласитарида.

Она уже поняла, что. Ее мысли снова метнулись к проклятому кольцу.

Вот так, значит. Все решила побрякушка.

И ей Космодан, значит, говорит о том, что делает и куда идет. Гласитариде он такого никогда не говорил.

– Он обманывал нас обеих, – произнесла она, ударяя кулаком по стене. – Но меня – сильнее и злее, чем тебя. Я… я не могу это так оставить…

На ее глаза навернулись слезы. Асвантида с жалостью смотрела на бывшую подругу. Хтонический гнев той по-прежнему пылал.

– Я не знала, что ты тоже с ним знакома, – попыталась объясниться она. – Мы с ним встретились случайно. Он… я не поверила, что он бог, а он показал мне…

– Что показал?

– Показал творение… создал для меня звезду…

– Он создал для тебя звезду?!

Внутри Гласитариды словно лопнула струна. Все это время он выделял Асвантиду сильнее. Все это время она была просто запасным вариантом.

И Гласитарида закричала. Не помня себя от гнева, бурля от внутреннего Хаоса, она ринулась на Асвантиду – и проломила ее головой стену. Великанши выпали из горы, покатились по полю, круша все на своем пути.

Асвантида сначала опешила, но тут же пнула Гласитариду обеими ногами, одновременно выдувая столб пламени. Ослепленная Гласитарида схватила ее за виски и принялась бить оземь… а потом ей по затылку ударило валуном.

Асвантида схватила его не руками, но мыслью, ударила что есть сил – и скинула Гласитариду с себя. Та на миг обмякла, но пробитый череп уже стягивало ледяной коркой, рана уже затягивалась.

Однако этого хватило, чтобы Асвантида поднялась на дрожащих ногах. В ее руке материализовался кузнечный молот. Не тот, ювелирный, которым великанша ковала колечки и сережки. Тот, огромный, что мог крушить горы.

И копье. Ее охотничье копье из цельного куска золота. Асвантида выковала его и зачаровала так, что золото стало прочней мифрила. Тоже войдя в хтонический гнев, великанша взревела и занесла копье над Гласитаридой.

В нее ударило бураном. Студеным ветром, что убил бы на месте мамонта. В руке Гласитариды вырос ледяной щит, она приняла на него удар копья, а затем молота. В глаза Асвантиде хлынула колючая ледяная крошка. Обе руки были заняты оружием, прикрыться она не смогла – и небо раскололось от крика.

С обеих сторон взметнулись бури. Снежная, способная заморозить что угодно – и огненная, бушующая жаром самого солнца. Они встретились, схлестнулись… и рассыпались. Уничтожили друг друга.

А Гласитарида выбила щитом молот из руки Асвантиды. Ударила в шею верхним краем. Ледяная поверхность резанула плоть, копье упало на землю – но и щит раскололся вдребезги. Гласитарида метнулась вперед, схватила Асвантиду за волосы, выдернула из-за пояса какую-то палку…

Вдали уже дрожала земля. На крики ярости и всплески Хаоса бежали великаны. Первородные услышали это все даже в Миран Дио – и неслись так, что с гор сходили оползни.

Но они опоздали. Когда к горе-кузнице примчался Таштарагис, когда встали рядом с ним Дормадос, Хиротарос и Лаградатес… Гласитарида стояла на коленях и смотрела на окровавленные руки.

А на земле раскинулась Асвантида. В виске у нее торчала… что это за штука?.. флейта, что ли?..

– Цветочек… что ты наделала?.. – прошептал Таштарагис.

– Прости меня… – бормотала Гласитарида, отвернувшись от своих рук и глядя куда-то в сторону. – Прости меня…

Хиротарос положил ладонь на плечо Таштарагиса. Глезторос схватил за плечи мертвую дочь и завыл, заголосил, отшвырнув Гласитариду.

– Впервые великан убил великана, – произнес мрачно Лаградатес. – Наш мир больше не будет прежним. Законы попраны.

– ПОЙДЕМ-КА, – дернул Гласитариду вверх Дормадос. – И НЕ УБЕГАЙ.

Он не смотрел на нее. Сильнейший из людогоров почти нес Гласитариду – но та и не пыталась вырваться. Ни жива ни мертва, она видела перед собой только мертвую Асвантиду, а слышала… она слышала кого-то, кого не слышал больше никто.

И само убийство было только первым актом трагедии. Впервые великанам пришлось устроить суд. Впервые пришлось решать, что делать с убийцей.

Тридцать лет назад ходили смутные подозрения насчет Астамигиса. Но никто не видел, как погибла его жена, и великаны предпочли не разбираться. Теперь же сомнений не было – и нужно было принимать непростые решения.

На Глезтороса и Эстентиду было страшно смотреть. Асвантида была их старшей дочерью, их первенцем. Лучшей из всех. Они были хтониками, а хтоники мельчают от поколения к поколению, это все уже поняли. Если дети первородных еще немногим уступали родителям, то внуки были уже заметно хлипче.

Но и внутри поколений тоже есть расслоение. Первенцы уже показали себя самыми-самыми. Они у всех были особенными.

И Гласитарида ведь тоже первенец. Таштарагис с трудом удерживался от крика, прижимал к себе заиндевевшую от горя Лептениду.

Их дочь… Лучшая из лучших… Их маленький ледяной цветочек… и стала убийцей…

Убила лучшую подругу. Почти сестру.

Лучше б она умерла сама.

Будучи патриархом, Таштарагис обязан был что-то предпринять. Они все четверо были обязаны, но он особенно, потому что она хримтурс и его дочь.

– Не дай им убить ее! – шептала Лептенида, судорожно вцепившись в его плащ. – Не позволяй!..

На Таштарагисе скрестились хмурые взгляды остальных патриархов. Все понимали родительские чувства, но не собирались позволить ему чинить несправедливость.

Хримтурс убил муспелла. Если такое спустить с рук, это может расколоть кланы. Начать братоубийственную войну.

Меж юными народами и так уже ощущается напряжение. Их становится все больше, и они начинают делить мир. Они уже не все друг другу близкая родня, начинает подрастать третье поколение. Недалек день, когда их число перевалит за тысячу.

– Что произошло между вами? – угрюмо спросил Хиротарос. – Рассказывай, девица.

Гласитарида не собиралась больше ничего скрывать. Ей стало все равно. Космодан вряд ли еще когда-нибудь здесь появится, навредить ему великаны вряд ли чем смогут… да и что теперь до него Гласитариде? Ее дальнейшая судьба коротка и незавидна.

Все, что у нее осталось – достоинство, чтобы принять ее.

И она рассказала историю с самого начала. По большей части свою, потому что не знала, как было у Асвантиды. Но и этого хватило – и слушая, великаны все сильнее ярились.

– БОГИ! – проревел Дормадос. – БОГИ СУЮТ НОС В НАШ МИР! ХОДЯТ ПО НЕМУ! СОБЛАЗНЯЮТ НАШИХ ЖЕНЩИН!

– С этим богом в наш мир пришел и грех убийства! – добавил Лаградатес.

Глезторос рвал волосы, вспоминая теперь все те моменты, когда Асвантида ставила его в тупик, говорила что-то странное… он думал, что просто не может понять дочь, но теперь многое прояснилось. Она просто не хотела перед ним открыться… почему она не хотела перед ним открыться?!

– Я иногда подозревала… – с трудом выговорила Эстентида. – Думала… что… что она сошлась с кем-то… из-за вуали мира… Но она была так счастлива… я гадала на жженых костях… связь не предвещала беды, и я не стала допытываться…

– Не предвещала беды?! – прорычал Глезторос. – Что же ты молчала, дура?!

Великаны угрюмо шептались, качали головами. Сама по себе связь с богом… они не знали, как к этому относиться, но Первозданные такого не запрещали. Если бы это божество просто явилось в Миран Дио и честь по чести посваталось к одной из великанш… возможно, им бы даже польстило такое.

Породниться с богом – дело не самое худое.

Но он избрал сразу двух, самых прекрасных. Причем обеих долго водил за нос, обманывал, являлся втайне. Отвращал от семьи и других мужчин.

И в результате Асвантида мертва, а Гласитарида стала убийцей! Ужасная трагедия накрыла Камень из-за того, что сластолюбивый божок не удержал штаны завязанными!

На столе лежала окровавленная флейта – и все глядели на нее с отвращением. Божественное… нет, не оружие. Просто вещь. Изделие. Но она убила бессмертного – и убила так, что уже не оживить.

Великаны пытались. Среди них были могучие целители. А сами они были почти неуязвимы, невероятно выносливы, заживляли большинство ран и могли ожить даже в случае гибели. Только другие хтоники убивали их окончательно… да еще вот, как оказалось, какая-то поганая дудка.

– Мы обратимся к Первозданным, – молвил Таштарагис угрюмо. – Пусть они решают – и я подчинюсь их воле.

Великаны закивали. Лептенида разревелась и выбежала на улицу, но остальные великаны согласились со словами генерала хримтурсов. Никто не сомневался, что он поступит по закону и по совести.

До решения Первозданных Гласитариду посадили в погреб. У великанов не было темницы. Они просто освободили одно из подземных овощехранилищ, наспех зачаровали его и завалили дверь камнями. Гласитарида никуда и не собиралась бежать – она смотрела в никуда, сама будто мертвая.

Асвантиду же приготовили к сожжению. Это были первые настоящие похороны в истории Миран Дио, так что собрались почти все взрослые великаны и большинство детей. Хиротарос, как патриарх муспеллов, говорил надгробную речь, а закончив – исторг великий жар. После смерти тело Асвантиды перестало быть огнеупорным, и великаны со скорбью смотрели, как его пожирает пламя.

– Навсегда… – шептала Эстентида. – Это навсегда…

Не смотрел один Глезторос. Но не потому что не мог, нет. Отец Асвантиды глядел по сторонам… выискивал что-то… и вот его глаза расширились.

Он увидел на скале орла. Для великана тот был не больше воробушка, но Глезторос его отлично разглядел.

– Ты пришел, – процедил он, медленно поднимая камень. – Хватило же наглости. Вот дело твоих рук.

Камень со свистом впечатался в скалу. Глезторос всмотрелся в поднявшуюся пыль – птица исчезла без следа.

Мертва?.. Или…

Закончивший с кремацией Хиротарос положил Глезторосу руку на плечо. Поглядев на расколотую скалу, патриарх муспеллов сказал:

– Это был просто орел, брат. Но я тебя понимаю.

Однако это не был просто орел. Космодан, все еще не веря произошедшему, мчался вниз, летел в глубины Камня. Туда, где еще не бывал, ибо не было повода.

В недра мироздания, в загробный мир.

К престолу Савроморта.

Основная резиденция бога смерти там, в Сальване. Костяной дворец Кокалополид, прекрасный в своей кошмарности. Но в загробном мире Камня он тоже создал себе резиденцию, ибо иных владетелей у мертвецов юного мира пока что нет.

Тут вообще пока еще очень пустынно. В основном духи животных, да немногие хтоники. Бессмертные и почти неуязвимые, они погибали редко и не всегда спускались в загробный мир. Многие так и оставались наверху, становясь Кошмарами.

Но не все. Внимание Космодана привлек дух одного из Первозданных… кто-то из них успел погибнуть?.. ах да, у них же была страшная война с демонами…

– Что ты делаешь? – спросил бог бесформенного духа.

– Строю, – ответил призрачный Первозданный. – Место, куда будет тянуть.

– Ты так охотишься? – нахмурился Космодан. – На духов?

– Хм!.. В некотором роде!.. Подманиваю на теплый очаг и угощение!

Космодан отступил и окинул взглядом воздвигаемые серые стены. Кажется, это что-то вроде… трактира.

– Скучно мне тут, – сказал словоохотливый Первозданный. – А так вроде и заняться будет чем. И поболтать.

– Думаешь, это будет работать?

– Ну ты же пришел. И мы болтаем.

– Ладно, когда достроишься – пришли весточку. Загляну в гости.

– Буду рад, буду рад… – ухмыльнулся Первозданный.

– И этим Первозданным был Янгфанхофен! – загоготал Бельзедор.

– Суть Древнейшего, Бельзедор, да заткнись ты уже! – возмутился Янгфанхофен. – Не все корчмари во вселенной – я!

– Но это тот самый твой приятель, у которого ты цепляешь истории от духов? – догадался Дегатти.

– Неважно, история не об этом. Я просто немного отклонился в сторону.

Далее задерживаться Космодан не стал, больше одной минуты на случайную встречу не потратил. Молнией он вспыхнул перед троном Савроморта, и похожий на насекомое бог мертвых обратил к нему зияющие дыры на лице.

– Космодан Громовержец, – бесстрастно произнес он.

– Ты знаешь, зачем я здесь.

– Знаю. А ты знаешь законы. И мы предупреждали тебя, чтобы ты держался подальше от великанов.

– Это так. Но я люблю ее, Савроморт.

– Только ее?

Космодан замолчал и отвел взгляд.

– Видимо, все-таки ее, – продолжил Савроморт равнодушно. – Ибо ты здесь, пришел просить за ту, для которой все уже кончено, когда наверху осталась та, чья судьба еще не предрешена.

– Я бог, – угрюмо сказал Космодан. – Мне проще помочь мертвому, на котором нет вины, чем живому, что запятнал себя.

– Иронично, – согласился Савроморт. – Именно поэтому я не лезу в дела живых. И именно поэтому я тебе отказываю.

– Проси что хочешь, – сказал Космодан. – Требуй все, что пожелаешь. Но знай, что без нее я не уйду.

Он вырос. В чертогах бога мертвых загремел гром, в руке Космодана возникла молния, а на пальце засиял бриллиантовый перстень.

Но величественный инсектоид тоже разросся – и от него изошел мертвенный холод с гнилостным смрадом. Савроморт был старше Космодана – и он был у себя дома.

– Хватит сцен, юнец, – проскрипел бог смерти. – Ты знаешь законы. Мы боги, а не уличные сорванцы. Мы существуем, чтобы следить за порядком в мироустройстве, а не чтобы нарушать его, когда нам вздумается.

– Я не уйду! – повторил Космодан, возвышая голос. – Я искал ее! Где она?! Зачем ты ее сокрыл?!

– Затем, что она не хочет тебя видеть.

– Я хочу хотя бы попросить прощения! Неужели ты и в этом мне откажешь?!

– В этом никому не может быть отказа, – молвил Савроморт. – Но есть одно затруднение…

Тем временем Гласитарида сидела в погребе, глядя в крохотное оконце под самым потолком. Наверху уже зашло солнце, спустилась ночь. К Первозданным уже отправили гонца – завтра он вернется либо с ответом, либо с тысячеглавым судьей, что решит ее участь. – Но хотя Гласитарида почти не сомневалась, каким будет приговор. Ее казнят в назидание остальным.

Ее не стерегли. При желании она могла разворотить выход и скрыться. Но убитая горем Гласитарида не шевелилась, не трогалась с места.

Возможно, втайне она все еще надеялась на появление Космодана. Она не призналась бы в этом даже себе самой, да и не ожидала она этого вовсе… кто знает? Чужое сердце – всегда потемки.

И вместо Космодана к ней пришел кое-кто другой. Тот, кого она уж тем более не ждала и очень удивилась, его увидев.

Астамигис, один из первородных хримтурсов. Тот единственный из них, у кого уже тридцать лет не было детей. Он в одиночку разобрал завал и спустился к Гласитариде.

Та вздрогнула, когда тьму погреба разогнали лучи негасимого фонаря. Такие делают муспеллы, и они освещают ночами Миран Дио. С этим светом в погреб спустился длиннобородый хримтурс в накидке из шкур белых медведей.

– Гласитарида… – раздался взволнованный голос.

Великанша промедлила, не зная, что сказать. Она давно знала, что Астамигис положил на нее глаз – это было очевидно, хоть он и старался этого не показывать. Отец еще лет двадцать назад заговаривал о нем, спрашивал, что дочь думает на его счет, но даже, кажется, обрадовался, услышав, что ничего.

– Уходи, пока тебя не увидели, – холодно сказала Гласитарида. – Тебе нельзя здесь быть. Никому нельзя.

– Нет, я…

– Или ты пришел, чтобы отвести меня на казнь?

– Нет… нет… я… я наоборот. Сейчас все спят, стражи нет. Беги, пока не явились Первозданные… давай сбежим вместе!

Гласитарида смотрела с изумлением. Ей вдруг подумалось, что она и впрямь могла в свое время сойтись с Астамигисом, если бы не встретила Космодана. Он, видно, отчаянно ее любит, раз сейчас здесь. Раз готов пойти против Первозданных.

И сбежать с ним… не так уж и плохо. Камень огромен, на нем можно затеряться даже великанам…

– Если я соглашусь, ты тоже станешь преступником, – все же сказала Гласитарида. – И я убью таким образом еще одного великана.

– Ничего, – криво усмехнулся Астамигис. – Мне не привыкать. Я уже преступник.

Гласитарида моргнула. А Астамигис, подойдя ближе, схватил ее за руки и начал страстно рассказывать… как погибла тридцать лет назад его жена. Слова лились из него бурным потоком, он явно давно держал это в себе, втайне жаждая с кем-нибудь поделиться.

Он действительно убил ее сам. Все слухи и подозрения оказались правдой. Как и Гласитарида, он не хотел этого делать – просто они поссорились, когда были вместе на дальней заимке, а ссора переросла в драку. Хаос взбурлил в его жилах, и когда он пришел в себя – Иссентида была мертва. Он убил ее охотничьим ножом, перерезал горло.

Он мог отнести ее в Миран Дио. Возможно, великаны-целители смогли бы вернуть ее к жизни. Но Астамигис испугался наказания и скрыл содеянное. Он похоронил тело и сказал, что Иссентида пропала, что он не знает, что с ней сталось.

Таким образом он убил ее дважды.

– Мы с тобой похожи, – закончил он. – Каким-то образом я почуял это еще тогда… когда впервые увидел тебя… Давай уйдем ото всех и будем жить вместе!

– Мы не похожи! – вырвала руку Гласитарида. – Уйди! Я никуда с тобой не пойду!

– Я защищу тебя!

– Защитишь от самой себя?..

– Они тебя убьют!

– Я это заслужила. И ты тоже это заслужил, но… живи с этим, коли можешь.

Астамигис замолчал. Его лицо окаменело, челюсти плотно сомкнулись.

Отказ… даже сейчас отказ. Даже стоя у края черты, даже когда альтернатива – смерть, она не хочет быть с ним.

И что еще хуже – она теперь знает его тайну. Знает, что он совершил.

И может рассказать другим.

Мысли смешались в голове Астамигиса. Гнев отвергнутого мужчины и страх разоблачения слились в безумную ярость – и Хаос снова ударил ему в голову. Первородный хримтурс бешено взревел – и ударил.

В погребе было тесно. Четыре шага от двери до стены. Гласитарида отшатнулась – но куда она могла тут убежать? Кулак Астамигиса врезался ей в лицо – и он мог расколоть айсберг.

– Ты… никому… не скажешь!.. – пыхтел великан, сдавливая ей шею.

Гласитарида и так бы не сказала. Но Астамигис ей бы не поверил… да и не до разговоров сейчас. Она судорожно молотила ногами, пыталась как-то отлягаться, но это было все равно, что пинать гору.

Великанша покрылась ледяной коркой, от нее исходил безумный хлад, но что это для другого хримтурса, тем более первородного? Астамигис и сам уже заиндевел.

Гласитарида знала толк в ледяном колдовстве. Она могла направить холод внутрь, заморозить саму кровь… но это годилось против кого угодно, кроме других хримтурсов. Тут бы куда больше пригодилось пламя Асвантиды…

Но огненная магия для хримтурса невозможна. Как и ледяная для муспелла. Гласитариде оставалось хрипеть, задыхаться, тщетно бороться с могучими ручищами Астамигиса…

Ее собственные руки беспорядочно дергались. Пальцы сжимались и разжимались. Жизнь угасала в великанше, она бессильно цеплялась за Астамигиса… и вдруг коснулась костяной рукояти.

На поясе великана висел охотничий нож. Большой длинный нож из нетающего льда. Еще до того, как сыграть свадьбы, до того, как обзавестись детьми, первородные великаны обзавелись оружием огромной мощи. Позвали его из Хаоса. Из небытия. Каждому явилось то, что отражало его темперамент.

Астамигис получил заветный нож Иссубрий.

И сейчас Гласитарида схватила его, выдернула из ножен – и начала колоть. Колоть не глядя, задыхаясь, теряя уже сознание…

А потом хватка на шее ослабела. Астамигис издал булькающий всхлип и сполз, хватаясь за воздух, за платье Гласитариды… царапая ногтями пол.

Под ним расползалась кровавая лужа.

Гласитарида с трудом поднялась на ноги. Она с отвращением отбросила ледяной нож – ей не нужно это злое оружие. Наверное, оно проклято Хаосом, раз убило уже двух великанов.

На мгновение она замерла. В голове все смешалось. Выход открыт, она может уйти. Наверху ночь, ее не хватятся еще несколько часов.

Но хочет ли она бежать? За убийство Астамигиса еще сильней ее не накажут… да и не сожалела Гласитарида о его гибели.

Но вот об Асвантиде… глядя на запачкавшую сапожки кровь, она вспомнила убитую подругу и разрыдалась. Почему это произошло с ней? Почему это произошло с ними?

Она может хотя бы попросить прощения. Асвантида мертва, но у Космодана может. Хотя бы у него. Из-за него все это случилось, он тоже виноват немало – но удар нанес не он. Асвантиду убил не он.

И он, судя по всему, действительно любил подругу Гласитариды.

Они были бы счастливы в браке… если бы не она.

Великанша прошла по спящей деревне. Вот у этого колодца они болтали с Асвантидой, когда были совсем девчонками. Вон в том доме она жила с родителями… окна темны, но в одном горит свет. Кто-то не может уснуть…

Гласитарида шагала к Мировому Древу. Ноги переступали с трудом, груз вины давил на плечи. Внутри поселилась холодная, мертвая тяжесть.

Она не знала, встретит ли там Космодана. Докличется ли до него. Он бог, он может явиться куда угодно… наверняка мог услышать и там, в погребе… но, может, он услышит лучше, если она сделает это в особенном месте.

К тому же ей хотелось в последний раз туда сходить. Ее больше ничто не держит. Следующего заката она не увидит – так посмотрит хотя бы на рассвет. Встретит его в красивом месте, а не в грязном погребе, на трупе сумасшедшего изверга.

А тем временем в Миран Дио явился Светофесорос, Законник. Когда к нему прилетел ворон с письмом, тысячеглавый колосс немедля выступил в путь – и прибыл еще до рассвета.

Творение познало грех. Началось. Рано или поздно это все равно бы случилось, как случается со всеми, но до сего дня великаны жили, как взрослые дети – честно трудясь, радуясь миру и любя друг друга.

Теперь идиллия нарушена, и Светофесоросу придется разрешить дело ко всеобщей пользе.

Он не вошел в саму деревню. Рядом с этим Первозданным, что уступал только Малигнитатису и Бамброгурдусу, чертоги великанов казались собачьими конурками. Исполинская туша подползла так близко, как только смогла, развернула тысячи щупальцев с переливающимися когтями, взметнула тысячу голов на длинных шеях, и провозгласила:

– ПРИВЕДИТЕ КО МНЕ ПРЕСТУПНИЦУ!

Вокруг хтонического чудовища кипел воздух. Великаны выходили из домов, почтительно склоняли головы перед владыкой. Кто-то уже бежал будить патриархов, другие отправились к погребу с Гласитаридой… и вскоре оттуда донесся вопль.

Сначала доложили патриархам. Таштарагис, Хиротарос, Дормадос и Лаградатес загомонили, принялись обсуждать, спорить, с опаской поглядывая на будто гигантский цветок, что воздвигся над деревней.

Светофесорос взирал на эту суету меланхолично, со снисхождением. Терпеливо дожидался, пока патриархи разберутся и явятся к нему с поклоном.

Великаны получились не такими крохотными и торопливыми, как Низшие, но они все равно маленькие и занимаются какими-то пустяками. Все-таки они искусственные хтоники, не такие огромные и могущественные, как Великие Змеи, Гороподобные или Пауки-Осьминоги.

– Светофесорос, могучий повелитель! – воззвал Лаградатес. – Твои слуги подвели тебя!

– ДА ГОВОРИ УЖ КАК ЕСТЬ! – проревел Дормадос. – МЫ ВСЕ ПРОСРАЛИ!

Светофесорос вытянул полсотни шей, опустил к великанам полсотни голов. Несмотря на такое их количество, разум у него был один, пусть и сложный, рассредоточенный. Первозданный мог обдумывать сразу несколько мыслей, мог делать сразу множество дел… но сейчас он полностью сконцентрировался на этих великанах.

– ПОПОДРОБНЕЕ, – потребовал он. – ЧТО У ВАС СЛУЧИЛОСЬ?

Таштарагис угрюмо молчал, глядя в сторону. Дормадос рассерженно топал ногами и искал, что бы сломать. Так что говорили в основном Хиротарос и Лаградатес – только они не могли сойтись во мнениях.

– Гласитарида убила еще одного из нас! – говорил Лаградатес. – Первородного, Астамигиса!

– Не Гласитарида! – перебил Хиротарос. – Не могла глупая девчонка убить первородного! То был тот проклятый бог!

– БОГ?..

– Да ни при чем он тут! – ударил Хиротароса в плечо Лаградатес. – Его убили собственным ножом! Это была Гласитарида!

– Она бы не справилась одна! Это бог явился и закончил…

– Да как Астамигис вообще попал в тюрьму?! Зачем он туда пришел, когда все спали?!

– Неважно, кто убил Астамигиса! – рявкнул Таштарагис. – Моя дочь убила деву Асвантиду, о Первозданный! Это важно! А с Астамигисом разберемся позже!

В отличие от остальных патриархов, Таштарагис сразу понял, зачем Астамигис явился туда ночью, чего он хотел. Не знал только, предлагал ли он Гласитариде бежать с ним или желал совершить с ней дурное, утолить свое влечение.

Если первое – его дочь отказалась… а потом между ними что-то случилось. Если второе – Гласитарида защищалась и сумела выхватить нож.

– В любом случае мы имеем труп Астамигиса, а преступница бежала, – подытожил Лаградатес. – Но я чувствую ее след.

– ПОВЕДАЙТЕ МНЕ ВСЕ С САМОГО НАЧАЛА, – потребовал Светофесорос.

Выслушав, он сжал все свои шеи и головы будто в огромный бутон и несколько минут высился неподвижной горой. Потом снова раскрылся и степенно произнес:

– БУЙСТВО ХАОСА – ТО, ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ С КАЖДЫМ. НО ВАМ НЕ ДОЛЖНО ПРОЩАТЬ ТАКОЕ. ТОЛЬКО КРОВЬЮ ВЫ СМОЕТЕ КРОВЬ И ИЗБЕЖИТЕ БОЛЬШЕЙ КРОВИ. ПРИГОВОР – СМЕРТЬ.

– Я сам смою этот позор, – мрачно сказал Таштарагис, берясь за рукоять меча.

– МЫ С ТОБОЙ, БРАТ! – саданул его кулаком в спину Дормадос.

Таштарагис окинул его странным взглядом, натянуто улыбнулся и кивнул.

– Он ведь хотел ее отпустить? – спросил Бельзедор. – Обмануть остальных?

– Да, хотел, – сказал Янгфанхофен. – Но ему бы не позволили.

Земля дрожала, и небо покрывалось тучами, когда шли по равнине четыре генерала великанов, четыре первородных патриарха. Вчетвером они могли одолеть даже Первозданного – совершенно чрезмерная сила для казни какой-то девушки.

Но Таштарагис вызвался первым. А остальные… Дормадос искренне хотел его поддержать, Лаградатес Таштарагису не совсем доверял, а Хиротарос единственный из них помнил о Космодане.

След вел в долину Муравьев, в центре которой растет гигантское древо. Там они Гласитариду и нашли. Она стояла на коленях, с заплаканным лицом… а на ветвях сидел орел с золотыми глазами. Он что-то говорил великанше, и та с надеждой слушала…

– Опять ты! – проревел Хиротарос, швыряя огромный камень.

Птица взлетела, точно самая обычная птица. Несколько веток сломались, на Гласитариду посыпались листья. Она обернулась, хотела что-то вымолвить… но тут же передумала. Лица патриархов были так искажены гневом, что сейчас они бы ничего не услышали, ничего не поняли.

Они выглядели в точности, как сама Гласитарида, когда напала на Асвантиду.

– Беги, – донеслось из ниоткуда. – Живи.

И великанша бросилась наутек – а за ней ринулись ревущие в ярости первородные. Ледяной меч, огненный кнут, каменная дубина и железный молот – в едином порыве великаны-хтоники набросились на преступницу…

…И в землю ударила молния. Земля оплавилась, превратилась в стекло – и на пути великанов встал Космодан.

Бог во плоти явился помешать правосудию!

Он не произнес ни слова – не сказали ничего и великаны. Гигантский молод Расстебред прочертил воздух – и волна чистого уничтожения накрыла Космодана.

Хтонические чудовища неподвластны божественной силе. А исходящие от них эманации Хаоса не дают влиять на реальность, удерживают в стабильном состоянии.

Делают уязвимым.

Хтоники – худшие противники для богов. Но Космодан сражался с Пожирателем Звезд. Он вскинул руки – и призвал молнии на головы великанов.

Но те лишь затряслись, заклацали зубами… и тут же все прошло. То, что взорвало бы целый город, едва обожгло четырех Всерушителей.

Свистнул кнут Верберус. Обхватил запястье Космодана, впился в него солнечным протуберанцем. Снова ударил молот Расстебред – и лишь на волосок разошелся с головой бога. Космодан чуть сместился в пространстве, исчез… но тут же снова воплотился. Появился позади Дормадоса, обхватил его за плечи – и вскинул в воздух.

Он сам был ростом с великанов сейчас, Космодан Громовержец. Но ни на йотуна, ни на кого другого из их рода был уже не похож. Под солнцем Камня стоял последний из двал’уна – с оливковой кожей, золотыми глазами, треугольными ушами и пышной гривой волос. Те спускались до самого крестца, бежали вдоль позвоночника меховым гребнем.

Шестьдесят лет Космодан не вступал ни с кем в бой. Шестьдесят лет не встречал равных противников. Но сейчас его плечо задело каменной дубиной, брызнул прозрачный ихор – и он словно опять оказался там, на пылающей пустоши, на раскалывающейся планете. Словно опять увидел перед собой Пожирателя Звезд… а вокруг опять гудел Хаос.

На нем появились силовые доспехи. В руки будто сам собой лег боевой электролазер – и все утонуло в молниях. Заряд был такой мощи, что Лаградатес отлетел на целую вспашку, с неба попадали птицы, а долина покрылась сетью трещин. Дормадос страшно закричал, держась за уши – из них хлынула кровь.

Кое-где земля стала осыпаться. Появились овраги. Только Мировое Древо осталось островком спокойствия – сила Космодана огибала его, не причиняла даже опосредованного вреда.

– Беги за ней!.. – раздался крик Хиротароса. – Мы задержим!..

И Таштарагис отделился от остальных. Побежал за Гласитаридой, пока Хиротарос, Дормадос и Лаградатес бились с разъяренным богом. Космодан резко к нему развернулся, вскинул божественный электролазер, стал смещаться в пространстве, множиться и делиться… и его шею захлестнуло огненным кнутом.

– Э нет! – с натугой прохрипел Хиротарос. – Не пущу!..

– С НАМИ ДЕРИСЬ, ПАСКУДА! – проревел Дормадос, обрушивая страшный молот.

– Преступный чужак! – врезался в него всей тушей каменноликий Лаградатес.

Первородные великаны. И не просто первородные – их вожди. Первые вышедшие из Хаоса, вобравшие его больше всех. Практически неуничтожимые.

Втроем они могли задать трепку даже богу.

Ослепительные молнии жгли их, палили. Плескались на коже цветами, окутывали белой сеткой. Но слишком громадная мощь была в великанах, слишком бессмертен и неуязвим был каждый. Ревя от боли, они продолжали колотить бога с трех сторон, продолжали лупить своим страшным оружием, не позволяли исчезнуть, телепортироваться.

Глушили божественную силу просто своим присутствием. Своим хтоническим гневом.

Космодан все равно мог развернуться во всю ширь. Раздаться до космических масштабов, скомкать пространство и раскрыть Хаос. Но он слишком хорошо знал, слишком хорошо помнил, что бывает, когда боги предстают во всем могуществе. Насколько гибельно это для всего живого… гибельно для целых планет…

И потому Космодан саданул Дормадосу в ухо просто кулаком. Божья длань едва не разворотила великану череп… но он выжил, он продолжил драться, даже обливаясь кровью! Дубина Лаградатеса врезалась Космодану в шлем, разбивая часть оптики, и бог покачнулся.

Космодан едва успевал отражать все удары. В каждом была первозданная хтоническая мощь, каждый причинял боль даже ему. А тем временем Таштарагис неудержимо настигал Гласитариду. Ледяной меч уже сверкал на солнце, уже наполовину вышел из ножен.

Они словно превратились в две вьюги. Давно осталась позади долина Муравьев, давно скрылись из виду Космодан и три великана – Таштарагис гнался за дочерью, Гласитарида убегала от отца.

За ними оставался ледяной след. Земля замерзала, покрывалась инеем. Звери разбегались от крушащих все великанов. Гласитарида ворвалась в лес – и во все стороны полетели деревья. Она ломала их, как тростник, вырывала с корнями, швырялась в Таштарагиса.

Гонись за ней кто иной, колдунья-великанша остановилась бы, приняла бой. Но поднять руку на отца она не смела.

А потом она забрела в какое-то болото, завязла… а сзади дунуло ледяным штормом. Таштарагис заморозил болото до каменного состояния, и пока Гласитарида билась, пыталась вырваться – разворотил остатки леса.

– Ты не оставила выбора! – вскричал он, замахиваясь мечом.

Гласитарида ничего не успела сказать. Клинок Глаций вонзился ей под ребро. Прорезал кожу, разворотил грудную клетку… и вошел в сердце.

Ее колени подогнулись. Ноги все еще были вморожены в лед. Великанша завалилась назад… упала… по телу пробежала дрожь. Глаза быстро стекленели.

– Ты не оставила выбора… цветочек… – прошептал Таштарагис, вытирая клинок.

Гласитарида еще дышала, ее губы еще шевелились. Таштарагис склонился было… но тут сзади раздался грохот. К небу поднялся огненный столб… он виден даже отсюда?! Таштарагис не представлял, сколько они пробежали, но… его обдало раскаленным ветром, а вспышка обожгла глаза…

Что за космическая мощь!.. Там хоть кто-то уцелел?! Едва проморгавшись, Таштарагис оставил мертвую… почти мертвую дочь и помчался обратно, на помощь названым братьям.

Сегодня больше никто не должен умереть.

Но когда он добежал, то встретил лишь Хиротароса, Дормадоса и Лаградатеса. Сидя у громадного кратера, они поведали, что бог в какой-то момент отчаянно закричал, выплеснул страшный шквал и ушел в небо кометой. Хиротарос и Лаградатес трясли головами, Дормадос зажимал окровавленное ухо.

– Дормадос, ты как? – взял его за плечо Таштарагис.

– А, ЧТО?! – прогремел людогор даже громче обычного. – НЕ СЛЫШУ, ГОВОРИ ГРОМЧЕ! ПОЧЕМУ ТАК ТИХО?!

Великаны растерянно уставились на него, а Дормадос повторил совсем уже громогласно:

– ПОЧЕМУ ТАК ТИХО?!

– Пойдем, друг, – помог ему подняться Таштарагис. – Пойдем к целителям.

– А что твоя… – осторожно спросил Хиротарос.

– Все кончено.

И все действительно было кончено. Космодан стоял на коленях у тела Гласитариды и видел, как ту покидает жизнь. Слишком страшную рану нанес хтонический клинок.

Но несколько последних вздохов у великанши еще оставались. Увидев Космодана, она разомкнула уста и прошептала:

– Не… мсти… папе… прошу…

– Не буду, – сумрачно сказал Космодан.

– По… клянись…

– Клянусь. Я не трону Таштарагиса.

Гласитарида попыталась сказать что-то еще, но губы двигались все медленней… медленней… глаза остекленели окончательно… а лицо застыло, покрылось инеем.

Но Космодан продолжал сидеть и с надеждой смотреть на нее. С безумной, отчаянной надеждой. Но ничего не происходило, и его плечи опустились. Похожий сейчас на обычного смертного, бог отвернулся, собрался уже уйти… и тут по земле побежал лед.

Тучи сгустились. Посреди лета повалил снег. А Космодан, еще не повернувшись, почувствовал этот мощный выброс, этот безумный всплеск ба-хионь, который всегда сопутствует…

– Она тоже? – раздался голос.

– Она тоже, – улыбнулся Космодан.

По заснеженной траве шла озаренная светом женщина. Она прошла мимо Космодана и взяла за руку Гласитариду. Та еще не до конца все осознала, но ее глаза уже сияли так, как никогда при жизни… при той, прежней жизни. Словно древние голубые льды вечной мерзлоты.

– Так вот что вы чувствуете, – молвила богиня Гласитарида. – Я… я не заслуживаю этого.

– Это не вопрос заслуг, – сказала богиня Асвантида. – Это просто случается, как сама жизнь. А к тому же… я прощаю тебя.

Они обнялись. А Космодан вдруг ужасно заинтересовался одним камешком… так заинтересовался, что отвернулся и принялся упорно его разглядывать.

– И все-таки какое удивительное совпадение, что мы обе… – сказала Гласитарида, когда они закончили. – Да разве так бывает?..

Ее глаза вдруг потемнели, стали похожи на звездное небо. Она немного расплылась, а потом уже уверенно сказала:

– Так не бывает.

– Должна быть причина, – согласилась Асвантида. – Для такого совпадения должна быть…

– Это… не совсем совпадение, – немного виновато сказал Космодан. – Это… был я. В некотором роде.

– В некотором роде? – холодно спросила Асвантида.

– Мы тебя слушаем, – кивнула Гласитарида.

Космодан вздохнул и поведал то, что богородившиеся великанши еще не успели познать. Поведал им о перерождении, о круговороте жизни.

Закон реинкарнации прост. Подобное стремится к подобному. Если бог погибает, то возвращается в круговорот жизни, как все прочие. Но если в новом рождении он сумеет остаться… собой – велики шансы на повторное богорождение.

Для богорождения нужна почва и нужно семя. Нужно, чтобы имелось свободное место, божественная ниша – и чтобы нашелся для нее идеальный кандидат. И лучше всего, если семя уже отчасти проросло… например, если кандидат уже был богом в прошлой жизни.

– …Я уже приходил к вам, в Миран Дио, – поведал Космодан. – Когда великаны только народились. Когда никто из второго поколения еще не был даже зачат. Условия были идеальными. Молодой мир и хтонические существа, тоже совсем молодые. Уже бессмертные, да к тому же с предрасположенностью к определенным стихиям. И я… я устроил так, что их дети стали новыми рождениями богов Пантеона.

– Разве можно… сделать бога? – усомнилась Асвантида.

– Сделать нового – нельзя. Можно попытаться возродить старого. Остатки моего прежнего пантеона препоручили мне свои Сути. Предались мне атманами, спасли себя во мне. И я помог им… вернуться.

– А если бы ты оставил их при себе? – спросила Гласитарида.

– Какая разница? – пожал плечами Космодан. – Я не нарушаю обещаний.

– Не нарушает он, – хмыкнула Асвантида.

– Да простишь ты меня когда-нибудь? – уже чуть раздраженно спросил Космодан.

– Посмотрим. Кстати, кем я была… в прежней жизни? Я что-то смутно припоминаю, но…

– Тебя звали Солара. Ты была богиней звездного света, солнечной энергии и ядерного пламени.

– Красивое имя, – улыбнулась богиня. – Я буду носить его с гордостью.

– А как звали меня? – спросила Гласитарида.

– Гаккавойд, – чуть отвел взгляд Космодан. – Ты была… был богом хлада, замерзших планет и космической пустоты.

– Это имя я носить не стану, – отказалась Гласитарида. – Оставлю нынешнее.

– Да, так будет лучше, – тактично сказал Космодан.

Он раскрыл Кромку, и трое богов двинулись сквозь миры.

– Кстати, а когда ты за мной ухаживал, то уже знал, что я… Гаккавойд? – спросила Гласитарида.

– Нет! – отрезал Космодан. – Я вообще понятия не имел, что вам обеим достались… семена. У ваших первородных сотни детей, а семян было всего несколько. Это мог оказаться кто угодно… могло вообще ничего не прорасти!

Голубое небо Камня сменилось чистым, льющимся со всех сторон светом Сальвана. Космодан провел Солару и Гласитариду самым кратчайшим путем – и они предстали перед еще пятью богами.

– А, вот и он, – молвил оленерогий Кефринекс. – Наломал ты дров, новичок.

– Хтоники того мира очень злы на тебя, – сказал Херем, глядя на Космодана из-под бурнуса.

– И не без причины, – добавил Савроморт.

– Э, давайте все это обсудим потом! – поморщился Космодан, подталкивая богинь в спины. – У меня для вас еще одна пара! Зима и Лето!

…Наступила весна. Таштарагис с утра подмел двор, потом задал корм скотине и поиграл с самым младшим сыном. Тот родился на днях, еще ничего не знал и смотрел на мир чистыми голубыми глазами хримтурса. Воровато оглядываясь, Таштарагис сунул ему кусок сладкого льда… жена запрещала баловать, но он просто не мог удержаться, когда видел своих детенышей.

Патриархи великанов ведут почти ту же жизнь, что и остальные. Их не так уж много было, первородных. На них была возложена трудная задача, им выпала честь дать начало целым народам – и Таштарагис старался изо всех сил.

Поэтому ему особенно было больно вспоминать о своей старшей. О той, что покинула этот мир прошлым летом. Все вокруг напоминало о Гласитариде, в каждом ребенке он отныне видел ее.

И после обеда он отправился в долину Муравьев. Сказал жене, что пойдет нарубить дров, а сам пошел в лес. Туда, где похоронил то, что осталось от Гласитариды… от нее немного осталось. Видимо, тело унес тот бог.

В лесу он осторожно нарвал подснежников, и на обратном пути завернул к Мировому Древу. Растет, проклятое. Поднимается все выше, несмотря на повреждения.

Как легко его срубить. Таштарагис вынул из ножен Глаций… примерился… но не ударил. Весна только началась, дерево все еще покрывала ледяная корка. Она так красиво сверкала на солнце ледяными цветами…

Таштарагис глубоко вдохнул и снова увидел сидящую у корней дочь. Та улыбалась отцу.

Наваждение. Он моргнул – и ее не стало.

Инеистый великан потоптался, положил возле дерева горсть крошечных цветочков и сам уселся, глядя вдаль, на ледяные шапки гор. В ветвях щебетали ранние птицы, а с веток капала вода.

Весенняя капель. Слезы ушедшей зимы.

Интерлюдия

– Слушай, Янгфанхофен, а можно тебя попросить рассказывать трагичные истории… хотя бы не подряд? – спросил Дегатти, странно морщась. – У меня просто сейчас настроение не очень, а ты еще подкидываешь.

– Посмотрите, какая у Дегатти тонкая душевная организация, – насмешливо сказал Бельзедор. – Что тебе не так? Они же в конце обе стали богинями.

– Да я знаю, но…

– Хотя я бы тоже что-нибудь повеселее послушал, – согласился Бельзедор. – Может, опять про гоблинов?

– Бельзедор, я знаю, что ты любишь сортирный юмор и гоблинов… – вздохнул Янгфанхофен.

– Мой любимый народ, – доверительно наклонился к Дегатти Бельзедор.

– …Но давай как-нибудь в другой раз? А сейчас…

– Кстати, а как потом сложились отношения Космодана, Солары и Гласитариды? – спросил Дегатти. – То есть я знаю, что Космодан и Солара поженились… в севигизме даже есть день Священного Брака, один из главных праздников. Стеклянный Дельфин, кажется. Но что там с Гласитаридой?

– Ходят слухи, что она его любовница, – ухмыльнулся Бельзедор.

– Слухи, только слухи, – покачал головой Янгфанхофен. – Я, конечно, не имел возможности проверить, но прямых подтверждений такой связи у меня нет. Как и про другие его романы. Ничего не доказано.

– Легенд о его любвеобильности я много слышал, – вспомнил и Дегатти. – Тот же миф о Эмесике и Эрдензии. Там Космодан тоже окучил обеих, что привело к страшной войне…

– Миф, вот именно, – перебил Янгфанхофен. – У ваших женщин издревле было принято рассказывать, что отец их ребенка – Космодан. Даже гоблинши такое иногда утверждают.

– А что меня особенно поразило – образ Таштарагиса в этой байке, – покачал головой Дегатти. – Он… совершенно другой. Абсолютно не похож на себя в остальных историях.

– Мы бессмертные существа, Дегатти. Многие из нас неизменны веками и тысячелетиями… но многие другие изменяются до неузнаваемости. Я тоже не всегда был таким, как сейчас…

– Пузатым трактирщиком?..

– Ну пузо у меня точно было не всегда, – спокойно ответил Янгфанхофен. – Как и трактир. Так и Таштарагис не всегда таскал вместо башки бычий череп. И не всегда был проклятым всеми трижды предателем.

– К тому же у Таштарагиса явный дар, – хмыкнул Бельзедор. – Я бы на его месте назывался не Бычьеголовым, а Богоделом. Гласитариду убил – та стала богиней. Грандиду убил – та стала богиней. Сколько всего богов он так сотворил?

– Двух, – показал два пальца Янгфанхофен. – Да, удивительное совпадение… но все-таки просто совпадение.

– Да поняли мы уже, что там за совпадение, – отмахнулся Бельзедор. – А других-то богов среди детей первородных великанов не появилось?

– Нет, только Солара, Гласитарида… и Грандида еще, но с большим запозданием. Дело же не только в перерождении – факторов должно сложиться очень много…

– Ну, целых три удачи – все равно неплохо. Сколько там всего было… семян?

– Этого я не знаю, – признался Янгфанхофен. – Но уж точно больше трех.

– Ну все равно неплохой результат, – повторил Бельзедор. – А Таштарагис-то в курсе про эти… семена?

– Не-е, – расплылся в улыбке Янгфанхофен. – Значительную часть этой истории я узнал именно от него… но не всю, не всю…

– Он, наверное, плямкает губешками и думает: вот помру, сам тоже богом стану, наверняка! – сказал Бельзедор.

Дегатти фыркнул, едва не подавившись глинтвейном.

– Ты не поверишь, – кивнул Янгфанхофен. – Каждый раз об этом гундит, когда нажрется. Я ему уже несколько раз предлагал: ну ты проверь, убей себя. Руки же у тебя волшебные. Но нет, не хочет. Говорит, что убил он целую тьму народа, а богами из них стали только двое. Больше, чем у кого-либо еще, но все равно шанс маленький.

– Какой ты подлый, Янгфанхофен, – сказал Бельзедор, глядя на него сквозь грани бокала. – Мне нравится.

– А вы ведь тоже боги для некоторых народов, верно? – спросил Дегатти. – Гаошаи, Легационит…

– Мы не требуем обожествления, это само как-то получается, – возразил Янгфанхофен. – И мы особо не контролируем смертных, там в основном местное правление. Туземные короли, просто под небольшим приглядом с нашей стороны. Только кое-где наместники из демонов. И в наших колониях совсем неплохо живется.

– Сомневаюсь что-то.

– А ты бывал в Легационите, Дегатти? – спросил Бельзедор.

– Не бывал. Но в твоей Империи Зла бывал.

– Империя Зла и Легационит абсолютно разные.

– Я понимаю, что мне, демону, ты не поверишь, но я могу рассказать историю, как Легационит посетила одна твоя… близкая знакомая, – вкрадчиво сказал Янгфанхофен. – Ее мнению ты поверишь?

– Оно все равно пройдет через твое истолкование… но я послушаю. Попробуй меня переубедить.

Лахджа идет на пляж

1514 год Н.Э., Паргорон, лабиринт Хальтрекарока.

Лахджа сидела в душе и озадаченно смотрела на лейку. Она не понимала, как та работает.

Демоница включила воду. Выключила. Снова включила. Вода шла, как положено. Лилась горячая или холодная, как пожелаешь.

Но лейка ни к чему не была подсоединена. Отдельная, как мобильный телефон… но вода-то не может передаваться со спутника!

Колдунство. Волшба демонская.

– Да как это сделано вообще?.. – пробормотала Лахджа, пытаясь разобрать лейку.

Она превратила когти в костяные отвертки и щупы. Но это мало чему помогло, потому что лейка была словно цельнолитой. Куском металла… хотя металла ли?.. Куском непонятно чего с дырочками… а, не, вот краешек поддается. Все-таки не цельнолитая… нет, все-таки цельнолитая.

– Ну здорово, – сказала Лахджа, глядя на обломки. – А я сильная… но тупая, кажется.

Но по крайней мере теперь она поняла принцип. Осмотрев обломки, она заметила нечто вроде… хм, наверное, когда это работало, то было порталом. Крошечной кротовинкой, тоннельчиком в пространстве. Тут весь дворец ими усыпан.

Лахджа сунула в кротовинку палец, утончив его до предела. Чуть-чуть проходит. А с другой стороны… да, вода. Кипяток. А здесь… ледяная. Наверное, смешиваются уже в самой лейке. Это похоже уже на какую-то альтернативную технологию, а не просто как обычно у демонов: что пожелал, то и случилось.

– Лахджа, ты там долго еще? – сунулась в душ Сидзука. – Я тоже помыться хочу… а, ты душ ломаешь… Я тебя убью.

– Не убьешь, – сказала Лахджа, пытаясь починить лейку. – И не мешай. Я постигаю тайны вселенной… начиная с этой херни.

– Зачем?

– Что зачем? Тайны вселенной?..

– Нет. Зачем ты ломаешь все, что видишь? – начала заводиться Сидзука. – Что у тебя за мания все разобрать и посмотреть? Лахджа, ты уже сломала свою жизнь, но все еще не можешь остановиться?

– Ой, завали, – вышла из душа Лахджа. – Сама научись сначала в комнате убираться. В твоих чашках уже жизнь завелась.

– А почему бы тебе для начала не убрать всех этих дохлых… кто это вообще? – уперла руки в бока Сидзука.

– Это образцы, – отрезала Лахджа, задвигая их под кровать. – Они мне нужны.

– Они дохлые и воняют. Я могу заболеть от такого соседства.

– Не ври, не воняют, я их принесла только… четыре… пять… шесть дней… ладно, уберу…

Лахджа неохотно принялась убирать… образцы. На самом деле, она и сама уже чувствовала запах, но из принципа не хотела убираться, пока Сидзука не разгребет свой хаос. Он, конечно, преобладает на ее половине, но постоянно норовит перебраться через границу.

Повсюду мусор. На полу липкие пятна от разлитого чая, кофе, сакэ и сладких вин. Везде валяется белье – кружевное, очень дорогое, но не особо чистое. Расчески лежат с клоками волос. Какие-то непонятные салфетки, которые страшно разворачивать. Бумажки от жвачки и конфет. Пустые оболочки из-под яиц кайтранов.

– Знаешь, нам в комнату нужен куржуй, – предложила Лахджа. – Он бы тебя обожал. Стал бы твоим любимым питомцем.

Сидзука показала ей средний палец, брезгливо сгребая мусор в середину комнаты.

– Вообще-то, это работа Безликих, – сказала Сидзука. – Почему они к нам так редко заходят?

– Возможно, потому что ты… – Лахджа видоизменила связки и защебетала почти безупречным голосом Сидзуки: – Ой, эти Безликие такие стремные, зачем они так часто к нам приходят?! Вот ты, ты, ты приходи к нам… никогда не приходи! Мы сами справимся!

– Безликие стремные, – согласилась Сидзука. – Гребаные нопэрапоны. Но вообще-то, я просила его приходить раз в неделю.

– Он обиделся, наверное. У них тоже чувства есть.

– Да ладно. У Безликих?..

– Представь себе.

Убрав примерно половину, Сидзука притомилась и начала следить, чтобы Лахджа свою половину тоже убирала получше. Между делом она крутила в руках разломанную лейку от душа.

– Лахджа, вот зачем? – вздохнула она.

– В банях помойся, – пожала плечами Лахджа.

– В банях сегодня Асмодей, – аж передернуло Сидзуку. – Я туда не хочу, он меня запомнил с прошлого раза.

– Тогда чини душ.

– И починю.

И Сидзука все-таки как-то умудрилась собрать лейку обратно. У нее было побольше опыта с разными артефактами, она и сама накопила их целую коллекцию, так что каким-то образом сомкнула этот… предмет, и тот стал выглядеть почти как раньше.

Правда, лилась из него теперь только холодная вода. Сидзука вздохнула и направила струю на Лахджу.

– Давай харгалла какого-нибудь позовем, – невозмутимо сказала та.

– Да на кой мне твои харгаллы, я сама все исправлю!

Девушка притащила из своего тайничка странную отвертку и снова принялась ковыряться в лейке. Лахджа смотрела на это, смотрела, а потом спросила:

– Сидзука, а ты студенткой чего была? Где училась?

– В Тодае, – гордо ответила Сидзука.

– А на кого?

– Инженерный факультет, департамент информационных технологий.

– Ого!

– А ты думала. У меня IQ – сто шестьдесят восемь.

– Ничего себе ты умная. Только убирать за собой почему-то не умеешь.

– А ты где училась?

– Я… в Хельсинки. Медицинский. Я была психиатром. Но я плохо это помню. А интеллект… не знаю, не проверяла. Но меньше твоего наверняка.

Сидзука горделиво подбоченилась. А Лахджа подумала, что надо будет задобрить Безликих. Узнать, что они любят… любят ли они вообще хоть что-нибудь.

Они, конечно, всего лишь низшие демоны. Даже не второе сословие, а первое. Но какой смысл кошмарить тех, кто делает тебе только хорошее? Тем более, что они заходят в твое отсутствие в твою комнату, так что… да, лучше их не злить.

Тем более, что альтернатива – она вот. Распространяющая хаос Сидзука. Вещи она с грехом пополам разобрала, мусор выкинула, но полы рядом с ее кроватью все равно липкие. А ей нормально, она эти пятна уже наизусть знает, машинально перешагивает. Ей так проще, чем мыть.

Лахдже подумалось, что весь этот беспорядок, который Сидзука устраивает, может быть признаком скрытой депрессии. И это неудивительно. Бедняжка храбрится, конечно, демонстративно показывает, что ей море по колено, но вообще-то она ведь тоже в ужасном положении. Полностью зависит от капризов всемогущего нечеловеческого существа, всячески его ублажает. Ее переделали, она даже не совсем женщина теперь.

Конечно, есть и плюсы. Продленная молодость, неограниченные материальные блага. Положительные стороны есть, безусловно. Но материальные блага… этим можно удивить какую-нибудь средневековую крестьянку или девушку из страны третьего мира. А Лахджа и Сидзука и дома неплохо жили, в Финляндии и Японии.

А продленная молодость – это здорово, конечно… но теперь Лахджа знает, что раньше бы у нее было посмертие. Возможно, хорошее. Возможно, рай. А теперь точно нет.

Теперь… черт его знает, что теперь.

Сидзука, кстати, это тоже знает и цепляется за этот мизерный шанс. Поэтому и не хочет становиться демоном.

Что ж, у нее своя правда.

– Ладно, черт с ней, с этой лейкой, – наконец сдалась Сидзука. – Пойдем в бани. Они большие, может, и не встретим… никого.

– А если встретим?

– Тогда я брошу тебя и убегу.

– Э нет, так не выйдет. Асмодей тебя любит.

– Тебя он тоже любит. Асмодей любит всех.

– К тому же ты не сможешь убежать, – сказала Лахджа уже по дороге. – Я быстрее тебя, Сидзука. Кстати, зачем именно в бани? Пошли лучше на пляж!

– Вот видишь, IQ сто шестьдесят восемь у меня, а отличные идеи подаешь ты, – похвалила Сидзука.

Пляж во дворце Хальтрекарока действительно отличный. Море сюда не сумел впихнуть даже он, но озеро получилось приличных размеров. Песок идеальной чистоты, шезлонги, лодочки для катания, развлечения на любой вкус. Настоящий центр водных потех.

Но все же это просто гигантский бассейн. Суррогат настоящего водоема. Вода идеально чистая, идеально теплая – но пустая. Стерильная. Ни тебе рыбок, ни тебе ракушек, ни водорослей хотя бы. Ни порыбачить, ни с маской понырять… теперь ей маска не нужна, конечно…

Но зато тут действительно не было Асмодея. Они с Хальтрекароком резвятся где-то в парных… не только вдвоем, конечно, с ними там еще какие-то гости и куча наложниц.

К счастью, Лахдже и Сидзуке там быть не нужно. Сегодня не их смена. У любимых жен она выпадает чаще, но все-таки не каждый день. Все-таки целых двести наложниц, даже Хальтрекарок не может ежедневно окучивать каждую.

Хотя он очень старается…

Зато тут оказался Совнар. Бушук-бухгалтер дремал в шезлонге, мирно посапывая. Даже у паргоронских банкиров иногда бывают моменты, когда они просто отдыхают.

Но Лахджа просто не могла пройти мимо. Она подкралась на мягких лапках, убедилась, что сон бухгалтера крепок и глубок, приблизила губы-хоботок к треугольному уху и с придыханием зашептала:

– Совна-а-ар!.. Совна-а-ар!.. У нас проблемы!.. У нас слишком много денег! Кто же нас спасет?! Кто заберет у нас все эти деньги?! Все эти условки… помоги нам, добрый бушук, а то нас завалит этими богатствами!

Совнар засучил во сне лапками и сладострастно запыхтел. Его мордочка морщилась, усы трепетали от жадности.

– О нет, Совнар, мы исчезаем, теряемся!.. Деньги… деньги исчезают! Их больше нет, они никому не достанутся! Они… они пропали навсегда!

Сидзука пищала от восторга, глядя, как блаженная мордочка Совнара превращается в страдальческую. Как все сильнее мечется охваченный кошмаром бушук.

– Ух ты, ты что, применила магию на демона четвертого уровня? – с восторгом спросила Сидзука, когда они отошли.

– Какую магию? – пожала плечами Лахджа, укладываясь в шезлонг.

В руке у нее возник коктейль. Лахджа чинно пригубила его… и сплюнула, вылив остальное на песок. Тот почернел, задымился…

– Ну вот почему?! – разозлилась демоница, откидываясь в шезлонге. – Я же стараюсь очищать!

Нормальный коктейль ей принес Безликий. И книжку принес – ту, что Лахджа в прошлый раз не дочитала.

– Спасибо тебе, добрый Безликий, – улыбнулась ему демоница, раскрывая заложенную страницу.

Она прочитала уже половину. «Темная трансформация живой материи» за авторством некоего Зиммизхи. Хороший слог. Очень просто и ясно изложено, хотя саму тему простой не назовешь. Лахджа не была тупицей, но многого пока что не понимала.

К счастью, она могла отвлекаться на полубиографические вставки и авторские размышления. Лахдже такое нравилось. Зиммизхи оказался не только эдаким ученым демоном, но и личностью с философским складом ума. Правда, он чересчур много пишет про боль, мучения, страдания… кажется, что-то личное.

Интересно, к какому виду он принадлежит? Может, гхьетшедарий? Уж точно не гохеррим, да и не ларитра – это видно уже по имени.

«Боль – наш основной способ общения с окружающим миром», – увлеченно читала Лахджа. – «Самые важные вещи постигаются через боль. Боль – это реакция нашего тела на вещи, которые невозможно игнорировать без вреда для нас. Без боли нет жизни, потому что жизнь невозможна без страданий, которые она испытывает, соприкасаясь с окружающим миром».

– Слушай, а этот Зиммизхи… это случайно не псевдоним Маруха Уничтожителя? – схохмил Бельзедор.

– Нет, – коротко ответил Янгфанхофен.

«Единственный здоровый способ относиться к ней – принять ее неотвратимость и необходимость в определенные моменты жизни. В этом случае боль перестанет быть чем-то травмирующим душу, перестанет быть врагом. Находясь над испытываемыми вами же страданиями, вы освободитесь», – закрыла книгу Лахджа.

Жизненно. Но читать такое лучше малыми порциями. Она потянулась на шезлонге и перетекла в медузоподобную форму. Спустилась в таком виде в воду и принялась оттачивать свой метаморфизм. Сначала испробовала несколько обычных водных форм – рыбы, головоногие, ракообразные. Потом попробовала сама стать почти жидкой, растеклась на сотню метров колонией водорослей… фитопланктона… Лахджа сама не была уверена, во что сейчас превратилась.

– Фу, Лахджа, ты тина, – сказала барахтающаяся посреди этого Сидзука. – Свали отсюда, я поплавать хочу!

– Сидзука, а ты боишься водорослей? – спросила Лахджа, вырастив на поверхности рот.

И начала щекотать пятки соседки. Та заверещала, задергалась, ушла под воду и быстро-быстро загребла к берегу по-собачьи.

– Да ладно, я шучу! – крикнула ей вслед Лахджа, собираясь в нечто вроде крокодила и тоже выползая на берег.

Ей внезапно вспомнилось. В детстве… когда она была маленькой смертной девочкой… она очень любила купаться. И ей особенно нравилось воображать себя крокодилом, подползая к берегу на пузе. Такая игра для одного – до последнего не выныривать, все сильнее и сильнее прижимаясь ко дну, подтягивая себя руками и ногами.

Но когда она высунула из воды крокодильи глаза, то увидела Сидзуку, маскирующуюся полотенцем. Лахджа посмотрела туда же, куда и соседка… а, ну да, Асмодей. Напарился в бане и пошел поплескаться в озере.

Лахджа не боялась Асмодея. Но ей не нравилось с ним общаться. Сидзуке тоже, поэтому они вместе потихоньку удалились.

– Все равно это не настоящий пляж и не настоящее море, – сказала Сидзука. – Подделка. Вот у нас на Идзу…

– Не удивлюсь, если тут и вода не настоящая, – поддержала Лахджа. – Какая-то она не всамделишная.

И при этих словах она задумалась – а не прошвырнуться ли на настоящее море? Сбежать от Хальтрекарока она не может, да особо и не тянет уже, но просто слетать в отпуск… почему бы и нет?

Она уже бывала в других мирах… ну, пока всего одном, но тоже считается. Ей, правда, не особо понравилось… хотя если выкинуть одно неприятное знакомство, то мир как мир. Средневековая Земля, ничего особенного.

Так что она уже знала, что демоны могут путешествовать в другие миры… и некоторые охотно это делают. Единственная проблема в том, что обитатели этих самых миров обычно не слишком рады гостям-демонам. Демонов бьют на упреждение – это Лахджа тоже усвоила на собственной шкуре.

Да и небожители еще. Они тоже обычно против. Хотя эти вообще как собака на сене – ни самим сходить проведать подопечных, ни других пустить.

Но буквально на днях она узнала, что у Паргорона в других мирах есть колонии. Причем многие – в очень неплохих местах. С теплым климатом, с фруктами, с приветливыми туземцами, для которых демоны – суть божества. Не только колонии, но и курортные зоны – и многие демоны частенько их навещают. Ездят, как в санаторий.

Лахдже сразу тоже захотелось. А что, законный повод погулять под синим небом… ну или под лиловым… или под зеленым…

Но лучше под синим.

Она дня три выбирала из довольно длинного списка. Хотелось посетить и тропические острова Вакоку, и цветущий архипелаг Многоостровья, и комфортабельные сектора Сферы Жизни…

Но везде какие-то свои условности… В одном месте придется корчить из себя небожителя, в другом – прикидываться высокоразвитым инопланетянином… Паргорон очень по-разному пристроился ко многим мирам. И везде пускают только с предварительным инструктажем: как себя вести, что говорить, насколько свободно применять демоническую силу…

Так что начать она решила с одной из колоний свободного доступа. Лучше всего вот – Легационит. Старейшая и самая освоенная колония. Визу получать не нужно, выглядеть можно как угодно, запретов почти нет. Не убивай туземцев без веской причины, вот и все ограничения.

А местечко по описанию просто очаровательное. Субтропики, океан, большая береговая линия, много интересных пляжей, цветущая природа. Рыбалка просто обалденная – даже их море называется морем Рыб. К тому же находится в волшебном мире – есть магия, древние руины, драконы…

Лахджа всегда хотела посмотреть на драконов. А если повезет, то и сфоткаться с кем-нибудь из них.

Драконы классные.

Еще на Парифате есть так называемый остров Демонов, который вообще официальный курорт для демолордов. Его когда-то сотворил бушук Мараул, и Паргорон до сих пор его контролирует. Тоже чудесное местечко… но там нет ни туземцев, ни достопримечательностей, а всякой роскоши и демонов Лахдже и дома хватает.

Нет, точно Легационит.

Сидзука идею горячо поддержала. Ей тоже давно хотелось на курорт. Они вместе рассматривали в кэ-оке виды Легационита, выбирая город, и Сидзука довольно быстро ткнула пальцем в Аохе – средних размеров город на берегу узкого пролива.

– Да, там наверняка отличная рыбалка, – поддержала Лахджа.

– И отличные пляжи, – кивнула Сидзука. – В каждой манге, в каждом аниме должен быть спешл, где все отправляются на пляж и режут арбуз!

– Мы не в манге, Сидзука. Мы в аду.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, я тебя не слышу! – загорланила Сидзука, вызывая через волшебный столик арбуз и кладя его в безразмерную сумку.

– Ой, я тебя умоляю!.. – поморщилась Лахджа. – Давай не будем сотворенный арбуз! Купим на месте нормальный!

– Купим?.. – фыркнула Сидзука. – Лахджа, если бы ты прочла описание колонии внимательней, ты бы знала, что в Легационите арбузы не растут. А пляж без арбузов – это не пляж.

– Хорошо, хорошо…

Честно говоря, Лахджа арбузы не очень-то и любила. Она бы предпочла барбекю.

Сидзука сгребла в сумку все, что могло пригодиться, и не без труда ее приподняла. Сумка, конечно, была безразмерная… но у нее оказался свой лимит, который Сидзука умудрилась превысить.

– Ну что, прямо отсюда нас перетащишь? – спросила она.

– Давай лучше на воздух выйдем, – попросила Лахджа. – Тут пространство слишком перекрученное, я в этом еще не ориентируюсь.

Сидзука уже переоделась для похода на пляж… или, скорее, просто оделась. Большинство наложниц расхаживают по дворцу нагишом или в чем-нибудь развратном. Теперь же Сидзука облачилась в яркий купальник, накинула легкое парео, нацепила солнечные очки и соломенную шляпу.

– Я не уверена, что выведу нас прямо на пляж, – предупредила Лахджа. – Или вообще в цивилизацию. Может, что еще наденешь поверх купальника? А то вывалимся в джунглях, а тебя там москиты закусают.

– Лахджа, в Легационите не водятся москиты. Ты бы знала, если бы внимательней…

– Да-да, я поняла! Иди как хочешь!

К удивлению Лахджи, в саду оказалось многолюдно. Десятки наложниц расселись тут и там, оживленно переговариваясь и глядя куда-то вдаль. В основном смертные, демониц почти не было.

– А что тут… – нахмурилась Лахджа.

– Ой, я и забыла! – всплеснула руками Сидзука. – Сегодня же паргорюми!

– Чего?.. – моргнула Лахджа.

– Ну… это я выдумала слово. Хотя стыдно, что ты его не знаешь. Паргорюми – любование паргоронскими драконами. Они два раза в год мигрируют. Полгода нажирают бока в Кровавой Пене, а потом полгода охотятся в джунглях Туманного Днища.

– А почему бы им весь год не нажирать бока в Кровавой Пене? – сказала Лахджа, усаживаясь прямо на траву и таращась в небо.

– А почему птицы не остаются круглый год в теплых странах? Потому что они тупые, Лахджа! Тупость – генератор лишней суеты!

Лахджу объяснение не удовлетворило, и она сделала зарубку на память – почитать при случае про миграции паргоронских драконов… ну и птиц заодно.

Зачем? А просто так. Надо же что-то читать в этой жизни. Тем более, когда впереди вечность. А так хоть узнает, почему птицы и драконы мигрируют.

Тем более, что от драконов Лахджа всегда фанатела. И от гидр. И василисков. И прочей чешуйчатой хтони.

Но драконы – лучшие. Они вызывали у нее неподдельный детский восторг.

– Вон, вон они! – завопила Сидзука.

Лахджа улучшила зрение. Сделала его таким четким, чтобы рассмотреть таракана в километре от себя. Приготовилась любоваться величественными крылатыми ящерами…

…И разочарованно вздохнула.

Это… не драконы. Что-то отдаленно похожее… но очень, очень отдаленно. Скорее уж гигантские летучие черви. Надутые, как дирижабли, лоснящиеся. Морды совершенно не драконьи.

Рядышком оказалось кэ-око. Не отрывая трех глаз от драконов, Лахджа обратила еще два к этой луковице с экраном и протянула к ней щупальца.

– Расскажи про паргоронских драконов, – потребовала она у своего провайдера.

Кэ-миало тоже протянул щупальце – за платой. Лахджа раздраженно закатила глаза. Какой смысл получать информацию, если при этом ты забываешь другую информацию? В голове-то ничего не прибавляется!

– У морских черепах под панцирем в районе ануса заводятся крабы-паразиты, – торопливо помыслила она, вызывая в памяти кадры из одной неприятной передачи. – Пространства и пищи там хватает только для двоих, поэтому крабы заводят моногамную пару и живут в жопе черепахи долго и счастливо.

– Зачем мне эта информация? – недовольно спросил кэ-миало. – Зачем она в кэ-сети?

– А мне она зачем? Забирай и рассказывай про драконов.

Кэ-миало вздохнул бы, если б у него были легкие. Но плата оказалась достаточной. Лахджа любовалась парящими над головой драконами, а из кэ-ока лился приятный голос кэ-диктора:

– Таотахрии, или паргоронские драконы, отдаленно похожи на классических драконов-лунов, но облик их более кошмарен, а строение голов и ротовых аппаратов принципиально иное. У них как бы три рта – кольцевидный наружный, бутонообразный средний со множеством бритвенной остроты зубов… а третья пасть по сути и не пасть, а глоточный аппарат с шероховатыми полициклическими наростами, перетирающими твердую пищу. Вокруг головы – множество мелких фасетчатых глаз, расположенных кольцом. Тело же покрыто не чешуями, а роговыми наростами. Эти наросты, в свою очередь, покрыты нитевидными ворсинами, захватывающими Кровавую Пену в сгустки под наростами. Издали кажется, что таотахрий многоцветно-пятнистый – в красную крапинку. Это иллюзия. Их языки – не совсем языки, а длинные мышечные органы, способные вытягиваться на всю длину их тела. Этими языками они слизывают со шкуры питательный субстрат и всю мелкую живность, которую этот питательный субстрат подманил.

– Фу, так это у них не окраска, а всякие червяки и таракашки! – брезгливо воскликнула Бренда, еще одна из наложниц. Они быстро собрались вокруг кэ-ока.

– Да, именно так, – с удовольствием подтвердил кэ-миало. – Кроме того, любопытный факт специально для Лахджи. Таотахрий, или паргоронский дракон, живет в симбиозе с кальнизиями, змееподобными летучими рыбами, которые обитают у него в ректуме. Живя там, они получают питание и защиту.

– А дракон что получает? – спросила Лахджа.

– Рыбу в ректуме.

– Так это не симбиоз, а паразитизм.

– Драконам нравится.

Сначала Лахджа не поняла… а потом поняла и скривилась.

– Вот за что ты так со мной? – спросила она у кэ-миало. – Эти ваши драконы и так не особо меня очаровали, а ты окончательно сделал их мерзкими.

– Это работает в обе стороны, – сказал кэ-миало бесстрастно.

– Что работает?.. – не поняла Лахджа, уже забывшая, что отдала за эту зоологическую справку. – А… я что, снова заплатила каким-то познавательным фактом про говно?

– Ты всегда так делаешь. Признаться, я ненавижу тебя.

Лахдже стало немного стыдно. Она решила не злить кэ-миало сверх меры и в следующий раз заплатить чем-нибудь хорошим. Вот хоть книгу Зиммизхи отдать… хотя нет, ее жалко.

А паргоронские драконы интересные, вообще-то, хотя и отвратные. Вон, один пролетел довольно низко, как раз провел языком по шкуре… и ее цвет изменился. Одним махом слизал всех своих симбионтов… паразитов… питательный субстрат, короче.

Надо будет поймать одного такого. Вскрыть и посмотреть, как он устроен. Описание от кэ-миало – это замечательно, но это все равно не то же самое, что увидеть самому… и потрогать.

Поймать паргоронского дракона, поймать двурога, поймать нодохома… Список все растет…

Лахджа улыбнулась. Приятно иметь хобби, способное и скрасить существование, и принести некоторую пользу. Она уже много нового узнала таким образом о возможностях своих трансформаций. О том, как работают живые существа других миров.

Жаль, поговорить об этом не с кем. Здесь нет никого, кто бы понял.

– Ну что, паргорюми закончилось? – спросила она Сидзуку. – Идем на море?

– Море? – переспросила одна из наложниц. – Вы про это… которое на пятом этаже?

– Нет, мы на нормальное хотим. В Легационите.

– О-о-о… – протянули хором наложницы.

У них сразу заблестели глаза.

– А там солнце нормальное, загореть можно… – протянула одна.

– Да-а-а, и море настоящее…

– Лахджа, у тебя язык длиннее, чем у таотахрия, – поморщилась Сидзука. – Ну ладно, что ж. Девочки, хотите с нами?

Последнюю фразу она произнесла совсем другим тоном. Умильным, радушным, словно источающим счастье.

– Ох, не знаю, только если вам будет удобно… – протянула Виллия, наложница из серебряных эльфов. – Мы же не хотим вас обременять, да?

– Да, да, не хотим, – закивали другие, придвигаясь ближе.

– Я не уверена, что утащу больше шести-семи… – затравленно огляделась Лахджа.

Наложницы быстро посчитались. Вместе с Лахджой и Сидзукой их тут было девять персон. Правда, Асталона сразу отказалась… и жалко, потому что она единственная тут тоже демоница, гхьетшедарий. Лахджа надеялась, что она поможет перевозить остальных.

Но увы, Асталона держала на руках младенца и о чем-то негромко с ним переговаривалась. Младенец был вайли, но каким-то странным, с черными крылышками и рыжими кудряшками. Это у него точно в маму – Асталона тоже яркая шатенка.

А вот в кого такие крылышки… младенец как раз обернулся, и Лахджа увидела очаровательную мордочку купидончика… только искаженную в злобной гримасе.

– Подслушиваешь?.. – сердито спросил он.

– Да просто спросить хотела, не хочешь ли ты… твоя мама с нами на море?

– Не могу, – отрезала Асталона. – У меня тут своя поездка… в Ад.

– Зачем тебе в Ад, да еще и с ребенком? – не поняла Лахджа. – Или… а-у!.. погоди…

– Меня Асмодей… осалил, – подтвердила Асталона. – И неудачно так…

– Ого… Это ребенок Асмодея?

– Ни за что бы не сказала, – подошла поближе Сидзука. – Смотри, какой пуська.

– Взял лучшее от обоих родителей, – пожала плечами Асталона. – То есть от меня – все, а от Асмодея… остальное.

– А зачем ты его в Ад тащишь? – спросила Лахджа.

– Там оставлю, – угрюмо сказала Асталона. – Пока Хальтрекарок не узнал.

– А ты знаешь, где живет Асмодей?

– Нет, я его просто там оставлю. Где-нибудь в канаве.

– Мама, не надо, я тут остаться хочу! – взмолился чертенок-полукровка, размазывая слезы. – Не избавляйся от меня!

– Нельзя. Если Хальтрекарок тебя увидит, то сожрет… нас обоих.

– Да просто не говори ему, что я твой сын! Тут во дворце полно всяких демонов, которые ни хера не делают! Я тоже хочу жить во дворце и ни хера не делать! Я буду твоим тайным союзником, когда вырасту!

Асталона с сомнением на него посмотрела. Адский кукушонок скорчил прелестную рожицу и надул пухлые губки. Мать вздохнула и неохотно сказала:

– Ладно, можешь остаться.

Лахджа невольно умилилась от этой сцены. Материнская любовь. Даже демоны ей не чужды.

Хотя, честно говоря, ребенок, который с рождения разговаривает и все осознает – это что-то ужасающее.

– Лахджа, если скажешь Хальтрекароку, я тебя убью, – ткнула ее пальцем в грудь Асталона.

– Если я ему скажу, ты не успеешь меня убить. Но я не скажу.

Так что туристок в итоге оказалось восемь. Лахджа, Сидзука, Бренда, Виллия, Гальма, Енова, Закья и Модстхе’шак-ти’Дзаллья.

Эту последнюю Лахджа называла просто Мод, хотя та протестовала, потому что на ее родном языке «мод» – это «палка».

– Как думаешь, а у Хальтрекарока надо отпрашиваться? – спросила Лахджа у Сидзуки, уже открывая дверь в Лимбо.

– Не-не-не-не! – замотала головой та. – Он же тогда с нами попрется!

Такую толпу Лахджа в другой мир еще не переводила. Она и сама-то научилась этому совсем недавно. Чтобы упростить задачу, она превратилась в некое подобие вехота, усадила всех внутрь, и уже в таком виде пошла через туманы Лимбо.

– On the Magic School Bus, navigate a nostril… – напевала она, ища среди бесчисленных дверей ту, что приведет ее в мир под названием Парифат.

Найдя нужную, она отрастила два щупальца с когтями и распахнула дверь пошире… настоящие ворота, чтобы протиснуться всем вместе. На это ее демонической силы вполне хватило.

Перемещаясь, она изо всех сил держала в голове координаты. Фантария. Легационит. Южное побережье. Город Аохе. Хороший район. Как можно ближе к пляжу.

Это не так просто, как может показаться! Иногда даже на планету-то попасть не получается – они же как песчинки в бесконечной пустоте и летят с огромной скоростью! Поэтому Лахджа сразу сделала себя герметичной и теплоизолированной, чтобы не убить случайно всех наложниц.

Но настолько сильно она не промахнулась, вокруг оказалась атмосфера, а всего парой метров ниже – поверхность. Теперь главное, чтоб вон те бунгало оказались городом Аохе, а то сами по себе планеты огромные.

Хоть и песчинки в бесконечной пустоте.

– Скажи, добрый человек, что это за город? – спросила Лахджа, уже превратившись в человека.

– Аохе, сударыня, – степенно ответил прохожий.

В своих мыслях Лахджа триумфально сжала кулаки. Показывать остальным она не будет, но это маленькое личное достижение. Получилось без сучка без задоринки – точно в цель, да еще и с семью пассажирками.

Пассажирки уже начали разбредаться. Щебетать, переговариваться, спорить, куда идти. Они много лет провели под черным небом Паргорона, и теперь их ужасно радовали солнце, трава… и мерцающее вдали море!

Лахджа нервно закусила губу. С таким балластом ей самой об отдыхе лучше сразу забыть. Страшно представить, что сделает с ней любимый муж, если одна из этих пташек сбежит или потеряется.

– Давайте держаться вместе! – воодушевленно попросила она. – Без меня вы домой не вернетесь! И мы тут раньше не были, мало ли чего!

– Да не сбежим мы, – отмахнулась Виллия. – Это же Легационит. Ты, кстати, можешь превратиться в себя – тут демонов любят…

Лахджа и сама это уже заметила. Мостовую чинили харгаллы, над головой порхали паргоронские котята, а на балконе стоял явный одержимый шураве. Пил кофе и наблюдал за ними… на Лахджу уставился особенно пристально.

Так что она вернулась в нормальный облик фархеррима. Шураве вздрогнул, отставил кофе и принялся что-то писать.

– На Парифате можешь вообще не маскироваться, – сказала Виллия. – У нас тут много народов… очень много.

– А… а ты отсюда, что ли? – спросила Лахджа.

– Да, – ответила эльфийка. – Из Страны Морозного Дракона.

Лахджа немного помялась. Она бы с удовольствием отпустила Виллию домой, да и остальных развезла бы по их родным мирам… только ей ведь тогда конец. Да и не поможет это никому – Хальтрекарок просто соберет их снова.

И наверняка тоже прикончит. За то, что разбили ему сердце.

К тому же… на самом деле большинство жен Хальтрекарока – добровольные… условно-добровольные. Как та же Сидзука. Это Лахджу Балаганщик встретил совершенно случайно и решил облагодетельствовать, не спрашивая согласия. А обычно, когда у него нехватка, он либо сватается к какой-нибудь демонице (и те всегда только рады!), либо запускает розыск в мирах смертных. Найдя подходящую кандидатку – является к ней (как к той же Сидзуке), представляется, делает предложение… а те, кого он находит таким образом, обычно только о том и мечтают, чтобы прекрасный и таинственный принц увез их в свой волшебный дворец.

Потом, конечно, они разочаровываются. Понимают, что принц не совсем такой, как мечталось. Но Хальтрекароку же не скажешь: верни меня домой, я передумала.

Лахджа пыталась.

Как только она стала самой собой и перестала скрывать ауру высшего демона, вокруг начался ажиотаж. Местные стали почтительно кланяться, иногда даже порывались встать на колени. Лахджа беспокоилась насчет денег, но оказалось, что демонам здесь все бесплатно… и это почему-то смущало. Наверное, опять остатки человеческой натуры дают о себе знать.

– Во славу Паргорона, – сказал уличный торговец, почтительно кланяясь подошедшей Лахдже. – Жертвую вам эту перепелку.

– Не, пожертвуйте мне лучше вот этих сладких груш, – попросила демоница.

– И персиков! – добавила Сидзука.

– И персиков.

Торговец явно обрадовался, что перепелку резать не придется. Вообще, тут повсюду был мелкий домашний скот – видимо, часто приносят жертвы. Хорошо хоть, не человеческие… хотя это, наверное, просто не так часто делается. Резать людей просто потому, что мимо прошел случайный демон – это никаких людей не напасешься.

А перепелку хотя бы съесть можно. Ее и так рано или поздно зарежут.

И мяса все равно где-нибудь стоит взять. Только не перепелку, а хотя бы курицу. А еще лучше свинину. Лахджа все еще не оставила мысли о барбекю.

Если не считать почтительности к демонам, город Аохе мало отличался от обычных человеческих городов. В детстве Лахджа летала с родителями в какие-то южные страны… да, точно, в Испанию и… и Египет. Там еще были пирамиды, папа нырял с аквалангом… а маленькой Лахдже не позволили, и она устроила скандал…

На египетскую архитектуру Аохе не похож. А вот с испанской что-то общее есть. Тепло, солнце жарит, улицы пыльные, персики и абрикосы растут прямо вдоль дорог, тощие кошки бродят повсюду. Здания из светлой глины, но окна довольно широкие. У каждого дома палисадник и покрытый циновками настил. Под навесами дремлют седобородые деды – при виде Лахджи они вскидываются, кланяются, начинают что-то блажить на своем, на стариковском.

Лахджа не была уверена, узнают ли в ней паргоронского аристократа, так что просто держалась величественно и немного отстраненно. Время от времени расслабленно махала ручкой, словно президент на выезде.

Сидзуку это ужасно веселило – она достала фотоаппарат и делала все новые снимки.

– Я буду потом над тобой глумиться! – пообещала она. – Явление Лахджи народу!

Остальные наложницы жались в кучку, опасливо глядели по сторонам. Они все-таки ужасно отвыкли от существования за пределами дворца Хальтрекарока. Этого места, где их в грош не ставили и частенько унижали, но в то же время обеспечивали все потребности и снимали малейшую ответственность. Наложницы несколько десятилетий провели в роли ручных зверушек и почти разучились жить иначе.

Они прошли через жилой квартал, пересекли скотно-невольничий рынок и достигли большой площади. Тут были административные здания, мэрия и даже храмовый комплекс… на фасаде мозаикой выложен явный Корграхадраэд.

И отсюда уже рукой подать до пляжа. Просто пойти вон по той аллее, спуститься вниз… там тоже рынок, но уже обычный, фруктово-овощной.

А за ним – море.

По пути они набрали целую гору еды. Наложницы и так взяли кучу снеди для пикника, особенно Сидзука, но их на каждом шагу буквально задаривали.

Щедрый тут народ живет, хлебосольный.

И море у них отличное. Очень чистое и теплое. А пляж так почти безлюдный… хотя и совсем неприспособленный для нормального отдыха. Ни тебе лежаков, ни зонтиков от солнца. Голая галька, да кое-где огромные раковины, похожие на маленькие домики.

Но у девушек все было с собой. Сидзука расстелила плед, разложила в ряд крема от солнца и достала свой сакральный арбуз. Енова развернула складной мольберт и принялась рисовать море.

Ну а остальные сразу бросились купаться. Лахджа – впереди всех. Ее немного насторожило, что местных купающихся нет совсем, и она первой ринулась на разведку. Прыгнула с мостков пингвинчиком, сразу ушла на глубину… и оказалась перед ошалевшим рыбочеловеком. С двумя руками и ногами, но покрытым чешуей, с рыбьей мордой, плавниками и когтями на пальцах.

А под ним, еще глубже, явно виднелось… кажется, это тоже поселение. У берега совсем мало, но чем дальше, тем больше, тем выше. Здания необычной архитектуры – как будто гигантские раковины.

– А тут что, тоже живут? – сказала Лахджа.

Точнее, это ей показалось, что она так сказала. Вместо этого изо рта вырвалось:

– Буэбла-а, бло-о, о-о!..

Рыбочеловек хлопнул жабрами и указал вверх. Они вместе вспыли на воздух, и уже там новый знакомый спросил:

– Щщто слущщлось?..

Ужасный акцент. Но объясниться оказалось несложно. Лахджа задала несколько вопросов и узнала, что город Аохе действительно продолжается и под водой, только живут там уже рыболюды – гаошаи. Сами они на сушу выбираются только по ночам, потому что на солнце быстро перегреваются, да и тогда ненадолго, потому что дышат жабрами. Аналогично и люди могут спускаться к ним только с дыхателями… такой волшебной приблудой для подводного дыхания.

– То есть купаться здесь лучше не надо? – неловко спросила Лахджа.

Гаошай высунулся из воды, осмотрел растерянных красавиц на пляже, поглядел на саму Лахджу и сказал:

– Мошщьна. Куфайсся.

– Я не хочу, – сразу отказалась одна из наложниц. – Если тут город… это странно. Как посреди улицы…

– Что? – хмыкнула Сидзука. – Гулять? Там тоже город. Морской. Ну и пошли погуляем по нему… над ним.

– Это гаошаи, – сказала Виллия, держась подальше от воды. – Они едят разумных и поклоняются демонам.

– Здесь все поклоняются демонам, – напомнила Сидзука. – Мы сами демоны… ну, Лахджа.

– Все равно – не дразните их.

В итоге они немного переместились – за скалу, к дикому пляжу. Там было уже слишком глубоко, и гаошаи домов не ставили. К тому же рядом оказался потрясающей красоты грот – и в нем, кажется, раньше уже устраивали пикники.

– Плавать-то все умеют? – спросила Лахджа, проверяя глубину собственной ногой.

Та уходила вниз… вниз… вниз… а, вот и дно. Лахджа вытянула ногу обратно и прикинула, насколько та удлинилась… да тут метров десять, пожалуй. И это у самого берега.

Зато рыбалка в таком месте должна быть бесподобная. Сунув в воду уже голову, Лахджа с восторгом увидела целые косяки рыбы.

Интересно, лучше со спиннингом или превратиться во что-нибудь эдакое и устроить подводную охоту? Оба варианта по-своему интересны…

Но для начала она решила искупаться. И остальные наложницы тоже. Климат здесь довольно жаркий, солнце в зените, они нагулялись по пыльному душному городу… окунуться в ласковое море стало настоящим счастьем.

Кстати, парифатское море оказалось не таким соленым, как земные. Не пресное все-таки, но соли гораздо меньше, чувствуется. Даже пить можно, хотя и противно.

Лахджа высунула из воды длинную морду, уже полную рыбы, и трансформировалась в нечто вроде калана. Закачавшись на волнах, демоница с удовольствием принялась изучать улов. Что-то швыряла на берег, что-то выпускала. Одну особо резвую рыбку внимательно рассмотрела и запомнила форму хвостового плавника.

Рядом плескались две другие наложницы – Гальма и Бренда. Брызгались, ныряли, верещали.

– Гальма, а ты не боишься, что вода в глаз попадет? – спросила Бренда.

– А чего мне бояться? – не поняла Гальма.

– Ну… он же у тебя один…

– Ну и что?

Бренда недоуменно моргала. Гальма поморщилась и сказала:

– Это у вас запасной глаз, потому что у вас они хрупкие. А мой прочней, чем кожа. И заживает хорошо.

Лахджа покосилась на девушку-циклопа… хотя она не циклоп, а какой-то другой народ, просто тоже с одним глазом. Покрупнее человека, но всего на две головы. И непривычному взгляду Гальма могла показаться некрасивой и даже жуткой – единственный глаз на четверть лица, нос странной формы, почти шарообразный…

Но у демонов вкусы широкие. Если принять, что в ее мире все такие, и немного привыкнуть – понимаешь, что она красивая, вообще-то. Просто отличается от людей.

Вот Бренда – дело другое. Она-то уж человек – причем тоже с Земли… хотя и другого отражения. На ее Земле сейчас семидесятые. Очень во вкусе Хальтрекарока, да и многих других – классическая блондинка с обложки глянцевого журнала.

Умом, правда, Бренда не отличалась… что уж там, она была попросту глупа. Но этот свой недостаток девушка вполне осознавала, многого от жизни не хотела и старалась со всеми дружить. А еще, кажется, Бренда страдала нимфоманией, потому что отдаться для нее было все равно что поздороваться.

Но это среди жен Хальтрекарока тоже встречалось часто и всячески поощрялось.

Тем временем Сидзука и Модстхе’шак-ти… Сидзука и Мод соорудили в гроте импровизированный мангал. Кострище там уже было, камни тоже – девушки просто натаскали веток, Сидзука достала из своей бездонной сумки жаровню, мясо, картошку, грибы шиитаке…

– Не могу найти соль! – пожаловалась она, вытряхивая все больше и больше барахла. – Кто-нибудь взял соль?

Стали выяснять и выяснили, что соль никто не взял. Сидзука предложила заменить ее соевым соусом, но оказалось, что его она тоже забыла.

– Может, хоть кетчуп есть? – жалобно спросила Бренда.

– Кетчуп есть, но сладкий, – кинула ей бутылочку Сидзука.

– А соль, что, никто не взял?! – возмутилась Енова, отрываясь от мольберта.

– Да ладно, у нас же Лахджа есть! – воскликнула Гальма. – Лахджа, создай соль!..

– Не-не-не-не! – зажала ей рот Сидзука. – Лахджа, не надо, не стоит беспокойства!

– Знаешь, твое недоверие к моим способностям глубоко ранит меня, – упрекнула ее Лахджа, создавая соль.

Приоткрыв ладонь и увидев кучку гнили, она незаметно развеяла ее по ветру и сказала:

– Ладно, я сейчас просто слетаю в город. Никуда тут без меня не убегайте и все такое.

Всерьез она не боялась, конечно, что наложницы разбегутся. Они же не полные дуры. Все в курсе, что от Хальтрекарока не сбежишь. Как только он узнает о побеге, то сразу тебя отыщет… и сожрет. А в чужом неизвестном мире даже затеряться нормально не получится… да и выжить будет сложно.

Да и вернется она минут через десять…

А тем временем по городу расползались слухи. Лахджа о том даже не подозревала, но в город Аохе со дня на день должен был прибыть новый эмиссар Мазекресс. И известно о нем было лишь то, что он из фархерримов, благословенных детей Матери Демонов. А фархерримов в Аохе раньше не видали, но описание уже получили. И когда к бургомистру Медрурию явились сразу два шураве-подглядчика, да рассказали, что по городу ходит и что-то вынюхивает явный фархеррим…

А совесть у Медрурия была не совсем чиста. Конечно, когда речь о демонах, слово «совесть» становится просто метафорой, но если демон живет среди других демонов, то соблюдает какие-то внутренние правила. Иначе его быстро убьют.

Для того в Паргороне и существуют ларитры. Смотреть, чтобы не зарывались те, кто наделен властью. Пусть даже небольшой, пусть даже это просто власть над колониальным городком.

А то ведь работа с житом поневоле соблазняет. Всегда что-то прилипает к рукам.

Но обычно с ревизией являлась Маина Со, ларитра из Учреждения. С ней Медрурий давно дружил, регулярно подносил подарочки и вообще знал подход. А в этот раз… в этот раз Маина Со только тем и выручила, что предупредила заблаговременно, прислала весточку с тревожным содержанием. Мол, дама Таала Садар тоже недовольна, что Мазекресс вмешивается в ее сферу деятельности, но она из большой четверки, ей не возразишь.

Так что жди, Медрурий, чужака в этот раз. Не ларитру и не бушука, а невесть кого, одного из этих полуаристократов-нуворишей.

Ну он и ждал, велев своим шураве держать уши раскрытыми. А теперь, когда эмиссар явился, да не к нему в приемную, с дружеским визитом, а куда-то на улицы, болтать с житом… ох и забеспокоился бедный Медрурий!

Прямо сейчас за эмиссаром приглядывали паргоронские котята. Докладывали Медрурию, что эмиссар осматривает гавань… потом спускается в подводный город гаошаев… а потом… суть Древнейшего… нашел точку контрабанды!..

Какой… пронырливый… айчап…

Ну а когда эмиссар вдруг сорвался с места и полетел на рыночную площадь, Медрурий понесся наперерез. Щелкнул пальцами – и вот уже он парит над ступенями храма, улыбается эмиссару… кстати, какая красивая женщина…

– Ох, как приятно видеть кого-то из наших! – распахнул он объятия. – Но почему же вы не представились мне, бургомистру? Почему же не навестили, дражайшая? Обиду, обиду решили нанести?!

Лахджа аж вздрогнула. Она не заметила, когда на площади появился… да, это точно гхьетшедарий. Только они ленятся ходить ногами и не носят одежды.

Причем редкий красавчик. На Хальтрекарока похож, только лицо немного умнее и торс менее рельефный.

Но это что же, здешний бургомистр лично приветствует каждого туриста? Или только высших демонов? Или у него нужно отмечаться, заверять визу?..

Вроде в описании Легационита ничего такого не говорилось.

– Здравствуйте, господин бургомистр, – натянула самое приветливое лицо Лахджа. – А я вовсе и не собиралась вас беспокоить, что вы. У вас же наверняка куча дел…

– Ни-ни-ни! – замотал головой гхьетшедарий. – Даже не говорите так, дражайшая, оскорбите! Прошу, прошу немедля ко мне!

– Да я ненадолго к вам заглянула… – отнекивалась Лахджа. – Я так, по городу погулять, достопримечательности посмотреть, как люди живут… вот, соли купить хотела… почем она у вас?

Торговка сжалась под взглядом бургомистра и прошептала:

– Для господ – в дар… в жертву…

– Зашуганные они тут у вас какие-то, – доверительно сказала Лахджа, забирая мешочек с солью. – Я пойду, наверное…

– Только после визита ко мне! – решительно взял ее под локоть бургомистр. – Я прошу… нет, я умоляю! Дражайшая, у меня так давно не было гостей с родины, я изнемогаю!

Лахджа вздохнула. Ладно. Она привыкла, что гхьетшедарии бывают… странными. У них у всех свои тараканы.

К тому же он официальное лицо, бургомистр. Вряд ли он тут мочит незнакомых высших демонов. Тем более, что он явно не барон, так что в случае чего Лахджа отмашется как-нибудь.

Да и вообще он ее боится, кажется. Вон как заискивающе смотрит.

– Давайте я пройдусь еще по рынку, а потом… – начала Лахджа.

– Нет, по рынку не надо! – запротестовал Медрурий.

– Тогда я отнесу соль…

– Потом, потом отнесете! Что вы привязались к этой соли?!

Лахдже было неудобно говорить, что ее банально послали за солью подружки, которые жарят на пляже барбекю. А Медрурий изо всех сил старался понять, при чем тут соль, зачем эмиссару Мазекресс какая-то соль. Что это, ингредиент для низшей магии?.. а-а-а!.. ну конечно!..

Она нашла сигнальную печать… но пока не уверена, оно ли это… а ведь сегодня как раз должны быть гости…

Какая хитрая сука!

– Присаживайтесь, угощайтесь! – поклонился Медрурий, напуская на себя радушный вид. – Все мое – ваше, дражайшая!

– Какое интересное у вас жилище, – похвалила Лахджа, слегка морщась. – Занятная стилистика.

Бургомистр обитал в роскошном особняке с живой мебелью. Шкафы, диваны, столы, даже табуреты – все было с лицами, с руками и ногами. Все это были слуги, люди, которых Медрурий превратил в предметы обстановки.

– Эти смертные чем-то провинились? – спросила Лахджа.

– Да нет, просто скучно здесь, – развел руками Медрурий. – Развлекаюсь, как могу.

Были у него и наложницы, как у всякого гхьетшедария. Но немного, всего две. Он оказался одним из безземельных, гхьетшедариев без гхьета. Ждал, пока скончается кто-нибудь из родни, а до тех пор перебивался на мелкой должности в колонии.

Лахджа подумала, что быть бургомистром курортного города не намного и хуже, чем управлять гхьетом где-нибудь в джунглях Паргорона. В чем-то даже и получше.

Но у гхьетшедариев свое мнение на этот счет.

– Кофе, пожалуйста, – попросила Лахджа стоящего в углу Безликого. – С молоком.

– И мне! – торопливо воскликнул Медрурий. – Ну что же, дражайшая, расскажите немного о себе! Какими судьбами в наших краях, что поделываете здесь? Я, знаете, люблю интересоваться жизнью гостей моего города – узнавать, чем живут, чем дышат, все ли им тут нравится…

– Это вы хорошо делаете, я всецело одобряю, – похвалила Лахджа. – А я… я просто туристка. Решила сменить обстановку… надоело, знаете, все во дворце, да во дворце…

– О, у вас свой дворец?

– У мужа.

– Ах, у мужа… признаться, не могу признать в вас знакомую… кто ваш муж, если не секрет?

– Да вы о нем слышали наверняка. Хальтрекарок.

Глаза Медрурия превратились в блюдечки. Он всмотрелся в ауру Лахджи внимательней… а ведь действительно!

– Суть Древнейшего, так вы супруга моего отца! – ахнул он.

– Отца?.. Вы… сын Хальтрекарока?..

– К вашим услугам. Могу я называть вас матушкой? – льстиво спросил он, целуя Лахдже руку.

– Лучше не надо, мы все-таки не родственники, – отодвинулась та. – У вас своя матушка есть… кстати, я ее знаю?

– Лаиссална, Лаиссална. Как она там поживает, кстати?

– Неплохо, – коротко ответила Лахджа.

Теперь и она смотрела на бургомистра чуть иначе. Надо же, сынок Хальтрекарока. Лахджа знала, конечно, что детей у ее мужа столько, что пару деревень населить можно. При двухстах-то женах. Но она понятия не имела, где именно все они живут, чем занимаются. Слышала только, что многие… ну да, точно, сваливают в колонии.

В Паргороне не такая система, при которой родство с демолордом дает какие-то привилегии. Особенно если папаша – Хальтрекарок. Это у Гариадолла детей мало, да и Совита рожает редко – так что совместную дочку они выгодно пристроили. А у Хальтрекарока чуть ли не каждый месяц новый ребенок. – КОф Хоть в банки их закатывай.

– А что, дражайшая, не сыграть ли нам в омбредан? – потер руки бургомистр, с надеждой глядя на Лахджу.

Та уже не знала, как отвертеться. Девчонки там, наверное, уже переживают – пошла за солью и пропала. Они все взрослые, конечно, если что – сами до рынка добегут. Но все-таки неловко как-то…

Но и отказывать бургомистру неловко. Вон какими щенячьими глазами смотрит. Наверное, ему тут действительно ужасно скучно – сидит на весь город единственный высший демон. Ни поболтать с кем-то равным, ни в омбредан поиграть…

– Какие же высшие демоны высокомерные, – заметил Бельзедор. – Смертных и даже низших демонов вообще за ровню не считают. Даже Лахджа такая.

Конечно, сама Лахджа на его месте просто завела бы знакомства среди местных. Тут, вон, низшие демоны встречаются, да и против смертных она ничего не имела. Не все же такие высокомерные, как гхьетшедарии.

– Ах так, Янгфанхофен… – протянул Бельзедор.

Но она – это она, а Медрурий – это Медрурий. Сынок Хальтрекарока же. И Лахдже не хотелось портить отношения с тем, кто при случае может сказать про нее гадость папеньке, а то и отдых испортить. Так что она согласилась на одну короткую партейку с маленькими ставками.

– А вы знаете, я никогда прежде не встречал фархерримов, – захлопал глазами Медрурий, протягивая Лахдже жбан. – Откуда вы такие появились?

Лахджа отделалась какими-то незначащими словами, с любопытством разглядывая вытянутого духа. Надо же, бушук.

Да, в омбредане иногда попадаются и демоны. Обычно их души после смерти сразу распадаются на части и улетучиваются на перерождение через Кровавый Пляж. Но если вовремя перехватить, они точно так же пополняют Банк Душ. Паргорон не разбрасывается ценным ресурсом, своих тоже в дело пускает.

– Какая прелесть – такая редкость! – искренне обрадовался за нее Медрурий.

Игроком он оказался ужасным. Ему, в общем-то, везло, он вытягивал неплохие фигуры. Два святых рыцаря-солариона, мантикора, прокачанный волшебник, гартазианка. А Лахдже после бушука ничего путного и не попалось – все сплошь крестьяне, нищие, воры. Она бы проиграла с треском, если бы бургомистр не делал такие глупые ходы.

Лахджа бы даже заподозрила, что он поддается, но… зачем? Просто сделать приятное красивой женщине? Так он с ней даже не флиртует. И дороговато обошелся бы такой флирт – они хоть и играли по маленькой, но Медрурий так увлекся, что профукал целую кучу условок.

Но все равно остался доволен. Передавая Лахдже свой проигрыш, он расплылся в довольной улыбке и сказал:

– Спасибо, спасибо вам за приятную игру. Знаете, я омбредан люблю очень, но здесь-то играть не с кем. Теряются навыки…

– Так вы заходите в гости к родителям, – посоветовала Лахджа. – С родными пообщаетесь, в омбредан поиграем.

Медрурий посмотрел так, словно Лахджа остроумно сострила, даже издал вежливый смешок. Видимо, она сказала что-то не то. Либо гхьетшедарии в принципе родителей не навещают, либо сидящие в колониях не могут свободно перемещаться.

– Вообще, конечно, общество у меня тут есть, – поделился Медрурий, беря Лахджу под руку. – Знаете, я тут уже лет двадцать сижу, в этом городке. Прелестное местечко, и жители все прелестные. Чудесное общество. Я непременно должен вас со всеми познакомить.

– А… ну… мне неудобно, но… у меня есть некоторые обязанности…

– Обязанности, шмобязанности! – с нажимом сказал Медрурий. – Пойдемте, не то обидите всех наших лучших людей города! Я лично вам все покажу, проведу экскурсию! Новых партий в омбредан не обещаю, но у туземцев есть свои игры, тоже интересные!

Лахджа тоскливо потащилась за бургомистром. Она пыталась отделаться от его липкой заботы, но никак не получалось. От гхьетшедария трудно скрыться – найдет где угодно, мгновенно перенесется в пространстве и спросит, почему ты такой невежливый.

Так что она покорно бродила по городу, посещала все новых важных шишек. Везде с ней общались мило и вежливо, ужасно радовались знакомству и дарили богатые подарки. Лахджа все сильнее подозревала, что случилось недоразумение, что ее принимают за кого-то другого, но от этого было еще более неловко.

Не скажешь же просто так: эй, я не та, кем вы меня считаете, заберите свои подарки и отпустите на пляж. К тому же она и не знает ничего наверняка – может, они правда тут такие гостеприимные.

В основном Лахджу водили по главной площади. Торговцев там стало гораздо меньше – наверное, рабочие часы заканчиваются. Зато из домов высыпали наряженные люди – они гуляли повсюду, улыбались и казались ужасно счастливыми.

– У вас сегодня какой-то праздник? – спросила Лахджа.

– Да вы знаете, в нашем городе каждый день – как праздник, – приятно улыбнулся ей Медрурий. – Давайте, я покажу вам нашу душеприемную контору!

Душеприемной конторой заведовал низший демон, душебой. Он истово стелился перед бургомистром и Лахджой, все время что-то бормотал, суетился и явно очень нервничал.

Лахдже зачем-то устроили настоящую экскурсию. Душебой с большим воодушевлением рассказывал, как у них налажена приемка душ, как все замечательно организовано, какие большие доходы получает Банк Душ от их скромного, но процветающего города. Лахдже это было не особо интересно, и она слушала только из вежливости, рассматривая стены, меблировку, картины…

– А что это у вас тут кабинет полупустой? – спросила Лахджа, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Душебой аж переменился в лице, слегка расплылся, утратил четкость. Кабинет и правда выглядел как-то странно – в одной половине громоздились столы с бумагами, а другая пребывала почти пустой. Только на полу пыльные следы – видно, недавно тут мебель все-таки стояла.

– Знаете, перестановка у нас тут… – замялся Медрурий, пристально глядя на душебоя. Лахджа подозревала, что они о чем-то телепатически переговариваются.

Потом ей зачем-то стали показывать квартал гартазианок. На остальном Парифате их довольно мало, а вот в Легационите встречаются, числятся полудемонами. У них тут своя иерархия – на самом верху настоящие демоны, ниже одержимые шураве, еще ниже – полудемоны, а в самом низу – смертные.

– Но вы знаете, мы тут стараемся не глядеть на происхождение! – заверил Лахджу Медрурий. – В конце концов, на дворе шестнадцатый век! Мы хотим, чтобы парифатцы видели, что Легационит – это не что-то плохое! Это страна равных возможностей! Место, где всем воздается по заслугам!

– Ага, в Банке Душ, – хмыкнула Лахджа.

А вот здесь Медрурий засмеялся искренне и немного жутко.

– А в храме у вас что? – спросила Лахджа, уже смирившись со своей судьбой.

– Ничего, – как-то очень быстро сказал Медрурий. – В храме у нас очень красиво, но службы на сегодня закончены. Очень жаль.

– Так может, я хотя бы на интерьер посмотрю? Интересно же.

– Прямо сейчас никак невозможно, – слегка сквозь зубы процедил Медрурий. – У нас там сейчас ремонт, знаете ли.

– Ремонт?.. После служб?..

– Да… да. После служб. Знаете, их прерывать никак невозможно, но храм-то уже ветхий… А прямым темным творением чинить тоже невозможно…

Лахджа подперла кулаком голову. Бургомистр плел какую-то дичь, но ей было абсолютно наплевать на его непонятные интриги. Уже окончательно очевидно, что ее принимают за кого-то другого, но если признаться теперь – он может и разозлиться. Он полдня на нее потратил, у себя дома ее принимал, кучу подарков надарил, кучу условок в омбредан проиграл… возможно, нарочно, кстати.

А уже темнеет. Девчонки там в панике, наверное. В сумерках на берег еще и гаошаи могут выползти… и неизвестно, как они себя поведут. Тут они, по идее, не должны нападать на людей, раз уж города стоят бок о бок, но все-таки мало ли.

Гаошаи, как и люди, все разные.

Так что Лахджа закинула на плечи мешок с подарками и сказала:

– Ладно, кажется, я у вас уже все посмотрела. Раз в храме ремонт – пойду. Спасибо за экскурсию, прелестный у вас городок.

– Вы всем остались довольны, дражайшая? – с беспокойством спросил бургомистр.

– Да, конечно. Как-нибудь потом снова к вам наведаюсь.

– Буду ждать с нетерпением, – чмокнул ей руку Медрурий. – Только вы уж меня заблаговременно упредите, чтобы я встретил вас как подобает!

– Обязательно, – пообещала Лахджа.

– Маме привет передавайте!

– Непременно.

– И папе, конечно!

– Само собой, – уже натянуто сказала Лахджа, переминаясь с ноги на ногу.

Медрурий тоже переминался. Прощание что-то затягивалось, и обоим хотелось поскорее уже расстаться, но обоим было неловко первому.

– Ну, доброго вам здоровья, я пошла! – наконец разрубила узел Лахджа, расправляя крылья.

Медрурий в перенятом у смертных жесте смахнул пот со лба, вознес хвалу Древнейшему и перенесся в свой особняк.

Кажется, все прошло хорошо, эмиссар остался доволен. Даже повезло, попалась родственница. Доброжелательно настроенная, деликатная и не слишком требовательная. Маину Со ублажать было труднее, а на эти следы в пыли она отреагировала бы куда жестче.

Да уж, никакая деликатность не поможет, если подручные так глупы, что не могут толком спрятать улики. Аурические следы-то стер, а пол подмести забыл! Понятно, что душебои толком не материальны и вещественный мир воспринимают иначе, но…

Медрурий уже собирался призвать к себе этого нерадивого слугу и потолковать по душам, но вдруг заметил чье-то присутствие. В доме кто-то есть. Кто-то, кроме наложниц, живой мебели и Безликих… высший демон!

И… снова фархеррим, кажется. Он запомнил их сигнатуру.

Эмиссар что-то забыла?.. нет…

Из темноты выступила фигура. Да, фархеррим, но мужчина. Более крупный, с небольшими рогами… и не один. Сразу трое, совершенно одинаковых… и сигнатура общая.

Все-таки один, только дублированный.

– Ты и есть Медрурий? – снисходительно спросил он. – Ну здравствуй. Слышал, у тебя тут персональный культ завелся. Показывай… хотя я уже в храме, сейчас сам взгляну… о, да у тебя проблемы.

– А… а вы кто?.. – заморгал бургомистр.

– А я эмиссар Мазекресс, – неприятно улыбнулся фархеррим. – И, похоже, новый бургомистр. Временный, пока не найдем кого-то на замену.

– А… а я?!

– А тебя я сейчас убью.

Медрурий разинул было рот, но из темноты на него набросились еще фархерримы. Два, три… сразу восемь! Он таки успел проглотить одного, но остальные схватили со всех сторон, начали рвать на части…

Через полминуты над особняком разнесся предсмертный крик.

Но на пляже возле грота его слышно не было. В полной тишине Лахджа стояла у потухшего кострища и пыталась понять – куда запропастились ее сестры-жены? Целых семь наложниц исчезли бесследно.

У стены лежал недорезанный арбуз, рядом – объедки, раскиданные куски фруктов. Мяса не видно – то ли съели все без остатка, то ли даже не приступали к готовке.

Возможно, конечно, девушки просто пошли в город, искать ее. Возможно, гуляют там и сейчас – благо с заходом солнца жара спала, а виды в городке прелестные. Но тогда бы они, наверное, оставили ей записку… нет, ничего похожего не видно.

Зато валяются многие личные вещи. Мольберт опрокинут, рядом целая гора барахла… как будто Сидзука вытряхнула все из своей безразмерной сумки…

Но самой сумки не видно. Лахджа прошлась по гроту, вышла наружу – у самой воды валяется нож для овощей.

Что он тут делает? Лахджа осторожно подняла его, попыталась рассмотреть ауру… в этом она пока еще не блистала, к сожалению. Но она хотя бы увидела, что на нем нет крови, а держала его… кажется, Закья.

Здесь что-то случилось. Следов на гальке не осталось, но вот тут вроде что-то тащили. Лахджа отрастила на теле несколько сенсорных хоботков и принялась осматривать все вокруг, обнюхивать, пробовать на вкус. Ноги превратились в тонкие костяные иглы, чтобы поменьше тревожить место преступления.

Тут были какие-то смертные. Запахи… много человеческих запахов, но это могли быть и наложницы. Хотя нет… мужские тоже есть. От женщин пахнет иначе.

Гаошаи?.. нет, не то. Их Лахджа заподозрила в первую очередь, но следы не уходили в воду. Они заканчивались возле нее… а вот тут галька потревожена. Как будто была пришвартована лодка.

Осмотрев темную поверхность моря, Лахджа заметила пару мерцающих глаз. Чуть поодаль из воды высовывалась чешуйчатая башка.

– Я тебя вижу! – окликнула она. – Вылезай, потолкуем!

Гаошай неохотно выбрался на берег. Его жабры плотно сомкнулись, явно удерживая запас воды.

– Сколько можешь вот так, на суше? – спросила Лахджа.

– Чаффа ффри, – проквакал своим рыбьим ртом гаошай.

Часа три… Что ж, вполне достаточно, чтобы уйти от воды на несколько километров, поохотиться и спокойно вернуться с добычей. А если добыча вообще на берегу, так и того проще.

Но тут гаошаями все-таки не пахнет.

– Ты что-нибудь видел? – спросила Лахджа. – Понимаешь, о чем я?

– Фхрр-рр… Щас-ща…

– Я из господ Легационита, – на всякий случай сообщила демоница. – Если ты вдруг не в курсе.

– Я зщщнаю… Вишшужу…

– Тогда помоги мне. Скажи, что ты видел. Ты ведь видел, что случилось?

– Не наказззыффай меня! – вдруг взмолился гаошай, грузно оседая на колени.

– Давай, рассказывай все, тварь из Черной Лагуны! – прикрикнула Лахджа.

Оказалось, что гаошай действительно видел, что случилось. Он не посмел бы нападать на наложниц властителей… но ему хотелось хотя бы посмотреть. Многие гаошаи питают извращенную страсть к женщинам теплокровных, а сакральный статус жен демолорда делал их еще пикантнее.

И гаошай клятвенно заверил, что никто из его народа на них бы не покусился. Здесь, в Легационите, они вообще не трогают сухопутных, потому что никому не хочется начинать распри и навлекать на себя гнев господ. А тут еще и такие особенные гостьи.

– Тогда кто это был? – спросила Лахджа. – Ты видел?

Он видел. Тут был корабль теплокровных, который несколько раз в год заходит в эту бухту. Они просто высадились, выкопали что-то под скалой, а потом увидели аж семерых красавиц – и уволокли с собой.

Тут Лахджа потребовала подробностей. Как выглядел корабль, как выглядели эти люди, какие у них приметы, куда они уплыли, знает ли гаошай еще что-нибудь полезное.

Он мало что знал. Корабль… обычная шхуна. Две мачты с косыми парусами. Команда… в основном люди. Есть цверг и подземный циклоп. Капитан тоже одноглазый, на глазу повязка… на каком именно, гаошай не запомнил. Кажется, левом, но это не точно.

Лахджа уселась на гальку. Скверные дела. Семерых ее подружек похитили поганые смертные. Пираты какие-то, видимо.

Причем случилось это во время самовольной вылазки. Если сейчас вернуться в Паргорон и пожаловаться Хальтрекароку, то он-то девушек спасет… но вот ей придется плохо. В самом лучшем случае она рухнет на самое дно рейтинга, в худшем – наконец познакомится с внутренним миром своего мужа.

Можно попросить помощи у бургомистра. Он тоже гхьетшедарий, наверняка сможет что-нибудь сделать. Но… тоже что-то не хочется. Тогда он наверняка поймет, что она не та, за кого ее принимали, и будет считать мошенницей. К тому же он сынок Хальтрекарока и запросто может наябедничать папе, чтобы выслужиться.

Нет, ситуацию придется спасать самой. И быстро, пока с девчонками ничего не случилось.

Скорее всего, уже случилось. Но с этим уже ничего не поделаешь.

Лахджа не стала больше терять времени. Названия корабля гаошай, к сожалению, не видел, рассказать больше ничего не мог. Так что демоница распахнула крылья, поднялась в воздух и понеслась над морскими просторами.

Судя по недорезанному арбузу, время она просрочила. Пираты причалили почти сразу после ее ухода, прошло уже несколько часов. В какую сторону они уплыли – неизвестно.

Лахджа ведь еще и плохо ориентировалась тут на местности. Незнакомый мир, неизвестные земли. Нормальному высшему демону было бы гораздо легче, но она просто многому еще не успела научиться.

Попыталась отследить аурический след, но у нее это и так плохо пока получалось, а на море было даже тяжелей, чем на суше. Вода же среда нестабильная, постоянно перемешивается.

И кораблей вокруг хватало, вообще-то. Аохе – порт на перешейке пролива, тут проходное место. Поднявшись повыше, Лахджа увидела по крайней мере две дюжины парусов – и некоторые были похожи на описанный корабль.

Немножко в панике, Лахджа принялась проверять их один за другим. Летала с огромной скоростью, опускалась на палубу, принюхивалась, пару раз без спроса забегала в трюм.

Но ей попадались только обычные корабли. Торговые, пассажирские, рыболовецкие. В основном судна своего же Легационита. На одном она увидела бородатого цверга, но остальные приметы не совпадали.

Примерно в половине случаев Лахдже удалось остаться незамеченной. Ночь на дворе, морякам тоже спать нужно. Она бесшумно падала на темную палубу, быстренько обшаривала на предмет улик и обязательно старалась взглянуть на капитана. Девушек могли уже где-нибудь высадить или вообще выкинуть за борт, так что искать нужно не только их.

В другой половине случаев ее замечали вахтенные или просыпался капитан. Лица у них здорово вытягивались, когда они видели пролезшее в иллюминатор длинное рыло или вообще глаз на конце щупальца…

К утру Лахджа стала понимать, насколько встряла. С каждым прошедшим часом область поиска расширяется. Пиратский корабль может быть уже где угодно.

Да, он скорее всего пиратский. Пристали к уединенной лагуне за скалой, в город не заходили, выкопали что-то, сразу незнакомых девушек похитили… Нет, добропорядочные торговцы так все-таки обычно не поступают.

Значит, нужно искать пиратское логово. Место, где они собираются, сбывают награбленное, продают невольников… вряд ли девчонок уволокли чисто для личного пользования…

Хм… вон еще одинокое судно… Двухмачтовая шхуна, по описанию подходит. Из бортов торчит что-то вроде пушечных жерл… хм, а на Парифате разве есть огнестрельное оружие?

Уже немного устало Лахджа подлетела поближе, мазнула взглядом по борту… «Благой вестник», красивое название. Надо взглянуть на капитана…

Она пошла на посадку… и ее вдруг обожгло. Будто россыпи искр по всей коже.

– Ай!.. – вскрикнула Лахджа, теряя равновесие.

– Вот она! – зычно гаркнул некто.

Приземлиться она все-таки сумела… но на палубу уже выбегали люди. Двое – в позолоченных доспехах… и один в нее чем-то выстрелил!

Искрящееся лезвие пробило Лахдже грудную клетку. Больно стало… черт, почти так же, как тогда, с тем злобным монахом!..

– А-а-а-а-а-а-а!!! – заорала Лахджа, резко взмахивая крыльями.

Она метнулась за борт. Подпрыгнула на палубе, как лягушка, одновременно попыталась взлететь и перемахнуть через фальшборт… но в крылья уже вонзились гарпуны! Позолоченные рыцари навалились с двух сторон, удерживая демоницу… а какой-то бородатый мужик нарисовал в воздухе круг… ух, как сразу перед глазами-то все поплыло…

Надо выбираться. Лахджу как будто стреножили, руки-ноги ослабли, сознание мутилось… но полностью ее еще не запечатали. Она собрала волю в кулак, сосредоточилась… и растеклась живым студнем. Как тогда в бассейне. Расплескалась по всей палубе.

Моряки закричали, запрыгали, пытаясь спастись от жидкого демона. Рыцари снова заработали гарпунами, один кинул какой-то светящийся шарик… пух-х!.. половину Лахджи просто выжгло!..

Но вторая половина уже выплеснулась за борт. Лахджа переместила туда сознание и отделилась крупной жирной каплей… а остальное стало просто тиной. Наверное, сразу же сгнило и рассыпалось, как обычно случалось с отделяющимися кусками.

– Не уйдешь! – кричали моряки, перегибаясь через борт.

– Да что вам надо, уроды?! – возмутилась Лахджа, принимая вид русалки и слегка поднимаясь над волнами. – Я просто дорогу спросить хоте… бху-э-э!..

В щеку вонзился арбалетный болт.

От него больно уже не было, но дальше Лахджа испытывать судьбу не стала. Ушла под воду, поглубже… еще глубже… еще… превратилась в подобие левиафана и злобно посмотрела на темную массу корабля.

Она ведь может отправить его на дно. Разогнаться, шарахнуть посильней своим максимумом, восьмьюдесятью тоннами, и утопить этих гадов к чертям.

Но спасибо ей вряд ли кто-то скажет. В том числе и в Паргороне. Лахджа припомнила, что через пролив от Легационита лежит страна Авалия, рыцари которой посвятили себя борьбе с демонами. С Легационитом у них постоянная вялотекущая война… и это, видимо, их патрульное судно. Лахджа, похоже, сама того не заметив, пересекла морскую границу.

И большая политика Паргорона покамест не заинтересована в раздувании конфликта. Корграхадраэд всячески старается распространять позитивный образ демонов. Материал сложный, так что получается плохо, но утопление рыцарского корабля на чужой территории все же может выйти Лахдже боком. Даже если они первые начали.

Так что она просто вылетела из воды, вернулась в нормальный облик и воспарила на ветру, как заправский буревестник. «Благой вестник» остался позади, а вокруг… вокруг бесконечный океан.

Лахджа мысленно вызвала перед глазами карту, посмотрела на солнце… ага, восток там. И если пираты откуда и приплыли – то именно с востока. На западе сплошной Легационит, и пиратов там отправляют прямым ходом в Паргорон. На юге – та самая Авалия, в которой борются не только с демонами.

Зато на востоке, если она ничего не путает, раскинулась Островитания. Громадный архипелаг с тысячами больших и маленьких островов. И вот это – настоящий рай для пиратов. Местная власть слабая и разобщенная, многие острова вообще сами по себе, а затеряться в их бесчисленных проливах и бухтах проще простого.

Полная жопа.

Вот сейчас бы Лахдже очень пригодилось какое-нибудь поисковое Ме. Но такового у нее нет, так что придется справляться наличными силами.

Она мысленно перебрала свой арсенал. Регенерация, Метаморфизм, Защита Разума, Землевладелец, Создание Ложки, Пятиминутная Копия, Зов Еды и Электрошок. Полезен в данной ситуации разве что Зов Еды – можно не отвлекаться от поисков.

Кстати… Лахджа выкинула руку, и ладонь потяжелела под глиняной миской. Та была полна крабового рагу… а неплохо, прямо-таки деликатес. М-м… да, очень вкусно.

И ложка у нее всегда наготове!

С этого превосходного завтрака и началась морская одиссея Лахджи.

…Каэру Драйбо, судовой маг «Благого вестника», уставился на опустевший стол. Крабовое рагу, что с таким усердием приготовил кок, испарилось. Его кто-то… призвал?..

Чародей отложил палочки и вгляделся в остаточный след. Тот вел вдаль, вдаль… и вверх. Подбежав к иллюминатору, Драйбо уставился в небо, надел очки с зачарованными линзами… и не поверил глазам. Проклятый демон, тварь Легационита!..

Какая мелкая месть!

Но благодаря этому подлому поступку Драйбо завершил аурический маячок. У него уже были телесные частицы, была кровь демона, но теперь он добавил к ним так вовремя появившуюся нить демонического воздействия!

Демон сам привязал себя к «Благому вестнику»!

– Каэру, ты скоро закончишь? – постучал в каюту мейстер-капитан. – Мы понимаем, что задача нелегкая…

– Уже закончил! – гордо показал мерцающую пирамидку чародей. – Прикажите взять курс на восток-северо-восток, капитан!

С этого утерянного завтрака и началась благородная миссия «Благого вестника».

Лахджа быстро поняла, что задачу на себя взвалила непосильную. Искать в открытом океане один конкретный корабль, о котором известно только, что мачт у него две, а капитан одноглазый… но выбора у нее не было, так что она принялась расспрашивать всех, кого могла. Долетев до ближайшего порта, сначала осмотрела все корабли в гавани, потом заявилась в таверну и завязала разговор с хозяином.

Одноглазых капитанов двухмачтовых шхун тот знал аж четверых. Но делиться информацией задаром не хотел, кобенился. Лахджа могла разнести всю таверну и заставить хозяина умолять, чтобы ему позволили все рассказать… о чем честно и сообщила. Но он ей не поверил… а потом поверил, когда Лахджа нарезала его стойку на блинчики костяным серпом.

У нее не было времени на уговоры и подкуп. Угрозы срабатывают быстрее.

Какого черта, она тут пострадавшая сторона! Сейчас смертные украли женщин у демона, а не наоборот!

Да многого Лахджа и не узнала. Только имена этих одноглазых – притом даже без гарантии, что один из них и есть тот, кто ей нужен.

Почему вообще их целых четверо?! Они что, вместе играли в «Ткни соседу вилкой в глаз»?!

Но хотя бы она теперь знала название шхуны… четырех шхун. Добрый хозяин таверны любезно предоставил ей эти сведения. И даже налил бесплатного рома… дружелюбный тут народ.

В расспросах портового люда Лахджа провела целый день. Узнавала, где могут быть эти шхуны, кто их видел, куда они направлялись в последний раз. Даже сходила на местный невольничий рынок, но никого из девчонок там не встретила. С распорядителем торгов Лахджа пообщалась особенно тесно, намекнув, что если ему доставят кого-нибудь из ее подруг, то пусть придержит и не обижает, она щедро отблагодарит. Чтобы он ничего не перепутал, она назвала ему имена и даже показала, как они выглядят, превратившись по очереди во всех, кроме Закьи.

Лахджа плохо помнила, как выглядит Закья.

Распорядитель с искренним восхищением наблюдал за ее метаморфозами. Лахджу он заверил, что будет глядеть в оба и передаст ее просьбу всем своим знакомым. Дальнозеркал в Островитании не очень-то много, но вот у него есть, и у Жорды-Богатея тоже есть, и у Зумбага. Им он отзеркалит, расскажет – а у них троих крупнейшие невольничьи рынки в архипелаге.

– Передай обязательно. И предупреди там, что это не просто женщины. Что они принадлежат кое-кому, с кем лучше не ссориться.

– Да это мы уж поняли, госпожа, – пристально осмотрел ее распорядитель. – Не, нам с господами Легационита ссориться неохота.

В общем, первый день прошел с пользой. Лахджа получила список главных подозреваемых, получила названия шхун, узнала, где в Островитании основные невольничьи рынки и пиратские точки сбора. Погуляла по базару, взяла несколько неплохих сувениров, в том числе очень стильный набор гадальных карт. Высматривала какую-нибудь приблуду для поисков пропавших людей, но волшебной лавки на острове не оказалось, а у обычных торговцев Лахджа нашла только подержанный аурометр. Тоже полезнаяштучка, но немного для других целей.

А вот закончился день плохо. В гавань вошел прекрасный «Благой вестник», по трапу сбежали рыцари-соларионы, а с ними чародей. Они каким-то образом сразу вычислили среди портового люда Лахджу – и сходу принялись шмалять из арбалетов.

Демоница ужасно удивилась новой встрече. Но бой принимать не стала – не до того сейчас, да и не была уверена в исходе схватки. От этих позолоченных такой благодатью шибает, что волосы дыбом встают.

И с ними колдун.

Так что она смешалась с толпой, изменила внешность, ушла переулками, а как только достигла лесочка – взмахнула крыльями и улетела.

К счастью, летать бравые охотники на демонов не умели.

Когда мэтр Драйбо, сэр Лебен и сэр Эстьяга добежали до леса, ее уже и след простыл. Они еще увидели в небе крылатую фигурку, но уже далекую – не то что арканом, арбалетом не добьешь.

– Эх!.. – швырнул оземь рукавицу сэр Лебен. – Ушла, холера!..

Он был моложе волшебника и второго солариона. Собственно, на «Благом вестнике» сэр Лебен вышел в первую полноценную вылазку, первый поход – и очень сожалел, что поход это морской. Даже у берегов Легационита на море не очень-то много нечистой силы, черных колдунов и прочих кознодеев. В основном гаошаи-демонопоклонники, да пираты, что не ведают законов и морали.

Но ему улыбнулась нежданная удача – настоящий демон, причем из старших! Сэр Лебен был ужасно воодушевлен – и ужасно расстроился, что демон ушел повторно.

А вот сэр Эстьяга остался скорее доволен. Да, демон ушел – но ушел бескровно. Никого не сгубил, никому не навредил.

– Интересно, для какой нужды сие создание здесь блуждало? – спросил он волшебника. – Не эмиссар ли то Легационита, что разведывает новые житницы для проклятого Паргорона?

– Мэтр Драйбо, нет ли в вашей голове каких мыслей? – спросил и сэр Лебен.

– Спросим у него, когда настигнем, – сказал чародей, поднимая свой маячок.

– У нее, – сказал сэр Лебен.

– Что?..

– У нее. То явно особь женская. Только разновидность я, к стыду своему, не признал.

– Потому как не на то смотрел, брат, – упрекнул его сэр Эстьяга. – Молод ты еще. Подвержен великим соблазнам паргоронским.

– А, так ты тоже заметил великие соблазны паргоронские? – с иронией спросил сэр Лебен.

Соларионы весело рассмеялись. Добрую шутку в их ордене ценили весьма, ибо юмор – лучшая защита от скверны.

– Но вообще-то, видовую принадлежность я тоже не распознал, – почесал бороду волшебник. – Могу поклясться, что в бестиариях таких не упомянуто. Может, оно вообще не из Паргорона?..

– Одно могу сказать – у бестии высокая маневренность и способность к метаморфозам, – молвил сэр Эстьяга. – Но если не знать разновидность, то мы не знаем сильных и слабых мест.

– Надо соорудить арканы, – предложил сэр Лебен. – И лучше атаковать из засады.

– Арканы мы соорудим и освятим, – кивнул сэр Эстьяга. – Но не ждите легкого боя, господа. Это демон из старших. Страшнее них только всемогущие демолорды.

Какое-то время Лахджа нервничала из-за возможной погони. Ее насторожило то, что охотники на демонов так быстро ее нашли. Но потом она вспомнила, что других портов поблизости нет. Возможно, «Благой вестник» вообще не ее преследовал, а именно сюда и шел, так что это просто совпадение.

И она отправилась на крупнейший невольничий рынок Островитании. Покружиться там, поискать шхуны с одноглазыми капитанами. Как там их… «Прекрасная Галлерия», «Быстрая креветка», «Морской исполин» и «Красная бестия».

И первой она встретила «Прекрасную Галлерию». Завидела еще на морских просторах – она вообще усеяла себя глазами по всему телу и пристально вглядывалась в каждый парус.

Но едва она приземлилась на рее рядом с вороньим гнездом, как сразу поняла, что здесь ловить нечего. Капитан-то одноглазый… только он эльф. И почти весь экипаж – эльфы. Какие-то необычные, с синей кожей, но явные эльфы.

И при появлении Лахджи они сразу заволновались, а девчонка в вороньем гнезде вообще застыла с немым ужасом в глазах, так что демоница сразу поднялась обратно в небо.

Минус один.

Увы, эта шхуна оказалась единственной, которую повезло встретить случайно. Остальные пришлось поискать. «Быструю креветку» Лахджа выцепила только на пятый день – пришвартованную в порту.

И это тоже оказался ложный след. На «Быстрой креветке» ходили хоть и не самые добропорядочные, но купцы. В Легационите они не бывали вот уже… никогда. А среди команды не оказалось ни цверга, ни подземного циклопа.

К тому же в этом порту Лахджу снова догнал «Благой вестник». Это на совпадение списать уже не получалось… к тому же в третий раз они Лахджу едва не поймали. Подстерегли на выходе из таверны… да, Лахджа зашла промочить горло!.. чуть не поймали в магическую печать, да еще захлестнули каким-то светящимся лассо… оно очень больно жгло!

– Да как же вы меня задрали! – взвыла демоница, кувыркаясь и меняя форму… лассо сдавливало, мешало превращаться. – Что вам от меня нужно?!

– Это тебе что нужно в мире смертных?! – прогремел один из позолоченных рыцарей. – Здесь не ваш проклятый Легационит!

Он дернул за лассо. Лахджа упала, перевернулась, дернула на себя… силы-то в фархерриме побольше, чем в человеке!

Рыцарь тоже едва устоял на ногах. Тяжелые сапоги врылись в землю, кованые перчатки перехватили лассо… а второй уже замахивался светящимся копьем!

И колдун! Не забывать о колдуне! Этот в драку не лез, но раскрыл какую-то книгу и исступленно бормотал непонятное.

Лахджа уклонялась от копья, просто делая дырки в теле. Лассо не давало растечься лужей, мешало уменьшиться и отказывалось рваться, но все-таки полностью оно ее Ме не сдерживало… кстати!..

Она схватилась за веревку…

– Сейчас ты умрешь, исчадие Паргорона!..

Меч летит ей в лицо…

– Нет!.. ты умрешь!..

Электрошок! Ме Электрошока!

– Абсолютная вла-а-асть!!!

Какое же охеренное Ме… С пальцев Лахджи сорвались молнии. Пробежали по зачарованному аркану и поджарили паладина, или кто он там. Бедняга отлетел и скорчился, дымясь и хрипя.

А Лахджа освободилась, лассо с нее упало – и она тут же дала деру. Мгновенно отрастила прыжковые ноги, сиганула метров на тридцать – и была такова.

Ее не преследовали. Колдун и второй рыцарь ринулись к пострадавшему товарищу. Возможно, он уже не жилец – вон как дымится.

Ну и ладно. Не Лахджа начала эту войну.

Но после этого ее оставили в покое… кажется. Лахджа спешила изо всех сил, носилась по всему архипелагу, опрашивала всех, кого могла, и все сильнее нервничала. Чем больше проходило времени, тем меньше оставалось шансов на успех.

Она уже начала подумывать о том, чтобы сдаться и начать продумывать альтернативный план, но тут ей наконец улыбнулась удача. Она встретила тех, кто хорошо знал капитана «Красной бестии»… слишком хорошо, на свою беду.

Случилось это так. Лахджа была уже на крайнем северо-востоке архипелага. Здесь заканчивалась Островитания и начинался Тхай-Тхий-Тхагекаш – маленькая страна бллрков, этаких разумных медуз. Они были почти жидкими, воды здесь ими кишели, а вот на сушу они выбирались еще реже, чем гаошаи.

Почти отчаявшаяся Лахджа угрюмо рыбачила, вырастив спиннинг из собственного тела. Она решила сделать маленькую паузу, поразмыслить спокойно. Все-таки прошло две недели, она избороздила весь архипелаг… и она может искать еще месяцами, годами, но так ничего и не найти.

Возможно, нужная шхуна спряталась в какой-нибудь бухточке, пережидает. Возможно, они в курсе, что их разыскивает демон. Возможно, они давно покинули Островитанию. Возможно, наложниц Хальтрекарока уже нет в живых.

Пока она рыбачила, к ней подплыли несколько бллрков. Они вспучились над водой и молчаливо таращились. На поверхности жидких тел пробегали радужные разводы.

– Привет, – вяло поздоровалась Лахджа. – А вы, случайно, не видели «Морского исполина» или «Красную бестию»?

Она ни на что особо не надеялась, но ее слова подействовали неожиданным образом. Несколько бллрков сразу исчезли под водой, остальные стали оживленно мигать и переливаться, как мыльные пузыри.

– Я не понимаю вашего языка, – с сожалением сказала Лахджа. – Вы же так разговариваете, верно?

Она продолжила рыбачить, поймала несколько рыбешек, успела съесть одну прямо сырьем… а потом из воды вынырнул причудливого вида русал. Не просто человек с рыбьим хвостом, а с огромным плащом-плавником на спине и острым гребнем на голове. Прямо какая-то королевская особь.

– Государь Ахти, ты ли это? – насмешливо воскликнула Лахджа.

– Нет, гостья из-за Кромки, мое имя – Иццен-Цвайценен, и я не государь, а простой Морской Епископ, – на безупречном парифатском произнес русал. – Меня пригласили в качестве переводчика, ибо бллрки не способны общаться с вами, сухопутными.

– Приятно познакомиться, – вытянула к воде руку Лахджа. – Имя у вас красивое. Но я своего называть не буду, хорошо?

Собравшиеся вокруг бллрки отчаянно замигали. Выглядело это так, как будто они хором орали… только цветами.

– Зачем ты ищешь… «Красную бестию»? – перевел Морской Епископ.

– Не только ее… но вы знаете, где она, да? – сразу оживилась Лахджа.

– Зависит от твоего ответа.

Лахджа почесала в затылке, размышляя, какой ответ будет правильным. Но Иццен-Цвайценен очень пристально на нее смотрел, она подозревала, что перед ней очередной колдун, а потому решила не врать.

– Они похитили мою… родню, – сказала она. – Хочу потолковать с ними по душам.

Морской Епископ переводил только с языка бллрков – понимать Лахджу они прекрасно понимали и сами. И на ее сообщение отреагировали очень эмоционально – покраснели, завибрировали, стали разбрызгивать крохотные капельки.

– Эти подонки похитили не только твою родню, – сказал Иццен-Цвайценен. – Бллрки с великой радостью расскажут тебе, куда они поплыли, и даже укажут дорогу, но они просят тебя об услуге, которая тебя не слишком обременит… гостья из-за Кромки.

– Я заинтригована, – втянула в тело «удочку» Лахджа. – Внимательно вас слушаю.

Оказалось, что капитан «Красной бестии» – та еще сволочь. Да и вся его команда, конечно. Они действительно пираты, контрабандисты и работорговцы, промышляют всем подряд. В том числе и таким специфическим бизнесом, как торговля молодью бллрков.

Лахджа сначала не поняла, кому могут понадобиться разумные медузы. Что с ними делать-то – в аквариум запустить? Но бллрки неохотно рассказали, что некоторые сухопутные считают их деликатесом. Но взрослые бллрки не так пикантны на вкус, да к тому же могут постоять за себя. Молодь же обитает в специальных мелководных «яслях» и еще не имеет стрекательных клеток.

И вот «Красная бестия» только вчера совершила очередной рейд. Они перебили воспитателей и переловили почти всех личинок. К счастью, мертвые бллрки портятся очень быстро даже возле хладкамней, поэтому перевозят их живыми.

– Они просят тебя освободить их потомство, когда найдешь «Красную бестию», – закончил перевод Морской Епископ. – А я прошу тебя… не пожирать их самой.

– Ну вроде дело-то богоугодное, – фыркнула Лахджа. – Хорошо, договорились. Только я надеюсь, что ваше потомство найдет дорогу домой само.

– Найдет, – заверил ее Морской Епископ, протягивая какую-то трубочку. – Возьми, это поможет тебе дышать под водой.

– Да я и сама умею… но ладно, спасибо, – пожала плечами Лахджа.

Сказать, что моряки с «Красной бестии» испугались, когда их настиг разъяренный демон – ничего не сказать. Догоняя их, Лахджа хорошенько обдумала, в каком виде желает явиться – и явилась в самом кошмарном.

Кракен. Она напала не с воздуха, а из-под воды, обернувшись восьмидесятитонным кракеном. Громадиной, захлестнувшей палубу щупальцами.

– Я же говорил! – заблажил рухнувший на колени цверг. – Это детоубийство! Грех! Теперь Марекс нас похоронит… буэ-эрк!..

Его стиснуло щупальцем и выдавило кишки. Лахджа крепко обозлилась за эти две недели – и теперь выплеснула весь гнев. Следя только за тем, чтобы не задеть своих, она ломала пиратам позвоночники, отрывала конечности, швыряла в море, перекусывала роговым клювом…

Правда, никого не съела. Во-первых, есть кого-то целиком, с одеждой и дерьмом – как-то гадко. А во-вторых, Лахджа старалась держаться в определенных рамках. Например, по возможности не есть разумных существ.

Хотя можно ли назвать разумными тех, кто похищает наложниц Хальтрекарока?

– Надо принести в жертву капитана! – донеслось откуда-то из недр судна.

– Нет, лучше этих шлюх! Принесем в жертву шлюх!

Вот это Лахдже не понравилось. Она резко сократилась в размерах, превратилась в нечто вроде ползучего растения – с сотнями стеблей, гибкое и легкое. В этом виде она мгновенно распространилась по каютам – и отовсюду вылетали щупальца с ядовитыми иглами.

Последним она настигла капитана. Уже в трюме, прижавшегося к стене, прячущегося за Сидзукой. Приставил к ее горлу кинжал и бешено вращал единственным глазом.

– Не приближайся, отродье! – прорычал он.

– Эреву, ты меня лучше отпусти, – сказала ему Сидзука. – Тогда я попрошу убить тебя быстро.

– Заткнись, сука! – брызнул слюной капитан, сдавив ей горло.

Лахджа не убила бы его быстро, даже если б Сидзука попросила. Но тут он выхватил из-за пазухи какую-то штуку, исписанный рунами десятигранник… Лахдже уже крепко надоели все эти противодемонические штучки.

И она не стала дожидаться, пока та сработает. Из нее просто садануло щупальцем с роговым наконечником – выстрелило, будто базукой.

Капитану снесло голову… а в трюм брызнула вода. Лахджа немного перестаралась.

– Лахджа, ты пробила дно, – укоризненно сказала Сидзука, отряхиваясь от кусочков черепа. – В очередной раз.

– Да заткнись ты, – огрызнулась демоница.

Она пересчитывала наложниц. Бренда, Виллия, Гальма, Енова, Закья и Модстхе’шак… Мод. Грязные, перепуганные, некоторые в синяках. Похоже, последние две недели они тоже не особо радовались жизни.

И не только они. Пираты явно охотились и в других местах – кроме семи девчонок из Паргорона тут были еще пятнадцать других, тоже хорошеньких. Они жались по углам, всхлипывали, глядели на Лахджу остекленевшими от ужаса глазами.

Пираты коллекцию собирали, что ли?

Особенно плохо выглядела Виллия. Кажется, она сильнее всех старалась хранить верность Хальтрекароку… и сильнее всех из-за этого пострадала.

– Где ты была столько времени?! – гневно прокричала она. – Ты хоть знаешь, что тут с нами было?!

– Господи, да все то же самое, что и в Паргороне, – раздраженно ответила Лахджа. – Только со смертными мужиками.

– Да, с погаными смертными!

– А еще нас кормили всякой дрянью! – пожаловалась Енова.

– И помыться негде было… – всплакнула Бренда.

– Я хочу домой, во дворец!.. – разревелась Мод.

– Я вам очень сильно сочувствую, – сказала Лахджа.

– Ни кира ты нам не сочувствуешь!

– Бросила нас, тварь!

– Мы все про тебя Хальтрекароку расскажем!

– Ладно, тогда я приступлю к плану Б.

– Что за план Б?

– Забыть вас здесь и взять вместо вас вон тех, – показала на незнакомых девушек Лахджа. – Хальтрекарок и разницы-то не заметит.

– Ты не посмеешь!

Но остальные замолчали, с беспокойством глядя на прочих невольниц. Те не дотягивали до отборных наложниц Хальтрекарока, но зато их вдвое больше. Возможно, Темного Балаганщика устроит такой размен.

А трюм тем временем наполнялся водой. До всех в конце концов дошло, что перебранку лучше отложить на потом.

– Мне не нравится этот «Титаник», – сказала Сидзука, первой поднимаясь по трапу.

Лахджа вышла последней, волоча с собой кучу крынок. Они громоздились отдельно, среди галет, солонины и рома… ну что там обычно жрут пираты. На всякий случай она обыскала и каюты, в том числе капитанскую, но там уже не было ничего интересного, кроме сундучка с золотом. Его Лахджа проигнорировала – в Паргороне от драгметаллов проку немного.

Крынки с бллрками она деловито опорожнила за борт. Сидзука наблюдала за этим с приподнятыми бровями, а Лахджа умиленно смотрела, как полужидкое месиво падает в воду, как уже там разворачивается, превращается в маленьких золотистых существ.

– И теперь вместо того, чтобы отправить нас домой, она опрокидывает в море горшки с соплями, – прокомментировала Сидзука. – Лахджа, нам надо серьезно поговорить о твоем самочувствии.

– С моим самочувствием все нормально, – отмахнулась Лахджа. – А с вашим? Вы от пиратов ничего не подхватили? Вшей, сифилис, гонорею?..

– Иди нахер! – прошипела Енова, почесываясь.

Лахджа вздохнула. Ладно, во дворце есть всякие целительные и очищающие бассейны. Примут ванну – будут как новенькие. Что-что, а медицину Хальтрекарок своим драгоценным игрушкам предоставляет бесподобную.

Сам же их часто ломает.

– Госпожа, а… а нам что делать? – робко обратилась к Лахдже одна из пятнадцати незнакомых невольниц.

– Э… что хотите, – пожала плечами демоница. – Ваша жизнь.

– Но… корабль тонет!..

– Тонет, ага.

Она отвлеклась, присматриваясь к горизонту. Это там что, паруса?.. Да, точно… она сделала глаза совершеннее, вытянула шею метров на двадцать…

– А теперь она косплеит рокурокуби, – сказала Сидзука. – Лучше бы я с Эреву осталась, он меня любил. А теперь у него мозги в кашу.

Лахджа сократила шею до нормальной длины. Да, сюда на всех парусах валит «Благой вестник», а с ним другой корабль, вдвое больше.

Если он тоже полон колдунов и паладинов, ей хана.

– В общем, мы домой, – сказала она, собирая своих в кучку. – А вам бы лучше сесть в шлюпки.

– А куда нам плыть?! – в панике воскликнула невольница. – Тут до берега же неизвестно сколько!

– А вон кораблики на горизонте, – показала Лахджа. – За мной гонятся. К ним и плывите.

Сэр Эстьяга смотрел на уходящий под воду корабль. Жуткое зрелище. Проклятая паргоронская тварь жестоко перебила целую команду… да, это были пираты, похитители людей, но вряд ли демон совершил это из благих побуждений.

Он перевел взгляд на всхлипывающих девиц, что извлекли из шлюпок. Их демон отпустил целыми и невредимыми. Странное дело.

– Продолжаем погоню, мэтр Драйбо? – спросил он, повернувшись к чародею.

– Не выйдет, – сумрачно сказал тот, глядя на потухшую пирамидку. – Тварь вернулась туда, откуда явилась. Туда мы за ней не последуем.

Сэр Лебен вцепился в фальшборт. Пол-луны они охотились на паргоронское чудовище, и он просто не мог поверить, что все старания были насмарку. Трижды они сталкивались с демоном – и трижды им не хватало сил. Сэр Эстьяга лишь чудом остался в живых, и если бы тварь не оказалась такой трусливой – они могли погибнуть все.

Он должен стать сильнее. Должен стать достойным света Солары. Он больше не позволит ускользнуть никакому злу.

Эта мысль придала юному рыцарю решимости – и его доспехи засветились чуть сильнее.

Интерлюдия

– Ты меня не переубедил, – сказал Дегатти. – Ну да, я понял, что в Легационите тоже живут люди… но я это и раньше знал. Да и рассказал ты о нем не очень-то много.

– К тому же это все равно взгляд со стороны, – добавил Бельзедор. – Кратковременное посещение. Что насчет мнения самих туземцев?

– Бельзедор, ты уже так долго здесь сидишь… – с легким раздражением проворчал Янгфанхофен. – Там без тебя твоя Империя Зла не рухнет?

– Пф, ты так говоришь, как будто я за тысячи лет не догадался организовать все так, чтобы система работала и без меня. Все мои прихвостни и приспешники знают, что делать в любой ситуации. Я нужен только как скрепляющий стержень. Лидер и вдохновляющий образ. Но вообще-то я могу уйти даже на несколько лет – ничего не рухнет, просто героев будут убивать еще издали, отравленными стрелами. Или выпускать «болвана».

– А-а-а…

– Я не люблю так делать. Предпочитаю принимать их лично. Но что делать, если они пришли в неудачное время? Мне тоже иногда приходится отлучаться.

Темный Властелин отхлебнул кофе из чашки и с удовольствием откинулся на мягком табурете. У того услужливо выросла спинка.

– Так что посижу у тебя тут еще, – расплылся он в улыбке. – Может, еще что интересного узнаю. Вот эти фархерримы, например… Лахджа ведь не единственным была. Можешь рассказать о них подробнее? Вы ведь, кажется, ими интересовались?

– Кто «мы»? Корчмари?..

– Гохерримы. Не прикидывайся, что не понял.

– Эх… Бельзедор, это наши внутренние дела, тебя они не касаются.

– А что же ты все время так на них интригующе намекаешь? – хмыкнул Бельзедор. – Сам же и хочешь потрындеть на этот счет. Я-то уж тебя знаю.

– Кстати, мне тоже интересно, – присоединился Дегатти. – Фархерримы все получились такими, как Лахджа?

– Такими – это какими?

– Добродушными… сравнительно.

– Кха-ха-ха!.. – расхохотался старый гохеррим. – Хорошая шутка, я оценил.

– То есть нет?..

– Фархерримов Мазекресс делала из людей. Поэтому они сохранили прежние личности… в целом. Помнишь, я рассказывал, как Лахджа во время перерождения дала бой внутренней Тьме? Она была одной из немногих, кто этот бой выиграл. Остальные либо проиграли, либо… либо приняли ее со всем радушием. Те, кто и до перерождения отличался от демона только биологически.

– Ну и расскажи либо про Легационит, либо про фархерримов… других фархерримов, – подытожил Бельзедор.

– Ладно, уговорили. У меня как раз есть одна история… сразу о том и другом.

500

1511 год Н.Э., Парифат, Легационит.

Дзимвел принял молитвенную позу, сложив ладони горстью. Слава господам, слава Паргорону. Раскинувшийся на алтаре старик застонал, зашамкал беззубыми губами.

Милостивы господа Паргорона. Сему смертному было дозволено прожить долгую и счастливую жизнь. Он видел восемьдесят шесть весен, взрастил семерых детей, увидел больше двадцати внуков, дожил до правнуков.

И теперь он отправится на заслуженный отдых. В иной мир, в счастливый мир. Туда, где его дух вечно будет пребывать в блаженной нирване.

– Давай быстрее, мочи нет терпеть… – прохрипел старец.

Дзимвел вскинул ритуальный нож. Пусть зря не торопит. Все должно быть свершено с определенной скоростью, в определенном порядке. Боги спешки не терпят.

Понятно, что он спешит. В Паргорон отправляют тех, кто устал от жизни, кто тяжко болен, кому земное существование давно не в радость. Тех, кто больше не в силах трудиться и приносить потомство.

Но ритуал есть ритуал.

Дзимвел, как высший жрец и один из особо посвященных, проводил лишь наиболее значимые ритуалы. Отправлял в Паргорон наиболее достойных. Сей человек на алтаре – сам Тедекрия, его, Дзимвела, учитель, и пресвитер Храма. Он лично попросил Дзимвела оказать услугу – и хотя тот был огорчен, что учитель подошел к последней черте, с удовольствием согласился помочь.

Нож опустился. Последнее дыхание отлетело. Работа сделана быстро и чисто – как всегда. Дзимвел собрал кровь в ритуальный сосуд и принялся раскладывать по ларцам внутренности. Все должно быть сбережено, учтено и каталогизировано для грядущей мумификации. Родственники должны получить расчлененное тело в безупречном состоянии.

В основном Дзимвел этим и занимался в своем повседневном труде. Вел учет жертв и следил за качеством исполнения. Работа важная, ответственная и требующая незаурядных способностей.

Закончив с Тедекрией, он оперся на костыль и потащился в скрипторий, сделать отметку о выполнении. На самом деле он не очень любил отправлять ритуалы лично, потому что не любил лестницы. Он предпочитал сидеть наверху, работать у открытого окна с бумагами. Ему нравилось прогревать суставы на солнце.

Открыв гроссбух, Дзимвел сделал отметку за Тедекрию и стал разбирать почту. Жертвы приносятся по всему Легациониту, в каждом городе и веси, но многим хочется отправиться в Паргорон именно отсюда, из столичного Храма. Многие просят о милости именно высших жрецов.

Это не их работа, вообще-то. Но иные по скудоумию своему полагают, что коли ритуал свершен ножом особо посвященного, то дорога в Паргорон будет быстрей и легче. Хотя разницы никакой, уж Дзимвелу ли не знать.

Он растер колено. Болит. По утрам сильнее, но в последнее время и к вечеру ломит. От ревматической подагры Дзимвел страдал с юности, но где-то до сорока лет это было еще терпимо, напоминало о себе лишь изредка. А вот потом пошло по наклонной. Правое колено все сильнее отекало, а левое не сильно-то уже и отставало. Ритм его жизни и работа в темных сырых помещениях никак не помогали, а только вредили.

Дзимвел подозревал, что еще в детстве отец принес часть его в жертву. Что-то внутреннее, что ослабило его здоровье. В прежние века в Легационите такое часто практиковалось – любой мог принести в жертву свое дитя целиком или частично, заслужив благосклонность господ и удачу в делах. Сейчас тоже водится, но одобрения этому нет – господа Паргорона предпочитают, чтобы смертный прожил долгую плодотворную жизнь, уйдя в нирвану на склоне лет, когда станет бесполезен.

Но отец Дзимвела сам был жрецом, хотя и мелким, так что и ритуал мог свершить сам. Благо мать бы не воспротивилась – мать Дзимвела толком не умела разговаривать. Она родилась полудемоном, гохерримом-полукровкой, а они все блаженны разумом. Отец Дзимвела когда-то за ней присматривал, ухаживал за священным созданием… а потом как-то так вышло, что она от него понесла.

И на свет появился Дзимвел. Квартерон, гохеррим на четверть.

Он поглядел в мутноватое зеркальце. От человека отличий почти нет. Чуть бледнее, чуть сильнее, чуть расторопнее… был бы, если б не проклятый ревматизм. Ничтожности разума матери он, к счастью, не унаследовал – напротив, будто получил ума и за нее, и за себя.

Хоть это отец не отдал в жертву.

Дзимвел с гордостью пощупал под волосами. Рожки. Крохотные, со стороны и не видно, но есть, подтверждают высокое происхождение. По молодости он часто брил голову или выстригал волосы двумя кружками – из тщеславия, конечно. Потом оставил эту суетность… хотя карьере это в свое время помогло. Среди двух равных кандидатов всегда выберут того, в ком есть что-то от владык.

Но теперь он уже не молод и не особо здоров. Женат был дважды, но детей ему боги не дали. И то сказать – его собственное рождение уже редкость. Не любят владыки ослаблять свою кровь со смертными – полудемоны-то случаются часто, а вот квартероны… не настолько часто.

Дзимвел вздохнул, с горечью размышляя о своем учителе. Он тоже поначалу был крепким стариком, а потом долго болел, все больше сдавал, чах… пока не стал тенью себя прежнего. Дзимвелу недавно перевалило за пятьдесят, и вряд ли демоническая кровь поможет дожить хотя бы до возраста учителя.

Ну что ж. Он с достоинством проживет, сколько сумеет.

Солнечные лучи грели Дзимвелу пальцы и лицо. Правым глазом он косил в один свиток, левым – в другой. Писал тоже обеими руками, легко справляясь с двумя работами одновременно. Этот талант был у него всю жизнь, что тоже в карьере пригодилось.

Теперь, с уходом Тедекрии, Дзимвел – самый логичный кандидат на должность пресвитера Храма. Одна из самых высоких должностей в стране. Возможно, максимум того, что может получить простой смертный – не демон и не одержимый.

– Пресвитер?.. – робко постучался храмовый служка.

– Я еще не пресвитер, – спокойно ответил Дзимвел. – Соблюдайте приличия. Сердце учителя Тедекрии еще не остыло.

Храмовый служка позволил себе легкую усмешку, но подавил ее под тяжелым взглядом Дзимвела. Он не любил, когда низшие существа слишком много себе позволяли.

– Преподобный, вас ожидают на службе, – поклонился служка, затворяя дверь. – Уже… уже пять минут.

Дзимвел бросил взгляд на маленькие солнечные часы. Надо же, и вправду, совсем забыл. С ним такое редко случалось – видимо, смерть учителя потрясла его сильнее, чем он полагал.

Ну ничего, подождут. Без него ритуал не начнется.

Дзимвел подтянул к себе костыль, прошаркал по кабинету и распахнул створы шкафа. Церемониальное одеяние. Привычная тяжесть для плеч. Половину взрослой жизни Дзимвел носил простую серую робу, но другую половину – красно-черную сутану высшего жреца.

Сегодня в Паргороне зеленодень. Дзимвел повязал зеленый пояс. Закатал рукава, обнажая покрытые татуировками предплечья. Каждая – печать силы, каждая имеет сакральное значение.

В дверь снова постучали. Храмовый служка сунулся, не дожидаясь ответа, и взволнованно пискнул:

– Преподобный, поспешите!

– Мне некуда спешить, – холодно ответил Дзимвел.

– Есть куда, уж поверьте! Снизошли!..

Дзимвел побледнел так, что стал белей снега. Почему именно сегодня?! То есть… он всегда рад снисхождению господ, но именно сегодня, именно сейчас он чуть-чуть… непунктуален!

Он схватил костыль и торопливо поковылял по лестнице… пока никто не видит. Едва завернул за угол – и вот, предстал гордый, величаво шествующий жрец. Он выпрямился, развернул плечи, игнорируя боль в позвоночнике. В последнее время тот тоже беспокоил все сильнее.

Давай, Дзимвел. Давай, развалина. Они не должны увидеть твою боль. Это унизительно.

Делая последние шаги, он отчаянно размышлял, кто почтил службу присутствием сегодня. Опять бургомистр Дакен? Он иногда захаживает. Или кто-то из эмиссаров, паргоронских ревизоров? Сейчас он узнает…

Ему навстречу повернулась пожилая статная дама с глазами, что смотрели будто в самую душу. Ларитра! Дзимвел порывисто ей поклонился, но тут же вновь принял величественный вид, что подобает будущему пресвитеру.

Она внимательно смотрела, но не произносила ни слова. Певчие затянули гимн, над сводами собора поплыли чарующие звуки. Пред алтарем на коленях стояли одурманенные жертвы… сплошь отборные, взятые в бою. Мужчины, женщины… на некоторых корониевые ошейники.

Легационит периодически ведет войны. Но в отличие от иных держав – не с целью завоеваний, грабежа или бесцельного пролития крови. Он ведет войны душеспасительные. Всем известно, что единственный способ спасти душу неверного, что поклоняется ложным богам – захватить его живым и принести в жертву богам истинным.

Спасенные поступают из вечно грезящей Иллюзии, из дремлющей Страны Снов, из грязной Тхра, из гоблинской Лабурии, из рассыпанной по морям Островитании… и из трижды проклятой Авалии. Еще бывают из Йонгуша и Нехоона, но уже пореже, с ними Легационит не граничит ни сушей, ни морем.

Дзимвел начал речитатив. Под сотнями зачарованных взглядов он воскурил благовония, омыл ритуальный кинжал в хрустальной чаше. Движения его были плавны и безупречны, жрец не допускал ни единой ошибки, и даже костыль временно остался не у дел. Во время ритуалов Дзимвел не позволял боли мешать себе. Даже сам ненадолго забывал о своем вечном спутнике.

Как будто сам себя гипнотизировал.

Но он не позволял себе полностью утонуть в экзальтации. Дзимвел мог делать несколько дел одновременно. Сейчас часть его была опьянена религиозным чувством, а часть – отстраненно и хладнокровно совершала привычные движения.

– Дарую тебе покой, – сказал он, вскрывая первой жертве грудную клетку. – Усни же волею владык.

Расчленением он здесь не занимался – для того были низшие жрецы. Его дело – совершение ритуала, отправление душ на тот свет.

За каждым его движением наблюдала ларитра, и это приятно волновало Дзимвела. Он чувствовал и некоторое давление, легкий страх не оправдать ожидания – но священному труду это не мешало. Каждый испустил дух мгновенно, кровь от перерезанных вен бежала по канавкам, образуя на полу сложный узор. В центре она сливалась, наполняя божественный бассейн.

Когда в Паргорон отправился последний счастливец, певчие вновь затянули гимн, а Дзимвел совершил заключительное песнопение. Уже короткое. Хорошо поставленным баритоном он воздал ритмичную хвалу тем, кто приглядывает за Легационитом из вечной Тьмы.

Ларитра благосклонно кивнула и чуть повела ладонью. Дзимвела просят задержаться, с ним хотят говорить.

– Приятно наблюдать за человеком, который знает свое дело, – сказала демоница. – Поэтому ты не будешь наказан за свое опоздание. За то, что заставил ждать.

– Мне нет оправданий, я знаю, – склонился Дзимвел, как бы невзначай все же демонстрируя свой костыль. – Премного благодарен, что вы оценили мои скромные таланты. Живу, чтобы служить.

– Хороший девиз, – оценила ларитра. – Потому я и выбрала тебя, Дзимвел. Мое имя – Иэсса Тано, и я представляю здесь волю Мазекресс.

– Чего желает Матерь Демонов? – чуть подался вперед Дзимвел.

Он постарался не выдать своих чувств. Приличия требуют сдерживать подобострастие и энтузиазм. Они должны пребывать в душе, а не на лице.

– Матери Демонов требуется пятьсот жертв. Людей, молодых и здоровых. Мужчин и женщин поровну.

– Пятьсот молодых и здоровых, – повторил Дзимвел. – Все что угодно для матери всего живого. Но чтобы собрать такой сноп, мне потребуется время.

– Кроме того, все они должны быть добровольцами, – добавила Иэсса Тано. – И никаких полудемонов.

– Мне… потребуется еще чуть больше времени, – чуть запнулся Дзимвел. – Что мне говорить искателям милости Паргорона?

– Что они нужны Матери Демонов, – улыбнулась ларитра. – Приступай к работе, пресвитер Дзимвел.

Новоиспеченный пресвитер остался спокоен снаружи, но внутри как будто заплясала целая толпа маленьких Дзимвелов.

Новые полномочия. Новая власть. И новая ответственность… очень много ответственности…

Задание ему поручили непростое. Даже Дзимвелу потребовалось целых четыре луны, чтобы собрать такую толпу добровольцев.

Было бы проще, призывай он старых и больных. Эти и без того уходят охотно. Завершая свои земные дела, они думают о духовных ценностях.

Но пока смертный юн и полон сил, он предпочитает радоваться солнцу, вкусной еде и вниманию другого пола.

Об этом Дзимвел размышлял с некоторой ревностью. Он бы и сам охотно побегал по улицам, как та детвора, отбросил постылый костыль. Как он любил в молодости море!..

А теперь он шаркает по Местечеплю, как столетний старик, хотя ему едва перевалило за пятьдесят.

Что ж, физический недостаток зато подтолкнул его к духовному совершенствованию. Его тело немощно, зато дух силен. Родись он в иной стране и поклоняйся ложным богам – стал бы каким-нибудь аскетом или монахом-солнцеглядом.

Ибо пути смертных неисповедимы. К чему ты пригодным родился, тем тебе лучше и быть. Дзимвел родился, дабы служить высшим силам – и вот он служит им верой и правдой.

– Чистый сердцем служитель ужасного культа демонов, – иронично произнес Дегатти.

– А что такого? – чуть уязвленно спросил Янгфанхофен. – У нас тоже подобные есть.

Он набрал пятьсот добровольцев. Пришлось потрудиться, пришлось задействовать жрецов по всей стране, но нужное количество было достигнуто. Одни действительно вызвались добровольцами, других настойчиво убедили таковыми стать… но теперь Дзимвел видел небывалое зрелище – целых пятьсот жертв, что не страдали от дряхлости и хворей, но при этом не связанных, не одурманенных.

Готовых без принуждения отправиться в мир иной.

Сейчас они трапезничали. Служкам пришлось постараться, поскольку обычаи требуют сделать последний день в мире смертных воистину счастливым. Богатейшее пиршество, танцовщики, флейтисты. Жертв омывали, украшали цветами и лентами, исполняли любые их желания.

При виде этого Дзимвел почувствовал странное томление. То была одновременно гордость за успешно выполненную работу и… зависть?..

Да, он завидовал. Матерь Демонов явно уготовила им особую участь. Нечто… восхитительное. Дзимвел не брался предполагать, что это будет, но ему вдруг отчаянно захотелось тоже получить это для себя.

Увы, даже если он предложит себя в добровольцы, ему откажут. Он давно уж не молод и совсем не здоров.

Что ж, он послужит Матери Демонов так, как служил всегда. Наградой ему будет сознание того, что он исполнил свой долг.

Об этом Дзимвел размышлял, глядя на пирующих с возвышения, сам же вкушая простой рис с вареными овощами. Он давно понял, что его нутро плохо принимает мясо и жареную пищу, так что ограничивался самой простой едой, в основном растительной. Пил он тоже только воду, когда внизу восторгались драгоценными цветными винами.

Ну что ж. По крайней мере, он сидит выше всех.

И он пресвитер.

Тщеславие внутри горело огнем. Ему хотелось большего… всегда хочется большего. Новые вершины, чтобы покорять их.

И от этого было только горше осознавать, что нынешняя должность – это его потолок. Выше в Легационите смертному не подняться.

И он должен бы радоваться тому, что достиг предела, и он радовался… но часть его скорбела. Скорбела по утрате достойной цели.

Он продолжал скорбеть и на рассвете, когда окончился блаженный пир, завершилось финальное омовение, и жертвы проследовали к месту проведения таинства. В этот раз все будет не так, как обычно, не стандартное пронзание сердца ритуальным ножом.

Нет, избранные агнцы отправятся в Паргорон живыми. Своими глазами увидят мир владык.

Дзимвел его никогда не видел.

Черные врата. Будто вертикально стоящая озерная гладь, что отражает звездное небо. Мириады огней – и бездонная глубина.

Здесь кто-то из добровольцев мог дрогнуть. Не выдержать величия момента, не выдержать великой ответственности. Специально на такой случай шеренгу сопровождала почетная стража – да не из смертных, а из младших владык, могучих храпоидов.

Дзимвел подготовил церемонию. Торжественную речь. Сладкоголосые певчие тянули гимн с длинных галерей, а пресвитер Храма своим звучным баритоном вещал:

– Сегодня особенный день! Сегодня мы торжественно провожаем этих храбрых юношей и девушек, достойных сынов и дочерей Легационита! Провожаем в лучший мир, служить великой цели и быть примером для всех, кто остается здесь, в мире смертных!

Говоря это, Дзимвел чувствовал вдохновение и некоторое волнение. И все было хорошо, все было прекрасно, но его не оставляло нехорошее предчувствие… что-то шло не совсем так…

Нет, на первый взгляд все кажется нормальным. Убежать никто не пытается, на попятный никто не идет, не кричит и не стенает. Дзимвел лично изучил каждого добровольца, лично убедился, что все достойны своей участи, что лица никто не уронит.

И тут один из юношей… пошатнулся. Перед самым входом, уже почти коснувшись зеркальной глади, он вдруг мертвенно побледнел… и забился в судорогах.

Падучая!.. Как он это пропустил?! Как пропустили отборщики?! Они изучали каждый волосок на их телах, проверяли даже на предмет лишнего веса!

Но падучую, конечно, иногда бывает сложно заметить… Если сам носитель не признается или не знает о ней – как узнать другим? Все ведь могло пройти и нормально, не случись припадок в самый последний момент…

– Брат!.. – наклонился к припадочному другой юноша, очень на него похожий.

Порядок уже нарушился. Стройные колонны утратили стройность, задние стали спотыкаться. Кто-то, вдруг запаниковав, попытался вырваться, пролезть под ногами храпоидов.

Стоящая у портала ларитра нахмурилась… Дзимвел понял, что сейчас все может пойти прахом. Он схватил брата припадочного за руку и втолкнул в черный зев. Несколько быстрых жестов – и служки наводят порядок, жертвы снова идут почти безупречно.

Бьющегося в корчах оттащили. Дзимвел быстро оглядывал длинную галерею…

– Их должно быть ровно пятьсот, – раздался недовольный голос ларитры. – Указания были недвусмысленными.

– Кто займет место выбывшего?! – возвысил голос Дзимвел.

Служки отшатнулись, голоса певчих дрогнули. Все отводили глаза… а колонны уже заканчивались, в портал заходили уже последние…

– Трусы и маловеры!.. – почти сплюнул Дзимвел, отбрасывая костыль.

Прежде, чем ларитра успела возразить, пресвитер шагнул в портал сам.

Одни кричали. Другие плакали. Кто-то скорчился, прикрыв голову руками и поджав ноги к груди. Какую-то девушку шумно рвало съеденным на пиру.

Дзимвел чуть ли не единственный сохранил самообладание. Он стоял прямо, игнорируя боль в ноге, и зачарованно смотрел на Матерь Демонов.

На фресках ее изображали не совсем так. Вообще, мир богов оказался тяжел для восприятия живым существом. Близость божества… подавляла. Она источала то же, что обычные господа… но будто усиленное в тысячу раз. Колени подкашивались, нутро переворачивало, перед глазами все плыло.

Дзимвел не стал сопротивляться своим чувствам и опустился на колени в благоговении. Бог должен получить богово.

Ему сразу стало легче.

Здесь тоже были храпоиды. А еще множество удивительных маленьких существ… шуки, конечно же. Дзимвел слышал о них, этих маленьких служителях Матери.

И бушуки тут тоже были. Пятеро благословенных мудрых созданий пересчитывали явленных живыми жертв, придирчиво осматривали их сквозь очки и монокли, обменивались проницательными взглядами и глубокомысленными кивками.

Дзимвела они рассматривали дольше всех. Один уставился на его ногу, второй коснулся спины, третий принялся считать зубы.

– Как ты пролез с остальными? – недовольно спросил он.

– В последний момент случилась неувязка, – склонил голову Дзимвел. – Один из благословенных юношей внезапно обнаружил в себе падучую. Мне не было прощения, и потому я заменил его лично.

– А кто ты есть?

– Пресвитер Храма Дзимвел.

– Пресвитер?.. – расплылся в зубастой улыбке бушук. – Правда?..

– Я готов послужить своим богам любым способом, лишь бы мне простили оплошность.

– В чем-то убог, а в чем-то очень хорош, – сказал другой бушук, поправляя монокль. – Если переживет – станет особенным.

Если переживет?.. Дзимвел полагал, что их все-таки принесут в жертву, только в самом мире богов. Возможно, ритуал будет отправлять кто-то из самых высших господ… даже сама Матерь Демонов.

Но что значит это «если переживет»?.. Подразумевается, что кто-то останется жив?..

– Все-таки не знаю, – хмыкнул третий бушук. – Он болен и немолод.

– Можно вылечить и омолодить.

– Можно, но следы все равно останутся. К тому же… он квартерон. Мазекресс хотела чистых людей.

– Она не хотела полудемонов. А он человек… практически. Отличия незначительны – маленькая мутация, пара рудиментов…

– Э-э… ладно, пусть сама решает.

Дзимвел все сильнее стыдился себя, пока бушуки его обсуждали. Его поступок был отчаянным и дерзким. Возможно, он оскорбил Мать еще сильнее, чем если бы просто отправил ей на одного меньше.

Но оказалось, что не оскорбил. Когда бесчисленные шуки подхватили перепуганных смертных и поволокли в недра божества, в ее исполинские хоботы, в голове Дзимвела зазвучал сладчайший женский голос:

– Мне сообщили, что ты один из высших жрецов, и твой добровольный выбор – наиболее добровольный. Так ли это, существо?

– Все ради тебя, великая мать! – пролепетал Дзимвел, охваченный потоком чувств.

С ним заговорило божество!

– Хорошо. Хорошо. Со мной сейчас говорит Иэсса Тано – она убеждает, что тебя следует вернуть. Полагает, что ты будешь полезнее там, по ту сторону Кромки. Говорит, что ты слишком ценен в качестве проводника душ, чтобы отправлять тебя на рискованное преобразование. Каково твое собственное мнение на этот счет?

– Любая слава смертного мира меркнет по сравнению с близостью к тебе, великая мать, – исступленно сказал Дзимвел.

Никаких сомнений. Он чувствует – сейчас ключевой момент его существования.

Близость к божеству! О чем еще может мечтать жрец?!

– Хорошо. Но пока мы не начали, я предупреждаю тебя, что примерно половина преобразованных умрет. А конкретно у тебя шансов будет и еще меньше, поскольку ты хил здоровьем и не совсем смертный. Процентов двадцать, быть может. Ты все еще хочешь рискнуть?

– Да.

Ни малейших колебаний. Ни секунды раздумий.

– Мне нравится твой энтузиазм, дитя, – с какой-то величественной теплотой молвила Мазекресс. – Ты заслужил право избрать себе дополнительные способности. Вы все получите мое благословение, но тебя я одарю щедрее, чем остальных.

– Все, что пожелает дать Матерь Демонов.

– Мои пожелания здесь ни при чем, ибо твои Ме будут зависеть от тебя самого. От того, что в тебе уже есть – что ты умеешь, что ты знаешь, к чему стремишься. Но тебе выбирать, сколько всего их будет.

– Сколько всего их будет?.. – смутился Дзимвел.

Это что, испытание на алчность?.. Он может его и не пройти!

– Ты можешь выбрать, хочешь ли ты иметь одно величайшее Ме, три-четыре крупных или десятки мелких. Чем больше их будет, тем слабее каждое из них станет.

– Одно, – сразу ответил Дзимвел.

– Мудрый выбор, сын.

Шуки уже подтащили его к огромному саркофагу. Вокруг алели мясные стены, пульсирующая плоть прародительницы всякой живой твари. Повсюду были яйца, несущие в себе неведомое.

И саркофаг тоже живой. Тоже часть Матери. Частица ее утробы… ее сердца?..

Дзимвел возлег в него со спокойной душой. Закрыл глаза… и растворился в благодати Мазекресс.

Даже если он умрет здесь – его ждет вечная нирвана.

Он встретил Тьму с распростертыми объятиями. Она явилась к нему во множестве лиц – и все были его лицами. Дзимвел приветствовал их, словно добрых друзей, принял со всем гостеприимством. Каждому выделил место в своем теле, в своем сердце.

В своей душе.

А затем они расточили его, и он погрузился в вечный сон.

Он казался вечным Дзимвелу. Но в какой-то момент сон закончился – и он вышел из саркофага. Вывалился и скорчился на полу, выблевывая слизь. Дернул рукой, дернул ногой… развернул сморщенные крылья…

Дзимвела ничуть не удивило их наличие.

Его вообще не удивило новое тело. Обрадовало, ужасно обрадовало – но не удивило. С восторгом он пробовал его возможности, носился в безумном исступлении.

Ни скованности, ни боли. Быстрый, сильный, юный.

Ему хотелось что-нибудь сломать, вырвать что-нибудь из земли, подпрыгнуть выше всех… взлететь, в конце концов!

Но вокруг все еще была мама. Дзимвел вспомнил об этом, втянул когти, нежно провел рукой по пульсирующей плоти…

– Мама, – произнес он.

Первое слово, которое произнес новорожденный демон. Первое слово, которое явилось в его новый чистый разум.

Вокруг суетились шуки – убирались, чистили, пожирали мелкий мусор. У Дзимвела выделилась слюна.

Это не мама, их можно съесть. Он не знал, сколько времени провел в саркофаге и почему настолько голоден после рождения, но не стал задаваться такими вопросами.

Он их просто съел.

Но маме это не понравилось. Раздалось рокочущее урчание… Мазекресс как будто грозила ему пальцем. Она не заговорила с Дзимвелом, а только… нахмурилась, что ли, но он все понял сам, все понял без слов.

Нельзя трогать слуг Матери. Они служат ей, как служит и он сам.

Но кого тогда есть можно? Или что? Он голоден, он очень голоден.

Надо пойти туда, где будут те, кого можно съесть.

– Я умер, я воскрес! – прохрипел Дзимвел, выбираясь наружу и обводя все мутным взглядом.

В голове что-то брезжило. У того, что случилось, есть определенный сакральный смысл… что значит «сакральный»?.. Он пока не мог ухватить.

Полутьма. Неизвестные существа вокруг.

Дзимвел набросился на ближайшего и оторвал ему руку.

Это утолило голод. Дзимвел уселся у корней огромного дерева, а рядом уселся второй Дзимвел. Третий начал карабкаться по ветвям, а четвертый… погодите-ка.

– Ты кто? – спросил Дзимвел у Дзимвела.

– Я Дзимвел, – сказал Дзимвел.

– Нет, это я Дзимвел, – возразил Дзимвел.

– Вы все не настоящие Дзимвелы. Я настоящий Дзимвел.

Четыре Дзимвела с подозрением глядели друг на друга. Каждый был уверен, что он настоящий, а остальные – какие-то копии, обманки… быть может, злые твари, желающие ему зла.

Но вместе с тем они чувствовали, что они все связаны. Что остальные – тоже он. Не сговариваясь, все четверо шагнули навстречу друг другу – и Дзимвел остался один.

Потом их стало двое. Потом семеро. Потом двадцать девять.

Потом снова один.

Дзимвел рассмеялся, глядя на свои руки… на появившегося из ниоткуда другого Дзимвела. Другой тоже смеялся, глядя на него.

Вот она какая, способность, дарованная Матерью. Теперь его может быть несколько, его может быть много. Его может быть…

От Дзимвела побежали другие Дзимвелы. Десятки… сотни… пять сотен Дзимвелов! Все они осознавали себя… и в то же время чувствовали друг друга. Каждый был настоящим, но каждый знал, что остальные тоже настоящие.

Пятьсот Дзимвелов. Он родился амбидекстром, он легко мог работать обеими руками одновременно и одновременно читать две книги… но теперь он получил больше, гораздо больше!

Воспоминаний в голове прибавлялось. Дзимвел все отчетливей вспоминал, кто он есть, откуда взялся, как оказался здесь, в чреве Матери.

Он вспомнил, как отец учил держать ритуальный нож. Как он, еще будучи мальчиком, был допущен до малых жертвоприношений и с упоением резал скот во славу богов-демонов. Как радовался, когда ему впервые доверили принести в жертву человека, другого такого же мальчика, только невольника, захваченного где-то на островах.

Дзимвел гордился, что рука у него не дрогнула.

Он постепенно вспоминал детали предыдущей жизни… и основы своей веры. Прежний Дзимвел считал смерть через ритуал величайшим благом. Преданные господам Паргорона получали на алтаре вечную жизнь, вечную нирвану. А не преданные получали прощение… и потом все то же самое, что и преданные.

Он же был… самым преданным. И получил… самый особый дар.

Он сам стал богом во плоти. Одним из господ-демонов.

Смертный Дзимвел не смел о таком мечтать.

Выглядит он теперь превосходно. Дзимвелов снова стало несколько, и они пристально друг друга рассмотрели. Вспомнив прежнее тело, он по-новому взглянул на нынешнее… да, оно гораздо лучше.

Серебристо-серая кожа, длинные черные волосы, синие глаза… они и прежде были голубыми, но теперь стали ярко-синими с вертикальным зрачком. Высок, широк в плечах. Черты лица почти не изменились, только морщинки разгладились, вернулась молодость. Сзади длинный хвост, за спиной крылья. Рога… рога стали длиннее. Тверже. Раньше это были просто бугорки на коже – теперь же это настоящие рога.

Он запрыгнул на дерево. Второй Дзимвел отслоился еще в полете, схватился за ветку – и подал руку первому. Вдвоем они встали на макушке и стали изучать окружение.

В основном тут мама. Она занимает большую часть пространства. Она больше не говорит с Дзимвелом… вероятно, слишком занята сейчас… занята родами.

Он не единственный такой тут. Не единственный… да, их же было целых пятьсот! Вот они… да, правда, пока далеко не все…

Дзимвел родился одним из первых, кажется. Пока он видел всего дюжину других… подобных себе. Он уже вспомнил основы своей веры, вспомнил названия всех видов господ, но из них сделали кого-то нового, не бывшего прежде. Он не может быть ни всесильной ларитрой, ни благородным гхьетшедарием, ни мудрым бушуком, ни всезнающим кэ-миало, ни уж тем более громадным кульминатом. Больше всего общего с гохерримом… но тоже только по духу, что-то неощутимое, витающее в воздухе. А внешне… разве что рога.

Кстати… у других рогов нет. Дзимвел оказался единственным, у кого они торчат на макушке. Видимо, из-за смешанной крови, из-за того, что он был квартероном, на четверть демоном.

И это значит, что и здесь он особенный. Среди новых собратьев он по-прежнему выдающийся.

Самый главный.

Он подумал это мысль и улыбнулся семью ртами. Дзимвелы переглянулись, и один сказал:

– Я самый главный.

– Нет, это я самый главный, – сказал другой.

– Да вы что! Это я самый главный!

– Вы все дураки и ничего не смыслите! Самый главный – я!

Но шутка быстро ему надоела. Он спустился к тем, кто не Дзимвел, но тоже подобен ему. Возможно, им нужна помощь пастыря. Руководство. Возможно, мать пожелает дать ему указания.

Дзимвел привык руководить низшими и подчиняться высшим. Просто теперь он поднялся так, что высших стало гораздо меньше… кстати, надо выяснить, насколько высоко он теперь стоит. Должен ли он по-прежнему подчиняться тем же ларитрам, тем же бушукам? Или… или они теперь на равных?..

Эта мысль была новой и волнующей. Опасной… но очень приятной.

Размышляя об этом, он подошел к другому подобному себе, желая поприветствовать собрата. Но тот… тот не ответил связно. Уставился на него звериным взглядом и бессвязно забормотал.

– Восстань, брат, – схватил его за руку Дзимвел. – Нас ждет новая жизнь.

– Ты-ы-ы… кушоц?.. – прорычал свежеиспеченный демон.

И впился Дзимвелу в запястье.

Боль была кошмарной. Собрат отхватил Дзимвелу руку, как он сам совсем недавно отхватил ее… а кому, кстати?.. Он тогда толком не разглядел.

Он вскрикнул, оттолкнул каннибала… но сзади набросился еще один такой же. Почуял кровь. А потом еще!.. еще!.. целых четверо!.. четверо на одного!..

Дзимвела начали терзать… а потом сразу восемь Дзимвелов напали на обезумевших собратьев. Каждого схватили по двое, скрутили руки.

А израненный Дзимвел упал. Один из безумцев разорвал ему горло… и Дзимвел испустил дух. Остальные посмотрели на него с беспокойством… но ничего страшного не случилось. Он просто исчез, как исчезали они все, когда переставали быть нужными.

И ничего не убавилось. Дзимвел остался Дзимвелом. От потери одного его меньше не стало.

– Мама! – вскричали Дзимвелы. – Мама! Они все безумцы!

Но ответа от Матери Демонов не было, и Дзимвел взялся за дело сам. Ему не привыкать, он уже имел дело со священными умалишенными. Его собственная мать была таковой. Дзимвелов стали десятки, и они без труда одолели не сознающих себя демонов.

– Я главный! – раз за разом повторял он им. – Главный – это тот, кто с рогами! Мы все – дети одной матери, но я первенец и стою над всеми вами!

Он не был первенцем. Он родился в числе первых, но все-таки не самым первым. Однако Дзимвел решил, что его можно считать первенцем, раз он первый себя осознал. Раз первый понял, кто он есть такой.

Они тоже поймут. Он им объяснит. Он им расскажет. Некоторые уже смотрели почти осмысленно, внимая бархатистому голосу бывшего пресвитера.

Увы, они пока не понимали его сложных речей, и он заговорил попроще.

– Я главный! – снова и снова повторял он. – Слушайтесь меня! Не убивайте друг друга!.. меня тоже не убивайте!

– Нет, я главный!!! – проревел какой-то крупный демон.

Он только что родился и был заметно больше остальных. С золотой кожей, курчавыми медными волосами, желтыми глазами, широченными плечами и огромным размахом крыльев.

– Я Агип!!! – гремел он. – Я помню!!! Меня заставили, я не хотел!!! Вы все умрете!!!

Дзимвел пристально на него посмотрел. Ага, богоборец. Один из тех, кто стал добровольцем… не совсем добровольно.

Их было довольно много таких, иначе не получалось. В самом деле – неужели вы думаете, что даже в Легационите можно быстро и легко набрать целых пятьсот добровольцев-смертников?

– Скверна!!! – кричал он, сжимая кулаки. – Вы все – скверна!!!

А потом уставился на свои руки и прошептал:

– Я Агип…

В голове Дзимвела что-то забрезжило. Агип, Агип… знакомое имя… не легационитское… Кажется, этот Агип вызвался вместо кого-то… да, точно, теперь Дзимвел его вспомнил!

Добровольные жертвы всегда были ценнее для господ, поэтому из Авалии иногда приезжали те, кто отдавал себя вместо взятых в войнах пленных. Один доброволец за десятерых невольников. Господ такой размен устраивал.

И он оказался силен духом. Вспомнил себя. Вспомнил, что ненавидит демонов.

Нужно срочно показать ему, кто здесь главный.

Но Агипа Матерь тоже одарила, как оказалось. Он тоже ей понравился. Он проклинал ее, отбивался, даже вырвался и убил парочку шуков, пока его запихивали в саркофаг… и Матери это очень понравилось.

Когда Дзимвел напал на него и стал учить, богоборец тоже проявил… особые способности. Его тело покрылось металлом, стало прочным и твердым… что-то знакомое… что-то неприятное…

– Я не подчинюсь твари Паргорона!!! – раздался громовой голос из-под золотого щитка.

Агип оказался крепок. Агип оказался силен. Агип многажды превосходил Дзимвела в мощи – тот понял это, когда в него врезался золотой кулак. Раздробил череп, вогнал кусок кости в мозг… Дзимвела озарило болью, и сознание потухло.

Но это был лишь один Дзимвел. А всего их тут стало уже тридцать – и все тридцать бросились на Агипа.

Они навалились со всех сторон. Агип кружился, колотил куда попало, отшвыривал собрата, рвал ему крылья… но видно было, что ему не хватает оружия. Он схватил какую-то корягу, вскинул ее… но на него прыгнули сразу двадцать Дзимвелов. Четверо повисли на одной руке, пятеро – на другой. Двое вцепились в ногу.

И от них отделялись все новые!.. новые!.. новые!.. Близ Мазекресс стало не продохнуть от Дзимвелов, они заполонили каждый пятачок! Сидели на деревьях, карабкались по громадным хоботам Матери Демонов, орали и кричали, подбадривая своих и увещевая Агипа.

– Остановись, брат! – кричали Дзимвелы. – Одумайся! Мы все теперь едины!..

– Мои братья… остались там… – хрипел Агип под навалившимися демонами. – Здесь только Тьма… и скверна… я мертв… я умер…

– Ты умер, чтобы возродиться, – сказал ему Дзимвел.

– Мы все умерли, чтобы обрести жизнь новую, – сказал другой Дзимвел.

– Теперь мы не люди, но большее, – сказал третий Дзимвел.

– И назад дороги нет, – сказал Дзимвел четвертый.

Агип затих. Он неотрывно смотрел на свои руки. На золотую кожу, на пальцы с когтями. Ощупал крылья за спиной, коснулся хвоста.

Бывший соларион уселся на корточки, обхватил колени и замолчал. Дзимвел почувствовал, как сильно подавлен его новый брат.

Ничего, пройдет. Главное, что он перестал буйствовать. Он подчинился. Понял, что Дзимвел сильнее.

И остальные тоже, кажется, это поняли. На Дзимвела они больше не нападают – смотрят с опаской и ожиданием.

Теперь, когда он подавил сильнейшего, руководить стало легче. Разделившись на целую сотню, Дзимвел стал осматривать других новорожденных, расспрашивать, помогать прийти в себя.

Многим требовалось время. Они поначалу мало отличались от животных. Злобных кровожадных хищников. Дзимвелу они покорились, но как покоряются волки вожаку.

Большинство еще толком не могло говорить. Издавали нечленораздельные звуки, выкрикивали обрывистые фразы. Смертную жизнь более-менее четко припомнил только Агип.

Из недр Матери Демонов иногда выносили трупы. Не совсем людей и не совсем демонов. Преобразование некоторых почти завершилось, а некоторые остались практически без изменений. Но преобладали те, кто погиб в самой середине, в момент смерти одного тела и рождения другого. Эти походили на бесформенные комья, горы гнили.

Слишком многие оказались недостойны новой судьбы. Их души не стали демоническими, а просто сгорели.

Может, если бы Дзимвел подбирал добровольцев тщательнее… но ему же не сказали, для какой цели они потребны!

А Мазекресс наконец обратила на него внимание. В перерыве между родами она похвалила Дзимвела за усердие и сообразительность. А также поведала, что его вид именуется фархерримами, и им уготована великая судьба. Они займут свое место среди высших демонов, но поначалу у них будет много врагов… и в первую очередь это они сами. Пока их разум не окреп, пока они не овладели своей силой.

Дзимвел слушал с покорностью и смирением, пока другие Дзимвелы не прекращали работу. Несколько их отправились исследовать джунгли… двое уже погибли от разных причин… Некоторые поднялись в воздух, учились летать… это пока плохо получалось.

Дзимвел быстро понял, что сразу после рождения фархерримов лучше не трогать. Они поначалу дикие, буйные, так и ищут, кого бы сожрать или хотя бы убить. Не внимают увещеваниям.

Лучше позволить им оклематься, поесть – а там уж объяснять, что к чему.

А еще их лучше сразу отделять друг от друга, чтобы новорожденные братья и сестры не перебили друг друга. Не у всех была такая прекрасная способность, как у него, и некоторые уже глупо погибли.

Эти тупицы начали его злить. Они не слушались, дрались, разбредались по джунглям. Дзимвел чуть ли не к каждому приставил одного из себя, но даже так не всегда успевал следить за событиями.

Вот из хобота вывалилась очередная женщина. Живая, относительно смирная. Она не пыталась нападать на других, а взгляд был хоть и перепуганный, но осмысленный. Дзимвел посчитал ее удачным экземпляром и позволил спокойно посидеть, прийти в себя.

Но в какой-то момент она ускользнула в джунгли. А потом ее нашел тот Дзимвел, что приглядывал за Загаком – фархерримом могучим, но тупым и пока что вспомнившим только свое имя. Он вел себя подобно ребенку, ко всем лез и всех задирал. Полез и к этой девушке… и Дзимвел не успел вмешаться.

Девушка убила его сама. Просто разорвала на части, отрастив… ха, похоже, ее Матерь тоже одарила щедро!

– Ну вот что ты наделала, – недовольно сказал Дзимвел. – Теперь нам за это придется тебя наказать.

Он решил приструнить ее так же, как Агипа. Особо одаренные могут стать проблемой… а могут стать могучими союзниками. А лучше слугами.

Но эта девушка боя не приняла. Она с ужасом посмотрела на труп, на него – и бросилась наутек.

– Погоди, красавица! – расхохотался Дзимвел. – Погоди, давай поболтаем!

Она и правда была красавицей. Рассмотрев ее поближе, Дзимвел невольно восхитился ее обликом. И он не помнил такую среди добровольцев… конечно, их было целых пятьсот, но Дзимвел всех осматривал тщательно и уж верно запомнил бы такое безупречное лицо… и фигуру. У него всегда была великолепная память.

Увы, он выбрал неверную тактику. Девушка слишком сильно перепугалась… его или содеянного.

А еще он недооценил ее способности. За ней гнались целых пятнадцать Дзимвелов, но это не делало их в пятнадцать раз быстрее. А девушка была всего одна, но ее способности сначала позволили ей оторваться, а потом… видимо, скрыться. Замаскироваться.

Бесследно исчезнуть.

Он звал ее, искал, обещал, что наказание будет легким… но она не отзывалась. Возможно, уже и не слышала. И в конце концов Дзимвел махнул на нее рукой.

Найдется рано или поздно. А если нет… может, оно и к лучшему. Фархеррима с такими способностями приструнить будет трудно. Даже самку.

Хотя в целом самки фархерримов оказались слабее самцов. В этом они были подобны людям. И из-за этого их пришлось защищать дополнительно. Самцы сразу проявили к ним здоровый интерес… но нездоровым образом.

Тот же Загак. Ублюдок. Он убил одну, прежде чем погибнуть самому. Дзимвел даже колебался, стоит ли его возрождать… но в конце концов все же оттащил останки к Матери Демонов, где дежурили Жертвенные. Крича от нестерпимой боли, эти благословенные лекари обрызгали Закага кровью – и тело срослось.

Остальное довершила природа. Фархерримы и сами по себе неплохо заживляли раны, если те не были слишком серьезными.

– Оклемался, идиот? – ударил Загака Дзимвел.

– Прости! – стиснул головищу Загак. – Прости, Дзимвел, Загак наплошал!

Хм. Почти осмысленная фраза. И имя свое наконец-то запомнил.

– Оплошал, а не наплошал, – поправил Дзимвел. – Иди к корыту, жри и сиди молча. Понял?

– Загак понял, – закивал могучий фархеррим. – Надо корыто… и словарь.

От этого последнего слова Дзимвел немного опешил. Что ж, возможно, у фархерримов есть шансы, если даже Загак вспомнил о такой вещи, как «словарь».

В конце концов священнодействие закончилось, все фархерримы благополучно родились. Всего их оказалось двести тридцать… двести тридцать один вместе с Дзимвелом. Примерно половина не перенесла преобразования, а еще десятка два погибли от рук друг друга или потерялись в джунглях. Об этих можно забыть – окружающие Матерь Демонов джунгли невероятно опасны. Дзимвел и сам уже несколько раз там погиб.

Вместе с Дзимвелом и Агипом особо одаренных набралось двенадцать. Ильтира, бывшая воровка, умела исчезать, становиться полностью невидимой. Ветцион, что прежде был егерем, повелевал зверодемонами. Маура превращала одни вещества в другие, могла живое сделать неживым и наоборот…

Всех их Дзимвел взял на заметку, выделил среди остальных. Все они могли стать ценными союзниками… или опасными врагами.

Особенно Агип. С ним точно будут проблемы. Уже сейчас он держится особняком и смотрит на всех зверем, хотя давно вернул себе разум. Глупец никак не возьмет в толк, что неважно, кем он раньше был и во что верил.

Дзимвел составил полный перечень своего нового народа. Матерь Демонов, отдохнув после родов, явилась ему Ярлыком, приняла облик прекрасной женщины. Со своим преданным сыном она говорила очень ласково и тепло.

– Вот, матушка, – показал ей поименный список бывший пресвитер. – Ровно пятьсот: двести тридцать один присутствуют, двести сорок пять не вынесли дарованного им счастья, тринадцать погибли после родов от перечисленных причин, а еще одиннадцать скрываются в джунглях и, возможно, мертвы.

– Пятьсот один, – поправила Мазекресс. – В джунглях скрываются двенадцать.

– Пятьсот один?..

– Была одна сверхплановая. Но о ней не будем, она не твоя печаль. Это был отдельный заказ.

Дзимвел покорно склонил голову, хотя в нем и пробудилось сразу любопытство. Он ожидал указаний от той, что их породила.

Но указаний пока не было. Мазекресс просто велела им пока что затаиться и сидеть тихо. Всем. И в отличие от Дзимвела, ее слушались все – даже самые злобные, даже самые тупые. Агип – и то покорно сидел на одном месте, разведя огромный костер. Он сильнее всех тосковал по солнцу и утешал себя, глядя в огонь.

В Паргороне у Мазекресс собственная территория – и обширная. Почти четверть площади Легационита – более чем достаточно для всего двух сотен демонов. Матерь выделила им просторное урочище, скрытое от сторонних глаз. Тут сквозь джунгли протекала полноводная река, повсюду были холмы и овраги, глубокие омуты и топкие болота.

Идеальное место, чтобы спрятаться на время.

Дзимвел не спрашивал, от кого они прячутся. Он уже понял, что не все господа рады тому, что Мазекресс создала из смертных новых господ. Не все будут рады видеть фархерримов, как равных себе. И пока они не окрепли, пока они по сути новорожденные – им лучше сидеть тихо.

Они и сидели. В урочище тысячами росли гигантские ядовитые цветы, к которым никто не приближался. Мазекресс вырастила их давным-давно, просто ради забавы, а теперь даровала их своим новым творениям. Фархерримы быстро привыкли спать в этих бутонах и пить сладкую пыльцу… для них яд цветов оказался безвреден.

– Как феи прямо, – хмыкнул Бельзедор. – Огромные злобные феи.

Со временем разум восстановился у большинства. Некоторые все-таки повредились необратимо, так и оставшись дегенератами, но и им нашлось свое применение.

– Может, убить их? – спросил Загак, глядя на то, как один из таких тупиц грызет стебель гигантского цветка. – Чтобы не портить кровь.

– Нет, – отказал Дзимвел. – Они глупы, зато во всем слушаются. Такие тоже нужны.

Загак хмыкнул, но спорить не стал. Он-то уж точно слушался Дзимвела не во всем, и доверять ему не стоило. Раньше он тоже был церковником, провинциальным жрецом, и в добровольцы вызвался… тоже не совсем добровольно. Его почти что принудили. Пытался свалить своего наставника, но провалился и был поставлен перед выбором: либо он отправляется в Паргорон прямо сейчас, либо через несколько лун, в качестве почетной жертвы.

И теперь Загак тут. Рядом с Дзимвелом.

Раздражал Дзимвела и Агип с его кострами. Кроме способности покрываться металлом, становясь почти неуязвимым, у него обнаружилась вторая – Агип повелевал огнем. Извергал пламя немыслимой мощи, то и дело что-нибудь сжигал, и почти открыто противостоял Дзимвелу.

У Загака, к счастью, никаких особых сил не было. Еще и поэтому он смертельно завидовал дюжине одаренных… между собой они уже называли себя апостолами Матери. Уверившись, что они – ее любимые дети, особо избранные, они несколько отделились от остальных, возвысились над ними.

Это нормально, когда сильный смотрит сверху вниз на слабых. Дзимвел, будучи первым и среди апостолов, по-прежнему именовал себя пресвитером… и Мазекресс тоже выделяла его особо.

Со своей удивительной способностью он мог вершить десятки дел одновременно. Мог бы и сотни, но столько их просто не находилось. Он старался сопутствовать всем группам фархерримов, присутствовать везде, где только можно.

Некоторых это напрягало. Пошел в лес отряд охотников – и с ними Дзимвел. Ушли на речное дно рыболовы – и с ними Дзимвел. Рыхлят и удобряют гигантские цветы садоводы – Дзимвел рядом, руководит.

– Пойду посру, что ли, – как-то раз сказал Загак. – А ты, Дзимвел, со мной не иди.

Эта шутка удивительно быстро распространилась, что Дзимвелу не очень понравилось. Он даже снизил свое присутствие повсюду, стал ограничиваться всего несколькими Дзимвелами.

А еще он завел за привычку держать хотя бы одного себя где-нибудь в укрытии. В отдельном цветке или скрытой пещере. Просто спал там, медитировал, читал книги или вел записи.

А то не все фархерримы безоговорочно признавали его лидером. Если однажды остальные апостолы сговорятся и решат от него избавиться… тут и пятисот Дзимвелов может не хватить.

А еще через некоторое время его стала навещать Матерь. Являлась Ярлыком, расспрашивала, как дела. Дзимвел подробно рассказывал ей о жизни избранного народа, хотя она и без того все знала сама. В ее обители у Мазекресс везде были глаза и уши, да и за пределами тоже.

– Будет ли мне позволено спросить? – почтительно заговорил однажды Дзимвел. – Долго ли мы еще будем прятаться в лесах?

– Некоторое время, – спокойно ответила Мазекресс. – Пусть остальные привыкнут к мысли о вас. Для начала пусть вас станет больше… как с этим продвигается?

Дзимвел замялся. Фархерримы первое время не разбирали и сношались как попало, но когда к ним вернулась память, они стали понемногу разбиваться на пары. Мужчин и женщин было примерно поровну, так что это оказалось естественным.

Но новых фархерримов на свет пока не появилось. Конечно, для этого еще банально рано, они явились на свет всего полгода назад. А животы у многих женщин уже выросли, через три-четыре луны следует ожидать массового прибавления.

Однако Мазекресс спрашивала не об этом. Она спрашивала о самом Дзимвеле – а вот он постоянной пары пока не завел. Тешить плоть он предпочитал с самоталер, этими податливыми демоницами. Они были на диво искусны… и многочисленны, что оказалось критически важным для Дзимвела.

Вероятно, со временем он тоже сойдется с какой-нибудь фархерримкой… когда их станет побольше, когда повзрослеют новые. Нынешние, все сплошь бывшие люди, все еще видели в нем пресвитера Храма, который отправил их в преисподнюю… и это их слегка отталкивало. Они не испытывали к нему вражды, но и симпатией не проникались.

К тому же Дзимвел и не был создан для семейной жизни. В бытность человеком он дважды был женат… и утратил обеих жен. По собственной вине.

Некоторые вещи не меняются.

Даже Агип, и тот нашел себе постоянную пару. Вот уж от кого не ожидалось, но бывший соларион, смирившись, сошелся с женщиной, похожей на него по духу.

– Я… меня и без того больше, чем нужно, – попытался отшутиться Дзимвел.

– Что ж, может, ты и прав, – внимательно посмотрела на него Мазекресс. – Торопиться бессмертным некуда. И это даже хорошо, что это тебя не отвлекает. У меня будут для тебя… поручения.

Дзимвел обратился в слух. Ему уже стала надоедать растительная жизнь в джунглях. Другим фархерримам пока все нравилось, многие были довольны беззаботным существованием на лоне природы. А вот ему уже хотелось большего… но он не смел покидать обитель Мазекресс без ее дозволения.

– У тебя очень удачное Ме, – молвила та. – Гораздо удачнее, чем ты мог бы подумать. И удачно то, что раньше ты был высокопоставленным служащим. Послужишь мне снова.

– Великая мать, я живу, чтобы радовать тебя, – склонился Дзимвел. – Но в каком качестве я могу это делать?

– В том самом, для которого я создала вас, фархерримов. Ты ведь ознакомился с иерархической структурой Паргорона?

Это Дзимвел сделал давно. У них тут не было доступа к кэ-сети, но обычной литературы – целая библиотека. Молодой демон досконально изучил все, что Мазекресс им предоставила, и знал теперь о Паргороне… гораздо больше, чем раньше.

Сейчас он с усмешкой вспоминал свои прежние представления о богах… ха, богах. Всемогущие господа Паргорона предстали перед ним с изнанки… предстали в своем истинном лице. Его родной Легационит оказался совсем не местом обитания избранных, а просто… кормушкой.

Осознав это, Дзимвел был немного шокирован, но он уже прошел демонизацию, так что не слишком проникся сочувствием к своим бывшим сородичам. Тем более, что он-то действительно оказался в числе избранных. Его возвысили до уровня господ, он теперь один из них.

Высший демон. Дзимвел улыбался, когда думал об этом.

– Хорошо, – кивнула Мазекресс, считывая его ауру. – Тогда ты сам должен суметь предположить, в каком качестве вы будете использованы.

– Это… у меня есть предположение, – осторожно ответил Дзимвел, разглядывая свои когти. – Но я боюсь, что оно ошибочно, поскольку не понимаю, для чего Паргорону еще один вид боевого демона. Мы же не ведем сейчас больших войн и не собираемся их начинать в ближайшее время…

– Торопишься с выводами, – покачала головой Мазекресс. – Вы не боевые демоны.

– Но… я… для чего еще мы можем послужить? Мы сильны, быстры, ловки…

– Вы не боевые демоны, – повторила Мазекресс. – Вы демоны многофункциональные. Я создавала вас в качестве универсалов, способных выполнить любую задачу. Ты знаешь, что значит «фархеррим»?

– Это не современное слово, насколько я понял. Что-то устаревшее.

– Это значит «эмиссар». Вы станете посланцами нашей воли. Я постаралась придать вам привлекательный облик, наделила приятными голосами, прирожденным очарованием, острым умом, физической силой и многими талантами. Вы будете сражаться, как гохерримы, торговать, как бушуки, управлять землями, как гхьетшедарии, и заниматься делопроизводством, как ларитры.

– А как к этому отнесутся все вышеперечисленные? – тактично спросил Дзимвел.

– Очень плохо поначалу. Скрывать не стану – вы не первые мои дети… особого рода. Все предыдущие попытки были уничтожены.

Голос Мазекресс дрогнул. Ярлык чуть заметно исказился, а уголки губ загнулись вниз. Взгляд стал гневным.

– Однако теперь кое-что изменилось, – продолжила она. – Прежде у Паргорона не было колоний… в таких количествах. Мы все – потомки Древнейшего, Паргорон – наш дом, наша родина. Среди нас немного таких, кто охотно покидает его на долгий срок. Поэтому я собираюсь предложить демолордам вас. Демонов-эмиссаров. Для наместничества в колониях и вербовки новых пажитей.

– Что если они откажутся? – спросил Дзимвел после продолжительной паузы.

– Вы сильны, быстры и ловки, как ты сказал.

Дзимвел мысленно прикинул разницу в численности. Да, им срочно нужно размножаться.

– Но я не хочу и не буду до этого доводить, – покачала головой Мазекресс. – Мы многих потеряли в Десяти Тысячах Лет Войны. Поэтому я предложу вас демолордам… еще не сейчас. Не в ближайшее время. Я буду показывать вас понемногу, постепенно. Пусть они к вам привыкнут. Одна из моих дочерей… впрочем, тебя это пусть не тревожит. Ты, пресвитер Дзимвел… ты будешь моим личным эмиссаром.

– Великая мать, я живу, чтобы радовать тебя, – повторил Дзимвел.

После этого разговора он стал все чаще покидать их урочище, покидать обитель Мазекресс. Нет, хотя бы один или двое Дзимвелов все равно оставались среди фархерримов, но другие… другие были много где еще. Матерь Демонов давала ему поначалу поручения мелкие, пустяковые, но постепенно доверяла все больше.

Дзимвел посещал Мпораполис и Кубло, завел знакомства среди высших демонов. Все чаще в Банке Душ и дворцах демолордов мелькал этот серебристо-серый крылатый демон. Дзимвел посещал приемы и званые ужины, наносил визиты от лица Мазекресс и учился вести себя, как настоящий владыка.

По первому времени отношение к нему было частично снисходительным, частично настороженным. Об этих новых детях Мазекресс уже многие прослышали и вовсю сплетничали. Не раз и не два Дзимвел замечал на себе пристальные взгляды, а гохерримы уже неоднократно вызывали его на дуэль по надуманному поводу.

Он проигрывал. Ему для этого даже не приходилось стараться – в одиночку Дзимвел объективно уступал любому гохерриму, а копий он на дуэлях не создавал. Вообще не создавал копий при других демонах, скрывал до поры свою способность… Ме. Эти дарованные Матерью силы называются Ме.

Дзимвела очень взволновало то, что можно будет получать новые.

Души он научился поглощать быстро и никаких терзаний по этому поводу не испытывал. Пресвитер сразу понял, почему демоны вообще это делают – невероятно тонизирует. Сила приливает на глазах.

Правда, он быстро же и понял, что если просто их поглощать – эффект складываться не будет. Как просто ходить сытым, а не голодным. И это, в свою очередь, объясняет, почему демоны не хапают всех, кого видят.

Зато его крайне заинтересовал Банк Душ, что избавляет от необходимости регулярно охотиться. У каждого высшего демона там есть счет, а вот фархерримы пока ходят необеспеченными. Мазекресс пока еще вела о них осторожные переговоры с Кагеном.

Отношения между демолордами оказались… сложными. Дзимвел погрузился в настоящую пучину интриг. Каждый из двадцати семи богов Легационита преследовал собственные интересы и хотел чего-то своего. А кто-то не хотел вообще ничего, кроме беззаботной жизни, и с этими было проще всего.

Они бы давно утонули в бесконечных войнах, если бы их не сдерживала заключенная тысячи лет назад система взаимных договоренностей. Сводилась она к нескольким простым вещам: не вредить Паргорону, не убивать других демолордов, не играть в сепаратизм. Каждый сам по себе, но в то же время они едины, как огромный организм.

Именно из-за этих взаимных договоренностей фархерримы и прячутся в тайном урочище. Мазекресс не может просто выпустить их на вольные хлеба – высшие демоны сразу на них ополчатся. В Паргороне все поделено между шестью аристократическими народами – чтобы фархерримам тоже что-то досталось, от кого-то придется отщипнуть.

В то же время, пока они остаются в обители Мазекресс, их не тронут. Матерь Демонов – один из самых могущественных и уважаемых демолордов, прародительница значительной части обитателей этого мира. Низшие демоны ее вообще обожествляют, стоят за нее горой – так что на прямой конфликт с ней никто не пойдет.

Есть и еще одна причина. Дзимвел, получив доступ к кэ-сети и порывшись в истории Паргорона, узнал, что они действительно далеко не первая попытка. И предыдущие не всегда истреблялись физически. Некоторые просто… растворялись. Таяли среди других демонов, пока их было еще мало.

Это же так банально. У демонов широкие вкусы. И если вам подобных всего пара сотен, то гораздо проще отыскать пару среди десятков тысяч других высших демонов. Что уж говорить, если Дзимвел и сам предпочитал проводить время с самоталер… с этими притягательными искусницами…

Ну а метисы-полукровки потомства уже не дают.

Поэтому фархерримов Мазекресс решила поначалу держать в загоне. Чтобы успели разбиться по парам, чтобы успели размножиться. Когда им станет тесно в том урочище, придется что-то решать, но до этого еще целые десятилетия. Вряд ли фархерримы будут плодиться, как шуки.

А еще Дзимвел узнал, почему другие демоны неохотно селятся в колониях. Почему вообще живут в Темных мирах, когда есть другие, обычно более комфортные. Оказалось, что переселиться-то они могут – но это означает, что их потомки перестанут быть демонами. Деградируют до обычных смертных. Даже некоторые из народов Парифата – это такие вот измельчавшие, утратившие бессмертие и могущество демоны. Те же хомендарги, гаошаи, лепреконы, гоблины…

Гоблины. Вот кем могут стать потомки фархерримов, покинувших Паргорон. Конечно, выглядеть они будут скорее как те обитатели Алатуса… имнии, да. Но легче им от того не станет.

Именно этот вопрос обсуждался на первом совете демолордов, на который Мазекресс привела Дзимвела. Впервые его представили высшим господам. Показали в качестве живого образца – и ему пришлось покорно стоять, пока они осматривали его, придирчиво изучали, отпускали ядовитые комментарии. Глядели на него, словно на какого-то ручного хомяка… в лучшем случае.

Дзимвелу это не понравилось.

– Ну и что это такое, Матерь? – пристукнул об пол шестом Джулдабедан. – Мы опять возвращаемся к этой теме?

– Что за тон, Учитель? – спокойно спросила Мазекресс, присутствующая через Ярлык. – Ты что, пытаешься отчитывать меня?

– Я говорю, что мы проходили это уже не раз. И ты вынуждаешь нас проходить снова.

– В самом деле, – лениво сказал Гариадолл. – К чему это? Если тебе так хочется лепить новых демонов – делай отдельные образцы. Штучные. Потом дари их лоботрясам вроде Хальтрекарока – пусть играются.

– Не, этот мне не нужен, – отказался Хальтрекарок, без интереса глядя на Дзимвела.

– Кстати, Балаганщик, как там поживает моя дочь? – спросила Мазекресс.

– Кто?.. – не понял Хальтрекарок. – А, эта… счастлива в браке. Обожает меня безумно.

Клюзерштатен глумливо заблеял.

– Вернемся к повестке дня, – подал с возвышения голос Корграхадраэд. – Матерь, а сколько всего у тебя этих… фархерримов?

– Взрослых – двести с небольшим. Детей… Дзимвел, сколько у твоих подопечных уже детей?

– Пятьдесят один, – сказал Дзимвел. – И еще двадцать две беременны.

– Неплохая скорость, – сдержанно произнес Гаштардарон. – Сколько они уже существуют – год?.. Надеюсь, они не планируют плодиться со скоростью Низших?

– Опять Низшие, всегда Низшие! – скрипнул зубами Таштарагис. – Гаштардарон, ты каждую тему сводишь ко мне!

– Просто к слову пришлось, – чуть улыбнулся Гаштардарон. – Но вопрос остается актуальным. Сейчас их две с половиной сотни – а сколько будет через пару веков?

Дзимвел подумал, что хорошо бы побольше, но вслух говорить не стал.

– Это на самом деле проблема, – сварливо сказал Фурундарок. – У нас тут пространство не бесконечное, знаете ли. Эти Низшие, опять же… заткнись, Таштарагис!.. а еще Грибатика, не забывайте про Грибатику! Когда мы наконец ее обсудим?! Почему все делают вид, что ее нет?!

– О-о-о, Фурундарок опять все свел к себе, к своей кукурузе и к своим проблемам! – протянула Совита. – Как предсказуемо!

– Грибатика – это не какая-то мелкая проблема! – пробасил Фурундарок, гневно сжимая кулачки. – Это проблема всех нас! Вам хорошо говорить, ведь Грибатика расползается не вдоль ваших земель, а вдоль моих! Заражен мой гхьет! Я один веду с ней борьбу, защищаю вас, неблагодарных ублюдков!.. баланс на моем счете начал снижаться!.. а-а-а, я понял… вы-ы… мерзкие пидоры…

Клюзерштатен в голос засмеялся и швырнул в пасть попкорн. Кто-кто, а он никогда не пропускал собраний демолордов. Это же так весело.

– Они похожи на гохерримов-недоростков, – сказал Каген, рассматривая Дзимвела в монокль.

– Ты тоже!.. – громко шепнул Клюзерштатен.

– Вроде Клюзерштатена, только не такие уродские, – добавил Каген. – И с крыльями. Это все, что ты смогла выродить, Матерь? Что нам теперь прикажешь – счета в Банке Душ им открывать?.. Может, еще и землю им выделить?..

– Ни за что! – гаркнул Фурундарок. – Гхьеты переполнены! Гхьетшедарии слоняются без земли!

– Гхьетшедариям надо меньше блудить, – проворчал Джулдабедан. – Тогда их дети не будут слоняться без земли.

– Не твое дело!

– Не мое дело?! – шарахнул шестом об пол Учитель Гохерримов. – Вы, позорные обжоры, слуги своих животов и гениталий! Не можете сделать малейшего усилия над собой – а в итоге топите в крови собственных детей! Мне тяжело видеть любого паргоронца, который поддается разложению!

– Не твое дело! – повысил голос Фурундарок. – Захотим узнать твое мнение – спросим! Кстати, как там продвигается проект «Сфера», Корграхадраэд?!

– Потом, – вскинул ладонь Темный Господин. – Не торопись. Такое дело спешки не терпит.

– А если ты так заботишься о безземельных гхьетшедариях, поделись с ними сам, Величайший Господин, – сказала Мазекресс. – Отдели хотя бы ту территорию, что идет вдоль Грибатики – вот и решишь сразу две проблемы.

– Ты!.. тебе лишь бы!.. я никогда!.. никому!.. ничего!.. не отдам!.. – замахал крохотным пальчиком Фурундарок.

– Мне кажется, мы избаловали малыша, – доверительно сказал Мазекресс Клюзерштатен.

– Да выгоните уже этого козла!!!

– О, я понял! – оживился Дегатти. – Собрание демолордов – это такие дружеские посиделки, на которых они прикидывают, кто из них слишком хорошо живет, а потом все вместе окунают его в дерьмо!

– А ведь и правда, – расплылся в улыбке Янгфанхофен. – Ты не против, если я украду эту шутку? Корграхадраэд оценит.

– В Паргороне есть области, не входящие ни в один гхьет, – бесстрастно произнес парящий в воздухе Бекуян. – Мпораполис. Кубло. Золотые Холмы. Башня Душ. Военные городки. Пещеры кэ-миало. Территория Таштарагиса. Твоя собственная обитель, Матерь.

– Ну вот и пусть селятся в военных городках, – огрызнулся Фурундарок. – Или в Мпораполисе. А гхьеты – наши.

– Кстати, не такая уж дурная мысль… насчет городков, – задумчиво сказал Джулдабедан. – Матерь, а твои фархерримы не хотят пройти через Школу Молодых?

Мазекресс сделала вид, что не слышит вопроса. Отдать фархерримов под крыло Джулдабедана – значит, отдать их гохерримам полностью. А те их быстро ассимилируют.

– Они могут поселиться у меня! – как бы невзначай предложил Таштарагис.

– С чего такое гостеприимство – тебе уже совсем нечем кормить твоих Низших? – осведомился Гариадолл.

– Мне все равно, кто из них выживет! – отмахнулся Таштарагис. – Но тот, кто выживет, будет служить мне!

– Никто не будет тебе служить, Таштарагис! – прикрикнул Гаштардарон.

– Да и зачем им земли здесь, зачем счета в Банке Душ? – ворчливо спросил Каген. – Ну ладно, счета мы им создадим… нулевые, пополняют пусть сами. А земли… сама видишь, общество против. А вот давай-ка лучше отправим их в колонии!

Дзимвел подумал, что Мазекресс обрадуется – ведь это входило и в ее собственные планы. Но Матерь Демонов лишь покачала головой и спокойно сказала:

– Этого я не хочу. Мои фархерримы – не низшие демоны, чтобы сплавлять их в захолустье. К тому же там они не смогут полноценно размножаться.

– Так пусть не размножаются, – пожал плечами Каген. – Пусть будут наместниками. Бургомистрами, губернаторами, вице-королями. Высших демонов в колониях всегда не хватает. А твои фархерримы к тому же бывшие смертные – они должны еще помнить, чем смертные живут. Наместники из них выйдут удачные.

– Даже не знаю, – отвела взгляд Мазекресс.

– Лучше соглашайся. Это лучший вариант, который мы тебе можем предложить. Причем только из нашего общего к тебе уважения.

– А для размножения никто не мешает им время от времени возвращаться в Паргорон, – вкрадчиво произнес Ксаурр. – Твои фархерримы же не собираются плодиться быстрее других высших демонов?

Мазекресс хранила молчание.

– Ну и вот. Не так уж и сложно будет раз в сотню лет возвращаться домой. В отпуск.

Раз в сотню лет! У Дзимвела отвисла челюсть. Вот ублюдки!

– Думаю, чаще и не стоит, – согласился с Ксаурром Каген. – Незачем лишний раз отрывать от работы наших дорогих наместников.

– Лиу Тайн, а ты что скажешь? – любезно спросил Корграхадраэд. – Ты сегодня что-то отмалчиваешься.

– Мы считаем фархерримов неудачным экспериментом, – сухо произнесла Лиу Тайн. – Это не только мое мнение, но и всех колен ларитр. Мы полагаем, что нет смысла уравнивать их в правах с другими аристократами. Приравнять к мещанам их еще возможно, я согласна.

– Они высшие демоны, – напомнила Мазекресс. – По всем параметрам.

– Высший демон и аристократ – не тождественные понятия. Пока что фархерримы ментально неполноценны. Я предлагаю пока оставить этот вопрос и вернуться к нему лет через сто.

Дзимвел поймал взгляд этой невзрачной старушки в очках. Недобрый. Ларитрам не нравится появление его сородичей. Они хотят отложить дело в долгий ящик… и все это время их будут выдавливать. Не дадут плодиться, не дадут жизненного пространства, да и в Банке Душ тоже наверняка окажутся свои нюансы…

– Согласен с Лиу Тайн, – сообщил Ге’Хуул. – Непродуктивно перекраивать зарекомендовавшую себя систему ради вида, который может оказаться нежизнеспособным и исчезнуть в течение каких-то нескольких веков.

– Голосуем, – подытожил Корграхадраэд. – Прошу всех выбрать один из трех вариантов. Первый: приравнять фархерримов к третьему сословию и считать их полноценными аристократами. Второй: приравнять фархерримов ко второму сословию и считать их мещанами. Третий: временно оставить этот вопрос и вернуться к нему, когда их число вырастет хотя бы до тысячи… если вырастет.

Дзимвел с волнением повернулся к Мазекресс. Она, разумеется, проголосует за первый вариант… но расчет идет в процентах. А вот остальные… они сейчас разбились на мелкие группы, переговариваются, обсуждают… в этом отношении демолорды ничем не отличаются от людей.

Ларитры выступают единым фронтом. Лиу Тайн, Дорче Лояр и Глем Божан даже утратили человеческий облик и частично перемешались, стали выглядеть сплошным дымным клубом. С помощью диффузии собственных тел они обмениваются мыслями напрямую… а иногда порождают новых ларитр.

Джулдабедан втолковывает что-то Аггу. В межпространственном дворце Корграхадраэда Столп Паргорона сократился в размерах и выглядит довольно странно.

– Хе-е… – медленно произнес он, дослушав Джулдабедана и глядя на Дзимвела. – Гохеррим с крыльями… с крыльями плохие?..

– Не плохие, я тебе другое говорю…

– Завидуешь крыльям?.. – нахмурился Агг, недоуменно глядя на Джулдабедана. – Я за первый вариант. С крыльями – хорошо. Недомерок, запиши.

– Пятнадцать и шестьдесят три сотых процента за то, чтобы включить их в третье сословие, – подсчитал Бекуян, когда все проголосовали. – Двенадцать и сорок семь сотых процента за то, чтобы включить их во второе сословие. Семнадцать и шесть сотых процента – за третий вариант. Пять и семьдесят три сотых процента отсутствуют и в голосовании не участвуют.

– Хальтрекарок, я что-то не поняла, – сказала Совита. – Ты почему проголосовал за первый вариант? Мы же все договорились.

– Но что же я – своей жене вредить буду? – пожал плечами Хальтрекарок.

– Итак, вопрос временно откладывается, фархерримы остаются в неопределенном статусе между вторым и третьим сословиями, – закончил Корграхадраэд. – Но я предлагаю позволить им занимать должности в колониях. Все равно там нехватка кадров.

Против этого уже никто не возражал, а Дзимвел поймал на себе хитрый взгляд Темного Господина. И в то же самое время другой Дзимвел говорил фархерримам:

– Я видел сегодня наших владык… самых высших. Они не настолько достойны почитания, как мы всегда считали. Многие из них умышляют против нас. Нам следует держаться вместе, быть начеку и не смешиваться с ними.

Агип угрюмо кивнул. Спустя год существования в облике демона он более-менее смирился с обществом фархерримов, что суть бывшие люди, но демонов других видов по-прежнему ненавидел.

Оно и к лучшему. Пусть ненависть Агипа будет направлена на более верные цели.

Сразу после этого собрания Мазекресс сообщила Дзимвелу, что он получил официальную должность… сразу несколько должностей. Она нажала кое-какие рычаги, чтобы пресвитер получил возможность проявить себя.

– Ты будешь моим личным эмиссаром, сын, – ласково сказала Матерь Демонов. – Тебе предстоит сложная задача. Ты должен показать, что способен на многое, но…

– Не затмевать остальных? – понял ее с полуслова Дзимвел.

– Ты догадлив. Ты запишешься волонтером в Седьмой легион, под начало вексиллария Адестартеса. Ты представишься банкиру Бхульху и будешь руководить конторой микрозаймов в одном из миров смертных. Ты отправишься с ревизией в одну из провинций Легационита – вместо одной замаравшей себя ларитры. А кроме того, ты возьмешь парочку своих братьев и проведешь небольшой рейд там, где я укажу. Начнем постепенно приобщать тебя к делам.

Так Дзимвел впервые разошелся по разным мирам. Его Ме Темного Легиона действовало даже сквозь Кромку… воистину было мудрым выбором взять только одно, но предельно мощное. Пока один Дзимвел продолжал приглядывать за урочищем фархерримов, другой маршировал по плацу, третий в облике человека сидел в крохотной конторке, четвертый управлял приморским городом в ожидании нового бургомистра, пятый вместе с Ильтирой и Ветционом охотился на полудиких смертных, а шестой, седьмой, восьмой и прочие продолжали учиться, заводить полезные связи и тесно общаться с прелестными самоталер… жизнь не сводится только к работе, в конце-то концов.

После собрания демолордов Дзимвел понял, что фархерримы сами за себя… как и все демоны, впрочем. Дружбы в этом мире нет – есть только взаимовыгодные союзы. Если фархерримы сумеют оказаться полезными, если их существование будет выгодно – им позволят жить.

Если нет – уничтожат в зародыше.

И поэтому Дзимвел старался изо всех сил. Его и без того раздосадовало то, кем оказались демоны на самом деле, что вся его человеческая жизнь была ошибкой… а тут его еще и притесняют, когда он стал наравне с ними!

Он решил сделать все, чтобы его род не загнулся. Быть королем хотя бы над фархерримами. С ними он хотя бы одного вида и происхождение общее – бывшие люди. Уж всяко роднее любых других паргоронцев.

Самим фархерримам он не говорил о таких планах, конечно. Далеко не все они безоговорочно признавали в Дзимвеле лидера. Его присутствие в урочище снизилось, тут теперь редко бывало больше двух-трех Дзимвелов одновременно, и фархерримы стали отвыкать от того, что он всегда где-то рядом.

С одной стороны это было хорошо. Хотя бы закончились дурацкие шутки про «не ходи за мной в туалет». С другой стороны – не очень. Фархерримов создавали как эмиссаров, им не сиделось на месте, многие уже делали попытки покинуть урочище. Дзимвелу пока что удавалось их удерживать, ссылаясь на волю мамы Мазекресс и враждебность остального Паргорона, но фархерримы со все большей тоской смотрели на бездонные небеса, на далекий Нижний Свет…

– Так что там все-таки тебе сказали демолорды, Дзимвел? – как-то раз спросил Загак невзначай. – Их ведь видел только ты, да? А с кем-нибудь другим из нас они не хотят перемолвиться?

– Я был там просто как образец, – уклончиво ответил Дзимвел. – На моем месте мог быть любой. Например, ты.

– Мог быть любой. Например, я. Но был ты. Мамочка, я смотрю, тебя выделяет…

– Хочешь что-то сказать, Загак? – надвинулся на него Дзимвел.

Загак ничего не сказал – только улыбнулся и вскинул руки. Бросать вызов Дзимвелу он не собирался – прекрасно понимал, что в драке у него шансов нет.

Апостолы превосходили простых фархерримов почти так же, как бароны и вексилларии – простых гхьетшедариев и гохерримов. По всей видимости, Матерь Демонов именно это и планировала – сразу заложить не только третье сословие, но и четвертое.

И Загак тоже прекрасно это понимал… но ему это не нравилось. Недовольный тем, что сам не попал в число апостолов, он постоянно крутился вокруг них, выясняя, нет ли возможности стать таким же. А если нет – хотя бы приблизиться к одному из них.

Поначалу он явно старался стать подручным Дзимвела. Но быстро убедился, что кому-кому, а Дзимвелу подручные не нужны. Он абсолютно самодостаточен. Его одного больше, чем всех фархерримов, вместе взятых.

Так что Загак крутился возле Агипа, возле Мауры, возле Такила, возле остальных апостолов. Дзимвелу же он постепенно начал дерзить. Как бы невзначай подвергать его авторитет сомнению. И долго это продолжаться не могло, но пока что он не выходил за рамки, так что Дзимвел его не трогал.

Он тоже особенно пристально наблюдал за другими апостолами. Ильтира и Ветцион покинули урочище, но остальные девять по-прежнему были тут – и вокруг них сбивались собственные группы.

Агип вызывал наибольшие опасения. Вокруг него собрались фархерримы-бунтари. Те несколько особей, что сохранили наибольшую человечность. Остались внутри почти неизмененными и воспринимали себя не как демонов, а как людей, заключенных в клетки из демонической плоти.

Рано или поздно от них следовало ждать беды, но Дзимвел не мог избавляться от всех, кто ему не нравился. Мазекресс не одобрит, да и раскол – это последнее, что нужно сейчас, когда их так мало.

И еще был… тринадцатый апостол. Та самая дополнительная фархерримка, пятьсот первая. Дзимвел давно уже навел справки и выяснил, что она не погибла в джунглях Туманного Днища, а угодила в гарем одного из демолордов. Мазекресс запретила пытаться с ней связаться, так что Дзимвел пока оставил этот вопрос, но в уме держать продолжал.

Служба в легионе оказалась несложной, но скучноватой. Поначалу все гохерримы проверяли новичка на прочность, то и дело вызывали на дуэль, но Дзимвел не слишком старался, свое Ме не демонстрировал, и его оставили в покое. Адестартес выглядел откровенно разочарованным – он как будто ожидал от Дзимвела большего.

– Слабый ты какой-то, – сказал вексилларий, когда фархеррима в очередной раз проткнули клинком и бросили валяться в пыли. – Вы все такие? Может, у вас самки сильнее?

– Нет… мы… все… – прохрипел Дзимвел, зажимая рану, из которой со свистом уходила жизнь.

До смерти хотелось появить нового Дзимвела и исчезнуть этого. Но на глазах у Адестартеса нельзя. Рано или поздно его Ме перестанет быть секретом, но лучше все-таки попозже.

– Ты же сейчас сдохнешь от обычного ранения, – брезгливо скривился Адестартес. – Что за шутки?.. Мне обещали высшего демона… Жертвенный!..

Безумно орущий Жертвенный облил Дзимвела целебной кровью, и тот неохотно поднялся на ноги. Пустая трата праны. И он плохо выставил себя в глазах вексиллария – а если тот будет считать слабаком его, то и всех фархерримов.

Этого нельзя. Мазекресс приказала не слишком блистать, но и не позориться.

К тому же Дзимвела напрягло то, что без своего Ме он явно уступает любому гохерриму. Конечно, он очень молодой демон, к тому же не заточенный под битву, но это все равно может стать проблемой.

И он постарался найти подход к Адестартесу. Тот уважал только силу – и Дзимвел сказал, что хочет стать сильнее.

В такой просьбе не откажет ни один гохеррим. Надо было видеть, как заблестели у Адестартеса глаза. Он хлопнул Дзимвела по плечу и пообещал, что лично будет его тренировать.

С оружием, правда, не срослось. Дзимвел мог попытаться выковать именной клинок, но он не умел фехтовать и очень сомневался, что клинок будет копироваться, как он сам.

К счастью, рукопашный бой гохерримы тоже уважали. То, что называют рукопашным боем демоны. Удары демонической силой, влияющие на реальность импульсы. Сжечь, заморозить, выбить дух, развоплотить или просто… стереть.

– Мы достигаем победы путем последовательных действий, приводящих к победе, – вещал Адестартес, маршируя перед Дзимвелом и еще тремя новобранцами. – Главное – нанести удар, который сломает всего противника.

– И приведет к победе? – уточнил Дзимвел, пряча усмешку.

– Ты, я смотрю, дохера говорливый для такого слабака. Долго ваша порода не проживет, думаю.

И вексилларий пнул Дзимвела так, что тот улетел за горизонт.

Пока этого Дзимвела снова и снова избивали, другой Дзимвел со скукой глядел в крохотное оконце. Сидящая перед ним старуха портила уже четвертый бланк. Бхульх, этот подлый бушук, чьи конторы микрозаймов раскинулись по десяткам миров, посадил Дзимвела в самую маленькую и редко посещаемую… да еще и, кажется, с самыми тупыми клиентами.

Они приходили по всяким пустякам. Одним просто не хватало на жизнь, другие влезали в долги, чтобы починить крышу или заплатить лекарю, третьи хотели справить пышную свадьбу, а четвертые брали кредит, чтобы погасить другой кредит.

Условия Бхульх устанавливал людоедские. Проценты набегали с невероятной скоростью. Но если клиент возвращал все в срок – его не трогали. А вот если возникала хоть маленькая задержка… клиента все еще не трогали. Но маховик манипуляций начинал раскручиваться. К клиенту являлся коллектор, которым работал тот же Дзимвел, и предлагал новую сделку, со льготными условиями… но и с дополнительными санкциями в случае повторного неисполнения условий.

Сами понимаете, что там за санкции. Это не произносилось вслух, но… читайте мелкий шрифт. Всегда читайте мелкий шрифт. Вы даже не представляете, сколько подобных контор на самом деле принадлежат бушукам.

И здесь у Дзимвела получалось заметно лучше, чем в легионе. Ему не дали ни одного помощника, но он все равно оказался на удивление эффективен.

Бхульх испытывал по этому поводу смешанные чувства.

– Не представляю, как у тебя так получается, в одиночку-то… – проворчал он, нагрянув на внеочередную ревизию. – Но ты молодец, молодец… Точка была убыточной, а теперь вполне себе ничего… Энергичный молодой демон, вот чего нам всем не хватает. Кстати, ты женат? Не хочешь породниться со старым Бхульхом?

– Мы… мы не смешиваемся с другими народами, – как можно дипломатичней отказал Дзимвел.

– Потомства не даете?.. Жаль, жаль. Но дело же не только в детях. Конечно, как бушук, я понять могу, ничего важнее семьи нет…

– Ничего важнее семьи нет, согласен, – кивнул Дзимвел.

– Ты мне нравишься, юноша, – ухмыльнулся паргоронский банкир, перебирая ящички картотеки.

Он был сейчас в облике человека, как и Дзимвел. Грузного пожилого мужчины в дорогом черном костюме и золотом пенсне. Контора располагалась в мире смертных, а закрывать ее Бхульх не собирался даже на полчаса – в любой момент может зайти очередной клиент.

А если упустить клиента, то можно упустить целую условку!

– А то смотри, если что… – рассеянно говорил Бхульх. – Моей племяннице ты по душе… Только о фархерримах теперь и думает… правда, Арнаха?

– Ну что же вы, дядюшка, вгоняете меня в краску! – зарделась хорошенькая светловолосая девчушка, которую до этого Дзимвел принимал за секретаршу.

Нет, в облике человека она была очень даже симпатична. Но прозрев ее суть, Дзимвел увидел маленькую носатую бушучку, имеющую явное сходство с самим Бхульхом.

– А то смотри… – бормотал банкир, покидая контору. – Смотри, оженим, примем в семью… Вдруг да все ж дадите потомство?.. Получились бы у вас такие крылатые бушуки…

И Арнаха, кажется, действительно положила на Дзимвела глаз, потому что начала частенько к нему наведываться. То ли по собственной воле, то ли дядюшка наказал.

А пока этот Дзимвел пил чай с Арнахой, одновременно следя за очередным забулдыгой, берущим грошовый кредит, другой Дзимвел наблюдал за реконструкцией храма, где раньше был мелкий поместный культ одного гхьетшедария.

Культ Сиятельного Господина. Так себя прозывал предыдущий бургомистр.

Какая безвкусица. И ведь люди шли, поклонялись… кому только люди не поклоняются…

Подумав об этом, Дзимвел в голос расхохотался. Он уже вполне отчетливо помнил свое человеческое существование, но теперь оно вызывало смесь веселья и стыда.

– Теперь он веселится, гад, – цокнул языком Дегатти.

В небольшом портовом городе жизнь была совсем не такая, как в столице. Дзимвел полагал, что займется здесь тем же, чем занимался, когда был пресвитером, но оказалось, что бургомистры-демоны себя таким не утруждают. В основном от него требовалось организовывать работу низших демонов и контролировать жречество. Он в первый же день собрал особо посвященных и поведал, что теперь все будет иначе.

Они не были в курсе махинаций прежнего бургомистра. Поэтому и наказания не последовало – что взять с глупых овец? Дзимвел просто велел переделать храм и доставить ему всю документацию.

Он мог просто заменить одно имя и сам стать Сиятельным Господином. И потоки ба-хионь потекли бы к нему. Но это было бы неразумным поступком – он здесь, чтобы показать надежность и полезность фархерримов, а не набивать карманы. Тем более, что это легко может вскрыться, когда прибудет постоянный бургомистр.

Жаль прибираться в доме, где будет жить кто-то другой. Но Дзимвел в любом случае не собирался оставаться тут надолго. Даже для пресвитера Храма эта должность была бы понижением. Так что он просто делал, что должно, почтительно отчитываясь перед дамой Таалой Садар. Той не нравилось, что одну из ларитр Учреждения заменили непонятно кем, но придраться было не к чему.

– Из твоей области пошли налоги, – неохотно признала она, посетив Дзимвела с внеплановой проверкой. – Значительные. Надеюсь, ты не жнешь местных целыми снопами, чтобы выслужиться?

– Никогда бы себе такого не позволил, госпожа, – склонился Дзимвел. – Это вовсе не значительные налоги, а обычные. Они всегда были бы такими, если бы прежний бургомистр не путал Банк Душ и собственные карманы.

– Дерзишь, – прокомментировала Таала Садар. – Считаешь, что твои заслуги достаточны, чтобы иметь право дерзить? Осторожнее на поворотах, молодой демон.

Но устным предупреждением она и ограничилась. Дама и хотела бы высосать Дзимвела, как виноградину, но не могла отрицать фактов: прежний бургомистр нагло воровал, а прежняя ответственная за ревизии ларитра его покрывала.

И если с бургомистрами такое не редкость – они все либо безземельные гхьетшедарии, либо молодые жадные бушуки, – то для ларитры это непростительно. Их народ для того и существует, чтобы упорядочивать остальных демонов, этих неразумных животных.

Поэтому Маина Со встретилась с Бракиозором, а ее обязанности теперь исполняет Дзимвел.

А пока этот Дзимвел отчитывался перед Дочерью Закона, одновременно наблюдая за чинящими площадь харгаллами, другой Дзимвел парил над бескрайними зелеными просторами, выглядывая диких людей.

Это был уже не Легационит и даже не Парифат. Паргорон протянул щупальца во множество миров. Конкретно в этом демонам не поклонялись, но местные находились на такой низкой ступени развития, что перед ними было даже можно являться во плоти. Худшее, что могло случиться – точно так же во плоти мог явиться один из богов… но боги тут такие же, как и их паства. Мелкие владетели лесов и рек. С ними можно особо не церемониться.

В конце концов, любая власть – это прежде всего право сильного.

Тем более, что здесь Дзимвел действовал не в одиночку. Именно сюда с ним отправились Ильтира и Ветцион. Ильтиру Дзимвел видел редко, она сновала где-то невидимкой, выискивала поселения диких людей. Зато Ветцион все время был где-то поблизости – а с ним стая костяных котов.

Они тоже в основном двигались невидимками.

– Нашла одно в лесу, – проявилась рядом Ильтира. – Душ пятьдесят.

Дзимвел вздохнул. Крохотное лесное поселение, жалкие полсотни условок. Но большего им пока что никто не поручит. Их всего трое, и они не так эффективны в поле, как гохерримы с их клинками.

Чем вообще высший демон отличается от низшего? На самом деле между ними нет четкой черты, но обычно считается, что высший демон – это такой демон, который может поглощать души. Не просто питаться ими или таскать своим хозяевам, как те же душебои, а именно поглощать в больших количествах и полезно использовать. Поэтому только у высших демонов есть развитая демоническая сила, а не отдельные ее проявления, как у низших.

Все делают это по-разному. Кульминаты вбирают мелких духов всей поверхностью тела. Ларитры высасывают вместе с жизненной энергией. Кэ-миало поедают память и разум. Гхьетшедарии глотают целиком. Бушуки заключают сделки и орудуют через Банк Душ. Про клинки гохерримов уже говорилось.

А для фархерримов Матерь Демонов придумала кое-что новенькое. Она не хотела, чтобы ее дети стали конкурентами уже существующим аристократам, поэтому создала их охотниками. Ловцами душ.

Каждый фархеррим подключен к астральной паутине, удерживает одну из «нитей», ядро которых – в Банке Душ. По сути, тот же принцип, что у душебоев, но душебои привязаны к личному счету Мазекресс, а фархерримы имеют собственные.

– Половина добычи пойдет демолордам как налог, – напомнил Дзимвел, когда они затаились в кронах деревьев. – А десять процентов – Матери, что нас породила.

– Я бы предпочла забрать все себе, – недовольно зашептала в тенях Ильтира.

– Поэтому главный здесь я, а не ты. Если забирать все себе, нас тотчас сгноят. Единоличники не выживают.

Мазекресс обещала, что в будущем, если удастся протолкнуть их в полноценные аристократы, апостолы займут места в четвертом сословии, станут рядом с банкирами, дамами и вексиллариями. И тогда простые фархерримы будут платить дань уже им… а они, конечно, делиться с Матерью.

Первыми выпустили костяных котов. Ветцион потрепал их за ушами и велел окружить лесную деревню, приглядеть, чтоб никто не ускользнул. Сам он уже раскручивал астральный аркан.

Это у Ветциона получалось даже лучше, чем у Дзимвела. Прирожденный охотник, он вытягивал души одним резким рывком. Не причиняя страданий, не повреждая тел.

Фархерримы мелькали в тенях. До последнего оставались незамеченными, выдергивали смертных по одному. Зашел в хлев – упал за порогом. Отвернулась мать от младенца – тот уже остывает. Следом падает и она сама…

– То есть фархерримы все-таки ничем не отличаются от других демонов… – подпер щеку кулаком Дегатти.

– Такова уж наша роль в глобальной экосистеме, – развел руками Янгфанхофен. – Кстати, как тебе карасики, Дегатти? Вкусные? Заживо потрошил, специально для тебя. Шесть невинных рыб погибли в муках, чтобы ты утолил голод.

– Ты… ты опять на что-то намекаешь, да?

Это заняло едва полчаса. Куда дольше они потом подчищали следы присутствия. Избавлялись от скверны, концентрируя ее в мертвых телах. Из-за этого те слегка… портились. Приобретали такой вид, словно лесной люд выкосила какая-то хворь, неведомая болезнь.

– Было бы проще сжечь их всех, – сказала Ильтира. – Списать все на пожар.

– Мы не можем каждый раз сжигать, – возразил Дзимвел. – Чем меньше мы оставляем следов, тем больше сможем сжать. Надо учиться обращаться со скверной.

– Мерзкое слово, – проворчала бывшая воровка. – Когда ты говоришь «скверна», я будто снова слышу Агипа.

– Вы все – скверна, я вас уничтожу!.. – передразнил Ветцион, раздавая костяным котам самые вкусные куски. – Что он там в прошлый раз говорил про лестницу?

– Неважно, – отмахнулась Ильтира, с презрением глядя на быстро разлагающиеся трупы. – Поверить не могу, что мы были когда-то этими существами.

– А ты помнишь свою человеческую жизнь? – спросил Дзимвел.

– Нет. И хорошо. Вряд ли там было что достойное внимания.

На самом деле она помнила прежнюю жизнь даже слишком отчетливо. Но Ильтира была из тех, кто отверг человечность с ожесточением. Так разные скоробогачи иногда обрывают все прежние связи и делают вид, что никогда не жили в этой грязной халупе.

Костяные коты набивали животы, громко урча. Дзимвел окинул деревню последним взглядом. Никого не осталось. И их никто не видел, если не считать лесных духов… но их фархерримы тоже переловили. Астральным арканам не требовалось погружаться в тело из плоти.

Вместе с духами вышло пятьдесят девять условок. Не так уж и мало. Из них тридцать разделят демолорды, еще шесть уйдет Матери, но двадцать три останется непосредственным исполнителям.

Ветцион сегодня заработал десять, Ильтира восемь. Дзимвелу досталось меньше всех – он не слишком старался и охотился в единственном числе. Будет лучше, если подопечные останутся довольны добычей и наставником. Не будут чувствовать себя обделенными.

– Ну что, еще деревеньку? – предложил Ветцион, разохотившись.

– Нет, теперь неделю отдыхаем, – мотнул головой Дзимвел. – Не жадничаем, а то нас прихлопнут.

Мазекресс особо предупреждала на этот счет. Не зарываться. Подобная охота – самый легкий способ жатвы, но если поймают на горячем, Паргорон не защитит. Никто пальцем не шевельнет, чтобы их выручить.

И охота – всегда риск. Отстреливать зайцев несложно, но кабан при удаче может выпустить охотнику кишки. А уж если встретишься с матерым медведем или нарвешься на лесничих…

А пока этот Дзимвел пировал в лесу с напарниками, другой Дзимвел слушал сбивчивые речи гетмана Газюльбы.

Военная служба, бизнес, администрирование, охота – всем этим Дзимвел занимался как эмиссар Матери. Но он мог разделяться на пятьсот равнозначных сущностей, поэтому обстряпывал и собственные делишки. Как в Паргороне, так и за его пределами.

Например, в одном сонном малоразвитом мирке Дзимвел втихомолку набивал собственный карман. Он договорился со своим бухгалтером-бушуком, и тот проводил эти доходы как беспошлинный сторонний заработок. Добровольные жертвоприношения. Пятнадцать процентов все равно шли на налоги, десять процентов Дзимвел сдавал Мазекресс, а еще десять – тому самому бушуку… но оставшиеся шестьдесят пять были чистой, законной прибылью.

Правда, здесь уже нельзя было ни заключать контракты, ни культивировать смертных, ни уж тем более охотиться напрямую. Провести беспошлинно получалось только некоторые, довольно специфичные сделки.

Как эта, например. Гетман Газюльба, этот огромный, закутанный в шубу усатый мужик, гневно вещал, что упыри у него уже в печенках сидят и вообще он крайне недоволен тем, что его идиоты-гайдуки раскопали ту шахту.

– Сокровища они, понимашь, искали! – тряс толстым пальцем гетман, держа Дзимвела за пуговицу. – Сокр-ровища, иху их мать в гузно!.. Вот этак вот они мне и поднасрали, понимашь!..

Дзимвел кивал, учтиво улыбаясь. Газюльбе он казался человеком – без крыльев, когтей, рогов и хвоста, с обычной бежевой кожей, пониже ростом.

И проблема его не стоила выеденного яйца. Гетман возвращался домой из военного похода, остановился передохнуть в одной из своих волостей – да тут неожиданно и встрял. Гайдуки, тоже уставшие от сражений, где-то прогуляли всю ночь, а под утро, уже совсем хорошие, услышали от кого-то легенду о сокровищах в заваленной шахте.

– И хватило ведь дуракам удали!.. – возмущался Газюльба. – Всем, понимашь, панцирством рыли! Где и кирки-то раздобыли, охламоны?!

Сокровищ в шахте не оказалось никаких. Зато там оказалась нежить. Ходячие мертвецы, которыми обернулись горняки, заваленные там сотню лет назад. Причем все эти годы они сами ломали камень изнутри – потому и ходили о шахте нехорошие слухи, потому и гайдуки развалили завал так легко и быстро. Еще б немного, и мертвецы с кирками выбрались бы наружу сами.

Гетман, которого с трудом растолкали, первым делом покрыл всех по матери, но потом принялся распоряжаться. Времени терять не приходилось – упыри уже вышли из шахты и бродили по округе.

А первым делом они сожрали пьяных гайдуков – и те тоже стали упырями. Причем более свежими и резвыми.

Случилось это четыре дня назад – и все эти дни гетман с оставшимися гайдуками стоял против нежити. По счастью, на рассвете погань пряталась от солнца… но на закате-то снова выходила кормиться!

И после каждой охоты их число множилось!

– И ведь обычные-то пули их и не берут, понимашь! – с досадой говорил гетман. – Я их, понимашь, из пищали – а им хоть бы хны! Грудак разворочен, рука вот эдак болтается, а идет, понимашь, на меня идет, зубищи скалит!

– Какой кошмар, – посочувствовал Дзимвел.

– То-то и оно. Так что говори уж как есть – можешь что сделать, рожа колдунская? А то у меня разговор короткий: поможешь – озолочу, а будешь крутить да юлить – так я тебя упырям-то и скормлю, чтоб, понимашь, они тя сожрали.

– Так у вас тогда будет на одного упыря больше, – позволил себе улыбнуться Дзимвел.

– Ну вот, понимашь, уже крутит, уже юлит, – покачал головой Газюльба, встряхивая пищаль.

Дзимвел, конечно, не сказал ему, кто он есть на самом деле. Представился странствующим ведуном. В этом мире они водились, хотя и репутацией пользовались скверной. Гетман поначалу самого Дзимвела и заподозрил – мол, навел чары, сатана, а теперь золотишка стрясти хочет.

Но шахта была старая, завалена давно, да и гайдуки туда полезли сами, никто их не морочил. Это гетман понял все и сам, а потому сходу стрелять Дзимвела не стал.

– Я помогу тебе с твоей бедой, добрый человек, но не за так. И золота твоего мне не нужно.

– А чего ж хочешь, рожа? – прищурился Газюльба.

– Отдай мне то, чего ты у себя дома не знаешь.

– А, вот чего началось… – разгладил усищи гетман. – Значит, правду про вас сказывают. Ну да я чего – а давай!

И они с Дзимвелом обменялись добродушными улыбками и крепким рукопожатием.

– Эка у тебя, бродяга, ладошка холеная, – хмыкнул гетман. – Ни единой мозольки.

– То барсучий жир, – спокойно сказал Дзимвел. – Показывай свою шахту… впрочем, не надо, я уже нашел.

Другой Дзимвел действительно уже осматривал чернеющий вход. Дело шло к вечеру, скоро упыри снова оттуда полезут. И не только оттуда – за четыре дня их число выросло, они разбрелись по округе, хоронясь где получится. В топких местах и овражках, под бревнами и скирдами.

В шахту Дзимвел вошел спокойно – спокойно же и осмотрел упырей. Они не спали, просто прятались от солнца. На высшего демона напасть не посмели – жались по углам, огрызались. Ветцион, возможно, просто увел бы их за собой, как стаю послушных песиков.

Но способности Дзимвела были иного рода. Разойдясь на десятерых, он неторопливо вытащил из упырей остатки их астральных оболочек. Дешевая, жидкая субстанция без истинной сути – но несколько астралок все-таки стоит.

Бушуки бы оценили.

А тех, что разбежались, Дзимвел зачистил вместе с гетманом и его гайдуками. Применил темное творение, обратив пули в оскверненное, но серебро – со всеми его высшими свойствами. Эффект неустойчивый, к рассвету все станет как было, но упыри к тому времени передохнут.

– Вот теперь мне на вас вообще насрать! – возбужденно выкрикивал Газюльба, пали из пищали. – Молодец, ведун, ладно начаровал!

Дзимвел не сказал ему, что пули стали серебряными, пусть и только на время. Не стоит давать о себе такую информацию. Смертные глупы, жадны и подозрительны, а быть среди них тем, кто умеет обращать свинец в серебро – попросту опасно.

Не для Дзимвела, конечно. Но сделка может сорваться. Обернуться большой кровью… а большая кровь привлекает ненужное внимание.

С Газюльбой они провели еще три дня, пока тот полностью не убедился – живых упырей в волости не осталось. На самом деле они закончились в первую же ночь, но гетман оказался мужиком ответственным и щепетильным.

Ну а потом он двинул домой, в родовую усадьбу. И Дзимвел с ним – за платой.

– Что ж там меня, интересно, ждет, а, ведун? – хитро поглядывал на него гетман, когда впереди показались расписные ворота. – Ты-то, жулик, знаешь, поди?

– Это старая ведовская традиция, – ответил Дзимвел. – Мне может повезти, может не повезти. Может, тебе там злато привалило, пока тебя не было. Может, просто любимая собака ощенилась. А может, уйду я сегодня с пустыми руками.

– Злато, скажешь тоже. Злата я тебе и так предлагал.

Встречали гетмана шумно и хлебосольно. Все домашние высыпали во двор, вынесли огромный калач с рюмкой беленькой, а на шею Газюльбе бросилась жена, миловидная и пышнотелая, с копной золотых волос.

– Радость-то, радость какая! – лепетала она. – Вернулся, спаси господи, живой!

И давай целовать гетмана в щеки и уста.

Дзимвел аж скривился. Телячьи нежности смертных.

– А и для тебя у меня радость уготована! – воскликнула гетманша, оторвавшись от счастливого мужа и наливая ему еще. – Сыночка я тебе родила, сыночка! Несите, сюда несите, покажите папеньке!

Гетман сначала дико обрадовался. Потом похолодел. Обернулся к Дзимвелу – и глаза у него стали мертвыми.

Но потом младенца принесли, и Газюльба уставился на него с совсем уж непонятным выражением лица.

– Малюсенький какой мальчишка, – произнес он медленно. – А меня ж целый год не было.

– Год, год, – закивала гетманша.

– А ребеночку-то месяца полтора, не больше.

– Да где ж полтора, все три ему, родненький! Ничего, наверстает еще, войдет в рост!

– Правду говорит? – спросил Газюльба, повернувшись к Дзимвелу.

– От нее смердит ложью, – спокойно сказал тот.

Может, гетман и не поверил бы мутному колдуну. Да только он и сам на глаза не жаловался. И не настолько еще был пьян, чтобы не увидеть некоторых очевидных вещей.

– Надо же, чернявый какой, – вздохнул рыжеусый Газюльба, отталкивая жену и проходя в свою горницу.

Там его уже ждал Дзимвел. Не обратив внимания, что тот как-то умудрился оказаться здесь впереди него, гетман налил себе водки, уставился на чучело оленя в углу и угрюмо сказал:

– Забирай, что тебе обещано. И уйди с глаз.

Другой Дзимвел рванул младенца из рук матери – и та, конечно, заверещала. И все заверещали. Гетман, в душе которого творился кавардак, вывалился наружу с полупустой бутылью и заорал:

– А знаешь… забирай и ее, чертила!

– Ты уверен? – пристально посмотрел на него Дзимвел.

– Да! – рявкнул гетман. – Забирай, не надобна!

– Может, еще подумаешь?

Дзимвел не то чтобы не хотел, просто в таких делах нужна деликатность. Когда клиент в невменяемом состоянии, сделку могут потом признать ничтожной. Конечно, обычно до этого не доходит, в большинстве случаев устного согласия более чем достаточно… но все же лучше быть аккуратным.

– Подумал! – кивнул Газюльба. – Забирай и щенка, и суку [цензура], и кобеля ее… коли вызнаешь, кто!

Вокруг воцарился гвалт, гетманша бросилась в ноги мужу, принялась лить слезы… а кто-то уже полез через забор…

Покидал гетманскую усадьбу Дзимвел довольный. Все-таки не каждый день зарабатываешь четырнадцать условок. Чистая прибыль, да еще и не придраться – смертный сам всех отдал. Трижды подтвердил согласие, воспользовался властью над нижестоящими, да еще и правом возмездия.

Прекрасный день.

А еще он увидел в деле огнестрельное оружие. И оно Дзимвелу очень понравилось. Это походило на жахатели, субтермагические артефакты цвергов и гномов – но гораздо удобнее в обращении. Не нужно подолгу учиться, действует в любых руках. К тому же бывает совсем маленьким, можно спрятать в кармане.

Правда, его зато не зарядишь просто горстью камней, как жахатель, нужны специальные снаряды. Но для того, кто уже постиг азы темного творения, подобное проблемой не является.

Надо показать эти штучки Каладону, он точно оценит.

Так и проводил время Дзимвел… Дзимвелы. Один в Паргороне, другой в Легационите, третий, четвертый и пятый – в других мирах… их много оказалось, миров. Немыслимо много, и все разные.

Минул год, затем второй. Фархерримы вышли из младенческого возраста, немножко окрепли. Пока еще они редко покидали свое урочище, но иногда их можно было уже встретить в Мпораполисе или Кубле. Передвигались они обычно группами, держались особняком, в неприятности не лезли.

Им было непросто. Новому виду, в мире, где все уже поделено, где все бессмертны и в силу того консервативны. Ошибки тут не прощаются – в этом Дзимвел убедился быстро.

Одного из фархерримов убила ларитра вне колен, одна из парий Глем Божана. Другого проткнул насмерть какой-то гохеррим. Третий угодил в мужской гарем Совиты – ей захотелось немного экзотики.

– Извини, Гиздор, ничего не могу сделать, – с сожалением сказал этому третьему Дзимвел, когда сумел с ним увидеться. – Совита выпросила тебя у Матери. Я пытался ее убедить, но тщетно…

– Да и ладно, ребят, не рискуйте, – ухмыльнулся Гиздор. – Я уж как-нибудь тут выдержу. Непросто, конечно, будет…

– Гиздор, ну ты и фрукт! – возмущенно покачал головой Загак. – На твоем месте должен был быть я!

– Твоя жертвенность и готовность подставить братское плечо навеки отпечатаются в моем сердце, – пообещал ему Гиздор. – Но этот фронт я буду держать в одиночку.

Дзимвелу это все не понравилось. Еще один фархеррим выскользнул из его когтистых лап. Остальных он держал в пригоршне, старался не упускать из-под влияния… но с демолордом не поспоришь, конечно.

А в перспективе это не очень-то хорошо. Взрослых фархерримов по-прежнему всего две с небольшим сотни. Дети растут со скоростью человеческих… может, самую чуточку быстрее. Пройдет еще лет пятнадцать, прежде чем созреет второе поколение.

И вот они потеряли Гиздора. Возможно, самого привлекательного самца в стае. Не то чтобы это было каким-то особо полезным качеством, но все равно почему-то обидно.

К тому же это неприятный прецедент. Ладно еще та, которая тринадцатый апостол. Ее изначально заказали в качестве наложницы. А вот если другие демолорды или даже бароны повадятся таскать в гаремы фархерримов обоего пола… они так очень быстро закончатся!

Нет, вначале их число должно подрасти. Перевалить через какую-то критическую отметку. Когда фархерримов станет хотя бы тысяча, а лучше две…

Но даже тогда – зачем им смешиваться? Дзимвел смотрел на своих братьев и сестер и видел, что они лучшие среди демонов. Мазекресс отшлифовывала их тысячелетиями, выращивала все новых детей – и каждый раз их истребляли. Фархерримы – это самая удачная ее попытка… и, возможно, последняя.

Так зачем им поганить свою кровь?

Ладно еще демолорды. Их немного, и доброй половине никакие наложницы не нужны. Ну а остальным… что ж, по одной особи еще можно выделить. Чтобы улучшить отношения, а заодно внедрить шпионов. Чтоб было кому нашептывать в уши владык Паргорона правильные мысли.

Но на всех остальных фархерримов не хватит.

И поэтому Дзимвел особенно разозлился, когда за одной из девушек стал увиваться какой-то гохеррим. Не вексилларий даже, а простой легионер. И та отвечала ему взаимностью, хотя имела пару из фархерримов и уже родила одно дитя.

Снести этого было нельзя.

– Снести это нельзя! – прогремел Агип, сжимая кулачищи.

В бывшем соларионе Дзимвел неожиданно нашел здесь союзника. Для того связь одной из сестер и грязной, нечистой твари Паргорона оказалась что нож в боку.

– Твоя душа проходит тяжелые испытания в логове мерзотных чудовищ! – выкрикивал высокоморальный демон. – А ты польстилась на одно из них!.. грешница!.. блудница!..

Его тело покрылось металлом, Агип непроизвольно перешел в боевую форму. Дзимвел неуютно чувствовал себя рядом с этим обезумевшим от скверны паладином, но к удовольствию своему отметил, что за фархерримов тот готов стоять горой.

Даже по его позе видно, даже по положению хвоста. У фархерримов он всегда вот этак идет волнами, когда они в гневе.

Фархерримка же лишь закинула ногу за ногу. Она была из тех, кто все чаще покидал урочище, осмеливался гулять во внешнем мире. Заканчивался шестой год после священнодействия, что дало им новую жизнь, и многие уже не слишком беспокоились.

– Моя душа, Агип, не твоя печаль, – лениво сказала Тальдака. – Я не собираюсь за него замуж.

– По-твоему, это смягчает твою вину?! – навис над ней золотой гигант.

– Агип, ты надоел! – выкрикнула Тальдака. – Я ухожу!

– Никуда ты не уходишь! – схватил ее за руку Агип.

– А мне вот тоже интересно – почему это наши женщины так распутно себя ведут? – подал голос Загак.

До этого момента он делал вид, что не интересуется происходящим. Просто полулежал на воздушном древесном корне, почитывая книжку.

– А за себя не хочешь сказать, Загак? – прошипела Тальдака. – Да и ты, Дзимвел… где твои дети? Твой дом стал прибежищем самоталер! Сколько их у тебя – десять?.. двадцать?..

– Мы сейчас говорим не обо мне и не о Загаке, – неохотно сказал Дзимвел.

– Ах не… ах… женщины, женщины, послушайте!..

И фархерримки полезли по стволам. Они тоже внимательно прислушивались… их все больше собиралось тут, на поляне совета.

– А что мне за себя говорить? – почесал грудь Загак. – Дочь у меня есть. Жена есть. А к женщинам других видов я знаешь как отношусь?.. как к подстилкам. Мое ли дело, будет ли она растить от меня ублюдка?

– В этом действительно и состоит ключевая разница, – благодарно кивнул Загаку Дзимвел. – Милые наши красавицы, мы любим вас больше всех. Но поймите, что если вы рожаете от гохеррима – вы тратите на это свое время и энергию. Тратите на потомство, которое не принадлежит к нашему виду и не разделит нашу судьбу. Сколько каждой из вас нужно детей? Сколько каждая из вас хочет детей? Прямо сейчас мы должны думать о своем будущем. О своем роде. О фархерримстве. И поверьте, дружелюбие прочих… чудовищ, – бросил быстрый взгляд на Агипа Дзимвел, – ничуть не лучше их враждебности. Что же до самоталер, то они вообще не рожают от других демонов. Самоталер скрещиваются только с самоталер и служат лишь для отвода излишней похоти. Это их предназначение в этом мире.

Фархерримы еще долго бурлили и спорили, но в конце концов дело сошло на нет. Сложно сказать, как в итоге ко всему этому отнеслась Тальдака, потому что на следующий день ее возлюбленный гохеррим внезапно погиб на дуэли. Его кишки повисли на ветвях деревьев, а в глазах застыло ужасное удивление.

Он ведь был уверен, что с легкостью одолеет какого-то крылатого хлюпика. Но Агип просто разорвал его на части своими золотыми ручищами. Убил насовсем, что вообще-то среди гохерримов не приветствуется.

Но мстить Агипу не стали. Месть противоречит их кодексу.

А потом пришел год, который на Парифате идет как тысяча пятьсот двадцатый год Новой Эпохи…

– То есть прошлый год? – саркастично спросил Дегатти.

– Да, Дегатти. Прошлый год.

К тому времени минуло уже восемь лет со дня рождения фархерримов. Дзимвел накопил довольно много на личном счету. Конечно, с его-то способностями. Он окончательно оторвался от других апостолов, и никто уже не подвергал сомнению его лидерство.

Кроме Ме Темного Легиона у него появились и другие. По большей части мелкие, пустяковые… оказалось, что по-настоящему ценные достать не так-то просто. Их берегут пуще глаза, добровольно не расстаются, а украсть или отнять Ме невозможно.

Но можно выманить хитростью, купить или получить в дар. Загак вот ухитрился таки заполучить очень неплохое – Тысячеглазого Соглядатая. Дзимвел пытался выяснить, где тот его раздобыл, но Загак только ухмылялся.

Пронырливый ублюдок. Ме, идеальное для шпиона… Дзимвел подозревал, что Загаку его подарил кто-то из демолордов. Кто-то, кому интересно, что происходит в урочище фархерримов. Та же Лиу Тайн или Каген…

После этого Дзимвел стал всегда поглядывать вокруг. Не притаился ли где-нибудь маленький соглядатай, не парит ли поодаль один из глаз Загака.

– Что, Загак, теперь я должен говорить тебе, чтобы ты не подсматривал, как я иду в туалет? – как-то спросил его Дзимвел.

Загак только ухмыльнулся. Вообще, он стал еще наглее и всячески намекал, что теперь тоже как бы апостол… и это Дзимвелу особенно не нравилось. Апостолов сотворила Матерь, они не должны появляться просто потому, что кто-то приголубил недостойного вредителя.

Агип, напротив, стал куда более покладистым. Решив, что Солара окончательно от него отвернулась, он объявил носителями благодати самих фархерримов и начал строить на этой основе нечто вроде святого писания. Что-то, похожее на кодекс гохерримов, только со своими особенностями. Дети фархерримов к тому времени уже немного подросли и с охотой следовали за величественным рыцарем. Внушать пиетет бывший соларион умел, как никто.

Дзимвел этому не препятствовал. Пристально наблюдал за происходящим и видел, что на роль лидера Агип не претендует, а потому в его действиях больше пользы, чем вреда. Все равно у самого Дзимвела такой продуманной программы не нашлось, а кому-то учить молодежь нужно.

– Все мы рождены в Темном мире, – вещал Агип зачарованно глядящим демонятам. – И только от нас зависит, будем ли мы вечно блуждать в потемках или поднимемся вверх, воспарим над скверной нашего бытия. Мы лишены здесь света – но мы сами храним свой свет. Пламя наших душ.

Его золотая кожа засветилась, из рук исторглись фонтаны пламени. Демонята восторженно заверещали.

– Мы – фархерримы, – говорил Агип. – Оскверненные, но не сломленные. Мы зависим от чужих душ и чужой энергии, но сие суть топливо, чтобы поддерживать свет во тьме.

Дзимвел тоже сидел поодаль, слушал и довольно кивал. Да, Агип хорошо подвел базу. Это вполне годится, чтобы сплотить фархерримов и задать им направление. А заодно отделить от остальных демонов – чтобы не перемешались, не расточились.

Интересно, сошел ли соларион с ума или просто наконец принял свою новую суть? На сумасшедшего не похож.

В общем, все вроде бы шло хорошо… а потом на фархерримов ополчился Кошленнахтум.

Случилось это совершенно для всех неожиданно. Дзимвелу-то уже казалось, что с их существованием смирились. Ларитры по-прежнему поглядывали на фархерримов косо, бушуки старались их закабалить, гохерримы искали с ними драк, а гхьетшедарии пытались растлить… но в этом не было ничего особенного. Каждый действовал сообразно своей природе и сообразно ожиданиям Дзимвела.

О демолордах и говорить не стоило. Никто из них не собирался в открытую бросать вызов Мазекресс, никто не собирался ссориться с ней из-за такой ерунды… никто, кроме Кошленнахтума.

Эта тварь в чем-то напоминала Матерь. Тоже громадное, вросшее в землю чудовище… совсем не похожее на свой образ на стенах храмов Легационита. Там его принято было рисовать в облике блаженного портала, окна в иной мир, из которого глядит голова божественного змея.

Как потом оказалось, ему немало подольстили. Кошленнахтум действительно появлялся во внешнем мире только в таком виде, только была то не божественная змея, а всего лишь одно из его щупальцев. Клыкастых, когтистых щупальцев, коих у Кошленнахтума целый лес.

Злобный колосс, гигантский баньян. Единственное живое существо в Паргороне, которое отмечают на географических картах. И это при том, что его гхьет тоже несказанно огромен. Занимает почти седьмую часть Туманного Днища, уступает в размерах только гхьету Фурундарока.

Первый раз он атаковал на общей территории. Где-то в окрестностях Кубла… Дзимвел так и не узнал, где именно. Одна из фархерримок просто исчезла в никуда, перестала отзываться на астральный зов.

И пропажу заметили не сразу. Только через несколько дней, когда к Дзимвелу заглянул бухгалтер Наиллы, сообщив, что ее счет освободился, нужно передать наследнику.

Это могло означать только одно. Наилла либо мертва, либо проглочена гхьетшедарием, что равнозначно гибели. Счета запечатанных, похищенных и попавших в рабство остаются активными, так что разночтений быть не может.

На ее счету было немного. Наилла не так уж давно начала покидать урочище, пыталась освоить в Кубле какое-нибудь мастерство. Теперь ее счет перешел к малолетнему сыну, а Дзимвел еще раз напомнил всем об осторожности.

Потом в неизвестность канула другая фархерримка. Потом третья. Дзимвел заподозрил бы, что их похищают для каких-то утех, но они ведь погибали, а не исчезали…

Впрочем, утехи демонов могут иметь и такие последствия.

– А ведь барон Вудамман примерно в это время и промышлял? – припомнил Бельзедор.

– Нет, он к тому времени уже год как скончался, – покачал головой Янгфанхофен. – Возможно, он бы тоже рано или поздно заинтересовался и фархерримками, но… не успел.

А потом пропал фархеррим. Мужчина. Это немного всех запутало, а Дзимвел к тому времени и так уже бил тревогу. Но он при всем желании не мог постоянно сопровождать каждого фархеррима, поэтому неохотно попросил о помощи Загака.

– Нам нужна твоя помощь, Загак, – сказал он.

– Нам… или тебе?.. – прищурился тот.

– Нам, – стиснул его плечо Агип. – Фархерримам. Твоим братьям и сестрам. Какая-то паргоронская тварь убивает нас по одному, и это должно прекратиться.

– И вам нужно, чтобы я следил за каждым, не так ли? – задумчиво сказал Загак. – А что скажут на это остальные?

– Им это не понравится… если они узнают, – сказал Дзимвел.

– А-а… то есть я должен следить за всеми, но так, чтобы никто не узнал…

– Ты будешь делать то, что должно, – стиснул чуть сильнее Агип.

Загак зашипел от боли и резко вырвался. Его глаза возникли целой россыпью, гневно уставились на золотого фархеррима… но Ме Загака было абсолютно бесполезно в драке, и он это понимал.

– Не дави на меня, Агип, – потребовал он. – Я все сделаю. Я и сам… переживаю.

Дзимвел только фыркнул. Переживает он, как же.

Но Загак действительно стал незримо сопровождать каждого из фархерримов, покидающих урочище. Группы и одиночек… поодиночке они теперь редко передвигались.

И следующие несколько дней нападений не было. Загак все сильнее скучал, вынужденный круглые сутки таращиться сразу из десятков глаз… а потом он примчался к Дзимвелу, дрожа всем телом.

– Он уничтожил мой глаз!.. – выкрикнул он. – Но я успел его увидеть! Щупальце!.. втянуло!.. это Омерзительный Господин!..

Новость была скверной. Дзимвел надеялся, что это какая-то тварь поскромнее. Кто-то из тех же ларитр вне колен или помешавшийся гохеррим…

Но Кошленнахтум… Как с ним вообще бороться? По количеству акций в Банке Душ у него шестое место, он сильнейший из гхьетшедариев и может в одиночку убить всех фархерримов, вместе взятых.

Все Дзимвелы во всех измерениях схватились за головы.

– Дзимвел, все в порядке? – с беспокойством спросила одного из них Арнаха.

– Воды… – прохрипел фархеррим.

А как бы вы отреагировали, узнав, что демолорд хочет уничтожить вашу семью? Или… может, он хочет чего-то иного? Он пока убил только пятерых, и фархерримы вроде ничем его не задевали…

С другой стороны – многое ли нужно демолорду, чтобы устроить очередную развлекуху? Особенно когда речь о гхьетшедарии. Они берут что хотят и ни перед кем не отчитываются.

Демолорда может угомонить только другой демолорд…

– Матерь, нам нужна помощь! – склонился перед Мазекресс один из Дзимвелов.

– Всем в этом мире нужна помощь, – спокойно ответила Матерь Демонов. – Но я создала вас самостоятельными. Я даю жизнь, но дальше вы должны выживать сами.

– Мы все понимаем, – еще ниже склонился Дзимвел. – Но мы не справимся с демолордом…

– С демолордом?..

Перед Дзимвелом возник Ярлык Матери. Прекрасная женщина коснулась его чела, извлекла информацию, и ее брови гневно сомкнулись.

– Омерзительный Господин зашел слишком далеко, – произнесла она.

– А зайдет еще дальше. Отчего он желает нам смерти, Матерь?

– Он завидует мне. Всегда завидовал. Он и Совита… они подражатели, неспособные вдохнуть истинную жизнь в свои творения. И теперь, когда Кошленнахтум узрел вас – какими вы стали, какими еще можете стать… он желает вам погибели.

– И он из одной только зависти…

– Его не из-за внешности прозвали Омерзительным, сын.

– Понимаю… что мы можем сделать, чтобы спастись? – спросил Дзимвел.

– Вы можете оставаться в моей обители, – медленно ответила Мазекресс. – Сюда Кошленнахтум не сунется.

Дзимвелу не понравился такой вариант – и Матери явно тоже. Ее обитель велика, она размером с целую страну – но они не могут запереться здесь навечно. Они не смогут охотиться, не смогут зарабатывать условки, пополнять счета. Не смогут развиваться.

Они станут… как Низшие.

– Недопустимо, – произнес Дзимвел.

– Недопустимо, – согласилась Мазекресс. – Но Кошленнахтум не согласится просто отступить. На открытую конфронтацию он не пойдет, но в безопасности никто из вас не будет. И я не могу простереть длань над всем вашим народом, другие демолорды не позволят.

– Почему? – не понял Дзимвел. – Мы же твои дети.

Мазекресс улыбнулась и погладила своего эмиссара между рогов. Ей понравились его слова.

– Большая часть Паргорона – мои дети, – сказала она. – Почти все низшие демоны изначально порождены мною. И как бы мне ни хотелось безраздельно властвовать над своими детьми, мне этого не позволят. А если я попытаюсь – они все объединятся против меня. А мне, боюсь… не уйти от их гнева.

Громадная алая туша чуть заметно содрогнулась, хоботы изогнулись. По Мазекресс будто прокатился печальный смешок.

Впервые Дзимвел с каким-то шоком осознал, что Матерь Демонов тоже не всемогуща. Что ее силы тоже не беспредельны.

А их, фархерримов, пока что слишком мало, чтобы ее защитить. Пока что они не могут защитить даже самих себя.

– Меня Кошленнахтум тронуть не посмеет, – увидела его мысли Мазекресс. – Я сильнее его, он это знает. К тому же нападение на другого демолорда у нас наказуемо.

– А если простые демоны нападают на демолорда?

– Тогда он накажет их сам, – чуть улыбнулась Мазекресс. – Если, конечно, останется жив, но… у вас нет надежды одолеть Кошленнахтума.

– Но… ты говорила, что он завидует тебе, Матерь… – медленно произнес Дзимвел. – То есть у него тоже есть кто-то, кого он… не хотел бы потерять…

Мазекресс посмотрела на своего любимца очень внимательно. Потом медленно кивнула.

Кошленнахтум никогда не порождал полноценных демонов. И даже недемонических, но разумных и могущественных тварей, как Совита. Это его убивало, поскольку он страстно хотел уподобиться своему родителю Оргротору… а когда-то надеялся его даже превзойти.

Мечтал стать отцом чудовищ. Повелителем всего живого.

Увы, чего-то ему не хватало. Все, что удавалось породить Кошленнахтуму – тахшуканы. Эти живые сардельки, полуразумные бесполезные создания.

Кошленнахтум не мог даже обзавестись обычными детьми, как все гхьетшедарии. Они размножаются в фальшивых обликах, а Кошленнахтум потерял свой десятки тысяч лет назад. Он много веков пытался найти лекарство, как-то нивелировать эффект потери, но себя он преобразовать не мог, и добиться сумел только… разрастания. Когда-то немногим крупнее Мазекресс, он расползся на целую долину, стал живой рощей.

– Подожди, – перебил Дегатти. – Я думал, для гхьетшедариев абсолютно невозможно себя видоизменить.

– Фальшивый образ после преобразования застывает в неизменности, – кивнул Янгфанхофен. – Но истинный со временем меняется, однако только в сторону увеличения. Когда гхьетшедарий находится в облике монстра, он растет. Очень медленно, конечно, не быстрей взрослеющего человека… но Кошленнахтум пребывал в этом облике больше пятидесяти тысяч лет и разросся настолько, что занял целую долину.

– Кстати, Дегатти, а ты ведь и жен Кошленнахтума тоже… окучивал? – припомнил Бельзедор. – Я, честно говоря, немного в шоке от твоей отбитости. Как ты вообще… ты пробирался в этот… живой лес, и там…

– Да, это было непросто, – чуть самодовольно произнес Дегатти.

На самом деле пробраться под крону Кошленнахтума оказалось не так уж и сложно. Он настолько огромен, что просто не в силах наблюдать за всем, что происходит на просторах своего тела, бесконечном переплетении живых стволов и лиан. Да, у него повсюду глаза, повсюду пасти и щупальца, но Дзимвел по себе знал, насколько это сложно – тысячекратно расщеплять сознание, держать под контролем все одновременно. Даже у Ме Темного Легиона есть свой лимит, да и то Дзимвел редко к нему приближался. Обычно ограничивался всего тремя-четырьмя десятками себя.

Нет, конечно, Кошленнахтум все равно сразу бы их заметил, но фархерримов скрывала Ильтира. Ее Ме распространялось не только на нее саму, она могла сделать незримым целый отряд.

Незримым даже для демолорда.

Вокруг кишела жизнь. Каждое дерево было не деревом, а частью Кошленнахтума. Каждое шевелилось, пульсировало.

В этом лесу-демолорде была совершенно своя, особенная фауна. В зарослях Кошленнахтума обитали демонические паразиты, всякого рода мошки, гигантские вши. Из кроны свисали гроздья яиц. В воздухе парили пузырьки чистой скверны и дымящиеся волоски. Эти при первой возможности куда-нибудь ввинчивались, уходили вглубь тела.

А еще тут были тахшуканы. Те самые дети Кошленнахтума. Во всем этом громадном гхьете обитали в основном они, но во внешней области – взрослые, прошедшие перерождение.

А здесь – их личинки, зародыши.

Кошленнахтум порождал их постоянно, в огромных количествах. Для этого у него был собственный гарем, не уступающий коллекциям Корграхадраэда и Хальтрекарока. На протяжении тысяч лет одержимый демолорд перепробовал самых разных женщин, самых разных существ – но никто не мог решить его проблему. Лишенный фальшивого облика, колоссальный гхьетшедарий не утратил мужскую силу, но лишился способности к нормальному воспроизводству. От него рожали только тахшуканов – этих недоделанных шураве.

Когда тахшукан взрослеет, то утрачивает плоть и вселяется в некое существо. Животное, разумного смертного, иногда даже низшего демона. Он пожирает его изнутри, абсорбирует и уродует. Получается ходячая карикатура, нелепое создание с примитивным умишком. В системе сословий Паргорона тахшуканы стояли где-то между самыми низшими демонами и животными. Их не считали равными себе даже шуки.

Но Кошленнахтум все равно проявлял к ним что-то вроде заботы. Это было лучшее из того, что он мог породить… а ему почему-то ужасно хотелось порождать жизнь, давать потомство.

– Вот они, – сказал Ветцион, чуть брезгливо раздвигая завесу плоти.

Их было двенадцать здесь, фархерримов. Все апостолы. Агип, Ветцион, Дзимвел, Каладон, Такил, Яной, Ао, Дересса, Ильтира, Кассакиджа, Кюрдига и Маура.

И Загак. Частично. Он не пошел с остальными, но отправил свои глаза.

И теперь эти его глаза смотрели на кишащих в траве тахшуканов. Влажные горы плоти, переливающиеся в покрывающей их слизи.

Их матерей тут не было. Кошленнахтум держит их где-то совсем отдельно, тоже проявляя что-то вроде мужней заботы. Древний демолорд давно понял, что смертные и даже бессмертные быстро изнашиваются, если не давать им передышек и некоторого комфорта.

И это была только одна из кладок. Только одно из гнезд. Апостолы, прикрытые Ме Ильтиры, разошлись по периметру, Каладон прищелкнул пальцами, и в руках каждого появилось по стальной трубе.

– Это называется «огнемет», – сказал Дзимвел, расходясь на двадцать Дзимвелов.

Он сам принес Каладону образец. Ме этого бывшего жестянщика могло создавать… предметы. Любые предметы, которые Каладон мог вообразить, но только простые, без магии.

Но зачем нужна магия, когда в других мирах существует вот такое? Каладону ужасно понравилось оружие, способное поражать огнем и металлом безо всяких чар.

Огнемета не получил только Агип. Ему не требовалось.

– По моей команде, когда мах…

Страшная огненная вспышка! Взрывы!

– Мерзость!!! Скверна!!!

– О, Агип уже начал…

Остальные присоединились. Невидимость спала – и фархерримы разом атаковали. Залили все пламенем. Тахшуканы шипели, визжали… и лопались. Во все стороны летела слизь, летели брызги плоти…

– Стоп, исчезаем! – приказал Дзимвел.

Их опять накрыло пологом. Фархерримы разом бросились врассыпную, исчезли в зарослях живой плоти. Даже Агип не протестовал, не рвался безрассудно в драку.

Они заструились невидимыми тенями, понеслись к другой кладке, а вслед им доносился дикий рев Кошленнахтума. Живые джунгли клокотали от ярости и негодования.

– МОИ ДЕТИ!!! – гремело на весь лес.

– Каладон, а те штуки ты сумел воплотить? – спросил на лету Дзимвел.

– Зажигательные гранаты?.. – вскинул на руке небольшой шар Каладон. – Сейчас у каждого будет по сумке.

Сначала они вообще обдумывали вариант нападения издали. Обстрела ядерными ракетами и прочими великолепными изобретениями смертных из технологических миров. Или такого же рода магией, хотя тут Каладон помочь уже не смог бы.

Но Мазекресс только посмеялась над их наивностью. Демолорда подобным не уязвить, а тахшуканы надежно прячутся под его кроной. К тому же это будет открытым объявлением войны, прямым вторжением в чужой гхьет. Фархерримов могут попросту уничтожить, у них все еще хватает недоброжелателей.

Так что они отправились тайно, но во плоти. И не трогали самого Кошленнахтума, истребляли только его потомство.

Это было несложно. Кладки тахшуканов были повсюду. Совсем крохотные, побольше и здоровенные, уже готовые перейти в высшую форму и в кого-нибудь вселиться.

И они гибли легко. Для них не требовалось серебро, особые чары или когти высших демонов.

– А это могло бы стать неплохим видом спорта! – хохотнул Такил, швыряя очередную гранату. – Или игрой!

– Потише ты! – зло прошипела Ильтира. – Я скрываю хорошо только тех, кто хочет быть скрыт! Зашумишь – выпадешь!

– Он нас обнаружил, – сказал Дзимвел, к чему-то прислушиваясь. – Один из глаз Загака уничтожен.

Один из Дзимвелов оставался рядом с Загаком. Проклятый трус не пошел с остальными, но в этом было и здравое зерно. На безопасном удалении, в урочище Матери… и он явно думал о том, что все апостолы сейчас в недрах Кошленнахтума…

– Что, Загак, сейчас не хочешь быть на нашем месте? – сухо спросил Дзимвел.

– И рад бы, но если Кошленнахтум вас сожрет – должен же остаться хоть один… апостол, – тонко улыбнулся Загак.

– Я все равно выживу, – пообещал ему Дзимвел. – Если выдашь нас Кошленнахтуму, я разорву тебя в клочья.

– Мы разорвем, – сказал другой Дзимвел. – Мы все.

– Дзимвел, твои властолюбие и эгомания застилают тебе разум, – поморщился Загак. – Я иногда даже не уверен, что для оргий тебе нужны эти самоталер. Но не надо думать, что я такой же.

Дзимвел с трудом сдержал гнев. Но прямо сейчас он не собирался отвлекаться никем из себя. Слишком важная миссия, все Дзимвелы сосредоточились на одном.

Там, под Кошленнахтумом они прямо сейчас погибали. Чтобы занять Кошленнахтума, Дзимвелы разбежались в разные стороны, продолжая отделять все новых, новых, новых…

Щупальца засвистали с бешеной скоростью. Разъяренный Кошленнахтум увидел фархерримов… и стал их уничтожать. Хватал, раздавливал, пожирал, втягивал в бесчисленные пасти… а иных просто испепелял взглядом.

Но все это были только Дзимвелы. И они не заканчивались. А остальные апостолы продолжали перебегать от кладки к кладке, уничтожать их мгновенными резкими вспышками. Тахшуканы горели в пламени, взрывались в белом огне.

Но это не могло длиться вечно. Всемогущий демолорд наконец разобрался, что происходит. Он рассредоточил внимание, пристально уставился на оставшиеся кладки…

И когда апостолы в очередной проявились… он нанес удар.

– Вы сами сюда явились, упростив мне задачу! – донеслось сразу отовсюду. Голос множился и разбегался, его издавали сотни пастей сразу.

Кошленнахтум сразу понял, кто скрывает остальных – и сразу полоснул по Ильтире. Импульс демонической силы накрыл демоницу, и та упала, скорчилась. Была еще жива, даже Кошленнахтум не сумел одним ударом уничтожить одно из лучших творений Матери…

– Какие живучие! – раздался завистливый голос.

И хлынул второй импульс, мощнее прежнего… но расплескался о золотой доспех. Агип закрыл Ильтиру собой – и все утонуло в пламени. Стена белого огня рванулась к Кошленнахтуму…

Пламя Агипа было не просто пламенем. Бывший соларион просто испепелил те части демолорда, которые видел. Несокрушимый крылатый рыцарь породил кольцо безумного жара и в экзальтации заревел:

– Я солнце, что озаряет царство тьмы!!!

Два Дзимвела подняли Ильтиру на ноги. Ее коснулась Кюрдига – и забрала боль. Втянула в себя раны, втянула повреждения… сама едва не упала, приняв это… но тут же выплеснула вовне. Выплеснула, ударила по Кошленнахтуму его же импульсом.

Опасное Ме у Кюрдиги. С ней почти невозможно сражаться. Если рана не убьет ее на месте, она тут же ее вернет.

И Кошленнахтуму это не понравилось. Поливаемый пламенем Агипа, получивший увесистый шлепок от Кюрдиги, он заревел, содрогнулся.

Они были слабее его, намного. Но их было двенадцать. В каждого Матерь вложила по максимуму, желая создать собственную свиту. Собственные аналоги баронов, вексиллариев.

Эмиссары для Паргорона, наместники, слуги демолордов… это все отговорки. Мазекресс просто всегда хотелось собственный народ. Собственную аристократию – и собственное четвертое сословие.

И двенадцать демонов такой силы вместе соответствовали демолорду. Может, не самому могучему – но соответствовали.

Но Кошленнахтум все равно перебил бы их поодиночке. Отшатнувшись было в разные стороны, раздвинувшись на целую поляну, он вновь ударил, накрыл апостолов пологом демонической силы…

– Уходим, – сказали сразу три Дзимвела. – Сейчас.

Маура окаменила гигантское щупальце. Обернула камнем все, что было под ними, всю эту вязкую плоть. Камнем стал даже и воздух, на одно мгновение их окружило сплошной гранитной стеной… но та сразу пошла трещинами… сейчас лопнет, сейчас их раздавит гневом демолорда…

– Матерь, прими нас, – чуть слышно произнес Дзимвел.

И их засосало в раскрывшийся портал. Воронку, ведущую прямо в недра Мазекресс.

Зеленая колышущаяся плоть сменилась красной и пульсирующей. Вокруг воцарилась тишина… и успокаивающее уханье, биение колоссального сердца.

И все апостолы живы. К счастью. Гибель даже миллиона тахшуканов не станет достаточным уроком, если у них тоже будут потери.

Кошленнахтум должен узнать, что у них есть когти. Что они безнаказанно пустили ему кровь – и могут сделать это снова.

Но Дзимвел, что стоял рядом с Загаком, увидел, как вокруг Мазекресс вспыхивают порталы. Как выметаются из них бесчисленные щупальца, как распахиваются клыкастые пасти. Как Кошленнахтум гневно восклицает:

– Суть Древнейшего, Мазекресс!.. Ты что, объявила мне войну?!

– Просто мои детишки поиграли с твоими, – спокойно ответила Матерь Демонов. – Я их отругаю.

Щупальца Кошленнахтума сомкнулись улитками. Несколько секунд он молчал, а потом промолвил с едва сдерживаемым бешенством:

– Ты породила неплохое потомство. Мои поздравления. Но кто же из них твой любимчик? Кого ты одарила особенно щедро?

– Что за вопросы, Кошленнахтум? Я люблю их всех одинаково. Как и ты своих.

Невысказанное повисло в воздухе. Кошленнахтум снова замолчал, и его взгляд был тяжелым.

– Они ведь у тебя уже начали размножаться? – наконец спросил он.

– Да. И тебе лучше не покушаться на малышей – ты можешь потерять гораздо больше, чем приобретешь.

Кошленнахтум заскрежетал бесчисленными зубами. На десятках щупальцев раскрылись пасти, выпучились глаза.

А потом эта мешанина исчезла в своих порталах. Кошленнахтум отступил.

После этого он больше не нападал на фархерримов. Омерзительный Господин понял намек… на какое-то время, во всяком случае. Однако не было никакой гарантии, что ему не захочется однажды повторить, поэтому фархерримы оставались настороже.

В каком-то смысле им даже пошло это на пользу. Они сплотились. Стали сильнее. И воспрянули духом, увидев, на что способны. Что даже демолорд – не абсолютная подавляющая мощь, что они могут ему противостоять.

Что у их народа есть будущее.

Но вот Дзимвел после этого стал задумчив. Мазекресс уже вела насчет него переговоры с другими демолордами, его собирались сделать вице-королем Легационита… но бывшему пресвитеру и этого было уже мало. Он все чаще размышлял о том, что для полной безопасности им нужен демолорд-фархеррим, который сможет особенно успешно защищать остальных.

И мы же все понимаем, кого Дзимвел видел в этой роли?

Он внимательно изучил биографии всех демолордов. Как каждый из них получил этот титул. Разобрал каждого по косточкам.

Бывшие части Древнейшего – для него не вариант, конечно. Тут и говорить не о чем, эти двери закрыты.

Получить силу по наследству тоже не удастся. Для этого нужно как минимум быть в родстве с демолордом. Да, Мазекресс им всем мать… но у нее столько детей, что и не перечислить. К тому же она единственный их надежный союзник, так что ее гибели Дзимвел не желал бы, даже если бы это давало какие-то перспективы на наследство.

Можно вложить в Банк Душ сотню с четвертью миллионов условок или сколько там сейчас нужно для достижения заветного процента. Но это… крупная сумма. Мягко скажем. Даже со способностями Дзимвела он не соберет столько до освобождения Малигнитатиса. Пока что среди демолордов такое удалось лишь Таштарагису, Сурратаррамаррадару и Дибальде. Причем первые два принесли свои кубышки извне, уже были чем-то вроде демолордов в своих родных мирах, и лишь Дибальда действительно скопила все по грошику, трудолюбиво вырастила свою бизнес-империю.

Однако даже ей удалось это только потому, что в тот момент Банк Душ был… в интересном положении. Официальный директор оказался запечатан, а в его отсутствие случилась куча махинаций со стороны банкиров, бушуков помельче и других лиц, сумевших вовремя подсуетиться. Самыми успешными оказались Каген и Дибальда, которые пробились в демолорды.

Однако существует еще один способ. В демолорды могут возвести. Как Гаштардарона, которого демолорды признали достойным и вручили жезл Мардзекадана. Или Бракиозора, которому передали счет казненного Худайшидана. Тут опять-таки должны встать в ряд луны… но это все же самый перспективный способ.

И прежде всего должен погибнуть кто-то из действующих демолордов. Иначе никак, из ниоткуда ничейная сотня миллионов условок в Банке Душ не возникнет.

Так что первый пункт – добиться смерти кого-то из мажоритарных акционеров.

Пункт второй – каким-то образом убедить демолордов, что Дзимвел будет самой лучшей заменой выбывшему.

Такое уже случалось, что убийца демолорда сам занимал его место. Клюзерштатен… впрочем, он был единственным сыном. Но вот Корграхадраэд… хотя он женился на вдове… да, уникальная ситуация, слишком много факторов сошлось…

А вот еще недавно был случай с бароном Вудамманом… но там был пришлый демон, у которого уже была кубышка с душами, да еще и вдвое больше стандартной баронской… но это все-таки уже ближе, ведь счет Вудаммана он тоже получил… наверное.

– Непростая задачка-то, – сказал Дзимвел, потерев лицо.

– И не говори, – ответил другой Дзимвел, глядя в кэ-око.

– Не сдаваться, мы справимся, – вальяжно раскинулся на софе третий Дзимвел.

Четвертый принес им всем кофе.

Он решил для начала прикинуть, кого из демолордов в случае чего будет проще всех… подвинуть. Это должен быть кто-то, у кого нет ни близких родственников, ни жены/мужа. Чтобы сторонний убийца имел хотя бы призрачный шанс забрать его долю.

Такие есть. И самые подходящие – Кхатаркаданн и Тьянгерия. 1.01 % и 1.08 %. У других слабейших наследники есть, примазаться будет труднее. А следующий не имеющий наследников – Таштарагис, и у него уже целых 1.55 %. Разница слишком велика.

Но Кхатаркаданн хоть и имеет сейчас наименьшее количество акций Банка Душ, все равно остается опасным противником. К нему непонятно, как вообще подступиться, слишком уж неубиваемый и вездесущий. Всего лишь Волосы Древнейшего – но он умудрился просуществовать все шестьдесят пять тысяч лет, хотя почти все остальные Органы давно передохли или сгинули в Хиарде.

К тому же Кхатаркаданн для Паргорона полезен… в целом. Он не имеет постоянной должности, зато его часто применяют для всяких диверсий и берегут на случай серьезной войны. Когда его на несколько веков запечатали какие-то волшебники, демолорды, конечно, подчистили его счет, но не позволили упасть ниже роковой черты. Тот же Мараул такого не удостоился, его без сожалений заменили на Кагена и почти пустили по миру.

В то же время Тьянгерия – одна из самых… лишних. Она не приносит никакой пользы, от нее нет дохода. Даже Хальтрекарок хотя бы развлекает Паргорон своими шоу, а Тьянгерия просто сидит в своей башне и… играет в игрушки.

К тому же совсем недавно с ней… кое-что случилось. Она серьезно пострадала. Она тяжело ранена и перестала покидать свою башню. Она, возможно, повредилась в рассудке.

Ну так не будет ли благом в том числе для нее самой, если ее душа наконец обретет покой? А ее счет перейдет к кому-нибудь более достойному. Возможно, представителю какого-нибудь нового, свежего народа, который пока еще не определился в своих симпатиях, но будет преданно служить тому, кто окажет им покровительство и выведет в свет…

– Красноречив ты, собака, – хохотнул Корграхадраэд. – Но ты же понимаешь, что то, о чем ты просишь, просто дохера нагло?

Почтительно склонившегося Дзимвела прижало к полу. Расплющило, как таракана. Он не пытался бороться, как с Кошленнахтумом – благо Корграхадраэд надавил самую малость.

– У Тьянгерии один и восемь сотых процента, – сказал другой Дзимвел, входя в тронный зал. – Мне хватит одного процента… с совсем маленьким хвостиком. А все, что свыше – разделят моя мать и…

– Твой отец, что ли? – ухмыльнулся Корграхадраэд. – Ну и дерзок же ты, сынок.

Второго Дзимвела тоже придавило к полу. А первого расплющило совсем. Корграхадраэд раздавил его всмятку, с интересом глядя на второго.

– Я не буду бесполезен, – сказал третий Дзимвел, выглядывая из приемной. – Я буду верно служить Темному Господину и всему Паргорону.

– Сколько тебе лет? – снисходительно спросил Корграхадраэд.

– Всего или только демонических?

– Только демонических.

– Ну… а можно все-таки первый вариант?

– Щенок, – с явным удовольствием произнес Темный Господин. – Сопляк. Ты от сиськи матери оторвался только затем, чтобы причмокнуть и завизжать: демолордом!.. хочу демолордом!..

Но второго Дзимвела он отпустил. Тот хрустнул шеей и слился с третьим.

Корграхадраэд тут же прихлопнул его, как муху.

– Вот что я тебе скажу, шустрик, – сказал он в пустоту. – Побудешь пока при мне. Посмотрим, на что ты годен. А то языком трепать-то всякий может – докажи-ка делом.

– Ты не пожалеешь, Господин, – сказали еще три Дзимвела, склоняясь перед Корграхадраэдом.

– Сколько вас там всего? – с интересом спросил Корграхадраэд, убирая стену.

Там была галерея для посетителей. Просителей, которым нужно что-то от Темного Господина Паргорона. Несколько длинных скамей… и на всех сидели Дзимвелы.

Дюжина из них удерживала входную дверь.

– Я… я взял несколько талонов, – обезоруживающе улыбнулся Дзимвел.

Интерлюдия

– Так Дзимвел и стал слугой двух господ, – подытожил Янгфанхофен. – Сейчас он личный эмиссар одновременно Мазекресс и Корграхадраэда.

– И как он крутится, сидя на двух стульях? – спросил Дегатти.

– Ты думаешь, это проблема для кого-то вроде него? – хмыкнул Бельзедор. – Сидеть на двух стульях.

– Я не про физическую возможность.

– Матерь Демонов и Темный Господин не конфликтуют, – сказал Янгфанхофен. – Конечно, они оба хотят владычествовать над остальными, но этого хотим все мы. Даже я… немножко. Так что пока у Дзимвела все получается.

– И кто об этом знает, кроме него самого и тебя?

– Ну вот теперь еще и вы двое знаете.

– И весь Паргорон. От тебя.

– Обижаешь. Кому попало я такие вещи не разбалтываю. Все эти мои байки… они доступны только избранным.

– А от этих избранных их узнают все.

– Ну что ты, ничего подобного, – ухмыльнулся Янгфанхофен. – Я же прошу моих друзей не трепать языком. Вы же вот никому не расскажете?

– Никому, никому, – неохотно пообещал Дегатти.

– Кстати, Янгфанхофен, а что ты сам думаешь об этих фархерримах? – спросил Бельзедор. – Судя по твоему тону, они тебе нравятся… или нет?.. я не понял.

– Нравятся, нравятся, – кивнул Янгфанхофен. – Конечно, рано или поздно нам придется их истребить, но лучше попозже. Когда их станет побольше – чтобы то была именно война, а не зачистка. Интересный будет противник…

– Даже корчмарь-гохеррим – в первую очередь гохеррим! – хохотнул Бельзедор.

А Дегатти помрачнел, насупился. Не то чтобы ему нравились фархерримы… все фархерримы…

– Да ладно тебе, Дегатти, мы же не поголовно их истребим, – великодушно сказал Янгфанхофен. – Тех, кто счастлив в браке и не лезет в политику, мы не тронем.

– Какой ты добрый, – хмыкнул волшебник. – Кстати, ты обещал, что рассказ будет про Легационит и фархерримов… но он был в основном про фархерримов. Про Легационит только в самом начале и как-то скудно.

– Слушай, это и так был длинный рассказ, – поморщился Янгфанхофен. – Чего ты еще от меня хочешь – географической справки по Легациониту? Открой вашу же «Озирскую энциклопедию», да прочти там все, что интересно. А вот про фархерримов ты там не прочтешь.

– Не прочту, – согласился Дегатти. – Кстати, а почему Мазекресс не создала их побольше? Почему всего пятьсот?.. тем более, что половина умерла еще в утробе. Наплодила бы уж сразу несколько тысяч хотя бы.

– Потому же, почему Первозданные создали всего полсотни великанов, а ваши женщины не рожают по десятку младенцев за раз, – ответил Янгфанхофен. – Даже Матери Демонов очень непросто творить сущности такого порядка. Тем более среди них была целая дюжина… вексиллариев, скажем так. Это только за Лахджу заплатил Хальтрекарок, а остальных-то она делала за свой счет. У нее он тогда немного просел, кстати.

– А почему это всех вас так напрягает? Ну нарожала она там кого-то, ну и что?

– А ты поставь себя на наше место. Представь, что у вас большая дружная семья, в которой каждый играет свою роль. И тут в ней вдруг появляется новый член, от которого непонятно что ждать.

– Обычно это называется новыми детьми. Их любят.

– Ты говоришь, как Мазекресс.

– Ладно. А почему тогда ей помогали высшие демоны? Те бушуки, ларитра… одна как минимум.

– Она наша Матерь Демонов, – укоризненно сказал Янгфанхофен. – Любой счастлив оказать ей услугу. Тем более, что она не посвящала других в детали замысла. Все думали, что это будет очередной вид низших демонов… новым слугам мы всегда рады. Это же именно Мазекресс породила Безликих, Жертвенных, харгаллов, храков, хламенариев, разврагов, чрепокожих, аргеров, самоталер, храпоидов, маркольмов, злобоглазов, вехотов, куржуев…

– Какие же вы неблагодарные, – покачал головой Дегатти. – Мазекресс, можно сказать, уютно обставила вам весь Паргорон. Породила для вас послушных слуг, трудолюбивых крестьян, искусных мастеровых, самоотверженных лекарей, бесстрашных солдат, живой транспорт… даже наполнила ваши бордели. А вы не даете ей сотворить кого-нибудь просто для души.

– Ты не понимаешь, Дегатти. Лично я-то, конечно, не против… – замялся Янгфанхофен. – Просто Паргорон не резиновый, сам понимаешь. Высшему демону нужны души – если фархерримы получат хотя бы малую часть наших богатств, то кому-то придется урезать аппетиты. А никто не хочет урезать аппетиты.

– Ну-ну…

– К тому же посмотри на это со своей стороны, со стороны смертного. Тебе что, так уж хочется, чтобы нас стало больше? Чтобы появились новые демоны, которые тоже будут наполнять счета условками? За чей счет они будут пировать, а, Дегатти? Не за наш.

– Опять демоническая демагогия. Я говорил об этом с вашей точки зрения, а не с нашей. С нашей-то вы все несомненное зло.

– Зло злу рознь, – пожал плечами Бельзедор.

– Ты тоже несомненное зло.

– Спасибо. Мне приятно это слышать, дружище.

– Э-э… а Тьянгерию-то никто пока не убил, я так понимаю?

– Давай посмотрим последние новости, – поднял кэ-око Янгфанхофен. – Так, так… нет, все еще жива и все еще демолорд. Она ведь тоже не дура и прекрасно понимает, насколько сейчас уязвима, так что не высовывается из берлоги. А что из всего этого выйдет в итоге… время покажет. Заглядывайте ко мне снова лет через десять – может, что и изменится.

– Обязательно, – обещал Бельзедор.

– Ага, если буду жив, – мрачно сказал Дегатти.

– Что-то ты загрустил, Дегатти, – сказал Янгфанхофен. – А все потому, что до сих пор не попробовал мою последнюю новинку – коньяк «От Корчмаря»!

На стойке появилась пузатая бутылка. Бельзедор посмотрел с интересом, и даже Дегатти потянул носом. От пробки тянуло чем-то едким, но странно завлекательным.

– Никто еще не пробовал, вы первые, – заверил Янгфанхофен, разливая на троих.

– Надеюсь, это не что-то подобное зелью бушуков? – принюхался к бокалу Дегатти.

– Обижаешь. Я же не гоблинский дилер – зельем бушуков гостей угощать.

– Кстати о гоблинах! – оживился Бельзедор. – Ты обещал!

– Ладно, будет тебе еще одна байка про гоблинов, – усмехнулся Янгфанхофен, доставая из-под стойки пальцевых кукол. – Под коньяк как раз зайдет. Кстати, Дегатти, может, еще что откушать хочешь? Закусочки, господа?

– Если только закуски. А есть не хочу.

Новые приключения гоблина Хлебало и его друзей

1518 год Н.Э., Парифат, Грандпайр, Грандтаун.

Лучшая харчевня в гоблинском квартале – харчевня Поварешки. Это заявление не является пустословием, и вы убедитесь в этом, когда услышите то, что говорят о ее харчевне довольные посетители.

– Я ем в харчевне Поварешки каждый день, а травлюсь – не каждый, – говорит гоблинша Фифочка. – Да и травлюсь-то так, чутка.

– Однажды в харчевне Поварешки меня ограбили и избили, – говорит гоблин Головорез. – Но это было только один раз, а обычно это я всех там граблю и избиваю. Так что я доволен, замечательная харчевня, девять из десяти… ладно, десять из десяти, убери нож, Поварешка.

– В харчевне Поварешки продают замечательную дурь… а, что?.. не говорить про дурь?.. блюда. Блюда тут окиренные, – говорит гоблин Мыслитель. – Я с одного могу семь дорожек снюхать.

– Это лучшее место на земле. Все идеально, блюда великолепные, напитки замечательные, чистота кругом, а хозяйка – настоящая красавица. Все срочно идите к Поварешке – не прогадаете, – говорит гоблинша По… желавшая остаться неизвестной.

В общем, вы убедились и уже наверняка идете в харчевню сами, чтобы заплатить денег… отведать местной кухни. В харчевне Поварешки всегда соблюдаются все положенные технологии приготовления гоблинских блюд, а заразных хомунциев кладут ровно столько, сколько надо, чтобы поддерживать ваш иммунитет в полной боевой готовности.

Поддувало тоже любил сюда захаживать. Угощаться, так сказать. Поварешка ему нравилась… а он нравился Поварешке. Что и говорить, Поддувало всегда гордился своей внешностью и никогда не был обделен вниманием прекрасных дам. Однако и Поварешка славилась своей экзотической красотой. Гоблинша смешанных кровей, она была выше среднего роста и обладала редким шоколадным оттенком кожи.

Ее отец – красный гоблин. Один из этих полоумных типов, которые живут в горных пещерах, поют идиотские песни и терпеть не могут городских. Пещерщина, что сказать. Дикие они там, эти красномордые, неотесанные. Даже вилками пользоваться не умеют, руками мясо рвут.

Поддувало не собирался с ним знакомиться. Он вообще надеялся никогда в жизни с ним не встречаться, потому что не любил пещерных гоблинов и не ждал от них ничего хорошего. Сам-то Поддувало родился в городе, да не просто каком-то мелком городке, а Грандтауне, крупнейшем мегаполисе Парифата. Семь с половиной миллионов жителей – шутка ли?

Но иногда папаша Поварешки все-таки заглядывал в гости. На самом-то деле харчевня принадлежала именно ему, просто он, наоборот, терпеть не мог Грандтаун и бывал тут только наездами, навестить дочь. Раньше навещал еще и ее мать, но та пару лет назад скончалась.

И вот сегодня как раз заявился с заднего хода. Как раз когда Поддувало пристраивался к заднему ходу Поварешки…

– Твою мать, Янгфанхофен!.. – аж выплюнул коньяк Дегатти.

– А, да, забываю иногда, что ты у нас нежный лилейный цветочек, – хмыкнул старый гохеррим.

– Дочка, встречай папу! – раздался снизу громогласный рев. – Ты почему не за стойкой?! Тут какой-то гоблин из крана хлебает!.. на тебе, глиномес, на!..

Донесся предсмертный хрип, и Поддувало задергался. Тесак, отец Поварешки, пользовался репутацией лютого типа. Этот старый бандюга убивать умел даже лучше Ублюдка, а любил это делать еще сильнее.

И в то же время он был гоблином старого нрава, сторонником традиционных семейных ценностей. Они там в пещерах все такие. Если ты жаришь его дочку, тебя либо зарежут, либо женят… и на первое шансы куда выше.

Так что Поддувало резко подорвался, натянул портки и лишь чудом успел съежиться за диваном.

Поварешке, к счастье, одеваться не требовалось. Еще от мудрой бабки она усвоила, что лучше носить платье. В платье удобно – задрал подол, да и все тут. Закончил – просто отряхнулся.

Сейчас они оба возблагодарили бабку Поварешки за ее бесконечную житейскую мудрость. Когда старый Тесак ввалился без стука, весь увешанный оружием и со следами крови на сапогах, Поварешка выглядела опрятной скромной девушкой. Немного помятой, как спросонья, но и только-то.

– Чего не отзываешься? – хмуро спросил Тесак.

– Да что-то голова заболела, тятенька, – мило прощебетала Поварешка. – Думала прикорнуть часок…

– А водку у тебя там всю выжрут тем временем, – укорил ее Тесак. – Если голова болит – просто выпей коньяка. Вот, например, великолепного нового коньяка «От Корчмаря»…

– Янгфанхофен, ты гоблинам-то рекламу своего коньяка в уста не вкладывай, – укорил его Бельзедор. – Четвертую стену ломаешь.

– А, что?.. – поднял на него мутные глаза Янгфанхофен, подливающий себе коньяк.

Коньяк и правда оказался хороший, потому что захорошело от него даже демолорду. Но байку он вел уверенно, не запинаясь и не путаясь.

Поддувало надеялся, что Тесак сразу уйдет, и он сможет незаметно выбраться через окно. Но старик приказал Поварешке возвращаться за стойку, а сам плюхнулся на диван, решив передохнуть с дороги. Вытянул ноги в окровавленных сапожищах, бросил рядом длинный нож и огромный жахатель…

Поддувало, которого от Тесака отделяла только спинка дивана, боялся дышать. Он успел натянуть портки, но остальные его вещи валялись где попало. Тесак не обращал внимания, потому что кроме вещей Поддувала тут валялось еще много чего. Это нормально для гоблинского жилья. Найденное и награбленное громоздится повсюду кучами.

Но сваливать Тесак в ближайшее время явно не собирался. И если он вдруг встанет и подойдет к окну – то сразу Поддувало и увидит. А тогда он даже не станет спрашивать, какими судьбами – просто зарежет на месте.

Будь при нем нож, Поддувало первым бы зарезал Тесака. Багровый затылок с толстой шеей были легкой мишенью. Но нож остался на поясе, а пояс – вон, под стулом валяется. Голыми руками с таким зверюгой не совладать.

Так что Поддувало решил звать на помощь. К счастью, зеркальце лежало в кармане портков.

Зеркалить могут богатые, а могут бедные. Богатые зеркалят дальнозеркалами, а бедные – просто солнечными зайчиками. Оно еще и бесшумней, что сейчас особенно кстати.

И Поддувало начал слать сигналы.

Тем временем на крыше соседнего здания сидела Тонкая Кишка. Она слегка шпионила за Поддувалом, слегка присматривалась, что бы где спереть, и слегка наводила красоту. Даже гоблины иногда заботятся о своей внешности, просто не совсем так, как люди.

Тонкая Кишка соскребала с черепиц свежий голубиный помет. Она загодя прикормила птиц булкой, причем сама не съела ни булку, ни голубей, что довольно сложно, когда ты – гоблин. Но чего не сделаешь ради красоты?

– Блевотня, блевотня, делаю я блевотню!.. – мурлыкала Тонкая Кишка, мешая субстанцию для косметической маски. – Нанесу ее на кожу, чтоб была красивой рожа!..

Когда ей в глаз попал солнечный зайчик, она сначала решила, что то детишки балуются, но потом вспомнила о сигнальной системе, которую в прошлом году выдумал Брехун. Тонкая Кишка спрятала косметическую маску, перекувыркнулась и проскользнула по водосточному желобу к харчевне Поварешки.

Из окна на нее таращился Поддувало. Отчаянно жестикулируя, он показал пальцами на того, кто развалился на диване, и одними губами произнес: отвлеки Тесака!

Тонкая Кишка кивнула и показала два пальца.

Поддувало аж задрожал от возмущения и показал один.

Тонкая Кишка ухмыльнулась и снова показала два. Потом постучала по руке, где носила солнечные часики, показала на храпящего Тесака… и три пальца.

Поддувало так выпучил глаза, что Тонкая Кишка сжалилась и снова показала два.

– Два октогона?! – зашептал он, не выдержав. – Ты что, окирела?!

– По-моему, и правда окирела, – сказал Тесак, хватая Поддувало за шкирку и приставляя нож к горлу. – Но не так, как ты.

Поддувало почуял, как по спине бежит пот. А Тонкая Кишка широко улыбнулась и показала пять пальцев.

– Ну чо, помаши и ты ей, что ли, – велел Тесак, стискивая запястье Поддувала. – Скоро-то нечем махать будет.

– Да я… я… я не вор! – пискнул испуганный гоблин. – Поварешка меня знает!

– Да я тоже тебя знаю, – сказал Тесак. – Ты крыса, которая завелась в моем доме.

Тут, к счастью, на шум прибежала сама Поварешка и подтвердила, что знает Поддувало.

– Понимаешь, папенька, Поддувало барсуки ищут! – сбивчиво защебетала она. – Он прибежал сюда весь в окровавленном, а я ему сказала, чтобы скидывал все быстро, да переодевался! А сама снесла окровавленное в печь!

– Это заслуживает уважения, – постучал себя в грудь Тесак. – Мир, гобло, живи-воруй. Только если все так – почему ты сразу не вышел, не представился, не назвал себя, как положено? Чего спрятался за диваном – меня за стражника принял или за стукача? Это обида, гобло. И почему тут у тебя всякое мужское шмотье валяется, если все в печь снесла? А, дочка? Вот это чьи порты?

– Не мои, – сказал Поддувало.

Это действительно были не его порты.

– Вот что, – сказал Тесак. – Мочу мне в уши лить не надо. Ты, гобло, мою дочь опорочил. Так что теперь ты на ней женишься.

– Я опорочил?! – искренне возмутился Поддувало. – Да она…

– Тихо-тихо-тихо, – сказал Тесак, ломая ему палец. – Кто попал, тот и встрял. Женишься. И получишь бизнес.

– А-а-а!.. а?.. – вскрикнул Поддувало то ли от боли, то ли от радости.

– Но придется заплатить калым, – добавил Тесак. – Все по чести. Мне нищеброды в зятьях не нужны. К тому же ты не спросил разрешения ее отца. За это с тебя вира.

И показал два пальца.

– Два октогона?.. – обрадовался Поддувало.

Еще дешево отделался.

– Нет, два пальца. Клади на стол.

Тем временем на хате Сраного Дракона варился обед. Сегодня – полезный для здоровья, без тухлятины. Сраный Дракон в последнее время начал заботиться о здоровье, будто и не гоблин. Будто лет шестьдесят задумал прожить.

К делу он подходил с чувством, с толком, с расстановкой. Как и ко всему, что делал. Каждый день Сраный Дракон пристально осматривал свой кал, описывал его в дневнике, иногда даже зарисовывал. А дважды в луну ходил с этими записями к Глистогону, чтобы узнать, что все это означает.

И Глистогон каждый раз говорил, что это означает поехавшую крышу.

Еще Сраный Дракон каждый день делал гимнастические упражнения, блюл целомудрие и даже мыл руки. Другие гоблины его не понимали, но к ним Сраный Дракон со своими закидонами не лез, так что и они его не критиковали.

А сегодня он решил еще и приготовить полезный обед. Вареная картошка, почти свежая курица, овощи с подрезанной гнилью и компот. Очень полезный компот из ягод.

Ягоды приволокли все. В дело пошло всё – смородина, черника, клюква, волчья ягода…

– Не, вот это не надо, – отверг волчью ягоду Сраный Дракон. – Этим мы кого-нибудь другого угостим.

И принялся мешать варево огромной поварешкой, наставляя остальных:

– В варке компота, сука, самое главное – сдержаться и не харкнуть туда. Харкун, это тебя касается.

– Чё я-то опять? – начал было набирать слюну Харкун, но вовремя остановился. – Я не харкал.

– В моем доме вообще никуда не харкать, – смерил его тяжелым взглядом Сраный Дракон. – Никому. Никогда.

Сраный Дракон терпеть не мог, когда его берлогу пачкали. Только кто-нибудь соберется кинуть мусор или отлить в уголке, как Сраный Дракон прибегал и начинал скандалить.

Сердцем чуял.

Но прямо сейчас он стряпал на всех обед, так что гоблины его не задевали. Хлебало, Брехун и Харкун внимательно слушали и заискивающе улыбались. Но не очень правдоподобно, так что Сраному Дракону хотелось ударить кого-нибудь поварешкой. Но в глубине души он все-таки был добрым, так что сдерживался.

Хлебало смотрел на компот исподлобья и ждал, пока сварится курица. Хотя он бы и не ждал, Хлебало предпочитал мясо сырым и желательно с кровью. Раньше ему больше нравилось жареное, но гоблины меняются и их вкусы меняются тоже.

Брехун болтал ногами и смолил косячок, выдувая причудливые облачка. Время от времени он напоминал, что если Сраному Дракону нужна его помощь, то он готов в любой момент. Брехун просто знал Сраного Дракона много лет, так что знал и то, что тот никому не позволяет себе помогать, но вместе с тем злится, если никто помощь не предлагает.

Харкун вот об этом еще не ведал, так что на него Сраный Дракон глядел волком. Тыкал вилкой картошку, проверяя, сварилась ли, а сам при этом размышлял, не будет ли лучше ткнуть этой вилкой в Харкуна.

Но Харкуну простительно. Он о многом еще не ведал – на то и новенький. Взяли его из-за потерь в составе банды. Бедняга Болтун скоропостижно скончался по совокупности причин, а Ублюдок слишком сильно оправдал свое имя.

Когда на столе наконец водрузились картошка, чуть подозрительная курица, почти свежие овощи и приятно пахнущий компот со всего парочкой волчьих ягодок, гоблины облизнулись и расхватали вилки. А Харкун предложил возблагодарить богов за их дары.

– Во славу Фуракла, братие! – громко шмыгнул носом Харкун.

– Фуракла?.. – не понял Брехун. – Может, Люгербеца? У нас не принято, конечно, но…

– Фуракла, – скрипнул зубами Харкун. – Вора Богов.

– Вора Богов? – снова не понял Брехун. – Может, Бога Воров?

– Прости их, ибо не ведают, что [цензура], - поднял очи горе Харкун. – Но я их просвещу.

Харкун был очень набожным гоблином. В банде он появился всего две луны назад, но достать всех своей набожностью уже успел. Рано или поздно кто-нибудь обязательно объяснит ему, что не стоит приставать со своими проповедями к гоблинам с ножами.

Но пока еще не сегодня. Сегодня гоблины пили вкусный компот и почти благосклонно слушали Харкуна. Тот, увидев, что публика вроде как заинтересована и никуда не убегает, начал с большим энтузиазмом просвещать маловеров.

– Ща перетрем, и поймете, чечпоки, за погоняла богов, – жестикулировал куриной ножкой Харкун. – Бог Воров – это о, так сказать, группе лиц, которых крыш… которым покровительствует Фуракл. Нас с вами. Вор Богов – это о месте Фуракла, бога нашего, среди других, менее смекалистых и ловких божеств. Как надо что-то спи… достать, чего не может достать ни один другой бог – зовут Фуракла.

– Красивые погоняла, – оценил Сраный Дракон. – Только мы ж гоблины. Наш бог – Энзирис, а не Фуракл. Так все жрецы говорят.

– Это результат древнего заблуждения, – замотал головой Харкун. – А было так. Когда на Парифат явились орки и гоблины, то явились они вместе. И орки сразу записались в подопечные бога войны. А гоблины такие: и мы, и мы тоже!.. Ну Энзирис взял и их широким жестом… а потом сильно пожалел, но божье слово назад не взять. Зато Фуракл потом такой: ну спасибо, Энзирис. Вообще-то это моя клиентура. А ты ее бездарно увел. Зачем? Что ты можешь им дать? Ничего! Так что истинный наш бог – Фуракл, епта.

– Погоди, – сказал Брехун. – Получается, Энзирис украл нас у бога воров. Получается, он круче. Скрысил у крысы. Может, лучше и правда Энзирису поклоняться?

– Нет, Брехун, ты ничего не понял и вот почему… – сказал Харкун, тыкая в Брехуна ножом.

Брехун привычно увернулся, потому что Харкун часто заканчивал так проповеди. Ведь его идейным противником каждый раз был Брехун, этот гнусный безбожник. Сейчас он снова не дал себя убедить, да еще и тоже схватился за нож.

– Прекратите махать перьями на моей кухне! – заорал Сраный Дракон. – Я только в прошлую луну полы мыл!

– Ты… моешь полы? – удивился Хлебало, глядя под ноги.

– Поддувало тоже моет у себя полы, – сердито ответил Сраный Дракон. – Боги, гоблины, на дворе шестнадцатый век, хватит быть быдлом!

– Я не буду мыть полы, – сказал Брехун. – Пусть мне Фуракл их моет, если хочет, чтоб я ему поклонялся. А, Харкун, вымоет мне Фуракл полы?

– Кто оскорбляет богов, тот оскорбляет свою душу, – спокойно сказал Харкун. – Поношение и посрамление падают на того, кто изрыгает кощунства, епта. Но ничего, ничего. Вы еще пожалеете, маловеры. Еще придете к Фураклу. Поздно будет, правда. Плюнет в вас Фуракл сверху. И я тоже плюну.

И он плюнул в компот.

Возможно, Харкуна избили бы до полусмерти, но тут как раз ввалился сердитый и окровавленный Поддувало – а с ним Тонкая Кишка.

– Ну прости, прости, Поддувало, я не успела, – говорила она, держась от него в нескольких шагах.

– Зассала ты, а не не успела! – огрызнулся тот, держась за руку. – Так, ребзя, нам срочно нужны деньги!

– Чо случилось, Поддувало? – спросил Брехун.

– Я теперь не Поддувало, – патетически воскликнул Поддувало. – Я теперь Два Пальца.

На шее у него действительно висели два отрубленных пальца. Гоблины сразу поняли, что тут какая-то мрачная таинственная история, полная героизма и страданий.

Поддувало теперь – страдающий герой с мрачной тайной.

– Рассказывай все в подробностях, – потребовал Брехун, наливая ему компота. – Зачем нам деньги?

Нет, сам вопрос был глупым, конечно. Деньги нужны всегда. Но именно потому об этом и не нужно дополнительно говорить. А раз Поддувало сказал – значит, ему нужно особенно много и быстро.

А когда он рассказал, зачем они ему нужны, Брехун облегченно выдохнул. Порадовался, что Тесак приехал сегодня, а не вчера.

А то носил бы сейчас два пальца на шее он, а не Поддувало…

– Я правильно догнал, что если дашь Тесаку денег, то женишься на Поварешке и получишь харчевню? – переспросил Брехун. – Дело хорошее, харчевня нам пригодится. Я к тебе в гости ходить буду.

– Ага, собственная бизнес-точка, – согласился Сраный Дракон. – Это ценно.

– Но денег нет, – вздохнула Тонкая Кишка. – Совсем нет.

– Все прожрали, – кивнул Поддувало.

С деньгами у гоблинов действительно было плохо. Полгода назад они сорвали большой куш, но потом долго кутили – и остались ни с чем. Шлюхи, выпивка, дурь, цацки… может, только у Сраного Дракона что-то завалялось в кубышке, но он же не даст.

Нет, в развитие банды они тоже вложились. Вон, два жахателя купили, на поясе у Хлебала висят. Драконитового порошка взяли, субтермы немножко, ножи метательные, арбалет хороший…

Но теперь денег нет. Совсем нет.

– Хоть побираться иди, – снова вздохнула Тонкая Кишка.

– Зачем побираться, когда можно воровать? – с упреком сказал Харкун.

– Воровать – это хорошо, – согласился Брехун. – Но если воровать мелко, то много не заработаешь. А чтобы наворовать много, нужно либо везение, либо сильно рискнуть, либо идти в политику.

– Эх, жалко меня не было с бароном Мурло… – протянул Поддувало. – Я бы столько теперь наворовал…

Гоблины закатили глаза. Они все завидовали Мурлу, Огрызку, Мымре и другим везунчикам, которые семь лет назад спасли императора Чеболдая. Теперь они у власти, а кто у власти – тот при бабле.

– Да, вот это я называю фарт… – добавил Харкун. – Это их сам Фуракл благословил…

– Да отвали ты со своим Фураклом! – пихнул его Брехун.

Поддувало с Тонкой Кишкой уписывали картошку, остальные наелись и прыгали по комнате. Только Хлебало продолжал жрать овощи, но Хлебало всегда отличался здоровым аппетитом.

– Нам нужны деньги, – произнес наконец Поддувало. – Много, быстро и красиво.

– Так не бывает, – мотнул головой Брехун. – Выбирай два из трех. Либо много и быстро, но грязно, либо много и красиво, но долго, либо…

– Да понял я, заткнись. Просто много и быстро. Есть что на примете?

– С зельем бушуков все загнулось, как Мгведиш исчез, – пожал плечами Сраный Дракон. – Он один знал, где его брать.

– Да и барсуки всех задавили, – поморщилась Тонкая Кишка. – Переловили, кого смогли.

– Тогда как обычно? – ухмыльнулся Поддувало.

– Старый добрый разбой, – ухмыльнулся Брехун.

– Как насчет грабануть храм? – радостно предложил Харкун. – Там облепихи всегда много. И дело богоугодное, Фуракл одобряет.

– Главное, не грабить храм Фуракла, да? – предположил Брехун.

– Брехун, чё за гнилые намеки, тля, все время?!

– Богача еще можно какого-нибудь обнести… – задумался Сраный Дракон. – Ублюдок вот нам много должен. Давайте к нему в гости сходим, навестим.

– Ублюдок не настолько разбогател, – сказал Поддувало. – На всех не хватит.

– Но отомстить было бы приятно, – мечтательно сказала Тонкая Кишка.

Они совещались еще несколько минут, а потом кто-то вспомнил о игорном доме Картежника.

– Да, точно, Картежник… – медленно кивнул Поддувало.

– Картежник… – улыбнулась Тонкая Кишка.

– Я в нем немного разочарован… – согласился Сраный Дракон.

В этом году гоблинский квартал немного лихорадило. После зимних событий, когда одни разбогатели, а другие легли в землю, гоблины лишились нескольких авторитетных членов своего сообщества. Ушел на небеса Жлоб, приказал долго жить Говнодав. Когда начали делить их зоны, схлестнулись сразу несколько банд – и это вылилось в большую кровь. Погибли еще несколько вожаков, и наверх полезли молодые, амбициозные. Каждый хотел устроиться потеплее.

Сейчас авторитетней всех в квартале Картежник, сын Ублюдка. Он был самым хитрым и беспринципным. Уцелел, растолкал локтями всех стариков… и как-то так вышло, что он теперь самый главный. Так что его игорный дом процветает, а мелкие бандочки и самозанятые искусники кланяются ему долей.

Банда Поддувала не имела постоянного дохода. Раньше-то они промышляли самогоном и дурью, но пока они сидели на жопе ровно и прожирали взятый зимой куш, их основные каналы перехватили другие, а без Ублюдка их рейтинг заметно просел.

Конечно, теперь у них есть обновленный Хлебало. Зимой он немного болел, но потом выздоровел и сейчас прекрасно себя чувствует. А куда он иногда уходит по ночам, остальные не спрашивают.

У Хлебала тоже должна быть своя личная жизнь.

– Картежник, – зловеще произнес Хлебало.

– Картежник, – повторила Тонкая Кишка.

– Картежник! – захихикал Брехун.

– С Картежником мы и носы можем сломать, – напомнил Поддувало.

– И обязательно сломаем… если нам не поможет Фуракл! – вскинул палец Харкун.

– Да как же ты затрахал со своим Фураклом! – взвыл Брехун.

– Чтобы Фуракл нам помог в большом деле, нужно принести ему большую жертву, – сказал Харкун, игнорируя Брехуна.

– Харкун, а по существу предложения будут? – спросил Поддувало.

– А это не по существу?! Вы что, недооцениваете помощь Фуракла?!

– Харкун, тля! – разозлился Брехун. – Только хороший план и собственное мастерство влияют на исход дела! А не божественное вмешательство!

– Это тебе так кажется. А сколько раз бывало, что неопытному новичку неожиданно фартанет и он возьмет куш? А сколько раз бывало, что мастеру в своем деле страшно не повезет и он проколется на какой-то мелочи? Что это значит, по-вашему?

– Что Фуракл – глиномес, который помогает кому попало?

– Нет! Что твое мастерство – это дар Фуракла! Что твоя удача – это дар Фуракла! Все – дар Фуракла! А чтобы Фуракл тебе что-то дарил, надо и ему что-то дарить. Хабаром делиться. На том мир стоит. На том честь воровская стоит.

– Давайте Фураклу подарим Харкуна, – предложила Тонкая Кишка.

– А давайте, – добродушно сказал Поддувало.

Предложение понравилось всем, кроме Харкуна. Но поскольку он был один против пятерых, его удалось убедить, что Фураклу такая жертва угодна.

– А как мы принесем его в жертву? – спросила Тонкая Кишка, пока Хлебало сидел на орущем Харкуне.

– Может, сожрем? – предложил Хлебало, понюхав Харкуна.

Крики сменились тихим повизгиванием. Когда Хлебало подходил слишком близко и пырился своими горящими красными глазами, его друзьям почему-то становилось не по себе.

– Не, если просто сожрем, то это мы Люгербеца уважим, – объяснил Брехун, который однажды читал Ктаву. – Надо как положено. Сварить его, потом отделить мясо от костей, и кости отдать богам.

– А мясо?

– А мясо сожрем.

Костный мозг Хлебало тоже любил, но на эту жертву пойти все же согласился. Сраный Дракон приволок самый большой котел, в котором обычно варили целиком козлят, ягнят и гоблинов. Натаскали воды, посадили в нее связанного Харкуна, стали разжигать огонь в очаге.

Огонь не разжигался. Харкун метко плевал на спички и в глаза Поддувала. Очень метко.

– Харкун, не плюйся, – укоризненно сказал Поддувало, утирая слюну. – Мы же тебя богу жертвуем.

– Во, давай я факелом, – снял со стены факел Сраный Дракон.

За окном уже стемнело. Сраный Дракон жадничал со свечами, да не особенно они и требовались гоблинам. Их исконное место обитания – пещеры, а если поверхность – то ночная.

Но сейчас Сраный Дракон расщедрился на факел, и по стенам заплясали тени. Такой большой огонь Харкун заплевать не смог, под котлом загорелось пламя.

– Па-ма-ги-тя-я-я!.. – заверещал Харкун, колотясь о стенки.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. А вернее, ожидали этого все, и довольно давно – в доме Сраного Дракона прохудилась крыша. Остальные много раз говорили ему, что крыша совсем гнилая, что первый же сильный дождь ее прикончит, но Сраный Дракон ворчал, махал рукой и чинить ничего не хотел.

И вот сегодня ночью как раз ливень и случился. Самая слабая доска наконец-то лопнула, внутрь хлынула вода – и прямо в очаг. Пламя зашипело и погасло, а Сраный Дракон завопил – ему на ногу попала искра.

Харкун же каким-то образом сумел изловчиться и растянуть узлы. Он тут же выпрыгнул из котла, хлестнул веревкой по глазам Поддувала и бросился к выходу, показывая неприличные жесты.

– Соснули, маловеры?! – взвизгнул он. – Передам Картежнику от вас привет!

– Ладно, Харкун, давай не будем горячиться, – сказал Поддувало, утирая слезящиеся глаза. – Мы все были неправы.

Харкун неохотно вернулся. Его решили больше в жертву не приносить и вообще не обижать. А то он, похоже, действительно избранный Фуракла – а такой в банде всегда пригодится.

– Эка нам удача-то привалила, – довольно цокнул языком Поддувало. – Боги на нашей стороне.

– Вы это считаете удачей?! – возмутился Сраный Дракон. – У меня крыше кранты!

– Сраный Дракон, так ей же еще полгода назад кранты были, – сказал Поддувало. – А ты: настил постелю, настил постелю!.. Нормально все будет!

– И было бы все нормально, если бы Фуракл ее не разломал!

– Ладно, завали. Давайте лучше план рисовать.

Дыру в потолке заткнули подушками, под течь поставили бадью, очаг разожгли снова, заварили эльфийского чая и принялись обсуждать стратегию. Поддувало начертил план игорного дома Картежника, а Харкун пролил на него чай, за что был слегка поколочен, но не смертельно.

– Думаю, только вшестером не справимся, – сказала осторожная Тонкая Кишка. – Прямо ща у нас есть боевое мясо в лице Хлебала. Есть переговорщик в лице Брехуна. Есть материальная база Сраного Дракона. Есть божий избранник Харкун. Есть мозговой центр команды в лице меня.

– Хули тебя-то? – проворчал Поддувало.

– И есть всегда внимающий разумным советам мудрый лидер Поддувало, – польстила ему Тонкая Кишка.

– Я теперь Два Пальца, – проворчал Поддува… Два Пальца?.. Поддувало.

– Поддувало, мы так имена не меняем, – сказал ему Харкун.

– Да, смирись, – велел Брехун.

– Да я просто всегда ненавидел свое имя, – шмыгнул носом Поддувало. – Не мое оно какое-то.

– Нормальное имя, – отрезал Сраный Дракон.

– Сраный Дракон, а вот давно хочу спросить…

– И у меня нормальное имя.

– Да у тебя оно еще и по интимологии какое-то сложное…

– Не интимологии, а этимологии, – поправила Тонкая Кишка.

– Я так и сказал, дура!

Этимология гоблинских имен – штука на самом деле непростая. Дело в том, что гоблины своим детям имен вообще не дают. Они считают, что родители не имеют права принимать такое важное решение за недееспособное существо.

Так что гоблинята растут безымянными, но когда начинают передвигаться и общаться с другими гоблинятами, то к ним быстро прилипает прозвище, которое и становится именем. Прозвище может прилипнуть из-за происхождения, внешности, характера, привычек, увлечения или просто какого-то яркого случая из жизни.

Так, Сраный Дракон в детстве называл себя Драконом. Очень надеялся, что прилипнет, и пытался навязать это другим гоблинятам. Бегал и кричал: «Я Дракон, я Дракон!». Как-то так бежал, бежал, поскользнулся и упал в лужу с нечистотами.

А поскольку видели это многие, он навсегда стал Сраным Драконом.

План нарисовали довольно быстро. У Поддувала была хорошая мотивация – висящие на шее собственные пальцы. Он сгрыз карандаш до середины, но составил рабочую схему.

Правда, в ней действительно оказались лакуны. Тонкая Кишка оказалась права, вшестером не получалось.

– Нам нужен кто-то, кто разбирается в ядах, – загнул палец Поддувало. – И еще кто-то, кто разбирается в субтерме.

– А чо в ней разбираться? – спросил Харкун. – Кинул, да жахнул.

– Жахнуть надо так, чтобы сломать то, что надо сломать, – объяснил Сраный Дракон. – А не себя или то, что собираешься украсть.

– И еще нужна хотя бы одна единица с ножом, – загнул третий палец Поддувало.

– У нас у всех есть ножи, – напомнила Тонкая Кишка.

– Кто-то, кто обращается с ножом лучше, чем мы. Типа Ублюдка… только не такой ублюдок.

– Ладно, а зачем мы нужны кому-то вроде Ублюдка, который хорошо обращается с ножом?

– Тонкая Кишка, мы будем решать проблемы по мере поступления!

– Я думаю, еще нам нужен лекарь, – сказал Брехун. – Может, с Глистогоном договоримся?

– Накира нам лекарь? – посмотрел на свою ладонь Поддувало. Все три пальца были уже загнуты. – Глистогон с нами не пойдет, а других в квартале нет.

– Как это накира? Ты чо, не помнишь, что с Хлебалом случилось?

– А что с Хлебалом случилось? – не понял Хлебало.

– Да ничего, – покосился на него Поддувало.

– Не, ну не надо, так и не надо, – пожал плечами Брехун. – Давайте побережем Глистогона, он у нас один.

Глистогона даже во время больших разборок старались не задевать. Даже когда Лесорубы дрались с Кишкорезами, лечебница Глистогона была заповедной территорией. А потом выжившие сидели в одной очереди, пока старый лекарь штопал их и материл.

И он ведь действительно уже старый. Ученики у него как-то не заживаются. А когда помрет – кто лечить-то всех будет?

– Кстати, пойду-ка я в лечебницу все-таки, – сказал Поддувало. – А то еще рука сгниет.

Через три дня гоблины собрались в харчевне Поварешки. На нейтральной территории – встретиться с новыми членами банды… кандидатами в члены банды. Тесак как раз до завтра уехал из города – отправился калякать с какими-то уродами вроде себя.

Но все равно Поддувало шел осторожно, с парадного входа. Тесак, будучи гоблином старой закалки, с парадного входа не заходил, предпочитал черный. И даже так Поддувало вначале высунулся из-за угла, осмотрелся и осторожно пошел мимо толкачих. Две прелестные гоблинши кружили перед ступенями, зазывали прохожих, подмигивали им призывно и распевали рекламную песенку:

Возможно, вам сегодня повезет,

Вы не отравитесь и будет даже чуть-чуть вкусно,

А если все же вас немного пронесет,

Мы вам соврем, что нам от этого всем грустно!

Гоблины странным образом сочетают лживость и честность. Они врут все время, но делают это с такой обезоруживающей искренностью, что вы принимаете это как само собой разумеющееся. Культурную особенность.

Поддувало явился последним, остальные уже сидели за столом. Кроме старых членов банды пришли Отравитель, Гном и Заточка. И если с первыми двумя сомнений, в общем, не было, то насчет Заточки Поддувало размышлял долго.

Отравитель работал отравителем. Он это дело любил с детства, поэтому и имя такое получил. При этом в Грандтауне его никто не знал – Отравитель только на днях прикатил с запада, из Чеболдайска. Отравил там кого-то, кого не стоило травить, ну и сделал ноги. Решил попытать счастья в столице, у своей кузины Тонкой Кишки.

Гном на самом деле был не гномом, а гноблином, сыночком гнома Бердеббы и гоблинши Щекотки. В Грандтауне такие смески не редкость, здесь народ не зашоренный. Гном был помельче обычного гоблина, с необычными ушами и пышной черной бородой, но в остальном такой же, как все жители квартала. Кроме того, он знал толк в субтермагии, хотя и так, средне.

Ну а Заточка… Заточку нанимали редко, потому что убивать-то она умела даже лучше Ублюдка и Тесака, но испытывала к этому делу какую-то совсем уж нездоровую страсть.

– Может, зря мы с ней связались? – спросил Поддувало, пока Поварешка бинтовала ему плечо. Заточка, разозлившись, что Поддувало опоздал, пырнула его ножом.

Хотя на самом деле это она только сказала так, чтобы Поддувало не подумал чего неправильного. На самом деле Заточке он просто понравился, а гоблины часто как-то так выказывают симпатию.

Поддувало вообще нравился гоблиншам. Вроде и ничего особенного, гоблин как гоблин, но вот – тянуло к нему девок, словно магнитом.

Брехун ему за то ужасно завидовал. Он тоже мог уломать любую бабу, но стараться приходилось изо всех сил. А Поддувало просто глянет, взглядом огненным обожжет – и гоблинша уже ноги раздвигает.

– Может, и зря, – сказал Брехун. – Этой психованной суке слова не скажи поперек.

– Болтуна бы она точно зарезала, – согласилась Тонкая Кишка.

– Ага, бедный Болтун. Хорошо, что мы его сами зарезали, а то бы ему точно с Заточкой тяжко пришлось.

– Да ладно, чего вы сразу, – сказала Заточка, играясь ножом. – Я режу не всех, с кем знакома.

Выслушав предложение, Отравитель согласился сразу. Он был в городе недавно, связей завести еще не успел, сидел без работы и без денег. А вот Гном хотя и не был против, но запросил столько, что все аж присвистнули.

– А что? – спросил гноблин. – Без меня не справитесь же. Так что будет справедливо, если мне треть куша… и это я еще мало прошу, я могу и половину потребовать.

– Да справимся мы и без тебя, – сказал Поддувало. – У нас субтерма у самих есть. Только мало. А надо много.

– У меня есть много. И я вам ее дам за треть куша.

– Гном, ты посчитай нас тут всех, – сказал Брехун. – Нас тут девять. Какую тебе треть?

– Нас тут десять, – сказала Поварешка, разливая сивуху.

– Ты с нами на дело не идешь, нас тут девять.

– Если не поделитесь, я тятеньке скажу.

– Ладно, поделимся, – неохотно сказал Поддувало.

– А можно мне орочий кыскыдыр? – спросил Отравитель, проглядывая меню. – Он вкусный вообще?

– Ребят, вы мои друзья, а я хорошая хозяйка, так что не советую вам его, – сказала Поварешка.

Сзади закашлялся кыскыдыром услышавший ее слова посетитель. Но все же доел – уплачено же.

– Возьмите лучше погребок с червями, – посоветовала Поварешка. – Кобольдское блюдо. Черви свежие, только сегодня в мясе для кыскыдыра были. К тому же погребок гораздо дороже.

Черви действительно оказались свежие, обжаренные до корочки, с вялеными томатами, золотистым картофелем и тянущимся сыром. Гоблины аж причмокивали, уплетая это великолепное блюдо.

– Зря стараешься, Янгфанхофен, – сказал Дегатти. – И убери от меня эту дрянь.

– А я буду, – взял порцию погребка Бельзедор.

А пока они ели, Гном продолжал торговаться. Словно оказывая величайшую милость, он согласился работать за четверть куша – но и четверть ему одному никто отдавать не собирался.

– Мы все тут равны, Гном, – объяснял ему Поддувало. – Ты либо получишь десять процентов, как все, либо ни кира не получишь. Если ты не согласен, то я попрошу для тебя отдельный счет за погребок и сивуху.

– Э, вот это уже совсем некрасиво, – упрекнул его Гном. – Жлоб ты, Поддувало. Я за десять процентов работать не буду, лучше уйду.

– Я жлоб?! – начал злиться Поддувало. – Да это ты жлоб, и мышление у тебя жлобское. Жлобомышление. Лучше ни кира не получу, чем меньше, чем хочется!

– Да, вали уже, – лениво сказала Тонкая Кишка. – Без тебя справимся.

– Одиннадцать процентов! – ударил по столу кулаком Гном.

– Так вот в чем дело, Гном? – прищурился Брехун. – Хоть на один процент – да больше, чем у остальных? Чтоб ты себя особенным чувствовал? Чтоб смотрелся в зеркало и говорил: маменька, я особенный! У меня на процент больше!

– Да, – не стал скрывать Гном. – Как чародей, я ценнее вас всех.

– Ты субтермаг, Гном. Субтермага чародеем называть – это как подзаборную давалку называть волюпийской куртизанкой.

Гном шутку оценил и ткнул вилкой в руку Брехуна. Все засмеялись, в том числе и Брехун.

Но субтермагия – это действительно не совсем волшебство, а скорее ремесло с легкой примесью магии. Субтермаги смешивают всякие порошки, варят взрывную жижу, делают горящую жидкость из крови земли, варганят механизмы, а потом чуть-чуть усиливают их колдовством. Вливают капельку маны… и больше этой капельки у них и нету обычно.

Но благодаря этой капельке у субтермагов работает то, что без магии не работает или работает намного хуже. Эта их субтерма, жахатели, конструкты… цверги, гномы и некоторые гоблины много подобного мастерят в глубинах своих гор.

Гоблин, который заказал кыскыдыр, шумно блевал в кадку с цветами. Его утешали толкачихи, почти искренне извиняясь и обещая, что деньги не вернут.

– Но мы можем дать вам дополнительную порцию кыскыдыра, – предложила Поварешка.

Гоблин согласился, конечно, и все расстались довольные друг другом. Два кыскыдыра по цене одного – неплохая сделка, пусть даже один он и выблевал.

Второй выблевывать не стал. Гоблины, вообще-то, переварят что угодно. Просто он услышал, что кыскыдыр не очень, и сразу смекнул, как этим воспользоваться.

– Ладно, будет тебе одиннадцать процентов, – понизив голос, сказал Поддувало, пока Поварешка отвлеклась. – За счет Поварешки.

– А нам? – спросил Брехун.

– Всем по одиннадцать процентов за счет Поварешки. Она все равно с нами не пойдет и не узнает, сколько мы добудем.

На этом все успокоились и на Поварешку стали смотреть с симпатией. Гоблины всегда так смотрят на тех, кого собираются поиметь.

– У меня тоже условие, – сказала Заточка. – Я с вами, но я хочу убить Картежника.

– Накира? – лениво спросил Поддувало.

– Братец это мой блеваный.

– Тля, Ублюдок наплодил…

– Мы единоутробные. Папки разные.

– Ну ладно, убей, – не стал возражать Поддувало. – Но тебе зачем? Ты же не получишь его добро, если его кокнешь. Кто тебя слушаться-то будет?

– Я просто его грохнуть хочу. Зачем, почему – не ваше дело. Вы со мной?! – вскочила на стол Заточка.

– Да-а-а!!! – заревели гоблины.

– Я вас не слышу! Вы со мной?!

– ДА-А-А!!!

– Э, как так вышло-то, дебилы?! – заметался Поддувало. – Это мы собирали помощников на дельце, а не сами нанимались! Мы банда Поддувала, а не банда Заточки!

– Чо, на перо тебя посадить, смазливый?! – заорала Заточка.

– А ты попробуй! – ответил Поддувало, доставая двуручный кинжал.

Тонкая Кишка подняла самострел, Хлебало взялся за жахатель, остальные повытаскивали ножи.

– О, махач! – обрадовались за соседним столиком, разворачивая стулья.

– Девочки, девочки, тащите тазики! – засуетилась Поварешка. – Если кому кишки выпустят, соберите, чиненок сделаем!

– О, чиненки у нее вкусные… – облизнулся Поддувало, с любовью глядя на невесту.

Заточка это увидела, взревновала и полоснула отвлекшегося Поддувало по щеке. А потом поднялась в воздух – Хлебало схватил ее за шею и вскинул с удивительной легкостью.

– Тля, Хлебало, ты точно гоблин? – удивился Гном. – Не гоблорг, случайно?

– Да не, он не гоблорг, а просто жирный, – сказал Брехун, забирая у Заточки нож.

И еще через пять дней гоблины уже вдевятером подходили к игорному дому Картежника. Поддувало, Брехун и Отравитель – с парадного входа, Хлебало, Сраный Дракон и Гном – сзади, а Тонкая Кишка, Харкун и Заточка – сверху, по крыше.

Поддувало придумал хороший план. Простой, но хитрый, как любят гоблины. Сегодня был день Железного Горностая, а это праздник Пацифидис, Мирный День. По всему севигистскому миру на Пацифидис принято прекращать боевые действия, приостанавливать войны.

И вот уже много лет вожаки крупных грандтаунских банд собирались на Пацифидис и скидывались на подарки к грядущему Доброму Дню. Наполняли совместно кубышки, что будут преподнесены бургомистру Грандтауна, городскому эдилу и другим вельможам-грызунам.

Раньше это делалось почти что в открытую. Но в последнее время добрый император Чеболдай совсем перестал быть добрым, так что уважаемые искусники в тайных делах начали соблюдать внешние приличия. Сходились они в каком-нибудь ресторане, банях, либо казино, и все делали вид, что ничего такого тут не происходит, а просто случайно встретились несколько старых друзей.

И делалось это обычно в гоблинском квартале. Гоблинам никто не доверял ни на медный дрош, но среди группировок Грандтауна гоблинская диаспора – самая слабая и разобщенная.

Так что сегодня игорный дом Картежника встречал почетных гостей.

Тут были члены Обычной Семьи. Боротские папаши, охраняемые хмурыми сынками. Все в простых, но добротных камзолах из ткани, за отрез которой можно купить хорошего коня.

Были кутающиеся в плащи воры из Крысятника. Почти все – крысолюды, хотя мелькали среди них и приемыши иных видов. Крысолюды – народ детолюбивый. Иногда настолько, что крадут чужих детей и воспитывают, как своих.

Были Воины Дорог в вывернутых наизнанку серых накидках. Они промышляли не в самом Грандтауне, а его окрестностях, но им тоже требовалась доброжелательность городских властей.

Были двое молчаливых брави из Братства Добрых. С пустыми холодными глазами и неподвижными лицами – будто зомби, а не люди.

Были представители тролльской диаспоры. Совсем не похожие на обычных троллей – грубых, невоспитанных и тупых. Эти тролли носили бриллиантовые перстни и очки в дорогих оправах, при них были трости из красного дерева, а в пастях сверкали золотые зубы.

А еще сегодня пришли Зильдона э’Льтази и Ливайн. К ним все обращались «ваша мудрость» и называли мэтрами, хотя они не имели права на такое титулование, будучи магиозами в розыске.

Зильдона представляла астроворов, эту преступную группировку, состоящую из мистерийских ренегатов и их учеников. Ливайн был и того хуже, он говорил от лица Черной Корпорации. Зильдона выглядела, в общем, обычной девушкой, только бледноватой. Лицо же Ливайна будто состояло из сотен чешуек, которые иногда отслаивались, осыпались… а за ними что-то дымилось.

Кого попало сегодня не пускали. Вышибалы Картежника пристально всех осматривали и обычных игроков заворачивали. От гоблинской диаспоры явился самый цвет – Длинный Нос, Крупожор, Плесень и Шмакодявка.

Все важные, напыщенные. Длинного Носа сопровождали его уродливые сыновья-полугоблины. Плесень притащила дочь и трех внуков. При Крупожоре был боевой конструкт, а на поясе висел жахатель. И только Шмакодявка явилась одна, но словно невзначай поигрывала пальчиком, на котором сверкало огневое кольцо.

Поддувало приглашения не получал. Но он тоже возглавлял банду, пусть и не самую авторитетную. Все-таки был достаточно известен в квартале. И когда он с Брехуном и Отравителем подошли к дверям, их не остановили. Только Картежник, который лично встречал гостей, окинул их насмешливым взглядом и спросил:

– Что, Поддувало, пришел за порцией ссанья в рот?

– Из чужого рта не хлебаю, прости, – лениво ответил Поддувало.

Картежник и остальные заржали, Поддувало пропустили. Отзыв на пароль он произнес правильно.

Для участия в игре гоблины вычистили остатки активов, да еще и одолжили денег у Поварешки, пообещав вернуть вдвое. И играл в основном Поддувало – Брехун без устали болтал, а Отравитель плотно обосновался у стола с напитками.

– Герцог – убит! Десятка – дана! Двойка – убита! Солдат – дан! – кричали у одного стола.

– Справедливость!.. Край пропасти!.. Хвост феникса!.. ха-а, глаза Савроморта!.. – выкрикивали у другого.

– Раз-два-три… давай! Чет-чет-чет-чет!.. – ревели у третьего.

Летали карты, катались кости, стучали бабки, хрустели пальцы. Играли в простые азартные игры – «Кто больше», «Жизнь или смерть», «Дай-дай-дай». Картежник, как главный банкомет, стоял на возвышении у большого стола, где собрались самые жирные тузы. Там громоздились кучки октогонов, золотые кругляхи то и дело переходили из рук в руки.

В центре большой залы стоял черный сундук с прорезью в крышке и надписью «Пожертвуйте голодным сиротам». Неважно, кто и сколько выигрывал – с каждого выигрыша он бросал туда полновесный октогон. А поскольку играли все присутствующие неустанно, их деньги постепенно перемещались в жертвенный ящик.

И это была бы воистину императорская добыча. Но на нее Поддувало покушаться не собирался. Во-первых, сундук зачарован, просто так его не взять. Во-вторых, на него прямо сейчас таращатся десятки самых опасных искусников Грандтауна. Тому, кто покусится на общий взятковый фонд, лучше сразу мылить веревку или бежать из Грандпайра как можно дальше и до конца жизни ходить с оглядкой.

Так что на уме у Поддувала было кое-что другое. Картежник ведь и сам по себе богатей. У него есть собственная кубышка. А прямо сейчас он сам здесь, и большая часть его дуболомов тоже здесь. Ему никак не отлучиться, он стережет черный сундук. И в то же время здесь целая толпа воров и взломщиков. Если Картежника грабанут – у него будет целая толпа подозреваемых.

Но Картежник это тоже знал, а потому смотрел на всех нервно и с подозрением. Ему льстило, что именно в его берлоге собрались козырные тузы Грандтауна, но он не мог дождаться, когда это все закончится.

Отравитель потихоньку колдовал с напитками. Хороший отравитель должен уметь не только сварить отраву, но и правильно чечпока угостить. Так что Отравитель то как бы невзначай проходил мимо и незаметно опрокидывал в графин пакетик, то вообще забрасывал зернышко издали, плевал из трубочки. Ухитрился даже отравить вино в запечатанной бутылке – ввел яд полым шилом через пробку.

Травил не сильно. Не сдохнут, скорее всего, просто руки дрожать будут, да голова кружиться. Может, продрищется еще кто, но это уж совсем беда невелика. Отравитель сам регулярно дристал, потому что отвары свои на себе первом пробовал.

Тьфу, тля. В свой-то бокал зачем добавил? Как-то машинально получилось.

– Я… император… космических… прерий… – прошептал Отравитель, глядя на свое отражение в бокале.

И допил отраву.

Тем временем Тонкая Кишка, Харкун и Заточка спускались по тонкой веревке. Тонкая Кишка аккуратно высадила окно, юркнула внутрь, высунулась из-за угла и поманила остальных.

План у Поддувала был простой, но хитрый. Пока они с Брехуном делают самое легкое, отвлекая самого Картежника, а заодно делая банде алиби, две красотки и божий избранник выполняют самую сложную и опасную часть. Проникают внутрь и все разведывают. Тем временем еще три дурака роют снаружи подкоп, и к тому времени, как они его выроют и влезут сюда с бочкой субтермы – красоткам нужно сделать им спокойную площадку.

Это Тонкая Кишка по дороге объясняла Заточке, потому что на брифинге та все прохлопала, таращась на Поддувало. Да и вообще ее не интересовали детали – ее интересовало резать.

– Когда будем резать? – спрашивала шепотом Заточка.

– Когда кого-нибудь встретим, – терпеливо повторяла Тонкая Кишка.

– Скорее бы.

– Если слишком жаждать резни, можно получить ее слишком много, – умудренно говорил Харкун. – Гораздо больше, чем может вынести гоблин. Таково проклятие нашего рода, отданного Энзирису. Фуракл нам мать, а Энзирис – мачеха.

Возможно, Фураклу не понравилось, что его назвали матерью. Возможно, оскорбился Энзирис. Возможно, Харкун нечаянно изрек пророчество. Возможно, Заточка накликала беду. Так или иначе, сунувшись за очередной угол, Тонкая Кишка отпрыгнула и спряталась за спины остальных – потому что там были другие гоблины.

И не трое, а пятеро.

Не дуболомы Картежника. Другие гоблины – тоже в масках, тоже с воровским инструментом. Похоже, Поддувало не единственный оказался такой предприимчивый.

– Мы вас видели! – донеслось из-за угла. – Идите сюда, базарить будем!

– Тока тиха! – добавил другой.

– Остряк, это ты? – нахмурилась Тонкая Кишка.

– Нет, не я, – очень быстро ответил Остряк.

– Спокойно, девочки, это Остряк, – расслабилась Тонкая Кишка.

– Он свой? – спросил Харкун.

– Не, он просто слабак. Так что спокойно.

– Хе, слабак ли тот, кто с четырьмя друзьями? – хмыкнул Остряк. – Захотите меня убить – сначала их всех убейте.

С той и другой стороны гоблины пошептались, а потом Тонкая Кишка и Остряк подкрались друг к другу и пошептались уже между собой. Сводился их разговор к следующим дипломатическим приемам:

– Пошли на кир отсюда!

– Нет, это вы пошли на кир!

Но говорили они тихо и тихо же тыкали друг в друга ножами. Пока не до крови, просто обидно. Всерьез драться никому не хотелось, потому что на шум точно прибегут дуболомы, да и силы были в целом равны.

Пятеро против двоих и Заточки – это, считай, на равных.

– Нас больше, так что на кир пойдете вы! – шипел Остряк.

– Это нас больше, мы просто разделились!

– А… а мы тоже разделились!

– Да?.. и где ваши остальные?

– Так я тебе и сказал! А ваши где?!

Тонкая Кишка поморщилась, потому что остальные ждали, пока она добазарится, и время уже поджимало. Неровен час, сами подкоп сделают и вывалятся в неподготовленную точку…

– О, да вон наши! – радостно воскликнула она.

И когда Остряк машинально обернулся – пырнула его в бочину.

Заточке другого сигнала не требовалось. Она прыгнула к остальной четверке и заметалась, как лисица на птичьем дворе. Про нее говорили, что училась в Братстве Добрых, и хотя наверняка вранье, слухи не на пустом месте возникли.

Она убила троих. Последнего загрыз Харкун. Именно загрыз – как-то так вышло, что ему достался самый крупный гоблин с кистенем, и у Харкуна он сразу выбил из рук нож, да и самого повалил на пол, но Харкун-то не растерялся, Харкун вцепился ему в горло зубами и сразу разорвал сонную артерию.

– Стремный ты, Харкун, – сказала ему Заточка, слизывая кровь с ножа.

А тем временем Хлебало, Сраный Дракон и Гном ждали сигнала. Под игорным домом Картежника проходил старый тоннель, которым иногда привозили всякое. Они сами раньше им пользовались, когда еще поставляли Картежнику эльфийский чай. Потом как-то заглохло, Картежник новых поставщиков нашел – с плохим чаем, зато дешевле. Но где проход начинается, гоблины помнили прекрасно.

Сейчас они стояли по шею в воде. После того, как власти затопили катакомбы под кварталом, сухих тоннелей осталось мало. Но по некоторым все еще можно было пройти.

И сигнала все не было. Гном уже разложил субтерму, размотал фитиль – ждали только, когда сверху постучат условным стуком.

– У меня вопрос, – сказал Сраный Дракон. – А чо если нас накир погребет и мы утонем? Тут и так водой размыто.

– Не боись, все рассчитано, – сказал Гном, теребя бороду. – У меня дыхатель есть.

– А у нас?

– А вы что, не взяли? Ну зря.

– Гном, мы накира тебя-то взяли? Ты же блеваный субтермаг, ты должен был позаботиться об успехе этой части предприятия.

– Так я и позаботился. О себе. Тут ведь как – денег мы все получаем поровну? Значит, каждый поровну о себе сам и заботится. Платили бы вы мне дополнительно – я бы и о вас заботился. Кстати, еще есть время пересмотреть условия, – показал еще два дыхателя Гном.

– Глиномес ты, Гном. Тебя надо было назвать Глиномес, а не Гном.

– Иногда даже общественное мнение в первые годы жизни не дает объективной оценки при наименовании индивида, – пробасил Хлебало.

– Верно, верно, – покивал Сраный Дракон. – Гном, ты учти, что если тут все обвалится и мы будем задыхаться в грязище, я в тебя вцеплюсь и всплыть не дам. Сдохнем вместе, в обнимку, как блеваные братья.

– А я тебя съем, – пообещал Хлебало. – И тебя тоже.

– Спасибо, Хлебало, – сказал Сраный Дракон. – Твои слова всегда как бальзам на душу.

Хлебало приветливо ухмыльнулся жуткой ухмылкой. Благодаря ему гоблины не стали брать в катакомбы факелы – глаза Хлебала горели, как две свечки.

А вот и стук сверху. Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Хрясь. Шлеп.

– Поджигаю, – сказал Гном, чиркая пальцами и надевая дыхатель.

Хлебало отступил назад и ушел под воду целиком. Без дыхателя, так. Он в последнее время иногда забывал, что нужно дышать.

А Сраный Дракон торопливо купил у Гнома дыхатель и тоже нырнул.

Взрыв был несильный. Зато вода повалила со всех сторон. Всех троих понесло вниз, но Гнома и Сраного Дракона подхватил за бока Хлебало и полез с ними наверх, через открывшийся проем.

– Держите, – швырнула им веревку Тонкая Кишка.

– Можно вопрос? – спросил Гном, вылезая в подвал. – А почему мы все не прошли поверху? Если трое могли – почему шестерым не пройти?

Гоблины задумались. Они впервые испытали некие сомнения в стратегическом таланте Поддувала. Да и в собственном интеллекте тоже, пожалуй.

– Правильная мысль, Гном, – наконец сказал Сраный Дракон. – Я вот тоже всю дорогу думаю – накира ты нам нужен?

– Э, но вообще-то все логично, – сказала Тонкая Кишка. – Они сейчас все на взрыв сбегутся, а мы в другом месте будем.

– Так мы же сейчас в месте взрыва.

– Так давайте уйдем.

Но никто особо и не сбегался. Взрыв был несильный, а в большом зале, наоборот, шум стоял страшный. Гремела музыка, кричали игроки. Многие нахлестались сивухи, приправленной зельями Отравителя. А дуболом, что сторожил подвал, валялся дохлым… или просто в жопу пьяным. Непонятно.

Теперь, уже вшестером, гоблины ринулись искать кубышку Картежника.

– Поддувало сказал, что она в кабинете, – вспомнила Тонкая Кишка.

– Ладно. А где кабинет? – спросил Сраный Дракон.

– Поддувало знает. Он тут бывал.

– А почему он тогда не с нами?

– Не знаю. Пойдем, спросим.

Тонкая Кишка пошла спросить. Просто сняла маску и вошла в игорный зал, как будто обычная гостья, которая отлучалась в уборную. На ней по-прежнему был воровской плащ, а на поясе висел кинжал, но тут все носили что-то похожее.

– Поддувало, а где кабинет? – прошептала она, найдя своего лидера.

– Ты чо, смеешься, что ли? – прошептал Поддувало. – Ты не знаешь, где кабинет?

– Нет. Ты же знаешь.

– Ладно, пошли, покажу.

– Э, Поддувало, ты куда собрался? – окликнул его Картежник. – Партия еще не закончилась.

– Пойду гнома сделаю, – сказал Поддувало. – Вот, за меня Тонкая Кишка доиграет.

– Здра-авствуйте, очаровательная дархе, – улыбнулся Картежник, лобызая лапку Тонкой Кишке. – Очарован. Поддувало, можешь не возвращаться. Исчезни там в говнах.

Поддувало присоединился к остальным пятерым и уверенно повел их к кабинету. Гном хотел спросить, зачем вообще они лазили по окнам и тоннелям, если можно было просто войти в зал, полопать там вкуснях и выйти в уборную… но решил, что не его это дело.

В конце концов, если бы план был попроще, Гному бы в нем места не нашлось.

Кабинет Картежника, как и положено кабинету богатого гоблина, был завален всем подряд. Серванты, шкафы, стеллажи с хрусталем. На столе громоздились книги – да все в дорогих переплетах. Ковер такой пушистый, что ноги проваливаются.

Разумеется, гоблины сразу стали набивать карманы. Но не очень усердно, потому что в первую очередь всех интересовала кубышка. Она у Картежника, конечно, в секретном месте, как у всех уважающих себя гоблинов. Либо под полом, либо в стене скрывается ящичек с рыжьем.

Надежнее всего – под ковриком под креслом. Никому не придет в голову, что нужно вначале отодвинуть кресло, потом отвернуть коврик, а потом нащупать ногтями щель и поднять половицу. Все гоблины хранят сбережения в этом месте, потому что оно самое надежное.

А поскольку Картежник – умный гоблин, он хранил кубышку правильно, и Поддувало сразу же ее нашел. Гоблины жадно ухмыльнулись – в ящичке оказалось октогонов пятьсот. Облепиха дождем посыпалась в карманы и мешочки… а потом одна монета истошно завизжала.

Поддувало ругнулся. И все ругнулись. Старый нечестный трюк против воров – вопилка. На одной монете проклятие – орет, если вытащить из тайника.

И очень громко орет. Аж уши заложило. На весь дом слышно. И на улице наверняка слышно.

И Картежник наверняка слышит.

Да, Картежник услышал – и тоже заорал. Он бросил партию, бросился к дверям – но огромный тролль схватил его за шкирку.

– Шо за вой? – гортанно рыкнул он. – Нас это карсается?

– Никого это не касается, кроме меня! – пнул его в коленку Картежник.

Но ему не поверили. Дедуля Лязяро навис над гоблином и сипло сказал:

– Картежник, не юли. Базлай, что за кипиш.

Другие искусники тоже прервали игры, взялись за ножи, удавки и самострелы. Все были уже навеселе, многих мутило от гоблинской жратвы и отравы Отравителя. Дуболомы Картежника напряглись, опустили двуручные кинжалы…

– Гипсовый Лебедь, один-четыре-четыре-три, добавьте любое слово! – выкрикнул Картежник.

И окна будто затуманило. Стены покрылись инеем. А Картежник злобно прошипел:

– Никто отсюда не выйдет, пока я не скажу, поняли?!

Его можно было понять. Картежника сильно огорчило, что вот, он за свой счет принимает всех этих упырей, поит их и кормит, не имея с того ничего, кроме всеобщего упыриного уважения… а кто-то из них еще и пытается его обокрасть!

А поскольку воры вряд ли будут сидеть и ждать, пока он объяснит все другим искусникам, Картежник и запустил встроенное в дом охранное заклятие. Обошлось оно недешево, да уж зато и денег своих стоило.

Только никому из гостей это не понравилось. Одни решили, что их заманили, что Картежник устроил ловушку. Другие поняли все правильно, но их возмутило, что их, честнейших искусников тайных наук, верных адептов Фуракла – и подозревают, что хозяина вечеринки обчистили!

А поскольку были все, повторимся, уже изрядно навеселе, ор поднялся такой, что небес достигло.

– Да это Картежник все сам и устроил! – прорезался писклявый голос. – Сука, брешет все, сам замыслил общак тиснуть!

Все взгляды сфокусировались на Картежнике. Злые, хмельные взгляды.

– Да при чем тут Картежник?! – прорезался другой голос, звонкий и чистый. – Это все тролли задумали!

– ШОО?! – заревели почтенный Трубрид и почтенная Зубаркешь. – ШО ТЫ, ТЛЯ, СКАЗАНУЛ ТАМА?!

Откуда-то вылетела дымовуха. Крохотный пакетик слабой субтермы – не бумкающей, а пшикающей. Она хлопнула, исторгла облако черного дыма – и все отшатнулись.

– Кто бросил?! – просипел дедуля Лязяро.

– Да это из Крысятника! – завопил кто-то. – Они ж, знамо дело, какие, крысолюды-то!..

Какие они, крысолюды, было и в самом деле знамо, так что один из Воинов Дорог без раздумий врезал костлявому крысюку в челюсть. А тот, ясно, в долгу не остался – и с этого началось месилово.

Колотить сразу же начали все – и всех.

Да и то бы ладно, если б только колотить – но ведь и резать, и стрелять, и еще всякое. Доселе шумная, веселая компания мгновенно разбилась на кучки – и каждая кучка была за себя, каждая видела врагов в остальных. Борота против крысюков, Воины Дорог против троллей, гоблины вообще в брызги раздробились. В головах гудело вино и зелья Отравителя, руки чесались, размышлять здраво никто уже не умел.

– Сегодня же Пацифи-и-идис!.. – проверещал кто-то, прежде чем ему вспороли брюхо.

А Брехун отполз за столы, к пускающему пузыри Отравителю. Прыгать в толпе и разжигать кипиш разными голосами – это он здорово умел, лучше всех. Даже подумывал на благое дело свой талант использовать, в Армию Свободы записаться.

– Чо как? – спросила его Тонкая Кишка, залезшая под стол еще пять минут назад.

– Ща они друг друга перережут, а мы трупы обшмонаем, – деловито предложил Брехун.

План был хорош. Надежен, прост и безопасен. Гоблины такие любят. Вон, Длинный Нос и Плесень тоже под столами шхерятся – и только Шмакодявка прыгает сверху, грозится шваркнуть из огненного кольца.

А Крупожор у стенки, кверху задом. Он еще до всего этого кипиша укушался так, что не может теперь двигаться, булькает. Кто-то уже обчистил ему карманы… а, и еще в бочину пырнул. Кровь растекается.

Шмакодявка все-таки шваркнула. Не сидится ей спокойно. Самая мелкая гоблинша в квартале – а гонору и нахальства на трех огров хватит. Теперь вот поджарила кого-то из бороты… Тонкая Кишка прикрылась кузеном, чтоб случайно не задело.

– Мир тебе, Брехун! – раздался веселый голос.

Когда к остальным присоединился Поддувало, никто не заметил. Но он скороговоркой поведал, что они выбраться не смогли, потому что заклятие Картежника запечатало все наглухо, так что Гном как единственный типа-чародей пытается что-нибудь колдануть, остальные стерегут рыжье, а он вот до них приполз – глянуть, что за кипиш.

– Это в план не входило, но получилось нормально так, – одобрительно кивнул Поддувало. – Ща они друг друга перережут, а мы трупы обшмонаем.

– А ты чо, один за нами пришел, что ли? – спросила Тонкая Кишка, пытаясь разбудить Отравителя.

– Не, еще Заточка со мной. Вон она.

Заточка как раз пырнула в живот одного из дуболомов Картежника. Здоровенный гоблин забулькал и упал – а Заточка уже замахнулась на какого-то дылду-человека.

Это стало ошибкой… крупной ошибкой! Гоблинша напоролась на одного из Добрых – а вот как раз они-то до поры в общей драке не участвовали. Профессионалы же, не любят убивать задарма.

Но и тыкать в себя ножом ни один Добрый не позволит. От ножа Заточки он уклонился, как лист на ветру, как будто даже на мгновение раздвоился… и в его пальцах тоже заиграл нож.

Так и сдохла бы Заточка. Но ей повезло – за спиной Доброго как раз появилась Зильдона. Астроворовка поначалу пыталась выскользнуть из дома, уйти Тенью, но заклятие преодолеть не сумела.

Так что она решила добраться до Картежника и заставить произнести слово отмены. И убив Доброго призрачным лезвием, Зильдона парализовала Заточку взглядом и прошипела:

– Выпусти меня!

Люди часто плохо различают гоблинов, а Заточка еще и сильно смахивала на брата. Немудрено, что волшебница сгоряча перепутала. Сама субтильная, невысокая, она все же была намного крупнее любой гоблинши и нависла над ней, как тролль над человеком.

– Хорошо, выходи! – сказала Заточка, пытаясь двинуть рукой.

– Говори слово отмены! – встряхнула ее Зильдона.

– Уву-лу-лу-ву-лу-лу-лу! – проверещала Заточка.

– Это не слово отме… погоди. Ты не Картежник.

– А ты корова слепая, – сказала Заточка, чиркая Зильдону по глазам и резко вырываясь.

К счастью, паралич был несильный, длился всего несколько секунд. Оно и понятно, солидные волшебники в астроворы не идут. Эти если и становятся магиозами, то уж не размениваются на такие мелкие делишки.

Но орущая от боли Зильдона была не единственной волшебницей в зале. Тут присутствовал еще и Ливайн – куда более серьезная фигура. Член Черной Корпорации от драки сразу устранился и просто стоял в стороне, глядя на всех сычом. Его тоже не задевали – чародея в преступном мире Грандтауна знали и опасались.

Это же через него идут потоки дурманных пилюль жизни и нелегальных обменов телами. Многие тузы Обычной Семьи и Крысятника отметили свой сотый день рождения, потому что есть в городе такой мэтр Ливайн.

И сегодня он был в ярости. Смотрел на заваруху безумным взглядом и корил себя, что принял приглашение. Знал же, что даже организованная преступность Грандтауна состоит по большей части из тупиц и отморозков, которые по любому поводу вцепляются друг другу в глотки. Хватило нескольких криков, одной шутихи и заклятия безмозглого гоблина, чтобы превратить их в клубок орущих котов.

И когда Зильдона врезалась в него, держась за окровавленное лицо, Ливайн зашипел, встряхнул вялыми кистями и нашарил за пазухой листок с контрактом.

– Уте мар ди котаро, – произнес он на языке Каш. – Суке ри тха либон а Ти’Оок!

Воздух сгустился. Наэлектризовался. Сверкнула крошечная молния – и дерущихся разбросало во все стороны.

А в центре залы возник огромный парящий мозг с пучком гибких щупальцев. Один из кэ-миало, кошмарных демонов Паргорона.

– Ти’Оок, моя воля… – привлек его внимание Ливайн.

Кэ-миало не успел ответить. В него врезалась ваза. Один из троллей метнул ее с такой силой, что пробил бы череп кому угодно… но у кэ-миало не было черепа. Его раздувшийся мозг запульсировал, ваза повисла в густом воздухе… и вернулась к троллю.

Нет, не убила. Просто влетела обратно в руки и… кажется, тролль что-то увидел, потому что уставился на нее и заверещал, как маленькая девочка.

А потом заверещали все. Кэ-миало не понравился прием, и он стегнул всех дурной памятью. Заставил каждого вспомнить все самые гадкие и позорные моменты из жизни – разом, одновременно.

Это неприятно, очень. Прожженные разбойники и головорезы, с руками по локоть в крови, побывавшие на Стальной Арене и повидавшие столько дерьма, сколько мало кто повидал… все попадали, скорчились, забились в криках и рыданиях.

Даже гоблины визжали от ужаса и стыда… хотя чувства стыда у них толком и нет.

– Ти’Оок… – прохрипел Ливайн, комкая свой контракт.

– Чем я могу тебе помочь? – равнодушно спросил кэ-миало, сжигая Ливайну разум. – Произнеси свое желание четко и ясно, согласно договору.

– Ти’О… о…

– Твои мысли слишком путаются. Я не могу разобрать.

Подобное случается сплошь и рядом. Вызов демона всегда сопряжен со множеством рисков. Контракт Ливайна накладывал на Ти’Оока определенные обязательства, но в нем было четкое условие: буде Ливайн причинит Ти’Ооку вред, прямой или косвенный… Ливайну енот.

И сейчас вред причинил не сам Ливайн, конечно. Но он осуществил призыв точно на пути полета вазы – и кэ-миало счел это нарушением контракта.

Так что через несколько секунд Ливайн превратился в овощ.

Закончив с нанимателем, Ти’Оок повернулся к остальным. Ливайн не изрек воли вслух, но кэ-миало все-таки уловил ее в его мыслях и интерпретировал так, как ему хотелось. Он обратился к Зильдоне – и разум волшебницы стал его пищей, пополнил единую кэ-сеть.

Вслед за волшебниками демон пожрал самых умных.

Потом просто сообразительных.

А потом дело дошло до Тонкой Кишки. Нащупав ее разум, кэ-миало заставил гоблиншу выползти из-под стола, впился ментальным щупальцем – и Тонкая Кишка истошно заверещала. Гоблины, сами когда-то бывшие демонами, чуть-чуть лучше сопротивляются их силе, чем люди и другие смертные, но это «чуть-чуть» означает всего пару лишних секунд.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!.. – выводила тонкую руладу гоблинша.

– Кричи громче! – посоветовал Поддувало. – Ори на него! Сделай страшное лицо! Пусть он боится тебя сильнее, чем ты его!

Тонкая Кишка его не слышала. Через мгновение-другое ее разум выпили бы, как стакан воды… но тут дверь распахнулась, и в зал ворвались еще четыре гоблина. Гном так и не сумел ничего поделать с заклятием, так что они прихватили золото и побежали к остальным.

При виде Хлебала Ти’Оок на секунду замер. Если бы у него были глаза, в них отразилось бы удивление. Кэ-миало воспринимают живых существ просто как ментальные сгустки, клубки мыслей – и сейчас он видел не гоблина, а… что-то иное. Что-то, чего совсем не ожидал здесь увидеть.

– Имя патрона? – задал странный вопрос Ти’Оок.

Теперь его не понял Хлебало. Но он и не слишком-то вслушивался. Бесстрашный гоблин просто вскинул жахатели – и выстрелил из обоих стволов разом.

Горсти раскаленных камешков повисли в воздухе… а потом исчезли. Кэ-миало гневно заставил гудеть воздух. Те, кто все еще оставался жив, упали на пол и заорали, держась за уши. Из них хлынула кровь, кожа вздулась пузырями, а несколько самых близких тел просто разорвались, расплескались в лужи кипящей слизи.

– Я не получил ответа и не вижу здравомыслия, – скучным голосом повторил кэ-миало.

Жахатели Хлебала опустели, так что он отбросил их, зато схватил ближайший труп – и тоже швырнул в Ти’Оока. Корчащихся на полу немного попустило, и они бросились врассыпную. Тонкая Кишка и Поддувало, не сговариваясь, схватили черный сундук, остальные просто вылетели, как ошпаренные. Картежник, тоже очухавшийся, скатился по лестничным перилам – и въехал прямо в нож Заточки.

После этого защитное заклинание рассеялось. В окна снова свободно полился свет, все двери распахнулись… и гоблины настороженно замерли. Не они одни уцелели благодаря Хлебалу – осталась парочка Обычных Людей, кое-кто из Крысятника, Воины Дорог, тролль… и свои же сородичи-гоблины, конечно. Эти выжили почти все – от бучи многие уклонились, а демон ими не заинтересовался.

И все они пристально смотрели на черный сундук.

– Э, это наше теперь, – предупредил Поддувало, выставляя нож.

Их осталось семеро. Отравитель с Хлебалом так и остались наверху. Семеро гоблинов против шести человек, тролля, крысолюда… и восьми других гоблинов.

– Сюда давай! – протянул лапищу тролль.

И тут наверху грохнуло – и по ступеням сбежал Хлебало. Он перезарядил жахатели, сходу выстрелил из них в тролля, одним пинком отшвырнул конструкт Крупожора, врезался в рослого Воина Дорог… и просто вырвал ему кишки голой рукой!

– Тля, Хлебало какой-то страшный стал, – поежился Брехун, глядя на эту расправу.

Люди и гоблины раздались в стороны. Хлебало, зло оскалившись, подхватил сундук одной рукой и пробежал мимо них… но подбежав к дверям, резко отпрянул, метнулся назад…

Но сзади уже валили остальные. Поддувало, Брехун, Тонкая Кишка, Сраный Дракон, Харкун, Гном и Заточка врезались в Хлебало и вытолкали его наружу…

…Прямо к цепи стражников в серебристых шлемах с двумя темными полосами.

– Уроды, – процедил Хлебало.

– Да, тля, барсуки – они… – растерянно сказал Брехун.

– Вы уроды, – бросил Хлебало, швыряя себя в сторону.

В него вонзился арбалетный болт. Но Хлебало, точно того не заметив, вырвал канализационную решетку, злобно зашипел – и прыгнул в грязную воду.

Вместе с черным сундуком.

– Нечисть!.. – ахнул уполномоченный чародей.

Остальных уже повязали. Положили мордами в мостовую и как следует погуляли сапогами по почкам. Из карманов посыпались монеты.

– Поддувало, ты придумал ярыть какой тупой план… – прохрипел Брехун.

В каменном мешке гоблины провели несколько часов. Замели их среди ночи, и до самого полудня они сидели и обвиняли друг друга в провале. Поддувало и Брехун подрались, Сраный Дракон едва не придушил Гнома, а Заточка пыталась убить всех, но у нее отобрали кинжалы, ядовитые шпильки и сюрикены.

У всех отобрали.

– Нормальный был план! – доказывал Поддувало. – Если бы колдунец не вызвал демона, все бы получилось!

– Да?.. – упер руки в бока Брехун. – А можно спросить: накира мы рыли тоннель, если могли просто войти все вместе через парадную дверь?

– Не рыли мы никакого тоннеля! – в праведном возмущении воскликнул Поддувало.

– Это все, что тебе есть возразить?!

– Нет!.. то есть… нет! Отличный был план! Это было необходимо, идиот!

– Зачем?

– Но вас же ничего не смущало на стадии подготовки?!

– Мы доверяли тебе! Мы рассчитывали на тебя! Мы полагались на тебя!

– Мы думали, что ты компетентный лидер! – добавила Тонкая Кишка.

Так бы они ругались до освобождения Малигнитатиса, если бы за ними не явились. Со вчера ничего не жравшие гоблины обрадовались было, но баланды им не принесли. Вместо этого их самих вытащили и поволокли куда-то наверх.

Через несколько минут все семеро стояли в тускло освещенной каморке, перед огромным столом, за которым сидел представительный гоблин в высоком цилиндре.

Его все узнали сразу же. Сам барон Мурло, когда-то простой лесной разбойник, а нынче – один из супрефектов императорской стражи.

– Мир вам, ваше великодушие, – мило улыбнулась Тонкая Кишка. – Как поживаете?

– Да вашими молитвами, – зло осклабился Мурло. – Чо, гобло тупое, влопались? Я, тля, по вашей милости двести раз перед его вишеством извинился. Это чо, глиномесы, кто там посреди города демона вызвал?!

– Не мы! – возопил Брехун. – Это человечий колдунец!

– Знаю уже. Ваше счастье, гобло, что эта срань сама убралась. Но вы все равно влопались, так что я вас поимею. На Стальную Арену хотите?

– Никто не хочет на Стальную Арену… – бросил в сторону Сраный Дракон.

– Это ты прально гутанишь. Мойтесь, гобло, чо там делалось?! – запрыгнул на стол Мурло. – Либо вымоетесь передо мной, либо вас вымоют чимча!

Обливаясь потом и слезами, сваливая вину друг на друга и заискивая перед Мурлом, гоблины рассказали всю правду. Признались честно, что было их девятеро, но Отравитель сдох, а Хлебало сбежал с большей частью куша.

– Это ж вы чо, самого Картежника поимели? – с интересом спросил Мурло. – А план-то какой заковыристый придумали, молодцы! Тупой, зато красивый! Хитрый! Я такие люблю!

Поддувало гордо задрал голову. А Мурло опер подбородок на ладошки, отхлебнул бормотухи из фарфоровой чашечки и сказал:

– Ну вот что, гобло. Вы все ворье поганое, так что я вас во славу нашего всемилостивейшего императора, да живет он вечно, предам справедливому суду и продам в рабство по дешевке. А гоблинов не купит никто, кроме ланист Стальной Арены.

Гоблины тоже это знали и потому пригорюнились. Их народец на гладиаторских боях пускают как разогрев – для потешных драк толпа на толпу или дюжина гоблинов на одного тролля. Побеждает тролль не всегда, но всухую гоблины никогда не выигрывают.

– Но у меня к вам есть предложение получше, – хитро заблестели глаза Мурла. – Наш мудрый и добрый император милостиво дозволил мне, своему преданному слуге, набрать особую дружину тайной стражи. Из позорного гобла вроде вас – не понаслышке знакомого с теневой изнанкой жизни нашей постылой.

– Это чо, типа в стукачи? – наморщил нос Харкун.

– Типа в стукачи, – кивнул ему Поддувало.

– Я стукачом быть не хочу, это западло перед лицом Фуракла.

– Так Мурло же тоже гоблин. Ему не западло стучать.

– Ну так-то справедливо, да…

– Не в стукачи, – помотал головой Мурло. – В тайные стражники. А то у нас в страже гоблинов-то нету.

– А вот и плохо! – оживился Брехун. – Я всегда говорил, что в страже должно быть больше гоблинов! Мы созданы для этой работы!

– Ты, я смотрю, зубоскал, Брехун… – задумчиво сказал Мурло, доставая щипцы из пыточного ведерка. – Ты посмотри на ведерко перед собой. Что видишь?

– Ведро зубов. Намек понял. Зубы не скалю.

– Вот видите. Обучаемые. Умеете работать в команде. Нашей великой империи такие нужны. Согласны?

– Это подумать надо… – уклончиво сказал Поддувало, посматривая на остальных. – А платить-то чего собираешься?

– По результатам. Пока вы даже на баланду не заработали… но баланду вам дадут. Как аванс. Идите, подумайте там как следует.

Пара здоровенных троллей и руководящий ими человек отвели гоблинов обратно в темницу. И те стали обсуждать предложение Мурла. В процессе обсуждения Брехуну подбили глаз, Сраному Дракону рассадили коленную чашечку, а Гному откусили мочку уха.

– Так мы друг друга в калек превратим, и Мурло нас точно на корм свиньям отдаст, – задумчиво сказал Поддувало, заправляя баланду мочкой Гнома.

– Не отдаст, – отмахнулась Заточка. – Их потом глистогонить придется.

Баланды им дали много, хоть залейся. Но была та из попорченной капусты и гнилой картошки, что Сраному Дракону не понравилось, и он долго орал сквозь прутья, что это вредит его здоровому образу жизни. На парашу этот чистоплюй тоже ходить отказался.

– Сраный Дракон, когда это ты так упоролся по гигиене? – спросил из противоположной камеры Длинный Нос. – Ты гоблин ли вообще? Даже мои сыновья ведут себя гоблинней, чем ты, а их мамка – человек.

– Правильно ли я понимаю, Длинный Нос, что гоблинство – это жизнь в говне и пожирание говна? – едко спросил Сраный Дракон. – Беспросветная жизнь на дне общества?

– Да, Длинный Нос, ты окирел, что ли?! – раздались крики со всех сторон.

А перебинтованный Крупожор, сидящий в той же камере, что и Длинный Нос, заехал ему миской по лысине.

Гоблины, как уже говорилось, существа стайные. Если у одного предъява к другому, то остальные сразу задумываются: а нет ли и у них аналогичной предъявы?

Так что Длинного Носа сразу же заплевали и положили лицом в парашу. Тот немного побулькал и согласился, что был неправ.

– Все мы погорячились, особенно я, – протер очки Длинный Нос. – Ребзя, а куда это вас водили?

– Да так… там сидел очень хитрый гоблин… – уклончиво сказал Поддувало.

– А чо спрашивал?

– Да мы не поняли…

– Гутанишь ты, Поддувало, – прищурился Длинный Нос.

Через несколько часов Длинного Носа, Крупожора и Шмакодявку выпустили. Они в игорном доме просто присутствовали, так что им ничего не предъявили. Допросили, вынесли очередное предупреждение, слегка поколотили и выкинули за ворота, как обычно и поступают с задержанными гоблинами.

А Поддувало, Брехун, Тонкая Кишка, Сраный Дракон, Харкун, Гном и Заточка остались сидеть и ждать теперь уже следующего утра. Барону Мурло-то что, конечно – он ушел домой, к своей баронессе и баронятам. Дела ему нет, глиномесу, что тут честные искусники загибаются.

Хотя не так уж они загибались. Темно, конечно, жрачка дрянная, и от параши воняет, но гоблины – это вам не эльфы. Гоблины – народ неприхотливый, их сложно сломить. Ночной сторож сидел где-то далеко, с ним же был и единственный факел, так что узники тихонечко рыли подкоп мисками.

Рылось медленно, потому что барсучья темница стояла на скале, кругом голый камень. Здесь даже индрик не враз подкопается. И поняв это, гоблины оставили бесплодный труд и стали спорить, что завтра сказать Мурлу. Они все сильнее склонялись к тому, чтобы принять его предложение, потому что стучать на своих, конечно, некрасиво, зато выгодно и на Стальную Арену не попадешь.

Было уже почти утро и они почти окончательно договорились, когда в стене вдруг появилась дыра. Камень просто вспыхнул, его прочертило по овалу – и все осыпалось пылью.

А в дыре появился гоблин. Очень рослый и упитанный, с горящими в темноте красными глазами и огромными острыми когтями.

– Хлебало реально страшный! – возопил Брехун, прижимаясь к решетке.

Но остальные ужасно обрадовались. Сразу юркнули в тоннель и засеменили вслед за Хлебалом. Оказалось, что тот не бросил остальных, как сделал бы любой нормальный гоблин, а купил на стыренное золото мешок субтермы, первоклассные гром-когти, планы темницы и информацию о том, где их семерых держат.

Ну и пробуравил за ночь проход.

– Хлебало, ты красавчик! – радовались гоблины. – Братюня!

Проведшие больше суток в императорских казематах, они с восторгом вдыхали чистый свежий воздух. Хлебало с новыми гром-когтями прорыл очень длинный кружной путь, так что по тоннелю шли долго, но когда вышли – оказались на морском побережье. Волны уже розовели в лучах зари, ноги приятно холодил мокрый песок… и они были свободны, как ветер.

– Ну чо, теперь драпаем куда подальше? – спросила Тонкая Кишка.

– Да у нас теперь бабла столько, что можно год на курортах загорать! – потер ладони Сраный Дракон.

– Не, – помотал головой Хлебало. – Не столько.

– Ну не год, ну полгода.

– Не, и не столько.

– Луну?..

– Не.

Все молча уставились на Хлебало. Прикинули всякое в уме, подумали. А потом Поддувало медленно сказал:

– Слышь, Хлебало… А сколько все это стоило? Гром-когти там, планы темницы?..

– Вот столько, – показал два октогона Хлебало.

– Так дешево?!

– Вот столько осталось.

Гоблины еще немного посидели на песке, посмотрели на прибой. Тонкая Кишка с Заточкой слегка ополоснули мордочки. А потом Поддувало вздохнул, поднялся и сказал:

– Что ж… пошли обратно. Примем предложение Мурла.

И гоблины затопали обратно в темноту.

Интерлюдия

– И что, приняли они его? – спросил Дегатти.

– А что там дальше было у Поддувала и Поварешки? – спросил Бельзедор.

– А это все истории уже не касается… – ответил Янгфанхофен, протирая тарелку. – О, добро пожаловать!

В малый зал вошел… Дегатти аж вздрогнул, потому что то был фархеррим. Но не тот единственный, с которым он был знаком лично, а другой – мужского пола и с рогами.

Он почтительно кивнул Янгфанхофену и уселся за столик, приобнимая за плечи двух самоталер. Демонические красотки возбужденно щебетали, с любопытством таращились вокруг, а когда Янгфанхофен лично подал им блюда – восторженно разинули рты.

– Печеные яблоки с медом и сухофруктами?.. – полуутвердительно произнес демолорд. – Коктейли и мясные блюда для дам, верно?..

– Верно!.. – закивала одна самоталер, влюбленно глядя на Дзимвела.

Их чувства были понятны. Малый зал «Соелу» – место особенное. Свободный сюда доступ имеют только демоны четвертого и пятого сословий, приравненные к ним гости из других миров, а также те немногие, кого Янгфанхофен отметил лично. Низшие демоны могут попасть только вот так – кого-нибудь сопровождая.

– Значит, в твоих глазах эти… апостолы уже равны четвертому сословию, – негромко произнес Бельзедор, тоже поглядывая в сторону Дзимвела.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Янгфанхофен. – Я не слишком строго ограничиваю поток гостей. Всех подряд не пускаю, конечно, иначе у меня тут будет столпотворение, но если индивид мне интересен как личность или собеседник – я всегда рад его видеть.

Кажется, Дзимвел услышал или понял, что его обсуждают. Он посмотрел прямо на Бельзедора и чуть натянуто тому улыбнулся. Темный Властелин ответил куда более приветливой улыбкой, отсалютовал полным стаканом и провозгласил:

– За будущего демолорда, кем бы он ни был!

– Хороший тост, – отхлебнул из своего бокала Дзимвел.

На Янгфанхофена он бросил короткий, полный неприязни взгляд. Бывший пресвитер сразу понял, на что намекает лорд Бельзедор, сразу же и понял, от кого тот это узнал… но вот от кого это узнал Янгфанхофен?..

А Дегатти сразу понял, что Дзимвел все это понял. Ему и самому ужасно хотелось задать апостолу Матери Демонов кое-какие вопросы, но тогда придется признаться, что он в курсе его истории, происхождения и некоторых очень личных моментов.

Как-то неудобно говорить, что Янгфанхофен растрепал все его секреты. Да и самому Янгфанхофену это может не понравиться.

К счастью, Дзимвел не засиделся. Кажется, он просто хотел пустить пыль в глаза новым подружкам – они выпили по коктейлю, немного перекусили, и пошли дальше развлекаться.

– Можно теперь в «Дом наслаждений»? – томно протянула одна из демониц. – Котенок, ты обещал!..

– Котенок, – хрюкнул Бельзедор, когда за Дзимвелом закрылась дверь.

– А тебя самого как называют твои жены? – с любопытством спросил Янгфанхофен.

– А ты заходи как-нибудь с ответным визитом, сам у них и спросишь, – допил «Жидкое Зло» Бельзедор. – Вот это и есть, значит, ваш молодой да ранний? Возьму его на заметку.

– Да еще не факт, что у него получится, – пожал плечами Дегатти. – Янгфанхофен, когда у вас в последний раз была перестановка в верхах? Кто из демолордов самый недавний?

– Сурратаррамаррадар, – любезно ответил Янгфанхофен. – Он всего полторы тысячи лет назад к нам приблудился. А до него был Корграхадраэд – ему всего три тысячи лет. Чепуха по меркам демолордов. Вот еще за две тысячи лет до этого была настоящая волна, когда в демолорды выбились Клюзерштатен, Каген, Дибальда, Бракиозор…

– Не очень часто вы сменяетесь, я погляжу.

– Ну а что ты хочешь, пятое сословие – это все-таки самая вершина, – пожал плечами Янгфанхофен. – Там новые лица появляются редко. На пенсию мы не уходим, а убить нас очень сложно. Вот четвертое, титулованные аристократы… они сменяются почаще.

– Ну да, вексилларием вообще можно стать, только убив другого вексиллария.

– Или выиграв чемпионат. Но бароны, банкиры, дамы и Великие Умы тоже иногда уходят на покой… ну как тот же Вудамман, вместо которого теперь Пазузу.

– Яркий случай.

– Яркий. Но он меркнет рядом с другим, относительно недавним, когда сразу несколько титулованных аристократов… впрочем, давайте я лучше подробно о нем расскажу.

Десять гхьетшедариев

1100 год Н.Э., Паргорон, «Дом наслаждений».

В Паргороне есть несколько мест для развлечений самых высших кругов. Четвертого и пятого сословия, титулованных и демолордов. Когда они хотят уютно посидеть, то отправляются в малый зал «Соелу». Шумные вечеринки устраиваются во дворце Хальтрекарока или пентхаусе Дибальды.

А еще есть «Дом наслаждений».

Гхьет Глаххалы довольно мал для баронского, зато совсем рядом с Мпораполисом и Золотыми Холмами. И Великая Гетера давно уже создала здесь крупнейший в Паргороне парк развлечений, громадный комплекс с удовольствиями на любой вкус. Здесь, под лучами Нижнего Света, в самом центре Туманного Днища, всегда царит веселье, всегда слышны звонкий смех и похотливые стоны.

Настоящая жемчужина комплекса Глаххалы – это сам «Дом наслаждений», конечно. Снаружи он кажется просто старинным особняком на зеленом холме, но внутри это настоящий городок, в котором трудятся тысячи усердных работниц… и работников, конечно.

Преобладают, разумеется, самоталер, эти кудесницы постельных дел. Но вообще в «Доме наслаждений» есть представители почти всех народов Паргорона, а также множества других миров. Глаххала рада видеть у себя любого, у кого на счету найдется пара условок. И никто еще не уходил от нее недовольным.

Но сегодня «Дом наслаждений» закрылся для простых посетителей. Сегодня в нем проводилась вакханалия для особых гостей. Сразу десять баронов получили приглашение на торжество – и все они с радостью явились в гости.

– Что мы празднуем? – спросила Лактачея, посасывая леденец. – Еще гости будут?

– Спроси у Гетеры, – лениво ответил Бхеган. – Где она, кстати?

– Опаздывает, – недовольно сказала Инграста. – Невежливо с ее стороны. Гостей пригласила, а сама опаздывает.

Пять баронов и пять баронесс возлежали на кушетках или парили в воздухе. Они ожидали хозяйку в Малиновом салоне, лениво переговаривались, обсуждали последние новости. С минуты на минуту должна явиться Великая Гетера, а с ней свита из первоклассных ублажителей.

Малиновый салон – гостиная для самых утонченных гхьетшедариев. Кроме обычной мебели, столов из резной кости и пуфиков с обивкой из натуральной кожи, здесь стоят превосходные механизмы для удовлетворения. Для тех, кто соскучился, но не желает отвлекаться от беседы на живых партнеров.

Стены увешаны картинами – все сплошь оригиналы, ручная работа. Одни нарисованы с натуры, другие – живые смертные, перенесенные на холст в момент агонии или экстаза. Их беззвучные крики все еще слышны в эфире и сочетаются самым гармоничным образом. У Глаххалы превосходный вкус, холсты подобраны безупречно.

Некоторые бароны прихватили спутников. Бхеган привел сразу двух наложников, Бренед – госпожу, Лактачея – возлюбленного, Чавланадол – любовницу, она же повариха. Этот жирный, похожий на Гламмгольдрига в человечьем облике барон еще не произнес ни слова – только непрестанно ел. Его любовница подавала ему заранее приготовленные кушанья, макала кусочки в соус, утирала губы платком. Чавланадолу нравилось, когда за ним ухаживали.

Остальные же обсуждали питомца Инграсты. Очаровательная баронесса в облике шестнадцатилетней девушки демонстрировала эльфа… когда-то это существо было эльфом, да еще и незаурядным волшебником. Инграста была влюблена в него, провела с ним ночь… а наутро волшебник стал таким, как сейчас. Обрюзгшим свиноподобным уродцем с четырьмя коротенькими ножками о раздвоенных копытцах. Лицо осталось почти прежним, хоть и сильно вытянутым, но говорить он больше не мог, Инграста изуродовала ему гортань и укоротила язык.

– Он уже совсем привык, – сказала баронесса, гладя скулящее создание по иссеченной спине. – Хорошенький вышел пупсик, правда? Мы каждый день вместе принимаем ванну.

– Не знаю, я не любительница комнатных зверьков, – протянула Киндекорда. – Ты с ним спишь?

– Половые органы у него остались… но к чему спрашивать о таких интимных вещах? – упрекнула ее Инграста. – Я же не спрашиваю, что творится в твоем концертном зале.

– А могла бы. Я не раз приглашала тебя в гости, дорогая.

– Как-нибудь обязательно наведаюсь, – пообещала Инграста, мило улыбаясь Киндекорде.

Обе понимали, что это ложь. Их гхьеты соседствуют, а сами они приходятся друг другу кузинами. У обеих есть более прямые наследники – но все равно это опасное родство.

А в своем концертном зале Киндекорда властвует безраздельно. Там голос Трубы Паргорона особенно силен, там она может убить даже другого барона.

Глаххалы все еще не было, бароны понемногу начинали скучать. Мезегдер, этот беспокойный тип, сначала летал по залу, разглядывал картины, листал книги – а потом пронизал пространство мыслью, Глаххалу не увидел и полетел поискать ее лично.

Другие тоже стали отлучаться кто куда. Бренед уединился со своей госпожой, и даже сквозь стену были слышны его истошные вопли. Прозванный Величайшим Мазохистом, этот гхьетшедарий не ценил иных удовольствий, кроме боли – причем любил не причинять ее, а испытывать.

– Из-за твоего ошибочного выбора проведения вечера мы теряем время! – доносились окрики госпожи. – За такое мало плетки!.. мало груши страданий!.. тебя ждет стальной еж, ничтожество!

– М-м-м-м!.. – донесся и полный страсти стон Бренеда. Во рту у него был мундштук с гвоздями, продетыми сквозь щеки.

– Если он не заткнется, я пойду и добавлю ему, – зло сказала Фолга.

– Ему это понравится, – ухмыльнулся Бхеган.

– Я знаю. Мне тоже.

– Ну так пойдем вместе, – галантно подставил ей локоть Растлитель.

– Жду еще три минуты, а потом телепортируюсь домой, – сказал Зяван, раздраженно это слушая. – Скажете ей потом, что я не хотел ругаться, но Глаххала доигралась. Если она не появится через три минуты, клянусь, я приведу сюда кульминатов и устрою погром.

Бароны рассмеялись почти хором. У Зявана это любимая присказка, насчет кульминатов. Любит похваляться, что дружит с этими гигантами.

Насколько его похвальба правдива?.. Ну, Зяван действительно вассал Агга и с кульминатами общается чаще других гхьетшедариев… ха, общается. Сам-то он втайне воображает себя новым Гниющим Князем, но всем известно, что Кости Древнейшего его толком и не замечают.

Другие бароны его тоже толком не замечали. Зяван – выскочка, получивший баронство по случайности. Барона Акамена убил младший брат Зявана, не подозревая о существовании старшего, почитая себя наследником… он очень удивился, когда счет и титул достались не ему.

Зяван тоже удивился. Потом убил младшего брата и с упоением начал проматывать наследство.

Еще три минуты он сидел, изучал роспись на столе из ребра великана, рассматривал фривольные сценки из жизни богов и демолордов, пытался понять, кто там есть кто… а потом, как и обещал, телепортировался прочь.

Точнее, попытался телепортироваться.

– О-па, – чуть растерянно сказал барон, пытаясь снова. – Что-то я не понял…

И в этот момент на столе ожил алый камень. Большой круглый кристалл, который все до этого считали просто украшением. В нем вспыхнули языки пламени, и чей-то гулкий голос произнес:

– Добро пожаловать на кровавую вакханалию, господа бароны. Сегодня вы станете участниками особого утонченного развлечения. Я долго выбирал тех, кто наиболее достоин участия в моем торжестве – и избрал вас.

– Хальтрекарок, твои шуточки?! – нависла над камнем Фолга. – Я не давала согласия!

– Ваше согласие не имеет значения. Вы были избраны – и вы участвуете. Начинайте. И я рад сообщить, что вас уже стало на одного меньше.

Голос смолк, камень потух. Бароны переглянулись. На всех лицах отразились гнев, возмущение, ярость. Кто-то тоже попытался телепортироваться, исчезнуть из «Дома наслаждений» – и тоже обнаружил, что ничего не получается.

– Балаганщик перешел всякие границы! – возмутился Бхеган. – Я буду жаловаться Корграхадраэду!

– Может, это не он? – спросил Бренед.

– А кто?! Мы все заперты тут, так что это либо демолорд, либо… сама Глаххала!

– Она так и не явилась, – напомнил Зяван. – А он говорил о себе в мужском лице!

– Это ничего не значит, – отмахнулась Инграста. – Нас просто могли сбивать с толку.

– А что он там сказал о том, что нас стало на одного меньше? – спросил Бренед.

Бароны обменялись подозрительными взглядами и почти хором пронизали пространство мыслями. Мезегдера никто не почувствовал, так что он либо изолировался, либо нашел выход, либо…

Телепортация оказалась заблокирована у всех, но гхьетшедарии и без нее перемещаются быстро. Не меняя поз, не шевеля зря руками и ногами, они понеслись по залам и галереям.

Везде было пусто. Обычно полный жизни «Дом наслаждений» казался брошенным. Исчезли даже слуги, даже покорные Безликие.

А потом они нашли Мезегдера. Нашли в истинном облике – но абсолютно мертвого. Тысячеглазый черведракон слепо смотрел во все стороны, раскинув огромные крылья.

Он был пришпилен к стене, как трофейная рыба. Словно вонзили огромный гарпун или трезубец… а потом выдернули, но туша осталась висеть.

– Гохеррим?.. – предположила Фолга. – Тут поработал гохеррим?

– Хаварпагон?.. – пробубнил Чавланадол, откусывая кусок мертвеца. – А Мезегдер неплох на вкус…

Вокруг были следы борьбы. Все заливала кровь, остатки мебели носили следы скверны, разрушительной демонической силы. Целые куски пространства были дезинтегрированы. Кто бы ни напал на Мезегдера – тот дал хороший бой.

Но проиграл. Был убит в истинном облике – и погиб окончательно.

– Что это все значит?! – в страхе провозгласил Бренед.

– Глаххала!!! – вскричал Бхеган. – Если не явишься, мы решим, что ты замыслила против нас!

– Она не явится, – лизнула кровь Кетевромая. – Она… либо она все сама и затеяла, либо кому-то помогает, либо тоже мертва. И Мезегдер тоже мертв, а мы заперты на ее территории.

– Он совсем мертв?.. – прищурилась Лактачея, прозревая ауру.

– Да. Уже на Кровавом Пляже.

Бароны обменялись подозрительными, настороженными взглядами. Их осталось девять – и ни один не доверял остальным. Все они прожили тысячи лет, все перепробовали самые разные развлечения – и все в том числе развлекались как-то так… только не с другими баронами, конечно. Либо со смертными, либо с демонами поскромнее.

И никто из них не смог определить, кто убил Мезегдера, как это произошло. Они пытались прозреть прошлое, но все следы оказались стерты. Здесь зачистили память обстановки и полностью смыли остаточную ауру. Осталось только материальное, а в нем никто ничего толком не видел.

Если ты высший демон, тебе подвластны могущественные силы. Проблема в том, что твоим врагам они тоже подвластны.

Бхеган. Бренед. Зяван. Инграста. Кетевромая. Киндекорда. Лактачея. Фолга. Чавланадол. Девять гхьетшедариев парили в воздухе и напряженно размышляли.

– Никто?.. – осторожно начала Кетевромая.

Ее поняли с полуслова и помотали головами. Все уже не единожды попробовали телепортироваться прочь, уйти сквозь Кромку, открыть Призрачную Тропу… просто сломать стену! Все гхьетшедарии делают подобное так же легко, как летают. Для них это естественно… но сейчас им словно связали ноги.

То же самое было с получением. Ни у кого не выходило узнать о чем-то за пределами «Дома наслаждений», да и в нем самом информация поступала скудно. Не выходило послать сигнал. Призвать к себе кого-то или что-то.

Что тому причиной, догадаться несложно. Печати. Кто-то наложил мощные печати на «Дом наслаждений». Все, кто был внутри, оказались надежно заперты.

И они быстро узнали, что внутри – только они сами, да еще приведенные с собой питомцы. Никого из обслуги, никого из ублажителей.

Их заманили в ловушку.

– Три вопроса, – сказал Бренед, машинально крутя кольца в сосках. – Кто, зачем и почему?

– У Тьянгерии завтра день рождения, – криво усмехнулся Зяван. – Ровно пять тысяч лет. Может, мы – ее подарок самой себе?

– Это скандал, – помотала головой Киндекорда. – Это будет скандал. Десять демонов из четвертого сословия в качестве подарка?.. Будет война.

– Попробуем прорваться вместе, – предложила Фолга. – Дайте руки.

Гхьетшедарии не умеют складывать силы, как гохерримы. У них нет клинков, чтобы поддерживать друг друга их энергией. Но в некоторой степени такая способность есть у всех демонов Паргорона – благодаря происхождению. Все они вышли из тела Древнейшего, все когда-то были частью единого целого – и в коллективе они сильнее, чем по отдельности.

Девять баронов крепко обнялись. Сплели тела, как будто затеяли оргию. Все направили мысль на одно – разрушить печати, вырваться из «Дома наслаждений».

Волна демонической силы ударила в стену и парадную дверь. Исчезли прекрасные картины, растворились гардины, внешний слой камня и дерева. Но дальше… в какой-то момент они уперлись в другую стену, незримую и нематериальную. Мощнейший блок, проломить который не удалось даже вдевятером.

– Почти!.. – вскричала Киндекорда. – Еще!..

Ее голос нарастал. Труба Паргорона зазвучала громовыми раскатами, запела раненым китом. Волны демонической силы продолжали гулять, хаотично менять холл. Устланная пушистым ковром лестница вспучилась пузырями, отовсюду потекли кровь и слизь. Скверна покрыла стены плесенью, а из воздуха посыпались крошечные демоникалы…

– Хватит, – поморщилась Инграста, отталкивая остальных. – Так мы только надорвемся.

Бароны разомкнули объятия и с отвращением уставились на образовавшийся хаос. Гхьетшедарии по натуре своей эстеты, интеллектуалы и гедонисты, они любят творчество и высокие искусства. Просто за тысячи лет обычные развлечения, как правило, приедаются, и душа жаждет изысков… таких изысков, которые смертным кажутся ужасными.

Но это не значит, что им нравится, когда все заляпано кровью и дерьмом. Прежде всего они ценят красоту – пусть и понимают ее не всегда стандартно.

– Я уберу, – проворчал Чавланадол, втягивая все лишнее в рот.

– Кто-нибудь что-нибудь почувствовал? – спросила Кетевромая.

Бароны не просто пытались проломить печати – они еще и втягивали знания. Гхьетшедарии рождаются с унаследованной от родителей памятью, начинают говорить с первого дня жизни – и они легко получают информацию прямо из ноосферы. Сейчас все они усиленно пытались получить ответ: кто и зачем их сюда заманил?

Они его не получили. Смутно услышали только нечто могущественное… некую силу, превышающую способности баронессы Глаххалы. Впрочем, это было понятно и так – даже в родном гхьете она не сумела бы так прочно замуровать сразу десятерых себе подобных.

– Когда убивали Мезегдера, мы все были в Малиновом салоне, – сказала Кетевромая. – Значит, тут был кто-то еще… или есть. Кто-то, кого мы не чувствуем.

Бароны снова бросили мысли во все стороны, увидели весь «Дом наслаждений» разом, каждое его помещение. Нигде никого не было… точнее, они никого не видели.

– Вернемся в Малиновый салон, – предложил кто-то.

Разместившись в месте, где все началось, четыре барона и пять баронесс стали обмениваться мыслями. Ни один не доверял остальным, и почти у всех уже засвербело в голове – а не причастен ли ко всему этому кто-то из них?

– Кто-нибудь выходил вместе с Мезегдером? – спросил Бренед.

– Мы не следили друг за другом, – покачал головой Бхеган. – Любой мог.

– Обратимся к глубинам памяти, – предложил Чавланадол. – Раскройтесь все. Кто не раскроется – тот не заслужит доверия.

Гхьетшедарии переглянулись и неохотно стали распахивать свою память, делиться тем, что делали в последние дни, а особенно – в последние часы, в «Доме наслаждений».

Они хорошо знали друг друга. Обычных демонов-аристократов в Паргороне полтораста тысяч, но аристократов титулованных – едва ли полторы сотни. Прожив десятки веков, поневоле познакомишься с каждым.

Оказалось, что все они получили приглашения примерно в одно время и одинаковым способом – с крополеро. К каждому демон-курьер явился с золоченым пергаментом, подписанным Глаххалой – и ни один не отказался.

Почти избежала приглашения только Кетевромая. Большинство гхьетшедариев домоседы и редко покидают свои усадьбы, но нет правил без исключений. Кетевромая любила посещать другие миры, под видом простой смертной присоединялась к каким-нибудь странникам, искателям приключений… и поодиночке их убивала. Из одного такого путешествия она вернулась всего за час до появления в ее особняке крополеро с посланием.

– Я же хотела задержаться еще на денек… – мрачно бормотала она, пока остальные недоверчиво рассматривали ее память. – Что б мне стоило задержаться-то…

Киндекорда провела последние дни в своем концертном зале. Зяван – на берегу Пламенного моря, на пикнике кульминатов. Остальные шестеро – в своих усадьбах.

А досконально сверив память, они выяснили, что в «Доме наслаждений» ни один из них не был все время на виду у остальных. Каждый хотя бы раз да отлучался, оставался там, где его никто не видел и не прозревал мыслью. Разумеется, все показали, что с ними происходило в эти минуты – Бхеган ненадолго уединялся с одним из наложников, Бренед получал урок от своей госпожи, Лактачея ублажала возлюбленного…

Но это то, что они сами друг другу показали. А подделать свою память несложно. Будь здесь кто-нибудь из Великих Умов кэ-миало, он уж верно выволок бы наружу все потаенное… но Великих Умов здесь нет, а бароны гхьетшедариев не настолько хороши в этих делах.

– Я отходил всего на две минуты! – недовольно прогудел Чавланадол. – Меня не было всего две минуты! Я просто хотел позвать Безликого, чтобы узнать, что подадут на обед!

– Внутри печатей мы по-прежнему можем телепортироваться… почти телепортироваться, – напомнил Бренед. – Хватило бы пары минут.

– Убивать нужно было дважды, – сердито сказал Чавланадол. – И Бхеган не был проглочен. Я не гохеррим, я не проливаю кровь. Хотите того, кто любит потрошить?.. вот вам наши прекрасные девушки. Кетевромая, Фолга, Инграста, э?..

– Не надо этого, Гурман, – зло прошипела Фолга. – Я убиваю руками. Смерть красива только в близости. И я делаю это медленно… очень, очень медленно…

– О да-а-а… – простонал Бренед, невольно терзая себе грудь шипастыми браслетами.

– Кстати, если вам нужен кто-то, кто хорош в колюще-режущем – посмотрите на нашего Величайшего Мазохиста, – бросила Фолга.

– Кстати… – задумчиво повернулась к нему Инграста.

– Да стойте вы, стойте!.. – почти плачущим голосом воскликнула Кетевромая. – Что же вы, не видите, что происходит?! Да я сама сколько раз делала такое со смертными!.. Нас настраивают друг против друга! Хотят, чтобы мы либо передрались, либо разбежались – и нас перебьют поодиночке!

– Кто настраивает? – спросила Лактачея, доставая из воздуха огромный полосатый леденец и томно его посасывая. – Спутница, здесь только мы. Мы говорим друг с другом, нам никто ничего не нашептывает. Ты хочешь сказать, что один из нас – засланный?

Бароны снова переглянулись. Эта мысль и без того сидела в голове у каждого, но теперь она укрепилась. Фолга зверем смотрела на Чавланадола, Кетевромая – на Лактачею, Зяван нервно грыз ногти. Самый молодой из баронов, недавно отметивший всего лишь третье столетие, он был, пожалуй, еще и самым слабым.

– А почему именно один из нас? – спросил он. – Может, это один из… них!

Он указал на спутников баронов. Те с момента убийства Мезегдера сидели почти не дыша – и очень испугались, когда о них вспомнили.

– Не думаю, что это мой милый пупсик, – сказала Инграста. – Но если тебе от этого станет легче…

Она в последний раз взглянула в слезящиеся глаза бывшего волшебника. Тот неловко попятился на конечностях-культях и обреченно заскулил, но Инграста держала крепко. Баронесса ласково погладила свое творение, почесала за ухом… и сожрала.

– Все равно он мне уже надоел, – пожала плечами она. – Когда выберемся, сконструирую что-нибудь новенькое.

Лактачея и Бхеган без раздумий сделали то же самое, а вот Бренед и Чавланадол заартачились. Великий Гурман обожал натуральные, приготовленные вручную блюда, а приведенная им женщина была настоящей богиней кулинарии. Прикрыв собой дрожащую повариху, толстяк заворчал, что это все чушь, что она простая смертная и ни за что бы не сумела ничего утаить от своего господина, так что он не собирается просто так расправляться с той, кто готовит лучшее в Паргороне карри.

– Либо ты как все, либо мы решим, что ты против нас, – ткнул его в грудь пальцем Бхеган. – Ты же не хочешь быть против всех, Гурман?

Чавланадол недовольно забурчал, подтянул любовницу к себе, что-то шепнул ей на ухо, и та часто закивала. Великий Гурман чуть приоткрыл рот – и женщина исчезла.

– Собираешься потом ее выпустить?.. – хмыкнула Лактачея. – Надо же, какой ты сентиментальный.

– Она готовит лучшее карри в Паргороне, – угрюмо повторил Чавланадол. – Даже Янгфанхофен делает его хуже.

– Это правда, Янгфанхофен?.. – удивился Бельзедор.

– Некоторые смертные бывают удивительно одарены, – неохотно признал гохеррим.

Что же до Величайшего Мазохиста, то он опустился на колени перед своей госпожой и зарыдал, умоляя наказать его как можно страшнее, потому что ему придется совершить ужасный, непростительный проступок.

– Я ничтожество, не заслуживающее прощения!.. – выл барон, пока его охаживали плетью. – Я жалкий червяк, я пыль под твоими ногами!..

Его госпожа была донельзя напугана, но продолжала усердно трудиться. Одна из самых умелых самоталер, она много лет уже истязала своего раба-барона, заставляя того трепетать от вожделения. Никто другой не умел довести его до такого экстаза. И теперь она отчаянно стегала его, пока он рыдал и молил о прощении, но ее взгляд блуждал по комнате, по лицам баронов… и вот она отбросила плетку и в панике бросилась бежать.

– Прости-и-И-И-И!.. – провыл Бренед.

В порыве чувств он перешел в истинный облик. Посыпались кольца, цепи и браслеты. Они зазвенели на мраморном полу, покатились под диваны и кресла… а между ними выросло тонкокожее, увитое толстыми венами чудовище. На огромной голове пульсировал обнаженный мозг, ребра казались вывернутыми и заостренными. Язык Бренеда протянулся до пола, оставляя смрадный след.

Именно этим языком он схватил свою госпожу. Шипы пронзили ее насквозь, тело содрогнулось в пароксизме боли – и самоталер закричала. Бренед тоже закричал, тоже содрогнулся – и разорвал самоталер в клочья.

– Ах… простите, я… я, кажется… – простонал он, возвращаясь в фальшивый облик.

– Ты залил весь пол семенем, – сухо произнесла Инграста.

– Я думала, она тебе нравилась, – заметила Киндекорда. – Ты мог просто сожрать ее, а потом выпустить, как Чавланадол.

– До смерти нравилась… – погладил щеки Бренед. – Но она струсила… я больше не смог бы видеть в ней госпожу…

– В следующий раз выбирай не самоталер, – посоветовала Инграста. – Они искусны, но трусливы. Возьми лучше гохерримку. Если сумеешь.

– Я бы лучше взял кого-то из нашей же породы, – ощупал ее липким взглядом Бренед. – Гохерримки безыскусны. Грубы, но… безыскусны.

Теперь во всем «Доме наслаждений» остались только сами бароны. И напряжение стало еще явственней. Ощупывая остальных недоверчивым взглядом, Бхеган сказал:

– Те, кто были с нами, были обычными смертными и низшими демонами. Значит, это либо один из нас… либо здесь есть кто-то еще.

– Надо обыскать весь дом, – сказала Кетевромая. – Вместе. Не разделяться.

– Всей толпой?..

– Разобьемся на тройки, – предложила Лактачея. – Если один все-таки засланный, двое других с ним справятся. А если здесь кто-то, кто одолеет сразу троих… так мы и все вместе вряд ли с ним справимся.

– Разумно, – согласился Бхеган. – Но в чем смысл обыска дома? Мы и так чувствуем, что здесь никого нет.

– Чувствуем. Но это может быть обман чувств.

– А еще, если это все-таки шоу Хальтрекарока или игра Тьянгерии, то есть правила, и есть подсказки, – заметила Инграста. – И есть шанс выбраться.

– Я все еще не могу поверить, – пробормотала Кетевромая. – Как они смеют?.. как они могут посметь?.. Это же война! Я вассал Гариадолла, он Хальтрекарока в рог скрутит!..

– А что если это сам Гариадолл и затеял? – спросила Лактачея. – Что если он решил, что убийство нас поможет ему развеять сплин?

Кетевромая похолодела. Она знала своего патрона много веков и прекрасно изучила его характер. Для Гариадолла нет вообще никаких ограничений, он сделает все, что покажется ему занятным.

Возможно, сейчас ему кажется занятным убийство Кетевромаи.

Она пошла с Инграстой и Зяваном. С подозрением глядя по сторонам и друг на друга, три гхьетшедария плыли по коридорам, осматривали пустые залы, салоны, столовые, спальни, курительные комнаты, игровые и для особых наслаждений.

– Здесь нет никого, кроме нас, – тоскливо произнес Зяван, поднимая огромный рояль и разбирая его на молекулы. – Никого.

Кетевромая заглянула в пыточный шкаф. Тот оказался больше, чем выглядел, был свернут в нескольких измерениях. Баронесса зашла поглубже и крикнула:

– Тут комната!.. Может, даже несколько!..

Инграста тоже заглянула в шкаф, и баронессы вместе уставились на великолепную коллекцию расширителей, раздувателей и анклавных острог.

– Бренеду бы понравилось, – усмехнулась Инграста, поворачиваясь к дверям.

Но их там уже не было. Двери исчезли, осталась голая стена. Баронессы переглянулись и пронизали мыслью пространство, воззвали к Зявану и остальным.

– Зеленая студия, – сказала Кетевромая. – Мы были в Зеленой студии.

Из пыточной был второй выход, и уже через пару минут Кетевромая и Инграста вернулись к Зявану… только его там уже не было. Серый Паразит бесследно исчез.

Объединившись с остальными, уже ввосьмером они некоторое время искали Зявана или его труп. Но тот не откликался и не находился. То ли сумел покинуть «Дом наслаждений», то ли спрятался и скрыл свое присутствие, то ли…

– Его кто-то сожрал! – обвиняюще воскликнула Инграста. – Кто-то из вас шестерых!

– Мы все время были вместе, – сказал Бхеган. Бренед и Фолга кивнули. – Это вы были с ним.

– А вы?.. – посмотрела на троих остальных Кетевромая.

– Мы не разлучались, – ответила Киндекорда. – Так что…

– Я первой вошла в пыточный шкаф… – пристально посмотрела на Инграсту Кетевромая. – Ты…

– Я была с ним наедине несколько секунд! – взвизгнула та. – Твои обвинения возмутительны! Я бы даже не успела!

– Он был самым слабым из нас, – пробасил Чавланадол. – Меня самого иногда так и подмывало…

– Что?.. – повернулась к нему Инграста. – Сожрать его?..

– Да, – облизнулся Великий Гурман. – Бароны на вкус пикантны.

Во взглядах остальных проступил легкий страх. Все знали, как Чавланадол стал бароном. Его отец, барон Чавланадек, испытывал страсть к пожиранию собственного потомства. Но однажды у него не получилось – сын, на тот момент простой гхьетшедарий, ухитрился выстоять и даже поглотить его самого. Возможно, применил какую-то хитрость или кто-то ему помог… Чавланадол не распространялся на этот счет.

– Чавланадол… а что ты поглотил первым? – задумчиво спросил Бхеган.

– Карри, – спокойно ответил Чавланадол. – Ты знаешь. Я не пожирал других гхьетшедариев… массово.

– Это не он, – сказала Киндекорда. – Мы все время были вместе.

– Если только вы трое не сговорились, – тихо предположила Инграста. – Избавиться от остальных…

Чавланадол, Лактачея и Киндекорда невольно придвинулись друг к другу.

– Не сходи с ума, – сказала Кетевромая. – Мы все тут в одной лодке. Если кто-то и засланный, то только один.

– Это тоже возможно, – не сдавалась Инграста. – Один из нас может быть не одним из нас. Это может быть замаскированный бушук, например.

– Зачем бушуку в такое лезть?

– Тогда ларитра. Или даже гохеррим! Некоторые из них умеют!

– Эти ублюдки в последнее время совсем помешались от безделья, – проворчала Фолга. – Не знают, в кого бы потыкать своими пырялками.

– И у них нет запрета на охоту, – хрустнул пальцами Бхеган. – Если справился – то и молодец.

– Гохеррим мог убить Мезегдера, – согласился Бренед. – Но Зяван просто исчез. Его поглотили.

– Вероятно, поглотили! – поправила Инграста. – Может, его труп где-то тут! Спрятан, чтобы ввести нас в заблуждение!

– А что если в заблуждение нас ввели с Мезегдером? – закатил глаза Бренед.

– Можно гадать бесконечно, – медленно произнесла Кетевромая. – Ясно одно – нас выцепляют по одному и убивают. Убивает кто-то, кто явно сильнее барона, но все же не решается схватиться с нами всеми разом.

– Ах, Кетевромая… – облизнул губы Бренед. – Я когда-нибудь говорил, как меня волнуют твое здравомыслие и… жесткость?..

– Ищешь новую госпожу?.. – снисходительно посмотрела на него Кетевромая. – Отложим это на потом, ладно?

– Кто-то, кто легко убивает баронов поодиночке, но боится напасть на десять… и даже восемь баронов разом, – медленно повторила Фолга. – Демолорд из конца таблицы, ну!.. Хальтрекарок, Тьянгерия или Гариадолл!

– А может, Клюзерштатен? – вкрадчиво предположил Чавланадол. – Это было бы в его духе.

– Мы можем гадать сколько угодно, – сказала Кетевромая. – Давайте-ка для начала разоблачимся. Докажем, что мы все – те, за кого себя выдаем. Я первая.

Она демонстративно поглотила кушетку и приняла истинный облик – громадного москита. Остальные не стали спорить и тоже продемонстрировали пожирание и перешли в истинные формы. И без того огромный салон раздался еще сильнее, чтобы вместить восемь огромных чудовищ.

– Мы все гхьетшедарии или безупречно под них подделываемся, – подытожила крысоподобная тварь на суставчатых ногах. – И облики у всех соответствуют. Это не снимает подозрений полностью, но снижает.

Вернувшись в фальшивые облики, бароны примолкли, стали пристально наблюдать друг за другом. Несмотря на слова Лактачеи, все продолжали подозревать, что кто-то из них либо убивает остальных, либо помогает это делать.

А возможно, таковых даже больше одного.

Но кто именно – никто не знал. Может быть кто угодно. Так что Малинового салона никто не покидал, за каждым движением все следили, как костяные коты. И каждый напряженно размышлял, как ему исхитриться и убить остальных, чтобы точно оказаться в безопасности.

Тем более, что если это игра… цель может быть именно в этом. Последний оставшийся получает свободу или даже какой-нибудь приз.

Их ведь десять здесь было. Если сложить их счета в Банке Душ, выйдет больше одного процента. Того самого заветного процента, который нужен мажоритарному акционеру.

Что если паргоронские заправилы решили повторить случай Тьянгерии? Решили выбрать из них десятерых новую Принцессу Тьмы? Конечно, им придется как-то решать вопросы с наследниками… но когда это было проблемой для демолордов?

Эта мысль промелькнула у каждого – но с остальными ею никто не поделился.

Часы тикали, бароны сидели в Малиновом салоне. Никто не смел выйти, оказаться там, где его не видят остальные. Но все понимали, что вечно тянуть время тоже нельзя.

Они бароны гхьетшедариев. Их очень сложно убить. Кто бы ни заманил их в ловушку – он не может просто задушить их ядовитым газом или устроить в «Доме наслаждений» взрыв. От такого мрут только смертные и слабейшие из низших демонов. Злоумышленнику, хочет он того или нет, придется делать грязную работу самолично.

– Знаете, всегда есть способ оплатить выход… – медленно произнесла Инграста.

– Будем тебе очень благодарны, – улыбнулась Лактачея.

Инграста осеклась и замолчала. Она не собиралась этого делать. Никто не собирался идти на такое безумие, пока остаются другие варианты.

– Я схожу в покои Глаххалы, – объявила Фолга. – Кто-нибудь составит мне компанию?

На нее посмотрели с враждебностью. Опять разделяться? Ничем хорошим это не закончится. Но если отпустить Фолгу одну, она либо погибнет, и их станет еще меньше, либо найдет что-нибудь важное и получит преимущество, а это еще хуже.

– Я пойду, – поднялся Бренед. – Составлю тебе компанию, Бестия.

– И я, – воспарила Киндекорда. – Нас должно быть минимум трое.

– Лучше четверо, – улыбнулась Инграста. – Господа, мы пороемся в вещичках нашей гостеприимной хозяйки, а вы уж сделайте милость, подождите нас здесь.

Покои Глаххалы были роскошными. Не какое-то отдельное помещение, но альков, углубление в стене главного зала. Обычно он полон народу – на мягких коврах, подушках, бассейнах и прямо в воздухе сплетаются и сливаются обнаженные тела, повсюду стоны и крики экстаза. В главном зале круглосуточно проходят массовые оргии.

А если подняться по шести широким ступеням, откинуть шелковые занавеси – попадешь в покои хозяйки дома, Великой Гетеры. Никаких стен, никаких дверей – только занавесь, ширма, да и то большую часть времени отодвинута. Глаххала любит взирать на оргии сверху, любит наслаждаться видом, пока ее саму страстно берут в разных позах. Иногда она спускается вниз, к общему веселью, но чаще все-таки пребывает здесь. У всех на виду, но чуть обособленно, чтобы и участники оргии могли любоваться ею, как она любуется ими.

Фолга первым делом разломала огромную постель Глаххалы и выпотрошила ее огромные подушки.

– Ты думаешь, она спряталась в одной из них? – усмехнулась Инграста.

– Нет, я просто хочу что-нибудь разорвать, – процедила Красная Бестия, расправляясь с атласным одеялом.

– Ты можешь разорвать меня, когда пожелаешь!.. – возбужденно запыхтел Бренед.

Фолга с отвращением посмотрела на него, пока Инграста и Киндекорда обыскивали бесчисленные шкафчики, сундучки, шкатулочки. Все было скрыто в пространственных складках, никто другой не смог бы не то что добраться до сокровищ Глаххалы, но даже обнаружить их тут.

Но они тоже были баронессами – и вместе сумели сломать защиту. Теперь на пол летели особые косметические средства, редкие препараты, драгоценные настои и всевозможные украшения.

На одном из флакончиков баронессы запнулись. Руки одновременно потянулись к нему – и замерли в воздухе.

– Ларитрин, – медленно произнесла Инграста.

– Ларитрин, – медленно повторила Киндекорда.

Это строжайше запрещено, но у многих демолордов и титулованных аристократов есть такой флакончик. Прячется в потаенном местечке, сберегается на всякий случай. Никого не удивило, что один есть и у Глаххалы.

Все четверо смотрели на него – но никто не брал. Все прекрасно понимали, что если ты его возьмешь – остальные навалятся на тебя толпой.

Ларитрин может обезвредить только кого-то одного – причем только обезвредить, а не убить. И он работает только как средство-сюрприз, отрава. Он не поможет против того, кто тебе не доверяет.

Если бы кто-то нашел ларитрин в одиночку – он бы взял его обязательно. И наверняка использовал. Гхьетшедарию не нужно много поводов, чтобы сгубить другого гхьетшедария.

В конце концов, что вы хотите от существ, которые произошли из чьих-то мудей?

– Технически мы все происходим из чьих-то мудей, – заметил Бельзедор, раскуривая кальян.

– Но не в таком же буквальном смысле, – ответил Янгфанхофен.

– Уничтожим его? – спросила Фолга, тоже наклоняясь над ларитрином.

– Можем… – кивнула Инграста. – А можем… создать коалицию. Мы знаем, что он у нас есть. Те четверо – не знают. Пусть один из нас держит его при себе, но по первому слову остальных – покажет.

Все взгляды скрестились на Киндекорде. Гхьетшедарии не носят одежду, а пространственным карманам сейчас доверия не было. Но Киндекорда обладала великолепными, очень длинными черными волосами, и она убирала их в высоченную прическу – настоящий взрыв, башня на голове.

– Давайте, – согласилась она, аккуратно задвигая внутрь флакончик.

Бароны переглянулись. Теперь у них была общая тайна. Небольшое, но преимущество перед остальными четверыми.

– Потрясающая наивность, – раздался едкий голос. – Вы правда решили, что мы просто останемся там сидеть и ждать?

В дальнем конце зала парили Бхеган, Кетевромая, Лактачея и Чавланадол. Киндекорда вздрогнула, взгляды остальных заметались.

– Мы не собирались применять его против вас, – угрюмо сказала Фолга.

– Правда? – приблизилась к ним Лактачея. – Но и сказать вы нам о нем не удосужились. Отдайте.

– Отдать тебе?.. А почему именно тебе?..

– Любому из нас, – быстро поправилась Лактачея.

– А почему из вас? Это мы нашли. Найдите себе свой ларитрин.

– Киндекорда, лучше отдай, – приблизился Бхеган.

– Отдай, – повторил Чавланадол, чуть заметно приоткрывая рот.

Воздух сгустился от напряжения. Демоническая сила давила на реальность, восемь баронов против собственной воли чуть искажали все их окружающее.

Киндекорда сунула руку в прическу и достала заветный флакончик.

– А теперь настоящий, пожалуйста, – улыбнулась Лактачея.

Крайне неохотно Киндекорда достала настоящий флакончик. Теперь ни у кого сомнений не возникло – ауру этой дряни не подделать. Будто все еще ларитра, только сгущенная, сжатая до состояния одной щепотки. Безмолвно кричащая, жаждущая выплеснуть остатки своих сил в любого, кто окажется рядом.

Флакончик водрузился на сотворенном столике, и гхьетшедарии застыли будто в неподвижном хороводе.

– Ты пыталась нас обмануть, – заметил Бхеган, переводя взгляд на Киндекорду.

– Будто кто-то из вас не попытался бы, – пожала плечами та. – Вы же все равно бы не купились? Считайте это просто шуткой.

– Хорошо, будем считать это дружеской шуткой, – согласилась Кетевромая. – Что теперь?

– Ничего, – пробурчал Бренед, машинально отрезая себе сосок. – Он бесполезен, когда мы все о нем знаем.

– Против нас, – напомнила Кетевромая. – Но мы точно уверены, что мы здесь одни?

– Меня беспокоит эта находка… – пробормотал Чавланадол. – Мы теперь сидим в одном месте и смотрим на нее, боясь отвести взгляд.

– Ну так съешь ее, – насмешливо сказала Инграста. – Что ты там любишь – карри? Уверена, на поварне найдется порция.

– Можно просто выпустить, – предложил Бхеган. – Забудем, что он вообще был.

– Нет! – вскрикнула Кетевромая. – А если мы тут не одни?!

– И что нам даст ларитрин? – поморщился Бренед. – Ты предлагаешь найти этого неизвестного убийцу и подсыпать ему яд в кашу?

– Заставить вдохнуть – тоже способ.

– Это еще сложнее. Лично я дышу только когда курю.

И в этот момент в зале погас свет. Не просто исчезло освещение, которое большинству высших демонов и не нужно. Сгустилась абсолютная мгла – резко, быстро, почти мгновенно. Бароны ослепли, их фальшивые оболочки стали тлеть – и они бросили всю силу в сопротивление.

– Кто это сделал?! – раздался вопль.

Ответа не было. Но через несколько секунд тьма исчезла… и исчез ларитрин.

И Киндекорда. Она тоже исчезла. Семь баронов круто воспарили, обменялись бешеными взглядами… и в них был страх.

– Она сбежала с флакончиком?.. – нахмурился Бхеган. – Или?..

– Мы бы почувствовали пожирание, – возразил Чавланадол. – Я бы почувствовал.

– А я бы не почувствовал. Не у всех из нас такое тонкое чувство вкуса…

– Ты на что-то намекаешь, мужеложец?!

Бхеган и Чавланадол принялись кричать друг на друга, к ним присоединились Инграста, Кетевромая и Лактачея, а Бренед сотворил нож поострее и яростно тыкал самого себя в руку, пытаясь успокоиться.

Фолга же… Фолга тихонько отступала. Тише легчайшего ветра Красная Бестия плыла к дальней стене – вошла в нее, смешалась и исчезла.

Ей показалось, что она слышит смех. На самом краю восприятия. Кто-то наблюдал за ними – и кто-то веселился.

Точно Темный Балаганщик. Или Принцесса Тьмы. Фолга не могла понять, мужчина ли смеется или женщина – то был не звук, а просто ощущение.

Она решила покинуть остальных. Про себя-то Фолга точно знала, что ее руки чисты, что она не убивала ни Мезегдера, ни Зявана, ни Киндекорду… если та убита, конечно. Но остальные… кто-то старается их перессорить. Собирается заставить убивать друг друга.

Она не будет в этом участвовать!

Тем временем остальные закончили ругаться и заметили, что их стало еще на одну меньше. Утирая кровь, Бренед спросил:

– А где Фолга?!

– Это она убийца! – воскликнула Лактачея.

– Найти ее! – прорычал Бхеган.

Паргоронским баронам понемногу становилось трудно рассуждать разумно. Ими все сильнее овладевал страх. Они все сильней боялись за свои бессмертные души, за свое роскошное существование. Демону гибель гораздо страшней, чем смертному – слишком уж многое он теряет.

И напуганные уже донельзя, они бросились в погоню, бросились искать Фолгу.

Та к этому времени уже и сама поняла, что совершила ошибку. Точно так же позволила овладеть собой страху. Осталась одна, наедине с неведомым убийцей, да к тому же дала остальным повод сомневаться в себе.

Возможно, стоит вернуться. Попытаться обмануть их. Сказать, что… неважно, что-нибудь, она придумает.

Но тут в воздухе что-то сверкнуло. Фолга в панике вскрикнула, закрутила пространство, перешла в истинный облик. Посреди галереи выросла громадная волчица с красной шерстью. Ее рык прорезал воздух, наполнил весь «Дом наслаждений»…

– Это она! – крикнула Лактачея.

Бароны пронеслись по коридорам, как шесть ураганов. Но было уже поздно – Фолга лежала с отрубленной головой.

– Она умерла навсегда, – коснулась шерсти Кетевромая. – Это была не она.

– Но и не кто-то из нас, – торопливо заметил Бхеган. – Мы все время видели друг друга.

– А значит…

– Киндекорда… она…

– Я ее не чувствую.

– Зявана мы тоже мертвым не видели…

– Нас просто хотят убить?..

– Кто?..

– Зачем?! Важнее – зачем?! Нас ничего не связывает!

– Мы гхьетшедарии – и мы бароны.

– И что?.. Баронов почти полсотни. Почему именно мы?

– Может, какой-то колдун?.. или… а-а-а, чушь!..

– Давайте подумаем, кому это выгодно! Кто выиграет от нашей смерти?!

– Наши наследники, разумеется. Мой сын, твоя дочь…

– А они не могли сговориться?..

– Все десятеро?..

– Они все – простые гхьетшедарии. Они бы не смогли запечатать и убить десятерых баронов.

– Зато смогли бы нанять кого-то вроде того же Клюзерштатена. Пообещать ему часть наследства… все, что свыше баронского минимума.

– Клюзерштатен бы занялся таким?..

– Да! Кто угодно бы занялся! Если б я мог – я бы занялся!

– И Глаххалу тоже они наняли?

– Почему нет?! Она продажная тварь!

– Стоп, стоп, – вскинул руки Бхеган. – Мысль здравая, но есть слабое звено. Не у всех нас есть прямые наследники. У меня вот детей нет. Оба брата мертвы. Я ума не приложу, кто мой ближайший родственник. Ума не приложу, кому достанется мой титул.

– А кому достанется титул Киндекорды? – задумчиво спросил Чавланадол. – А, Инграста?..

– Что ты хочешь сказать? – пристально посмотрела на него баронесса.

– Вы с ней в родстве.

– Я всего лишь ее кузина. У нее минимум пятеро живых потомков, я ничего не наследую.

– Они могут быть уже мертвы. Или их могли убедить отречься.

– Да что ты несешь? Мы же все друг у друга в дальнем родстве!

– Дальнем. А вы – в ближнем.

– Я уже баронесса!

– Но ведь всегда хочется еще больше? – слащаво улыбнулся Бхеган. – В Паргороне когда-то было больше ста баронов, а сейчас – меньше полусотни… Гхьет Тьянгерии – это десять объединенных баронств…

– Я не наследую Киндекорде, – повторила Инграста, затравленно глядя на остальных.

– Если это так – почему вы друг к другу даже не ходили в гости? Видимо, было чего опасаться?

– Мы не настолько с ней дружили. Наше общение – дань вежливости.

– То есть вы ненавидели друг друга, – подытожил Бхеган.

– Я не потерплю оскорблений с твоей стороны, – прошипела Инграста.

Ее рот начал приоткрываться. Бхеган вздрогнул, подался назад…

– Ларитрин!.. У нее ларитрин!.. – взвизгнула Лактачея.

Чавланадол резко распахнул рот. Инграста вскрикнула… и исчезла.

Все взгляды скрестились на Великом Гурмане. Некоторые гхьетшедарии лучше в пожирании, чем другие. Чавланадол – один из самых могучих… и он только что проглотил живьем баронессу.

Что если он же сожрал и Зявана с Киндекордой?

Эта мысль пришла к остальным одновременно – и Чавланадол тоже понял, о чем они думают. Он снова распахнул пасть, но четверо баронов уже перешли в истинные облики. Огромные, кошмарные чудовища – они бросились все разом.

Пол залило кровью.

Великий Гурман тоже стал собой истинным – гигантской слизнеподобной тварью, бесформенной тушей, покрытой шипами. Но он был один против четырех – и он не настолько был их сильнее.

Бхеган, Бренед, Кетевромая и Лактачея разорвали его в клочья.

– Думаете, это был он? – спросила Лактачея, когда они вернулись в фальшивые облики.

– Я все еще не могу уйти, – попытался телепортироваться Бренед. – Либо не он, либо он был не один.

– Лактачея, а ты и в самом деле видела у Инграсты ларитрин? – спросила Кетевромая.

– Мне так показалось… но я могла ошибиться.

– Могла ошибиться?.. Чавланадол ее сожрал.

– А мы убили Чавланадола.

– И теперь нас всего четверо, – заметил Бренед. – И кто бы он ни был… враг… он пока еще не вышел против четверых.

– Возможно, он просто хочет предоставить все нам, – поежилась Кетевромая. – У нас самих неплохо получается.

Они все снова подумали о том, что в этом может и быть смысл. Остаться должен только один.

И подумав – невольно подались назад.

Четверо – это не девять и даже не восемь. Альянсов уже не составишь, на группы не разобьешься. Разве что попарно… но как доверять своему напарнику?

– Я больше никому из вас не верю, – озвучила общие подозрения Лактачея. – Что толку, что мы вместе? Мы дохнем от рук друг друга!

– Я думаю, наш враг все-таки где-то там, – мотнул подбородком Бхеган. – Прячется. Выжидает. Но… у него может быть сообщник.

– Может, это все-таки была Инграста? – с надеждой предположила Кетевромая. – Давайте считать, что это была Инграста!

– Зяван или Киндекорда тоже могут оказаться живы, – напомнил Бхеган. – Трупов мы не видели. Они могут где-то прятаться.

– Зяван… Киндекорда… – протянула Кетевромая. – Лактачея, а все-таки почему ты решила, что ларитрин у Инграсты? Чавланадол ее сожрал целиком… но потом сумел принять истинный облик. Значит, ларитрина при ней не было.

– Подожди, – нахмурился Бхеган. – Разве он подействует, если не откупорить?

– Он должен попасть внутрь. Неважно, каким путем. В закупоренном виде тоже можно.

– Подожди-подожди. Если флакон не откупорить, он просто угодит в анклав и будет там.

Гхьетшедарии призадумались. Они не знали таких подробностей. Ларитрин – не та вещь, с которой можно проводить эксперименты. Ларитры поднимают дикий вой каждый раз, когда его засекают – даже у демолордов бывают из-за этого неприятности.

– Предлагаю успокоиться и все обдумать, – сказала Лактачея. – Нас пытаются убить, но это не причина впадать в истерику. Давайте расслабимся. Поедим, выпьем… предлагаю небольшую дружескую оргию, чтобы снять напряжение.

Предложение всем понравилось. Бароны ведь именно за этим и пришли в «Дом наслаждений» – расслабиться в большой компании. Они переместились в один из теплых бассейнов, где разбились по парам – Кетевромая с Лактачеей, Бхеган с Бренедом. Потом было немного «змейки», потом – «воздушный перекресток»… Гхьетшедарии не зависят от гравитации, так что знают множество поз, недоступных для смертных.

– Кха-а… я не могу сосредоточиться… – сказал наконец Бхеган. – Извини, Бренед, ты не в моем вкусе все-таки. А помимо прочего – сегодня слишком странный день.

– Ты тоже не в моем, – сказал Бренед. – Ты слишком… мягкий.

Они действительно не могли отвлечься. Гибель других баронов их не волновала, но ведь следующим может оказаться любой из них!

И вот эту мысль выбросить из головы не получалось.

– Кстати, Бхеган, не хочешь хоть разок попробовать с женщиной? – спросила Лактачея. – Не хочу нагнетать, но кто знает, будет ли еще возможность?

– Замолчи, – поморщился Бхеган. – Многое говорит о вашем племени, конечно. Даже под страхом смерти пытаетесь к себе затащить.

Кетевромая плюхнулась в глубокое кресло, с подозрением глядя на остальных троих. Бренед как бы невзначай подполз и сел у подлокотника. Но Непрошеной Спутнице было не до него, она продолжала переигрывать в голове ту сцену, когда погибли Инграста и Чавланадол.

– Лактачея, что ты там ешь? – спросила она.

– Орешки, – кинула в рот горсть баронесса. – У скорлупы пикантный привкус. Хочешь?

Кетевромая не ответила, пристально глядя на рот Лактачеи. Ее щеки характерно двигались, челюсти сжимались, дробя скорлупу орехов макадамия.

Но только с правой стороны. Левая щека оставалась неподвижна. А еще во время их развлечений Лактачея избегала поцелуев…

Кетевромая наблюдала еще некоторое время. А потом… она шепнула что-то Бренеду и мгновенно переместилась в пространстве.

– Э-эй!.. – возопила Лактачея, но ее уже стиснули с двух сторон.

Бренед схватил ее за нижнюю челюсть, Кетевромая вывернула руки. Потоки демонической силы пересеклись и запутались, как сплетенные канаты. Воздух замерцал, реальность поползла в стороны…

– Помоги!.. – взмолилась Лактачея, глядя на Бхегана… но тут пальцы Бренеда влезли ей в глотку.

Флакончик был там. За щекой. Вечно обнаженным, гхьетшедариям сложно прятать вещи… особого рода. Те, что нельзя просто кинуть в пространственную складку. Те, которые нужно еще и дополнительно скрыть в собственной ауре.

Из вариантов у них есть только отверстия в собственном теле и волосы. А Лактачея стриглась довольно коротко.

– Так это все-таки была ты!.. – пропыхтел Бренед.

Бхеган в ярости зарычал, толкнул Лактачею… и ее челюсти со стуком сомкнулись. Бренед вскрикнул, из обрубков пальцев брызнула кровь… но и флакончик тоже раздробился.

Лактачея захрипела. Ларитрин подействовал мгновенно, демоническая сила исчезла – и одновременно с этим в горло попали осколки флакона. Убить они ее не могли, но боль теперь причиняли.

– Какая у нее любимая еда? – спросил Бхеган, пока Бренед махал рукой, отращивая новые пальцы.

– Сам не видишь? – поморщился Величайший Мазохист.

Лактачея ползла к столику с орехами. Запустила руку в вазочку, жадно схватила один и попыталась разгрызть… тщетно. Скорлупа макадамии слишком тверда, без демонической силы ее не разгрызть.

Проглотить же целиком не выходило из-за осколков. Корчась, обливаясь слезами и плюясь кровью, Лактачея пыталась принять свое противоядие, а трое остальных парили в воздухе и смотрели.

– Поможем ей? – предложила Кетевромая.

– Я не хочу, – отказался Бхеган. – Она обманула нас, и нас стало меньше.

– Если она умрет, нас станет еще меньше.

– Она не умрет. Это всего лишь ларитрин, она по-прежнему бессмертная. Ей просто больно.

– Скажи… насколько тебе больно?.. – с придыханием спросил Бренед, жадно вглядываясь в лицо Лактачеи.

– Бренед, ты что, начал испытывать удовольствие от страданий кого-то, кроме себя? – насмешливо спросил Бхеган.

– Сегодняшний день заставил меня многое переосмыслить.

Лактачея продолжала корчиться, борясь с макадамией. Но тут не было никаких ножей, молотков, ключей для орехов… гхьетшедариям все это не нужно. Им не нужны никакие инструменты, обычно достаточно просто пожелать. Лактачея хрипела, с мольбой тянула руки… а остальные молча смотрели.

– А нам нужно дышать, когда мы под ларитрином? – спросила Кетевромая.

– Вот сейчас и узнаем, – ответил Бренед, не отрывая взгляда от побагровевшей Лактачеи.

Она не умирала. Мучилась, страдала, задыхалась – но задохнуться не могла. Бессмертный дух удерживал ее в живых.

– Что насчет ловли на живца? – предложил Бхеган. – Оставим ее одну…

Лактачея умоляюще захрипела. Но Бренеду и Кетевромае предложение понравилось. Втроем они подняли обессиленную баронессу и подвесили к потолку – а сами исчезли. Испарились, слились со стенами.

Долгое время ничего не происходило. Лактачея болталась, корчилась, плакала, пыталась освободиться. Ей скрутили и вывернули руки, тело ломило от давно забытого ощущения… боли. Гхьетшедарии чувствуют ее наравне со смертными, пока не пройдут преобразование.

Лактачея прошла свое семь тысяч лет назад. Из них четыре тысячи она была баронессой. Если не считать отдельных случаев, когда ей хотелось пожестче, она всегда испытывала только приятные ощущения.

«Думаешь, кто-то попадется в такую простую ловушку?», – мысленно спросила у Бхегана Кетевромая.

И в этот момент снова погас свет. Сгустился непроницаемый мрак, все исчезло, бароны на мгновение обомлели…

– Хватай его!.. – раздался чей-то крик.

А потом снова посветлело – и они увидели Лактачею. Баронесса корчилась на полу в своем истинном облике – бронированной крысы на суставчатых ногах.

– Мне откусили голову!.. – прохрипела она, с ненавистью глядя на остальных. – Ублюдки-и-и!..

Фальшивый облик Лактачеи погиб. Это очевидно, раз перестал действовать ларитрин. Бхеган, Бренед и Кетевромая молча смотрели на нее – и им было безумно страшно.

Лактачея же была не в себе. Гхьетшедарии не умирают с гибелью фальшивого тела, но это лишает некоторых жизненных радостей и означает репродуктивную смерть. Отныне и навсегда Лактачея – монстр, которого будут избегать, потому что приглашать таких на вечеринки – дурной тон. Ей предстоит жизнь отшельницы, она разделит участь Кошленнахтума и барона Гервулля.

Поэтому неудивительно, что когда она немного оправилась, когда отошла от шока, то бросилась на остальных. С размаху полоснула лапами-лезвиями, разинула зев – и вцепилась в Бхегана.

Его потянуло в пасть и одновременно ударило страшными когтями… но барон тоже перешел в истинный облик. Его руки и ноги превратились в пучки шипованных хлыстов, шея удлинилась, голова обернулась сплошной пастью с воротником стрекательных щупалец – и чудовищная актиния ударила в ответ.

Бренед и Кетевромая даже не шевельнулись. Им было безразлично, кто победит.

И побеждала Лактачея. Барон против баронессы, равный против равного – но при этом Лактачея была в ярости, была охвачена желанием убить. Она выпустила столько демонической силы, что Бхегана просто захлестнуло… и через несколько секунд он исчез в пасти ужасной крысы.

Лактачея села на задние лапы и стала чистить панцирь, продолжая жевать щупальца актинии. В воздухе еще звучал предсмертный крик Бхегана – Лактачея не поглотила его, отправив во внутренний анклав, а разорвала, сожрала по кускам.

Выкинула на Кровавый Пляж.

– И нас осталось трое, – произнесла Кетевромая.

– Двое с половиной, – насмешливо сказал Бренед.

Лактачея перевела на него жгучий от злобы взгляд. Бренед выдержал его спокойно и даже с некоторым предвкушением.

– Я не откусывала тебе голову, – сказала Кетевромая.

– Я тоже, – сказал Бренед. – А Бхеган… у него уже не спросишь.

– Это был не он, – сказала Лактачея. – У него другие зубы. И все это не имеет значения. Я… я услышала ауру. Когда… меня… я… это Смеющийся Кот!

Бренед и Кетевромая на секунду оторопели. В их глазах заплескался ужас. Гхьетшедарии повернулись друг к другу, и Кетевромая медленно сказала:

– Ты… ты зря сказала это вслух.

Под потолком зазвучал смех. Вдоль стены проступила зубчатая, ломающая кладку трещина… улыбка. Трещина на глазах превратилась в широкую улыбку, оскалилась белоснежными зубами… а следом проступили глаза. Огромные желтые глаза, озарившие весь зал поистине жутким светом.

– О-о-о, мое инкогнито раскрыто, – мурлыкнул Ксаурр, проявляя всю морду. – Я был слишком небрежен. Тогда, полагаю, мы можем закончить игру и просто побегать… напоследок.

– Господин!.. – ахнул Бренед. – Ответов!.. За что?!

– Цитирую, – произнес Ксаурр, меняя голос на густой злобный бас. – «Они все – бесполезные куски дерьма, погрязшие в собственных удовольствиях и забывшие о своих гхьетах!».

– Фурундарок?! – узнала голос Лактачея.

– «Согласен», – продолжил Ксаурр, снова меняя голос на ленивый, пронизанный скукой. – «Кетевромая разочаровывает меня. Куда бы лучше на ее месте справлялся внучатый племянник. Я сделал его своим протеже».

– Гариадолл… – с ужасом узнала голос патрона Кетевромая.

– «В таком случае мы пришли к общему решению», – изменил голос в третий раз Ксаурр. – «Да будет так».

– Корграхадраэд… – пробормотал Бренед.

Ксаурр улыбнулся особенно ехидно, особенно злорадно, и уже собственным голосом сказал:

– «Может, доверите это мне? Я люблю играть в кошки-мышки».

– Господин, не надо, я буду хорошим!.. – взмолился Бренед.

Впервые в жизни – искренне, без мазохистического томления.

Но было уже поздно. Мелькнула фиолетовая молния, и барона разорвало в клочья. Ксаурр выпотрошил его так быстро, что никто даже не успел заметить.

А Кетевромая и Лактачея бросились наутек. Понеслись в разные стороны – и вслед им несся хохот Смеющегося Кота.

– Раз, два, три, четыре, пять, пришло время выбирать… – отдавалось в стенах гулкое эхо. – Неважно, первой иль второй, ты распростишься с головой…

Он выбрал Лактачею. Кошмарная бронированная крыса слышала вокруг свист – то струился в потоках воздуха Ксаурр. Демолорд иногда частично появлялся – то мелькала когтистая лапа, то сверкала белозубая улыбка. Лактачея бежала по красной ковровой дорожке, и та на глазах меняла цвет, становилась лиловой, обрастала шерстью… а в конце распахнулась пасть!..

Лактачея заверещала и свернула в коридор. Дорожка за ее спиной опала, а Ксаурр снова взорвался хохотом.

Тем временем Кетевромая отчаянно искала выход. Теперь она знала, кто их удерживает – и у нее появилась надежда. Она мгновенно перенеслась в холл, к главному входу – и принялась искать лазейку. Ксаурр сейчас занят, она может успеть…

И у нее был один-единственный шанс. Если активна демоническая сила, то всегда есть такой способ – напрямую обратиться к своему счету. Потратить условки… много, очень много условок на что-нибудь особенное.

Например, на жизнь и свободу.

Ни один барон не согласился бы на такое. Слишком дорого встает. Ударив в печати Ксаурра, Кетевромая почувствовала, как пустеет ее счет, как отдают весь ресурс условки, как улетучиваются на перерождение миллионы душ… да сколько же там надо?!

Больше половины. Она истратила больше половины… но врата распахнулись. Баронесса… уже не баронесса, а просто обычный гхьетшедарий, Кетевромая вылетела наружу, попыталась телепортироваться прочь, в свой гхьет… но ее пригвоздило к месту.

Напротив ворот стоял Бракиозор. Палач Паргорона высился неподвижно, как гора – и его взгляд блокировал телепортацию.

– Я… я не думал, что кто-то из них так сделает, – раздался удивленный голос. – Это же просто безумная растрата!

Каген. Он смотрел на Кетевромаю с отвращением и ненавистью, а по его сюртуку тек чай. Кажется, Паргоронский Купец пролил его на себя от возмущения.

Бывшая баронесса растерянно озиралась. Тут… тут были демолорды. Целых одиннадцать демолордов. Они парили в воздухе, сидели в сотворенных креслах и… все это время они смотрели, как их десятерых убивают.

Это действительно оказалось шоу. Только для узкого круга избранных.

Из ворот вышел Ксаурр, неся в зубах дохлую крысу. Он бросил ее к ногам Корграхадраэда, и Темный Господин ласково ему улыбнулся.

– Наигрался? – спросил он. – Ну что, господа, кто ставил на Кетевромаю?

– Я, – сказал Клюзерштатен, с удовольствием глядя на баронессу.

– И я, – сказал Гариадолл. – У нее было больше всех шансов. Хотя я не думал, что в конце она сотворит такое.

– Она… она опустошила свое баронство! – с возмущением произнес Фурундарок. – От него осталось меньше половины! Да ты гхьетшедарий ли вообще?!

– Да, теперь процесс передачи усложнится, – поморщилась Дибальда. – Теперь придется скидываться, чтобы дополнить до барона… или просто разделить баронство между оставшимися.

– Второй вариант, конечно же, – сказал Каген. – Только не между оставшимися, а между нами.

– Я против! – возмутился Фурундарок. – Опять баронов меньше становится?!

– Ты можешь восполнить недостачу за свой счет, – пожал плечами Каген. – Сколько там растратила Кетевромая?.. Шесть миллионов девятьсот тысяч. Добавишь?..

Фурундарок аж раздулся от гнева и отрезал:

– Я не ее патрон и не директор Банка Душ!

– Обсудим это позже, – сказал Корграхадраэд, принимая рахат-лукум из рук любимой жены. – Сейчас надо решить, что делать с нашей… победительницей. И с тобой тоже, Глаххала.

– Я сделала все, что вы хотели! – заволновалась стоящая неподалеку баронесса. – Вы обещали, что меня не тронут!

– Тебя не тронут, – заверил ее Корграхадраэд. – Наоборот, тебя мы вознаградим. У нас тут образовались десять бесхозных гхьетов… Купец, ты не напомнишь, сколько всего условок на счетах покойных?

– С вычетом растраченного Кетевромаей – сто двадцать восемь миллионов.

– Хватит этого на десять баронств?

– Хватит, если по самой нижней планке. Еще и останется.

– Ну вот остатки мы и отдадим нашей дорогой Глаххале, – взъерошил ей волосы Корграхадраэд. – За хлопоты, за стол, за гостеприимство. Мы отлично провели вечер, спасибо. Что же до нашей растратчицы…

Кетевромаю подрубило невидимым ударом. Бракиозор шагнул к ней, поднимая топор. Бывшая баронесса в ужасе поползла обратно, в страшный «Дом наслаждений»… там оказалось безопасней, чем снаружи!

Демолорды на нее уже не смотрели. Они обсуждали детали, просматривали наследников покойных баронов, спорили о каком-то сомнительном кандидате…

– Сколько было оскорблений в мой адрес… – вздохнул Хальтрекарок, глядя вслед Бракиозору. – И все незаслуженные. Корграхадраэд, они все, конечно, умерли, и обиду больше не держат… но зачем? Почему ты сразу же не сказал им, что это наше общее решение?

– Я не хотел, чтобы они на меня обижались, Хальтрекарок, – с ухмылкой произнес Темный Господин.

– Это малодушие, Корграхадраэд, – бросил Хальтрекарок, теряя интерес к разговору. – Кстати, почему ты воспретил передавать это по кэ-сети? Шоу бы имело фурор, особенно с моими комментариями.

– Нам не нужен был фурор, – терпеливо объяснил ему Корграхадраэд. – Нам нужно было немного прочистить наши ряды.

– Надеюсь, это была разовая акция? – с легким беспокойством спросила Совита. – Некоторые из погибших были моими добрыми знакомыми.

Клюзерштатен тоже повернулся к Корграхадраэду. Сузил глаза и как бы невзначай отщелкнул замок трости… а потом защелкнул.

Темный Господин выдержал его взгляд. Спокойно сказал:

– Только по результатам общего голосования, разумеется. Но я хочу, чтобы все имели в виду, что такое может однажды повториться. Те, кто слишком погряз в увеселениях, коррупции и безделье, естественным путем отправятся на Кровавый Пляж.

– Ты на что-то намекаешь, Темный Господин? – вежливо спросила Тьянгерия, попивая кофе. – Я демолорд, не забывай.

– Я не забываю, Принцесса. С днем рождения, кстати.

Из «Дома наслаждений» вышел Бракиозор. Он вытирал окровавленный топор.

Интерлюдия

– И часто у вас случаются такие чистки? – спросил Бельзедор.

– Иногда, – пожал плечами Янгфанхофен. – Чересчур обленившиеся гхьетшедарии, чересчур коррумпированные бушуки… это с гохерримами проще, чересчур слабых и трусливых мы прекрасно вырезаем сами.

– Идеальный госаппарат для демонов, – сказал Бельзедор.

– Да, нам нравится.

– А вы не могли просто перебить их всех? – поинтересовался Дегатти. – Обязательно было делать из этого игрища?

– Можно подумать, вы сами не любите веселые зрелища, – пожал плечами Янгфанхофен. – У вас тоже преступников загоняют на арены и заставляют драться за свою жизнь.

– Это в Грандпайре так, – возразил Дегатти. – А у нас смертной казни вообще нет, мы просто лишаем магии и сажаем в тюрьму.

– Скучные вы, волшебники, – хмыкнул Бельзедор, прихлебывая из бокала. – Кстати, а что потом стало с гхьетами тех баронов?

– Передали наследникам, конечно. А поскольку готовилась Кровавая Вакханалия долго и тщательно, наследников тоже выбрали заранее.

– А как Вудамман под эту чистку не попал? – поинтересовался Бельзедор. – Он же вроде идеальный кандидат.

– Вот как раз нет. В отличие от тех десятерых, свой гхьет барон Вудамман всегда держал в идеальном состоянии и был в целом полезным членом нашего общества. Потрошением гохерримок и небожительниц он тогда еще не развлекался. А обычные увеселения гхьетшедариев… ну мы же не можем вырезать все их племя, сам понимаешь.

– И кто занял места покойников?

– Вместо Чавланадола теперь его сын, Чавланадас, на место Кетевромаи Каген протолкнул своего правнука-вайли, а вместо Бхегана теперь Магурака, племянница Дибальды… но я не буду уж перечислять всех, это скучно. Кстати, кое-что из наследства тех десятерых баронов прибрал к рукам один демон… не гхьетшедарий. С ним потом довольно забавная история приключилась… хотите услышать?

Разумеется, они хотели.

Жертвенный

1101 год Н.Э., Паргорон, Кубло.

Бесконечные коридоры Кубла разбегаются во всех четырех измерениях. Снаружи этот город-цитадель кажется просто огромным каменным кубом, зданием размером с гору… но внутри заключен целый мир. Тут больше тридцати миллионов жителей, и почти все они – демоны.

В основном, конечно, первое и второе сословие, простодемоны и мещане. Большая их часть ведет вполне обычную жизнь, почти такую же, какую ведут смертные. У них есть семьи, они зарабатывают себе на хлеб. Разница только в том, что семьи бессмертных могут веками оставаться неизменными, а вместо денег у них крошечные кусочки душ, эфирки и астралки.

Мурдич отдал за излечение целых три астралки. Покорно заплатил и теперь ждал, пока отрастет рука. Костяной кот отхватил ее до самого локтя, и бедняга-храк сам не знал, каким чудом ухитрился сбежать. Неделю потом ходил одноруким… и дальше бы тоже так ходил, если бы не двинул сюда, в лечебницу.

В Паргороне отличная медицина. Тут вылечат что угодно – были бы условки на счету. Но демоны не так хрупки, как смертные, поэтому большая часть их болезней – суть травмы. Раны, полученные от других демонов, повреждения от святой благодати, опасной магии или даже Тьмы. Слишком много Тьмы демону тоже вредно, они не радуются ее присутствию.

Мурдича обдало едкой горячей кровью – и рука на глазах отросла. Жертвенный содрогнулся всем телом, издал душераздирающий вопль и закатил глаза.

Мучение и наслаждение одновременно.

Пытка.

Экзальтация.

Катарсис.

Закончив с пациентом, Жертвенный застыл неподвижно, и только белки его глаз чуть заметно подрагивали. Служитель из Безликих набросил на него покрывало, и вокруг демона возникло мерцание. Вечная боль притихла, кровь перестала брызгать во все стороны.

Жертвенные – очень непростые создания. Большая их часть – не в себе… очень мягко говоря. Они всегда кричат, им всегда больно, у них нет кожи и непрерывно течет кровь. Они исцеляют других, отдавая собственную прану.

Размножаются они еще более странным образом. Жертвенные буквально выгрызают куски самих себя. Разрывают себя на две половины – и вот, у вас уже два Жертвенных. Но делают они это нечасто, потому что сей процесс мучителен даже для этих вечных страдальцев.

И другие демоны не трогают Жертвенных. Их не обижают даже самые отпетые. Они настолько для всех полезны и настолько мало требуют взамен, что даже в демоническом мире никто не поднимает на них руку.

– Даже гхьетшедарии? – усомнился Дегатти.

– Даже гхьетшедарии, – заверил Янгфанхофен. – Жертвенные и Безликие – это те, кого у нас трогать не принято. Они лишены амбиций, не делают ничего плохого и приносят исключительно пользу.

Таковы обычные Жертвенные. Как этот. У них даже нет имен, потому что они не вполне осознают свое существование, как личности. Они разумны, очень даже, но этот разум… он все время пылает.

По-своему жаль их, подумал Зиммизхи. Он смотрел на этого своего собрата – и видел в нем себя. Такого, каким был когда-то. До того, как сумел осознать себя на глубинном уровне. До того, как начал себя контролировать.

До того, как обрел имя.

Жертвенные с именем – большая редкость, но все же они встречаются. И их обычно приравнивают к третьему сословию, считают высшими демонами. Исцеляют других они не хуже, а даже лучше, чем обычные Жертвенные, но при этом не бьются постоянно в агонии, не кричат без умолку, как Бго. Способны на осмысленные действия и конструктивный диалог.

Зиммизхи был довольно молод для демона. Всего пятьсот лет, из них почти четверть – без осознания себя. Лишь на втором веку жизни Зиммизхи начал размышлять о том, кто он есть, начал понимать, что собой представляет.

За все эти века боль не оставляла его ни на секунду. Жертвенный, видимо, невозможен без постоянной, грызущей изнутри боли. Но Зиммизхи научился ее подавлять. Плавать на ее волнах, не позволяя захлестывать себя с головой. Тело горело, но разум оставался холоден и ясен.

На целительных способностях это сказывалось скорее негативно. Зиммизхи плохо впадал в ту экзальтацию, при которой обычный Жертвенный источает бездны праны. Но благодаря чистому разуму он умел выполнять свои функции иными способами.

В этой лечебнице Зиммизхи занимал должность старшего целителя. Обычно ее занимает какой-нибудь другой демон – бушук, ларитра, а то и вовсе маркольм. Но Жертвенный, который осознает себя – идеальный вариант… а Зиммизхи осознавал себя лучше всех.

Он подошел к столу и потер меж пальцев кусочек кожи. Прекрасный материал. Совсем недавно был демоном… высшим демоном. Одним из баронов гхьетшедариев. Эти щупальца вместо рук и ног излишни, но в области туловища он достаточно человекоподобен.

И это только часть того, что досталось Зиммизхи полгода назад. Сразу несколько баронов погибли трагическим образом – и он сумел выпросить у демолордов их останки. Законсервировал сразу после смерти, чтобы демоническая плоть не разлагалась, и разделил на эпизоды, отдельные участки.

Особенно его интересовала кожа. Плоть гхьетшедариев отличается некоторыми интересными свойствами, и одно из них – трансформационная инертность. Очень высокая реальность, воздействовать крайне сложно, стремится вернуться в изначальное состояние.

Именно это требовалось Зиммизхи.

К тому же это не простые гхьетшедарии, а бароны. Очень могущественные существа. Еще лучше были бы только демолорды, но их плоть заполучить не выйдет.

Он заполучил лучшее из того, что мог. И теперь резал, кромсал, скоблил, сшивал. Осуществлял телесное слияние. Придавал этому кожаному мешку подобие прежней силы. Здесь сошлись куски шести разных баронов, и хотя ни один из них не был в человеческом облике, Зиммизхи сумел достаточно органично связать их воедино.

Бронированные части гигантской крысы отлично подошли для рук, торса и ног. Впервые у Жертвенного появилась возможность дополнительно защитить себя пластинами. Раньше он использовал чрепокожих, но это была не более чем физическая защита. Гораздо менее реальная, гораздо менее устойчивая к воздействиям.

Увы, чрепокожие – не нактархимы, на основе которых созданы.

Облачившись в свой новый костюм, Зиммизхи внимательно осмотрел каждый кусочек, убедился в идеальном прилегании и осуществил последний этап. Пустил кровь.

Он дрожал в агонии. Не жалея себя, наполнял новую оболочку жизненной силой. Но при этом еще и объединял эфирные тела, приживлял к себе на всех уровнях.

Конечно, это тоже временно. Он ведь помнит, что на самом деле это не его кожа. Собственной у него нет. Он поддерживает целостность искусственной оболочки за счет собственной крови, но она все равно приходит в негодность, как только утрачивается баланс.

Но сейчас это кожа баронов. Такого костюма хватит на сотни, а то и тысячи лет.

Да, пожалуй, не меньше тысячи. Более чем достаточный срок.

Зиммизхи с удовольствием почувствовал, как боль утихает почти полностью. Чем лучше костюм, тем меньше боли. Его целительные способности закрылись до минимума, зато он почувствовал небывалый всплеск демонической силы. Совершенно как у высшего демона… да, в общем, теперь он и есть высший демон.

По крайней мере, пока носит эту шкуру.

Выглядел Зиммизхи в ней жутко, кошмарно. Но без нее он выглядел еще кошмарней… все Жертвенные выглядят пугающе. Демонов, конечно, таким не удивишь, а вот смертные их пугаются, хотя кого-кого, а Жертвенных бояться не стоит. Они даже смертных инстинктивно лечат… правда, те убегают с криками, когда Жертвенные пытаются это делать.

Жертвенные полностью заслуживают свое название. Они исцеляют, отдавая собственную жизненную энергию. Демоны-доноры. К счастью, у них самих прана восстанавливается очень быстро, но все равно – кто иной из демонов настолько же самоотвержен?

Зиммизхи иногда гадал, почему его народ вообще остается демоническим. Почему они давно массово не просветлились, не стали небожителями. Неизвестны даже единичные случаи – но почему?

Исцеляют других? Исцеляют.

Хотят этого сами? Хотят.

Страдают при этом? Страдают.

Что еще нужно?

Не во внешности же дело. Конечно, Жертвенные выглядят отталкивающе, постоянно кровоточат и все время мерзко орут, но это абсолютно незначительные детали. Каких-то общих канонов привлекательности не существует, небожители бывают и более неприглядными.

Возможно, их самоотдача – на самом деле не жертвенность, а глубоко зарытый мазохизм. Принуждение со стороны их собственной природы. Возможно, боль и страдания приносят им извращенное удовольствие.

Впрочем, просветлять Жертвенных и незачем. Зиммизхи хотел не этого.

Он хотел их улучшить. Усовершенствовать. При этом они могут оставаться демонами… и даже лучше, если останутся. У небожителей таких целителей неисчислимо, а вот в Паргороне Жертвенные незаменимы. Их бы давно приравняли к третьему сословию, поставили где-то рядом с кэ-миало… но Жертвенные, увы, все-таки слабоваты, да к тому же безумны. Даже если дать им привилегии высших демонов – они просто не сумеют ими воспользоваться.

Но подобных Зиммизхи возвышали охотно. Среди высших демонов не так уж много именно целителей. Они все очень могущественны, но могущество это в основном деструктивное.

В том числе и поэтому Зиммизхи избегал общества других высших демонов. Сам приравненный к аристократам, он однако ж пренебрежительно к ним относился. Считал избалованным отребьем, пустыми прожигателями жизни.

Не нужно обладать особой проницательностью, чтобы это увидеть. Как и в большинстве Темных миров, демоны Паргорона – суть паразиты, живущие за чужой счет нахлебники.

Они иначе и не могут, для них это естественно. Все демоны – либо хищники, либо паразиты.

Ток крови остановился. Мертвая кожа гхьетшедариев приросла, стала почти собственной. Зиммизхи покрутил руками перед лицом, потом на мгновение вышел из тела и посмотрел на себя со стороны.

Прекрасный результат. В нем теперь даже сложно признать Жертвенного. Он больше похож… сложно с чем-то сравнить. Немного напоминает гхьетшедария в фальшивом облике, но часть тела бронирована, спина покрыта красным мехом, а ноги – скользкой чешуей. Глазницы слишком велики, вокруг глаз остались кольца обнаженных мышц.

Эта искусственная оболочка-терафим наполняла Зиммизхи новой силой. Давала спокойствие. Ощущение безопасности.

Лишенные кожи, Жертвенные словно обнаженный нерв, он же теперь… как все. Как нормальные демоны – не бьющиеся все время в агонии, не рвущиеся утолять чужую боль.

Внизу лечили очередного посетителя. Жертву какого-то гохеррима, с наполовину отрубленной головой. Позабавился легионер, ударил – и бросил недобитым. Раны от их клинков даже у высших демонов заживают медленней обычного, а уж как страдают низшие…

Но кровь Жертвенного все исправила. Зиммизхи смотрел на процесс исцеления, слушал крики забирающего чужую боль лекаря, и размышлял о том, как и других Жертвенных… исправить. Устранить этот критический недостаток, который делает их почти безумными.

Устранить… легко сказать. Демоническая медицина гораздо сложнее медицины смертных. Бессмертные создания обладают восьмой оболочкой души, бессмертным началом – и оно дает им вечную жизнь и огромную силу… но в то же время и замыкает в определенные рамки. Чем выше реальность субъекта, тем сложнее на него воздействовать – и это, к сожалению, относится в том числе к позитивному воздействию.

Демона трудно ранить – но и лечить тоже трудно.

Конструировать плоть смертных – самое пустяковое дело. Даже сами смертные это умеют. Бессмертные же… им мешает собственное подсознание, то самое подсознание, которое дает демоническую силу или иной способ контроля реальности. Демон, в отличие от смертного, не может просто взять и нарушить клятву, ничуть от этого не пострадав – слова демона имеют куда большую силу. И демона, в отличие от смертного, нельзя просто переселить в другое тело или переделать, как вздумается… то есть можно, но он почти наверняка перестанет быть демоном.

И в чем тогда смысл?

Но способ все равно должен найтись. Зиммизхи вскрывал самых разных демонов, в том числе и своих же собратьев, изучал их внутреннее устройство. Он искал ответы в глубинах, добирался до самых сердцевин, очищал атманы от всей шелухи.

И в конце концов он добрался до первоисточника. До той, кто породил Жертвенных. Тысячи лет назад произвел их на свет.

До Матери Демонов.

Было непросто получить аудиенцию у самой Мазекресс. Зиммизхи много дней обивал пороги Палаты, юстиционного корпуса Паргорона. Ларитры пересылали его из кабинета в кабинет, заставляли заполнять все новые бумаги… но все однажды заканчивается, закончилось и это. В конце концов Зиммзихи преклонил колени перед той, что произвела на свет прародителя его прародителя… своей прабабушкой, можно сказать.

– Ты внук моего сына, – распознала его Мазекресс. – Тебе очень идет этот костюм.

– Благодарю, о Матерь, – склонил голову Зиммизхи. – Я рад, что тебе нравится. Я сам его сшил.

– И ты гораздо правильней изъясняешься, чем большинство твоих сородичей. Ты очень смышленый Жертвенный.

Голос колоссального демолорда чуть потеплел. Мазекресс, породившая большинство низших демонов, не заботилась о каждом в отдельности, ибо их по меньшей мере сто миллионов, но все же была их общей матерью.

– В чем состоит твое дело, Зиммизхи? – спросила Мазекресс. – Ты хочешь что-то у меня спросить?

– Да, у меня есть вопрос, – сказал Жертвенный. – Мне подобные… отчего мы именно таковы?

– Что ты имеешь в виду?

– Почему мы живем в постоянной агонии? Для чего ты сотворила нас так, а не иначе?

– Ты сомневаешься в задумке своей матери?

Теперь голос Мазекресс похолодел, в нем зазвучала гроза. Гигантские хоботы чуть заметно содрогнулись, напряженно вытянулись.

– Я уверен, что в этом был важный смысл… просто я не могу его уловить, – поспешил сказать Зиммизхи.

– Ладно… – промедлив, сказала Мазекресс. – Думаю, ты имеешь право знать. Но ответ тебя не порадует.

Не очень охотно Матерь Демонов поведала своему правнуку, что изначально она задумывала сотворить демонов… особенного рода. Демонов-подвижников. Совершенных. Почти что небожителей, только живущих в Темном мире, иммунных к скверне, исцеляющих других демонов и наставляющих их.

Возможно, даже не уходящих на Кровавый Пляж.

Это был очень амбициозный план. Одна из самых грандиозных задумок Матери Демонов. Но… у нее не получилось. Чего-то не хватило.

– Вы должны были быть высшими демонами, – с легкой печалью поведала Мазекресс. – Но я не смогла вытесать шедевр. Заложила в вас больше, чем вы смогли выдержать. Поначалу я хотела уничтожить вас и попробовать снова – но другие демолорды воспротивились. Увидев вас, они были в восторге, потому что вы оказались именно тем, в чем нуждался Паргорон. Безответными, лишенными амбиций слугами, отдающими все и не ждущими взамен ничего.

– Мне… горько слышать такую правду, – произнес Зиммизхи.

Обтянутые чужой кожей плечи опустились. Жертвенный почувствовал горечь, исходящую от Мазекресс.

– Мне тоже, – сказала Матерь Демонов.

Она ничего не стала скрывать от своего потомка – наоборот, сообщила ему все детали, все подробности их внутреннего устройства, их строения. Как они были сконструированы, что она в них заложила.

Большую часть своих порождений Мазекресс создала на основе высших демонов, всех этих частей Древнейшего. Развраги были сделаны по образцу гохерримов, чрепокожие – нактархимов. Маркольмы – бушуков. Самоталер – гхьетшедариев. Храпоиды и храки – сурдитов. Безликие – ларитр. Хламенарии и тахринарии – ла-ционне.

Об этом Зиммизхи знал, конечно. Об этом даже храки знают. Однако кое-что новое Мазекресс ему все-таки поведала. Оказалось, что для некоторых своих порождений она брала за образец не простых высших демонов, а демолордов. Уникальных, существующих в единственном числе.

Вехоты – слабые подобия Ксаурра. Злобоглазы – Бекуяна. Куржуи – Гламмгольдрига.

– А мы… – начал Зиммизхи, уже догадываясь об ответе.

– Бго. При создании вас я использовала биологический материал Того, Кто Кричит Во Тьме. К сожалению, на пользу вам это не пошло. В вас сокрыта огромная мощь, вы почти бесконечные источники жизненной энергии… но при этом вы заперты в клетки своего безумия и вынуждены постоянно страдать. К счастью, не все.

Зиммизхи снова почувствовал теплоту. Мазекресс глядела на него с искренней радостью – словно мать тяжелобольного ребенка, который сейчас переживает ремиссию и веселится с нормальными детьми.

– Ты хотела… уничтожить нас при рождении? – переспросил он.

– Я Матерь Демонов, – сухо ответила Мазекресс. – Такова власть всех матерей. Мы решаем, какой жизни появляться, а какой нет.

На Зиммизхи нахлынули образы. Аура Мазекресс стала особенно яркой, и его захлестнуло ее мыслями, ее воспоминаниями.

И не только ее собственными. Миллионы образов и видений одновременно. Рожающие в муках женщины, мечущие икру рыбы, отпочковывающиеся друг от друга кэ-миало. Медленно плывущая крокодилица, в пасти которой резвятся крохотные детеныши… холодный взгляд рептилии вперился прямо в Зиммизхи. Паргоронская кобыла, разорившая гнездо айчапов и ждущая, пока наестся ее жеребенок.

И одновременно – видения совсем другого рода. Женщины, пьющие ядовитые травы и перетягивающие живот. Пожирающие свою молодь грызуны. Убивающие детей гхьетшедарии, которым уже тесно в этом мире.

Руки, прижимающие к груди младенцев… и руки, бросающие младенцев в бездну.

– У меня было гораздо больше творений, чем обитает сейчас в Паргороне, – произнесла Мазекресс, пока Зиммизхи это осмысливал.

– Но ты же не всегда решала сама, кому появляться, а кому нет, – сказал он.

– Только дважды другие демолорды не позволили мне уничтожить и пересотворить образцы.

– А кто вторые?

– Это уже тебя не касается. Об этом я скажу им… если они сумеют однажды задать вопрос.

Теперь Зиммизхи догадался, о ком речь. Но он не стал развивать эту тему, а только молча поклонился и отступил. Он понял, что в Паргороне ему решений не найти, раз уж даже мать-прародительница не может ничем помочь.

Есть другие демоны, знающие толк в сути вещей. Конструкторы плоти, резчики и мастера. Но среди них лучший как раз сам Зиммизхи. Это именно к нему приходят за консультациями, за помощью.

Он развернул кэ-око. Завершив слияние тела с искусственной кожей, он приживил к предплечью небольшой нейрон кэ-сети. В обычное время тот сворачивался спиралью, но когда Зиммизхи желал – поднимался вертикально, открывал окно к бесконечным знаниям кэ-миало.

– Обзор близлежащих миров, разбирающихся в демонической физиологии и генетике, – попросил Жертвенный.

Таких оказалось не больно-то и много. Но все же они были – и Зиммизхи отправился за новыми знаниями. Отправился искать ответы, которые не сумел найти в Паргороне.

Он нанял вехота. Приравненный к третьему сословию, фактически высший демон, Зиммизхи все же не умел самостоятельно пересекать Кромку. Вероятно, мог научиться, но это займет время, а прямо сейчас он не видел в этом нужды, если можно просто воспользоваться другим порождением Мазекресс.

Нет лучше способа путешествовать, чем вехотом. Тот принял облик воздушной яхты, и Жертвенный стоял на носу, скрестив руки. Внизу проплывал Паргорон, они все еще не пересекли Кромку, и Зиммизхи чувствовал себя свободней и могущественней любого демолорда.

Силой своего разума он проложил себе дорогу в жизнь. Избавился от оков безумия. Победил врожденное проклятье. Победил вечную боль.

И теперь он чувствовал абсолютную уверенность. Чувствовал, что справится с любой задачей.

Не так уж и велик Паргорон, если смотреть на него с такой высоты. Вехот поднял Зиммизхи к самому борту чаши, увлек выше Кровавой Пены. Еще немного – и начнутся миазмы обволакивающей все Тьмы.

– Орниводак, ты решил нас немного повялить? – осведомился Зиммизхи. – Я плачу тебе не за экстремальные ощущения.

– Зато какие виды, господин, – раздался голос из-под палубы. – И ты же, кажется, хотел найти тех, кто сведущ в генетике?..

– Я не собираюсь разыскивать ла-ционне, – отрезал Зиммизхи. – Эта дверь закрыта… или слишком заманчиво приоткрыта. Следуй туда, куда я указал – и только. Без импровизаций.

– Импровизация – неотъемлемая часть творения, – сказал Орниводак. – Поговаривают, что вселенная началась со слов: «А что будет, если эту штуку…»

Но говоря это, вехот уже пересекал Кромку. Его грива переливалась аурическим шлейфом, пока демон-возница бурил пространство.

Миры сомкнулись. Миры разомкнулись. Бездонная Тьма сменилась алым заревом. Зиммизхи, лишенный доступа к кэ-сети, развернул звездную сферу.

Многомерная иллюзия сверкала десятками искр. Точки на карте. Крошечные, но за каждой – бесконечная вселенная. В каждой есть то, что может оказаться полезным для Зиммизхи… но скорее всего нет.

– Кто мир увидел с высоты, тот мысль возвысил и мечты… – продекламировал Орниводак, проносясь над сиреневой рекой.

Зиммизхи не отреагировал. Вехоты часто склонны к философии и рифмоплетству. Правда, сейчас он процитировал первую строчку из «Воспоминаний» Квалдатригона.

Великий был поэт. И это при том, что гохерримом он был лишь наполовину, а на вторую половину – храком.

Презренным храком, как сказал бы почти любой гохеррим чистых кровей.

Обычно такие полукровки даже не поступают в Школу Молодых. Но Квалдатригон, говорят, сумел впечатлить своими виршами самого Джулдабедана. Заинтригованный, тот лично собеседовал юного полукровку и увидел в нем дух подлинного гохеррима. Глубокое понимание красоты мира и своего пути в нем.

Квалдатригон не стал великим воином. В общем-то, погиб он довольно рано. Но он успел оставить множество сборников стихов, несколько книжек для маленьких демонят, две выдающихся поэмы и абсолютно неподражаемую сагу – «Эпос о Сияющих Под Пеленой».

– Ничего себе ты о нем хорошо отзываешься, – удивился Дегатти. – Этот Квалдатригон и правда был настолько хорош?

– Он был лучшим, – сурово посмотрел Янгфанхофен, доставая из-под стойки томик. – Вот, почитай сам, приобщись к классике. Только верни, там памятная надпись… хотя погоди, я лучше тебе копию сделаю.

– Что, Янгфанхофен, не доверяешь этому ворюге? – хмыкнул Бельзедор. – Правильно, он мне плащ-то так и не вернул. Сидит, главное, в нем при мне, словно так и надо.

– Кстати, у тебя нет к нему сапог? – спросил Дегатти невозмутимо. – Оттенок редкий, никак подобрать не могу.

Мир, в который они перешли первым, не мог похвастаться глубокими знатоками генетики. Собственно, его обитатели лишь недавно научились приматывать камни к палкам. Зато следующий мир… о, следующим был Тсгечет.

Мир, населенный полудухами-символиками. Разумные цифры и буквы, живые геометрические фигуры, воплощенные константы и функции. Обитатели Тсгечета хранили великое множество знаний… они сами были знаниями, воплощенными вещественно.

Правда, именно того, что искал Зиммизхи, они не имели. Биология живых организмов символикам глубоко чужда, ибо их собственная биология – это скорее математика. Существо, не способное быть разложенным на чистый численный формат, вызывает у них недоумение.

Но с Тсгечета Зиммизхи только начал свое путешествие. В течение следующих шести лет он посетил свыше пятисот миров – как тех, где еще не изобрели колесо, так и населенных могущественными бессмертными. Он общался с созданиями самого разного сорта, другими демонами… даже небожителями!

Да, он пытался решить вопрос и в таком разрезе.

И если бы дело касалось конкретно его, сложностей бы и не возникло. Суть Древнейшего, да он сам давно все сделал, просто обзаведясь искусственной кожей!

Но он сам – случай нестандартный, подобных ему Жертвенных очень мало. А у остальных проблема не столько физиологическая, сколько психосоматическая. Это зашито в самых глубинах подсознания, и исправить это почти так же сложно, как гохерримам преодолеть зависимость от клинков или гхьетшедариям – инертность фальшивого облика.

Миры мелькали, как книжные страницы. Орниводак превращался то в конную бричку, то в элегантный автомобиль, то в одноместный космолет, то в раковину гигантского наутилуса, то в пылающую себет-эбхелию…

Менял облик и Зиммизхи. Где-то прикидывался человеком, где-то – твинодаком или эльфом, где-то – гигантским грызуном или рептилией. В одних мирах в маскировке не было нужды, там принимали всякого, не глядя на внешность. В других его мгновенно убили бы, покажись он в натуральном обличье.

Югготом назывался мир, где Зиммизхи наконец нашел что-то интересное. Был он материален, но устроен иначе на атомарном уровне, и Жертвенный ощущал себя странно, словно частично развоплощенный.

Его обитатели, разумные грибы ми-го, были ростом с Зиммизхи и походили на ракообразных – длиннохвостых, с несколькими парами конечностей. Их мембранные крылья носили их прямо сквозь космос – собственно, ми-го обитали в колоссальном астероидном поясе, окружающем остывающий белый карлик.

– Когда-то это было планетой, – явились чужие мысли в голову Зиммизхи. Ми-го общались с помощью телепатии. – Большой и лесистой. Но когда Старцы истребили большую часть нашего рода, они уничтожили и большую часть нашего дома. Им нужны были наши гены и наши минералы. Они хотели преподнести их Древним богам, которым служили когда-то и мы. Ты встречал Старцев, чужеродный?

– Нет, но хотел бы встретить, – ответил Зиммизхи. – Как давно это было?

– Очень давно. Но Грибница все помнит. Память о тех временах до сих пор с болью отзывается в ней.

И ми-го поведал Зиммизхи о Старцах – древнем полурастительном народе, явившемся из космических глубин, покорившем множество миров и уничтожившем в том числе ми-го. С тех далеких времен минули десятки тысячелетий, и пепел, в который был обращен Юггот, вновь наполнился жизнью – но это уже другая жизнь. Другой мир, другая цивилизация.

Но ми-го все помнят. Они ничего не забыли.

– Вы хотите возмездия? – осведомился Зиммизхи.

– Возмездие давно нашло их без нашего участия. Их участь плачевна не менее нашей… даже более, быть может. Мы возродимся и поработим этот мир заново… мы уже возрождаемся. Придет час, и наши отходы поглотят низших существ. А нынешние Старцы – жалкая тень былого величия. Но тебе они, возможно, все еще могут быть полезны. Они сохранили немногое там, в мире Бездны, но теперь ревниво чахнут над последними крохами былых знаний.

Зиммизхи это и впрямь заинтересовало. Он вернулся домой, справился с кэ-сетью – и узнал о Лэнге, одном из незначительных Темных миров в двух шагах от Паргорона. Там, в одной из провинций, называемой Ледяным Царством, ютились остатки некогда великой биотической цивилизации. Все еще бессмертные и все еще хранящие древнюю мудрость… только приспособленную теперь под демонов.

Идеальная ситуация.

Климат Лэнга Зиммизхи не понравился. Здесь не оказалось светила, подобного паргоронскому Центральному Огню. Везде стоял холод, смягчаемый только бесчисленными вулканами. Плохо было и с освещением – только два слабых аркала-спутника, едва-едва разгоняющих мрак. Окружающая основной аркал Тьма подступала почти вплотную, концентрация скверны была выше, чем дома, и страдали от этого даже демоны.

Но Жертвенный не собирался тут задерживаться. Он сразу отправился в единственный крупный город – Ирем. Только его и имело смысл посещать, только тут и встречались пришельцы из других миров. Сами обитатели Лэнга родное измерение не могли покинуть иначе как по призыву – их удерживали печати. Какой-то из богов старшей категории запечатал Лэнг тысячи лет назад – и с тех пор они тут живут, как в громадном демоническом круге.

Это не такая уж редкость. Пытаться уничтожать Темные миры непродуктивно и даже бессмысленно, а вот запечатывать их иногда запечатывают. Многие миры находятся под блокировкой той или иной степени защиты… и не всегда Темные, кстати. Зиммизхи относительно недавно посещал Чеккули, измерение, защищенное собственными печатями… и там Зиммизхи чуть не потерял жизнь и свободу.

Демоны могли посещать Чеккули свободно. Ничто не мешало. Только вот при переходе через Кромку они… менялись. Резко сокращались в размерах, теряли большую часть сил, а оставшимся могли пользоваться только при определенных условиях.

Зиммизхи превратился там в этакую лоскутную куклу. Уродца ростом в локоть. А Орниводак стал шестиногим котом плюшевого вида.

И это бы еще полбеды – но ведь туземцы сразу же принялись на них охотиться! Оказалось, что в Чеккули полно чародеев… не особо сильных, но без труда справляющихся с демонами в подобном жалком состоянии. И они их ловят, собирают в коллекции, сажают на цепь, не дают покидать свой мир… суть Древнейшего, какая же жалкая участь…

– Орниводак, это что такое?! – возопил Жертвенный тогда, пытаясь взгромоздиться на синего кота.

– Господин, я не могу!.. – в ужасе вскричал вехот. – Я не могу взлететь!..

Сначала Зиммизхи решил, что Орниводак над ним издевается, что он специально превратился в нечто неудобное и нелепое… возможно, замыслил какую-то каверзу… но потом до него дошло. Он посмотрел на собственные руки, прикинул размеры окружающих предметов и тревожно воскликнул:

– Прячемся!.. Орниводак!..

Они скрыли свое присутствие как могли. Зиммизхи даже помог Орниводаку, разделил с ним демоническую силу. По рождению они оба демоны-мещане, но Зиммизхи выделяется из обычных Жертвенных, он значительно сильнее. А Орниводак – простой вехот… и он единственный, кто сможет его отсюда вытащить.

И туда действительно прибежали какие-то колдуны. У них оказались средства обнаружения. Что-то вроде астральных компасов – они сразу сигнализировали, если где-то рядом пересекали Кромку.

– Легендарная редкость! – воскликнул один колдун, возбужденно вертя головой. – Демоны вне классификаций!

– Это не Летинг, не Одро, не Ма-Тирусс, и не Кристальная Тьма… – смотрел на свой компас второй. – Одни вопросительные знаки!

– Сейчас поймаем и озолотимся! – аж затрясся первый.

– Тихо, не сглазь!

Зиммизхи и Орниводак сидели в кустах и не могли поверить в происходящее. Конечно, они демон-целитель и демон-возница, существа относительно мирные, но в обычных условиях они могли убить любого смертного. Даже волшебников, если не слишком сильные.

Но сейчас, став вчетверо меньше себя обычных (а Орниводак вообще раз в десять!), потеряв процентов эдак девяносто семь могущества… да им просто надают пинков, сунут в мешок и утащат!

– Орниводак, срочное отступление, – шепнул Зиммизхи, перебирая гриву вехота. – Увози нас!

Потом Зиммизхи узнал, что печати на Чеккули наложили даже не боги, а сами смертные. Какой-то древний демонолог немыслимой мощи, о котором остались только байки. Говорили, что однажды некий демон ради шутки подменил перец в перечнице многомудрого Сантры на сушеное дерьмо – и в такой гнев пришел многомудрый Сантра, что поклялся никогда более не позволить демонам безнаказанно ходить по сей земле.

Нынешние демонологи Чеккули в подметки не годятся многомудрому Сантре. Давно не видев демонов во всей красе, они разжирели и обленились.

Ах, как было бы хорошо содрать эти печати и поживиться в их мире… Увидеть удивление и ужас на лицах обнаглевших смертных…

Вот о чем думал Зиммизхи, улепетывая на своих коротеньких кривых ножонках.

– Вот они! – донеслось сзади.

– Вытаскивай нас! – повторил Зиммизхи, с трудом держась наравне с Орниводаком.

– Сейчас, сейчас, дай скорость набрать! – огрызался вехот, тряся гривой.

Его сила тоже уменьшилась раз в тридцать, и он никак не мог уловить эфирный поток. Поймать течение, что унесет его сквозь высшие измерения.

А люди их уже нагоняли…

Зиммизхи повезло в тот раз. Его преследователи столкнулись с другими охотниками на демонов. Какими-то своими конкурентами. И пока они спорили, пока выясняли, чья это добыча, пока натравливали друг на друга своих демонов-рабов… одного Зиммизхи даже распознал, то был чьян-чингху из Кристальной Тьмы…

– Помоги!.. – пробормотал он, с пустой надеждой таращась на Жертвенного. – Отдам имение!.. Кристалл отдам!..

Но чем Зиммизхи мог помочь в таком виде? Тут никто бы помочь не сумел. И то счастье, что вырвался сам – Орниводак наконец уловил поток. Они побежали вдоль реки, немного увязая в песке… то есть Зиммизхи увязал, а вот Орниводак бежал спокойно… и даже не думал замедляться!

– Орнивода-а-ак!!! – возопил Жертвенный срывающимся голосом.

Вехот все-таки его не бросил. Протянул хвост, дал уцепиться. Снизить скорость он не мог – иначе потерял бы поток.

Да, жуткий был мир. Покинув его, они долго потом отдыхали, оправлялись от пережитого ужаса. Зиммизхи сидел на берегу ручья, мочил ноги в воде… там плавали плотоядные рыбешки, которые их грызли, но Жертвенный исцелялся быстрее, чем те успевали есть.

И это зрелище как-то успокаивало.

Но сейчас они в совершенно безопасном Темном мире. Ну хорошо, не совершенно безопасном, тут хватает неадекватных чудовищ, которые пытаются тебя сожрать. Но в своем обычном виде Зиммизхи их не боялся.

И он уже встретил тут существ, имеющих некоторое сходство с Жертвенными. Они называли себя эг-мумиями. Тоже с содранной кожей, но покрытые прозрачными оболочками, почти неуязвимыми плащами. Они, кажется, не испытывали никакой боли, не проявляли никаких признаков безумия… впрочем, исцелением тоже не занимались.

– С прибытием, странник, – обратился к нему один такой. – Ты очень внимательно на меня смотришь, я не мог этого не заметить. Ищешь кого-то?

Этого эг-мумию звали Рнтсегебом. Он занимал должность в местной администрации, имел чин не высокий, но и не малый. Узнав о деле, приведшем сюда Зиммизхи, сразу же согласился помочь – но не задаром, конечно.

Демоны – существа отзывчивые и всегда рады протянуть руку помощи. Но никогда не за так. Собственно, на этом стоит мир, это и есть здоровые товарно-денежные отношения. Дружеский взаимообмен, ты мне – я тебе.

– …Это не может стоить сто условок! – с нажимом повторил Зиммизхи. – Ты просто расскажешь мне, кто вас сотворил и где его искать!

Они сидели в одной из башен Ирема. Та звалась Башней Угощения, и в ней иноземные демоны часто встречались с кем-то из местных на переговорах. За одним из столов устроились и Зиммизхи с Рнтсегебом… уже больше часа сидели.

Переговоры затягивались. Рнтсегеб, увидев возможность заработать, мгновенно очумел от жадности.

– Послушай, я помогу тебе не только в этом, – сказал он, подталкивая к Зиммизхи чашечку с местным напитком. – Я сведу тебя с демоном, который даст тебе защиту. Большая часть платы пойдет ему.

– Зачем мне это?

– Но ты же хочешь, чтобы Старцы не убили тебя после первой же сказанной фразы?

– А почему они должны убить меня после первой же сказанной фразы? Я не собираюсь начинать ее со слов «эй, ублюдки».

Эг-мумия сухо рассмеялся. Его бескожие губы натянулись на желтых зубах.

– Ты остроумен, – согласился он. – Но в диалоге со Старцами это не поможет. У них чувства юмора нет. У них вообще плохо с чувствами. Это я когда-то был смертным…

– Ты был смертным?.. – удивился Зиммизхи.

– А что, по мне не видно? – удивился Рнтсегеб. – Я думал, тебя тоже создали из человека.

– Нет. Только моих изначальных предков.

– Ты хочешь сказать… твои предки… вы способны размножаться?.. – спросил эг-мумия, старательно скрывая зависть.

– Как вы появились на свет? – задал Жертвенный встречный вопрос.

Это была общедоступная информация, и Рнтсегеб не стал ничего скрывать. Он поведал, что в древности в Лэнге был архидемон именем Йсехироросетх, прародитель всех эг-мумий. Когда он погиб, Старцы сыскали способ истолочь его тело в порошок, создать так называемый тлен Йсехироросетха – и другие демоны преподнесли его смертным чародеям. Принявшие дар и испившие тлен погибли там, в своем мире… но возродились здесь, уже в облике демонов. Стали эг-мумиями.

– А почему же вы не можете размножаться? Вы не нежить. Я бы… – он втянул воздух ноздрями, – … я бы почувствовал.

– Среди тех чародеев не было женщин, – раздраженно ответил Рнтсегеб. – И это неважно, лучше расскажи, как были порождены вы.

Это тоже не было секретной информацией, и Зиммизхи поделился. Поведал о Матери Демонов, что перерождает смертных в своем чреве, создает из них новые виды демонов.

– Ах, Матери Демонов… – вздохнул Рнтсегеб с легкой завистью. – Такая редкость… Нашему миру не хватает чего-то подобного. У нас есть только последние из Древних… и Старцы. Признаться, большинство из них выжили из ума и снедаемы апатией.

– Это еще одна причина, по которой ты мог бы снизить цену.

Конечно, у Зиммизхи была сотня условок. У него было шестьдесят тысяч на счету. Но у него не было бы этих шестидесяти тысяч, если бы он выкидывал по сотне за каждое слово. Сведения, что есть у Рнтсегеба, есть не у него одного. Многие демоны знают то, что знает он – и многие поделятся этим гораздо дешевле.

Об этом он Рнтсегебу и сказал. А потом предложил за его помощь одну условку.

– Одна смертная душа, – повторил Рнтсегеб. – Ты что, хочешь обидеть меня?

– Это все, что есть у большинства смертных. Представь, что я смертный и прошу тебя о помощи. Плачу душой.

– Я бы согласился… будь ты смертным. Но у тебя-то этих душ гораздо больше. Ты ведь тоже из Господ, не так ли?

– Стоимость твоей услуги от этого не увеличивается.

– Увеличивается. Она стоит дороже, друг мой Зиммизхи. Тем более в чужом Темном мире. Просто смертному я бы согласился помочь почти задаром… из жалости, ведь это все, что у них есть. А ты мог бы стать благотворителем. Меценатом, пожертвовавшим на восстановление другого Темного мира.

– О, ты передашь эти средства своим хозяевам? – криво усмехнулся Зиммизхи.

– Да, именно это я и подразумевал под защитой.

Они торговались еще долго, и сотню условок Зиммизхи, конечно, не заплатил. Но ему все же пришлось расстаться с тридцатью пятью – это Рнтсегеба еще устроило. Он посетовал, пожалился, что из этих тридцати пяти ему самому останется хорошо если две-три, а остальное заберет тот, с кем он сведет своего нового лучшего друга… очень жадного лучшего друга.

Но он сделал все, что обещал. Уже на следующий день Зиммизхи стоял на вершине одной из окраинных башен Ирема, а напротив колебалось облако черного дыма. Рнтсегеб свел его с кем-то неизвестным, отказывающимся назвать имя, но безусловно могущественным. Даже сквозь скрывающую суть тьму Зиммизхи ощущал мощную ауру… далеко не настолько мощную, как у великих демолордов, но однозначно превосходящую баронов и вексиллариев. Что-то среднее между четвертым и пятым сословием.

– Тлен Йсехироросетха был создан Старцами совокупно, – донеслось из дымного облака. – Но наибольший вклад внес один из них, именем… у них нет имен как таковых. Ты можешь называть его Третьим.

– Пока что ты не сказал мне ничего стоящего, – с легким раздражением сказал Зиммизхи.

Ох уж эти демоны из бедных миров. Ничего путного предложить не могут, но изо всех сил стараются продать свои камни и желуди.

Насколько проще было бы в Паргороне. Просто вошел в кэ-сеть, отдал немного памяти провайдеру – и к твоим услугам любая общедоступная информация.

К сожалению, все полезное в кэ-сети Зиммизхи уже вычерпал, а ради тайных знаний он не собирался собачиться с собственными хозяевами.

– Не слишком дерзи мне, маленький демон, – чуть дохнуло темными эманациями из дымного облака. – Я такое не люблю.

Скверна и зараза. Зиммизхи лучше всех умел определять такое. Демон внутри… он либо тяжело чем-то болен, либо сам сеет мор. В Лэнге есть такие мелкие твари, они называются алуа и распространяют болезни… Зиммизхи испытывал к ним непреодолимое отвращение.

– Ты заплатил только за то, чтобы встретиться со мной, – продолжил неизвестный демон. – Не за мое расположение. Если хочешь, чтобы я тебе помог… чтобы свел тебя со Старцами и защитил от их посягательств… придется раскошелиться. Сколько всего у тебя душ?

Все стало понятно. Аборигены просто затягивают Зиммизхи в маховик вытягивания денег. Они бы, вероятно, уже попытались убить его и сожрать – но тогда они получат только его самого. Его душу, его плоть.

А на счету у него гораздо больше – и он уже начал платить.

Зиммизхи не удержался от смешка. Что ж, пока он не потерял ничего особенного. Тридцать пять условок… будем считать это штрафом за глупость.

– Ты сейчас считаешь, что я обманываю тебя, – донеслось из дымного облака. – Что лгу тебе, желая вытянуть твои крохи. Ты ошибаешься. Но если не веришь – ступай себе, разбирайся со Старцами сам.

Так Зиммизхи и поступил. Под башней его ожидал стоящий на воздухе вехот – Жертвенный просто сделал шаг назад и упал на мягкое сиденье. Огромный демон-возница тут же набрал скорость и унес его в черные небеса.

– Эй!.. – раздался сзади гневный окрик.

Но преследовать Зиммизхи не стали. Кем бы ни был его собеседник – раскрывать инкогнито он не захотел, над тысячебашенным Иремом гнаться за Жертвенным не стал.

– Как все прошло, господин? – спросил Орниводак, неся его над громадным вулканом, к далекой цепи ледяных пиков.

– Щенки маста отвлекали меня, пока их мать глодала мой хвост, – рассеянно ответил Зиммизхи. – Но я хотя бы знаю теперь, к кому обратиться.

– Ожидаемо, – ухмыльнулся вехот. – Куда теперь, господин?

– Придется поискать.

Поискать пришлось. Старцы обитали в так называемом Ледяном Царстве – и большая его часть была абсолютно пуста. Бесплодная замороженная пустыня, усеянная остроконечными скалами. Тут почти не было жизни, только кое-где встречались озерца странной теплой жижи, по берегам которых буйствовала причудливая растительность.

Зиммизхи взял пробы. Его интересовали необычные субстанции и формы жизни.

И в Ледяном Царстве уместился бы весь гхьет Фурундарока. Огромное, по-настоящему огромное пространство. Похоже, раньше оно было заселено, и эти оазисы имеют к этому отношение. В них было тепло и влажно, была самоподдерживающаяся питательная среда.

Вероятно, это последние клочки когда-то развитой биотической инфраструктуры. Но их так мало… есть ли шансы найти что полезное в этих руинах?

Но по крайней мере когда-то хозяева этих мест действительно разбирались в конструировании плоти. На этом лютом холоде они даже сейчас поддерживают существование живых существ. В том числе самих себя… Зиммизхи вышел из вехота и направился к мшистой кочке, на которой росло нечто вроде бочкообразной актинии.

У нее была аура высшего демона. Могущественного, очень могущественного. Что-то среднее между третьим и четвертым сословием… пожалуй, уровень самого Зиммизхи.

– Мы почувствовали тебя, – раздался откуда-то неслышный шепот. – Ты нечто особенное, не так ли?

– Зависит от точки зрения, – уклончиво ответил Жертвенный. – И широты ваших знаний.

– Ты носишь не собственную кожу, – прошептал Старец. – Но она не отторгается твоим телом. Мы чувствуем. Ты объединил эфирные тела. Даже справился с внедрением генного материала. Это сделал ты сам или это сделали с тобой другие?

– Моя работа – исправлять недостатки в чужих телах, – сказал Зиммизхи. – Но я не имел бы авторитета, если бы не справился с собственными.

– Ты не полностью с ними справился. Иначе ты не пришел бы к нам, к Старцам. Ты просишь нас о помощи? Мы уже видим это.

Зиммизхи на мгновение задумался. Перед ним был только один Старец, других он не видел. Но он уже понял, что они все объединены. Связаны либо ментально, либо астрально, либо вообще биологически. Мыслями, душами или вообще корневой системой, грибницей.

Что-то похожее наблюдается у кэ-миало. Но у них это иначе. Провайдеры кэ-сети не говорят о себе во множественном числе, и у них есть имена.

– Я ищу того, кого называют Третьим, – сказал Зиммизхи. – Мне нужно расспросить его кое о чем.

Старец ненадолго замер. Его лучи-трубочки сомкнулись, а боковые паруса, наоборот, распрямились и затрепетали. Он словно чуть глубже врос в свою кочку, а когда заговорил снова, его шепот звучал уже чуть иначе.

– Теперь я – Третий, – сказал Старец. – Что ты хочешь от меня и нас?

– Обмен опытом. Мне необходимо усовершенствовать свой вид.

Не обращая внимания на безумный холод, Жертвенный уселся прямо в воздухе. Сотворил под собой воздушный пузырь и пролевитировал поближе к Старцу.

Тот был немного крупнее его, размером примерно с гохеррима. Лица у существа не было, а его жесты, движения нижних и ротовых щупальцев, были Зиммизхи непонятны. Оставалось полагаться на следы в ауре, на ментальные всполохи – и Жертвенный стал пристально за ними следить.

– Это был интересный проект, – раздавалось бесстрастное шелестение. – Мы получили архидемона для изучения и экспериментов. Мы очень древние существа, чужак, каждый из нас в отдельности и все разом. Мы повидали бессчетное множество миров, мы правили звездами. Тебе известно, что нет на свете двух абсолютно одинаковых миров?

– Известно.

– Речь не только о рисунке планет и обитателях. Физика и метафизика. Даже если миры кажутся идентичными, если считаешь, что все формулы и константы там таковы же, что в твоем родном мире – это не так. Различия на микроскопическом уровне присутствуют всегда. В структуре эфира, в физических законах, в измерительной сетке, в таблице элементов. Нет абсолютно одинаковых. Поэтому же никогда не совпадают абсолютно знания. Эксперимент, дающий результат в одном мире, не даст его в другом или же даст иной. Неважно, научный ли это эксперимент, магический или что-то уровня высших сил. Всегда будут микроотличия, хотя в большинстве случаев столь малые, что ими можно пренебречь.

– Я это знаю.

– В таком случае ты должен знать, что микроотличия имеют свойство накапливаться и превращаться в макроотличия. Эксперимент, который стал началом эг-мумий, не даст тебе того, что ты ищешь. Ты даже не сможешь его повторить – или у тебя есть второй Йсехироросетх?

– Мне не нужно в точности повторять то, что делали вы, – сказал Зиммизхи. – Достаточно общего направления. У вас есть менталограмма?

– Менталограмма?..

– Я хочу воспоминания о ваших наработках. Согласен купить или обменяться на что-нибудь.

Третий смолк. Застыл. Явно совещался с другими Старцами, где бы те сейчас ни находились.

– Мы не можем делиться нашими наработками с кем попало, – наконец донесся шепот. – Мы никогда и не делаем этого. Знания – ценность. Знания – наивысшая ценность в обитаемой вселенной. Только благодаря знаниям мы все еще существуем. Только благодаря знаниям мы все еще не истреблены тварями, которым неосмотрительно доверились. Отчего же мы должны делиться ими с тобой?

– Я не собираюсь вредить вам. Моя цель – исцелить собственный биологический вид. А поскольку наши миры не соседствуют и не имеют точек соприкосновения, наши интересы не пересекаются.

Старец не издал ни звука.

– К тому же я заплачу, – добавил Зиммизхи. – Я открыт для предложений.

– Нас не интересуют обычные ценности демонов, – чуть пошевелился на своей кочке Старец. – Мы – не вы. Не те презренные сущности, что жиреют на чужих душах.

– Разве вы не демоны? – удивился Зиммизхи.

– Не в той степени, что вы. Нас затронула скверна, но мы не поглощаем чужую эссенцию. Не думай нас этим заинтересовать.

– Хорошо, как насчет… обмена опытом? Уверен, у меня найдется что-нибудь… как насчет методики, способной улучшить ваших эг-мумий?

– Нам нет дела до этих бескожих выродков, – с презрением отверг предложение Старец. – Мы Старцы, а не нянькающиеся матери. Наши Смесители могут породить миллионы по нашему желанию.

– Миллионы чего?.. – живо заинтересовался Зиммизхи.

– Миллионы идеальных существ, – промолвил Старец. – Во всяком случае, когда-то они были идеальны.

– Очень смелое заявление, – желчно произнес Жертвенный. – Я провел в вашем мире довольно много времени, но еще не видел тут никого, кто мог бы считаться идеальным.

– Те времена прошли очень давно, – сухо ответил Старец. – Нынче иные времена. Мы уже не можем создавать шедевры, но это лишь половина беды. Вторая половина беды – их не для кого создавать. Не осталось тех, кто относится к нам с уважением. Не осталось тех, кто оценил бы то, что мы делаем.

Зиммизхи начал немного раздражать этот гундеж. Старцы действительно оказались… старцами. Застрявшими в древних воспоминаниях и собственных обидах на весь мир.

Но ему все еще было интересно. Они что-то сказали о Смесителях… о способе сотворить миллионы живых существ.

– Вы все еще продолжаете этот разговор, – заметил он. – Значит, вы все-таки не полностью равнодушны.

– Ты вызываешь в нас любопытство, – признал Старец. – Ты необычное существо. Мы бы хотели вложить тебя в Смеситель и посмотреть на результат.

– Этого я вам дать не могу, – сказал Жертвенный, на всякий случай творя защитную паутину. – А кроме того, из меня не получится идеального существа.

– Из одного тебя – не получится, – согласился Старец. – Но мы берем лучшее от тех, кого вкладываем в Смеситель… брали раньше. То, что получается сейчас…

Актиния на кочке как-то болезненно вздохнула или скорее запульсировала. Зиммизхи почувствовал исходящие от нее волны недовольства… неудовлетворенности.

– Тогда я тем более не вижу, для чего переводить материал, – сказал он. – В своем нынешнем виде я уже достаточно хорош. Но вот взглянуть на ваш Смеситель я бы не отказался.

Снова началось беззвучное совещание. Зиммизхи видел только одного Старца, но через него явно говорили все они. И через некоторое время его собеседник снова задрожал, содрогнулся всем телом, и зашептал чуть в ином ритме:

– Теперь я Второй. Третий сказал тебе слишком много. Но мы все согласны, что ты можешь увидеть Смеситель. Мы впустим тебя.

Кочка, на которой он сидел, неожиданно поехала вглубь. Вся земля расступилась, открывая черный спуск… глубочайшие катакомбы, похожие на те тоннели, в которых обитают кэ-миало.

– Господин!.. – раздалось шипение Орниводака. – Не надо!.. Они задумали сгубить тебя!..

– Я знаю, – чуть снисходительно ответил Зиммизхи. – Жди меня час. Если не вернусь – возвращайся домой.

Оказалось, что под центральной областью Ледяного Царства скрываются настоящие катакомбы – и именно в них и обитали в основном Старцы. Их оказались тут сотни… а еще тут были их слуги. Те самые существа, которые когда-то были идеальными… если верить словам Третьего.

Сейчас они на идеальных не походили.

– То, что я вижу, не внушает мне надежд на продуктивное сотрудничество, – заметил Жертвенный, шагая вслед за Старцем.

– Смесители вырождаются, и шогготы уже не те, – неохотно признал тот, скользя по потолку, цепляясь за микротрещины.

– Вырождаются?.. как они могут… а, вот как, – сказал Зиммизхи, увидев… это.

До этого он полагал, что Смесители – механизмы. Сложные машины. Но они оказались живыми существами – огромными, похожими на великую Мазекресс в миниатюре. Один из них занимал большую часть подземного зала… кошмарное переплетение мускулов и органов, тяжело дышащее и испускающее ментальные волны.

– Над колыбелью мира длань протянет тот, кто хочет свет закрыть для тех, кто из нее произойдет… – процитировал ошеломленный этим зрелищем Зиммизхи.

– Нравится? – раздался чуть самодовольный шепот.

Тут был уже не только Третий… Второй. В стенных нишах восседали другие Старцы. Десятка два, они пристально следили за реакцией Жертвенного.

А тот разглядывал Смеситель. Изучал этот удивительный древний биомеханизм и машинально теребил нейрон кэ-сети. Его синапс чуть заметно светился, пытался пронизать двойную Кромку, соединиться с оставшимся в Паргороне провайдером.

Зиммизхи подошел ближе. Старцы не препятствовали ему, только повертывали следом пучки ротовых щупальцев. Жертвенный наклонился, коснулся пульсирующей розовой плоти… суть Древнейшего, что за удивительная мощь сокрыта в этом существе…

Но его нынешние хозяева… такое чувство, что они полностью разучились с ним обращаться. Потеряли связь, утратили контакт.

Теперь они просто… нажимают кнопки.

Судя по всему, ничем ему эти существа не помогут. Даже если бы захотели – им просто нечем. А вот заполучить один из их Смесителей… понять, как он устроен… наладить контакт… подружиться, возможно…

Это прогневит Матерь Демонов. Ей точно не понравится такое карикатурное подобие ее самой. Тем более – неразумное, слепо выполняющее приказы.

Но ей необязательно об этом знать.

Другое дело – как заполучить нечто подобное? Даже если забыть о размерах Смесителя, Зиммизхи понятия не имеет, можно ли вообще его перемещать. Не сдохнет ли он, будучи вырван из своего гнезда. Что если Зиммизхи вообще смотрит сейчас лишь на малую его часть, а все остальное – огромная сеть в земных недрах?

И он даже не сомневался, что добровольно ему Старцы свое сокровище не отдадут. Смесители – все, что у них осталось. Они цепляются за них всеми щупальцами.

И раз они показали его Зиммизхи… они не собираются его выпускать.

Но это было понятно с самого начала.

Так что Зиммизхи не торопился. Прямо сейчас Старцы спокойны и не нападают. Видимо, им не только интересна его реакция, но и хочется узнать – не сможет ли пришелец подсказать что полезное.

Вытащить из него все, что сумеют… а уж потом швырнуть в котел творения.

– Он не испорчен, – раздался слабый шепот. – Просто грязен от старого генного материала. Его давно не запускали.

– Выглядит жизнеспособным, – сказал Зиммизхи. – Могу я увидеть его в действии?

– Нет. Ты не тот, ради кого мы станем запускать Смеситель. Не тот, ради кого мы станем тратить наноплазм и протоматерию.

– Какие интересные вещи вы говорите. Стало быть, производить их вы не можете.

Старцы молчали, следя за его манипуляциями. Кэ-нейрон на предплечье Зиммизхи подрагивал, колебался, словно пытаясь подсоединиться к Смесителю. Но Жертвенный не позволял ему этого, прекрасно понимая, как отреагируют хозяева биомеханизма.

Хотя пока что они ему не препятствовали. Зиммизхи заглянул вниз, пронизал взглядом корневую систему… а, нет, это не совсем корни. Смеситель может при необходимости покинуть «гнездо», переместиться на другое место.

А здесь у него… кажется, отверстие для приема пищи. С зубами.

– Чем вы его кормите? – спросил Жертвенный.

– Всем, – был дан ответ. – Смесителю годится любая материя, содержащая полезные вещества.

– Органическая?.. Или неорганическая тоже?

– В органической больше полезных веществ.

Краем глаза Зиммизхи заметил несколько бесформенных тварей. Эти убогие слуги Старцев, шогготы. Асимметричные, покрытые буграми, с торчащими как попало конечностями… но он был далек от того, чтобы их недооценивать. Им явно не занимать грубой силы, и вряд ли их получится напугать.

И они словно невзначай обступали Зиммизхи с трех сторон. Пытались имитировать лабораторную деятельность, но у них плохо получалось.

Старцы молча наблюдали.

– Ладно, кажется, здесь я ничего полезного для себя не извлеку, – произнес Жертвенный, с деланым равнодушием отворачиваясь от Смесителя. – Извините, что отнял ваше время.

Он сделал шаг – и дорогу преградили шогготы. Явно повинуясь воле Старцев, многорукие уроды надвинулись на Зиммизхи.

Сзади был Смеситель. И в нем все шире разверзалось отверстие… не приемник пищи, а другое, скользкое и влажное.

– Вы хотите посмотреть, что за шоггот из меня получится? – спросил Зиммизхи, обводя взглядом Старцев.

– У нас еще не было организма с твоими свойствами, – ответили ему. – Мы хотим увидеть результат.

– Вы сами не знаете, что делаете, верно? – с жалостью посмотрел на них Зиммизхи. – Просто суете все подряд и смотрите, что народится? Так вы и погубили свои Смесители.

И он чиркнул пальцами.

Жертвенные – сугубо мирные демоны. Зиммизхи сильно превосходил сородичей, но именно в драке он мало чем мог похвастаться.

Однако постоять за себя он все-таки умел. И он не был идиотом, чтобы сунуться в такое место безо всякого плана. Сейчас с его длани сорвались щетинки Кошленнахтума – тысячи микродемонов, порождений одного из самых мерзких демолордов. Они целым роем вонзились в шогготов, ввинтились в их нелепые раздутые тела – и сразу стали раздуваться внутри, наполняться соками и праной, выдувая дымные пузыри.

Другой дланью Зиммизхи защитил себя… и Смеситель. Распахнул огромный энергетический веер, закрылся не столько от шогготов, сколько от Старцев.

– Дерзкий чужак, – раздался бесстрастный голос.

Старцы тоже не были боевыми демонами. Но они несомненно были демонами высшими, каждый из них… и их тут было не меньше двадцати. Они разом обрушили на Зиммизхи ментальные волны… и один против двух десятков он бы долго не продержался.

Но у него был еще один козырь в рукаве. Перед тем, как покинуть Паргорон, Жертвенный договорился кое с кем о праве призыва…

– Ногхедирас! – выкрикнул он. – Искхемборра этте!

И… ничего не произошло. В громадной подземной зале по-прежнему был только он, Старцы и шогготы. Лишь вдоль стен слабо замерцало…

– Мы – Старцы, – раздался ироничный голос. – Ничто не проберется в наш дом без нашего позволения.

– Ладно… – медленно произнес Зиммизхи. – Тогда запасной план…

В его руке возник дымящийся зеленый шар. Старцы при виде его ауры невольно вздрогнули, глаза на концах ротовых щупальцев подернулись дымкой. Их ниши начали втягивать своих хозяев, Старцы пошли вглубь… а зала снова начала наполняться шогготами.

Но Зиммизхи не собирался бросать эту штуку в Старцев или шогготов. Он сделал шаг – и поднес ее к питательному отверстию Смесителя.

– Нет!.. – раздался испуганный хоровой возглас. – Не смей!..

– Говорите, ему годится любая материя? – с легкой насмешкой спросил Зиммизхи. – Посмотрим, как ему сгодится концентрат скверны из мертвых баронов. Это почти что чистая Тьма… но с собственным характером. С оттенками. Как только лопнет оболочка…

– Тут все будет уничтожено, – произнесли Старцы. – Ты тоже погибнешь.

– Жертвенного сложно убить, – покачал головой Зиммизхи. – Моя кожа сгорит, но я… я останусь жив. И, может быть, сделаю новую кожу… из вас.

Воцарилось молчание. Патовая ситуация. Старцы напряженно размышляли, Зиммизхи напряженно ждал… а над головой все возрастал гул, скрежет…

– Ты пожалеешь о своих действиях, – промолвили Старцы. – Господа этого мира не оставят это безнаказанным…

…И тут обрушился потолок. На пол с грохотом рухнул тяжелый геоход – и несколько шогготов превратились в лепешки. Стальная машина тут же обернулась огромным мохнатым зверем, в его боку распахнулась дверь – и из нее выпрыгнул гохеррим.

– Я ничего не пропустил?! – гаркнул Ногхедирас, сразу замахиваясь своим кистенем о трех подвесах.

Гохерримы не спрашивают, что и зачем. Их обычно призывают только для одной цели. Ногхедирас, кровожадный легионер Третьего, сходу расплескал в брызги двух шогготов, выцепил взглядом ближайшего Старца – и переместился к нему молнией.

На его лице играла безумная ухмылка. Гохерримам до боли в костях не хватает драк.

И он явился не в одиночку. С ним была его центурия – и эта центурия состояла из аргеров. Они десятками влетали в туннель, проделанный вехотом – и рвали шогготов, набрасывались на Старцев. Всего лишь низшие демоны – но демоны боевые, созданные Матерью для террора и уничтожения.

Старцы не приняли бой. Они ушли в глубины сразу же. Ногхедирас успел убить только одного из них – а остальные исчезли, скрылись в своих катакомбах.

И они наверняка уже призывают помощь. Тех существ, которых они так презирают, но без которых не могут обойтись.

– Зиммизхи, дай мне в следующий раз цель получше, чем несколько кустов и гора соплей! – рявкнул Ногхедирас, окруженный роем орущих аргеров.

– Не мешай, – холодно ответил Зиммизхи. – Лучше защити меня, пока я думаю.

Он думал очень быстро. Его взгляд упал на Старца, убитого Ногхедирасом… душа не извлечена, отлично. Даже гохеррим не сумел вырвать ее из их сети.

– Этого погрузите, – приказал Зиммизхи, подбираясь к Смесителю.

Огромный. Какой огромный. В отличие от Старца, он внутрь вехота точно не влезет. Зиммизхи протянул к Смесителю заволновавшийся кэ-нейрон, соединился наконец с этой живой машиной… и в голову хлынул поток информации.

Хаотичной, не структурированной информации. Дикая мешанина, обрывки воспоминаний. История всех преобразований, совершенных за десятки тысяч лет.

Это все Зиммизхи было не нужно. Не сейчас. Время поджимает, туннели схлопываются. Промедлишь – и сюда явится кто-нибудь, кто сожрет Ногхедираса на завтрак.

– Зиммизхи, у меня кончились противники! – хлопнул кистенем по ладони гохеррим. – Эти трусы сбежали, а всех их слуг я перебил!

– Сейчас, сейчас… – поморщился Жертвенный, запуская руку в пульсирующие недра Смесителя.

Он нащупал. Округлое, скользкое… их там несколько, но большая часть – кальцинировавшиеся.

Какая ирония. В Темном мире Старцы демонизировались и знают это, но до сих пор не поняли, что их Смесители демонизировались тоже. Эти удивительные биомеханизмы больше не могут воспроизводиться нормальным способом. Испорченные скверной Лэнга, они медленно умирают от собственных мертвых плодов.

И Старцы так рьяно берегут свои тайны, что некому подсказать им, в чем проблема.

Какому-нибудь медику из другого мира, например. Медику, который всю жизнь лечил демонов.

Зиммизхи дернул. Осторожно потянул, одновременно изливая прану. Он оставил несколько прорезей на коже пальцев. Сейчас те закровоточили – и Смеситель вздрогнул, чувствуя эту волну.

Старцы не поймут, что он сделал. Тут ничего не изменится. Он просто заберет это… яйцо. Оно им все равно не нужно, оно здесь бесславно умрет, как все остальные.

– Зиммизхи, сюда что-то прется! – с легким беспокойством произнес Ногхедирас. – Ты слышишь?!

Он слышал. Аура огромной силы… что-то вроде демолорда. Уже совсем близко.

– Уходим, – сказал Жертвенный, пряча добычу и залезая в чрево вехота. Следом прыгнул Ногхедирас, и Орниводак прыгнул вверх, побежал прямо по воздуху, на лету превращаясь обратно в геоход, буря новый тоннель… а за ним полетели аргеры.

Вехот переместился между мирами еще там, под землей. Но гнетущая аура… она никуда не исчезла. За окнами был уже Паргорон, в небесах сиял Нижний Свет, но их по-прежнему кто-то преследовал, пытался дотянуться…

– Орниводак, давай прямо в Правительство, – приказал Зиммизхи.

В Паргороне восемь младших колен ларитр и восемь управляющих контор. Бюро – внутренние расследования, Ведомство – таможня, Пароходство – дороги и транспорт, Цех – управление погодой, Фактория – строительство, Палата – юстиция, Учреждение – сбор налогов, Заведение – экономическая безопасность.

Но есть еще и девятое колено, старшее из всех. То, которое возглавляется демолордами, Лиу Тайн и Дорче Лояр. У них тоже есть своя контора, и эта контора занимается политической деятельностью и международными делами.

И власть у нее такая, что неофициально ее называют Правительством.

– Во что ты такое меня втянул? – недовольно спросил Ногхедирас, распуская своих аргеров. – Я думал, что просто повеселюсь, выручу тебя от каких-нибудь бешеных собак или кто там еще может обидеть Жертвенного… слишком большой список.

– Ногхедирас… – поморщился Зиммизхи. – Перед тем как мы придем к Лиу Тайн, запомни твердо: ты защищал гражданина Паргорона по его просьбе и призыву. На тебе ответственности нет.

– Да как скажешь. А что там было-то?

– Тебе это знать не нужно.

– Ну и ладно, – пожал плечами гохеррим.

Неведомая тварь Лэнга уже начала воплощаться, уже частично прошла сквозь Кромку. Но еще не полностью – и она не поспевала, так быстро мчался Орниводак.

– Давай быстрее, нам еще в очереди сидеть! – понукал вехота Ногхедирас.

– У меня золотой талон, без очереди, – ответил Зиммизхи, возясь с трупом Старца.

В том уже начались процессы разложения. Жертвенный поспешно его консервировал, запечатлевал в стазисе. Самая ценная добыча, конечно, лежала в его сумке, но эту плоть он тоже терять не собирался.

Орниводак пронесся над джунглями Туманного Днища, несколько раз сократив путь микропорталами, и влетел в ворота Красного Монастыря – главного разведывательного управления Паргорона.

Гигантская туша уже висела у них на пятках. Все сильнее распухающая, переменчивая, колеблющаяся, отращивающая все новые головы, пасти, конечности, органы…

Словно колоссальный шоггот. Может, это и есть тот самый идеальный организм Старцев?

Но в ворота Правительства тварь Лэнга не прорвалась. Налетела с размаху вслед за Орниводаком – и будто распласталась по невидимой стене. Отовсюду раздался дикий вой, висящие над стенами злобоглазы устремили взгляды в одну точку… ее озарили жгучие прожектора.

– Суть Древнейшего, что ж так ломиться-то? – проворчала толстая ларитра, сидящая у входа в маленькой будочке. – Тут же дверь стеклянная.

Громадный ком плоти стремительно сокращался, втягивался в нечто совсем небольшое… пара секунд, и вот уже на алом кирпиче стоит человек в черных одеждах. Его лицо слегка расплывалось, чуть заметно колебалось, не способное сохранять четкие черты.

В этой форме один из владык Лэнга без труда прошел в ворота и заспорил с ларитрой-привратницей. Та цедила слова сквозь зубы, показывала расписание и предлагала зайти как-нибудь на следующей недельке.

Он же учтиво отвечал ей, что заглянет, конечно, и с удовольствием, но он все же настаивает и на немедленном приеме, поскольку случился межмировой скандалец, и его нужно срочно замять.

А пока ларитра тянула время и смаковала тарталетки с икрой, в виде которых оформлялись капельки раздражения архидемона, Зиммизхи поспешил в приемный покой.

Обычно попасть на прием даже к даме чрезвычайно трудно. Ларитры намеренно усложняют процедуру, чтобы получать максимум энергии. Но сейчас Лиу Тайн возникла еще в дверях, встретила Зиммизхи первой – и взгляд ее был ледяным.

– Здравствуй, Верховный Лекарь, – сказала она, приподняв очки.

– Приветствую, о Клубящийся Сумрак, – склонился Зиммизхи.

Ногхедирас как бы невзначай отступил, чинно присел на софу и принялся грызть окаменевшее печенье из вазочки. Бесстрашный гохеррим все же был не настолько бесстрашен, чтобы не иметь здравого смысла. И хотя они с Зиммизхи формально находятся на равных, оба принадлежат к третьему сословию – с Жертвенным Лиу Тайн заговорила, как с давним знакомым, а к гохерриму отнеслась, как к пустому месту.

И Зиммизхи успел произнести лишь несколько слов. По анфиладе залов Красного Монастыря уже шествовал разгневанный архидемон. Лиу Тайн при виде его улыбнулась, чуть наклонила голову и произнесла:

– Добро пожаловать, Черный Человек. Давно не виделись.

– Давно, – согласился тот. – Полагаю, о причине посещения тебе уже известно?

Он посмотрел на Зиммизхи. Если бы взгляд мог убивать… хотя его взгляд наверняка может.

Но рядом стояла Лиу Тайн, четвертая в Паргороне по могуществу… а по влиянию, пожалуй, третья… может, даже вторая. Это сложно оценить, Клубящийся Сумрак всегда выступает из-за кулис.

– Плоховато выглядишь, Хаос, – сказала она спокойно. – Тебе нужно получше питаться.

– Давай оставим экивоки, Сумрак, – поморщился архидемон. – Твой, как я понимаю, подопечный влез без спросу к нашим подопечным. Они рассержены. Они потеряли одного из своих. А их осталось не очень много, знаешь ли.

– Сочувствую вашей потере, – сказала Лиу Тайн. – Но не будем пороть горячку, спокойно все обсудим.

Посреди залы возник стол. Доселе пустая и облицованная алым мрамором, она покрылась голубыми обоями, повсюду расцвели цветы, в одной из стен распахнулось окно с видом на журчащую речку. Две прелестные девушки поставили подносы с настоящими, несотворенными яствами.

– Вам, о Ползучий Хаос, – любезно произнесла одна из них.

– Спасибо, милая, – любезно ответил тот. – Люблю бывать у вас в гостях. Но повод, конечно, мог бы быть и повеселее.

– Ах, не драматизируй, – отмахнулась Лиу Тайн.

– Я бы не драматизировал, иди речь о ком-нибудь другом. Если бы твой подопечный прикончил, скажем, Черного Козла Лесов, я бы слова против не сказал. Но Старцы – ресурс невосполнимый. Они не размножаются, и их осталось совсем мало.

– Им следовало вспомнить об этом, когда они нападали на своего гостя.

Зиммизхи сидел за столом третьим – но старался сделать вид, что его здесь нет. Ногхедирас вообще частично слился с интерьером. Гохерримы умеют мимикрировать под окружение.

Переговоры продлились без малого час. Архидемон Лэнга требовал отдать ему в качестве возмещения самого Зиммизхи, да вдобавок заплатить большой штраф. Лиу Тайн выдвигала встречные требования – признать действия Зиммизхи самообороной… и опять-таки заплатить большой штраф, но уже в пользу Паргорона.

– Выслушаем свидетелей, – спокойно говорила она. – Двое из них присутствуют прямо здесь, еще один – во дворе. Кроме того, мы можем пригласить также присутствовавших там аргеров, это честнейшие создания на свете.

– Это все свидетели с твоей стороны, дражайшая Лиу Тайн, – отвечал Черный Человек, отхлебывая чай из фарфоровой чашечки. – И я бы охотно пригласил сюда хоть всех Старцев, присутствовавших в эдельветоре номер пять, если бы не известное тебе ограничение.

– О да, это ваше ограничение, – посочувствовала ему ларитра. – Как ты сам себя чувствуешь, кстати? Не тянет пока?

Архидемон лишь криво улыбнулся. Смерил холодным взглядом Зиммизхи и сказал:

– Вот этот – не свидетель. Он непосредственный участник и причина развернувшейся трагедии.

– О, трагедии?.. Как близко к сердцу ты принял гибель… как его там звали?

– Не знаю. Однако все подданные Лэнга мне как братья и сестры. Я ценю каждого из них очень высоко.

– Похвально, похвально. Но таковы и мы тут в Паргороне. Все мы тут – одна большая семья, произошедшая от одного божества. Мы почти что в буквальном смысле братья и сестры, Нъярлатхотеп. И со своей стороны я должна заметить, что если Зиммизхи – непосредственный участник, то и твои Старцы – тоже непосредственные участники. Я предлагаю прямо сейчас собрать всех вместе и взглянуть на срезы их памяти. Тогда и увидим, кто виноват и как нам лучше к этому отнестись. Зиммизхи, дорогой, ты не возражаешь?

– Нет, – покачал головой Жертвенный, демонстративно взрезая острым ногтем кожу на лбу. – Мне нечего скрывать.

На самом деле ему было что скрывать. Он не хотел, чтобы сокрытое в сумке яйцо вернулось в Лэнг или перешло в руки ларитр.

Но он всем видом показывал, что готов обнажиться полностью, что не прячет абсолютно ничего – и это отражалось в том числе в его ауре. Нъярлатхотеп почти с полминуты пристально его разглядывал, всматривался в самые глубины – но Жертвенный прекрасно умел прятать свои истинные чувства.

– Зачем ты вообще проник в Ледяное Царство и докучал Старцам? – наконец спросил он.

– Я надеялся получить их помощь, – честно ответил Зиммизхи. – Надеялся, что они помогут мне советом. И я предложил им честную сделку – хотел получить знания в обмен на знания же или души. Как им было бы угодно. Но они не согласились и не отказали, а пригласили меня к себе и там попытались убить. В чем же моя вина – в том, что не пожелал умирать?

– Ты бы не умер, – рассеянно ответил Нъярлатхотеп. – Возможно, даже стал бы сильнее.

– Это была бы смерть моей личности. И моих знаний.

– Не была бы, – растянул губы в улыбке Ползучий Хаос. – Уж поверь.

– Может, я и поверил бы, если бы они не продемонстрировали мне полную некомпетентность в обращении с собственными технологиями.

– Теперь он оскорбляет нас, – вздохнул Нъярлатхотеп. – Зиммизхи, я прекрасно понимаю, насколько ты травмирован… но ты, возможно, упустил шанс стать лучше. Твоя душа – демоническая, ты не стал бы убогим шогготом. Я сам прошел через Смеситель, я знаю, о чем говорю.

Зиммизхи вежливо склонил голову, но про себя же подумал, что даже так – он предпочитает остаться Жертвенным. Собой.

Через некоторое время Лиу Тайн и Нъярлахотеп распрощались. После долгих переговоров они согласились аннулировать друг другу обиды. Решили, что дело по большей части пустяковое и не стоит того, чтобы портить отношения.

А Зиммизхи, принеся все положенные благодарности Лиу Тайн, отбыл в Кубло, в свою лечебницу. Орниводак отвез его вместе с телом Старца, получил остаток причитающейся ему платы и улетел на вольные просторы Паргорона.

И оставшись один, старший целитель созвал всех подчиненных Жертвенных. Их было тут больше полусотни, и все они послушно явились. Ритуальная зала наполнилась хоровым криком, пол залило непроизвольно изливаемой кровью, а Зиммизхи повел дланью, и каменный стол опустился.

Над ним нависли Жертвенные. Повинуясь воле своего старшего, безумные демоны-целители выплеснули такую бездну праны, что каменные стены покрылись плесенью, в воздухе забродил ветряной планктон, а лежащий в центре труп… зашевелился.

Мертвый Старец очень медленно распрямился. Глаза на концах ротовых щупальцев смотрели во все стороны, бочкообразное тело мелко дрожало, крылья-паруса свернулись…

– Довольно, покиньте нас, – велел Зиммизхи кричащим в агонии-экстазе Жертвенным.

Старец не произносил ни слова. Зиммизхи не понимал его жестов, но, судя по ауре, демон Лэнга пребывал в растерянности. Кажется, он пытался понять, где находится, связаться с другими Старцами…

– Линии мира совсем другие, – наконец произнес он. – И я не слышу остальных. Я… я сейчас только я.

– Ты который из вас? – спросил Зиммизхи.

– Не знаю, – удивленно сказал Старец. – Не ощущаю места на числовой последовательности. Отрезан от пси-поля. Нет имени.

– Как любопытно, – сказал Зиммизхи, обходя вокруг причудливой актинии.

Еще немного пообщавшись, они выяснили, что Старца больше не сковывают печати его мира. То ли оттого, что он умер там и воскрес здесь, то ли из-за потери привязки к общему пси-полю… но печати перестали воспринимать его как порождение Лэнга.

– Меня не тянет, – прокомментировал Старец. – Я свободен. Меня это радует.

– А уж меня-то как радует, – обнажил кровоточащие десны Зиммизхи. – Но ты еще не совсем свободен. Я собираюсь получить какую-то компенсацию за то, что вы пытались со мной сделать.

– Понимаю, – произнес Старец. – Это закономерный ход событий. Чего ты от меня хочешь?

– Знаний. Научи меня всему, что знаешь сам. И будешь свободен. Я не убью тебя и помогу вернуться в Лэнг или обустроиться в Паргороне – как сам захочешь.

– Условия приемлемые. С чего ты предпочитаешь начать?

– С этого, – открыл сумку Зиммизхи. – Ты узнаешь эту вещь?

Ротовые щупальца Старца уставились на скользкое яйцо, и тот задрожал всем телом. Несколько секунд царило оглушительное молчание, а потом безымянный демон прошептал:

– Откуда?..

– Неважно. Ты сможешь заставить работать… эту технологию?

– Это биотика.

– Неважно. Я ведь правильно понимаю, что это зародыш Смесителя?

– Да.

– И он может делать то же, что Матерь Демонов?

– Да… если мы сумеем его вырастить. Вместе.

– Вместе?..

– Да, если ты позволишь, – сказал Старец почти с мольбой. – Я хочу участвовать.

Интерлюдия

– Какая мерзкая нетрадиционная семья, – хмыкнул Бельзедор. – Жертвенный, Старец и малыш Смеситель.

– Бельзедор открыл рот и все опошлил, – вздохнул Янгфанхофен. – Ты понимаешь, что все тобой перечисленные – бесполые существа?

– Понимаю. Семья от этого становится еще более мерзкой и нетрадиционной.

– Они не семья, Бельзедор.

– Как же вы, демоны, ненавидите обязательства…

– Бельзедор, я тебя сейчас выкину.

Бельзедор расхохотался и одним махом в рот опрокинул кружку пива.

– И что, получилось у них вырастить этот Смеситель? – спросил Дегатти.

– Мне вот тоже интересно, – повернулся к собеседникам до этого сидевший молча посетитель – старик в засаленном балахоне и желтой маске. – Я правильно понимаю, что этот рассказ предназначался в том числе для моих ушей?

– Может быть… а может, просто случайно совпало, – пожал плечами Янгфанхофен. – Как поживаешь, Жрец? Давненько тебя не видел.

– Понемногу, Корчмарь, – ответил старик. – Я в последнее время не мог заходить… сам понимаешь, печати.

– Но теперь-то уж. Посидишь с нами?

– Сейчас не могу, дела. Очень много дел. Они меня сюда и привели… хотя не к тебе, конечно. Просто остановился на минутку, потешить ностальгию.

– Ну ты все равно заходи, когда освободишься. Посидим, расскажешь что-нибудь. У тебя наверняка куча историй появилась.

– Что есть, то есть.

Когда он вышел, Янгфанхофен посмотрел ему вслед и сказал:

– Хорошо, что он снова начал заглядывать. В свое время Жрец пополнил мою коллекцию множеством отличных баек… в отличие от кое-кого из здесь присутствующих.

– Я рассказал целых три байки, – пожал плечами Бельзедор.

– Целых?.. Всего три!.. – упрекнул его Янгфанхофен.

– Ладно, как скажешь, пополню тоже твою коллекцию, – усмехнулся Темный Властелин. – Расскажу одну старую историю… когда я был маленьким, отец частенько мне ее рассказывал…

Первый катрен Экольгена Горевестника

9291 год до Н.Э., Парифат, Алмазный Рай.

Катимбер вынырнул и вдохнул воздух всей грудью. С наслаждением ощутил, как клокочет в теле титанова сила. Мощь его легких была такова, что он мог втянуть в себя целые облака… ураганы… весь воздух над какой-нибудь страной!

Даже среди других титанов немного было таких, что могли сравниться с Катимбером Могучим. Возможно, он уступал только Агапету Предвечному, да и то не факт. Не знающий преград, не ведающий пределов, он мог осушить океан, свернуть с орбиты луну, дотянуться до звезд.

Но ему некуда было применить эту безмерную силу, поэтому он просто качался на океанских волнах и смотрел в звездное небо. В эту бесконечную пустоту, полную далеких огней. В громадную высь, из которой они все явились, когда Катимбер был еще мальчишкой.

Он плохо помнил, как это случилось. Четырнадцать тысяч лет минуло… нет, пока только тринадцать тысяч и еще семь сотен. Не настолько еще Катимбер древен, четырнадцатое тысячелетие разменяет только лет через триста… или уже двести пятьдесят?.. какой то был год, сколько лет было ему самому?..

Агапет помнит лучше. Он-то был взрослым, когда Город Титанов рухнул на Камень. На ту часть его, что после Мирового Катаклизма стала островом посреди океана и была наречена Алмазным Раем.

Сам мир нарекли не они. Задолго до титанов на Камне уже были великаны и другие хтоники. Достойные, гордые создания огромной силы. Титаны не толкались с ними локтями, Камня хватало на всех. Повоевать с драконами и гигантами в свое время пришлось, и воистину страшны были эти войны, но великаны… что ж, с ними тоже однажды воевали, но лишь по ошибке, по глупому недоразумению.

Нет, великаны титанам друзья, Катимберу великаны нравились.

Мимо проплыла громадная рыбина. Задела Катимбера плавником и ушла на глубину. Титан изогнулся всем телом и пошел следом, понесся сквозь водяную толщу.

Он любил плавать. Любил морское дно. Здесь было спокойно, здесь было тихо. Здесь его редко тревожили, и он мог спокойно размышлять. Охватывать мыслью все сущее, сливаться с мирозданием.

Титаны настолько могучи и самодостаточны, что им не нужно добывать хлеб насущный, не нужно бороться за жизнь и искать пропитание, как большинству живых существ. Им, в общем-то, ничего не нужно – все достойные их вершины они покорили еще в незапамятные времена.

И это было тем единственным, что отравляло жизнь Катимбера. Бесцельность его существования. Год тек за годом, век за веком, сменялись тысячелетия – а ничего не менялось. Он не видел, куда себя приткнуть, где применить безмерную титанову силу.

Именно ради решения сей проблемы была создана концепция жребия. Решено было, что каждый да избирает свой путь сам. Одним хватает жребия малого – семейное счастье, забота о потомстве, спокойная жизнь в гармонии с мирозданием. Другие принимают жребий великий, почти равный делам божественным.

Такой был у Катимбера. Возможно, сильнейший титан из всех, уступающий только Агапету, да и то не точно, он и жребий принял соответствующий. Взвалил на плечи дело, лучше которого нет – борьбу с тиранией.

Не только самый сильный, но и самый гордый, Катимбер не признавал никаких авторитетов, никакой власти над собой. Никто из титанов этого не признает, но Катимбер всего себя посвятил тому, чтобы с чистым сердцем говорить: вот, нет надо мной никого, одно только небо, да и то, коли пожелаю, кулаком пробью.

Катимбер был тем, кто вел титанов против драконов, когда возгордились драконы, когда сказали: вот, будем править Камнем, а все прочие станут нам служить.

Катимбер был тем, кто вел титанов против гигантов, когда озлились гиганты, когда сказали: вот, убьем всех, потому что мал нам Камень, хотим жить на нем единолично.

Катимбер был тем, кто вел титанов против великанов, когда заблудились великаны, когда сказали: вот, не друзья нам титаны, нападем на них первыми, пока не напали на нас.

Катимбер сражался со всеми, кто пытался принизить титанов, кто пытался указывать, как вести себя, что думать и говорить. Катимбер всегда был рад выслушать добрый совет от друга, но скажи Катимберу: сделай то-то, потому что я так велю, – и нахмурится Катимбер, и гневом сверкнут серые очи.

И потому высшей целью своего жребия всегда держал Катимбер борьбу с теми, сильнее кого нет, главнее кого нет.

Апогеем своего жребия он мыслил богоборчество.

Боги высоки, боги далеки. До них не дотянуться. И редко являются они на Камень во плоти, ибо низок для них сей мир и грязен. Таковы они, и это их природа, и это их право. Катимбер не видел в том беды, потому что признавал за каждым право мыслить что пожелается, пока держит при себе он свои мысли.

Но боги их при себе не держат. Боги считают, что все должны жить не по своим решениям, а по их. Не только смертные, но и бессмертные. И даже титаны, и даже Катимбер.

Они не говорят этого вслух. Не было еще так, чтобы боги явились к титанам и сказали: вот, делайте так-то. Такой дерзости они себе не позволяли. Но Катимбера гневило уже и то, что богам служат другие обитатели Камня, что молятся им и возносят хвалу. Что считают, будто боги есть высший авторитет, перед которым потребно склонять голову.

Катимбер скорее сломал бы себе шею, чем согнул.

У других народов есть не только боги, но и цари. Даже у бессмертных. Всяк находит себе того, кому кланяется, кому говорит: вот, ты выше, а я ниже, повинуюсь тебе и славлю.

У титанов царей нет, и не переносил Катимбер тех, кто претендует властвовать над народами, но будь боги просто небесными царями – не давило бы так на него их присутствие. Пусть себе властвуют над теми, кто признает их власть, пусть правят ничтожными душонками. Если нет в существе гордости, то и не жалко его.

Но боги – не просто небесные цари. Боги претендуют на власть над жизнью, на власть над мирозданием. При том, что жизнь иных существ, не титанов, далека от идеала, далека от совершенства.

Жизнь… во многих аспектах своих она осквернена.

Катимбера не гневило бы это, появись жизнь случайно. Будь она несовершенной, потому что так уж вышло, так уж случилось само собой, без чьей-либо ответственности. Но не так все. Именно несовершенной творят жизнь боги.

Лишь страдающие души в оковах смертной плоти интересны тем, кто претендует на власть над мирозданием. Не зная, откуда и когда ждать беды, смертные вынуждены обращаться к высшим силам, моля о снисхождении и милости. А те, напитываясь энергией мольбы, продолжают дело творения, наполняя пустоту новой жизнью – такой же ограниченной, смертной, страдающей. Жалкой и калечной.

Погрузившись на дно морское, просеял Катимбер песок между пальцев и взглянул на крошечных рачков, что поднялись из него. Вокруг царил безбрежный мрак, но титан не нуждается в свете, чтобы видеть. Титан не нуждается в воздухе, чтобы дышать.

Титан не нуждается ни в чем, и никто не смеет говорить титану: вот, властен я над тобой!

Когда Катимбер Могучий покинул океан и вышел на берег, солнце уже шло к закату. Вечер наступил над Алмазным Раем, и ласковый ветер ворошил кроны деревьев. Вдали бегали счастливые титанята, перекидывали друг другу каменный мяч, бросали в цель копья, наслаждаясь мощью молодых тел. Ставила сети Брастия, чей рыболовный жребий прост и бесхитростен, но добр и благостен. А в глубине грота сидел перед стопой пергаментов лучший Катимбера друг – Экольген, прозванный Горевестником.

– Мир тебе, – встал на пороге Катимбер.

– И тебе мир, – посмотрел ему в глаза Экольген. – Однажды ты умрешь.

– Но еще не сегодня?

– Еще не сегодня.

Катимбер рассмеялся – и Экольген рассмеялся с ним. Прозванный Горевестником, он был прорицателем невиданной силы. Среди титанов нередки пророки, многие из них зрят грядущее – но большинство расплывчатым и неясным.

Расплывчатым и неясным зрел его и Экольген. Видения приходили к нему причудливыми снами, диковинными цветными картинами. Возникали мешаниной силуэтов, смутными образами, в которых лишь изредка удавалось разглядеть что-то отчетливое.

Но порой все-таки удавалось. И Экольген, избравший жребием открытие судеб, говорил всем о том, что зрел. Раскрывал замыслы богов, рассказывал о том, что сулит неумолимый рок. Подсказывал, что и как сделать, дабы избежать худой судьбы.

Всем подсказывал, без исключения. Ничего не утаивал. Но, увы, слишком часто выходило так, что слова Экольгена к худой судьбе и приводили. Не один, не два раза случалось, что коли бы смолчал Экольген – то и не произошло бы ничего. А откроет рот, молвит – то и старается услышавший скверного избежать, но сам же, выходит, ему навстречу идет.

Вот сказал однажды Экольген князю чешуйчатых кобринов, что смерть ждет того от руки брата. В страхе приказал кобрин убить брата – а тот спасся, сумел бежать, но сердце его очерствело, гневом преисполнилось. Дотоле брата любивший, никакого зла ему не желавший, теперь он объявил кровную месть – и погиб князь, как и было предсказано.

Но случилось ли бы это, не изреки Экольген пророчество? Неведомо.

А то сказал однажды Экольген эльфийской деве, что жить ей осталось ровно девять дней. Горда была дева, бесстрашна. Распрощалась она со всеми, кого любила, совершила все, что хотела совершить напоследок, написала прощальное стихотворение – и шагнула на день девятый с утеса в пропасть. Не желала смерти неизвестной, желала принять ее так, как сама решит.

Но поди гадай теперь – а от чего бы она умерла, не шагни в пропасть? Может, вовсе и ни от чего? Неведомо.

Потому и прозвали Экольгена Горевестником. Потому и ходили о нем слухи, что прокляла его богиня Просперина, что бедой обернется каждое его пророчество. Потому и стали чураться Экольгена смертные, потому и перестал он покидать Алмазный Рай.

Потому и прорицать в конце концов перестал совершенно.

Но жребия своего отвергнуть не мог и потому стал переносить свои видения на пергамент. Год за годом Экольген все дальше проникал в будущее, видел все новые и новые картины событий, что свершатся только спустя века – и записывал их чернилами, а потом высекал на скале.

Видения оставались смутны. Столь отдаленные, они даже не видениями уже представали, а вспышками. Обрывками, выдернутыми из канвы кусками. Экольген не мог их даже внятно описать, они срывались с его уст катренами, бессвязными четверостишиями.

– Что сегодня, Экольген? – вопросил его Катимбер.

Экольген провел пальцами по исписанному листу и тихо сказал:

– Тридцать первый седьмой центурии. Такой:

Коронованный отрок погибает темной ночью.

Нет наследника, нет продолжателя.

Убийцы править миром начинают, власть берут в свои руки.

Конец приближается.

Экольген прорицал очень много. Свои катрены он разбивал на центурии, по сто штук в каждой. На каждое последующее тысячелетие – по сотне предсказаний, по сотне важных событий. Голова кругом шла от его дара, от удивительных способностей.

Только вот поди еще разгадай, что его слова значат. Поди разгадай, что там случится через шесть с половиной тысячелетий, какого еще коронованного отрока убьют темной ночью.

– А еще тридцать второй, – сказал Экольген. – Такой:

Мир окутан сиянием золотистым.

Триумф волшебства, великое оружие создано.

Гибнут все, кто войну проклятую вел, мир наступает.

Ничто не останется прежним.

– О, прекрасно, у них наступит мир… кем бы они там ни были, – порадовался за невесть кого Катимбер. – Славное пророчество.

– Да, кажется, в итоге все закончится хорошо, – согласился Экольген, водя пером по пергаменту. – И я тоже закончу совсем скоро.

Экольген писал свои «Хроники грядущего» вразброс. Видения посещали его не в четком порядке – сегодня могло явиться что-то из второй центурии, завтра из восьмой, послезавтра из первой. Всего их, судя по всему, получалось одиннадцать – дальше, чем на одиннадцать тысяч лет, Экольген еще ни разу не заглядывал, а катрены подходят к концу. Он написал уже тысячу и еще полсотни, в центуриях лишь кое-где остались пробелы.

– Шестую вчера подытожил, – сказал Экольген, вперившись в никуда. – Там все, с первого до сотого. И в десятой не хватает только одного.

– А разгадать-то хоть один сумел? – спросил Катимбер.

– Смысл станет яснее, когда их события приблизятся, – не очень уверенно ответил Экольген.

Да, свои предсказания он и сам лишь изредка мог верно трактовать. Катимбер рассмеялся, видя конфуз на лице друга, и спросил:

– А для меня у тебя есть сегодня предсказание?

– Одно есть, – молвил Экольген. – Но тебя оно не порадует.

Он закатил глаза и принялся вещать:

– Тебя ожидает встреча, Катимбер Эстенерид. Но не радостная и не приятная. Увидишь ты тех, кого сильнее всех ненавидишь, и согласию меж вами не бывать.

Катимберу и в самом деле не понравилось услышанное. В отличие от большинства предсказаний Экольгена, это истолковывалось без труда. Мир Камня вновь посетят те, кому здесь нечего делать. Существа, считающие творение своим по праву.

– Больше ничего не скажешь? – спросил он, когда провидец замолчал.

– Сказал все, что видел, – покачал головой тот. – Хочешь пива?

Пива Катимбер хотел, особенно теперь. У Экольгена его была целая бочка. Пергамент пергаментом, пророчества пророчествами – а выпить он тоже был не дурак.

Как и все титаны, впрочем.

– Намек понял, – сказал Янгфанхофен, подливая Бельзедору пива.

А то, что Экольген напророчил, случилось уже совсем скоро. Не прошло и двух лун, как встали на площади Города Титанов старейшие из этих бессмертных. В тени мраморных колонн высились Агапет Предвечный, Рузульвет Свободный, Метерон Патриарх, Медеор Животворящий, Экольген Горевестник и Катимбер Могучий. С ними были и жены их, прекрасные титаниды – Дактеона Солнечная, Эвмея Благодатная, Аллета Цветущая, Зветламена Справедливая и Изгира Охотница.

Шесть титанов и пять титанид – все, кто остался от ступивших когда-то на твердь Камня.

Изначально их было больше. Двадцать шесть… да, их было двадцать шесть. Был Елегиаст Прозорливый, был Эзандр Крылатый, была Дислая Защитница… некоторых Катимбер припоминал уже с трудом, а имя своей жены не желал трепать даже в мыслях.

Слишком много времени минуло. Тринадцать тысяч и еще семьсот лет. Не все годы были безоблачны, пришлось пережить и войны, и катастрофы. Титаны тоже иногда погибают. Кого-то унесла война с драконами, кого-то – война с гигантами, а кого-то и хтоники прикончили… Целых семеро погибли считай что в самом начале, во время Мирового Катаклизма… в том числе и жена Катимбера.

Чуть поодаль стоял единственный сын Агапета – Аэтернус Неразрушимый. Не изначальный, но самый старший и могучий из тех, что родились уже здесь, на Камне. Его мать, Имрата Бесстрашная, тоже погибла в Мировом Катаклизме, но Агапет хоть и сошелся с Дактеоной, тоже лишившейся мужа, детей с ней заводить не стал. У Аэтернуса нет ни сестер, ни братьев.

Итого их было двенадцать здесь, титанов. А напротив высились шесть других фигур – похожие на титанов внешне, такого же роста и столь же благородные обликом… однако ж не титаны. Совсем не титаны, а те, при виде кого у Катимбера спирало дыхание, а брови сходились к переносице.

Боги Сальвана.

Тут был суровый Алемир, хранитель порядка. Была Просперина, владычица неумолимого рока. Был улыбчивый Вентуарий, легконогий гонец богов. Был великий паук Часкет в своем двуногом обличье. Был Йокрид, бог-шут, бог-насмешник.

И был сам Космодан Громовержец, владыка Сальвана и первый среди богов.

– Благодарим, что позволили ступить на вашу землю, – произнес он, обводя взглядом титанов.

– Это лишь разово, – ответил Агапет. – И только лишь для того, чтобы вы могли сказать то, что желаете.

Воздух дрожал от напряжения. Земля светилась там, где ее касались босые ступни. Каждый из богов, каждый из высших титанов был словно пылающей звездой, громадным небесным телом, сжатым до небольшого объема, заключенным в тело из плоти.

Вся разница состояла в том, что титаны и в самом деле существовали в этих телах, боги же лишь представали в таком облике для удобства.

– Без малого четырнадцать тысяч лет вы живете в этом мире, – заговорил Космодан. – Во время Мирового Перераздела вы остались в стороне, не заняли ни нашу сторону, ни Всерушителей.

– И однако все равно оказались втянуты в вашу распрю, – бесстрастно произнес Агапет.

– Не мы ее начали, – покачал головой Алемир. – И не наша была вина, что Малигнитатис расколол планету.

– Ничего бы не случилось, если бы вы не пытались откусить слишком большой кусок, – с плохо скрытым гневом произнес Рузульвет.

– Оставим, – посмотрел на него Агапет. – То дела давно минувших дней.

– Минувших, – повторил Катимбер.

Его голос покамест был ровен, но ноздри шумно раздувались.

– Этот мир был сотворен моим старым пантеоном и передан мною Сальвану по праву единственного наследника, – произнес настойчиво Космодан. – Мы не претендуем на его целостность, независимость и свободную волю, но мы сохраняем право на нем присутствовать.

– Таковы мировые законы, – добавил Алемир.

– Законы, установленные богами! – возвысил голос Катимбер. – Богами и для богов!

– Не только богами, и не всегда они нам выгодны! – возвысил голос и Космодан. Над горизонтом сгустились тучи, в отдалении загремел гром. – Но мы соблюдаем их, даже когда категорически того не желаем!

– И от остальных мы требуем того же, – сухо прощелкал Часкет.

– Ну не от всех, положим, – усмехнулся Йокрид. – С простых смертных взятки гладки, эти делают, что восхочется.

– Их силы малы, а жизни коротки – невелик с них и спрос, – отмахнулся Космодан. – Но коли смертные доросли до небес, коли обрели бессмертие и говорят на равных с богами – пусть и ответственность примут! Даже демоны блюдут мировые установления, пусть им и приходится регулярно о них напоминать!

– Ваши законы – не наши законы, – произнес Агапет, скрестив руки на груди. – Нам нет дела до творящегося в иных мирах, мы не желаем ваших небес и не вредим тем, с кем делим эту планету, пока они не вредят нам. Но подчиняться мы не станем никому, и вашего присутствия тут не желаем.

– Вы не единственные обитатели Камня, – промолвила Просперина. – Здесь живут эльфы, кобрины, арахниды, великаны, иные существа. Они взывают к нам – и это их право. А наше право – быть там, где нас желают видеть.

– И не только право, но и обязанность, – добавил Алемир.

– Нам нет дела до иных существ и того, что они желают! – прогремел Катимбер. – Мы живем здесь! Мы не желаем, чтобы вы совали нос в наши дела!

– Мы никогда не совали нос в ваши дела, титан, – холодно произнес Космодан. – Не обвиняй нас в этом.

– О, да неужели? – скрестил руки на груди Рузульвет. – А не вы ли убили Елегиаста?

– Мы лишь дали ему то, о чем он сам нас просил! – нахмурился бог. – Ты сам знаешь, что таков был его жребий!

– А не вы ли заточили в Хиард Эммея, Дикларену и других? – вместо ответа спросил Рузульвет.

– Вы сами изгнали их, потому что они обратились в чудовищ!

– Они все равно оставались титанами! И не вам было лишать их свободы!

– Нам следовало их убить?!

– Вам не следовало вмешиваться! Они обратились в чудовищ в том числе из-за вас, из-за Катаклизма, из-за гибели мира! Мы не собираемся об этом забывать – и не позволим забыть вам!

– И что насчет Мастиры? – добавил Метерон. – Что насчет моей дочери и того, как ты с ней обошелся, Громовержец? Мой внук… его ты тоже заключил в Хиард!

– Довольно этих нелепых обвинений! – повысил голос Космодан. – Это все было тысячи и тысячи лет назад! Даже для богов это древние времена, так почему же вы до сих пор лелеете свои надуманные обиды?!

На лицах небесных владык отразился гнев. Боги не привыкли, чтобы им возражали, чтобы повышали на них голос. Они привыкли к преклонению, к униженному лепету снизу вверх. Им не любы те, кто смеет смотреть им в глаза. Смеет не опускать очи долу.

– Сразу видно, что рассказчик – титан, – хмыкнул Янгфанхофен, протирая столешницу. – Да, Дегатти?

Не любы им и те, кто дерзает заявлять, что боги им не нужны. Дерзает мыслить, что обойдется как-нибудь сам, своими силами. О, Катимбер прекрасно помнил, что сказали боги тогда, когда полыхала война с Малигнитатисом, когда разрывал Камень Мировой Перераздел. Сколько высокомерия было в их речах, в их тоне.

И теперь они снова прикидываются благодетелями, лезут со своей показной заботой. Можно подумать, они в самом деле что-то дают смертным, что-то делают для этих жалких короткоживущих созданий. Катимбера тошнило от их лицемерия, от их ханжества.

Остальные титаны разделяли его чувства, Катимбер знал это. Быть может, кроме мягкосердечного Медеора, что боится причинить вред даже травинке. Но Агапет, Метерон и в особенности Рузульвет – о, они понимают, они хорошо его понимают. Таковы же и титаниды, и особенно Зветламена, что полная противоположность своему мужу.

– Довольно лелеять эти надуманные обиды, которым десятки тысячелетий, – снова заговорил Космодан. – Мы не требуем от вас ничего и не желаем обидеть даже самым малым. Но вы сами говорите, что вам нет дела до иных существ. Камень – огромный мир, и мы не будем толкаться с вами локтями. Вы даже не заметите нашего присутствия.

– Вы всегда так говорите, – сумрачно произнес Агапет. – Всегда с этого начинается. Но если вас впустить – вы уже не уйдете.

– Не вам принимать решение о том, впускать нас или не впускать! – нахмурился Отец Богов. – Не вы сотворили этот мир! Не вы даже были его первыми обитателями! Я ходил по этой земле, когда никого из вас еще не было и на свете! Мне памятен и дорог этот мир… и другим он тоже памятен и дорог! Многие из нас родились здесь!

Йокрид криво усмехнулся. Часкет сдвинул деревянную маску, обнажая холодные паучьи глаза.

– Так каков же будет ваш ответ? – спросил Космодан. – Вы даете нам дозволение быть здесь? Признаете наше право на Камень и тех, кто согласен держать нашу руку?

Титаны обменялись взглядами. Шесть титанов, пять титанид – один за другим они качали головами, и только Медеор остался посреди, не сказал ни «да», ни «нет».

– У вас не будет нашего дозволения, – молвил Агапет. – Не будет нашего признания. Этот мир как-нибудь обойдется без вас. Без богов.

– Я же говорил, – пожал плечами Вентуарий. – Зря потеряли время.

– Я услышал ваши слова, но и вы услышьте мои, – уже едва сдерживаясь, произнес Космодан. – Мы лишь из учтивости явились сюда сегодня и спросили вашего дозволения на то, что и так наше. Из учтивости и желания быть в добрососедских отношениях с теми, с кем до этого не враждовали. Мы охотно станем вам друзьями, если вы передумаете, но решение о том, быть нам тут или не быть, принимать не вам. Ни один из нас более не ступит на ваш остров, но весь остальной Камень настолько же наш, насколько и ваш.

– Это не так! – стиснул кулаки Катимбер.

– Да будет услышано небом и землей, что я, Космодан, сказал свое слово.

– Услышь же тогда и наше, – заговорил ровно Агапет. – Не враги мы вам сейчас, но будете делать по-своему – станем врагами. Оставьте Камень. Оставьте нас.

– Даже титаны не могут быть настолько неразумны, чтобы записывать богов себе во враги, – бесстрастно произнесла Просперина. – Злой будет судьба ваша.

– Нет судьбы кроме той, что мы себе выбираем, – тихо сказал Агапет. – Если желаете войны – будет и война.

– Не желаем и не начнем. Но если начнете вы – ответим, – пообещал Космодан уже грозно. – Я сказал, а вы услышали.

Небо набухло тучами, вдали что-то громыхнуло, а земля под ногами чуть заметно содрогнулась. Невзирая на гневные, возмущенные лица титанов, боги укутались в покровы теней – и исчезли. Мгновенно вознеслись за облака, а оттуда – в свой мир, блаженный Сальван.

Мир, на который титаны никогда не посягали.

Если бы ярость могла воспламенять, под Катимбером уже горела бы трава. Самый рослый даже среди титанов, с литыми мускулами, белыми волосами и золотистой кожей, он гневно сверкал глазами и раздувал ноздри. Пуще всего ценящий свою титанову гордость, Катимбер был донельзя взбешен, что вот – пришли боги, молвили: будет по-нашему, не по-вашему.

И ничего ты с этим не сделаешь, глупый титан.

Зачем боги вообще явились к титанам, в Алмазный Рай? Да просто хотели соблюсти приличия. Ждали, что титаны тоже склонятся перед ними, выразят полное с ними согласие – и будут боги тем довольны. Почешут свою гордыню тем, что вот, даже и титаны перед ними склоняются.

Наверное, им думалось, что Катимбер и другие будут польщены, что их согласия как бы спрашивают. Думали: вот, запляшут от счастья глупые титаны, что боги с ними советуются, равными себе считают. К смертным-то, небось, они так не являются, разрешения не спрашивают, а просто говорят: делай так-то, смертный, ибо такова божья воля.

Но титаны – не смертные. Среди всех бессмертных, среди всех живых существ титаны наиболее близки к богам. Титаны – сама воля мироздания, получившая зримое воплощение. У них нет божественной силы, зато есть сила титанова. Она не дает такой власти над окружающим, зато дает безграничную над собою самим.

Из всех, кто способен мыслить, титаны – самые независимые и самодостаточные. Им не нужна пища, не нужен воздух, не нужна внешняя энергия, не нужно дыхание истинных душ, что зовется ба-хионью.

И потому никто не смеет диктовать титану свою волю!

– Никто! – громогласно повторил Катимбер, сжимая кулак. – Не было так и не будет так!

Агапет сумрачно кивнул, Метерон гневно сжал кулаки, Рузульвет оперся на секиру. Огромную тяжелую секиру, выкованную внуком Катимбера, Макроденитом.

К Макродениту Катимбер и направился. Кузнец Титанов не явился на встречу с богами, ему не было до них дела. Вечно перепачканный сажей, но со светлым взором и золотыми струящимися волосами, он редко выходил к другим титанам. Милей всего Макродениту уединение и звонкий бой молота о наковальню. День-деньской творит он в своей кузнице изделия, что обрадуют любого из царей смертных, изумят их и обогатят.

Макроденит охотно делал все, о чем просили другие титаны. Клинки, доспехи, инструменты, украшения, да и просто посуду, просто безделушки. Катимбер сам с гордостью носил его работы наручи, поножи и головной обруч, удерживающий волосы.

Не для защиты, конечно. Один лишь адамант прочней собственной кожи Катимбера. Для образа, для эстетики. Изделия Макроденита масштабируются вместе с владельцами, равно как и платья, что шьет прекрасная Ламента, дочь Кузнеца Титанов.

Носил Катимбер и ее изделие, простую белую тунику, не знающую сноса.

Гул молота был слышен издали. Живущий в огромной пещере, Макроденит ковал сегодня статую. Огромную бронзовую птицу – она была еще не окончена, но уже шевелила крылами, щелкала клювом.

– Мир тебе, сын моей дочери, – произнес Катимбер, вступая под каменный свод. – Я пришел к тебе с просьбой.

– Тебе довольно назвать ее, – молвил Макроденит, не оборачиваясь. – Дай дело моим рукам, я скажу спасибо.

– В древности наши предки создавали несокрушимых истуканов, – сказал Катимбер. – Словно титаны из металла, они служили им и воевали для них, пока не утратили нужность. Ты слышал об этом?

– Я знаю, о чем ты, – сказал Макроденит, расправляя бронзовые перья на крыле своей птицы. – Я прямо сейчас кую такого, только не в титановом обличье. Это простой робот, Катимбер, он будет только летать и ничего более, но если понадобится – донесет тебя до луны.

– На луну я и сам летал один раз, она неинтересна, – отмахнулся Катимбер. – Там почти нет воды, а ее обитатели малы, глупы и драчливы. А вот сможешь ли ты выковать колоссов из металла, которые будут не слабее нас, но при этом неисчислимы?

– Не таких, как ты, – покачал головой Макроденит. – Не таких, как обретшие жребий. Я могу выковать роботов, что не уступят молодым титанам, но это не будет быстро. К чему тебе такое?

– Я хочу создать войско, Макроденит. Войско, что покажет богам: вот, не рады вам здесь. Пусть встанут по четырем концам света колоссы из золота, серебра, меди и бронзы, и пусть держат они мечи, что не знают пощады.

– Ты отец моей матери, Катимбер, и я всегда буду почтителен к тебе, но сегодня ты просишь слишком о многом, – покачал головой Макроденит. – Мой жребий – придавать форму металлу, и я сам сказал, что исполню любую твою просьбу, но ты желаешь наводнить мир боевыми роботами ради сиюминутной прихоти.

– Это не прихоть! – воскликнул Катимбер гневно. – Я не могу говорить другим титанам, что им делать, и потому мне нужны воины, что не имеют свободы воли! Те, кому я смогу указывать – и не быть тираном!

Но снова лишь покачал головой Макроденит – и отступился Катимбер. В гнев приходящий, когда волю пытались диктовать ему, он и для себя считал недопустимым принуждать к чему-то других. Свободная воля и самостоятельные решения – вот что почитал Катимбер высочайшей ценностью.

И за сохранение их он был готов бороться, готов был убить и умереть.

– Я готов убить, – молвил он, сидя в плетеном кресле. – И готов умереть. Таков мой путь, Медеор. Таков мой жребий.

– Понимаю, но не принимаю, – покачал головой другой изначальный титан. – Твой путь – не мой путь, Катимбер. Твой жребий – не мой жребий.

Он разлил вино из глиняного кувшина. Лучший из нектаров Аллеты, чей виноградник порождает напитки, достойные богов… хотя нет, не достойны они богов!.. боги недостойны их! Пусть титаны пьют вина Аллеты, пусть делают это великаны и другие добрые создания, но не те, кого не желает знать Катимбер!

– Ты слишком сузил свой жребий, старый друг, – сказал ему Медеор. – Борьба ради борьбы бессмысленна. Боги правят этим миром со времен Катаклизма…

– Они не правят этим миром! – гневно перебил Катимбер.

– Не так, как цари, не так, как князья. Мы не подчиняемся их правилам. Никто не подчиняется их правилам, кроме тех, кто хочет им подчиняться. Так отчего же ты требуешь, чтобы те, кто этого хочет, не имели такой возможности?

– Ты лучший среди нас, Медеор, – вздохнул Катимбер, вновь разливая вино по кубкам. Оно не убывало в кувшине. – Если скажут мне: вот, все титаны умрут, но один спасется, и тебе избрать, который; скажу – пусть Медеор.

– Это в тебе говорит уже вино, – покачал головой Медеор.

Они сидели среди лоз, сидели среди лиан. Если Экольген жил в гроте на морском берегу, Агапет – на холме, что рядом с Городом Титанов, а сам Катимбер вовсе отвергал жилье, не проводя две ночи в одном месте, то Медеор предпочитал эту рощу. Спал на мягкой траве, размышлял под тысячелетним дубом. Здесь к нему приходила Зветламена, здесь он учил своих детей.

– Боги не правят нами, как цари. Не правят, как князья, – снова заговорил Катимбер. – Они правят хуже. Правят, как правит гравитация, как чужеродная бессердечная сила. Я не хочу такого.

– Но с гравитацией ты же не борешься, – пожал плечами Медеор.

– Ха!.. – осклабился Катимбер. – Медеор, друг, я лишь красивости ради сказал, что гравитация нами правит! Мы титаны, друг! Что нам гравитация?!

Он поднялся над землей, оставаясь в неподвижности. Взмыл, воспарил, будто на невидимом стуле – и Медеор улыбнулся шутке хмельного приятеля. В последний раз накренил он кувшин над кубками – и в последний раз те наполнились нектаром Аллеты.

– Твой путь – это твой путь, – произнес Медеор. – Твой жребий – это твой жребий. Я знаю, что ты затеваешь, и в моем сердце нет от того радости. Я буду отговаривать остальных.

– Знаю. Но если отговорить не удастся?

– Тогда я последую за тобой, ибо и у меня есть жребий.

Вино в бездонном кувшине закончилось – и стих смех старых друзей..

Следующие четыре года прошли в кажущемся спокойствии. Бесконечные просторы Камня цвели жизнью, на каждом из полусотни континентов творилось что-то свое. То была эпоха Легенд, долгий и славный период, во время которого создавали свои империи кобрины и занимались зодческим ткачеством арахниды, строили города до небес великаны и осваивались в новом для себя мире эльфы. Период, когда на Камне еще хватало хтонических чудовищ, а боги иногда еще ходили по нему во плоти.

Период, когда миром правили титаны.

Они вели привольную жизнь тогда, в эпоху Легенд. Их было много, их было больше пятидесяти тысяч, и они считали планету своей, великодушно позволяя всем прочим жить, где пожелается. Титаны не причиняли никому вреда и не посягали на чужие свободы, а озверевшие случались тогда немыслимо редко, да и не казались они так уж страшны в мире, по которому еще гуляли Огненные Быки и Черные Пожиратели, а солнце порой застилали драконьи стаи. Камень дышал полной грудью, со дня Мирового Катаклизма минуло почти двенадцать тысячелетий, и мнилось многим, что небо вечно будет безоблачным.

Но к началу года пятого случилось так, что Экольген Горевестник завершил наконец «Хроники грядущего». Чем дальше, тем труднее было ему, тем реже являлись новые видения и тем смутнее они были. Но он продолжал прорицать, продолжал записывать прорицания – и все меньше и меньше оставалось пробелов.

И случилось так, что последним написанным им катреном оказался катрен первый. Вывел титан четвертую строчку, закрыл ее двумя вертикальными чертами, издал невнятный звук и промолвил:

Многая гордыня овладела бессмертными.

Заносчивы, высокомерны, миром править желают.

Горечь поражения гибель несет, с небес низвержены.

Судьба покарает недостойного.

Лицо вновь пришедшего в грот Катимбера озарилось. Он ждал его, первого катрена Экольгена. Был уверен, что тот прольет свет на его собственный замысел, на его великую затею.

И не ошибся. Катрен вне всяких сомнений говорил о богах, сулил им худую участь. Вещал, что исполнятся планы Катимбера, что ему и другим титанам суждено поразить тех, кто желает править миром, низвергнуть их с небес.

Раздумчиво кивал и сам Экольген. Он тоже не видел иного толкования своим видениям. Сама судьба, кажется, на их стороне – и уж точно не Экольгену было противиться тому, что она сулит.

– Вот, прорек Экольген нашу победу! – провозгласил в тот же день Катимбер на площади Города Титанов. – Нет больше причин медлить! Довольно терпеть тиранию Сальвана! Над нами не будет власти – ничьей, никогда, ни в чем!

– Со времен Мирового Перераздела боги претендуют на Камень! – выкрикнул и Рузульвет, потрясая секирой. – Говорят, что сей мир – их, что нет здесь власти превыше их власти! Мы закрывали на это глаза, мы прятали головы в песок, ибо не посягали они на нашу свободу, делали вид, что нет нас на свете – а мы делали вид, что нет на свете их! Но теперь им надоело такое! Желают они, чтобы и мы признали их власть! Признаем ли мы?!

Начал нарастать гневный гул. Сегодня титанов собралось множество, сегодня их собрались сотни – и у многих пылали глаза предвкушением. Многие молодые титаны лишь звались молодыми, но прожили не сотни даже, а тысячи лет – и их сердца громко стучали, кровь в жилах звала на подвиги, звала на свершения.

Титаны – существа хладнокровно-яростные. Они могут веками сохранять неподвижность, веками сидеть на горе и взирать в никуда – но так же могут вспыхнуть, загореться, ринуться без раздумий творить великое. Титаны – дети порыва, дети импульса.

И пока говорил Катимбер, пока гремел над Городом Титанов его могучий голос, остальных все сильней охватывал кураж, захлестывал этот бурный поток.

– Зовите всех! – кричал Катимбер. – Метерон, пошли зов всем нашим!

Метерон Патриарх сомкнул вежды. Его жребием, как и у многих, была забота о семье – но не малой семье, а большой. О всем роде титановом, великой титановой семье, что населяет Камень.

– Ангр, Истон, Диагрон, Ратион, Эрметур! – воззвал он, раскинув руки. – Придите ко мне, сыны мои! Карашель, Лабира, Истемоя, Эйлана, Агромея! Придите ко мне, мои дочери!

Глас Метерона достиг краев света, достиг каждого титана, что был младше его – а младше Метерона были все здравствующие титаны Камня, кроме Агапета Предвечного. Достиг их глас Метерона – и пришли титаны на зов Патриарха.

Наполнился воздух горячим ветром, заколебалась земля, сокращая свои пределы. Кипучая мощь изошла из Метерона, охватывая весь Камень, охватывая каждую гору его, каждый лес и долину. И с этим ветром, с этими волнами чистой энергии явились в Алмазный Рай молодые титаны – и продолжали являться.

И стали их тысячи, и стали их десятки тысяч, и стало их без малого тысяч пятьдесят. Все, кто отозвался на клич Метерона, на клич Рузульвета, на клич Катимбера. Им не хватало места в Городе Титанов, они усеяли каждый пятачок, каждую плиту вечного мрамора, что явился с далеких звезд.

Пятьдесят тысяч титанов! Да найдется ли что на свете, чего не смогут свершить пятьдесят тысяч титанов? Найдется ли сила, что перед такой силой устоит?

То была эпоха Легенд. Эпоха великих свершений. Титанам все было по плечу, они не знали себе пределов, не знали границ.

Заволновался древний Город Титанов, забурлил, как океан в шторм. Больше всего на свете титаны ценят свободу и независимость, но это не разобщает их, поскольку взаимовыручку они тоже ценят несказанно. Ни один титан ни за что не убьет другого титана, не причинит вреда – зато всегда подставит плечо, поможет исполнить жребий.

И когда нужно действовать сообща – они становятся единым монолитом. Цель одного – цель общая.

Смертные так не могут. Им обязательно нужны лидеры, нужны хозяева. Нужен кто-то, кто будет говорить: вот, делайте так, потому что я сказал. Нужны смертным и религии, нужны жрецы, которые будут учить: вот, сие заповедано богами, а потому правильно.

Гром гремел в небесах, клокотали сизые тучи, и шумели титаны. Многие из них тысячи лет не ступали на землю Алмазного Рая, не видели сородичей. Титаны любят свободу, любят приволье – и они были рассредоточены по необозримым просторам Камня.

Но четыре последних года Катимбер ходил среди них и говорил с ними. Четыре года он напоминал им о титановой гордости и взывал к титановой правде. Четыре года убеждал ответить, когда позовут изначальные – и ответили почти все.

Не ответил Дасталлит Небодержец, которому нет дела ни до чего, что за пределами Края Света. Остался в своих горах древний отшельник, остался сторожить то, что лучше бы, может, даже и не сторожить, а даже вовсе и выпустить, да посмотреть, как затрясутся от страха боги, как спрячутся за своими бриллиантовыми тронами!

Но почти все остальные ответили. И обводил их теперь взглядом Агапет Предвечный – и видел восторг, и видел радость, и видел безграничную титанову силу.

– Теперь я скажу, – произнес он негромко, но в каждом ухе зазвучали его слова, эхом отозвались в холмах и достигли самых небес. – Кто сейчас здесь – тот знает, что мы решили. Но ничто еще не начато. Кто не желает навлекать на себя гнев богов, тому здесь оставаться – и клянусь ихором, что течет в моих жилах, что не подумаю о нем худо.

Агапет медленно обводил взглядом бесчисленных титанов – но не видел на лицах сомнений, не видел колебаний. Титанам такое неведомо. Нет вещи, которой они боятся. Слыша слова Катимбера, Рузульвета, Агапета, Метерона, слыша пророчество Экольгена – многие прямо тут же обретали свой жребий. Неокончательный еще, несформированный – но он уже просыпался в титановых сердцах, наполняя их новой, невиданной мощью.

– В последний раз спрошу! – возвысил голос Агапет. – Остается ли кто здесь?! Пока есть время – покинь Город Титанов, ибо потом будет поздно!

– Ты знаешь, что никто не уйдет, – печально произнес Медеор. – Даже я не уйду, хоть и в последний раз скажу, что негодное мы затеяли. Не может война быть благородным делом, не бывает доброго в битве насмерть. Даже если бьешься за правое дело, смертию справедливость не свершить и ничего не исправить. Начав войну, можно сделать только хуже.

Катимбер одарил Медеора снисходительным взглядом. Никто в целом мире не назовет Животворящего трусом, никто не дерзнет упрекнуть в робости. Но всем известно, что он поклялся не причинить вреда ни единой живой душе. Во всех войнах, что вели титаны, Медеор единственный никого не убил и даже не ударил.

Но и не показывал никогда спину. Несть числа титанам, которых он спас. Обретший жребий врачевателя, Медеор без устали спасает жизни, несет исцеление всем, кто его заслуживает.

И тем, кто не заслуживает – тоже. Не верит Медеор в худых созданий, не признает существования зла. Для него нет правды и неправды, нет света и мрака – есть только жизнь и смерть.

В этом его битва, в этом его противостояние. Хтоническое, извечное. Противостояние с небытием, с гибелью, с энтропией.

Все прочие конфликты меркнут рядом с этим.

Но Медеор, будучи непримиримым противником войн и насилия, сам никогда их не бежал. Напротив, всегда шел туда, где они начинались – и спасал всех, кого мог. Как и многие, обретший свой жребий посреди Мирового Катаклизма, он сумел даже вернуть к жизни некоторых, кому судьба предрекала погибнуть.

В том числе и Катимбера.

Потому он и не сказал ничего Медеору, потому и не стал вступать в спор. Животворящего не убедить взять в руки меч, не убедить пролить кровь. Даже за правое дело, даже ради борьбы с величайшей тиранией на свете.

Главное, что Медеор с ними, что он не изменит титановой правде. Он уже масштабировался вместе со всеми, рос, увеличивался – и изливал потоки звездного света. Купаясь в нем, молодые титаны взмывали в воздух, воспаряли в небеса, окутывались облаками – и поднимались все выше, захваченные притяжением титанов высших, обретших жребий.

Ядром всего был Агапет. Предвечный уходил в космос живой кометой. В его сияющей коме следовали Катимбер, Рузульвет, Метерон и другие изначальные, а могучим хвостом были десятки тысяч молодых. Звездный свет Агапета все усиливался, гало ширилось, он выдал кольцо чистой энергии – и титаны вышли на орбиту.

МЕНЯЕМ ВЕКТОР, – прошел беззвучный сигнал. – РАЗВЕРТЫВАЮ ТЕССЕРАКТ.

Агапет перешел в волновую форму – и увлек за собой всех остальных. На одно мгновение измерения сместились, сдвинулись по шкале. Длина стала шириной, ширина высотой, высота глубиной, а глубина…

ПРОХОДИМ КРОМКУ. ПРИГОТОВИТЬСЯ.

Пространство сменилось пространством. Холодный вакуум превратился в разреженный Свет – и из этого Света метеорами полетели титаны.

ШТУРМ.

Пятьдесят тысяч титанов разом ворвались в Сальван! С огнем и молниями, с космическим ветром, словно живые энергетические потоки – они хлынули вниз, к Блаженному Океану. Тормозя на лету о чистый сальванский воздух, они вновь становились материальны, вновь обретали четкую форму – и вновь струился ихор в их жилах.

Гудел и полыхал Ириапонт, радужная граница Сальвана. Мир богов и светлых духов велик, очень велик, Камень поместится в нем раз двадцать… но большая его часть – пустота. Бесконечная воздушная толща, напоенная светом, музыкой и чудесными облаками.

Теперь их пронзало живыми кометами, прошивало охваченными пламенем титанами. Прекрасные небесные дворцы взрывались один за другим, разлетались в клочья. Светлые духи вырывались из них паром, уносились прочь с испуганными криками.

Титаны не гнались за ними, не пытались убивать. Они не желали уничтожения Сальвана, не желали и смерти богов. Может быть, один только Катимбер, чья ненависть иногда перехлестывала через край, но не остальные.

Титаны – не демоны и не Всерушители. Их разум не опорочен Тьмой и не кипит от первозданного Хаоса. Победив драконов и гигантов, титаны оставили их в живых, позволили жить свободно, не ограничили ни в единой малости. Они не истребили ни тех, ни других – хотя имели и право на то, и возможность.

Не собирались они делать такого и здесь. Титаны желали только продемонстрировать богам свою силу. Показать: вот каковы мы, вот что такое титанова сила! Не смейте нам указывать, не считайте себя выше нас! Нам не нужен ваш Сальван, но и вы не претендуйте на наш Камень!

С этим желанием многотысячный титанов рой долетел до сердца Сальвана, долетел до Грухтахена, единственной здесь тверди. Каменного шара, что в самом центре Облачной Вершины, что в самой середке Блаженного Океана. До Гиалиса долетел, столицы небожителей на громадном облаце, что вращается вблизи Грухтахена.

Здесь и началась самая жара, началась огненная буря. Часть титанов рассеялась по пути, осталась на разрозненных облацах с их дворцами, чертогами, дивными садами – но основная часть обрушилась на Гиалис, на его ажурные, чистого света шпили и купола. Сказочный город накрыло градом, накрыло метеорами – и каждый метеор был о двух руках и двух ногах, каждый был комом чистого гнева, и каждый крушил все с немыслимой силой, питаясь от Агапета Предвечного.

Титана, чей жребий – освещать другим путь.

Нападение было неожиданным. Если не считать колоссальных ургонов, что служат Сальвану живыми колоннами, мир богов не охраняется, не имеет пограничной стражи. Да и как охранять целый мир? Он же огромен, а пройти сквозь Кромку можно в любом месте. Прорыв титанов оказался для богов ужасным сюрпризом – и прошло некое время, прежде чем они отреагировали.

Но потом… потом из Оргримуса повалили эйнхерии, и впереди всех мчался разъяренный Энзирис. Не передать всего гнева бога войны, к которому война явилась на порог!

Лишь на волосок отстала от него Вената, богиня охоты. Валькирии-алайсиаги вылетали сотнями на стихийных конях – и кони на лету превращались в грозовые ветра, снежные вьюги, кипящие буруны!

Вот первая небесная стрела вонзилась в лоб молодому титану! Впилась, затрепетала… и опала бессильно! Рассмеялся титан, отталкиваясь от воздуха, прыгнул к алайсиаге, вышвырнул ее из седла!

Пятьдесят тысяч их явилось в Сальван – и большая часть молодые. Не нашедшие жребия или нашедшие малый, простой. Но для обычных светлых духов и эти представляли угрозу.

Лавина эйнхериев и алайсиаг разбилась о них, как волны о скалы!

Так начался бой в небесах! Бессмертные против бессмертных! Титаны против небожителей! Весь Сальван охватил шторм, весь Сальван утонул в жестокой битве! Падали замертво титаны – но падали замертво и эйнхерии, падали алайсиаги! Лилась в бездну прозрачная кровь, струился блаженный ихор!

Со дня Явления Тьмы не знал мир богов такого вторжения, семь тысяч лет никто не тревожил его покоя. Бурлил Блаженный Океан и сотрясалась Облачная Вершина – бесконечно могучий Катимбер врезался в нее живым астероидом и колотил, дубасил со всей титановой силой. Вот, кажется, еще раз, еще два ударит – и треснет главный стержень Сальвана, и обрушится этот колоссальный волчок.

Не треснул. Не обрушился. После четвертого толчка распахнулись двери Храма Всех Богов, и вынесся на свет и воздух древнейший из сальванцев – Цидзуй, Вечно Молчащий. Бог-отшельник, бог-мыслитель – сегодня он отрешился от своих раздумий.

Вот, распахнут Веер Пустоты – и три молодых титана осыпаются пылью. Вот закрутился с гулом бамбуковый посох, страшная клюка Цидзуя – и отлетела с криком не знающая равных в бою Зветламена. Ворвался в самую гущу длинноухий толстяк – и разметало титанов штормом.

Катимбер оторвался от Облачной Вершины, оставил мысль в два удара обрушить весь Сальван – и бросился перехватить Цидзуя, побежал прямо по воздушной толще. Но прежде, чем достиг его Могучий, вновь схватилась за бамбуковый посох Зветламена, сильнейшая среди титанид. Сжались пальцы Справедливой – и остановился Цидзуй.

Сила столкнулась с силой. Ярость встала против ярости.

Бог дрался с титанидой.

А Катимбер, хотя летел уже быстрей молнии, быстрей света луча – тоже остановился, замер. Мог ударить Цидзуя в спину, мог помочь Зветламене – но не ударил, не помог.

Не сильнее боги титанов! Не опасна титанам их божественная сила, и не по совести вдвоем бить одного! Зветламена сама справится – и не опозорит ее Катимбер непрошеной помощью! Есть тут и другие боги, сыщется и ему противник!

И они уже подтягивались. Энзирис, Вената и Цидзуй предстали первыми – но в Сальване двадцать шесть богов, двадцать шесть небесных владык. Гром, крики и грохот никого не оставили безучастными – из всех чертогов вылетали всесильные господа мироздания.

Распахнулись медные врата Халкополида – и вышел на битву грозный Алемир. Хлынул из окон Пагополида снежный буран – и с ним явилась Гласитарида. Даже Лилейна, робкая и беззащитная богиня любви, не осталась в своем прекрасном Кристаллополиде.

И только Савроморта в этом котле сегодня не увидали. Далеко был от Сальвана в тот день бог смерти.

Зато на поле брани явился Космодан – и сгустились грозовые тучи. Владыка пространства, владыка космоса, он узрел этот хаос, узрел безумие – и начал швырять молнии! Разили те титанов, и падали те вниз, летели в далекие воды…

И сам Блаженный Океан заходил уж ходуном! Владыка его, всесильный Марекс, закрутил этот дивный диск вдесятеро против обычной скорости – и обычные спокойные волны сменились бурунами, сменились валами!.. Все выше, все выше, весь мир захлестнуть грозят, весь простор сальванский!.. и вздымались с ними водяные столбы, обращались Потоками, духами рек и морских течений!..

По кличу поднялся весь Сальван. Шагали по гигантским облацам гигантские ургоны, струились ветром павахтуны с клинками-тенями, развернули мириады щупальцев ткачи-йокуры, огненным шквалом летели грозные драконы-луны. Даже крохотульки-амуры и добряки-гастроны не остались в стороне, даже прекрасные оры и музы не спрятались за стенами.

Впрочем, этих в самое пекло не пускали. Всякому в этом мире своя стезя определена. Эйнхерии суть духи-воители, и большую часть отмеренной им вечности они бездумно пьют, едят и веселятся… но вот, явился враг, и оставили они пьяное веселье, и заслонили всех собою, и на самую смерть пошли без колебаний.

Смерть настигала сегодня многих. Иногда и бессмертные гибнут. Титаны – своего рода живой адамант, и мощь их воистину невообразима. Поначалу желавшие только явить ее Сальвану, желавшие лишь припугнуть богов, поиграть мускулами… в какой момент битва стала страшной, стала смертельной? Как вышло, что вот, видят титаны в небожителях врагов, желают гибели каждому? Почему схватил молодой титан за волосы прекрасную грацию, почему сломал ей хребет, словно крысе?

Рушились небесные чертоги. Разлетались в клочья чудесные облацы. Огонь и молнии затопили Сальван, огонь и молнии. Мелькали вспышки, летали и сталкивались титаны с небожителями. Выросли иные до немыслимых размеров, бились грудь в грудь с такими же исполинами.

Волновался океан Света. Струилась повсюду благодать, и исцелялись многие раны, и наполнялись тела блаженной силой… но не только у сальванцев, не только у небожителей. Свет не делит сущее на свое и чужое, титаны также стали здесь таковы, какими не были на Камне, не были в Алмазном Раю. Здесь и их сила возросла, и их раны заживали быстрее. Особенно у самых границ, у обруча Ириапонта, где заканчивался воздушный простор, где заканчивался аркал Сальвана.

Хотя немногие оказывались там, у самых границ. Громаден Сальван, даже для богов и титанов громаден. Десятки планет в нем поместятся, так велико это блаженное пространство. И потому большая часть битвы, большая часть яростного сражения сосредоточилась в самом его центре – где пронзала Блаженный Океан Облачная Вершина, где покоился остров Грухтахен и кружилось исполинское облаце с городом Гиалисом.

Здесь в основном лилась кровь.

Простые титаны бились с простыми небожителями. Эйнхериями и алайсиагами, лунами и ургонами, анирнисиаками и минералами, воздателями и хронерами. Высшие же титаны сражались с сальванскими владыками, сражались с богами – ибо только им по плечу были сии абсолютные тираны.

Вот врезался титан Мастион в раздувшегося от обжорства Люгербеца. Сегодня бог пьяниц и поваров отбросил показное добродушие, сегодня перестал прикидываться всеобщим благодетелем. Огромен и ужасен, он вскинул Мастиона на страшных вилах, пронзил титанову кожу рожденной в кузнице Гушима сталью.

Сегодня богам пришлось драться попросту, врукопашную. Несметна их божественная сила, творить умеют планеты и одним взглядом отправлять в небытие… но против силы другая сила сыщется. Титанова сила внутри титана, титанова сила дает защиту необоримую – и даже у самого великого бога нет над титаном власти…

– Нет власти!!! – взревел Катимбер, хватая за ногу Вентуария.

Не очень силен среди других бог ветров. Быстр, божественно быстр, и это обычно даже важней силы. Не догонишь Вентуария, не поймаешь, а сам он мелькнет голубой искрой, чиркнет разок – и вот, нет тебя, распался надвое. Нет страшней его косы, Клинка Пустоты, чье лезвие тоньше тени.

Но что твоя скорость, что твое проворство, если напал на того, чей жребий – борьба с теми, кто превосходством похваляется?! Равенства искал Катимбер – и равен был каждому, с кем бился! Вот, быстрей молнии Вентуарий, вот света луча быстрее – но равен ему Катимбер, и грудью встретил Клинок Пустоты!

А второго и не последовало. Длань, что сожмет в алмаз уголь, сжала ногу бога ветров, сдавила голень… и закричал Вентуарий! Пальцы, что живой адамант, растерзали божественную кожу, сломали божественную кость… оторвали ступню!

Не адамантова все же плоть титанов, не столь необратимы последствия. Вернет Вентуарий ногу, хотя и не быстро. Не одну луну теперь скакать неумному на одной ножке… да и не скакать! Добьет его Катимбер, оторвет еще и голову!

Удар! Все мироздание сотряслось от шагов могучей Грандиды! Вознеслась над Грухтахеном богиня-великанша, и занесла молот над головой Катимбера! Вмешалась в их с Вентуарием двобой, вмешалась в честный поединок!

Не титанида, сразу видно. Отвратительно такое титану.

– Не лезь, куда не звали!!! – гневно вскричал Катимбер.

Он ощутил, как хлещет по нему неощутимое. Как пронзает самую суть божья воля, как пытается исчезнуть его Грандида, обратить пылью. Как сам воздух сжимается и тяжелеет, как давит со всех сторон мироздание и теряют стабильность молекулы.

Боги контролируют реальность – и считают высокомерно, что это ставит их выше других.

Но не им контролировать титанов!

Одного взмаха хватило, чтобы все рассыпалось, одного крика. Чтобы смешалась воля Грандиды – чтоб ударила она только молотом.

Врезался божественный атрибут Катимберу в темя – и упал титан. Будто землетрясение устроила в его теле богиня гор – и сам Катимбер рухнул, точно гора.

– Вставай, дерзкий! – прогремела Грандида. – Вставай и держи ответ за разгром!

И встал Катимбер. Поднялся на ноги, уже не глядя на Вентуария, что спасал свою жизнь, уносился в облачном коконе. Встретился он взглядом с Грандидой – и увидел силу, своей не меньшую. Возвышалась над титаном богиня, словно сосна над елью, но вот – уже набирает Катимбер высоту, уже снова идет в рост… вот уже и вровень!..

От обоих изошли волны чистой энергии, абсолютной мощи. Пошел волнами и блаженный Грухтахен, растрескался его дивной прочности камень. Сцепились Катимбер с Грандидой, руками за плечи схватились. Так давят – никому не устоять, ничему не уцелеть!..

Но даже среди титанов немного подобных Катимберу. Лишь сильнейшие могли биться с богами на равных, лишь сильнейшие не уступали им в мощи. И не хватало на всех этих сильнейших – а простые титаны не выдерживали молний Космодана, пламени Солары, клыков Якулянга!.. Десятками разили их боги, сотнями!..

Ударила очередная молния. Унесла чью-то жизнь. Добродушный обычно и счастливый, сегодня Космодан был в такой ярости, что словами не передать. Сгустил воздух Тучегонитель, создал мириады облац, и само пространство свернул, сжал в ладонях. Над всем Сальваном воздвигся, неизмеримый, гневно сверкал очами, сметал пришельцев, точно мошек… но вот, нашлась и на него управа. Агапет Предвечный воздвигся против Космодана – и тоже схватил пространства узлы, тоже надавил на пульс реальности. Щит поднял такой, что нет прочнее – и расплескались о него молнии Громовержца.

Те, кто плохо знал титанов, считали, что Агапет у них самый главный. Царь титанов – без трона и короны, но царь, но правитель. Это не так. Не бывает у титанов царей, бывают только старейшины, что разрешают споры и говорят от имени народа. Таков их жребий – жребий судей, жребий глашатаев.

Агапет, чьим жребием было указывать дорогу, собирался теперь сразить Космодана – и закончить эту бойню. Пусть слабые смертные создания сражаются годами и десятилетиями – по-настоящему огромная мощь сокращает войны до дней… иногда часов. Один удар, один успешный удар – и падет Громовержец, и лишится предводителя Сальван.

Титаны – своего рода живой адамант. Последствия не столь ужасны и необратимы, но титану не нужно особое оружие, чтобы ранить бога. Достаточно собственной плоти. Достаточно титановой силы, наполняющей нутро. Она только и тем отличается от божественной, что не претендует на контроль чего-то иного, кроме самого себя.

Титанам не нужна власть над мирозданием. Титанам достаточно самих себя.

Но боги титанам тоже не нужны!

Эта мысль направила кулак Агапета в могучую грудь. Эта мысль наполнила удар такой силой, что сотрясла Космодана, сотрясла гигантский Грухтахен, оставила трещину в ткани реальности. Бог богов, владыка владык – Космодан закричал от боли, и выплеснулась кровь из рта его, искрящийся дивный ихор.

Точно такой же, как у титанов.

Смертные слабы. Чтобы причинять больше урона друг другу, они делают оружие, выдумывают военные машины, осваивают магию. Титаны тоже проходили все это когда-то, тоже поднимались по лестнице познания. Но в самом конце они достигли такого могущества, что не осталось средств уничтожения, более страшных, чем сами титаны, чем могучие их руки. Без пушек и звездолетов стали они взрывать планеты и гасить звезды, сами по себе сильнее стали любых машин, любых орудий.

Агапет бил Космодана, колотил с неистовой силой – и каждый удар был апогеем разрушения! Каждый оставлял прореху в астральном теле, каждый повреждал высшую реальность божественного организма! Космодан уже начал терять стабильность, стал утрачивать форму, являясь одновременно во всех обличьях, в которых представляет его паства, представляют те несчастные, которым невозможно существовать без мысли о богах!

Чернобородый великан с грозой в волосах. Седой старец с березовым посохом. Закованный в космическую нуль-броню воин с электролазером. Гигантский орел с золотыми глазами. Белогривый конь, чьи копыта – молнии. Могучая дождевая туча. Само небо, что нависает над головой. Космодан был этим всем одновременно – и все это одновременно разил Агапет.

Он как будто почти уже взял верх. Почти победил бога – да не просто бога, а верховного владыку Сальвана. Но в какой-то момент Космодан вдруг распрямил плечи, резко выдохнул – и очередной удар не достиг цели. Ладонь Громовержца поймала кулак Предвечного.

Стиснула божья длань титанову – и захрустели кости. Закричал Агапет. А Космодан посмотрел на него тяжелым взором и вымолвил:

– Довольно.

А потом была молния. Потом ударил Космодан в ответ. Засветился перстень на его пальце, взметнулся божественный электролазер – и опалило Агапета тем, чего тот не выдержал.

Всякому существу свой предел положен, каждому однажды конец наступит. Агапет Предвечный ходил по космосу, как по пашне, руками ловил звездные протуберанцы и грудь в грудь повергал драконов. Думал и бога одолеть, думал и бога пересилить… нет, не хватило титановой силы.

Полоснул Космодан в полную мощь – и осыпался Агапет пеплом. Перестал жить, погиб окончательно.

Прорезало чистый воздух криком, прорезало воплем отчаяния. Кричала Дактеона, жена Агапета, кричал и Катимбер, что за старшего брата его почитал.

Но громче всех был крик Медеора. Подлетел титан, рухнул на колени – и стал собирать пепел… таял тот, рассыпался меж пальцев.

Боль светилась в глазах Медеора, и слезы катились по щекам. Единственный из титанов, он пока не убил никого, ничего не разрушил – и даже пытаться не пытался. Единственный из всех, он хоть и был в битве, но не бился, а следовал жребию – спасал, исцелял, воскрешал.

Не только титанов, но и сальванцев, но и светлых духов. Не делал между ними различий Медеор, и не корили его за то сородичи. Понимали, что таков жребий Животворящего, и не отступить ему от него.

Но и его титановой силе свой предел был положен. После пепла молний Космодановых никого уж не воскресишь. В полную мощь полыхнул Громовержец, не оставил Агапету и тени надежды.

Ни слова не вымолвил один только сын Агапета. Спокойным осталось лицо Аэтернуса… но взгляд застыл, взгляд окаменел.

А многие и не заметили случившегося. У всех титанов были свои битвы, свои поединки – и растянулось поле брани на тысячи вспашек. Горел пламенем сказочный город Гиалис, рассыпались в пыль прекрасные его купола и башни. Исчезали в никуда небесные дворцы, дробили их в щебень могучие исполины. Одни сражались с эйнхериями, другие – с алайсиагами. Падали замертво от кары страшных воздателей и сами заступали им дорогу, разрывали духов в клочья, завершали их послежизнь.

Бился вдали Рузульвет с Якулянгом, богом-драконом. Перестреливались Изгира с Венатой-охотницей. Швырялся огненными вспышками бесстрастный Экольген. Шел сквозь пламя Солары неуязвимый Метерон.

Сражались титаны с богами – и горел пламенем Сальван.

И уже поднимался над всем этим Космодан, оглядывал орлиным взором – кого еще испепелить молниями, кого следующим низвергнуть в бездну? Вот поднял скипетр, вот взмахнул рукой, вот уж сверкнула зарница… и возник на ее пути Аэтернус. Выросший до таких размеров, что и не обозреть, не окинуть взглядом, воздвигся Неразрушимый меж облац, своротил головой какой-то чертог – и принял на грудь молнию Космоданову.

А потом схватил его. Сдавил, словно тисками, заключил в алмазные объятия. Сам алмазом стал, камнем переливчатым.

И не мог сдвинуться сжатый так Космодан.

Рванулся владыка богов, полыхнул взором – выстоял Аэтернус. Снова рванулся, грянул всей силой – и снова выстоял. Удержал, перемог.

Ударить сам в таком положении он не мог. Да и не пытался. Не так могуч Аэтернус, как Агапет или Катимбер, не так страшны его удары… зато выносливей его не сыскать в Алмазном Раю, на всем Камне не сыскать. За неуязвимость и прозван Неразрушимым. В этом его сила, в этом и его жребий.

Закрывать собой остальных.

Космодан и Аэтернус замерли в напряженном равновесии. Один не мог вырваться, другой не мог отпустить. Воздух гудел вокруг них, раскалился добела – и ни титаны, ни небожители не смели приблизиться. Будто вторая Облачная Вершина встала над Грухтахеном, только гневом пылали очи двух колоссов – и одного неверного движения хватит, чтобы разорвалась эта сцепка… и Кромка вместе с ней.

– Глупцы, – проронил Космодан. – Делая себя врагами персонификаций тварных сил, вы противопоставляете себя всему мирозданию. А мироздание не знает снисхождения к тем, кто пытается его уничтожить.

– Не мирозданию мы враги, – молвил Аэтернус, глядя на бога с презрением. – Не считайте себя его властителями. Без вас оно будет существовать так же, как и с вами.

– Недолго. Как и ты недолго сможешь меня держать. Всякому существу свой предел положен. Сделать мне ты не сможешь ничего.

– Но пока я тебя держу – ты тоже не сможешь ничего сделать. И тебе тоже положен свой предел.

И впрямь казалось, что недолго они так стоят, будто сросшиеся. Но на самом деле прошли уж часы, пошли уже и дни. Бушевала безумная битва, не прекращалась. Смещалась чаша весов то в одну сторону, то в другую. Гибли титаны – но гибли и небожители.

Сгорел в плазменном урагане титан Метерон. Иссякла его сила, исчерпалась. Слишком страшен оказался жар богини солнца – и уничтожила она в конце концов Патриарха.

Но в то же время оставил битву Якулянг. Не погиб бог-дракон, выжил, но изранен стал так, что покраснел Блаженный Океан. Алым пролился ихор Великого Змея, и несметно выпустила его секира Рузульвета.

Во многих мирах приливы сегодня оказались красны.

А Изгира заставила бежать с позором Венату. Охотница победила Охотницу – и преследовала ее, желала довершить дело. Из Двадцати Шести пока не погиб ни один – только младшие божества, только высшие небожители. Их Сальван потерял немало – но что с них? Останутся владетели чертогов – так и воскресят одних слуг, а других заменят.

И теперь бежала Вената, пронзенная стрелами, что сошли с наковальни Макроденита. Жребием Изгиры была охота, было истребление чудовищ – и своим луком она сражала даже Гороподобных, даже Великих Змеев.

Сразит и богиню.

Почти!.. Следующий выстрел станет роковым, Изгира видела! Один раз еще – и истечет ихором Вената! Она уже не в силах оставаться похожей на титаниду двуногой девой – опустилась на четвереньки, обернулась зверем, стенающей медведицей… волчицей… нет, амфиционом, медведепсом!

Таков ее истинный облик, изначальный?.. Бывший звериный бог, тотем!..

Значит, на исходе уж божественная сила, уступает силе титановой!..

Вот натянула тетиву Изгира!.. Зазвенел лук, из лунного луча выкованный! Засверкала стрела чистого света… понеслась!.. и ударила в ничто, в пустоту. Вырос меж Изгирой и Венатой огромный чудовищный олень – и пар шел из его ноздрей.

– Отступись, – прозвучал гневный голос. – Дай ей уйти… и уйди сама.

Кефринекс, бог звериного царства, повелитель чудовищ. Вот она – достойная цель для лука Изгиры! Охотница снова натянула тетиву и шумно вздохнула, собрала в пальцах титанову силу.

– Дело женщины – дарить жизнь, а не сеять смерть, – молвил Кефринекс. – Есть еще возможность отступить… я прошу тебя… не стреляй…

Сорвалась с тетивы стрела. Ушла всепронзающим лучом. Гору прошьет насквозь, великана на месте испепелит!..

Но в цель она не попала. Кефринекс как будто… оказался не там, куда она целилась. Сменил координаты. Заморочил ей голову.

Боги просто не умеют сражаться честно.

Исчезла стрела в необозримой дали, ушла в бесконечную пустоту, к радужному обручу Ириапонта. Хорошо, что исчезла – нестерпима была бы мысль, что Изгира убила не того, в кого целилась. Она снова натянула тетиву…

– Отступись, – раздалось сразу отовсюду. – В последний раз прошу. Еще не поздно.

Но стрела уже сорвалась с тетивы. И снова сместился Кефринекс – снова исчез, стал сразу везде и нигде.

Рассмеялась Изгира. От повелителя зверей и чудовищ она ожидала большего, чем трусливые мольбы… ах да, он ведь еще и бог мужской силы. Видно, бессилен он против женщины…

– Бессилен ты против женщины! – вскричала она насмешливо, спуская тетиву в третий раз. – Убей меня, коли можешь, а коли нет – то и беги от меня, трус!..

…И взметнуло ее кверху. Подбросило на оленьих рогах, что вошли титаниде в живот, расплескали искрящийся ихор. Убил ее Кефринекс одним ударом – и закричал вместе с ней, словно агонию разделяя.

Он не убивал женщин, Оленерогий. Действительно бог мужской силы, женщин он любил безгранично. Бывал в своей любви безудержен, но и кроток одновременно, страшился боль причинить. Несметно он прикончил сегодня титанов – но с титанидой сделал это только теперь.

И крик Кефринекса расколол небеса.

– Почему ты обернулась против владык природы?! – упрекал он ее уже мертвую. – Почему не жила в мире, не рожала спокойно сыновей и дочерей?!

Безутешен, Кефринекс поднял тело Изгиры на руки, как ребенка, и сокрыл себя черной тучей. Удалился Оленерогий из битвы, оставил ее другим богам.

– …что я наделал… – уносилось за ним шелестом листвы, скрипом древних дерев.

Пала Изгира. Пали еще раньше Метерон и Агапет. Погибла Зветламена. Все меньше оставалось титанов изначальных, только и способных на равных биться с богами. Одно утешение – что и богов оставалось меньше, что скрывались они, получая тяжелые раны.

Вот еще один убрался подобру-поздорову – Фуракл. Улепетнул трусливо, как подобает крысе. Скрылся в тенях, убрался от света, убрался от солнца. Ищи его теперь меж миров, гадай, в какую нору забился.

Нашел, с кем драться, воровской бог – с Катимбером! Тот искал себе противника достойного, хотел сойтись с Марексом или Херемом!

Но все-то пока попадались боги не из самых сильных. Одолел Катимбер Вентуария, одолел и Грандиду – хотя с нею бой затянулся на почти двое суток, так крепка оказалась богиня-великанша. Одолел вот теперь и Фуракла – и не стал даже преследовать, посмеялся только вослед.

Оглядел Катимбер поле брани – и узрел кипучую бурю, сечу безумную узрел. Титан за титаном падали замертво, летели в Блаженный Океан, исчезали в его прозрачно-чистых водах. Увидел их Катимбер – и гневом наполнилось его сердце.

Они нападали по одному. Исквадон, Мерептех, Эсвальдор, Онгинома. Могучие все, обретшие жребий – но не из сильнейших, не из изначальных. Они нападали по одному, они следовали титановой правде. Не набрасывались на недостойного вдвоем и втроем, как делают те, кто не знает чести.

И падали замертво титан за титаном. Гибли от меча бога, которого нет хуже. Бога войны Энзириса, эйнхериев предводителя. Хохотал он раскатисто, сеял вокруг себя ужас – и никто пока не сумел его ранить.

Необъятен стал гнев Катимбера, больше вселенной стала его ярость. Грянул Могучий – и ударил в Энзириса кометой, ударил живым метеором. Восемьсот вспашек промчал за две минуты – и разметало эйнхериев, как осенние листья, как помет сухой разметало.

Вот были – а вот и нету.

Что Катимберу эта шелуха, эти мелкие духи, бывшие смертные? Не видел он их и не слышал, одного Энзириса перед собой зрел. Его хотел сразить – и не изувечить, как Вентуария, Грандиду и Фуракла, не прогнать из боя пинками, а убить, уничтожить!

Убить бога очень сложно. Даже среди бессмертных они бессмертны.

Но титаны – своего рода живой адамант. Из младших божеств сегодня пали уже многие. Сыщется управа и на Энзириса, не устоит перед Катимбером и бог войны.

Он устоял. Вынес удар Катимбера, остался недвижим, как скала. Только щит зазвенел – огромный железный щит, что появился на локте Энзириса. В нем воплотилась божественная сила – и не пробила ее сила титанова.

А воздух уже резал огромный железный меч. Клинок, который смерть.

Звон миллионов клинков был в нем и ржание миллионов коней, крики ужаса и крики ярости. Свист тетив и грохот пушек, идущие сквозь космос дредноуты и тела, сгорающие в ядерном пламени. Войну нес на кончике меча Энзирис – и сам был войной.

Но встретил его Катимбер голыми руками, встретил пальцами, что железа железней – и отразил удар, рассекший бы планету.

Три самых страшных врага есть у богов. Три разнородные их противоположности, что только и могут давать им отпор, что только и могут сражаться с ними и порой побеждать.

Демоны – первые среди них. Ибо боги есть Свет, а демоны – Тьма.

Хтоники – вторые. Ибо боги есть Порядок, а хтоники – Хаос.

А третьи их враги – титаны. Ибо боги есть Власть, а титаны – Свобода.

И Энзирис Сильный тоже родился на свет титаном, тоже когда-то жил в Алмазном Раю. Сын титаниды Мастиры и того, кого Катимбер желал убить, он обрел когда-то жребий в силе, он желал стать сильнее всех, пробить головой небеса и победить всех, кто только существует. Катимбер был ему дядькой когда-то, учил держать клинок, учил сражаться.

Теперь Энзирис – бог, теперь живет в Сальване, среди богов же.

Теперь он сражается с титанами.

Помнит ли он себя? Что вообще в нем осталось от титана?

Не знал Катимбер – да и знать не хотел. Всяко немного, раз убивает он других титанов. Даже озверевшие такого не делают, даже в них еще жив этот запрет.

И потому без колебаний ударил Катимбер Энзириса, без колебаний швырнул так, что погиб бы любой, будь он на волосок слабее.

Титана бы Катимбер так не ударил. Не убивают титаны титанов.

Бога – ударил.

И не хватило. Волоска не хватило. Только хохот разнесся над Блаженным Океаном – хохот глумливый, хохот торжествующий. Поднялся Энзирис над светлой водой, воздвигся прямо на воздухе – и закружились вокруг него клинки, заиграла бравурная музыка. Барабаны застучали, тимпаны зазвенели. Порадовался бог войны могучему противнику, сбросил лишающий сил пояс.

И все исчезло в безумном хаосе.

Бой с Энзирисом оказался страшным даже для Катимбера. Высились вдали неподвижно Космодан с Аэтернусом, кружились в смертельных схватках другие боги и титаны. Огромен Сальван и огромны в нем расстояния – но нет расстояний для богов, нет их и для титанов. Катимбер с Энзирисом неслись двумя молниями, двумя кометами – не замечали, что вокруг, не видели никого, кроме противника, кроме глаз, что должны погаснуть. Резали друг друга и рубили, полосовали всем, что имели – а имели оба немало.

Вот замер на секунду Катимбер. Вырос неимоверно, схватил парящий на облаце чертог – и швырнул его так, что сгорел дворец еще в полете. Волна энергии такая ударила – Энзириса опалило, бога опалило. Вся вселенная вздрогнула как будто – еще чуть, и рассыплется осколками.

Но заплясал меч в руках Энзириса, метнулся из ладони в ладонь. Хищным взгляд стал бога войны – и словно еще сильнее стал он от удара.

Не победить его силой-то, Жестокосердного. Хитростью, бывало, одерживали верх над ним, прямодушным. Благородством побеждали, воинской честью – склоняет Энзирис главу пред истинным бесстрашием. Но грубой силой его одолеть невозможно, потому что чем больше силы – тем страшнее война.

И чем мощнее бил Катимбер, тем мощнее бил и Энзирис. Катимбер бился на равных – а Энзирис возвращал каждый удар удвоенным.

– Чем больше клинков звенит в битве, тем сильнее становлюсь я, ее владыка, – произнес Энзирис с легкой насмешкой. – Ты думаешь, мы горды и высокомерны? Нет. Я смирен – и смиренно я следую своей сути. Своему предназначению. Своему…

– …не жребию, – прохрипел Катимбер, обливаясь кровью. – Не называй это жребием.

– Это жребий, – схватил его за горло Энзирис. – Титаны создали жребии, подражая богам – но ваши слабее. Жизнь разумных существ – это вечная борьба. Я – ее воплощение.

– Не смей!.. – схватил его за горло и Катимбер.

– Я бог войны, – сказал ему Энзирис. – Я война. Я проигрываю, когда следует проиграть, и побеждаю, когда следует победить. Сегодня мне надлежит победить. Сегодня наши разрушенные чертоги омоются вашей кровью.

Сверкнул клинок. И вошло железо в грудь Катимбера, и остановилось пылающее титаново сердце.

Разжалась длань Могучего. Энзирис же сдавил еще сильней, стиснул – и швырнул колоссальную фигуру. Швырнул с такой силой, что пролетел Катимбер сквозь Блаженный Океан, пролетел сквозь саму Кромку… рухнул с небес, рухнул в спокойные волны Камня.

Цунами накрыло окрестные континенты.

Энзирис же повернулся, метнулся молнией – и вошел его меч в грудь титаниды Аллеты. Сражалась та с Гильфаллерией, и брала уже верх над богиней-матерью, что не создана для битв. Но пронзил ее клинок Энзириса – и упала беззвучно Цветущая.

– Где Кефринекс, муж твой? – спросил Гильфаллерию Энзирис. – Разве не ему защищать тебя?

– Сегодня он убил женщину, – сказала тоскливо богиня природы, вешая на пояс серп. – Ты знаешь, что бывает, когда преступаешь внутренний запрет.

– Он пал? – нахмурился Энзирис. – Потемнел?

– Выдержал, но с трудом. Хтонические твари в окрестных мирах беснуются. Он скрылся в бездне, у Савроморта.

– Смерть – лучший утешитель, – кивнул Энзирис, вновь взвиваясь над полем брани, над бураном разорванных облац.

Сражение заканчивалось, было видно. Титаны проигрывали, их осталось меньше половины – но ни один не отступил, и даже не думал об этом. Нет народа упрямей титанов, и даже угроза тотального уничтожения их не останавливает.

Все еще бился Рузульвет, вставший против Часкета, и Аэтернус продолжал удерживать Космодана. Но из других… кто остался из других сильнейших? Разве что Экольген. Энзирис повернулся было к нему – но уж нашла Горевестника другая.

Словно игральные кости прокатились по небесам. Свернули глаза – холодные глаза волчицы, глядящие прямо в душу. Ледяным был взгляд Просперины, богини судьбы – и будто застыло все, когда оказались они с Экольгеном лицом к лицу. Исчезла кровавая битва, исчезли тысячи тысяч, исчез весь Сальван.

Остались они двое.

– Недостойный пророк, – молвила богиня. – Предзнаменование же было очевидным.

Экольген вздохнул. Он давно уже понял, что ошибся… что все они ошиблись. Им слишком хотелось истолковать пророчество в свою пользу – и они даже не задумались, что смысл может быть противоположен.

Во всем виноват он. Не будь у него дара предвестника, не изреки он проклятый катрен – и не случились бы эти страшные дни.

– Не бери на себя так много, – сказала Просперина, глядя титану прямо в душу. – С пророчеством или без – это все равно бы произошло. Рано или поздно вы бы пали, замахнувшись на слишком многое. Пали, как падешь теперь ты.

Ее ладонь дернулась – и прокатились игральные кости. Теперь настоящие… очень, очень настоящие. Даже боги и титаны не выглядели настолько настоящими, как эти кости.

Поймала их на лету Просперина – и сомкнула ладонь.

– Последний вопрос, – сказала она, не разжимая пальцев. – Ты хочешь его задать.

– У меня их много, но задам один, – сказал Экольген. – Отчего вы возомнили себя вправе решать? Кто дал вам власть над судьбой мироздания и нас, его обитателей? Как вы смеете править вселенной, будучи… собой?

– Это не один вопрос, – покачала головой Просперина. – Но вопросов всегда больше, чем ответов. Нам дали эту власть сами обитатели – смертные и бессмертные. Мы не пришли откуда-то извне – мы и есть вы. В нас воплощаются движущие силы мироздания и внутренний мир целых народов, но собой мы тоже быть не перестаем. В этом наша сила – в этом и наша слабость. Мы не идеальны – и за это вы нас ненавидите. Трудно простить святыням несовершенство. Так хочется, чтобы святыня исправила мир и нас самих. Но мы – это вы. И других богов у вас нет.

Ладонь Просперины разомкнулась – и засияли на них две игральные кости. Единица и двойка – «край пропасти». Почти худшая из комбинаций.

– Ты был взвешен, – прозвучали слова.

Пылали небеса и сверкали молнии, когда погиб Экольген Горевестник. Он провидел будущее на одиннадцать тысяч лет вперед – но все это были лишь тени на стене. Блики и силуэты.

В последнее мгновение жизни он изрек последнее пророчество. Но его не услышал никто, кроме Просперины.

Рядом возникли Цидзуй и Херем. Что Вечно Молчащий, что Пустынник – не из тех, кто любит поболтать. Они лишь обменялись с Проспериной взглядами – и втроем переместились к двум фигурам, замершим в напряженном противоборстве.

Третий день уж Аэтернус удерживал Космодана – и третий день длилась битва богов и титанов. Тысячи облац были развеяны, тысячи чертогов разрушены, в руины обратился небесный град Гиалис, трещины появились на Облачной Вершине. От пятидесяти тысяч титанов осталось меньше двадцати – но и бессчетные небожители ушли в Свет, исчезли в бхавачакре без надежды вновь воплотиться в Сальване. Поредели ряды эйнхериев, поредели ряды алайсиаг. Многие сгинули и среди духов мирных, не умеющих причинять боль.

Но битва заканчивалась, было видно. Одиннадцать богов ее покинули, но четырнадцать остались – а кто остался из сильнейших титанов? Рузульвет, да Медеор, да Эвмея, да Аэтернус еще, что продолжает сдавливать Космодана. Хватает его титановой силы, чтобы полностью блокировать владыку богов – но только на это и хватает.

И то уже… иссякать начал древний титан. Всякому существу свой предел положен. Воздух дрожит вокруг Космодана и Аэтернуса, сама реальность комкается. Никто не смеет приблизиться – даже другие боги. Невообразимые энергии полыхают здесь, и сама Кромка угрожает лопнуть, выплеснуть в Сальван бездну Хаоса, разрушить окружающие миры.

Быть может, даже и порадовало бы это титанов. Не нужен им Хаос, но и не бегут они от него. Но богам такого не желалось – и потому оставили битву Цидзуй, Херем и Просперина. Обратились к тому, что по ту сторону Упорядоченного, к Хаосу. Принялись стабилизировать реальность, сшивать Кромку здесь и в соседних мирах. Не стало им дела до пролития крови.

Цельность мироздания – вот что важнее всего. В этом предназначение богов, а не в пустых сварах.

Вовремя они этим занялись. Перемог наконец Космодан Аэтернуса. Разбил его алмазные доспехи, проломил абсолютную защиту. Вырвался, ударил всей немыслимой мощью, грянул той же молнией, что убила Агапета… и рухнул Аэтернус. Повалился почти замертво – обожженный и опаленный.

Ан выжил. Выносливый из выносливых, крепкий из крепких – пережил Аэтернус то, что убило его отца. Рухнул колосс, рухнул Неразрушимый – но остался жив. Свалился с Грухтахена в Блаженный Океан, пролетел сквозь чистую воду, пролетел сквозь нижнее полушарие Сальвана… и сквозь Кромку пролетел тоже.

Сбросил его с небес Космодан, вышвырнул обратно на Камень… и снова захлестнуло континенты цунами.

Теперь окончательно обречены стали титаны. Многое они разрушили и многих повергли – но не удалось им одолеть Сальван, не удалось взять верх над богами. Не хватило всей их титановой силы на такое. Из пятидесяти тысяч титанов уцелело едва пятнадцать, да и то многие ранены, едва на ногах держатся.

Но продолжали они сражаться. Продолжали рваться в бой, не видя давно никакой надежды.

Титаны не сдаются. Даже когда дело проиграно, когда нет больше никаких шансов – титаны не отступят. Они разобьют лбы о стену, они полягут все до единого – но поражения не признают.

Титана можно убить, но нельзя остановить.

Лучше всех это знал Медеор. Единственный из титанов, он не только не участвовал в сражении, но и пытался его остановить. Убеждал, увещевал, взывал к здравомыслию. Но не слушали его сородичи – не слушали и сальванцы. Продолжали убивать друг друга, продолжали обрывать жизненные нити – и каждый такой обрыв отзывался болью в груди Медеора.

Он предотвращал каждую гибель, которую успевал. Словно белоснежный сгусток света, он переносился туда и сюда, оказывался везде, где получалось, и если билось еще сердце, если слышалось еще дыхание, если просто сидела еще душа в теле – возвращал Медеор к жизни. Его титанова сила не годится, чтобы крушить горы и сражаться с чудовищами, но много ли проку в том, чтобы крушить горы и сражаться с чудовищами?

Не видел в этом проку Медеор.

Увы, не всегда ему удавалось. Сложно исцелить духа… ранить тоже очень сложно, но если уж сумел кто – то исцелить еще сложнее. Они ведь в большинстве своем… ну, духи. Воплощенные, просветленные, обретшие новые тела и жизни… но все равно духи. Трудно вред им причинить, трудно ранить, особенно трудно убить, а если кто и погиб – то обычно лишь чтобы вновь воскреснуть в сальванских чертогах.

Но и их существование возможно прекращать, возможно отправлять на перерождение – и лучше всех такое могут другие бессмертные. Удары титанов разрушали все оболочки, крушили бессмертное начало, наносили такие же раны, что наносит адамант… разве что не окончательные. Исцелимые, заживающие.

И живых становилось все меньше. Все больше становилось мертвых. Погибали все новые друзья Медеора, погибла и жена его, Зветламена Справедливая. Торжествовал на своем костяном троне Савроморт.

Единственный бог, с которым Медеор охотно бы сразился.

Но не было его здесь. Были иные боги – Космодан, Марекс, Солара… и Энзирис. Бог войны поднял меч, что разрушает города, – и указал на последнего из сильнейших титанов. Рузульвет, чей жребий – нести освобождение, вскинул секиру, что разобьет любую цепь.

Словно молния сверкнула между ними! Молния последнего удара, молния-предвестник! Гнев богов, гнев титанов – столько ненависти пылало, что мир угрожал рассыпаться!

Сейчас убьет Рузульвета Энзирис, сейчас убьет Энзириса Рузульвет!

Их разделяли добрых двести вспашек – огромное расстояние, пешком и в три дня не пройдешь. Не заметили его Энзирис и Рузульвет, за считаные секунды промчались.

Между ними парили целых три облаца – с чертогом, с садом, с монументом. Не заметили их Энзирис и Рузульвет, разметали в клочья.

И когда столкнулись они, когда встретились меч и секира… о, две кометы с меньшей силой сталкиваются! Энергия хлынула волнами, кольцом… дикая, безумная энергия!..

Но как воин Рузульвет мало уступал Энзирису – и ударил так же точно, так же мощно. Лезвие с лезвием сошлись, клинок с клинком сомкнулся… и раскололись оба!

Вдребезги разлетелся меч бога войны. Брызнули во все стороны осколки, посекли кого-то из ургонов, из небесных ткачей-йокуров – но не до смерти.

А и секира великого титана разлетелась… но не на сотни осколочков, а только на два. Улетел один прочь, вдаль, исчез в безбрежных воздусях. Второй же… молнией просвистел второй, и словно злая воля Энзириса его направила.

Вошел он в горло Медеора, перерезал артерию… и рухнул титан.

Брызнул фонтан ихора.

Застыли все, кто это видел. Застыл Рузульвет, вне себя от ужаса, застыл и Энзирис, глядя изумленно. Ровно на одну секунду замерло побоище, тишина гробовая воцарилась.

На одну секунду. Потом снова пошло бы все своим чередом. За эти три дня погибли десятки тысяч бессмертных – что значит смерть еще одного? Пусть это один из изначальных титанов, пусть пал он не в страшном бою с одним из богов, а по нелепой случайности… что с того?

Но закончилась эта секунда – и открыл глаза Медеор. Еще не опал фонтан ихора из горла его – как иссяк. Засветился изнутри титан – и снова замерло побоище. Застыло, закоченело.

Весь Сальван замер, внимая этому чуду – рождению бога.

Медеор непроизвольно масштабировался. Вырос до колоссальных размеров, сокнул вежды – и тишина изошла от него, спокойствие. Молчали другие боги, молчали другие титаны. Остановилась война по воле новорожденного.

Шли мгновения – и менялся Медеор. Переосмысливал себя, переосознавал. Заново воспринимал, заново ощущал. Был он титаном – стал богом.

Остался ли титаном при этом?

Богорождение – самое удивительное, что есть во вселенной. И суть сего действа в чем-то сродни демонизации, о которой мы многое уже слышали, многое уже знаем. Но демонизация проще, приземленней. Демонизация не так уж и много меняет – она просто… стирает рамки. Избавляет от внутренних ограничений. От морали и совести.

Богорождение же… расширяет сознание. Раскрывает… духовный потенциал. Все, что изначально заложено в каждой душе, исходит разом – и предстает в финальной своей форме.

Это как вылупление из яйца. Прорастание семени. Или мгновенное взросление – вот только что был ребенком, с детскими страхами и тревогами, а вот уже совсем взрослый и свободный. Границы несказанно расширяются, масштабы несказанно вырастают. Прежние заботы предстают мелкими и незначительными… а на плечи ложится космическая ответственность.

На плечи Медеора легли две ладони. Елегиаст, бог знаний, и Энзирис, бог войны. Тоже титанорожденные, они взглянули ему в лицо, и Елегиаст тихо спросил:

– Теперь ты понимаешь?

Кивнул Медеор. Теперь он понимал. Теперь он видел, что и впрямь титаны подошли к богам ближе всех. Что для них богорождение – это просто окончательное завершение пути, последний шаг.

И он видел свой жребий… тот никуда не исчез, но лишь расширился несказанно.

– Пусть война закончится, – изрек Медеор. – Пусть больше никто не умрет.

Его воля стала волей божественной, а его слово – божьим. И он только что богородился, он исходил ба-хионь, пульсировал первичным зарядом.

И прекратилась Война Бессмертных. Посыпалось из рук оружие, замерли все истуканами, зажили все раны, и даже некоторые мертвые воскресли.

Но не было тепла в глазах титанов. На Медеора теперь смотрели, как на чужого. Без ненависти, но и без приязни – как на отрубленный палец смотрели, на утраченную часть тела.

– Мне понадобится новая секира, – безучастно произнес Рузульвет, отбрасывая рукоять.

Он остался последним изначальным. И взгляд его стал пуст, а титанова гордость впервые дала слабину. Вот, три дня сражались с богами титаны; вот, перебиты три четверти титанов… но погиб ли хоть один из богов?

Нет.

Да, титаны тоже немало сотворили. Сальван обратился в руины. Небесная Вершина повреждена. Многие дворцы разрушены. Десятки тысяч небожителей утратили свою вечную жизнь, ушли на перерождение.

Но самое главное не удалось. Задуманное не удалось. Боги не только не познали убыли… они познали прибыль! Титанов стало меньше на тридцать пять тысяч… а богов стало больше! Всего на одного – но больше!

Это просто несправедливо.

– Довольно уже случившегося, – молвил Медеор, возникнув рядом с Космоданом, Марексом и Соларой. – Пусть остальные мирно уйдут.

– Не мы нанесли первый удар, – ответил Космодан. – Не мы явились к ним с войной.

– К ним?.. – внимательно посмотрел бог жизни.

– Ты не один из нас. Будешь… если захочешь сам и согласимся мы все, но пока – не один из нас. Но ты уже и не один из них. Даже если ты этого захочешь – они не захотят.

– Я знаю.

Боги переглянулись. Их больше становилось здесь, все больше. Подтянулся Цидзуй, явился Алемир. Истекая ихором, возник тяжело раненый Якулянг – и исцелил Медеор его раны. Бессознательно почти, машинально.

Титаны тоже постепенно собирались в гурьбу. Готовые вновь ударить, вновь ринуться в бой, они были словно сжатая пружина. Если боги пожелают кого-то из них казнить, куда-то заточить или изгнать, наказать как угодно иначе – они не подчинятся. Умрут все, полягут до последнего, исчезнут как вид – но чужую волю не примут.

Вздохнул Елегиаст, глядя на этих упрямцев. Криво усмехнулся Энзирис. А Космодан долго молчал, быстрее молнии говоря со всем пантеоном, гоняя туда-сюда мысли и эмоции, а потом изрек:

– Да будет по вашему желанию. Считайте, что победа вами одержана.

– Победа?.. – сжал кулаки Рузульвет, глядя на свой поредевший народ.

Последний он остался из изначальных.

– Вы хотели, чтобы мы не вмешивались в судьбы Камня, – молвил Космодан. – Вы заплатили за это тысячами жизней, своих и чужих… и что ж, да будет так. Отныне этот мир ваш – и только ваш. Никто из богов более не вмешается в его судьбу, пока вы сами не попросите.

– Мы никогда не попросим, – холодно ответил Рузульвет.

…Титаны вернулись на планету Камень, что много позже получит название Парифат. Их осталась едва четверть от прежнего числа, а из сильнейших – почти никого. Заботу о судьбе титанова рода взял на себя Рузульвет, последний изначальный, но не был он создан для такого, и охотно уступил место Аэтернусу, когда тот очнулся, пришел в себя после молнии Космодана.

Что стало дальше с единственным сыном Агапета, вы знаете хорошо. О судьбе Медеора тоже известно всем. Но был еще один великий титан, что погиб… но не окончательно завершил существование…

…Десять тысяч лет спустя на планете Парифат, что давно уж никем не называлась Камнем, случилась археологическая экспедиция. Многие тысячи серокожих, равнодушных ко всему работяг орудовали кирками, орудовали заступами. Был 1012 год Новой Эпохи, когда некроманты Экзеквариума обнаружили такой труп, что всем трупам труп.

Тело титана Катимбера.

Когда погибает высший титан, его плоть становится еще прочней, чем при жизни. И он застывает в том масштабе, в котором находился на момент смерти – а Катимбер был в тот момент воистину колоссален. Много дней потребовалось, чтобы вытащить эту громадину из земли хотя бы частично, обнажить хотя бы лицо.

Еще в прошлом году здесь было морское дно. Катимбер рухнул в соленые воды. Чтобы извлечь его, некроманты заставили волны отступить, создали искусственную отмель. Среди них нашлись специалисты и такого профиля.

И теперь, донельзя воодушевленные, они вершили ритуал поднятия нежити. Создавали одну из сильнейших ее форм – Бессмертную Тварь. Экзеквариуму уже служили мертвые драконы и несколько мертвых титанов, их армия вызывала уважение даже у Мистерии и Империи Зла… но сегодня они собирались поднять чудовище, которому нет равных. Обзавестись воином, что сражался на равных с богами, что тяжело ранил троих из них.

– …Сземет сокура плата ога! – вещал глава Круга, читая из книги в сером переплете. – Мерета охуда агира! Атумет! Атумет! Схера, схера, изимик торуга! Атара нека патрага!

Отзвучало последнее слово, засветился будто на мгновение Серый Криабал… и открыл глаза Катимбер.

Он был мертв. Он стал колоссальным зомби. Некогда золотистая кожа посерела и потускнела, волосы обратились в паклю, а взгляд был пуст. Не светилась в нем титанова правда, не осталось того гнева, что крушил Облачную Вершину.

– …Слушай меня!.. – раздался еле слышный писк. – Вставай! Поднимайся! Я теперь твой хозяин, понимаешь?! Я теперь твой господин!

Несколько секунд еще разорялся глупый маленький некромант. А потом вылетели из-под земли пальцы – и раздавили человечишку. Руки, что разили богов… каким пустяком оказался для них волшебник!

Некроманты кричали, вопили и разбегались. А Катимбер выволок себя наружу полностью, поднялся на громадные ноги – и задрожали вдали Синие горы.

Экзеквариум пытался создать Бессмертную Тварь. Нежить, для которой нужен труп бессмертного. Сильнейшего из мертвецов, кроме разве что трупобога. Но они недооценили мощь Катимбера, недооценили его гордость. Даже хладным бездумным трупом он не желал никому подчиняться – и разорвал чары этих мертвецких пастухов, как гнилую солому.

Он убил в тот день многих из них – но не всех. К Катимберу не вернулся разум, не вернулась титанова душа. Он стал просто гигантским бессмысленным мертвецом – и ушел, когда некроманты оставили попытки подчинить его или снова упокоить. Ушел, куда глядели его глаза – а глядели они в океан.

Вновь содрогнулся Камень от поступи изначального титана.

Интерлюдия

– Я слышал об этой войне, конечно, – заметил Янгфанхофен, протирая кружку. – Все слышали. Хотя все же не в таких подробностях.

– Да уж вы-то точно слышали, – хмыкнул Бельзедор. – Обрати внимание, Дегатти. До Войны Бессмертных демоны к нам на Парифат носа не совали. Только в гости иногда заглядывали, и вели себя очень вежливо. Понимаешь теперь, почему? А вот как только три четверти титанов погибли, в том числе почти все сильнейшие…

– Ну что уж теперь поминать былое… – вздохнул Янгфанхофен. – Сколько с тех пор лет-то прошло – десять тысяч, двенадцать?..

Дегатти толкнул из ладони в ладонь стопку виски. Звякнули друг о друга ледяные кубики, заплескалась янтарная жидкость. Выпив ее без закуски, волшебник попросил еще одну и безучастно произнес:

– Тяжелая история.

– И совершенно не смешная, – с легкой укоризной сказал Янгфанхофен, подливая Дегатти и Бельзедору. – Необычно для тебя.

– Не все же мне вас потешать, – хмыкнул Бельзедор. – Про Маруха история тоже веселой не была.

– Да, что-то ты мрачноват стал с этими сказаниями о титанах, – покачал головой старый демон. – Ладно, давайте тогда я разбавлю градус пафоса и расскажу байку потешную. Про что бы, про что бы такое… а, ну да, есть же занимательная история о старой знакомой Дегатти среди эльфов.

– Лахджа разве бывала в Тирнаглиале?.. – удивился волшебник. – Или ты про другую страну эльфов?

– Не в Тирнаглиале и вообще не у вас на Парифате, а в Тир-Нан-Ог. Это целый мир эльфов… их изначальный мир, как утверждается. Прародина. Прелюбопытное местечко… и приключения у нее там были прелюбопытные.

– Но веселые? – уточнил Дегатти. – Трагедий мне пока хватит.

– Очень веселые.

– Тогда давай. Это тоже было до нашего с ней знакомства?

– За полтора года до него. Лахджа как раз вернулась с Парифата после очередного поручения Хальтрекарока… но о нем она мне толком не рассказывала. А вот что случилось потом…

Лахджа в Тир-Нан-Ог

1518 год Н.Э., Тир-Нан-Ог, Звенящий лес.

Трава в мире эльфов оказалась куда зеленей, чем в мирах простых смертных. Землю словно усыпали изумруды – искрящиеся, переливающиеся. Вообще все краски были ярче и насыщенней – Лахдже казалось, что вокруг диснеевский мультик.

Впечатление только усиливали резвящаяся на лужайке девушка и бегающий вокруг нее котик. Такая милая, пасторальная картинка…

– Ассантея, мы тут не на пикнике! – донесся сердитый голос Совнара, и очарование слегка схлынуло. – Ты только на днях освободилась из Хиарда – будь серьезней!

– Вот именно, Совнар, вот именно! – томно протянула демоница. – Я только позавчера висела на дереве в Хиарде и думала, что буду висеть там до конца времен! Дай мне немного подышать воздухом!

Совнар, этот бушук в обличье кота, раздраженно фыркнул. А Лахджа растянулась на траве, подставила живот ласковому эльфийскому солнышку и блаженно заулыбалась. И правда шикарный мир, поневоле настраивает на игривый лад. Неудивительно, что местные жители сплошь веселые и расслабленные.

Вообще-то, спасибо Совнару, что взял их сюда на экскурсию… то есть в командировку. Хотя выбора у него особо и не было – после случившегося на днях он Лахдже по гроб жизни должен. Она не собиралась ему об этом напоминать, потому что не желала портить отношения с бухгалтером своего мужа… но старый бушук и сам все прекрасно понимал.

Так что он тоже был заинтересован в том, чтобы Лахджа на время убралась из дворца и вообще Паргорона. К счастью, у Хальтрекарока память золотой рыбки – если недельку-другую не мозолить ему глаза, он обо всем забудет… или хотя бы перестанет злиться.

Вообще-то, он здорово разозлился. Лахджа никогда еще не видела его таким злым. В какой-то момент даже казалось, что он ее сожрет.

И Ассантею – ну просто за компанию.

Так что она с ними тоже навязалась. Тем более, что ей такие командировки оказались не в новинку – Ассантея и раньше иногда помогала Совнару в этих… жатвах.

М-да. Жатва. Если ты высший демон, то хотя бы косвенно задействован в пополнении Банка Душ, иначе тебя просто не поймут. Лахдже это не очень нравилось, но наверное стоит уже начать привыкать, потому что она теперь навсегда демон, оставаться чистоплюйкой глупо.

– Вот вам список переданного, – сотворил лист пергамента Совнар. – Ты приберешь вот этих, а ты – этих.

Он разорвал лист и отдал половинки демоницам. Лахджа уставилась на перечень имен и каких-то координат. Присмотрелась к одному – и в голове будто засветился компас. Потянуло в определенную сторону.

То ли работает ее новое Ме Отслеживания, то ли сам пергамент.

– Я… не умею поглощать души, – все же напомнила она Совнару.

На Ассантею при этом старалась не смотреть.

– Тебе и не надо их поглощать, – сварливо сказал кот-бушук. – Я тебя прибью, если поглотишь хоть одну. Вот тебе корзиночка – собираешь сюда.

Ассантее все это давно было известно, но специально для Лахджи Совнар поведал, что у мира Тир-Нан-Ог есть некоторая особенность. У здешних обитателей нет посмертия в привычном понимании. Духи после смерти не отправляются куда-то еще, а остаются прямо здесь и повсюду болтаются. И никто не против – здешние эльфы активно сотрудничают с духами, тут все очень густо перемешано.

– Я объясню тебе, как это устроено, юная демоница, – сказал Совнар, положив лапку ей на колено. – В большинстве миров реальность расслоена. Живые и мертвые обитают раздельно. Но также есть много миров, где это не так. У нас в Паргороне, например, все духи попадают в Банк Душ… или кому-нибудь в пасть. А здесь они так и остаются среди живых.

– Ну вроде не так уж и плохо, – пожала плечами Лахджа. – Я бы тоже, наверное, предпочла как-то так. Померла бабуля от инсульта – и все равно можно к ней в гости ходить.

– Это если бабуля не была зловредной каргой, которая после смерти превратилась в ламию или еще какую тварь, – хмыкнула Ассантея.

– Именно так, – подтвердил Совнар. – Проблема в том, что некоторые духи… не очень адекватные. Не обязательно даже злые, а просто… проблемные. И от них стараются избавляться. У Паргорона давным-давно контракт с Тир-Нан-Ог – контракт на очистку. Выгода обоюдная – эльфы избавляются от астрального дерьма, а мы пополняем Банк Душ.

– Этим занимаются бушуки? А почему не гохерримы?

– Гохерримы слишком… увлекаются, – поморщился Совнар. – Не умеют работать выборочно… точнее, не хотят. Так что бушуки, да вот вайли еще… Но на фархерримов у меня тоже большие надежды. Мне кажется, вы отлично подойдете для такого рода деликатной деятельности.

– Ну не знаю, остальные фархерримы… они в основном тупые какие-то, – припомнила своих братьев и сестер Лахджа. – Один меня чуть не убил.

– А ты с ними с тех пор общалась? – пристально посмотрел на нее Совнар.

– Нет. Стоит?..

Лахджа почему-то заволновалась при мысли об этом. Что-то внутри вдруг заговорило: семья, семья, у нее где-то есть большая демоническая семья! Братья, сестры… не сестры-жены, которые во дворце Хальтрекарока, а настоящие, кровные.

– Это уж на твое усмотрение, – ответил Совнар. – И потом как-нибудь, сейчас у нас работа. Мы здесь для выполнения контракта.

– Контракты важны, – кивнула Лахджа.

– Контракты ОЧЕНЬ важны! – закивал Совнар. – Это самый законный способ получать прибыль! Энергию душ, чтобы мы сохраняли силу и власть! Ты знаешь, что такое сила и власть, Лахджа?

– Это единственные боги, которым мы поклоняемся?

– Да, и тебе стоит крепко это усвоить. Вот те смертные, которых ты спасла на Парифате… вот если б ты сначала заключила с ними контракт… или если б они хотя бы устно попросили тебя о помощи… эх…

– А что было бы?

– Открылись бы некоторые перспективы. В определенном смысле ты посодействовала спасению их мира… и если бы они тебя сами о том попросили, это дало бы нам возможность претендовать на некоторые потоки душ. А это что, по-твоему?.. Это барыши. Законные. Чистые. Но… ты сама им помогла, по собственной инициативе. И это было глупо. Не делай так впредь, Лахджа. Даже если на договор нет времени – дождись, пока выскажут желание вслух. Это развязывает руки и позволяет стребовать потом плату.

– Там времени совсем не было, – пожала плечами Лахджа. – А они бы попросить не догадались. А Ассантея вообще ушла, не дожидаясь развития событий.

– Ассантея поступила еще глупее! – гневно покосился на нее Совнар. – Она все-таки опытнее тебя, и могла бы почуять, куда ветер дует!

– А что бы я там сделала-то? – хмыкнула Ассантея. – Я же не знала, что у Лахджи есть такие Ме. А сама я так не умею.

– Ладно, замнем тему, – согласился Совнар. – Не будем плакать по пролитому молоку. Но впредь помните, что каждая ваша неудача немного увеличивает мое в вас разочарование.

– А мы этого не хотим, поэтому пойдем сейчас собирать для тебя души, – мило улыбнулась Ассантея.

– Да уж постарайтесь. Вам, девушки, лучше успешно выполнить работу… и даже перевыполнить. С этого сектора Хальтрекарок имеет повышенный процент, так что вы уж постарайтесь, чтобы я с чистым сердцем мог сказать: их жрать нельзя, они полезные. Даже если не хочешь больше в них входить – оставь в качестве эмиссаров. И он прислушается к моему слову, девушки, потому что я его советник, наставник, бухгалтер и добрый друг. Я служил еще его отцу, знаете ли.

– А каким был его отец? – полюбопытствовала Лахджа.

– Лучшим из своей породы, – мрачно сказал Совнар. – Первенцем Оргротора. Унаследовал от родителя все лучшие качества, но, к сожалению, не сумел в полной мере передать их по наследству. А теперь… пшли работать!

Лахджа и Ассантея с веселым смехом разбежались в разные стороны. Лахджа сразу превратилась в этакую кентаврицу, человеколань, и бойко запрыгала по лужайке. Бесшумно, словно рысь, не оставляя следов.

– Охота начинается! – с легким даже возбуждением воскликнула она.

Ассантея уже растворилась в тенях. Вайли не бог весть какие великие колдуны, зато отлично переходят в нематериальный мир. Лахджа сверилась со своим списком… Звенящий лес, водопад Кувшинок, руины Эллетира… везде перечислены имена. Сначала идет много обычных, стандартным шрифтом, а в конце два каких-то особенных, капителью.

– Брать только по списку, – донесся снизу голос Совнара. – Упаси тебя Древнейший прихватить хотя бы одну несогласованную или с кем-нибудь тут поругаться. Контракт с Тир-Нан-Ог – один из наших крупнейших потоков прибыли, мы не хотим омрачать его никакими скандалами. А когда корзиночка наполнится – позови меня погромче. Я приду и дам новую.

После этого он, кажется, исчез окончательно, и Лахджа осталась одна. Где-то посреди чудесного мира эльфов, в залитом светом вечнозеленом лесу.

Правда, свет уже таял, исчезал. Вокруг быстро темнело – но вдали уже виднелась полоса света нового. В Тир-Нан-Ог нет дня и ночи в привычном смысле, зато есть ночные, дневные и сумеречные области. Небо здесь меняется с волшебной скоростью – иногда достаточно пройти всего пару километров, чтобы солнце закатилось, сменившись звездами или огромной радугой.

Лахджа пока не понимала, как это работает. То ли тут какая-то очень странная космология, то ли все из-за магии. Магия в Тир-Нан-Ог везде. Будучи демоном, Лахджа не так уж отчетливо ее чувствовала, но тут она сама оседает на коже, втягивается в ноздри и путается в волосах. Кажется, что достаточно топнуть посильнее, чтобы брызнул магический гейзер.

К небесам поднимались гигантские деревья. Всюду пахло влагой, мхами и папоротником. Тут и там алели, синели и желтели яркие цветы, источающие диковинные ароматы. Увивали землю толстые корни, а меж ними под палой листвой на многие километры растянулись грибницы. Тугие маслянистые шляпки виднелись повсюду, складывались в узоры и круги.

Вдоль мицелия текла магия.

В Лахдже проснулся интерес естествоиспытателя. Она вырастила длинный плоский коготь и копнула в одном месте. Да уж… это что-то вроде высоковольтной магистрали, только живое и очень волшебное. Закручивает пространство вокруг себя, но сильнее всего концентрируется в местах сосредоточения плодовых тел.

То есть собственно грибов.

Ведьмины круги, ага. Похоже, они и правда работают как проходы между мирами и внутренние червоточины. Наверняка у каждой есть свой адрес или координаты.

Где-то тут должны быть эльфы. Лахджа пока ни одного не встретила, но где-то они точно есть. Причем настоящие бессмертные эльфы, а не их увядающие смертные родственники, которые кишмя кишат в других мирах.

Строго говоря, тут они даже называются не эльфами, а альвами.

Эльфы и сиды тут, впрочем, тоже есть. Да и других народов фейри целые сотни. Чистокровные и помеси, самые разные. Они могут быть за каждым углом, прятаться под кустами и корягами, в ручьях и оврагах. Пространство тут везде закручено, как лабиринт, по четвертому измерению можно двигаться, как и по трем обычным, и любой простой смертный заплутает моментально.

И сгинет на потеху местным жителям.

А вот туземцы, всякие духи и демоны… им нормально. Лахдже было непривычно, но она уже начала понемногу ориентироваться.

Ага, вот у того куста измерения сместятся, и лес продолжится вглубь и немного вверх. А вот ручей потечет в другом направлении, хотя тоже немного вглубь. Если она пройдет слева от ручья – придет в одно место, а если справа – в другое.

В общем-то, ничего сложного. Просто как гулять по многоэтажному зданию… с кучей лифтов в неожиданных местах.

Вдали за деревьями Лахджа наконец увидала местных. Эльфы плясали вокруг костра… хотя это не настоящий костер, а просто цветная иллюзия, играющие всполохи. Нормально ребята живут, на расслабоне.

Интересно, есть ли у них города, или весь Тир-Нан-Ог – это сплошная дикая природа? Какие-то руины точно есть, они отмечены в списке. Но остались ли у них живые, действующие города, или здешние эльфы настолько ушли по пути волшебного единения с природой, что перестали заниматься строительством и просто чиллят на лужайках с косяками?

К тем, что плясали вокруг костра, Лахджа подходить не стала. У ребят пикник, отдыхают – зачем лезть? Ей бы не понравилось, если бы во время рыбалки или шашлыков из леса вышел какой-нибудь сборщик мусора и чего-то от нее захотел. Пристал бы с разговорами, вонял бы помойкой… хотя ладно, ничем от нее не воняет.

Но все равно лучше сосредоточиться на работе. Это уже ее зона ответственности – вот отсюда и до… да, вон дотуда. А вон тот дух, похожий на лиловую струйку с глазами и ртом – один из ее клиентов.

Его оказалось несложно упрятать в корзинку. Просто схватить покрепче – и втянуть. Уверившись в своих силах, Лахджа стала работать уже с энтузиазмом.

Следующей она обработала огромную гнилую корягу. Отвалила в сторону – и по траве поползли мерзкие черные черви, сколопендры и двуххвостки. Не совсем материальные, не совсем духи – воплощенная астральная нечисть, фантомы.

Они не преминули броситься на нее, пытались жалить и пить кровь… хотя не кровь, прану. Призрачные энергетические вампиры облепили ноги, искали путь к чакрам, к бессмертной демонической оболочке.

Грязная пища, зато очень много. А если напитаются как следуют – сами могут превратиться в низших демонов. Как тахшуканы Кошленнахтума.

Этот вывод Лахджа сделала, поймав одну пиявку и пристально ее изучив. Пронизала ее сквозным взглядом, рассмотрела как следует ауру, чуть-чуть надрезала пальцем-скальпелем. В то же время ее нижняя часть отращивала нитевидные щупальца, хватала червей и сколопендр, швыряла их в корзиночку Совнара.

Там они сразу исчезали. Растворялись в бледно-розовом свечении. Плескалось оно пока что на самом дне, заполнится еще нескоро.

– Странно, а написано, что дух тут один, – сверилась со списком Лахджа. – Иззекур… кто из вас Иззекур?

Астральная нечисть не ответила. Вообще, эта дрянь не выглядела полноценными духами – так, оскверненные призраки насекомых. Но что-то же их привлекло и осквернило?..

Сзади раздался скрежет. Гул. Лахджа едва успела обернуться до того, как ее ударило острой веткой. Коряга, так легкомысленно отброшенная в сторону, распрямлялась, разворачивалась, обращаясь чем-то вроде грязного энта.

– Ау, – сказала Лахджа, потирая место укола.

Вот он, похоже – Иззекур. Тут сказано, что он бильвиз, лесной фейри. Слишком сильно слился с деревом, в котором жил, а когда оно начало гнить и болеть – не сумел отделиться. Нормальные-то бильвизы – по сути такие же эльфы, только мелкие и плюгавые, а вот этот… что ж, местные власти внесли его в черный список, отдали на поживу Паргорону.

Значит, было за что.

Лахджа недолго с ним возилась. Внутри коряги оказалось еще больше астральной нечисти, и она натравила их целым роем, но сама оказалась не слишком опасна. Когда Лахджа переломала бильвизу сучья и вспорола лапой-серпом кору, добравшись до мягкой сердцевины, Иззекур взмолился о пощаде:

– Не трогай меня! – зашептал-заскрежетал он. – Оставь мне жизнь, я дам клятву верности! Буду ловить для тебя духов… и живых тоже, если получится! Мне нужна только их сила, остальное достанется тебе!

Лахджа на секунду задумалась. Собственный поставщик душ – вообще-то выгодно, особенно если она хочет завести отдельный счет. Передать работу на аутсорс, получать свой процент, не шевеля даже пальцем.

У демонов такое практикуется сплошь и рядом, она уже знала. Целые франшизы повсюду раскинуты. И при других обстоятельствах Совнар бы наверняка ее похвалил, что она такое провернула.

Но не здесь. Не в Тир-Нан-Ог. Большой контракт со всем этим миром гораздо ценнее, чем ее маленький личный гешефт. Если Иззекур останется жив и здоров, продолжит охотиться и жрать, за ним либо снова пошлют демонов, либо расправятся своими силами. И если выяснят, что теперь он работает на Лахджу… ну их к черту, такие замутки. Ассантея в свое время на чем-то таком и засыпалась.

– Нет уж, лучше синица в руках, – сказала Лахджа, заталкивая бильвиза в корзиночку.

Когда он и вся его насекомая свита оказались внутри, по лесу как будто прокатился облегченный вздох. Там, где лежала черная коряга, трава распрямилась, а деревья зашелестели чуть громче.

И дышать стало легче. Лахджа даже не чувствовала, насколько спертый был воздух из-за этого типа. Конечно, она-то демон, она не так чувствительна к скверне… в Паргороне та вообще как естественный фон радиации. Но вот местным, похоже, было тяжко.

Получается, сейчас она делает доброе дело. Очищает этот мир от грязи и перенаправляет энергию душ в более конструктивное русло. На пользу Паргорону.

– Окиреть доброе дело, конечно, – хмыкнул Дегатти.

– Напомни, чем это отличается от того, чем занимаются всякие ваши экзорцисты и солнцегляды, – чуть суховато произнес Янгфанхофен.

– Духи потом не становятся для кого-то едой.

– А, да, их просто сжигают в очищающем пламени. Радостно им, наверное.

Следующую жертву пришлось поискать. Хорошо замаскировалась, да и росточком была невелика. Но Лахджа ее нашла… и следующую… и следующую… Координаты на выданном Совнаром листке все время менялись, злые духи перемещались с места на место – но компас в голове работал безукоризненно.

Все, этот последний. Запихав в корзинку косматого зеленого пса с жуткими клыками и тремя хвостами, Лахджа присела передохнуть. Розовое свечение плескалось уже на середине, и Лахджа решила, что имеет право на перерыв. Перекусить, попить чайку.

– И все-таки как-то неуютно от такого занятия, – произнесла она, отрастив вторую голову и глядя самой себе в глаза. – Они очевидно заслужили свою судьбу, раз их сдали собственные сородичи, но я-то вообще демон. Почему именно я – судья и палач? И тут не написано, в чем они провинились… если вообще провинились. Может, они просто мешали местным властям поставить тут охотничий домик или провести трассу?

С другой стороны – а почему она считает себя судьей и палачом? По сути она просто… как там эта должность называется?.. Пристав. Судебный пристав. Она просто арестовывает тех, на кого ей указали. Судили их эльфы Тир-Нан-Ог, а в роли палача будет Банк Душ Паргорона.

А она – всего лишь исполнитель, промежуточное звено. Мелкий клерк. Не будь ее, все то же самое сделала бы Ассантея или любой другой демон.

Но некоторые из них так жалобно плакали…

– О, грибочек, – протянула руку Лахджа. – Кажется… да, ядовитый. Хорошо, что я демон.

Когда-то Лахджа блевала от яда в айчапе. Но за минувшие годы она окрепла, позврослела, улучшила метаболизм и научилась справляться с любыми отравами. Даже без Регенерации – просто потому что она высший демон.

Хотя вкуснее от этого сырые грибы не становятся. Лахджа отрастила внутри драконью огнетворительную систему, натаскала валежника, выбрала местечко посуше и развела костерок. Нажарила ядовитых грибов, превратив собственную руку в костяную сковородку, а Зовом Еды призвала целую стопку странных хрустящих лепешек… лембас, что ли?..

Красиво тут, в Тир-Нан-Ог. Ощущение легкой мультяшности понемногу притупилось, к необычайной яркости красок Лахджа привыкла. Но красота пейзажей никуда не исчезла – даже наоборот. Хоть бери кисть, да пиши любой вид.

Кстати, где там ее фотоаппарат? Надо нащелкать побольше, а то Сидзука опять скажет, что ни в каком мире эльфов Лахджа не была, а просто сама все выдумала.

Она так часто делает, из зависти и мелочности. Лахджа несколько раз звала ее с собой в путешествия, но Сидзука каждый раз огрызается. До сих пор не может забыть ту историю с пиратами, что ли?

Ну и зря. Лахджа вот в мирах смертных буквально оживала. Сразу игривость какая-то появляется, легкость во всем теле. Хочется посмотреть мир, полюбоваться красотами, завести приятные знакомства и попробовать местные блюда. Все демоны испытывают подобное в других мирах, но каждый веселится в меру своей испорченности и следуя собственной натуре.

– Это присуще не только демонам, – возразил Дегатти. – Это нормально для всех – так себя чувствовать в путешествии.

– Ключевое слово – в меру своей испорченности, – хмыкнул Бельзедор. – Помнишь же, как смотрел мир Клюзерштатен?

Ей даже в Сальване понравилось, хотя там ее и пытались загнать в школу интеграции мигрантов, где демонов пытаются превращать в небожителей. Очень на нее тогда насели, почувствовав слабое звено.

Но ей все-таки удалось отделаться исправительными работами. Три недели мыла пол в чертогах Савроморта – и адью. Ничего интересного там не случилось, самого Савроморта ни разу даже не увидела.

– Что, совсем ничего интересного? – усомнился Дегатти.

– Это Сальван, Дегатти. У них там жизнь пресней пельменного теста, – сказал Янгфанхофен, орудуя скалкой. – Была бы эта история интересной – я б давно ее вам рассказал.

Со Звенящим лесом Лахджа закончила. В нем обитали все ее клиенты, кроме тех двух, что написаны капителью… а значит, большую часть работы она уже сделала. Теперь по плану водопад Кувшинок.

На таком расстоянии клиенты уже не чувствовались. Видимо, все-таки работает не ее Ме, а сам пергамент. Значит, сначала нужно добраться до водопада, а там уж сориентироваться… интересно, в какой он стороне?

– Хоть бы карту приложили, – проворчала Лахджа, поднимаясь в воздух.

Дергать по таким пустякам Совнара она не дерзнула. Сама разберется. Сколько тут может быть водопадов?.. а, хотя много…

Взлетев к облакам, Лахджа увидела великолепную панораму. Цепь поросших лесом холмов и небольших гор, а между ними долины, усеянные лентами рек. Цветочные ковры, тенистые леса, глубокие овраги. Великанские деревья, увитые лианами и поросшие мхами. В кронах словно переговариваются на разные голоса тысячи птиц.

Зеленое, желтое, красное… безумное растительное многоцветье.

Воды было очень много. По склонам текли ручьи, они превращались в реки и впадали в небольшие озера и болотца. А там, где ручьи или реки срывались с уступов, шумели водопады… много, очень много водопадов. Лахджа наконец-то поняла, что это за приглушенный гул постоянно висел на грани слышимости.

– Ладно, – сказала она самой себе. – Спрошу кого-нибудь.

Городов она не увидела и отсюда. Почти везде – девственная природа. Но все-таки кое-где были и постройки – вон на той горе высится хрустальный дворец, то гигантское дерево усеяно похожими на скворечники домиками, а на дне самого крупного озера она заметила своего рода деревню.

Изумительно прозрачная вода.

Привлек Лахджу двухэтажный особняк на перекрестке дорог. Он выглядел очень… гостинично, что ли. Наверняка какой-нибудь трактир… вон, и лошади рядом привязаны. Уж где-где, а там ей точно подскажут дорогу.

Лошади при близком рассмотрении оказались не лошадьми, а ездовыми свиньями. Их как раз седлали гоблины… на Лахджу они глянули с подозрением, а та с таким же подозрением уставилась на них. Ее не предупреждали, что в Тир-Нан-Ог живут еще и гоблины.

– Боги будь с тобой, – кивнул один неохотно. – Куда путь держишь? Что у тебя в корзинке?

– А ты загляни – сам и увидишь, – приветливо ответила Лахджа.

– Слы, Цветулли, отлезь от ней! – шикнул второй гоблин, дергая первого. – То ж демон, ша!.. Демоны – лушайши найбщики, да!..

– Неправ ты, Ллуйка, – пренебрежительно отмахнулся первый. – Лучшие найбщики – это… боги будь с вами, господин!

Мимо прошагал эльф. Даже альв. Один из этих – холеных и породистых, по-настоящему бессмертных. Он с отвращением поглядел на гоблинов, с не меньшим – на Лахджу, и бросил из-под верхней губы:

– Уберите своих животных. Грязным существам не место там, где бывают альвы.

Лахджа не заметила, откуда он появился. Вроде еще только что никого вокруг не было. Но это эльф, причем бессмертный, он всяко знает волшебство… и под грязными существами вряд ли имел в виду только свиней.

Гоблины это тоже прекрасно поняли, потому что поспешили оседлать своих хрюшек и убраться подобру-поздорову. А вот Лахджа решила, что эльф может немного и потерпеть ее присутствие, так что вошла следом.

Внутри было сумрачно и просторно. Очень просторно. Здешние эльфы сворачивают пространство не хуже демонов, так что у них тоже в хижине может поместиться дворец. У Лахджи вначале даже закружилась голова – показалось, что некоторые столики находятся на стенах, а то и на потолке, другие куда-то уплывают или закручиваются спиралью.

Она быстро стряхнула наваждение и просто слегка развернулась вдоль дополнительных измерений. Это несложно, если приноровиться. Трехмерное пространство становится четырехмерным, в остальном разницы никакой.

И если не считать этих трали-вали с измерениями, трактир мало чем отличался от других трактиров. Несколько залов, разделенных как будто призрачными завесами. В одном гуляет развеселая компания, в другом все чинно сидят за длинным столом и одновременно суют в тарелки деревянные вилки. Пугающие пижоны.

Мимо пронеслась официантка. Лахджа с удивлением поняла, что та – человек. Совсем юная рыжеволосая девушка… кажется, немножко околдованная. Взгляд какой-то затуманенный, как будто спит на ходу.

Демоница забыла узнать, что в Тир-Нан-Ог вместо валюты. Паргоронские условки тут вряд ли примут. Она, конечно, давно выработала привычку таскать в кистах внутри тела немного золота и серебра, но это не какой-то там мир смертных, тут подобные пустяки могут и не цениться.

– Вы принимаете золото? – спросила она трактирщика… кажется, трактирщика. Огромного фейри с витыми оленьими рогами.

– И этим трактирщиком был…

– Бельзедор, шутка давно исчерпала себя.

– Да я просто хочу посмотреть, как ты злишься.

– Бельзедор, злым меня никто не видел. Никто из живых.

– Принимаем, – промедлив, ответил фейри, окинув гостью пристальным взглядом. – Но только настоящее.

Лахджа достала одну монету, трактирщик долго ее рассматривал и наконец одобрительно кивнул. Монета куда-то исчезла, а подоспевшая официантка провела демоницу в самую темную залу. Там тускло алел камин, на каждом столике мерцали усеянные светляками кустики, а за ними сидели… кажется, тут столовалась всякая нечисть. Те фейри, что из неблагих… у них же так как-то?

Лахджа припомнила, что Тир-Нан-Ог делится на Благой и Неблагой дворы. Отношения между ними натянутые и запутанные, каждый двор делится еще и на кучу кланов, а кланы на семейства. Все дополнительно осложняется еще и изобилием биологических видов, разных сортов фейри и их помесей, а также существ, которые не относятся к фейри или даже не являются живыми. Бесчисленных духов, полуматериальных сущностей, низших божеств, да и таких же, как Лахджа, демонов.

Те же гоблины – уж точно не фейри. Едва ли они числятся даже в Неблагом дворе.

Меню оказалось высечено прямо на столешнице. Оно засветилось, как только Лахджа уселась на свободное место. Изящная вязь языка изначальных альвов, единое наречие Тир-Нан-Ог. Большинство эльфов других миров говорит на нем же, только сильно искаженном. Одном из бесчисленных диалектов.

Блюда не только вегетарианские, слава богу. Хотя мясных не очень много, и в основном дичина. Скотоводство тут явно не в чести, хотя ручных животных полным-полно. Те же ездовые свиньи… хотя это явно чисто гоблинская тема. Представить эльфа верхом на свинье Лахджа не сумела, сколько ни старалась.

Расшифровав значение витиеватых названий, Лахджа взяла жаркое из оленины с пряными травами и какой-то местный чай… тоже травяной. А когда все та же чуть заторможенная официантка принесла заказ, спросила, не знает ли та, как добраться до водопада Кувшинок… или руин Эллетира.

Та не знала. Она вообще глядела на Лахджу с застывшей, будто накленной улыбкой, явно не понимая, чего от нее хотят.

– Не знает она ничего, – раздался скрипучий голос из кресла у камина. – Это же человечка.

Лахджа до этого туда не смотрела. Теперь подняла голову и встретилась взглядом с карликом в щегольском зеленом костюмчике и цилиндре. Был он морщинист, остроух, краснонос и рыжебород, курил длинную трубку и подкидывал на пальце золотую монету. Рядом на столике стояла огромная кружка пива.

Лепрекон. Вне всяких сомнений. Тут кто угодно бы догадался, слишком уж характерная внешность. У него на цилиндре разве что не написано: «Я лепрекон, спроси меня о моем горшочке с золотом».

Лахджа давно поняла, что все мифические и сказочные существа из ее родного мира делятся на три типа. Первый – те, что когда-то действительно там водились, но вымерли, оставшись только в легендах. Второй – те, кого там никогда не было, зато они есть в других мирах, и о них сквозь Кромку донеслись всякие слухи, обычно сильно искаженные. Третий – полностью выдуманные.

А, хотя нет, есть еще и четвертый. Те, что по-прежнему там живут, просто люди о них даже не подозревают.

– Я верно расслышал? – спросил лепрекон, выпустив дымное кольцо. – Ты разыскиваешь руины Эллетира? Зачем?

– Слышала, что там виды красивые, – уклончиво ответила Лахджа. – Хочу сходить на экскурсию.

О своей деятельности она решила не слишком распространяться. Мало ли, как местные к такому относятся.

– Экскурсию?.. – переспросил лепрекон.

В глазах у него заиграла смешинка, а уголки рта изогнулись в улыбочке… Лахджа решила считать ее приветливой.

– Да, экскурсию, – уже чуть раздраженно сказала Лахджа, сосредотачиваясь на своей оленине. – Ищу какое-нибудь турагентство.

Секундой спустя подняв глаза, она обнаружила, что лепрекон уже сидит напротив и подливает себе чайку из ее графина.

– Тебе невероятно повезло, дражайшая моя госпожа! – довольно сказал он. – Позвольте представиться, Рафундель! Меня тут все знают, я знаменитый гид-экскурсовод! И недорого!

Лахджа опешила, с сомнением глядя на лепрекона. Тот пыхнул трубкой, вскочил на табурет и крикнул:

– Народ, подтвердите, что знаете меня!

– Да-а-а!.. – раздались нестройные голоса. – Это Рафундель, наш добрый друг и знаменитый гид-экскурсовод!

– У меня много друзей, ведь я приятный лепрекон и компетентный специалист, – сказал Рафундель, ласково глядя на Лахджу. – Ну что, нанимаешь меня в проводники?

– Ну даже не знаю… – вяло ответила демоница.

У нее внутри как будто натянулась струна. Внезапно вспомнилась давняя поездка в Египет и тамошние гиды – сплошь липкие, жуликоватые типы, которые любыми путями выманивают деньги, а к одиноким девушкам еще и подкатывают.

– Не, спасибо, я путешествую одна, – отказалась она. – Просто хотела узнать дорогу.

– Ты думаешь, все так просто? – потер морщинистые ручки лепрекон. – Дорога… к твоей цели ведет не одна дорога, а множество, но среди них – ни одной прямой. Без проводника ты заблудишься… пусть даже ты демон. А я беру совсем-совсем недорого!

– Недорого – это сколько?

– А сколько у тебя есть? – спросил Рафундель, кладя ноги на стол.

Типичный вопрос мошенника, конечно. Но с другой стороны – а Лахджа разве дорожит этими кусочками металла? В Паргороне золото и серебро не стоят ничего.

И она действительно не знает местных лесов, не умеет тут ориентироваться. Это местные умеют, и, кажется, у них совсем другие отношения с пространством. То, что для нее – большое расстояние между двумя точками, они с помощью своих волшебных дорожек преодолевают, как пятиминутную прогулку.

– Денег у меня немного, – сказала Лахджа. – Но на недорого как раз хватит, верно?

Улыбка лепрекона стала еще шире, а глаза аж засветились от восторга. Он пододвинулся к Лахдже поближе и сказал:

– Люблю остроумных женщин. Думаю, это начало прекрасной дружбы. В качестве аванса закажи мне еще пива – и считай, что мы договорились.

Лахджа пожала плечами и решила, что почему бы и нет. Из сказок родного мира она помнила, что лепреконы – существа шаловливые и проказливые, но в целом безобидные.

– Ладно, ты нанят, – согласилась она, подзывая официантку. – Два пива, пожалуйста.

Та вернулась через пару минут, неся громадные кружки с пенными шапками. Лахджа посмотрела девушке вслед и снова подивилась тому, что в эльфийском трактире работает человек. Откуда вообще в мире фейри взялся человек?

Свое удивление она высказала вслух – и Рафундель, явно надеясь на чаевые, с удовольствием ей все объяснил. И объяснение было… неожиданным.

Оказалось, что людей в Тир-Нан-Ог довольно-таки много, но почти все – в услужении у эльфов. В основном они похищены из других миров, «спасены» от ужасной жизни в родных краях и своего положения толком не осознают.

Лахджа с удивлением узнала, что эльфы, прекрасные и бессмертные эльфы, не гнушаются похищать людей и других смертных. Правда, надо отдать им должное, они не жрут их и не мучают, как демоны. Могут глумиться и забавляться, но обычно без вреда для здоровья.

Эльфы, прекрасные и бессмертные эльфы, воспринимают людей и других смертных, как низших существ. Полуживотных. И без зазрения совести держат их дома в качестве… питомцев. Хомячков… или, скорее, ручных обезьянок. Заботятся о них, кормят, жалеют этих несчастных созданий, что живут всего сто – сто пятьдесят лет… да, в Тир-Нан-Ог похищенные люди живут гораздо дольше, чем в дикой местности. У эльфов отличные корма и ветеринары.

– Им не особо нужны люди именно как слуги, – поведал Рафундель. – У них есть магия, есть всякие духи-прислужники, да и мелкие фейри. Просто эльфийское самолюбие нуждается в постоянной подпитке. Им нужно видеть лучшие образцы человеческого рода, чтобы не уставать напоминать себе: и все равно мы лучше их. Даже лучшие из них – хуже худших из нас.

– Ничего себе, – подивилась Лахджа. – А если обставить эльфа зеркалами – он сумеет выбраться или зачахнет, забыв обо всем и любуясь собой?

Рафундель мелко захихикал, допивая пиво. А потом продолжил отрабатывать будущие чаевые, показывая Лахдже посетителей и объясняя, кто здесь кто.

– Вон тот жирный – ракушник, – говорил лепрекон. – Здоровяк в красной шапке – финодири. А те трое – гвиллионы.

– Я думала, это гоблины, – сказала Лахджа.

– Тихо! Гвиллионы не любят, когда их путают с гоблинами. Они совсем разные.

Лахджа пригляделась. Да, различаются. Повыше, черты лица совсем другие, конституция тела иная.

– А эльфы где, в другом зале? – спросила она.

– Конечно. В этом народец поплоше, из черненьких. А альвы, эльфы, сиды и прочая тир-братия – они все там, в высоких залах. Где музыка играет. Но я бы на твоем месте туда особо не стремился.

Лахджа и не собиралась. Она расплатилась и покинула трактир, сопровождаемая новым проводником. Как раз входящий внутрь мускулистый эльф придержал ей дверь, любезно улыбаясь.

– Прошу вас, прекрасная даархе, – сказал этот холеный красавец, буквально обволакивая взглядом.

Лахджа улыбнулась в ответ. Не такие уж они и высокомерные, как Рафундель пытается показать. Наверное, просто завидует их бессмертию и внешности.

– Породистый какой эльф, – сдержанно сказала она, напуская на себя равнодушие.

– Это сид, – проворчал Рафундель, косясь через плечо. – Высший эльф. Мерзкие типы. Худшие из всех, даже хуже альвов, потому что утратили бессмертие и смертельно завидуют. Лучше тебе с ними даже не разговаривать, а то увязнешь, как муха в паутине.

Лахджа подумала, что последнее утверждение может быть справедливо и относительно лепреконов. Но особо она не беспокоилась. В конце концов, она не какая-то смертная, она высший демон. И ей достаточно крикнуть погромче, чтоб сюда явился паргоронский банкир. Уж он-то всяко свернет в бараний рог любого сида, эльфа и кто тут еще есть.

Да в общем-то она и сама справится.

– А в чем разница между сидами и эльфами? – спросила она.

– Эльфы бывают светлые, темные, лесные, морские, а еще высшие и истинные, – сказал Рафундель. – Высших называют сидами, а истинных – альвами. Вот и вся разница, просто разные расы. Хотя некоторые отличаются от остальных сильнее, чем другие.

– А лепреконы… вы кто? Тоже фейри?

– Не-е-ет!.. – почти рассмеялся Рафундель. – Фейри – это эльфы и всякая их дальняя родня. Конечно, в душе я тоже эльф, только маленький… но вообще лепреконы – это гномы.

– Гномы?..

– Ну да, одна из рас гномов.

Лахджа с изумлением уставилась на Рафунделя. Вообще-то… да, если подумать, он натуральный гном. Только усов нет, борода короткая и костюм не такой, в котором представляешь себе гномов.

Но костюм и прическа – это же ерунда.

– Ладно, – сказала она, когда они вступили на лесную тропу. – Можно еще один вопрос?

– Любой, милостивая даархе, – широко ухмыльнулся лепрекон.

Лахджа наклонилась и с подчеркнуто серьезным лицом спросила:

– Где твой горшочек золота?

На мгновение лицо Рафунделя стало злым. Прямо очень злым. Но он тут же снова расплылся в слащавой улыбке и сказал:

– Мой горшочек золота?.. При мне. У меня в штанах. Вот, сунь туда руку.

Лахджа заливисто рассмеялась и сказала:

– Рафундель, надеюсь, ты не обиделся. Это просто само напрашивалось.

– Нет, что ты… конечно, не обиделся.

– Но а все-таки… это правда? Меня твое золото не интересует, мне просто любопытно про сам факт в целом.

– Да нету у нас никаких горшочков с золотом, – огрызнулся лепрекон. – Что за дурацкие стереотипы? Наслушались глупых сказок. Вот, есть у меня одна золотая монета – счастливая, талисман на удачу.

Эту свою монету он почти сунул Лахдже в лицо. Продемонстрировал с обеих сторон, чтоб она уж точно поняла – это все, что у него есть, никаких сказочных горшочков.

– Да я поняла, поняла, – отвела она руку лепрекона. – Извини.

– Кхе. Говорят, что добиться от демона извинений тяжелее, чем от лепрекона – его золота.

Поначалу Лахджа опасалась, что Рафундель попытается ее куда-нибудь завести. Либо в засаду разбойников, либо вообще в болото. Но Рафундель честно вел ее к водопаду Кувшинок, хотя и постоянно отвлекал на разные достопримечательности. Затаскивал в какие-то заведения, лавки, показывал какие-то диковины… и везде хозяевами оказывались лепреконы или его добрые знакомые.

С Рафунделем они были очень учтивы, радовались ему… и Лахдже тоже радовались, раз она с ним. Угощали всем подряд, предлагали подарки… правда, потом почему-то оказывалось, что за них нужно заплатить.

– Давай еще сюда зайдем, – говорил проводник, каким-то образом превращая одну дорогу в другую. – Тебе очень понравится. Магазинчик дядюшки Гну, моего старого приятеля. Как только он увидит меня, то сразу очень обрадуется и сделает тебе такую скидку, что ты век меня добром поминать будешь.

Магазинчик уже появился. Вырос, как из-под земли. Лахджа любопытства ради сунулась туда, увидела очередную лавку с волшебным мусором и тяжко вздохнула.

– Рафундель, я же прекрасно понимаю, что происходит, – устало сказала она. – Ты сейчас таскаешь меня по всем своим знакомым, чтобы я везде оставляла деньги и поддерживала их бизнес. И это не говорит о тебе плохо, Рафундель. Ты добрый друг, хваткий делец и отличный семьянин.

– Ох уж эти демонские комплименты… – проворчал лепрекон, отводя взгляд. – Что, неужели так очевидно?

– Рафундель, я из Паргорона. Я знакома с кучей бушуков, и они бы тебя приняли как родного. Но прекрати, ладно? Давай так: ты отводишь меня к водопаду, а потом в руины. А я отдам тебе все монеты, которые у меня с собой. Тебе лично, а не твоим дядям и кузенам. А ты уж делись с кем хочешь.

– Слово демона? – прищурился лепрекон.

– Слово демона.

– Идет. Это разумное предложение.

После этого лавки и кафешки совершенно перестали попадаться на пути. А вот достопримечательности остались. Кажется, Рафундель преисполнился к Лахдже симпатией и начал уже от чистого сердца показывать ей все самое интересное.

– Это курган Эдуат, – взмахнул он крохотной ручкой, когда они поднялись на очередной холм. – Там лежит Исиимирон, один из древних божественных царей. Он царствовал в Благом дворе десятки тысяч лет назад.

– А то – статуя Оберона Первого, – указал он на колоссальный монумент. – Великого реформатора и принца-консорта владычицы Титании, третьей этого имени.

– А это Колодец Радуги, – мотнул головой Рафундель, когда они шли по тенистой чаще. – Один из них. Если туда спуститься, попадешь прямо к нам, в страну лепреконов. Но она нам не по дороге, ты же торопишься к этому своему водопаду.

Не так уж Лахджа и торопилась на самом деле – никаких сроков Совнар ей не назначал, когда успеет, тогда и успеет. На самом деле даже лучше задержаться в Тир-Нан-Ог на подольше, чтобы Хальтрекарок окончательно обо всем забыл. Но целая страна лепреконов… пожалуй, это перебор.

Во всяком случае Рафундель у нее вызывал пока что смешанные чувства. Знал он действительно много, интересно обо всем рассказывал, а к тому же искрометно острил… но при этом на каждом шагу демонстрировал жадность, хитрость и склонность к злым розыгрышам.

К тому же еще и сластолюбие – не прошло и трех часов с момента знакомства, а он уже начал подкатывать яйца. Выглядело это смешно, и поначалу Лахджа даже не воспринимала его флирт всерьез, добродушно отшучивалась.

Но со стороны Рафунделя шуткой это не оказалось. И понемногу Лахджу это начало раздражать. Когда они остановились на привал в удивительно красивом урочище, где цвели поющие ландыши, Рафундель развернул платочек, который тут же превратился в покрывало, достал из собственного цилиндра бутылку ярко-желтого напитка и сказал:

– У нас, эльфов и лепреконов, есть один красивый старый обычай. Если мужчина и женщина оказываются наедине среди поющих ландышей, им следует испить верескового меда и обменяться поцелуями.

И он тут же принялся разливать, уже облизывая губы. Лахджа недоверчиво смотрела на этого старообразного карлика, ожидая, что он засмеется… но нет, он серьезно.

– Рафундель, мне, конечно, льстит твое внимание, но я замужем, – вежливо сказала демоница.

Не то чтобы это было главной причиной… не то чтобы это вообще было причиной, потому что обычно Лахдже это ничуть не мешало. Но у нее все-таки были стандарты, и в них не вписывались морщинистые лилипуты, трясущиеся от похоти.

– Ну и что, что замужем? – пожал плечами Рафундель. – Где твой муж? Я его не вижу. Если бы он действительно тебя любил, то не отпустил бы в такое место одну, верно?

– В какое «такое»?.. Рафундель, я из Паргорона. Тир-Нан-Ог уж точно не опаснее, чем мой родной мир.

– Я не об опасности, – расчесал бороду лепрекон. – Я о том, что здесь полным-полно непреодолимых искушений, связанных с обаятельными мужчинами веселого нрава. Мед будешь?

Меда Лахджа выпила, хотя и вгляделась сначала в ауру. Питье оказалось чудное – сладкое, но в то же время хмельное, слегка дающее в голову, но не пьянящее.

А лепрекон как бы невзначай подполз поближе, и у Лахджи невольно подогнулся хвост. Он всегда обвивался вокруг ноги, когда она чувствовала неловкость.

– Рафундель, а тебе не стремно со мной флиртовать? – спросила она, отодвигаясь. – Я же не лепреконша.

– Ты в какой-то деревне жила, что ли? – не понял Рафундель. – Здесь всем наплевать.

– Даже так. Не хочу обидеть, но я же втрое выше тебя.

– Это не преграда. Мы, лепреконы, способны менять свои размеры. И, эххехе, размеры наших частей тела.

– Ты… я думаю, ты… привираешь.

– Привираю, – охотно согласился Рафундель. – Но ты ж задумалась. Тебя ж заинтересовала эта мысль. А значит, дело только в маленьких деталях.

– Очень маленьких, – сказала Лахджа, вставая. – До водопада еще далеко?

– Рукой подать, – кисло ответил Рафундель, убирая остатки меда в цилиндр и снова уменьшая покрывало.

Действительно, минут через десять Лахджа услышала шум воды, а еще через десять – увидела тот самый водопад Кувшинок. Был он, как и почти все в Тир-Нан-Ог, очень красивым, ярким, аж переливающимся. Вода прозрачная, как слеза, по бокам сотни тонких струек и стелющаяся по мхам капель. Внизу озеро, в котором даже издали видно рыбу.

– Какие чудесные виды, – произнесла Лахджа, стоя на возвышенности.

– Я могу показать тебе еще более чудесный вид, – ухмыльнулся лепрекон.

– Да отвали ты уже, – поморщилась Лахджа. – Рафундель, серьезно, ты же стремный карлик в стремном камзоле.

– Так тебя все это время только камзол смущал?! – возмутился лепрекон, торопливо расстегивая пуговицы.

– Не раздевайся, пожалуйста, – уже немного затравленно попросила Лахджа. – Я дружелюбный демон, но если не прекратишь, я тебя вскрою без анестезии.

Ее пальцы превратились в длинные лезвия, и она демонстративно ими пощелкала. Рафундель недовольно поджал губы, но все-таки застегнулся обратно.

А Лахджа решила побыстрее закончить с работой и распрощаться с этим надоедливым недомерком. Верно говорят, что если хочешь интересно провести время в чужой стране – делай это сам. Не бери экскурсии и местных гидов.

К тому же она уже заметила своего клиента… точнее, его обиталище. Почти четверть озера заросла тиной и гниющими водорослями, источала затхлый запах и миазмы… не демонические, но что-то очень близкое.

Скверна везде скверна, независимо от источника. Разреженная Тьма.

Лахджа хотела попросить Рафунделя посидеть здесь, пока она загоняет кое-кого в корзинку, но лепрекон уже куда-то исчез. Словно в воздухе растворился.

Обиделся, что ему угрожают, что ли? Ну и тем лучше. Может, оставит ее в покое, а то его присутствие стало откровенно тягостным. Лахджа бы давно сама его прогнала, но она же договор заключила, слово дала. Совнар ей в свое время все уши прожужжал, насколько неблагоразумно для демона нарушать данное слово.

А если в отказ пошел сам Рафундель, это не ее проблемы.

Посреди загрязненного участка озера высилась какая-то статуя. Источником миазмов была именно она… кажется.

– Аппити-ад-Дур, – прочла имя с листа Лахджа. – Есть здесь Аппити-ад-Дур?! Паргоронская служба взыскания!

Ей показалось, что со статуи осыпается каменная крошка. Воздух загустел, над водой поднялся туман… и из него раздался шепчущий голос:

– Опять Благой двор присылает демонских наймитов? Опять они отправляют в небытие все, что им не нравится?

– Я политикой не интересуюсь, – ответила Лахджа, беря поудобнее корзинку. – Сотрудничать будешь, или мы сейчас подеремся?

– Мы… не подеремся. Я просто… тебя съем. Как съел всех предыдущих.

А, вот почему его имя написано капителью. Особо опасный.

Над озером как раз сгустились сумерки. Тяжелые, облачные, без единой звездочки. Вдали продолжалась дневная полоса, но ее почти скрыл серый туман. На горизонте мерцала зеленая луна.

И в этой мгле послышался плеск воды. Примешался к обычному шуму водопада. Лахджа напряглась, перешла в оборонительную форму, не зная, какого ждать нападения. Тело покрылось кевларовой броней, все органы чувств обострились до предела. Ноги стали массивными, с тройными копытами…

…А мигом спустя ее ударило сразу со всех сторон. В воздухе повисли мириады брызг – и они выстрелили все разом. Хлынули с силой пулеметного огня – и Лахджу просто смяло, скомкало. Будь ее броня чуть менее прочной – прошило бы насквозь, превратило в решето.

А так она просто рухнула. Упала в воду исковерканным куском плоти и перестала шевелиться.

Боль адская, но Ме Регенерации сейчас все исправит. Надо только дать ему несколько секунд, слишком сильно изломало. Лахджа замерла, переместив зрительные сенсоры к поверхности кожи.

И увидела, как со статуи осыпается каменная крошка. Тает в тумане, обнажая белую плоть. Призрачное, но в то же время вещественное создание – при этом удивительно красивое. Кажется, эльф… только со слюдянистыми крыльями и маслянистой чернотой в глазах.

Пол определить не получалось. То ли юноша, то ли девушка. Что-то андрогинное.

Крылья зашелестели. Аппити-ад-Дур поднялся в воздух и медленно поплыл к Лахдже. Рот приоткрылся… раскрылся шире… распахнулся так, словно вывихнуло челюсть. Из него высунулся язык… нет, хоботок насекомого.

Вокруг Лахджи расплывалось красное пятно. Все шире. Выглядело это так, словно она истекает кровью. Аппити-ад-Дур обманулся и протянул хоботок, развернув его на манер мотылька.

Но едва он коснулся воды, как Лахджа воспрянула. Эта якобы кровь ожила сразу везде, всплеснулась алой медузой – и сомкнулась вокруг жертвы.

Оскверненный фейри страшно зашипел. Его хоботок задымился, прожигаемый кислотой. Лахджа не собиралась давать ему второго шанса и подтянула всей массой. Ее верхние конечности превратились в заостренные лапы богомола, она вонзила их в белую плоть и нагнула Аппити-ад-Дура над корзинкой…

– Не надо! – раздался истошный крик.

Кричал не Аппити-ад-Дур. Лахджа на секунду замерла и отрастила вторую голову – глянуть, кто там сзади.

То был второй фейри… очень похожий на ее клиента, только поменьше и с нормальными глазами. Такой же андрогинный, с кувшином в руках.

– Не надо! – снова взмолился он. – Он давно уже никого не трогает!

– Да уж вижу, – проворчала Лахджа, проверяя, не сломалась ли корзинка.

– Он только защищается! Прошу, оставь нас!

Аппити-ад-Дур страшно дернулся, почти сломал одну из лап Лахджи. Туман вокруг снова стал сгущаться, снова повисли крупные брызги…

– Эссе-ад-Дур, убирайся отсюда! – прошипел ее клиент.

– Нет!.. Вот, я принесла кровь! – протянул… протянула кувшин вторая фейри. – Отпусти его, он напьется и умиротворится!

Лахджа всеми глазами следила за происходящим вокруг. Первые капли-пули уже в нее врезались – в спину, в затылок. Она рассредоточила центральную нервную систему, расширилась во все стороны, отрастила кучу щупальцев с плоскими окончаниями, прикрылась ими, точно зонтиками. Их уже начало ломать, но они быстро отрастали снова.

– Я всегда готова к переговорам, но только если ты перестанешь пытаться меня убить, – сказала она, деловито склоняя Аппити-ад-Дура к корзинке. – Даю тебе три секунды, а потом поедешь прямо в Банк Душ.

– Пожалуйста!.. – раздался всхлип Эссе-ад-Дур.

Это были очень долгие три секунды. Мучительно долгие. Но потом хоботок Аппити-ад-Дура втянулся, капли-пули опали дождем, туман стал рассеиваться.

– Теперь у вас три минуты, чтобы убедить меня проявить милосердие, – сказала Лахджа, продолжая крепко стискивать клиента. – Уже жалею об этом, но ничего не могу с собой поделать.

– Он… он давно не нападает на фейри… и ни на кого! – торопливо, сбивчиво заговорила Эссе-ад-Дур. – Я даю ему кровь, чтобы он сохранял силы и умиротворялся!

– Чью кровь?

– Низших существ! Никто… никто из благородных не страдает!

– А благородные – это?..

– Фейри, – недоуменно ответила Эссе-ад-Дур.

Лахджа смерила взглядом кувшин в ее руках. Довольно большой. Литров пять, наверное. В одном человеке столько нет.

– И с какой периодичностью он… принимает лекарство? – спросила демоница.

– Каждые десять дней.

– А как ты его достаешь?

– Хватает одного смертного. Я выбираю покрупнее.

– Ага. И как долго ты планируешь подкармливать эту нечисть?

– Это… это мой Аппити. Вечно.

Эссе-ад-Дур с любовью посмотрела на существо, бьющееся в лапах Лахджи. А вот оно не смотрело на свою возлюбленную или кем она там ему приходится.

Оно смотрело только на кувшин.

Лахджа задумалась. О таких ситуациях она Совнара не спросила. Интересно, имеет ли она право прихватить и вторую душу? Ее, конечно, нет в списке, но ведь она пособница… может, ее просто пока не успели внести в список разыскиваемых? Или местным властям безразлично, что где-то каждые десять дней гибнет по низшему существу? Фейри же она не трогает.

– Извини, я не прониклась сочувствием, – наконец сказала демоница, резко пригибая голову Аппити-ад-Дура.

Над озером разнесся истошный визг. Кричала Эссе-ад-Дур, глядя на исчезающего в корзинке возлюбленного. Кувшин выпал из ее рук, и на воде расплывалось теперь уже настоящее пятно крови.

Но вторую фейри Лахджа не тронула. Ее нет в списке.

Лахджа – не судья и не палач, она просто судебный пристав. Ее дело маленькое. Да и кормить кровью теперь будет некого.

Кстати, интересное совпадение, что очередная кормежка случилась как раз когда здесь появилась Лахджа. Не прилгнули ли ей? Или, может… а какой длины дни в Тир-Нан-Ог? Вон, сумерки уже закончились, небо снова светлеет.

Рафундель появился так же внезапно, как исчез. Причем Лахджа уже покинула злосчастный водопад – поднялась выше и летела вдоль горной реки.

Ей хотелось выкупаться. Смыть кровь, очиститься. Но делать это в том же озере почему-то не хотелось, там все еще оставалась скверна.

Ничего, потом смоет. Источник она уничтожила.

И когда она подлетела к следующему водопаду, там ее уже поджидал лепрекон. Сидел на камушке, попыхивал трубочкой. Выпускал красивые дымные кольца и стрелял глазками.

– Знаешь, что я люблю сильнее остроумных женщин? – спросил он, когда рядом приземлилась Лахджа. – Сильных остроумных женщин.

– Ты как меня нашел? – без особого удивления спросила демоница.

– Я же твой проводник. Я никогда еще не терял клиентов.

– А отвязаться от тебя можно?

– Нет. У нас договор, я обязан довести экскурсию до конца.

– Ясно, расстанемся в руинах, – пожала плечами Лахджа. – Только я сначала помоюсь.

– Я только за, только за! – закивал лепрекон, снимая камзол. – Хочешь, намылю тебе спинку?

Он достал из цилиндра брусок бурого мыла и игриво ухмыльнулся.

– Березовое, – подмигнул он. – Отлично пенится.

– Я лучше где-нибудь подальше, – зашла в озеро Лахджа.

Она хотела принять какую-нибудь водную форму, чтобы Рафундель не потащился следом, но тут до нее донесся смех и веселые визги. За камнями кто-то уже купался – и Лахдже стало любопытно.

– Надеюсь, это не толпа лепреконов, – пробормотала она, шагая по пояс в воде. – Их слишком много в моей жизни.

Это оказались… ну точно уж не лепреконы. Очень красивые обнаженные девицы с оливковой кожей и золотыми волосами. Они плескались, брызгали, смеялись… и пока что не заметили Лахджу.

– Наяды, что ли? – немного заволновалась Лахджа.

– Самки корриганов, – сказал догнавший ее Рафундель. Он был уже без камзола, туфель и порток, но цилиндр и трубку оставил. – Заманивают в свои сети.

– Сети?.. – заинтересовалась Лахджа.

– Ага. Подстерегают жертв. Кого-нибудь смазливого, чтобы соблазнить и отдаться.

– Какие… коварные существа, – покачала головой Лахджа. – Я должна с этим разобраться и, возможно, покарать их.

– Я тоже! – побежал по камням Рафундель.

– Они тебя сожрут! – крикнула Лахджа, хватая лепрекона за шкирку.

– Я так и знал, что ты начнешь ревновать, – ухмыльнулся Рафундель.

И как-то удивительно ловко извернулся так, что оказался с ней лицом к лицу.

Голый.

Лахджа не без труда отцепила его от груди и отбросила, как мерзкую мокрицу. Ожесточенно на него посмотрела, превратилась в мужскую версию себя и пошла к купающимся наядам… корриганам. Один черт, водяные нимфы.

Те искренне ей обрадовались. Сразу облепили, стали расспрашивать, какого вида она фейри либо дух, не божество ли случайно. Узнав, что демон – ничуть не огорчились.

Женщины любят все новое. Это Лахджа знала по себе.

– Дегатти, ну у тебя и рожа сейчас, – покачал головой Бельзедор.

– Подробности… опусти, – процедил волшебник, стараясь не смотреть на Янгфанхофена.

– Не смей! – погрозил пальцем Бельзедор.

Опыт оказался новый даже для Лахджи. Но ей тоже нашлось чем удивить этих девиц. Забавы продолжались до рассвета… до одного из рассветов. Лахджа сбилась со счета, сколько раз день сменялся ночью, утро – вечером, зеленая мгла – радужным сиянием. Слишком уж причудливые тут сутки.

А эти самые духи оказались очень любвеобильными и до последнего не желали с ней расставаться. Особенно когда обнаружили ее способности и узнали, что она может предстать какой угодно… вообще какой угодно. Что интересно, сильнее всего она им понравилась именно в натуральном обличье, истинном.

Видимо, здесь, в мире иллюзий и перевертышей, особенно ценится естественная красота.

Лахджа опасалась, что идиллию испортит Рафундель. Но даже у него все-таки хватило такта, он так и не появился. Возможно, обиделся, что его так грубо отшвырнули.

Ну и поделом ему.

В конечном счете устали даже эти суккубоподобные фейри, и они расстались, насытившись обществом друг друга. Лахджа даже не спросила их имен и не назвала своего. Удалилась таинственной незнакомкой… незнакомцем… она сама не заметила, в каком облике ушла, слишком уж часто под конец их меняла.

– Хочешь соблазнить демона – посади обнаженных девиц в воду и заставь их играть и плескаться, – умудренно сказал Бельзедор. – Какой-то универсальный рецепт.

– Паргоронцы любят секс и купание, – чопорно ответил Янгфанхофен. – Ничего такого.

– А это случайно не как с крысами и волосами? – задумался Дегатти.

– Нет, – как-то очень резко ответил Янгфанхофен.

Рафундель не объявлялся довольно долго. Лахджа подозревала, что он все это время подглядывал из кустов, и потому немного удивилась. Возможно, ему надоело ее ждать, и он наконец-то свалил, решил забить на остаток платы.

Тщетны оказались ее чаяния. Через некоторое время лепрекон таки появился – и выглядел довольным, как стащивший со стола рыбу кот.

Возможно, действительно подсматривал. Извращенец.

– Где был, куда ходил? – из вежливости спросила демоница.

– Да так, наведывался к родственникам, общался кое с кем, – уклончиво ответил лепрекон.

– Не могла не заметить, что ты здорово умеешь исчезать и появляться. Телепортируешься? Или ходишь тайной тропой?

– Лепреконская магия, – пошевелил пальчиками Рафундель. – Немного того, немного этого.

– А почему тогда мы идем к водопаду… теперь к руинам пешком?

– Эм… ну… я в конце концов экскурсовод, – замялся Рафундель. – Должен же я показать тебе все достопримечательности по дороге?

– Не можешь переводить других?

– Не могу, – понурился лепрекон. – Только сам.

– А в другие миры можешь? – стало любопытно Лахдже.

– Эм… не запросто, – неохотно ответил Рафундель. – Это сложнее.

– Но можешь?

– Могу. Хожу иногда. По радуге.

– По радуге?.. Серьезно?..

– А что не так?! Отличный способ!

– Просто это… ну… довольно мило. Путешествие в другие миры по радуге. Как-то не вяжется с твоим характером. Придумай себе другой способ.

Лахджа говорила добродушно, глядела на Рафунделя с почти симпатией. Она чувствовала расслабление во всем теле, и сейчас даже этот мерзкий похотливый лепрекон казался ей вполне симпатичным. Стремный тип, конечно, но в целом неплохой. Собеседник приятный. И кольца дымные пускает красиво.

– Кстати, курение вредно для здоровья, – лениво сказала Лахджа. – Сколько лет ты уже куришь?

– Не считал, – ответил лепрекон. – Сотни.

– Как у тебя еще легкие не отвалились? У тебя там, наверное, какие-то два сморщенных мешочка.

– Два сморщенных мешочка у меня в другом месте, – препохабно улыбнулся Рафундель.

А, нет, он все-таки просто стремный. Без «но».

Руины Эллетира. Они раскинулись посреди вечнозеленой рощи и раньше, похоже, были… нет, не городом. Чем-то вроде замка, цитадели. Из тех древних времен, когда эльфы еще занимались каменным строительством.

– Так, вот и конечная, – с удовольствием произнесла Лахджа, оглядывая окрестности.

Руины выглядели совсем заброшенными, так что неудивительно, что тут поселилось какое-то злое привидение. Вокруг росли вековечные дубы, тек небольшой ручей, а поодаль паслось стадо единорогов.

Лахджа при виде них невольно дернулась, а внутри что-то екнуло. Единороги привлекали ее не так сильно, как драконы, но какую-то тень былого восторга она все-таки испытала. Будь ей лет десять – наверняка бы запрыгала и завизжала от счастья.

Ну а так… копытные и копытные. Однорогие. Умные, наверное…

– Они умные? – спросила она у Рафунделя.

– Почти разумные, только не говорящие, – ответил тот. – У нас запрещено их убивать и ловить. Хотя ты и не сумеешь.

– Это почему еще?

– Они исчезнут, как только ты к ним приблизишься. Единорога может поймать только дева. А ты… ты кто угодно, но не дева.

– Зато к тебе, могу поспорить, они сами подойдут и попросят хлебушка, – язвительно сказала Лахджа.

– Я даже не буду отвечать, – фыркнул лепрекон, раскуривая трубку.

Лахджа окинула единорогов последним взглядом и вошла в полуосыпавшиеся ворота. За ними открылся просторный внутренний двор, в центре был колодец, дальше – зияющий дырами донжон и какие-то хозяйственные постройки.

– Ух, средневековье какое, – произнесла демоница, оглядывая это все. – Это с каких же времен?

– Зачарованные, – сказал Рафундель, заходя следом. – Им миллионы лет, они еще с тех пор, когда альвы были смертными.

– Ничего себе, какая древнота. Хорошо сохранились.

– Зачарованные, говорю же, – повторил Рафундель, оглядываясь почему-то напряженно. – Сохраняются как исторический памятник. Кстати, вход не бесплатный.

– Не видела там кассы.

– Ладно, я… – замялся Рафундель. – Понимаешь, у меня нет надежды, что ты… выйдешь живой, так что… заплати мне сейчас.

Лахджа пристально на него посмотрела, пожала плечами и достала из кисты горсть монет. То, что здесь живет какая-то тварь, она и так знала. В списке она тоже капителью – значит, как минимум, не слабее Аппити-ад-Дура, а тот был вполне на уровне высшего демона.

А Рафундель не обязан за нее впрягаться. У всякого в этом мире свое место, и маленький лепрекон никак не тянет на героя, спасающего девицу из лабиринта минотавра.

Получив свой гонорар, лепрекон осклабился, приподнял цилиндр, крутанулся на пятке и исчез. Лахджа понадеялась, что больше никогда его не увидит, и пошла исследовать руины Эллетира.

Все-таки интересно, чем был этот Эллетир, раз его назначили историческим памятником. Замок древнего короля, местный Камелот? Не выглядит он так, словно ему миллионы лет – тянет от силы на несколько сотен.

Не вполне отработал гонорар Рафундель. О последнем пункте назначения ничего толком не рассказал.

Так что Лахджа решила просто осторожно пройтись по замку. Координаты уже ожили, примерное направление она чувствовала. Правда, измерения тут снова начали ломаться и перетекать друг в друга, но это характерно для любых местных жилищ.

Хозяйственные постройки ее не заинтересовали. Бывшие сараи, конюшни, псарни. Пустые и мертвые, просто каменные коробки. Когда эльфы научились волшебству и начали властвовать над живой природой, все это стало ненужным.

Но их сохранили в… ну, частичной целости. Как на Земле до сих пор сохраняют Стоунхендж. Все было увито лозами с необычными цветами, повсюду порхали белые мотыльки и что-то вроде фей, только совсем крошечных, едва различимых глазом.

Лахджу они избегали, разлетались с испуганным писком. Как будто само ее присутствие причиняло им боль.

– Да ладно, не такая уж я и скверная, – чуточку обиделась она.

А сам замок выглядел… ну старым, конечно, но ухоженным. В некотором роде обжитым – хотя и не в привычном смысле. Никакого мусора, никаких обломков. Витражные окна в целости, кусты аккуратно подстрижены, со статуй стерта пыль.

Очень красивые статуи, кстати. Невесть кого изображают, но красивые.

Скорее всего, у этих руин есть какой-то смотритель. Неясно только, постоянный или приходящий. Ну правильно, исторический памятник же… хотя странно тогда, что здесь нет других посетителей. Непопулярное место, что ли? Или бессмертные эльфы давно пресытились своей историей? Или Рафундель напоследок наврал и нет тут ничего исторического, а просто какой-то заброшенный склад?

Хотя нет, что угодно, но не склад. Лахджа вошла под каменный свод и с восхищением осмотрела холл. Прямо как в соборе… четырехмерном соборе. Витые лестницы уходят сразу в нескольких направлениях, проходов несколько, и пространство за ними двоится и троится. Повсюду мрамор разных цветов и оттенков. Вместо украшений – живая зелень, хмель и виноградные лозы. Проникают прямо сквозь стены, увивают их изнутри и снаружи.

А по одной из лестниц даже течет ручей.

Она не успела все как следует рассмотреть. Донесся топот, и перед ней появился… видимо, смотритель руин. Метров трех ростом, похожий на какого-то тролля, весь шишковатый и бородавчатый, а из плеч растут древесные ветви.

И это не ее клиент, координаты указывают куда-то дальше. Да и скверны вокруг нет, только дымка какая-то. Аура как будто колеблется.

– Привет, я зашла без приглашения… – начала Лахджа.

– Я Калейд! – ударил себя в грудь великан. – Калейд, хозяин этих руин! Я убью тебя, потому что ненавижу демонов!

– Как-то ты слишком крут на поворотах…

В грудь Лахдже ударил камень. Калейд выхватил его будто прямо из воздуха и швырнул… сильно швырнул, но ничего сверхъестественного. Если это все, что он может…

От второго камня демоница уклонилась и быстро-быстро подползла на суставчатых ногах. Передние лапы удлинились, хлестнули бичами – и скрутили ручищи Калейда.

Убивать его Лахджа не собиралась. По крайней мере не сразу. Но у нее бы и не вышло – едва она коснулась хозяина руин, как тот резко уменьшился, сократился в размерах. Выскользнул из захвата… и юркнул между лоз! Драпанул, что есть сил!

– А ну-ка, погоди! – прыгнула следом Лахджа, принимая форму змеи. – Мы не договорили!

Коридор оказался длинным и извилистым. Плутая в нем, Лахджа совсем потеряла Калейда из виду, но ответвлений не было, так что она в конце концов его нагнала. Вылезла в каком-то новом зале – тоже огромном, но уже настолько зеленом, что стен было и не видно. Все покрывали лозы плюща, из пола росли деревья, а с их ветвей свисали древние мхи.

И посреди него стоял Калейд. Уже снова великан… раза в три крупнее, чем изначально! Десятиметровый громила метался, искал кого-то взглядом… а, ну да, ее он и ищет. Как только Лахджа вылезла, ее ударило громадной лапищей.

Она не растерялась. Сразу растеклась амебой, облепила его кулак – и потекла дальше, стала искать щели в его броне. Внедряться тысячами нитей, как кошмарный паразит.

Калейд бешено заревел. Одним прыжком перенесся к фонтану с искрящейся водой, сунул туда руки – и теперь заорала уже Лахджа. Чем бы ни оказалась эта жидкость, благодати в ней было столько, что защипало похлеще кислоты. Не чистый Свет, но что-то близкое.

Она сразу же отцепилась, перевалилась за борт и утекла в широкую щель. Тело горело огнем, но боль постепенно стихала.

– Надеешься спрятаться от меня?! – загремело над головой. – От меня не спрячешься!

Лахджа прятаться и не собиралась. Этот тип здорово ее разозлил. Она, конечно, вошла без спроса, но это не причина сходу пытаться ее убить! И то, что она демон, тоже не причина… хотя ладно, обычно причина.

Но здесь же Тир-Нан-Ог. Тут взгляды вроде как более толерантные.

Лахджа выметнулась из щели, на лету принимая почти натуральную форму. Только более гибкую и лучше защищенную. Увернувшись от страшного удара, она прыгнула на Калейда – и врезалась в зеленую стену. В этот раз хранитель руин был готов – и Лахджу встретила его… магия, видимо.

Вокруг все ожило. Фейри вообще такое любят – одушевлять обстановку. Мхи хлынули со всех сторон, стали липнуть и душить, пытаться забиться в ноздри. Ветви и лианы резали ее ножами. Из дерева и земли формировались фигуры, проступали все новые элементали – и бросались со всех сторон.

Птицы. Насекомые. Целый рой слепней и оводов. Это был уже не зал, стены исчезли, вокруг раскрылся целый лес – и весь он атаковал Лахджу.

Она едва успевала отбиваться, едва успевала регенерировать. Превратилась в бронированного зверодракона, этакую покрытую шипами химеру. Пыхала пламенем, источала кислоту, сжигала и растворяла тернии и гнус.

А потом ей снова прилетело по голове. Выросший еще сильнее Калейд так шарахнул кулачищем, что едва не вогнал голову в плечи. Он не только волхвовал, не только повелевал природой – он и сам по себе был могучим монстром.

Лахджа в долгу не осталась. Едва перед глазами перестало плыть, как она плюнула в Калейда ядом. Выметнула из груди длинные шипы, проткнула хранителю руин шкуру – но тот схватился за них и стал ломать.

Страшно сильный противник. Лахджа продолжала отбиваться, принимать все новые формы, но Калейд оказался просто непробиваем. Ничто его не брало.

Но вроде бы он все-таки начинает уставать. Движется уже чуть медленней, и лесные войска вроде уже редеют.

А Лахджа может продолжать долго. Ее очень трудно убить. Главное – держаться подальше от того фонтана со святой водой, к которому ее пытается прижать Калейд.

– Явилась помочь Эксельсиру?! – гневно прогремел он, окружая демоницу терниями. – Я не дам его освободить!

Лахджа не поняла, о чем речь. Ее что, снова принимают за кого-то другого? Частенько это с ней случается…

Стоп. Эксельсир… это же так зовут ее последнего клиента. Похоже, у них тут и правда недопонимание. Она улучила момент и выкрикнула:

– Попей таблеток, дед! Я демон, но я пришла арестовать Эксельсира, а не освободить!

Она продемонстрировала корзинку. Очень удобный артефакт – возникает из ниоткуда, когда нужен, а в остальное время как будто и нет его.

– Вот, видишь?! – воскликнула Лахджа, показывая розовое свечение. – Я судебный пристав, охотник на злых духов! Твой Эксельсир должен попасть в преисподнюю – и я его туда заберу! Его приговорили ваши же власти!

Калейд снова размахнулся… но в последний миг замер. Покрытое наростами лицо потемнело, плечи опустились… сам Калейд тоже чуть сократился в размерах.

– Не лжешь ли ты? – с сомнением спросил Калейд. – Откуда ты – Хвитачи, Ад иль Паргорон?

– Паргорон, – ответила Лахджа, для себя отметив – у Тир-Нан-Ог контракты не только с их миром.

– Допускаю, – кивнул Калейд, еще сильнее уменьшившись. Лианы тоже сократились в размерах, птицы разлетелись. Стены возвращались на места, лес снова становился залом. – Тогда скажи мне, демон, отчего ты напала на духа-хранителя?! Разве не предупредили тебя, что это запрещено?! Или ты сама перепутала меня с Эксельсиром, неразумная?!

– У тебя энцефалопатия, что ли? – часто заморгала Лахджа. – Это ты на меня напал!

– Нет, это ты явилась и ударила меня, демоница Лахджа.

– А откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Ты же сама это крикнула. Что ты Лахджа, и ты ненавидишь спригганов.

– Спригганов?.. Кто такие спригганы?

– Я спригган. Дух-хранитель леса и руин Эллетира. Не утверждай, что… хотя погоди…

Лахджа задумчиво смолкла. Смолк и Калейд. Сколько-то секунд они размышляли, а потом одновременно поняли, в чем дело.

– Нас обманули, – хмуро сказал Калейд.

– Я повелась, как лохушка, – желчно сплюнула Лахджа. – Опять.

– Кто? Зачем? Твой враг или мой?

– Да у меня вроде нет тут врагов… то есть есть, но они все вот, в корзинке сидят. Разве что та Эссе… как ее там?..

– Может быть, она. А может…

Калейд повел шишковатой лапищей, прислушался к чему-то. Потом провел рукой по зеленому ковру, пошарил… и достал четырехлистный клевер.

Его ладонь резко сомкнулась, сминая растение. Лахджа почти ахнула – это же редкость, они удачу приносят!.. хотя ладно, глупое суеверие, оставшееся от смертной Лахджи.

А Калейд уже затопал прочь. Стены просто расходились на его пути, замок колебался, точно живой, и Калейд шел все быстрее, почти бежал.

В конце этого волшебного туннеля оказалась полянка. На ней – круглая каменная хижина, а у дверей – мертвый пес, похожий на паргоронского, только с более длинной мордой и верхними клыками.

– Рафундель!!! – взревел Калейд.

В хижине зашуршало, и из нее выпрыгнул так хорошо знакомый Лахдже лепрекон. Только улыбка у него стала жуткой и гротескной, морщины как будто углубились, а глаза светились желтым.

А в руках… в руках он держал глиняный горшочек, полный золотых монет. Широко ухмыльнувшись, Рафундель положил на самый верх ту монету, что показывал Лахдже, приподнял цилиндр и хихикнул:

– Пока! Лепрекон желает всем удачи!

Калейд швырнул в него что-то невидимое, гудящее, но не успел на какой-то миг. Рафундель просто растворился в воздухе.

Спригган подошел к хижине и поднял тело собаки. Истерзанное, покрытое длинными ранами. По щекам уродливого великана потекли слезы, он прижал мертвую собаку к груди и уселся на пороге.

– Ты была хорошей, – пробормотал Калейд.

– Мне жаль, – неловко сказала Лахджа, подходя ближе.

– Ты не могла знать, – угрюмо ответил спригган. – Но ты стала невольной пособницей этого отродья демонов.

– Рафунделя?..

– Да.

Калейд неохотно поведал, что веселый экскурсовод Лахджи некогда был повелителем иллюзий, одним из сильнейших, древнейших и подлейших лепреконов.

– Много лет назад мы с ним сразились, – промолвил Калейд. – Я отнял у него его золото – без него лепреконы лишаются волшебной силы. Но сам он сумел сбежать – и десятки лет пытался вернуть свое сокровище. Теперь он его вернул.

– И что теперь будет?

Калейд вздохнул и поднялся на ноги. Земля перед ним расступилась, и он положил туда тело собаки.

– Для начала я похороню Веточку, – безучастно произнес он. – Потом… ты пришла по душу Эксельсира? Я отведу тебя к нему. Хотя бы от него пусть избавятся эти земли.

Лахджа молча смотрела, как смыкается земля, как стоит со склоненной головой могучий спригган. Она все еще дивилась, как Рафундель ухитрился предстать перед ней в облике Калейда, перед Калейдом – в ее собственном… и все с одной-единственной монетой.

Насколько же силен он стал, получив целый горшок?

Лучше, пожалуй, больше с ним не встречаться.

В полной тишине Калейд проводил Лахджу в дальний конец руин. За главным строением открывался заросший бурьяном сад, а в нем был лабиринт… не такой огромный, как у Хальтрекарока, но вполне приличных размеров.

И от него исходила скверна.

– Эксельсир там, – сказал Калейд. – Обосновался в самом центре. Я заключил его в дерево и вырастил вокруг него лабиринт – он сдерживает злые мысли. Путает, не дает собрать волю. Пока ты идешь, он может обратиться к тебе, но не слушай – он слаб и лжив. Если его не слушать, он ничего не сделает.

Лахджа не поняла, зачем ей вообще идти в лабиринт. У нее есть крылья. Но Калейд объяснил, что сверху полог – и он не снимет его, пока жив Эксельсир.

Управлять самим лабиринтом спригган не мог. Он создал его как барьер, блокаду – и малейшее изменение могло эту блокаду разрушить. Он специально предупредил Лахджу, чтобы та не пыталась ломать стены – у нее скорее всего ничего и не выйдет, но если выйдет, то это еще хуже.

– Лабиринт – это метафора живого разума, – донеслось до нее уже издали. – Прийти к чему-то можно, только держась одной стороны и последовательно продвигаясь вперед.

В этом совете Лахджа не нуждалась. В лабиринте своего мужа и повелителя она бывала неоднократно, а еще чаще – наблюдала, как бегают по нему другие.

…какое счастье…

…облегчение…

…за мной наконец-то пришли…

Шепот раздавался отовсюду и одновременно ниоткуда. Звучал в голове самой Лахджи. Это походило на то, как общаются кэ-миало, только более рассредоточенно. Вокруг шелестела листва, воздух дрожал, и Лахджа все чаще видела миражи, туманные иллюзии.

Она не обращала на них внимания. Это даже не призраки, а просто видения, галлюцинации.

…мы похожи, я чувствую…

…ты бы не пожалела меня…

…я сам бы себя не пожалел…

…но разве не тошно от мысли о том, что кто-то величественный и могучий прозябает в заточении?..

Шепот становился все громче, все навязчивей. Вонзался в голову, укоренялся в разуме. Становился почти что собственными мыслями. Лахджа уже с трудом различала, что из этого думает сама, а что исходит от Эксельсира.

Страшно представить, что бы с ней стало без Ме Защиты Разума. Оно поглощало большую часть ментальных атак. Но даже остатков хватало, чтобы Лахджу немного колбасило.

Понятно, почему Калейд не пошел сюда сам. Наверное, он сейчас внимательно следит за ней.

…знаешь, что еще отличает величественных и могучих?..

…чувство благодарности…

…награда тому, кто стал их другом…

Не к тому обратился. Лахджа не представляла, чем ее может отблагодарить какой-то злой дух, запертый в лабиринте. Она жена демолорда, у нее и так все есть.

Разве что какое-нибудь новое хорошее Ме… было бы неплохо…

…ничего у тебя нет…

…ничего…

– Но все-таки у меня есть немного больше, чем есть у тебя, – сказала Лахджа, вступая в центр лабиринта.

Там росло дерево. Корявое скрюченное дерево с грязно-черной корой.

…я вижу тебя…

…ты демон…

…тебе нужны души…

…я могу дать много…

…если меня отпустить, я дам больше, чем любые контракты с Благим и Неблагим дворами…

А, снова та же тема. То же самое, что предлагала та коряга. Все они торгуются, тщатся избежать незавидной судьбы, откупившись чужими жизнями.

Но кем бы он ни был – он не сумеет дать больше, чем дает контракт с Тир-Нан-Ог. Так Лахдже сказал бы Совнар. Это всего лишь отчаянная попытка заговорить зубы, избежать неибезжного.

…стой!..

…я знаю тайну!..

…расскажу!..

…много знаний и секретов!..

…и колдовства!..

– Сейчас я засуну тебя в свою корзиночку, дружок-пирожок, – спокойно сказала Лахджа. – А потом отнесу ее моей бабуленьке.

Она подошла вплотную и задумалась. Он же в дереве. Его нужно сначала как-то оттуда извлечь.

Демоница приставила корзинку к коре, сунула туда ветку – ничего не происходило. Калейд слишком надежно эту тварь запаковал – та не может выбраться сама, но ведь и демон-пристав ее вытащить тоже не может!

Она обошла вокруг дерева, простукала его со всех сторон, поискала каких-нибудь каверн, щелей… ничего. Если бы они были, Эксельсир наверняка бы давно уже освободился.

Можно просто срубить дерево. Разломать. Она даже отрастила огромные когти, замахнулась…

…нет, не делай этого, не надо…

Когти исчезли. Решение интуитивно показалось Лахдже неверным. Она смотрела в детстве «Долину папоротников».

– Мне кажется, если я его срублю, ты освободишься, – задумчиво сказала она.

Дерево промолчало. Но это было очень красноречивое молчание.

Лахджа прошлась вокруг него еще раз. Немного подумала. И решила, что лучше спросить кого-нибудь поопытнее. Позвать Совнара или посоветоваться с Калейдом.

– Совнар!.. – окликнула она.

Когда почтенный бухгалтер находился в том же самом мире, призвать его труда не составляло. Обычно. За своими подопечными он всегда присматривал, держал лапку на пульсе – а Лахджу он в последние годы числил среди подопечных.

Но в этот раз он не явился. О ногу не потерся мягкий пушистый бочок, а снизу не донесся вкрадчивый, подчеркнуто добродушный голос.

…здесь друзья не могут слышать нас…

…заточение в одиночестве…

…одиночество…

…будь мне другом, подари мне свободу…

Лахджа повернулась к выходу. Не хотелось снова проходить через лабиринт, но Калейд, возможно, знает, как вытащить духа так, чтобы тот не сбежал в процессе. Это же он запер его в дереве.

Стоило спросить сразу, но она же не знала, что возникнет такое затруднение. Она думала, что Эксельсир просто прикован к дереву или заперт в клетке из ветвей.

Лахджа повернулась к выходу. И не увидела выхода. Единственный путь из центра лабиринта исчез, растаял. Осталась только живая изгородь – и она зловеще шелестела, наливаясь скверной.

…я не настолько уж беззащитен…

…не так, как думает Калейд…

…простодушный Калейд…

…я набираюсь сил…

…дерево уже гниет…

Это Лахдже совсем не понравилось. Она метнулась вверх, но завязла в незримой паутине. Побилась, подергалась – двигаться получалось только обратно.

Ее когтям стены тоже не поддавались – нет, они прекрасно резались, но тут же срастались, смыкались, как жидкая грязь. К тому же из живой изгороди полезли колючие ветви – они хлестали в ответ, угрожали схватить.

– Не похоже, что тебе нужны друзья, – сказала Лахджа, раскрывая ладонь.

Электрошок. Ветвящиеся молнии лизнули растительность, обожгли ее. Листья закурчавились, что-то протяжно зашипело. Раздался тонкий свист.

– Знаешь, если иначе никак, я просто все тут сожгу, – заверила Лахджа, выращивая внутри огнетворные органы.

Биология – это вершина организации материи. Она ничем не хуже техники, если уметь с ней управляться. Эльфы вот умеют. И Лахджа тоже умела… она все еще училась, все еще много с чем не освоилась, но уж драконье пламя-то выдыхала с легкостью.

Драконы классные.

Пламя залило весь центр лабиринта. Заскворчала живая изгородь, запылал внешний слой стен. И черное дерево Эксельсира тоже вспыхнуло. Лахджа приготовила корзинку, собралась ловить того, кто попытается выскользнуть…

…но она оказалась не готова к тому, что увидит. Эксельсир превзошел все ее ожидания.

Она даже опешила, когда вовне хлынула аура. Дух альва, бессмертного эльфа-колдуна. Явно очень древнего… и страшно сильного.

Не совсем мертвый и не совсем живой, он вышел из дерева с дымом. Слегка просвечивающий, неестественно красивый и просто источающий скверну. От него исходил цветочный аромат… кажется, он пытался замаскировать эти свои миазмы, но получалось плохо.

По сути перед Лахджой стоял сородич. Демон. В Тир-Нан-Ог такое случается с духами, которые напитываются Тьмой – и местные власти решили, что разумнее всего натравливать на них таких же демонов. Пусть одни скверные твари забирают за Кромку других скверных тварей.

А если они погибнут в процессе – Тир-Нан-Ог ничего не потеряет.

– Твое имя! – требовательно сказал Эксельсир, протягивая руку. – Назови твое имя!

Он уже не шептал отовсюду, голос не проникал прямо в мозг, минуя уши. Просто гаркнул – и Лахджа почувствовала непреодолимое желание назвать имя.

И правда сильный колдун.

– Меня зовут Текила Абсент! – выкрикнула Лахджа первое, что пришло в голову.

– Ты лжешь, – процедил Эксельсир, стискивая кулак. – Имя!

Давление усилилось. Ме Защиты Разума не справлялось. Лахджа постаралась сбросить наваждение – и снова выдохнула пламя. Пузо раздулось, оттуда хлынул горючий газ – и все вокруг раскалилось добела.

Но Эксельсир этого даже не заметил. Огонь обходил его, огибал дугами.

– Назови свое имя! – прогремело из бушующего пламени.

– Меня зовут Сара Коннор! – ответила Лахджа, борясь с распирающим желанием назвать настоящее.

Но если она это сделает – она погибла. Он и так мощно ворожит, а если получит ее имя, особенно из ее собственных уст… одна из вечных слабостей демонов.

– Это не твое имя, – шепнули вдруг прямо в ухо. – Назови настоящее.

Теперь ее пронзило болью. Эксельсир каким-то образом переместился прямо к Лахдже и послал в нее колдовской импульс. Будто плюнул – да так плюнул, что сотрясло все тело.

– Меня зовут Джон Коффи… – выдавила Лахджа, резко меняя форму. – Как напиток, только пишется по-другому…

Зря он подошел так близко. Лахджа выстрелила всеми частями тела, расширилась и раздалась, мгновенно оплетая Эксельсира щупальцами, хватая возникшими из ниоткуда клешнями. Воплощенного духа стиснуло, сдавило, из него брызнуло что-то призрачное… какая-то эктоплазма…

Но серьезного вреда ему это не причинило. От него пошли волны энергии… сейчас освободится…

– Угадай мое имя сам! – воскликнула Лахджа, усиливая нажим. – Наверное, знаешь эту игру? Вроде эльфы ее тоже любят, не?

– Никаких игр. Ты просто скажешь имя.

Лахджу снова накрыло болью. Она упала и обмякла. Метаморфизм перестал работать, она вернулась в натуральный облик. Зато Эксельсир вырос до огромных размеров, навис над ней и стал давить, плющить… черт, да она же сейчас умрет…

– …Что, заморочил тебя Эксельсир? – раздался насмешливый голос.

Лахджа моргнула. Она лежала в центре лабиринте, в центре по-прежнему стояло черное дерево, а рядом противно скалился Рафундель.

– Знаешь, с твоей доверчивостью надо что-то делать, – покачал головой лепрекон. – Открытый разум – это, конечно, хорошо… для любознательного существа. Но тут есть и обратная сторона монеты…

В пальцах у него заиграла монета. Аверс, реверс, аверс, реверс. Лахджа не без труда оторвала взгляд.

Потом подошла к дереву Эксельсира… целое, нетронутое. Вообще все вокруг целехонькое – не было ни пламени, ни битвы… ничего вообще. В какой момент реальность сменилась иллюзией, мороком?

Она подняла корзинку, поднесла поближе к дереву – и оттуда донесся истошный визг. Сквозь кору потекли белесые струи – они с такой легкостью впитались в розовое свечение, что Лахджа даже устыдилась.

– Здорово, что я так вовремя появился, правда? – хмыкнул Рафундель. – Если бы ты все-таки назвала ему свое имя… ой и не знаю, что бы с тобой сталось…

– Ты все видел? – мрачно спросила Лахджа. – Господи, какой стыд.

– Калейд же предупреждал – не слушай его, – осклабился Рафундель. – Эксельсир вообще-то слабый, но если найдет лазейку – все, пиши пропало.

Лахджа посмотрела на заполненную до краев корзинку. Перевела взгляд на лепрекона. Глаза у него по-прежнему были ярко-желтыми, но в остальном он вернулся в прежний облик.

Правда, смешным уже не казался.

– Не обижайся, – догадался о ее мыслях лепрекон, по-прежнему крутя в пальцах монету. – Слишком многое стояло на кону. Калейд… я на него зла не держу, он просто исполнитель чужой воли.

– А у тебя и правда есть горшочек золота, – констатировала факт демоница. – Врал ты мне, получается.

– Но на тот момент же не было. Так что это не совсем ложь.

– И это волшебное золото.

– Очень волшебное, – особенно широко улыбнулся лепрекон, и его морщины снова углубились, а лицо стало похоже на жуткую маску. – Мы делаем свои монеты из обычного золота, но это очень долго. Десятки лет на каждую монету. Чтобы собрать целый горшочек, уходят тысячелетия. Так что… сама понимаешь, насколько мне было важно его вернуть. Именно мой, собственный.

Лахджа решила не злиться на Рафунделя. Ну да, он ее использовал, он ее обманул… но ведь потом спас все-таки. Один – один, в расчете.

Ладно, возможно, он все-таки не настолько уж скверный. Постоянно врал, убил собаку… но ведь мог не возвращаться, просто свалить.

– Кстати, совсем забыл, – сказал Рафундель, зажигая в воздухе радугу. – Я же вернулся, чтобы кое-что тебе рассказать. Помнишь тот водопад с корриганами?

– Ну… – кивнула Лахджа, насторожившись.

– Там не было никаких корриганов.

– Что?..

– Это был я. Каждая из них. Каждый раз. Просто хотел, чтоб ты знала. Пока!

Он ступил на радугу – и исчез. А Лахджа медленно присела у корней уже полностью мертвого дерева, спрятала лицо в ладонях и беззвучно закричала.

Когда Совнар явился за своей корзиночкой с душами, Лахджа сидела все на том же месте и смотрела в одну точку. У нее дрожали руки.

– Я просто буду думать, что он наврал, – бормотала она скороговоркой. – Набрехал, чтобы смутить мой разум. Чтобы испортить мне настроение. Этого же просто не может быть. У меня же Ме Защиты Разума. Он не мог настолько сильно внедрить иллюзии. Это же просто какой-то мелкий лепрекон. Я просто отдам этот кусок воспоминаний кэ-миало. Как только вернусь. По дешевке отдам. Бесплатно отдам.

– Возмутительные какие-то вещи я слышу, – сказал Совнар, суя нос в корзинку. – Что ты там кому собралась бесплатно отдавать?

– Уйди. Уйди, я просто свернусь калачиком и буду потихоньку гнить.

– Устала, что ли? – проверил список Совнар. – Ладно, перерыв ты заслужила, все здесь. Тут условок на триста потянет. Можешь теперь отдохнуть, погулять, достопримечательности посмотреть…

– Не… я… я насмотрелась… пока больше не хочу…

– Тем более молодец, что без дела сидеть не хочешь. Вот тебе новый список и новая корзинка. Работай, Лахджа, работай. Мы еще сделаем из тебя бушука.

Интерлюдия

– Веселая история, сказал он мне, – подпер ладонью щеку Дегатти. – Обхохочетесь, сказал он мне.

– Ну не знаю, я все время смеялся, – постучал пальцем по стойке Бельзедор. – В основном над тобой, правда.

Янгфанхофен налил ему еще пива, подлил и Дегатти – правда, теперь уже виски. Тот опрокинул стопку, утер рот и сказал:

– Так вот почему она не любит лепреконов… Я бы тоже не любил на ее месте.

– Да, лепреконам верить нельзя, – кивнул Янгфанхофен. – Но вообще-то, конкретно эту часть истории она не помнит. Отдала потом этот кусочек памяти кэ-миало. Водопад с корриганами помнит, а кем они были на самом деле – нет… но предубеждение к лепреконам сохранилось.

– Еще бы.

– Слушай, а откуда ты знаешь эту историю, да еще в таких подробностях? – спросил Бельзедор. – Неужели Лахджа тебе такое о себе рассказала… тем более, если она не помнит?

– Лахджа?.. – хмыкнул Янгфанхофен. – Нет. Мне эту историю он рассказал.

– Привет, – ухмыльнулся сидящий рядом Рафундель.

До этого момента Дегатти его почему-то не замечал. И судя по проступившему на лице удивлению – Бельзедор тоже.

Это явно был именно Рафундель. Очень уж соответствовал описанию Янгфанхофена. Похожий на парифатских лепреконов, но более жуткий, более… демоноподобный.

И с очень мощной аурой. Здесь он явно не затруднял себя маскировкой.

– Дегатти, не поднимай кипиш, – предупредил Янгфанхофен, с тревогой глядя на волшебника. – У меня тут нейтральная территория.

– Янгфанхофен, а почему среди твоих вип-клиентов какой-то мелкий лепрекон? – с обманчивым спокойствием спросил Дегатти. Его рука легла на рукоять меча.

– Я не мелкий лепрекон, мэтр Дегатти, – оскалился Рафундель. – Отнюдь не мелкий. Особенно теперь, когда вернул свой горшочек с золотом.

– Мелкий, мелкий, – заверил волшебник. – Едва мне по колено. Ничтожный, жалкий, убогий. Только и способный, что врать и пакостить исподтишка.

Рафундель продолжал улыбаться, но улыбка его понемногу становилась натянутой и злобной.

– Янгфанхофен, что-то я слишком много выпил, – поднялся Дегатти. – Выйду ненадолго, подышу свежим воздухом.

Он хлопнул дверью. Рафундель некоторое время сидел на прежнем месте и ерзал, но Янгфанхофен и Бельзедор смотрели на него так внимательно, что лепрекон не выдержал.

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Пойду тоже подышу свежим воздухом.

Бельзедор проводил его взглядом, опорожнил еще кружку пива и задумчиво сказал:

– Давно заметил, что все эти тщеславные повесы становятся безумно ревнивы, когда влюбляются сами. Ты вот когда-нибудь влюблялся, Янгфанхофен?

– Ну, у меня есть одна байка… хотя не уверен, что хочу ее тебе рассказывать…

– Нет, пока не надо. Подождем нашего третьего, с ним веселее.

Дегатти отсутствовал минут десять. Но потом дверь распахнулась, и волшебник прошел к своему месту, клокоча от гнева.

– Ну… как? – спросил Янгфанхофен, наливая ему еще.

– Сбежал, – огрызнулся Дегатти. – Сделай двойной.

– Кто сбежал, ты или коротышка?

– Он.

– Подробности расскажешь?

– Нет.

– Я больше не буду над тобой глумиться, – пообещал Янгфанхофен. – В тебе все-таки тоже есть дух гохеррима. Немножко.

– Да ладно, он просто напал на карлика, – хмыкнул Бельзедор. – Ты бы еще инвалида отпинал, Дегатти.

Это слегка разрядило обстановку – засмеялись все, даже Дегатти. Янгфанхофен снова разлил напитки и сказал:

– Но вообще-то ты зря. Рост – не самый существенный параметр. А лепреконы… не стоит их недооценивать. У тебя же тоже, кажется, одним из Стражей Моста служит лепрекон?

– Бурденориз Громкоглас, – кивнул Бельзедор. – Уже двести лет на посту.

– Ну вот видишь. Лепреконы – очень коварный и злобный народец. Они прошли интересный путь, знаешь ли. Их далекие предки были обычными гномами. Потом эти гномы стали демонами. А потом эти демоны снова стали просто гномами… но уже с нюансами. Падение никогда не проходит бесследно… но лепреконы, в отличие от гоблинов и прочих, сумели сохранить бессмертие и даже демоническую силу… хотя отказываются таковой ее признавать. Называют лепреконовой магией, двуличные мелкие ублюдки.

– То есть они все-таки демоны? – уточнил Дегатти.

– Технически – нет. Технически они смертные. Они, видишь ли, в свое время поступили очень хитро, отделив свою демоническую силу. Как вот в вашем институте Бакулюмуст. Воплотили ее в виде золотых монет, заключили в них все свое волшебство и бессмертие. Это неудобно и даже рискованно, зато так они сохранили могущество и перестали зависеть от чужих душ.

– Ты что, хочешь рассказать еще какую-то историю про лепреконов? – спросил Бельзедор.

– Нет, – покачал головой Янгфанхофен. – Может, когда-нибудь в другой раз, при другой встрече. Когда это будет уместно. А сейчас… знаете, у меня припасена одна байка… я никому и никогда еще ее не рассказывал, хотя она об очень древних временах…

– Надо же, эксклюзив, – подивился Бельзедор.

– Эксклюзив, эксклюзив… – покивал Янгфанхофен, глядя куда-то в сторону. – Я всегда сомневался, хочу ли вообще с кем-нибудь этим делиться. Но сегодня я рассказал вам уже так много, что поделюсь и этим. Но только при условии, что вы поклянетесь, что больше никому не расскажете. Поклянетесь самыми сильными клятвами.

– Вот и началось… – откинулся назад Бельзедор. – Ладно, я клянусь… клянусь ихором, что течет в моих жилах.

– Клянусь вратами Шиасса и могилой Бриара, – присоединился и Дегатти.

– Отлично, – сказал Янгфанхофен, ставя на стойку блюдо с жареной олениной. – Устраивайтесь поудобнее.

Повелитель зверей и чудовищ

8401 год до Н.Э., Парифат, крепость Таштарагиса.

Это был самый разгар Ледника. Уже шесть с половиной веков минуло, как сковал он Камень своим хладом. Шесть с половиной веков этим миром безраздельно правили великаны, гиганты, Низшие и остатки хтонических чудовищ.

И демоны, конечно. Не забывайте про демонов, которые хоть и не трудились чем-то править и с кем-то сражаться, но называли Камень Житницей и использовали, как личную казну.

Внутри Кефринекса все пылало, когда он взирал на эту возмутительную картину. Боги обещали не вмешиваться – и боги не вмешивались. Они даже не посещали Камень уже много веков – все, кроме Кефринекса. Один из немногих, он не присутствовал при том обещании и не считал его относящимся к себе.

Сейчас Оленерогий стоял посреди промерзлого зала, с потолка которого свисали ледяные сталактиты, и глядел с гневом на правителя этого мира. Омерзительная нежить, что была когда-то Всерушителем, что была когда-то великаном-хримтурсом, а теперь уничтожает планету своим мертвящим прикосновением.

– Так приятно видеть гостей, – с явной издевкой произнес Таштарагис. – Даже когда они незваные. С чем пожаловал, Сохатый?

Он не выказывал страха. Стоял перед богом, перед одним из Двадцати Семи Сальвана, и открыто насмехался. Знал, что Кефринекс не тронет его, что так далеко он не зайдет.

Боги свято чтят законы, правила, договоры и установления. Цель и смысл их существования – поддерживать порядок во вселенной. На этом зиждется их сила, зиждется их могущество – и даже ничтожное нарушение может стать для них роковым.

Таштарагис прекрасно это знал – и бесстыдно пользовался.

– Я пришел предложить тебе помощь, Бычьеголовый, – проронил Кефринекс. – Хотя ты ее так не воспримешь.

– Помощь, – запылали ярче пустые глазницы. – Которую можно воспринять как-то не так. Впрочем, какая еще помощь может быть от богов. Но мне любопытно послушать.

– Когда-то Камень был цветущим миром, наполненным жизнью. А ты – нашим союзником. Я сам когда-то поручился за тебя перед другими богами. Я убедил их в том, что ты надежен, что тебе можно доверять. Теперь не проходит и дня, чтобы я не пожалел о своем решении.

– Тогда мне действительно можно было доверять, – с легкой насмешкой сказал Таштарагис. – Просто с тех пор минули тысячи лет. Я… изменился.

Кефринекс окинул взглядом огромный синий скелет с бычьим черепом вместо головы. Да, Таштарагис изменился. Наверное, никто в мире не менялся так сильно, как он.

– Твоя дорога заросла терниями, но это твоя дорога, – молвил Кефринекс, отведя взор. – Она ведет в юдоль скорби и лишений, но куда большую боль мне доставляет то, что ты несешь скорбь и лишения целому миру. Став волей судьбы хозяином Камня…

– Волей судьбы?! – перебил его Таштарагис. – Не говори так, словно Камень – яблоко, которое случайно упало мне в руки! Я завоевал его веками тяжелого труда! Не умаляй моих достижений! Я создал гигантов! Я вернул к жизни Низших! Я призвал из-за Кромки Паргорон и сделал демонов своими слугами!

– Слугами?! – изумился Кефринекс. – Таштарагис, не ослеп ли ты?! Твоя гордыня настолько затмила твой рассудок, что ты воспринимаешь их, будто слуг, не видя, что ты сам – их слуга?! Демоны пируют на остывающих костях Камня, как стервятники, и насмешливо клекочут над пастухом, заморившим свое стадо!

Таштарагис тихо рассмеялся. Они с Кефринексом стояли на огромной открытой галерее, возле вековечных каменных колонн. Великаны их строили – надежно, крепко, нерушимо. И виден был отсюда хоть и не весь Камень, но все равно бескрайние просторы. Равнины континента Ллитария – почти на самом экваторе, но замерзшие насквозь.

– Боги предпочитают видеть меня рабом демонов, – насмешливо сказал Таштарагис. – Дураком и самодуром, продавшимся Тьме. Вам режет глаза то, что не только демоны отказываются вам подчиняться. Не только демоны вам противостоят. Вы не хотите признать…

– Умолкни, Таштарагис! – гневно перебил его Кефринекс. – Мне режет глаза не твое противостояние, а то, во что ты превратил этот мир! Он был зелен! Был цветущ! Был полон жизни, полон эльфов!

– Ах да, эльфов, твоих любимых эльфов. Ты сам ведь эльфорожденный, я не ошибаюсь? Ну и порода!.. Не устаю поражаться! Даже титано- и великанорожденные боги забывают о происхождении и отстраняются от бывших сородичей – но уж не эльфы, нет!

– Дело не только в эльфах, – угрюмо сказал Кефринекс. – Твоя же родня, великаны… сколько кланов ты уже истребил? Не все из них были даже твоими врагами!

– Чистки необходимы, – пожал плечами Таштарагис. – Сегодня они нейтральны – а завтра пытаются меня убить. Это случалось уже не раз, и не только лишь со мной.

– Таштарагис, от Ледника и демонов страдают не только эльфы и великаны…

– Мне надоел этот бесплодный разговор, – отмахнулся Таштарагис от бога, ровно от мухи. – Хочешь все это закончить – вот я, стою перед тобой.

– Ты прекрасно знаешь, что боги не вмешиваются в войны, – процедил Кефринекс. – Мы не можем каждый раз являться с небес и разнимать вас, ибо конфликт – неотъемлемая часть жизни. И хотя я считаю, что ты перешел всякие границы и грозишь уничтожить свой мир полностью, ты плоть от плоти его и кровь от крови. Все происходящее, увы, часть вашего исторического процесса.

– Я – часть исторического процесса?.. – ядовито повторил Таштарагис. – Опять вы низводите нас до фигурок в ваших играх. Муравьев, копошащихся где-то под ногами.

– Если бы это было так, я бы не спустился сюда и не говорил с тобой лицом к лицу. Я все-таки надеюсь, что мои слова останутся в твоей памяти и однажды смогут пробудить здравый смысл и былую мудрость. А может, и совесть.

– Лучше бы сюда спустился не ты, – покачал головой Таштарагис. – Как думаешь, сколько миров я должен уничтожить, чтобы она явилась?

– Пересечешь с войной Кромку – явимся мы все, – пообещал Кефринекс. – Ты властен только здесь.

– Не думайте, что можете меня запереть. Есть способы, я знаю…

Таштарагис невольно покосился в сторону. Посмотрел туда и Кефринекс – и под взглядом бога из пустоты возник рогатый карлик во фраке и цилиндре. Поняв, что его заметили, он ухмыльнулся зубастой ухмылкой и сказал:

– Ах, простите, я невольно стал свидетелем вашей беседы. Простите за это.

– Вижу, ты выбрал союзников себе по плечу, – только и сказал Кефринекс.

Длить свое присутствие он больше не стал. Боялся не сдержаться. Оленерогий ненавидел демонов, был их злейшим врагом и нещадно уничтожал при любой возможности. Слишком уж отвратительна ему была скверна и паразиты, что жируют за счет чужих душ.

Но нападать на званого гостя в чужом доме, будучи при этом гостем незваным… нет, нельзя, слишком опасно. Кефринекс и так уже балансировал на грани. Один из самых опасных и яростных властителей Сальвана, он слишком близко подошел к границе, несколько раз уже едва не рухнул, не стал Темным богом.

Для кого-то вроде Кефринекса это не так уж и страшно, конечно. Он бог природы, бог жизни и возрождения – а это означает хаос, означает бурлящий везде конфликт. Природа стоит на том, что кто-то все время кого-то убивает и живет за счет этого. Олень ест травы, но не откажется и разорить гнездо. Волк поедает оленя, но заботливо растит волчат. Все переплетается, все находится в гармонии – и внутри Кефринекса тоже были сбалансированы порядок и хаос.

Но в последнее время баланс сместился слишком сильно. Он не был так сдержан, как другие боги, не мог просто отстраниться – и активно помогал смертным. Даже здесь, на Камне, он раз за разом нарушал законы, что превыше богов.

Он бы с удовольствием просто убил Таштарагиса, но в одиночку сделать этого не мог. К тому же это дело только усугубит. Это означает агрессию Сальвана – и демоны вцепятся в этот повод. Конфликт начнет расползаться, Сальван может потерять и другие миры.

И все же когда он шел по ледяной пустыне в облике гигантского большерогого оленя, внутри него все клокотало. Вид снегов до самого горизонта и стелящейся поземки не успокаивал душу.

Ведь он знал, что такова сейчас почти вся планета. Жизни некуда бежать, ей просто не осталось тут места.

К небу поднялся олений рев. Бог затрубил, заполнил своим зовом все пространство. И то тут, то там отозвались голоса… нет, жизнь сохранилась. Ему ответили несколько Огненных Быков, ответил Черный Пожиратель. Из океана донесся приветственный гул Великого Змея.

Хтонические чудовища. Они всегда нравились Кефринексу, он был их покровителем и другом. Он благоволил любой жизни, но особенно ему была люба жизнь сильная и ярая. Могучие звери, огромные.

А кто во вселенной крупнее и сильнее, чем те создания, что отделились от Хаоса? Никем не сотворенные, самозародившиеся. Не знающие границ и преград.

Хтоники ближе всех к богам в этом смысле.

Ледник им почти и не повредил. Даже если вымрет вся остальная фауна – хтоники останутся и станут началом новой. Дай им только возможность.

Но ушей Кефринекса достигли и другие голоса. Слабые, полные боли и страха. Он не хотел покидать этот мир совсем впустую и решил помочь хоть кому-нибудь.

Бог несся сквозь пространство, двигался величаво и стремительно. Копыта не касались земли, воздух свистел в его рогах. Закручивался, оставляя за собой снежные бури.

Он пересек океан. Оказался на другой равнине, за тысячи вспашек от крепости Таштарагиса. И на этой равнине шла… охота. Одна из любимых забав Паргорона, любимых забав гохерримов. Они загоняли смертных, загоняли эльфов. Жали души своими клинками, не жалели никого.

Какие уж тут правила жатвы, какой еще кодекс? Они просто истребляли. Дорвавшись до абсолютной власти над целым миром, демоны просто пожирали его и веселились на горах трупов. Принимали кровавые ванны, делали ожерелья из глаз и пальцев, пили души бочками.

Эльфы убегали, не помня себя от страха. Когда-то бесстрашные воители, сражавшиеся с великанами и гигантами, теперь они стали затравленным стадом. Среди них был старец, проживший не менее трех тысячелетий, но почти все остальные – совсем юнцы. Одна девушка прижимала к груди ребенка – исхудалого, с заострившимися чертами.

Некуда им было бежать, негде искать спасения. На жатву явилась целая сотня гохерримов, и возглавлял ее даже не вексилларий, а демолорд. Один из этих всемогущих тварей, что дерзают бросать вызов богам.

Одна. Это оказалась женщина… и внутри Кефринекса что-то перевернулось. Он поначалу обрадовался, что сможет выпустить гнев, сможет покарать одного из зарвавшихся царей Тьмы.

Но это оказалась женщина. С кожей цвета первого листопада и великолепными рогами, развевающимися каштановыми волосами и сияющей на солнце алебардой. Прекрасная, как осенний закат.

Кефринекс дал обет не губить женщин.

Но кровь в нем уже пылала, уже разгорячилась так, что отступить было невозможно. Он уже убил одного гохеррима – тот принял бога за простого оленя и мимоходом попытался пронзить пикой. Неразумный, он умер прежде, чем сообразил, что происходит.

Поднял Кефринекс на рога и еще двух демонов. Выпустил им кишки и размазал оземь. Высшие демоны, бессмертные и неуязвимые… что они были перед яростью бога?

Огромный олень встал между демонами и эльфами. Опустил рога и затрубил, нагоняя ужас. Воздух сгустился, из него выступала свита Кефринекса, древние звериные духи.

– Владыка Кернунн… – прошептал один из эльфов.

Будь здесь только простые гохерримы – разметал бы их Кефринекс, как осенние листья. Разогнал по конурам. Его свита уже оформилась, на демонов бросились чудовищные желтоглазые волки. Бросились гигантские лоси. Исполинские змеи, чьи клыки несли смерть.

Но гохерримы даже не вздрогнули. О нет, кто угодно, только не гохерримы. Они даже обрадовались – загикали, забряцали оружием. Восторженно встретили достойных противников – и ринулись им навстречу.

Не напугал их и сам Кефринекс. Но он пришел не пугать, а карать. Распрямившись во весь рост, он вновь предстал собой – оленерогим исполином с ликом прекрасным, но искаженным яростью.

– Ты не имеешь права здесь быть, – раздался ледяной голос. – Житница наша, у нас есть все права.

– Ну так подтверди их силой, иначе это пустой звук, – ответил Кефринекс.

Глаза гохерримки вспыхнули. Эсветаллила, Ключница Паргорона, уж много лет не сражалась с тем, кто не падал после первого же удара, и теперь не собиралась отступать.

Ни один гохеррим бы не отступил.

Лоси Кефринекса обступили эльфов, защитили рогами. Снег заклубился, поднялся морозным туманом, а когда опал – не было там ни лосей, ни эльфов. И только Кромка еще чуть заметно мерцала, а в воздухе дрожала дымка, зеленоватый отсвет Тир-Нан-Ог.

А волки, медведи и росомахи рвали в клочья гохерримов. Были это не простые звери, но младшие тотемы, духи-хранители. Низшие звериные божества хлестались с демонами – и кровь оросила ледяную равнину.

– Это была наша добыча, – изрекла Эсветаллила, чиркая алебардой.

– Возьмешь ее, переступив через меня, – молвил Кефринекс. – А если не сможешь, то и это пустой звук.

Его слова были внятны и близки любому гохерриму. Их не интересовали политические хитроплетения ларитр и торгашеские махинации бушуков. Они знали силу, они знали поединок.

Кто победил – тот и победил.

И радостная нежданным вызовом, Эсветаллила переместилась в пространстве. Свистнула алебарда – и опустилась меж рогов.

Она разрубила надвое… но только мертвое дерево. Давным-давно погибшее, промерзшее насквозь. Его кривые ветви жалобно гудели на ветру.

В мирах смертных боги всегда себя сдерживают, стерегутся навредить даже травинке. Но Кефринекс уже достаточно нарушил – и эльфов вблизи больше не было. Он стал развертываться и развоплощаться.

Заревели-заверещали со всех сторон звериные голоса. Туман заговорил волчьим воем, медвежьим рыком, змеиным шипением. Мимо Эсветаллилы заскользили тени – и засвистала ее алебарда. Демолорд, страж границ Паргорона, она убивала духов, как комаров, втягивала их души, питала клинок.

И разлетелись они прочь по воле Кефринекса. Остался только он – но Эсветаллила его не видела, хотя и чувствовала.

Не стало вокруг и других гохерримов. Обернулась Ключница – и увидела лишь трупы. Одних убила свита Оленерогого, других уничтожил он сам. Просто хлестнул всей яростью, полыхнул божественной волей – и обернулась та смертью.

Эсветаллила сама с трудом ее выдержала. Ее окатило таким напором, что даже демолорд пошатнулась, даже ее силы едва хватило.

– Это означает войну, Кефринекс, – вымолвила она. – Но я только рада. Мне скучны были эти пресные набеги.

Эсветаллила сказала правду. Ее и впрямь не веселили мелкие жатвы, поглощение беззащитных душ. Обычно она в них и не участвовала, этим занимались простые гохерримы, да изредка вексилларии.

Но ей тоже иногда становилось скучно. Тоже хотелось проветриться, поохотиться. Она не могла истреблять великих хтоников, их запрещал трогать Таштарагис, но порой случалось так, что те нападали сами – и унылая охота становилась интересной.

А сегодня она встретила противника, превзошедшего все ожидания. И даже если он убьет ее – это будет красивая битва и красивая гибель.

В конце концов, как еще должен погибнуть воин?

– Иди сюда, Сохатый! – воскликнула гохерримка. – Не прячься в туманах, достань клинок!

Со всех сторон раздался смех. Разноголосый, трескочущий и подвывающий. Будто засмеялись ночные шакалы, заверещали козлы и заблеяли бараны.

– А это забавно, – донесся голос Кефринекса. – Ты считаешь, что тебя ожидает славный поединок. Мнишь себя достойной битвы с богом.

– Так я и думала, – хмыкнула Эсветаллила. – Ты просто уйдешь, выдумав себе трусливое оправдание, как вы всегда делаете.

– Нет.

От беззвездного неба отделилась кошмарная тварь. И с ней пришел… гул. Низкие вибрации, от которых дрожала земля. Из самых недр мира изошел звук, из таких глубин, до которых не дотянулись щупальца Ледника.

Лед везде потрескался и растаял, обнажив мокрую почву. Хлынули ручьи, потекли настоящие реки. Эсветаллилу чуть не снесло бурным потоком, она оказалась по грудь в воде – и тоже расхохоталась. Эта малая весна посреди вечной зимы развеселила ее.

Снег растаял от горизонта и до горизонта… а может, и дальше. Одним своим приказом Кефринекс согрел большой кусок континента… в своих объятиях согрел исстрадавшуюся землю.

И он явился наконец во плоти. В своем самом страшном обличии – косматого оленерогого великана. Вокруг клокотал Хаос, зеленая борода и грива развевались, а в руках появился страшный посох – живая змея с бараньей головой.

Везде, где он ступал, прорастала трава. Ледник здесь отступил.

– Это произвол, Кефринекс, – сказала Эсветаллила. – Но мне нравится.

И метнулась вперед молния. Быстрей света двигалась Ключница, быстрей мысли. Исчезла, появилась, снова мелькнула. Взлетел наперерез ей посох, зашипела ужасная змея – и упал наземь один из бараньих рогов. Перерубило его алебардой, рассекло гохерримским клинком.

Но в грудь великана он не вонзился. С удивительной легкостью Кефринекс ушел, исчез – и тут же появился позади. А его посох взметнулся – и перетянул Эсветаллилу по хребту.

Ее отшвырнуло. Отбросило, сломав половину костей. Непомерна оказалась божественная сила – даже для демолорда непомерна.

Эсветаллила с трудом поднялась и стиснула челюсти. Сейчас. Всю волю она направила внутрь себя, приказала себе исцеляться. Божественная воля была направлена вскользь, не коснулась ее самой, так что это только кинетическая энергия.

Какое необычное милосердие. С ней все еще дерутся не в полную силу… и это даже оскорбительно.

Демоница управилась за несколько секунд. Нескольких секунд ей хватило, чтобы взлететь на ноги – и Кефринекс дал ей эти секунды. Просто стоял на одном месте и смотрел – так, как смотрят олени, с непроницаемым лицом.

Это разозлило Эсветаллилу еще сильней – и она снова ринулась в битву. Теперь осторожней, теперь внимательней. Скользя меж потоками высших энергий, она избегала прямого влияния, искала возможность атаки – и вот, нашла! В этот раз быстрей оказалась она!

Алебарда обрушилась теперь не на посох, а на плечо. Взрезала кожу, выпустила фонтаном кровь, прозрачный ихор. Вскричала от восторга Эсветаллила – и заревел от боли косматый великан.

До сей поры Кефринекс в основном лишь уходил от ударов. Словно пытался закончить бой, не ранив противницу всерьез. Эсветаллила чувствовала себя девчонкой, лупящей кусты палкой, и обида все сильней охватывала сердце.

Но теперь на землю капала кровь бога, и среди бурных ручьев, среди свежей травы заколосилась пшеница. Потянулись к небу молодые деревца, начал вставать новый свежий лес.

Кефринекс чуть заметно пошатнулся. Клинок гохеррима, клинок демолорда – это не шутки, не пустяки. Слишком большое в нем средоточение демонической силы. Алебарда Эсветаллилы звалась Отнимающей Жизни, и обычно даже малой царапины хватало, чтобы превратить живое в мертвое, поглотить душу без остатка.

Но у Кефринекса лишь кровоточило плечо. Сильно кровоточило, и не сразу заживет такая рана, но слабее он не стал. Ударило оземь гигантское копыто – и взметнулся гейзер, и повисли в воздухе мириады капель. Растаявший снег затопил равнину половодьем, и сквозь эту ледяную реку шагал повелитель зверей и хтонических чудовищ.

Шагал бог леса, бог природы.

Он отпустил посох, и тот ожившей змеей скользнул в воду. Поплыл в мутных потоках, разинув клыкастую пасть. Атрибут Кефринекса, символ его власти – теперь он предстал речным драконом. Выметнулся – и отлетел, напоровшись на лезвие алебарды. Та лишь скользнула по звонкой чешуе, но удар был воистину страшным, и посох снова шлепнулся в воду.

– Надо это запомнить, – презрительно бросила Эсветалилла. – Чтобы получить поединок с богом, нужно всего лишь перебить побольше эльфов. Расскажу Мардзекадану, и он тоже явится поохотиться.

Кефринекс ничего ей не ответил. Но гнев его охватил такой, что вода начала кипеть. Эсветаллила увидела, как сгущается воздух, как теряет устойчивость реальность, как трескается сама Кромка – и рассмеялась.

– Неужели я наконец-то тебя разъярила?! – воскликнула она. – Интересно, где ты был раньше, когда я убивала их тысячами?! Старался смотреть в другую сторону?!

– Да, – проронил Кефринекс.

В бездонных глубинах его божественности забурлила желчь. Закипела ярость. Начала подниматься Тьма.

Нет хуже для бога, чем дать волю темным эмоциям. Утратить внутреннее равновесие. Преступить клятвы… особенно преступить клятвы. С ним было такое уже – и во второй раз он этого не выдержит.

Боль. Горе. Страдания. Ненависть. Боги выше всего этого. Им приходится возвышаться, приходится отстраняться – иначе внутри копится Тьма, подтачивает понемногу сердцевину, въедается в божественную Суть.

А потом мелкое казалось бы событие, незначительный пустяк становится последней каплей… и переполняется чаша терпения.

Кефринекс понял, что сейчас изольет божественный гнев, исторгнет внутреннюю Тьму. Убьет демоницу… и уничтожит все, что видит. Возможно, сожжет целый континент, испепелит всю оставшуюся на нем жизнь. Или обратит всех живущих на нем в безумных монстров. Явит один из тех катаклизмов, что случаются порой в миг падения.

Но… можно сделать иначе.

– Я много лет рвался сюда и желал вам смерти, – прозвучало вокруг Эсветаллилы. – Они удерживали меня всем пантеоном. Не удержали.

Ее оглоушило. Швырнуло в воду. Алебарда, великолепная Отнимающая Жизни… она раскололась! Разлетелась на осколки – и исторглись сонмы душ.

– Мне здесь приносят кровавые жертвы, – раздался голос. – Они так отчаялись, что оставляют своих детей на алтарях.

Эсветаллила его почти не слышала. Она действительно разъярила Кефринекса – и наконец узрела его во всем могуществе.

Он просто смял ее. Раздавил. Оружия она уже лишилась и ждала, что сейчас умрет… но он не убивал. Происходило что-то иное…

Он что-то гневно говорил. Вещал. Изрекал. Эсветаллила не слышала и не слушала, настолько больно ей было. Пришедший в бешенство бог рвал ее и терзал, ломал кости… просто случайными движениями, ненароком. Из него хлестала Тьма… а потом он схватил ее за волосы.

Чувствовать его внутри себя было мучительно. Кефринекс держал ее, словно тисками. Едва не срывал скальп. Глаза лезли из орбит, больно было абсолютно везде… ей, демолорду!..

Эсветаллила поняла, что пришел момент смирения.

Иногда с гохерримками случается и такое. Это тоже часть кодекса. Тоже часть пути гохеррима. Для них подобное… нормально, скажем так. Они часто сражаются в процессе ухаживания, часто проверяют будущих партнеров на прочность – и заканчивается это по-разному.

Это полезно, это правильно. Это помогает не связать себя с кем-то недостойным. Сегодня Эсветаллила оказалась слабее – и ее покрыл бог.

Когда Кефринекс наконец-то закончил, она с трудом поднялась на ноги. По бедрам стекали кровь и семя. Кефринекс вернулся в свой обычный облик, его аура стихла, а внутренний зверь замолчал.

Но его место заняла скорбь.

– Ты получил, что хотел? – холодно спросила Эсветаллила.

Кефринекс смерил ее долгим взглядом. Вот что он натворил. Хотел ее наказать, не убивая – изувечить, опорочить… но, кажется, опорочил и изувечил самого себя.

Демоница дрожащими руками собирала осколки алебарды. В этом не было особого смысла, но она хотела занять чем-то руки и мысли. Не думать о произошедшем… и о том, что еще произойдет.

Он же не отпустит ее живой. Не теперь. Не после этого. Для демолордов это будет подарком судьбы, Гламмгольдриг ухватится за случившееся, как кот за рыбий хвост.

«МОЛОДЕЦ, ЭСВЕТАЛЛИЛА!», – почти услышала она в голове. – «ПОЧАЩЕ… М-МА!.. ПРОИГРЫВАЙ С ПОЗОРОМ И РАЗДВИГАЙ НОГИ!»

Жирный обмудок.

Как же больно. Эти раны не выходит исцелить просто усилием воли. Возможно, они с ней на целые годы.

Возможно, что-то вообще останется навсегда.

Хотя нет, ее же сейчас убьют. Она бы попыталась сбежать, но видела, что не выйдет. Не сейчас, не с такими ранами. Не с подавляющим все присутствием божества.

– Свершенное богом не может быть отменено, – тяжелым голосом произнес Кефринекс. – Даже если это ошибка.

– Не говори, что это всего лишь ошибка, – нахмурилась Эсветаллила. – Не унижай меня еще сильнее. Хочешь остаться чистеньким? Изволь. Я поклянусь, что никому не расскажу.

– Нет. Этого недостаточно.

Кефринекс наконец принял решение. Он поднял свою жертву в воздух – осторожно, почти бережно. Неспособный исцелить увечий, что сам же и нанес, он взял Эсветаллилу на руки и понес сквозь Кромку. Сменились миры, смешались пространства – и вокруг разлился свет Сальвана.

Здесь демонице стало даже еще хуже. Ее будто обдало благодатью. Однако в столь разреженном виде Свет демону не вреден и даже немного полезен… это болезненная польза, но если не отвергать ее, то телу становится лучше.

Кефринекс сразу же переместился к громадному облацу в нижней части Сальвана и вступил в дремучий лес, что зовется Фри-иси-Аог, Рощей всех Миров.

Дворцы богов – это по сути просто точки пространства, где сходятся линии их силы. Они могут иметь любой облик и любую форму. Их принято оформлять в виде чертогов, в виде каких-то жилищ – просто потому, что это привычно, а пастве легче подобное вообразить.

Но Кефринекса никто не представлял живущем во дворце. Для этого он слишком земной, слишком лесное божество. Поэтому его обитель – дремучий лес, что простирается на сотни вспашек. Здесь тянутся к сверкающей глади Блаженного Океана древние дубы и ясени, здесь цветут удивительные растения и здесь водятся диковинные чудовища.

Вот одна смотрит смолянистыми глазами. Полуженщина-полунасекомое, причудливая, жуткая, но по-своему прекрасная тварь. Эсветаллиле подумалось, что и в Паргороне она бы тоже смотрелась органично.

В самом центре леса была поляна, заросшая мягкой травой. Ее окружали исполинские, покрытые лианами колонны – и это было единственное рукотворное во дворце Кефринекса. Единственная его уступка миру искусственному.

Женщина-насекомое приняла Эсветаллилу всеми своими руками и принялась с тревогой осматривать… и с еще большей тревогой она глядела на своего бога. А из зарослей выступил рослый сатир – с ярко-солнечной шерстью, луком из кровавого дерева и тонким копьем.

– Владыка Кефринекс, если решаете сделать себе подарок, хотя бы не портите его так сильно, – произнес он с легкой насмешкой.

– Поди прочь, глупый трикстерат, – отмахнулся бог, прислоняясь к огромному камню. – Мне нужен отдых.

– Я пойду, – согласился небожитель. – Но недалеко. Я вам нужен.

Эсветаллила следила за этим из-под сомкнутых век. Она тоже очень устала, так что особо не сопротивлялась. Ее победили, теперь ее судьба – в его руках.

Трикстерат, значит. Один из подданных Йокрида, бога-шута. А вот что это за существо, которое ощупывает ее раны? Ее Эсветаллила пока не распознала.

– Сделаю, что могу, – сказала женщина-насекомое. – Постараюсь, чтобы не было шрамов. Но советую призвать панакеев, они справятся лучше.

Ах да, конечно. Это йокур, одна из небесных ткачих. Подданная Часкета.

В чертогах каждого из богов есть небожители всех мастей. Покорные своему владыке, они без лишних вопросов исцеляли раны Эсветаллилы и предупреждали все ее желания. Сам Кефринекс превратился в камень, безмолвное изваяние с живыми глазами, но он не смотрел на нее, не смотрел на происходящее. Его воля обратилась вовне, в иные миры.

Здесь же он уснул. Забылся в блаженной дреме.

Эсветаллила не мешала работе небожителей. Если Кефринекс испытывает перед ней вину – тем лучше. Пусть его слуги исправят то, что он совершил. Пусть вернут крепость в ее руки, пусть дадут шанс вернуться домой и создать новую алебарду – и тогда она срубит еще множество эльфийских голов.

Она подумала это громко, с неприкрытым вызовом. Но Кефринекс либо не услышал, либо проигнорировал.

– Накормите меня, – потребовала Эсветаллила, решив проверить пределы дозволенного.

Ее накормили. Добродушная великанша-гастрон подала ей лучшие сальванские кушанья. Они были не так хороши, как стряпня ее брата, но голод утолили.

Столпившиеся вдоль зеленых стен оры перешептывались. Они служат не Кефринексу, а его жене, и им явно не нравится, что сюда притащили какую-то демоницу. Возможно, они донесут, и сюда скоро явится разгневанная Гильфаллерия.

А возможно, и не явится. Не все божественные супруги испытывают друг к другу какие-то чувства на уровне личностей. Для многих это чистая формальность. Они состоят в браке, но могут вообще не видеться во плоти, а лишь чувствовать присутствие друг друга в окружающих мирах, переплетать и пронизывать свои божественные «я».

Это для них важнее. Это куда более глубокая связь. В сравнении с ней обычный брак смертных или даже бессмертных просто меркнет.

И судя по всему, никто из слуг Кефринекса не проговорился. За пределами его берлоги о появлении демолорда никто не узнал. О ней заботились, ее выхаживали, но ее не посещал никто, кроме слуг Оленерогого.

Прошло какое-то время. В Сальване день – просто условный отрезок времени, здесь нет Нижнего Света, с его девятидневным циклом. Эсветаллила достаточно оклемалась, но все еще чувствовала себя очень слабой. И раны еще не до конца зажили, и окружающий Свет слегка ее подавлял, и Кефринекс одним своим присутствием мешал просто уйти…

А кроме того… она чувствовала тяжесть внутри. Кажется, она понесла.

Небожители тоже быстро это обнаружили. Оры и другие прислужницы перешептывались, с почти ужасом обсуждали случившееся. До Эсветаллилы доносились обрывки разговоров, но для нее они были что жужжание мухи.

К нынешнему времени Эсветаллила была отнюдь не юна. Даже по меркам бессмертных она была существом пожившим, ее даже можно было назвать старой. Двадцать пять тысяч лет – шутка ли?!

И в то же время она не чувствовала себя старой, потому и не была старухой. Выглядела как молодая женщина, таковой себя и ощущала внутри.

А для бессмертных это самое важное – внутренние ощущения.

Само собой, она не была девицей, но в брак не вступала ни разу, хотя предложений поступало немало. Даже от директора Банка Душ, хотя Эсветаллила не думала, что Мараул это всерьез. Он скорее уж руководствуется соображениями выгоды – среди демолордов не слишком много женщин, тем более красивых и способных дать потомство.

И детей у нее пока что не было. Многие демоны вообще не трудятся ими обзаводиться – им же не нужны наследники. Эсветаллила была среди них – ей были чужды материнские чувства, она не жаждала кормить кого-то грудью и не испытывала тоски при виде чужих детенышей.

И вот теперь это случилось, причем против ее воли и с чужаком.

Но какого-то горя или ужаса Эсветаллила не испытывала. Она не смертная, которая могла бы чувствовать себя опороченной. Для демонов подобное – не трагедия. А Кефринекс – не грязный бродяга, а один из Двадцати Семи Сальвана. Понести от него – своего рода даже приобретение, если правильно это использовать.

Каким может получиться ребенок бога и демолорда? Скорее всего – сущим кошмаром для врагов Паргорона.

Эсветаллила позаботится об этом.

Конечно, если не окажется, что она теперь вечная пленница. Или если Кефринекс все-таки не решит ее убить.

Беременность гохерримов длится тридцать пять паргоронских недель. По мере того, как шли дни, Эсветаллила все сильнее подозревала, что Кефринекс все-таки пал и обезумел. Просто пока ему удается это скрывать… возможно, он даже сам этого все еще не понял.

Но это уже начало отражаться на его окружении, на его чертоге. Роща всех Миров, и до этого достаточно мрачная, понемногу становилась еще мрачнее. Легкие веточки и молодая поросль постепенно превращались в заскорузлые изломанные ветви. Палый лист покрыл землю, и в лесу поселился прелый запах сырости. Вечное лето как будто сменилось ранней осенью.

Впервые Кефринекс заговорил с Эсветаллилой на исходе третьей недели, когда наконец вернулся в свое обычное обличье. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что она в тягости – и на его лице отразились смешанные чувства.

Но в конце концов божественный лик просветлел. Он медленно кивнул и промолвил:

– Это тебе больше подходит. Дело женщины – создавать жизнь, а не отнимать.

Эсветаллила холодно усмехнулась. Она тоже вполне оправилась за это время. За ней все еще приглядывала небожительница из панакеев, этих странных духов-целителей, но ее услуги уже не требовались.

– Дело женщины из гохерримов – воевать, – сказала она. – И иногда рожать новых гохерримов, чтобы они тоже воевали.

– Каждый следует своей природе, – только и ответил Кефринекс.

В течение двух следующих недель они почти не общались. Бог иногда заглядывал на нее посмотреть, они обменивались парой реплик – и больше ничего. Эсветаллила проводила время наедине сама с собой или придворными Кефринекса.

В Роще всех Миров они были повсюду. В основном высшие и низшие тотемы, а также оры, зеленокожие нифмы. Но других небожителей тоже хватало.

Были анирнисиаки, стихийные духи, что изливали над небесным лесом дождь или дули в ветвях ветром. Были грации, что танцевали на полянах и лужайках. Были музы, что пели и музицировали. Были Потоки, живущие в лесных ручьях и прудах. Были гастроны, творящие для всех остальных яства. Были и Мусорщики, хотя их редко замечала даже Эсветаллила.

По большому счету богам не нужны все эти прихлебатели. Большая часть могущества Сальвана – его пантеон, двадцать семь всесильных божеств. Они прекрасно могли бы существовать без единой души вокруг, обеспечивать себе все желаемое… просто пожелав.

Но тогда бы Сальван был огромной сияющей пустыней, в которой и поболтать-то не с кем. В Паргороне тоже кроме высших демонов есть и низшие, их сотни миллионов. Демолордам они тоже не нужны – но не вырезать же их подчистую. Они просто существуют где-то под ногами, приносят какую-никакую пользу, а после смерти пополняют Банк Душ.

Так что пока они не мешают своим владыкам, те не обращают на них внимания.

А небожители, в отличие от демонов, не плодятся сами по себе, их почти всех возвысили из бывших смертных. Тех, кто выиграл в космической лотерее, сумел настолько понравиться кому-то из богов, что его подняли сюда, в Сальван.

В общем-то, их пребывание здесь – это награда за достойно прожитую жизнь, счастливое посмертие, а все это услужение и другие обязанности нужны только для того, чтобы они не подыхали со скуки. Те, кто сумел стать небожителем, обычно тяготятся бездельной жизнью, наполненной только развлечениями, вот и нагружают их работой по душе.

На самом деле это скорее боги заботятся о своих подданных, чем наоборот.

Видимо, как-то так Кефринекс воспринимал теперь и свою пленницу. Предоставил все удобства, позволил делать что вздумается – и забыл о ее существовании. Но Эсветаллила сама начала искать его общества. В передвижениях внутри чертога ее не ограничивали, а Оленерогий теперь редко его покидал. Отдыхал в своей небесной чащобе, размышлял о своем в тени дерев.

И иногда перед ним немым укором возникала изнасилованная им демоница.

У Эсветаллилы появились планы насчет Кефринекса. Если он и впрямь может пасть, обернуться Темным богом – она может стать тем крючком, который увлечет его в Паргорон. На сторону демолордов, на сторону их мира. Приобретение будет крайне ценным, и ради такого можно забыть и об изнасиловании, и о позоре, и даже порадоваться этому событию.

В общем-то, Эсветаллила не была даже против стать его женой. Это был бы могущественный союз. Кефринекс – это не какой-то безумный Бго, в Паргороне он вошел бы в число сильнейших. Даже без счета в Банке Душ он может потеснить Гламмгольдрига и Мазекресс, стать верховным божеством.

Гламмгольдригу это, конечно, не понравится, но кого волнует мнение Желудка? Брат ее поддержит, другие гохерримы тоже. И даже презренные гхьетшедарии не откажутся от бога плодородия в союзниках.

– Женщины, – воздел очи горе Бельзедор. – Двадцать им лет или двадцать тысяч – некоторые вещи не меняются.

Но пока что это было лишь ленивыми мыслями, порожденными разбухающими от скуки амбициями. Эсветаллиле нечем было здесь заняться, она не могла вернуться в Паргорон или хотя бы уйти с проклятого облаца. У нее не было клинка и возможности выковать новый. Она не могла с кем-нибудь сразиться или поохотиться.

Оставалось бродить по лесу, болтать с небожителями и искать слабины в личности Кефринекса.

Первый продолжительный разговор у них состоялся в конце шестой недели. Кефринекс предложил разделить трапезу, они сыграли в какую-то тупую сальванскую игру. Эсветаллила предпочла бы омбредан, но здесь у нее не было доступа к Банку Душ.

И за трапезой, за игрой она обнаружила, что Кефринекс тоже напряженно размышлял все эти недели. Для него не стали секретом ее собственные мысли, он видел ее насквозь.

И у него тоже зародились свои планы насчет нее.

– Путь воителя не всегда связан с бессмысленным террором, – как бы невзначай произнес он, переставляя фигурку. – Дело воина бывает и благородным.

– Совершенно согласна, – невозмутимо кивнула Эсветаллила. – Мое дело – благородное.

– Эйнхерии, к примеру, занимаются защитой границ, – продолжал Кефринекс. – В их число попадают те из погибших, чей воинский дух был так велик, что вознес их до небес.

– И гохерримы тоже занимаются защитой границ, – чуть насмешливо добавила Эсветаллила. – Меня прозвали Ключницей Паргорона, потому что мое дело – давать отпор тем, кто нам враг. А до небес наш воинский дух нас тоже возносит. Обычно мы поднимаемся к ним по горам из трупов в опустошенных нами мирах. Ты знаешь, как я стала демолордом?

– Знаю, – сумрачно ответил Кефринекс. – Но путь эйнхерия – не единственный. Алайсиаги, которых возглавляет дочь моя Вената, одни из самых почитаемых небожителей. Ими становятся девы, что надевают доспехи и берут оружие, избирая для себя путь воина и преодолевая природную слабость. Их дело – защищать тех духов, что попадают в беду. Вырывать их из лап…

– …Гохерримов?

– И прочих демонов. И голодных духов. И других нечистых созданий, что бродят по астральным складкам. Алайсиаги – не истребители, как Светоносные, но лесничие. Защитницы и утешительницы, несущие мир на острие своих клинков.

– Мир на острие клинков, – повторила Эсветаллила и позволила себе снисходительную улыбку.

– Есть и другие духи, не посвятившие себя ни Свету, ни Тьме, – настойчиво продолжал Кефринекс. – В них нет смирения, чтобы всецело отдаться служению, но их не отравляет и хищнический эгоизм.

– А ты знаешь, что на каждого небожителя приходится примерно десять демонов? – как бы между делом спросила Эсветаллила. – Мы вдесятеро многочисленнее вас, это сухая статистика. Мало кто желает всецело отдаваться служению.

– Служение – это фигура речи. Все мы служим не кому-то, а голосу совести в наших сердцах. Служение – просто способ утихомирить свое эго, дабы не мешало оно его слышать.

– Может, твои слова и имели бы силу… но не после того, что ты со мной сделал.

Этот укол оказался болезненным, и в тот день их разговор закончился. Кефринекс явственно помрачнел, укрылся тенями и удалился, дабы поразмыслить. А Эсветаллила убедилась, что он и впрямь мучим совестью, что в самом деле раскаивается в совершенном.

И очень обрадовалась, потому что это и есть слабина.

Кефринекса перестали видеть за пределами Рощи всех Миров, он перестал являться на приемы к другим богам и посещать небесный град Гиалис, не говоря уж о других измерениях. Однако незримое его присутствие чувствовалось везде. Многие боги в принципе не сходят со своих тронов – перестал сходить с него и Кефринекс. После очередного спуска в мрачные глубины своей натуры он вновь обратился к своей лучшей стороне.

Священный Дуб служил троном Кефринексу. Он восседал у его корней, скрестив ноги, сомкнув вежды. В абсолютном трансе бог природы соединял собой другие миры, пронизывал мыслью соседние измерения и те, что за ними. Продолжал Священный Дуб в качестве Мирового Древа, простирался через него в глубокое небо и бесконечный космос, морскую пучину и земные недра. Наполнял природу гармонией, латал прорехи, изливал сквозь пространства жизненную силу.

Вокруг мелодично пел воздух и качались на ветру листья. Пульсировала и мерцала безбрежная зелень, светился золотом утренний туман. Почву покрывал пружинящий мягкий мох, и струились сквозь него лазурные ручьи.

Кефринекса окружали первые среди его тотемов, Старейшие Животные. Ворон, Олень, Волк, Рысь, Сова, Орел, Медведь, Росомаха, Лосось и Змея. Они приносили ему вести, они выслушивали его повеления. Сидел у его ног Гемпхе, сатир-трикстерат, верный шут своего господина.

На исходе седьмой недели присоединилась к этим посиделкам и Эсветаллила. Бесшумно прошла по мягкому мху и присела в отдалении, пристально наблюдая за будничными трудами бога.

– Воистину всякой твари рады при нашем дворе, – произнес Гемпхе, с иронией на нее поглядывая. – Никого Кефринекс не лишает своей благодати.

– Умолкни, глупый паяц, – бросила ему Эсветаллила. – Омерзительней кривляний сатиров может быть только их запах.

Гемпхе рассмеялся и кувыркнулся через голову. Эсветаллила поморщилась. Трикстераты, эти небожители-шуты, есть при дворе каждого бога. Их задача – насмешничать, острить и вставлять шпильки, подвергая сомнениям каждое действие своих господ, высмеивая слова и дела их. Так они не дают владыкам слишком уж возноситься, препятствуют самодурствам и возвращают к здравому смыслу тех, кто от него отошел.

У демолордов ничего подобного нет. Демолорды в таких глупостях не нуждаются.

– Не стоит говорить такие вещи в этой роще, – ухмыльнулся Гемпхе, встав на голову. – В природе нет ничего омерзительного. Даже я по-своему прекрасен. И даже ты… хотя в это сложно поверить.

– Ты сейчас противоречишь сам себе, дурак.

– Так на то я и дурак. Только безумцы и шуты могут говорить правду, не боясь оскорбить святынь.

– Для демонов святынь нет.

– Тогда почему же они вас так больно жгут?

Эсветаллила смерила Гемпхе холодным взглядом. Интересно, кем это существо было при жизни? Большая часть небожителей – светлые духи, у них нет плотских тел. Каждый из них когда-то родился, потом умер – и был избран служить высшим силам на страже творения.

Избирают за разное – кого за воинскую доблесть, кого за бесконечную доброту, кого за огромную мудрость, а кого и просто за любовь к зверушкам. Но вот трикстераты… этот народец бывает скверным. Говорят, среди них есть даже бывшие демоны… не один ли из них и Гемпхе?

– Каждый следует своей природе сообразно своему окружению, – промолвил Кефринекс, отрешившись от своих мыслей и обратив внимание на Эсветалллилу.

– Очень глубокомысленно, владыка, – поддакнул Гемпхе. – Или бессмысленно. Глубокомысленно, бессмысленно… иногда так сложно понять, что есть что. Слова что вода – чем мутнее, тем сложнее определить глубину.

Кефринекс улыбнулся – и Священный Дуб зашелестел, а прочие деревья расправили ветви. Вокруг стало как будто светлее, чащоба утратила часть своей мрачности.

– Считаешь, я должен выражаться яснее? – спросил бог.

– Я просто обычный шут, – пожал плечами трикстерат. – Откуда мне знать, каким должен быть бог? Но своему другу я бы посоветовал если не выражаться яснее, то ясно мыслить.

И он заиграл на свирели. К кронам поплыли озорные трели, и из листвы выступили лесные нимфы и младшие тотемы. Они льнули к Кефринексу, чувствуя его печаль и желая хоть чуточку ее развеять. Одна ора стала заплетать в косы его гриву, другая вплетала в нее цветы.

А вокруг Эсветаллилы осталось кольцо отчуждения. Кефринекс попросил ее сесть поближе, и демоница не возразила, но небожители сохраняли дистанцию.

Это придворные Кефринекса, так что они заботятся о почетной пленнице, тем более носящей под сердцем его дитя. Они исцелили ее, они выполняли любые ее просьбы, они делали все, чтобы она чувствовала себя комфортно – но они не прониклись к ней любовью. Она остается демоном – и не простым, а демолордом. Она пугает их и вызывает подозрения.

– Ты сказал, что каждый следует своей природе, – сказала Эсветаллила, усевшись поудобнее. – Какова же природа богов?

– Творение – это тонкий слой мха, под которым погибельная бездонная трясина, – ответил Кефринекс. – Каждый из нас ступает с предельной осторожностью, потому что один неверный шаг – и ты уходишь на дно. И чем крупнее зверь, тем легче ему провалиться.

– Ты не ответил на вопрос.

– Я ответил на другой. Невысказанный.

– Эта трясина не так уж и погибельна, – чуть промедлив, сказала Эсветаллила.

– Это мнение довольно расхоже… среди пиявок, – оторвался от свирели Гемпхе.

– У трясины есть дно, – продолжила демоница, не глядя на трикстерата. – Болото тоже полно жизни – и эта жизнь не менее прекрасна. Нужно всего лишь научиться дышать под водой… но это легче, чем кажется.

– И жить во тьме, и вечно быть в грязи, и сосать чужую кровь, – поддакивал Гемпхе.

Эсветаллила шумно выдохнула. Она начинала ненавидеть этого шута.

А еще она заподозрила, что Гемпхе – автономная часть Кефринекса. Его Эмблема.

Многие боги имеют таковых. Переносят частички себя в самых преданных и доверенных слуг, делают их своими прямыми продолжениями. Это дает тем особенное могущество, а натура божества становится еще разнообразней и многогранней.

– Все-таки ответь на изначальный вопрос, – настойчиво попросила Эсветаллила. – Какова природа богов?

– Интересный факт – если убирать из этого вопроса по слову, он не станет менее конкретным, – задумчиво произнес Гемпхе, сидя на ветке и болтая ногами. – Какова природа?.. Или просто: какова?..

Эсветаллила уверилась, что Гемпхе – Эмблема Кефринекса. Одно из его доверенных лиц, отражений личности. Так что с ней сейчас говорит не только трикстерат, небожитель-шут, но и сам Кефринекс, только опосредованно.

– Не делай из меня дуру, – произнесла демоница, глядя прямо в глаза богу. – Я для этого слишком долго живу на свете.

– Хорошо, – ответил Кефринекс. – Гемпхе, не встревай. Твой вопрос… он лишь кажется простым. Он из тех, которые имеют бесконечное множество ответов, и все будут правдивы в той или иной мере. А задавая его, ты, как и всякий, хочешь услышать подтверждение своего мнения. А я бы хотел дать ответ, который отзовется в твоем сердце.

Он помолчал. Безмолвие разлилось на поляне. Где-то вдали разорялась птица, совсем как в обычном летнем лесу. Трещали цикады. Доносилась барабанная дробь дятла. Шуршал рогоз, осторожно раздвигаемый ногами цапли.

И среди всех этих звуков как будто прозвучал ответ… но Эсветаллила его не услышала. Она переспросила – и снова не смогла услышать. Слова Кефринекса были тишиной среди фонового шума природы.

Эсветаллила поняла, что сегодня она его и не услышит. Мешает стоящее между ними. Так что она удалилась на поляну с колоннами, медитировать в одиночестве. А Кефринекс снова устало сомкнул вежды, и его руки стали прорастать корнями.

– Владыка, вы уверены, что все идет именно так, как должно? – осторожно осведомилась Сииллэ Тенетница. – Роща всех Миров не знала ранее таких гостей. Раскаяние лечит озлобившуюся душу, но именно так ли следует это делать?

Кефринекс чуть повернул к ней голову. Если трикстераты исполняют при богах роли шутов, то йокуры – их ключники. Они плетут свои эфирные нити, следят за гармонией на вверенной им территории. Сииллэ много лет была воплощением воли своего господина здесь, на этом поросшем лесом облаце – и сейчас она первой разглядела, что от демолорда вновь начинает исходить скверна, что Эсветаллила ищет способы подступиться к божеству.

– Я приму последствия своего поступка, – молвил Кефринекс. – Мой ребенок родится здесь, я не дам увести его в юдоль тьмы и скорби. Увидим, каким он родится, но я попытаюсь сделать его небожителем. Выращу его и наставлю. Я уже делал такое не раз.

– Не с полудемонами. Что насчет его матери, владыка?

– Вот валит, – посочувствовал Бельзедор.

Дегатти невольно рассмеялся.

– Я не рассчитываю склонить ее к Свету, – угрюмо сказал Кефринекс. – Не после случившегося. Я бы хотел повлиять и на нее, но бог властен лишь там, где его ждут и принимают.

– Чувство стыда, э?.. – хмыкнул Гемпхе, спрыгивая с дерева. – Зря ты его испытываешь. Как думаешь, скольких бедняг она сама убила, искалечила, изнасиловала?.. хотя не, последний пункт вычеркни. Или не вычеркивать?.. хм, спрошу ее сегодня. Так или иначе, гохерримы – известные в нашем секторе душки. Шалопуты и озорники. Ничего страшного, что одна из них получила возмездие… да она и вряд ли из-за этого расстроилась. Чать не храмовая девственница.

– Замолчи, – поморщился Кефринекс.

Гемпхе широко улыбнулся и с легкой издевкой раскланялся. Кефринекс посмотрел на него почти с ненавистью – трикстерат озвучивал его собственные мысли… те, которым он старался не давать ходу.

И в очень неприглядной форме.

– Она это заслужила, – подтвердил он. – Но я не должен был этого делать. Вернее, не должен был делать это так. Я не воздатель… да и воздатели никогда не прибегают к таким методам. Но поступок был свершен – и у него будут последствия.

– И ты делаешь все, чтобы их усугубить.

– Замолчи!

Кефринекс приложил руки к груди. Он чувствовал это внутри себя. Неуловимые тревожные изменения. Он еще не пал, он все еще Светлый бог, но он занес ногу над обрывом и теперь качается из стороны в сторону.

Чтобы отступить от обрыва хотя бы на шаг, ему нужно исправить то, что можно исправить.

В конечном счете, не так важно, что зло было причинено тому, кто его заслуживал. Важно, что ты сам позволил себе его причинить. Пусть и по отношению к ненавистному существу. Никакой пользы от свершенного не было – он не принес справедливость, не покарал виновного, не изменил ничего к лучшему. Он лишь еще сильнее уверил очередную проклятую душу в том, что в свете нет ни утешения, ни любви, ни прощения, а к тому же повязал себя с ней общим ребенком. Связь эта не предвещает ничего хорошего ни для кого из них.

Поддавшись темной стороне своей натуры, он сделал худшее из того, что мог.

На самом деле это тоже его часть. Это тоже в природе Кефринекса. Природа не знает жалости, и законы ее бывают жестоки. Сильный побеждает слабого и получает, что желается. Хоть пищу, хоть возмездие, хоть женщину.

Зверь делает такое, не терзаясь моралью, а Кефринекс – повелитель зверей и чудовищ. Он – персонификация темного бессознательного, природных животных инстинктов. Олицетворение Дикой Охоты и страж Зеленого Мира.

Но разве он не является еще и богом, устанавливающим соглашение между мужчиной и женщиной, между охотником и жертвой? Разве не он успокаивает мертвых и дает пути для новой жизни?

Почему же он выбрал тогда худший свой аспект?

И почему он не был хотя бы последователен, бросив эту демоницу там, где ее покрыл?

– Янгфанхофен, такое ощущение, что это ты задаешься сейчас этими вопросами, – сказал Бельзедор.

– Извини, возможно, я увлекся… но я все-таки еще чуть-чуть продолжу. Это важно для дальнейшего понимания истории.

Ответ на эти вопросы неутешителен. Двойственность божественной природы дает о себе знать в богах, что колеблются на границе Света и Тьмы. Эту двойственность хорошо видно в Йокриде, хорошо видно и в Юмпле.

И с Кефринексом такое тоже случалось и раньше. На самом деле он давно уже находится в «серой зоне».

Она обширна, эта серая зона. Граница между Светом и Тьмой не слишком-то четкая на самом деле. Она туманна и расплывчата. Что Свет, что Тьма имеют множество степеней концентрации. Да, есть условный «водораздел», и по пересечении его бог считается Темным – но далеко не всегда этот водораздел пересекается мгновенно, со вспышкой и катаклизмами.

Многие боги лишь условно называются Светлыми, поскольку Света в их божественном начале чуточку больше, чем Тьмы. А многие лишь условно называются Темными, поскольку Тьмы в них чуточку больше, чем Света.

И зачастую даже сам бог не знает, с какой стороны находится.

Кефринекс не внял увещеваниям Сииллэ и насмешкам Гемпхе. Он решил отдаться на волю судеб и взглянуть, не сумеет ли все-таки о чем-нибудь договориться с демоницей. Старался быть к ней добр, не обнажать свои слабости и не потворствовать ее порокам.

А Эсветаллила, поняв это, испытала разочарование – но одновременно и влечение. Гохерримкам нравятся мужчины, не поддающиеся манипуляциям. И по мере того, как шли дни, как шли недели, по мере того, как созревал плод внутри нее, она все чаще искала общества Кефринекса. Уже не ради попыток подточить его внутренний стержень, а просто так, потому что ей этого хотелось.

– Это не обсуждается, – сказал Кефринекс, когда к концу подходила двадцатая неделя. – Останешься ты здесь или вернешься домой – ребенок останется здесь. Я хочу, чтобы он был причастен к радостям бытия и смог раскрыть свои лучшие стороны. Паргорон его не получит.

– Ну так и я хочу того же, – молвила Эсветаллила, поглаживая живот. – Чтобы он смог раскрыть свои лучшие стороны. Для этого он должен вырасти в Паргороне. Пройти Школу Молодых. Стать воином. Гохерримом.

– Даже если это окажется девочка?

– А какая разница?

– Для меня она есть.

Кефринекс знал, разумеется, что у гохерримов женщины сражаются наравне с мужчинами. И он, в общем-то, признавал за ними право быть такими, какие они есть. У многих существ самцы и самки держатся наравне во всех аспектах жизни. Да и в самом Сальване есть валькирии-алайсиаги, и его собственная названая дочь – воительница.

Но одно дело дочь названая, точно такая же богиня, и другое – плоть от плоти и кровь от крови. Своей урожденной дочери он не желал судьбы головореза-гохеррима. Глубоко внутри в нем все-таки сидело убеждение, что война – не женское дело, а женщин нужно оберегать и хранить.

– Позволь мне все-таки узнать его пол и облик, – попросил он.

Эсветаллила вновь закрылась. Запечатала себя так, что не сумел проникнуть и божественный взор. Уж на это ей хватало силы и без гохерримского клинка, и без доступа к Банку Душ.

– Нет, – снова был ее ответ.

– Да почему?!

– Просто.

Это была одна из немногих вещей, которые были ей здесь подконтрольны. И она ревностно оберегала эту маленькую победу.

А когда началась двадцать первая неделя, Рощу всех Миров неожиданно навестил гость. Другой из Двадцати Семи. Он пролился туда дождем, явился ливнем из Блаженного Океана. Лесные ручьи переполнились, вышли из берегов – и оформились в волноликую фигуру.

– Мир тебе, Оленерогий, – сказал Марекс, возникая перед Священным Дубом. – Прости, что явился без приглашения.

– И тебе мир, Прародитель Вод, – кивнул Кефринекс. – Я всегда рад тебя видеть.

Марекс был в облике титана. Синеокого, темнобородого и косматого, как морские бури. С его появлением воздух посвежел, в нем запахло солью и водорослями. Он нахмурился, прислушиваясь… секунду казалось, что Марекс поймет, что это за дух скверны веет с далекой поляны.

Но Кефринекс может укрыть любого гостя под сенью своих древ. Здесь был его чертог – и Марекс ничего не заметил. Его лик разгладился, и он молвил:

– Отчего ты так надолго уединился в своей берлоге, старый бирюк?

– Старый Бирюк… – медленно повторил Кефринекс. – Неплохой эпитет. Может, взять мне его?

– Он очень скоро к тебе прилипнет, если будешь продолжать в том же духе. Ты пропустил уже два больших пира у Космодана.

– Что мне его пиры? – пожал плечами Кефринекс. – Мне неплохо и одному.

Его гастроны уже подали угощение. Посреди травы воздвиглось прекрасного рисунка покрывало, и на нем были яства, достойные богов. Истекающая соком дичь с приправами из душистых трав, соты сальванского меда, сладчайшие ягоды и золотистые орехи. Все из собственных лесов Кефринекса, здешних и иных миров.

Они испили сомы и нектара. Преломили хлеб, обмениваясь дружелюбными фразами. Смотрел Марекс на Кефринекса, смотрел Кефринекс на Марекса – и понимал, что не просто по дороге завернул сюда бог морей.

– Все ли хорошо у тебя? – спросил наконец Волноликий. – Твой чертог – это только твой чертог, и никто из нас не заглянет сюда без твоего дозволения… но отчего ты закрылся так наглухо? Не случилось ли у тебя что?

– Всегда что-то случается, – отделался пустыми словами Кефринекс. – Я не манкирую обязанностями. Про паству не забыл, жертвенный дым обоняю… иногда даже слишком отчетливо. Все мне вверенное под присмотром.

– Я слышал, в Тир-Нан-Ог сложили о тебе новое сказание, великий Кернунн, – деликатно произнес Марекс. – Ты являлся смертным во плоти?

– Иногда это допустимо.

– Иногда.

Они выпили еще сомы. Марекс покатал в руке чашу, повелел быть там воде и молвил, в нее глядя:

– Недавно в одном из моих миров случился потоп. Глобальный катаклизм. Там прибыло воды на высоту секвойи, и многие земли стали морским дном. Два континента наполовину скрылись под водой, и многие острова утонули.

– Печаль для живущих на суше, но радость для морских обитателей, – кивнул Кефринекс.

– Я мог вмешаться и остановить, – сказал Марекс, продолжая глядеть в чашу. – Царство Савроморта пополнилось миллионами. Но теперь в океанах там начинает бурно плодиться фитопланктон, и в грядущем будущем атмосфера обогатится кислородом и очистится от углекислоты.

– Это была техногенная цивилизация?

– Да. Из тех, что зашли в тупик.

– Я понимаю, на что ты намекаешь, – сумрачно вздохнул Кефринекс. – Но не это причина моего уединения.

– То есть причина все-таки есть. Это затрагивает пантеон?

– Нет.

Марекс подождал, но Кефринекс ничего не добавил. Одно короткое слово – и молчание, и тишина.

Спрашивать дальше было невежливым. Боги деликатны. Марекс только еще вопросил:

– Но ты отрешишься от своей аскезы к следующему году? Я бы хотел видеть тебя гостем на своей свадьбе.

– Свадьбе?.. – невольно улыбнулся Кефринекс. – У морских богов жен – что рек, впадающих в океаны!

– Она не из младших божеств. Это союз с другим пантеоном. Ты знаешь богиню Атабей, одну из владычиц Ацтлана?

– Слышал.

– Мы сватались к ней одновременно с еще двумя морскими богами, юнцами по имени Энлиль и Таримод. И из нас троих она избрала меня.

– Вы трое идентичны?

– Есть некоторая схожесть, но я старше их обоих… и лучше.

Кефринекс невольно рассмеялся – и смех Марекса ему вторил.

– Я приду, – пообещал Оленерогий. – Где и когда?

– Ровно через один стандартный год в мире Эльвейх будут греметь великие грозы, и разразится всепланетный ливень, и заплещутся океаны, и будут гулять морские божества из сотни миров!

– Всепланетный ливень? – оживился Кефринекс. – А воды-то хватит?

– Сейчас там нет ни капли, это мертвый раскаленный булыжник, покрытый вулканами. Но мантия уже достаточно затвердела. Мы остудим ее, нашвыряем космических глыб льда, притянем кометы, запустим взрывные химические реакции, да и сами сотворим воды вдосталь! – пообещал Марекс. – Наперегонки! На этой свадьбе мы оживим Эльвейх, сотворим там жизнь – и она будет только морская! Мы будем соревноваться, кто сотворит лучшее, и победителю будет дозволено избрать облик царей их природы!

– Так это же только для морских божеств… – протянул Кефринекс.

– Архипелаги там тоже будут! – поспешил заверить Марекс. – Мы не поднимем слишком много земли, но цветущие острова обеспечим! Космодан туда явится обязательно… и наверняка все заполонит своими птицами.

– Какой же мир без орлов, какой же мир без орлов… – вполголоса процитировал Кефринекс. – Как мне это знакомо…

– Но Космодан, это же инсектоидный мир… – тоже процитировал Марекс.

И они снова расхохотались.

– Ладно-ладно, я приму участие, – пообещал Кефринекс. – Но только если мне дадут создать какого-нибудь рогатого левиафана.

– Я не уступлю тебе левиафанов! – возмутился Марекс. – При всем уважении – я в конце концов жених! Я сам буду создавать левиафанов!

– Но Марекс, как же основа всего? – поддразнил его Кефринекс. – Как же планктон, как же криль, как же микрофауна?

– Это я оставлю невесте. Она любит мелководье.

Когда Марекс покинул Рощу всех Миров, Кефринекс откинулся назад и частично вошел в кору Священного Дуба.

Свадьба, значит. Новый Священный Брак. Они всегда – большой праздник. Многие боги состоят в брачных союзах, потому что пантеонов много, и божеств в них тоже много. Между ними тоже случаются споры, случаются конфликты, случаются кровопролитные войны – ибо не всегда они сходятся во взглядах на то, что верно, а что неверно.

И чтобы сделать конфликты более редкими, боги и целые пантеоны заключают дружественные союзы, скрепляя их браками, усыновлениями, побратимствами… а иногда даже сливаясь в единое божество, если их аспекты близки или совместимы. В иных пантеонах все друг другу названая родня, все между собой супруги, братья и дети.

Внутри пантеона эти браки и усыновления нужны, чтобы дополнительно его скреплять. Связывать сложными нитями, позволять лучше отражать суть в глазах смертных. Делать понятнее для паствы.

А в отдаленной возможной перспективе – облегчить слияние в демиурга.

Сальван не настолько взаимопроникнут, но и в нем родственных связей хватает. Тот же Космодан женат на Соларе и зовет своими сыновьями Энзириса и Вентуария. А Кефринекс состоит в браке с Гильфаллерией и зовет дочерью Венату, богиню-охотницу.

Их брак не так заявляет о себе, как у Космодана и Солары, у Неба и Солнца. Он скорее похож на гнезда птиц, скрытые в кустарниках. В нем нет любви в привычном для смертного понимании, зато есть глубокий символизм, есть истинное божественное единение. Их аспекты в чем-то противоположны, поскольку он – мужская энергия, а она – женское божество… но и во многом пересекаются. Кефринекс повсюду чувствовал присутствие Гильфаллерии, и им даже не требовалось видеться воочию.

Поэтому сейчас он особенно остро воспринимал то, что хранит от нее постыдную тайну.

– Вляпался мужик, – посочувствовал Бельзедор, заедая пиво сарделькой.

Шла двадцать девятая неделя, когда Эсветаллила окончательно убедилась, что Кефринекс не склонится ко Тьме. Во всяком случае, не за тот срок, что остался до рождения ребенка.

В браке с ней он тоже не заинтересован, несмотря на интригующее поведение. В Паргороне если мужчина похищает женщину и держит у себя в доме, но при этом не убивает, не пожирает и не мучает – это почти всегда означает брак. Неважно, любовь ли это, похоть или просто желание пополнить гарем – брак есть брак. Чего-то подобного она подсознательно ожидала и здесь, хотя и знала, конечно, что в Сальване культура иная.

Но брачного предложения не поступает – и вряд ли уже поступит. Судя по всему, Кефринекс просто дождется рождения ребенка, заберет его, а потом… двадцать пять недель назад Эсветаллила полагала, что он ее убьет. Теперь уверилась, что он так не поступит. Скорее всего, бог просто скует ее какими-нибудь клятвами и обязательствами, а потом отпустит.

Возможно, все-таки снова предложит остаться в Сальване или другой компромиссный вариант, но уже только для проформы. Кефринекс тоже хорошо узнал ее за это время.

– Я уйду в Паргорон и продолжу жить как жила, – сразу заявила Эсветаллила, когда Кефринекс действительно начал эту тему. – И ребенка я Сальвану не отдам. Могу скрыть, кто его отец, если боишься позора.

– Нет, ребенок останется со мной, – безапеляционно сказал Кефринекс. – Вновь повторяю, что это не обсуждается. Но, если хочешь, могу скрыть, кто его мать.

– Гохеррим не будет расти в вашей… оранжерее, – гневно поджала губы Эсветаллила. – Паргорон либо убьет его, либо сделает по-настоящему сильным.

– Вижу, мы заняли диаметрально противоположные позиции. Ты желаешь сделать его орудием против Сальвана.

– Да, желаю.

– Возможно, заставить убить меня.

– Возможно. Я буду рада, если однажды он сумеет убить бога.

– А я бы хотел просто вырастить его счастливым.

Эсветаллила рассмеялась. Колко и жестко.

– Счастье гохеррима – вспороть живот достойному противнику, – насмешливо сказала она. – Пронзить клинком и смотреть, как он истекает кровью.

– Вот что, Ключница, – сомкнул ладони у лица Кефринекс. – Ты в моем чертоге. Ты в моей власти. В конце концов, я просто сильнее тебя. Я могу просто тебя заставить. Но ты все-таки его мать, поэтому я прошу поискать компромисс. Ребенок останется здесь… это не обсуждается!.. но ты, если желаешь, можешь в любое время его навещать. Принимать участие в его воспитании. Даже учить его пути гохеррима, хотя я считаю это скверной затеей.

Эсветаллила снова рассмеялась. Он все-таки не оставил надежду переманить и ее. Обратить паргоронского демолорда на свою сторону. Удержать ее ребенком, заставить посещать Сальван и как бы невзначай демонстрировать, как тут счастливо ее дитя и могла бы быть счастлива она сама.

– Компромисс, – холодно повторила она. – Изволь, пусть будет компромисс. Он будет расти в Паргороне, а ты будешь к нам спускаться, принимать участие в его воспитании, чувствовать стыд за то, что не можешь все время быть рядом, и задаривать его подарками. Божественным оружием, питомцами, Ме. А потом он вырастет, поднимется сюда и надерет вам всем зад.

– Я надеюсь, что его ждет иная судьба, – прорек Кефринекс, глядя в глубины мироздания. – Он – порождение Света и Тьмы. Пусть он покончит с враждой, покончит с вторжением демонов… со всеми вторжениями. Пусть он принесет мир народам.

– Этому никогда не бывать, – отрезала Эсветаллила. – Я скорее погибну.

– Именно поэтому ты уйдешь отсюда без него. Я провижу, что так будет лучше для всех.

– А я провижу, что если ты отнимешь у меня ребенка, я открою все твоему пантеону. Они ведь не знают обо мне, верно? Ты им ничего не сказал. Пусть узнают, каков ты бываешь.

– Я не дам тебе все испортить, – покачал головой Кефринекс.

Эсветаллила рассмеялась в третий раз, и лик бога омрачился. Внутри снова что-то дрогнуло, что-то неуловимо сдвинулось.

Но и в этот раз Кефринекс сдержал ярость. Он сдерживал ее уже двадцать пятую неделю, хотя почти каждый разговор с Эсветаллилой выводил его из равновесия. Он слишком сильно ненавидел демонов, и только принадлежность Ключницы к женскому полу, только ее беременность и его собственная перед ней вина останавливали Кефринекса от того, чтобы развесить ее кишки на деревьях.

И уже менее чем через сто дней она разрешится от бремени. Она вернется в Паргорон целой и невредимой – он обещал ей это и не может взять слово назад. Она продолжит убивать, продолжит сеять ужас. Но теперь будет делать это еще и с отместкой ему.

И если отдать ей ребенка – вырастит его таким же или еще хуже. Вскормит его жаждой мести, сделает ненавистником всего сущего, чтобы посмеяться над Кефринексом.

От этой мысли кровь ударила в голову. Но Кефринекс сдержался. В последнее время он вообще чувствовал какое-то глубинное спокойствие, а его темная сторона перестала вызывать на внутренний диалог. Возможно, из-за того, что он все-таки сумел сгладить последствия своего проступка и отнесся к этой демонице гораздо лучше, чем она того заслуживает.

Что же до Эсветаллилы, то она стала размышлять, что выторговать у Кефринекса в обмен на ребенка. Похоже, он настроен решительно, переубедить не выйдет, а сила не на ее стороне. Значит, следует хотя бы извлечь из этого максимум выгоды.

Это не торгашество бушуков, это тоже часть кодекса. Стараться оборачивать себе на пользу даже проигрыш.

– Как вовремя ты сделал эту оговорку, – усмехнулся Бельзедор. – А то я уже начал сомневаться в гохерримах, а оно вот что. Кодекс.

– Бельзедор, это моя сестра, не зли меня.

И на тридцать второй неделе, когда роды приблизились уже вплотную, Эсветаллила отыскала Кефринекса. Тот вновь сидел у Священного Дуба, но сегодня один, без обычного окружения. Даже преданный трикстерат гулял в этот день где-то еще со своей свирелью.

– О чем ты хотела поговорить? – спросил бог.

– Обсудим наше будущее, – сказала Эсветаллила. – Я согласна оставить ребенка тебе, но у меня будут три условия.

– Три условия. Какие же?

– Я буду свободно навещать свое дитя. В любое время. Приходить сюда, когда мне вздумается, говорить с ним.

– Законное требование. Полагаю, ты желаешь учить его пути гохеррима.

– Безусловно.

– На это я тоже согласен. Каково последнее условие?

– Еще два. Это было первое. Второе – моя безопасность. Ты дашь клятву, что впредь не причинишь мне вреда.

– Это очень развяжет тебе руки, – проронил Кефринекс. – Ты просишь о многом.

– Я не хочу приходить сюда и знать, что ты можешь в любой момент меня убить.

– Хорошо. Я не причиню тебе вреда у себя дома.

Эсветаллила улыбнулась. Как демон, она оценила эту оговорку. Но требовать большего не стала, потому что иначе он точно не согласится на третье условие.

– Я хочу иметь право на свободную охоту на любых животных, смертных, бессмертных или хтонических чудовищ, находящихся под твоим покровительством.

– Нет, – ответил Кефринекс без раздумий. – Этого ты не получишь и за все сокровища мира. А за одно такое предложение я могу растянуть тебя между сосен прямо сейчас.

Эсветаллила и не рассчитывала, что он на такое согласится. Она нарочно замахнулась на кусок покрупнее, чтобы обеспечить пространство для маневра.

– Какой ты несговорчивый, – покачала головой она. – Как же мы будем растить нашего сына?

– Сына?.. – нахмурил густые брови Кефринекс. – Все-таки сын?..

Эсветаллила кивнула и чуть заметно улыбнулась. Она почти видела, как мягчеет сердце Кефринекса, как охватывает его радость, которая не сможет не повлиять на его решение.

Специально приберегала это для подходящего момента.

– Только ради мира между нами я снижу свое требование, – сказала она. – Что если я получу право на те души, которых ты и сам ненавидишь? Поджигателей лесов. Браконьеров. Мучителей животных. Тех, кто ставит сети, перегораживая полностью реки. Охотящихся с капканами, взрывчаткой, ядами. Отравителей земли и воды. Отдай мне души губителей природы – и мы оба окажемся в выигрыше.

– Капканы и ловушки – не настолько тяжкий проступок, хотя и противны мне, – сказал Кефринекс. – Их использование часто бывает допустимым.

Эсветаллила довольно улыбнулась. Он возразил только против одного пункта – а значит, его не отвращает предложение полностью.

– Хорошо, оставим капканы, – сказала она. – Пусть взамен будут чудовища… не все, а только те, что тебе неугодны. Слишком крупные и агрессивные, губящие все вокруг себя. Некоторые из них станут мне достойными противниками.

– Те, что достойны быть противниками демолорду, мне неподвластны, – возразил Кефринекс.

– Тем более. Ты согласен? Я получу охотничью лицензию?

– Ты заставляешь меня ходить по очень тонкому слою мха над трясиной, – отвел взгляд Кефринекс. – Я должен поразмыслить.

Эсветаллила поняла, что победила. Семя упало на добрую почву. Кефринекс слишком любит свою живность, свои растения, но при этом он, как и все боги, не хочет сам пачкать руки.

Светлые миры часто передают наказание грешников в руки демонов. Таким путем они решают сразу две проблемы: создают исправительно-карательную систему, не ударив при этом пальцем о палец – и подкармливают тех, кто в противном случае нападал бы на всех без разбора. В итоге в выигрыше остаются все… кроме грешников, конечно.

– Разумеется, это право будет и у моего сына, – дополнила демоница.

– Ему это не будет нужно, – нахмурился Кефринекс.

– Кто знает, как повернется жизнь.

– Не требуй слишком многого.

Эсветаллила молча склонила голову, поняв, что здесь отец ее будущего сына на компромисс не пойдет. Лучше ограничиться тем, что сумела выторговать… пока что.

Они обговорили детали. Кефринексу не хотелось признаваться, но ее третье условие ему втайне пришлось по душе. Эсветаллила в любом случае останется демоном и останется гохерримом, она в любом случае продолжит охотиться, а если ее прикончить – демолордом просто станет кто-то другой. Возможно, гораздо худший.

Так пусть уж она лучше охотится на тех, кого он ненавидит почти так же, как самих демонов… если не еще сильнее.

Конечно, он не собирался давать ей полный карт-бланш и тщательно установил границы дозволенного. Но Эсветаллила все равно осталась очень довольна. Ей открылось множество новых охотничих угодий – пусть и придется охотиться очень выборочно.

Но так в чем-то даже интереснее. Возможно, теперь она почаще будет выбираться из Паргорона.

– Мы договорились, – подытожила Эсветаллила, когда обсуждение закончилось. – Я останусь здесь, пока не рожу, а после этого покину Сальван – и все обиды будут забыты. Можешь сразу подыскивать кормилицу, поскольку я не собираюсь подниматься к вам по несколько раз на дню. И малютки-гохерримы очень прожорливы.

– Ты можешь оставаться здесь, пока ребенок не перестанет нуждаться в матери.

– Тебе, конечно, было бы это приятно. Но я Ключница Паргорона, и у меня есть обязанности.

Оставшиеся три недели Кефринекс и Эсветаллила провели почти друзьями. Им удалось прийти к решению, устроившему обоих, и оба испытывали облегчение, что ситуация разрешилась. Эсветаллила пообещала, что не расскажет в Паргороне о случившемся… ну разве что брату, и по большому секрету. Позор Кефринекса не станет достоянием общественности и не сделается козырем в руках демолордов.

Это обещание она дала в качестве жеста доброй воли. Решила продемонстрировать, что тоже может чем-то поступиться, что и Кефринекс кое-что выиграет от их сотрудничества.

Ну а потом настал день родов. В Сальване подобное случается крайне редко, и повитух здесь практически нет.

Небожители, знаете ли, не размножаются обычными путями. Большинство их – светлые духи, пусть и облекшиеся в плоть. Ими становятся праведники, или же они отделяются от богов, являются их материализовавшимися мыслями, продолжениями воли.

Но богу плодородия никакая повитуха не требовалась. Кефринекс желал сам принять свое дитя. У него было их уже множество, он прожил много тысяч лет и не раз одарял женщин своим вниманием. В иных мирах и сейчас живут полубоги, рожденные от него. За всеми он присматривал, судьбой всех интересовался.

Но данный случай – совсем особенный. С демоницами Кефринекс не сходился со времен юности, а с настолько могущественными демоницами – никогда. Ребенок точно будет бессмертным, унаследует восьмое начало от матери… а вот что он унаследует от отца?

Что-то неладное он почувствовал уже во время родов. Эсветаллила раскинулась под цветущим олеандром, смотрела на Оленерогого с легкой иронией… и совсем не кричала. Лежала спокойно и даже как-то скучающе. Казалось, что все идет хорошо, лучше и не придумаешь, вот только выходящий из нее плод… Кефринекс все сильнее тревожился.

Когда в его руках оказался мокрый мохнатый комочек, бог уставился на него остановившимся взглядом.

Он рогат. Но это ожидаемо. Мать тоже рогата, да и его самого не по случайности прозывают Оленерогим.

Однако еще у него есть копыта. И хвост. Его нижняя часть сатирообразна, а лицо полузвериное, похожее на оленью морду… хотя чего еще ожидать, учитывая, в какой форме он взял его мать…

Оленью?.. Нет, не оленью. Козлиную.

Почему козлиную?

Младенец раскрыл глаза и уставился на Кефринекса. Тот встретился взглядом со своим сыном… и понял, что это существо ему не только сын.

Это нечто большее.

Вот почему козлиная морда. В тот момент он сумел погасить всплеск Тьмы, сумел свести его к одному гнусному поступку… так он думал тогда.

Но теперь Кефринекс понял, что сделал кое-что еще. Он сам не заметил, но Эсветаллилу он взял не в своей обычной форме, а в той, что воплощает худшие его черты.

Той, что похожа на чудовищного козла.

И в тот момент он был опасно близок к разделению. Боги ведь не только сливаться могут, но и дробиться… и дробятся они чаще всего на Светлую половину и Темную. Каждая берет на себя соответствующие черты, каждая становится полноценным богом.

Кефринекс не разделился. Остался цельным. Но часть себя он все-таки выпустил – неполную, неполноценную, даже близко не половину… но все же часть.

И вот она, эта его часть. Смотрит алыми глазами с вертикальными зрачками.

У гохерримов зрачков нет. Их глаза – словно огненные провалы.

Младенец закричал. Издал оглушительный… звук. Что-то среднее между младенческим плачем и козлиным воплем.

– М-да, ну и уродец, – хмыкнула Эсветаллила, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. – Ты не мог породить что-то посимпатичнее? Хорошо, что я согласилась отдать его тебе.

– Да, – мертвым голосом сказал Кефринекс. – Хорошо.

– Не огорчайся, – утешила его демоница. – Как там говорил твой шут? У природы нет уродов. Я собиралась в первый раз покормить его сама… но нет.

Ребенок продолжал кричать. Он тянулся ручонками к матери, но та поморщилась и брезгливо отстранилась. Кефринекс продолжал молча смотреть на своего сына… свое порождение…

Свою темную ипостась.

Нет, нет… это не полноценная ипостась. Просто… частичка. Самая маленькая и темная частичка его души. Самая постыдная. Самая грязная.

Та, которую он выплеснул в момент ярости и злобы, оскверненная насилием и Тьмой.

– Его не ждет ничего хорошего, – промолвил он. – Его жизнь будет страданием, и он будет заставлять страдать окружающих.

– Любая жизнь – страдание, – ответила Эсветаллила, тоже глядя на младенца. – И все несут страдание окружающим. В том числе и ты.

Она уже очистилась от родовых нечистот и деловито приводила себя в порядок. Ее живот на глазах опадал, принимал ту же форму, что и до родов.

– Я этого не ожидал, – проговорил Кефринекс. – Он взял от меня самое скверное. Я даже не вижу, что тут можно исправить.

– Настолько все плохо? – наконец всмотрелась в младенца пристальней Эсветаллила.

Всмотрелась – и обомлела. Она тоже это увидела. Тоже поняла, что собой представляет ее новорожденный сын. Может, не с такой ясностью, как Кефринекс, но поняла – и внутри все окаменело.

– Это… это что-то вроде малой ипостаси? – осторожно предположила она. – Больше, чем Эмблема, но меньше, чем полная ипостась?.. Или это все-таки полная ипостась?.. Что ты такое в меня заронил?

– Это неважно, потому что он должен умереть, – с тяжелым сердцем произнес Кефринекс.

– Это не входило в договор! – поспешно возразила Эсветаллила. – Ты дал обещание! Не хочешь его видеть – отдай мне!

– Исключено. Его существование нужно прекратить, пока он себя не осознает. Так будет лучше для него… и для меня.

– Для тебя будет лучше стать детоубийцей?

– В некотором смысле он – это я. Это не будет убийством. Я просто отсеку… пораженную конечность.

– Он – не ты, – покачала головой Эсветаллила, снова всмотревшись в ребенка. – У него своя Суть. Свое сознание. Ты наградил его изрядной частью себя, но он – не ты.

Кефринекс молчал. Эсветаллила с беспокойством поглядела на него и сказала почти жалобно, дрогнувшим голосом:

– Хорошо, будь по-твоему. Но если он сейчас умрет… дай мне его хотя бы подержать. Пусть он успеет узнать материнские объятия. У меня еще никогда не было детей… Пусть он уродец, пусть в нем худшая сторона твоей натуры… но если он обречен, я снизойду. Дай ему момент счастья.

Кем надо было быть, чтобы отказать в таком? Уж точно не богом плодородия, жизни и отцовства. С тяжелым сердцем Кефринекс передал младенца Эсветаллиле…

…И та действительно прижала его к груди. Ребенок успокоился, прикрыл глаза и притиснулся к своей матери.

…А та распахнула ладонь – и Кефринекса садануло разрушительной волной. Эсветаллила не сумела восстановить клинок, ее подавляла благодать Сальвана и сила Рощи всех Миров, но она оставалась демолордом. Все эти тридцать пять недель она искала лазейки, искала прорехи в своей темнице без стен – и кое-что все-таки нашла.

В самом деле, гохеррим должен быть готов к любому исходу. И хотя сейчас ее счет стремительно проседал, а условки сгорали сотнями и тысячами – она сумела отвесить богу увесистую плюху… и исчезла. Умчалась быстрее молнии, сжимая в руках младенца.

Тот снова заревел – но теперь его крик звучал как-то… глумливо.

Возможно, Кефринексу это просто показалось.

Всего пару секунд он был ошеломлен, всего пару секунд не мог сдвинуться с места. Потом потрясение прошло – и Кефринекс ринулся в погоню.

Две секунды – это очень много, когда речь о богах и демолордах. Эсветаллила успела унестись на сотни вспашек, успела вылететь за пределы Рощи всех Миров, где Кефринекс был всевластен. Бежала по воздуху, крепко держа ребенка – и тот смеялся, радуясь скорости, радуясь полету.

Радуясь материнским объятиям.

Эсветаллила не могла все-таки покинуть Сальван. Было бы лучше всего просто скрыться в Паргороне, но эту возможность Кефринекс закрыл ей слишком прочно. Запечатал ее на этом плане в первый же день – и печати все еще действовали.

Но он не озаботился запечатать ее еще и в своем чертоге. Там он удерживал ее просто своим присутствием, своей божественной волей. Роща всех Миров не выпускала почетную пленницу – но этот заслон Эсветаллила проломить сумела. Потратила еще часть счета, сожгла уйму душ… Садим там, наверное, лезет в петлю.

Но это сейчас неважно. Кефринекс уже мчит следом. Она должна успеть, должна спасти этого детеныша. Доставить его в Паргорон, куда Оленерогий не сунется, где ему смогут дать отпор.

Сразу к себе в поместье… нет, лучше в «Соелу». К брату. Он поможет. Встанет на ее сторону, не интересуясь подробностями. Вдвоем они смогут отбиться и от Кефринекса. Она призовет легионы, ее поддержат клинками.

И тогда у них будет темная ипостась Оленерогого. Не сам бог, но… это тоже немало. Он гохеррим… наполовину, и в нем частичка божества.

Кто знает, что из него вырастет, кто знает, каким он однажды станет? Великим военачальником? Могучим воином? Грозой всех окружающих миров?

Будет еще время выяснить.

Сейчас Эсветаллила спешила со всех ног, летела стремглав к облацу, похожему на грозовую тучу. Темной Слободе, самому грязному и скверному месту в Сальване. В нем живут некоторые Мусорщики, там водятся свейнары, но большая часть его населения – демоны. Это своего рода посольский квартал, местечко, которое сальванцы выделили для представителей Темных миров.

Там есть и ларитры, как минимум парочка. Но главное, что там полно свидетелей.

Она опередила Кефринекса на какое-то мгновение. Приземлилась в Темной Слободе, рухнула на сизую пружинящую поверхность – и круто обернулась. Едва успела выставить барьер, заслониться от всесокрушающей божественной воли.

Кефринекс… он был в ярости. Не помнил себя. Плечи бугрились мускулами, рога заострились, дыхание опаляло воздух. Лицо вытянулось, стало звериной мордой.

– Это не твое! – прорычал он, протягивая руку. – Отступись!

– У нас договор! – вскинула младенца Эсветаллила. – Призываю свидетелей! У нас договор!

Свидетели уже выглядывали отовсюду. Демоны из десятков миров, самые разные монстры и чудовища.

– Госпожа Эсветаллила?.. – недоверчиво вопросила ларитра в облике юной девушки. – Это… что?..

– Призываю свидетелей! – повторила Ключница Паргорона.

– Свидетелей?! – проревел бог. – Этих?! Демонов?!

Его ярость стала материальна – и все утонуло в гибельной энергии. Бог природы, бог жизни, сейчас он повелел – и отнял жизнь. Десятки и сотни демонов издохли, отправились на Кровавый Пляж.

Уцелела только Эсветаллила… и тот, кого она прижимала к груди. Она прикрыла его собой, противопоставила демоническую силу божественной.

Но Темная Слобода пылала. Исходила синими огнями, колебалась и грозила исчезнуть.

Взбешенный Кефринекс просто аннигилировал все, что ему мешало.

Эсветаллила поняла, что ошиблась. Просчиталась. Недооценила его гнев и безумие. Когда богу очень хочется, он может применить произвол, нарушить любые правила и установления, наплевать на клятвы и договоры… другое дело, что это гигантский шаг во Тьму, и они так почти никогда не делают. Тысячу лет потом будешь расплачиваться.

Но Кефринексу сейчас было все равно.

Свидетели?.. Какие еще свидетели?.. Их уже нет. И ее сейчас не будет. Как только он дунет посильнее, и не врасплох, а точечно… ей не помогут все условки на счету.

Она же сейчас даже без оружия.

– Вот они, владыки!.. – раздался испуганный голос Гемпхе. – А… нет… не успел…

– Кефринекс!!! – прозвучал гремящий голос. – Ты что натворил, копытное?!

Эсветаллилу отбросило в сторону. Ее закрыло искрящимся пологом, между ней и Кефринексом выросла прекрасная дева в зеленых одеяниях. Рядом возникла скрюченная старуха – и она вырвала у нее ребенка.

А на Кефринекса обрушились сразу два бога. Космодан и Цидзуй схватили его за руки, полыхнули собственной божественной силой. От первого исходила бесконечная власть, от второго – абсолютное спокойствие.

– Что ты натворил, отец? – с жалостью спросила Вената, также возникшая из воздуха.

Чуть поодаль качал головой Вентуарий и насмешливо скалился Йокрид. Бог-шут оказался единственным, кого происходящее от души забавляло.

– Прости, владыка, я не успел, – склонился перед ним Гемпхе.

– И даже шутку достойную придумать не сумел, – попенял ему Йокрид.

– Для этого я слишком подавлен…

Всемером боги одолели Кефринекса без труда. Стоя на расточающемся облаце, посреди уничтоженной Темной Слободы, они скрутили его и обездвижили.

– Это катастрофа, – угрюмо сказал Космодан. – Просто катастрофа. Поверить не могу, что ты, именно ты это сделал.

– Я… был должен… – прошептал Кефринекс. – У нее… моя… мой… я был должен… Иначе я бы стал Темным богом…

– Но ты же им и так стал, – фыркнул Йокрид. – Посмотри на себя.

Юмпла вернула Эсветаллиле ребенка. Старуху сменила Бабушка, а Бабушку снова Старуха – и обе внимательно изучили дитя, обе покачали головами.

Но она его все-таки вернула. А Гильфаллерия, даже не взглянув на демоницу, встала перед Кефринексом – и тот отвел взгляд. Не смог посмотреть в глаза.

– Миры полны твоих детей, и я об этом знаю, – изрекла она наконец. – А этого ты скрыл и сознательно меня предал.

– А что еще хуже – ты преступил клятву, дал волю ярости и свершил непоправимое, – сказал Цидзуй. – Не узнаю тебя. Раньше ты был в гармонии с собой. А теперь в твоих аспектах начался разлад, и мироздание страдает.

Другие боги взглянули на него с удивлением. Чтобы Вечно Молчащий заговорил… он и впрямь сильно потрясен.

Кефринекса отпустили. Не глядя на Эсветаллилу и вообще ни на кого, придавленный осознанием свершенного, он склонил голову и отправился выслушать свой приговор.

Эсветаллила провела в Сальване еще несколько часов. Боги призвали ее на свой суд – в качестве то ли потерпевшей, то ли свидетеля, то ли обвиняемой. Она дала показания – и в гробовом молчании ее выслушали владыки Сальвана.

Все видели, что собой представляет младенец, а история не оставила сомнений, что Кефринекс… что у Кефринекса проблемы.

– Так я и знал, – угрюмо сказал Энзирис. – В тот день, когда он преступил свое кредо, в нем что-то надломилось. С тех пор он неуклонно двигался в бездну.

– Но слишком медленно, чтобы мы смогли это заметить и помочь, – тяжко вздохнула Лилейна.

– Должны были заметить, – стиснул руками виски Марекс. – Он ведь давно уже повадился являться во плоти и неразумно вмешиваться в работу мироздания. Скажи, старый друг, что ты пытался этим доказать?

– Доказать?.. – безжизненно спросил Кефринекс. – Ничего.

– А демоны уже обивают наши пороги, – сухо произнес Херем. – Они спрашивают, что случилось, отчего Сальван вдруг попрал законы и убил их послов без всякой внятной причины. Спрашивают, не означает ли это войну против всего сектора? Что нам отвечать им, Кефринекс?

Следствие и суд не продлились долго. Слишком ясна была ситуация. Боги смотрели на своего собрата с печалью и болью, вели беззвучный разговор. Платье Гильфаллерии поблекло, из ее облика исчезли краски.

И наконец встал Алемир, бог правосудия. Глядя прямо на Кефринекса, он озвучил общее решение:

– Хиард. Бессрочно.

Присутствующая на заседании Эсветаллила изумленно вскинула брови. Бессрочно?.. Не все речи она слышала, многое боги явно скрыли от нее и свидетелей из придворных Кефринекса… но приговор ее удивил. В Паргороне Кефринекс отделался бы штрафом. Отдал бы сколько-то миллионов условок за то, что подпортил межмировую дипломатию… но все равно бы его отмазывали всеми силами.

Но боги не обходят законов и не дают поблажек.

– Тебя исключат из числа Двадцати Семи, – подытожил Савроморт. – Отныне нас только Двадцать Шесть.

– Я больше не могу считаться твоей дочерью, – с печалью добавила Вената. – Будет разлад в аспектах. Мне жаль, отец.

– Я буду благодарен, если мою дочь примет кто иной, – обвел взглядом богов Кефринекс. – Лучше всего – кто-нибудь из самых старших.

Космодан с Соларой переглянулись и кивнули. А Вентуарий насмешливо бросил Венате:

– Мир тебе, сестра.

– У них даже имена похожие, – хихикнул Йокрид. – Может, запишем их близнецами? Пусть паства думает, что у родителей было плохо с фантазией.

– А ты, Гильфаллерия? – впервые посмотрел жене в глаза Кефринекс.

– А я буду тебя ждать, – ответила богиня природы. – Не существует ничего вечного… кроме одного.

– Жаль, что я перестал тебя заслуживать, – склонил голову Кефринекс.

– Любовь не заслуживают.

Они обнялись, и Эсветаллила почувствовала странного рода зависть… и ревность.

Этого у нее не было никогда.

– А что будет со мной? – спросила она, когда часть богов удалилась и увела Кефринекса.

– Ничего, – ответил ей Космодан, чуть промедлив. – Возвращайся домой.

– К тебе у нас претензий нет, и мы приносим извинения за все случившееся, – сказал Алемир.

– А что с ребенком? – подозрительно спросила демоница.

Здесь боги медлили дольше, но в конце концов Солара молвила:

– По-настоящему он может навредить только Кефринексу, а Кефринекс отправится в Хиард.

– Либо забирай его с собой, либо оставь здесь, – подтвердил Космодан. – На твое усмотрение.

– Если хочешь, мы попробуем вырастить из него небожителя, – предложила Юмпла. – Он осквернен Тьмой… но он все-таки полубог.

– Нет такого материала, из которого нельзя вытесать что-то сносное, – пробасил Гушим. – Главное – знать, что вы хотите получить.

Цидзуй тоже пристально взглянул в лицо младенцу. Его лицо прояснилось, и он кивнул.

Эсветаллила задумалась, глядя на крохотного козленка. Не похож он на гохеррима. Но он и вправду полубог. Небожитель из него выйдет скверный… и он все-таки ее сын.

– Я воспитаю его, как гохеррима, – решила она.

Однако после случившегося она больше не хотела раскрывать другим демолордам секрет его рождения. Кефринекс пал, он в Хиарде. Много ли толку от малой его крошки, что осталась на свободе?

К тому же ее собственная роль в этих событиях… не слишком она приглядная. На ее репутации эта история скажется скверно… а Эсветаллила ценила свою репутацию.

– Мне нужно будет скрыть его происхождение, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы пообещали молчать. И хочу, чтобы даже демолорды не сумели понять, чей он сын.

– Хе, хочешь, скажу, что он мой? – высунулся откуда-то сатир Гемпхе. – Все поверят, он на меня похож.

– Гемпхе, никто не поверит, что на тебя польстилась Ключница Паргорона, – фыркнул Йокрид. – Ты для этого слишком хорош.

– Но так бы я спас ее репутацию! – кувыркнулся через голову трикстерат.

– Ее репутацию спасу я, потому что я твой начальник, так что я тут герой, – растянул губы до ушей Йокрид.

Он коснулся лба младенца, и его аура мгновенно изменилась.

– Дарую тебе тайное Ме, – сказал бог смеха. – Маску Скомороха. Оно скроет твою суть от всех, даже от тебя самого. Станет гримом шута, который лучше, чем собственное лицо.

Эсветаллила изумленно уставилась на сына. Теперь она не видела его истинную суть. Не могла прозреть, сколько ни пыталась. И судя по взглядам богов – они тоже теперь видели только обычного демона.

– Он и сам не будет знать об этом Ме, – добавил Йокрид. – А ты ему не говори.

– Спасибо, – удивленно поблагодарила Эсветаллила.

– Хороший мальчик, он мне нравится, – потрепал голову козленка Йокрид – и тот засмеялся. – Похож на меня. Тоже жалкий уродец в глазах родни… зато с хорошим чувством юмора. Это самое главное в жизни.

Всю эту историю, без прикрас и умалчиваний, Эсветаллила рассказала брату, Янгфанхофену. Они сидели в малом зале «Соелу», других посетителей не было, где-то внизу суетился ребенок Кефринекса, а Янгфанхофен подливал и подливал Эсветаллиле самых крепких напитков.

– Кому-нибудь еще расскажешь? – спросил он наконец.

– Нет. Даже Садиму не сказала. И ты не говори. Пообещай, что будешь молчать, пока я жива… и еще минимум пять тысяч лет после моей смерти. А лучше еще дольше.

– Но боги все равно же знают.

– Они обещали молчать. А боги, при всех их недостатках, слово держат адамантово. Кефринекс вот нарушил… и теперь он в Хиарде.

Янгфанхофен перегнулся через стойку. Ребенку было всего несколько дней, но он уже весело ползал, пытался встать на ноги, хватал все, до чего дотягивался. Созревал он явно быстрее обычного гохеррима.

– Как ты его назвала? – спросил Янгфанхофен.

– Клюэра Зерге Штабора Тен, – ответила Эсветаллила. – Счастливое Копытце, что Всегда Смеется.

– Клюзерштатен, значит… Надеюсь, это имя принесет ему удачу.

Маленький Клюзерштатен ухитрился вскарабкаться на табурет, а оттуда – на стойку. Он действительно очень быстро развивался – во всяком случае, физически. В руках у него были смятые белые цветы – то ли он нашел их где-то на полу, то ли непроизвольно сотворил демонической силой.

– Это что, олеандр? – с интересом спросил Янгфанхофен. – Ты где их взял?

– М-мек!.. – сказал Клюзерштатен, протягивая цветы матери. – М-мек!..

– Прекрати мекать, – поморщилась Эсветаллила, хлопая его по руке. – Мы так не делаем. И брось этот мусор.

Клюзерштатен скуксился и сжевал цветы.

Интерлюдия

– Ну а дальше вы знаете, – закончил Янгфанхофен, подперев ладонью щеку. – Когда Клюзерштатен только родился, моя сестра долго надеялась, что он вырастет… особенным. Ну сами понимаете, сын бога и демолорда, потенциальная темная ипостась. Он мог бы стать одним из величайших гохерримов. Но по мере того, как он взрослел, Эсветаллила все сильнее в нем разочаровывалась. Потому что Клюзерштатен с младых ногтей был… ну… Клюзерштатеном. Эсветаллила из-за этого относилась к нему все хуже, а Клюзерштатен от этого становился еще несноснее. Она смирилась бы с тем, что он плод насилия, что он уродец, если бы в нем нашлись другие достоинства… но их не находилось. И когда ему исполнилось двадцать, она с облегчением отдала его Джулдабедану. Ее последней надеждой было, что Учитель Гохерримов справится там, где не справилась она. Увы… впрочем, ничего нового вы не услышите. Каков Клюзерштатен, вам и так прекрасно известно.

– Слушай, а что, никто и в самом деле не догадался, кто отец? – спросил Дегатти. – Никто не сопоставил? Вот Кефринекс попадает в Хиард… и сразу после этого Эсветаллила является с младенцем. Не?..

– Кто-то, может, что и подозревал, но Эсветаллила молчала, а по ребенку сказать этого было невозможно. Да и не похож он совсем на Кефринекса. Тот ведь в обычном облике не козел и даже не олень. Он эльф, просто с рогами.

– А Клюзерштатену ты эту историю рассказывал? – спросил Бельзедор.

– Нет. И не расскажу никогда. Пусть и дальше думает, что он сын грязного козла.

– Боишься, что пойдет выручать папашу из Хиарда?

– Выручать?.. Скорее уж заколоть. Клюзерштатен вовсе не счастлив, что родился… таким. Да и отец его убить пытался, если помнишь.

– Может, и к лучшему бы, – пожал плечами Дегатти.

– Многое в истории нескольких миров пошло бы иначе, если бы Кефринекс тогда не дал Эсветаллиле подержать малыша, – согласился Янгфанхофен.

Бельзедор хмыкнул и тоже подпер ладонью щеку. Глядя на Паргоронского Корчмаря с каким-то даже сочувствием, он протянул:

– Да, Янгфанхофен… ничего себе тебя надирало об этом рассказать… Нет ли еще каких-нибудь тайн, какими ты хотел бы с нами поделиться?

– Есть, конечно, – с готовностью ответил Янгфанхофен. – Я знаю множество историй о событиях, которые мы держим в глубокой тайне.

– Можно ли называть глубокой тайну, которую знает Янгфанхофен? – фыркнул Дегатти.

– Так я же вам по секрету. Никому не рассказывайте.

– Коне-ечно!..

– Я серьезно. Я с вами уже стольким за эти дни поделился, что если хоть что-то растреплете – приду и заберу ваши души.

Дегатти моргнул, невольно отодвинулся и недоверчиво уставился на Паргоронского Корчмаря. Его слова могли бы показаться шуткой…. только он не смеялся, не улыбался. Его глаза светились в уютной полутьме малого зала… и атмосфера стала зловещей.

– А ты как думал? – саркастично спросил Янгфанхофен. – Если я беру с кого-то слово молчать – его лучше не нарушать. Иначе твоя душа станет моей собственностью.

Вокруг сгустились тени, глаза демолорда запылали еще сильнее. Его добродушный вид куда-то исчез, даже черты лица слегка заострились.

Внезапно и неожиданно Дегатти увидел его совсем по-другому. Огромный рогатый демон в окровавленном фартуке, с тесаком на поясе. Сейчас он не казался милым и добродушным.

Сейчас он выглядел ожившим кошмаром из глубин подсознания. Чудовищным паргоронским мясником.

– Он не шутит, – подтвердил Бельзедор. – Он действительно так промышляет. Добыча ему достается редко, но уж если достается… ну ты в курсе, что у него за клиенты. Ты вот, думаю, на полсотни условок потянешь, а я… не знаю даже. Янгфанхофен, во сколько у вас оценят мою душу?

– Янгфанхофен, я больше не хочу слушать твои байки! – вскочил с табурета Дегатти.

– Поздно, ты увяз уже слишком глубоко, – ухмыльнулся Бельзедор. – И не переживай ты так. Ничего с тобой не случится, если не будешь трепать языком. Как думаешь, сумеешь сдержаться?

– Думаю, что сумею, – угрюмо ответил Дегатти.

– Правда? И даже Лахджу не станешь спрашивать о некоторых моментах из ее жизни?

– Какая же ты скотина, Янгфанхофен…

Дегатти несколько секунд молча стоял, не отрывая взгляда от демолорда, с которым так неосторожно пил уже двое суток. Но его кошмарный облик рассеялся так же быстро, как и возник, и Янгфанхофен снова стал собой обычным – уютным и домашним толстяком, отличным собеседником и собутыльником. Дегатти махнул рукой и снова уселся на табурет.

– А, что уж там, – пробурчал он. – Ты столько уже рассказал, что историей больше, историей меньше… Налей мне самбуки с пряностями. Но получается, что я не смогу никому рассказать ни про Россильяни, ни про Кайкелону, ни про рождение Двадцать Седьмого?..

– Сможешь. Но только что-то одно. А потом… я приду по твою душу, Дегатти.

Янгфанхофен поджег напиток, пламя взметнулось – и в нем его лицо снова на мгновение стало страшным. Но во второй раз Дегатти уже не дернулся. Сдул пламя, спокойно отхлебнул и только спросил:

– А почему ты сразу не предупредил?

– А ты бы тогда здесь остался?

– А, ну да… Демоны, какие же вы все-таки… демоны. Но погоди… а если кто-нибудь мои мысли подслушает?

– Не смогут, – пообещал Янгфанхофен. – Думаешь, почему демоны так любят обсуждать всякие секретные дела здесь, у меня? Все, что ты услышал здесь, будет в твоем разуме запечатано. Даже Ге’Хуул не сможет это прочесть. И даже твои собственные фамиллиары. Пока ты сам держишь язык за зубами, пока сам желаешь хранить секрет – ты в безопасности.

– Ну а всякие общеизвестные вещи можешь рассказывать, сколько влезет, – добавил Бельзедор. – То, что не является ничьим секретом.

– Хм… а мои собственные байки…

– Я никому не скажу, – заверил Бельзедор. – А Янгфанхофен, конечно, растреплет всем гостям – но вот они уже не скажут никому.

Отхлебнув самбуки, Дегатти повернулся и посмотрел в окно, на Мпораполис. Там гас последний темно-красный луч, Нижний Свет на глазах переставал мерцать.

Багрянодень закончился. Две ночи и два дня они уже сидят в малом зале «Соелу», рассказывают байки. Удивительно, как быстро и незаметно летит здесь время… и сна до сих пор ни в одном глазу.

– А если я буду держать язык за зубами, мне точно ничего не угрожает? – спросил волшебник еще раз, просто для проформы.

– Дегатти, не нуди, – поморщился Бельзедор. – Точно. Иначе я бы тут не сидел.

– Да кто вас знает… Ты Темный Властелин, ты можешь быть его пособником… но ладно. Посижу еще… только не надо тогда пока что глубоких тайн. Может, для разнообразия что-нибудь попроще расскажешь, про низших демонов? А то все про титулованных да демолордов.

– Ну вот же я недавно про Жертвенного рассказывал, – сказал Янгфанхофен.

– Но ведь не простого Жертвенного, а самого главного. Приравненного к аристократам… а по силе не хуже титулованных, по-моему.

– К тому же Жертвенные – это все равно второе сословие, – добавил Бельзедор. – У ваших мещан все-таки тоже есть и привилегии небольшие, и способности какие-то. А вот можно про кого-нибудь с самого низа? Из первого сословия, простодемонов?

– Можно. Но у них, сам понимаешь, истории не такие громкие. События помельче, потрясения потише.

– Ну все равно расскажи для разнообразия. Я тоже с удовольствием послушаю.

– Ну хорошо. Как раз на днях я услышал одну историю… это не древняя легенда и не какое-то грандиозное событие с участием сильных мира сего, а просто занятный случай, недавно произошедший на самом дне Паргорона…

Конец четвертого тома

Content

Александр и Ксения Рудазовы
Паргоронские байки. Том 4

Прекращение страданий

Интерлюдия

Познавший Пустоту

Интерлюдия

Зима и лето

Интерлюдия

Лахджа идет на пляж

Интерлюдия

500

Интерлюдия

Новые приключения гоблина Хлебало и его друзей

Интерлюдия

Десять гхьетшедариев

Интерлюдия

Жертвенный

Интерлюдия

Первый катрен Экольгена Горевестника

Интерлюдия

Лахджа в Тир-Нан-Ог

Интерлюдия

Повелитель зверей и чудовищ

Интерлюдия