Мария Шенбрунн-Амор

Смертельный вкус Парижа

© Шенбрунн-Амор М., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Посвящается

моей дочери Александре

Каждый контакт оставляет след.

Эдмон Локар,

отец современной криминалистики

1927 год

27 мая, пятница

Колокол на южной башне собора Парижской Богоматери пробил одиннадцать раз. До конца дежурства оставалось восемь часов. Все мои пациенты спали, травм и аварий не случилось. Я устроился на скамье средневекового внутреннего дворика госпиталя и только впал в блаженную полудрему, как с крытой галереи послышался голос медсестры Мартины:

– Доктор Ворони́н, ваша жена ждет вас в приемной!

Елена стояла у больничных дверей в черном коротком платье. Светлые волосы растрепались, руки сжимали сумочку. Под высокими сводами Отеля-Дьё она выглядела маленькой, растерянной и такой испуганной, что сразу вспыхнул мальчишеский рефлекс обнажить меч и защитить ее от всех драконов. Но после семи лет супружества я знал, что жена способна сама справиться с любым драконом.

– Воробей, французские кавалеры не проводили тебя домой?

Она обняла меня, уткнулась в ворот пропахшего карболкой врачебного халата, ее теплое дыхание и волосы приятно защекотали шею.

– Я сбежала. – Она подняла лицо со знакомой смесью выражений: ресницы еще слипаются от слез, на дне потемневших глаз плещется обида, а губы уже морщит задорный кураж. – Люпон ко мне пристал. Мне пришлось спасаться бегством.

– Вот негодяй! Что он сделал?

– Дурак! – Елена покраснела, махнула рукой. – Я спустилась в дамскую комнату, а когда вышла, встретила его в фойе. Потный такой, самодовольный, пьяный. Подошел почти вплотную и прямо в лицо своим вонючим «Голуазом»: «Прекрасная Елена, приходи завтра ко мне в ателье, я покажу тебе вещи, столь же прекрасные, как ты сама…» – и все это на «ты»! Я сначала подумала, что меня мой французский подвел. Представляешь?

Она поднялась на цыпочки, потерлась щечкой о мою щетину. Я не хотел представлять себе наглого фата, пристающего к моей жене.

– Зря ты пошла на этот ужин.

Елена отступила на шаг, обиженно насупилась, я спохватился:

– Ладно, черт с ним. Ты ни в чем не виновата, любовь моя.

– Я не оправдываюсь, просто рассказываю. Я ему говорю: «Месье Люпон, при случае мы с мужем будем рады полюбоваться вашей галереей». А он схватил меня за руку, притянул к себе и с гнусной такой усмешкой: «Похоже, твой муж слишком занят. Приходи одна».

Я, наверное, изменился в лице, потому что Елена быстро добавила:

– Саш, клянусь, я не давала повода! Он правда был сильно пьян. – Она сердилась, одновременно смущалась и от этого сердилась уже на саму себя. – Я больше ни одной минуты не могла там оставаться. Повернулась, выскочила из ресторана и сразу к тебе. Всю дорогу бегом.

– Ну и молодец. – Я поцеловал ее в висок, вдохнул сладкий теплый аромат ее духов. – Завтра разберусь с ним. Пожалуйста, не волнуйся. А что это у тебя с ногой?

Черный шелковый чулок на правой коленке был продран, из дыры выглядывала свежая ссадина.

– Ерунда. На мосту оступилась и упала.

Медсестра Мартина Тома строго следила за нами из-за регистрационной стойки. Я подмигнул Елене:

– Здесь есть свободная палата, давай я тебя ненадолго госпитализирую для обстоятельного осмотра?

Она покраснела, засмеялась, виновато взглянула на суровую Мартину.

– Сашенька, смертельно хочется спать. Вызови такси, а?

Я отпустил ее осторожно, как неустойчивый стеклянный бокал, отошел к стойке, продиктовал Мартине телефонный номер своего приятеля – владельца таксомотора. И все время продолжал смотреть на Елену, потому что смотреть на нее было чистым удовольствием и мне не хотелось оставлять ее даже на минуту. Затем вернулся к ней.

– Сейчас приедет Дерюжин, доставит тебя домой в целости и сохранности. Дай хотя бы продезинфицирую царапину.

Она села на скамью, я опустился перед ней на корточки, подул на ранку, промокнул колено ваткой в спирту и, наплевав на бдительную Мартину, закончил медицинскую процедуру панацеей поцелуя. Потом проводил жену до угла Рю-де-ля-Сите, куда через минуту подъехал знакомый «Ситроен». Пытаясь собственной галантностью возместить хамство парижских жуиров, я распахнул перед женой дверцу. Елена скользнула внутрь.

– Воробей, я завтра же вызову твоего оскорбителя на дуэль.

Ее глаза блеснули из недр автомобиля:

– Ты не должен заступаться за меня. Я сама прекрасно разберусь.

Через открытое окно я поцеловал ей руку, положил под лобовое стекло десять франков и кивнул Дерюжину:

– Спасибо, полковник.

Свет фар «Ситроена» еще не успел пересечь мост Нотр-Дам, как с Малого моста напротив послышалась сирена. Со скрежетом и визгом у входа в госпиталь затормозила машина «Скорой помощи». Санитары вытащили носилки, на них без сознания лежал залитый кровью мужчина в вечернем костюме.

По пути в операционную я безуспешно пытался нащупать пульс. Наконец на сонной артерии уловил трепыхание – быстрое и слабое, как новорожденный птенец. Минуя регистратуру, крикнул Мартине:

– Сестра, доктора Шаброля! Скорее! Нам понадобится помощь!

В операционной санитары переложили раненого на стол. Один из них заглянул в сопроводительную бумажку:

– Ив-Рене Люпон, сорок один год, ранен в грудь.

– Ив-Рене Люпон? Антиквар?

– Не знаю. Вызов приняли от ресторана «Ля Тур д’Аржан», обнаружен раненным под мостом Турнель.

Санитары ушли, забрав с собой окровавленные носилки.

– Сестра Тома, это, оказывается, тот самый Люпон, который приставал к моей жене!

– Для меня это просто раненый, – сухо отрезала медсестра.

Мартина Тома работала в госпитале тридцать лет кряду, а я прибыл в Отель-Дьё три месяца назад из Тегерана. Ей было пятьдесят семь лет, мне на двадцать меньше. Все это позволяло сестре милосердия обращаться со мной сурово.

– Сестра, нужен таз с большим набором для вскрытия грудной клетки.

В отличие от Мартины для меня это был не просто раненый. Теперь вместо того, чтобы вызывать обидчика жены на дуэль, я должен был спасать его. Впрочем, роль благородного спасителя тоже дарила сатисфакцию.

Черный обеденный пиджак месье Люпона почему-то был перемотан шелковыми женскими чулками. Я содрал чулки, распахнул полы смокинга. Из кармана вылетели и со звоном укатились под операционный стол два брелока с ключами. Я плеснул на ватку нашатырь, сунул пациенту под нос. Он вздрогнул и застонал.

– Ив-Рене, вы меня слышите? Кто вас ранил?

Люпон пробормотал что-то невнятное, на губах выступила кровь. Я склонился к его лицу. Он снова попытался что-то сказать, но выдавил из легких только бульканье и тихий, похожий на кряхтение шелест. Если это и было чье-то имя, я не расслышал его. Больше всего этот всхлип напоминал по звучанию «персан». Persane?! Персиянка?! Из-за того, что мы прибыли из Персии, Елену в Париже называли «прекрасной персиянкой» или «русской персиянкой». Я сунул Люпону под нос всю склянку с нашатырем:

– Ив-Рене, кто стрелял в вас?

Распахнулась дверь, Мартина вкатила стол с ватой, бинтами, спиртом, анестетиком и хирургическими инструментами. Больной прохрипел еще невнятнее:

– Перся… прсяк…

Мартина положила ладонь ему на лоб:

– Тихо-тихо, успокойтесь, сейчас мы вам поможем. Все будет в порядке.

Люпон потерял сознание. Я разрезал ножницами алую от крови, насквозь промокшую сорочку. Под правым соском краснела аккуратная круглая дыра от пули. Протер руки карболкой, щедро плеснул ее на рану. Мартина привязала руки и ноги пациента к столу, положила ему на лицо маску с эфиром. Ждать полного эффекта анестетика было некогда, раненый уже захлебывался собственной кровью.

– Сестра, следите за дыханием!

Взмахом скальпеля я рассек кожу на груди и с силой перебил стамеской ребра, чтобы добраться до продырявленного сосуда. Краем глаза заметил вошедшего доктора Шаброля. От него пахло жареным луком и котлетами. Шаброль склонился над больным и сыто икнул:

– Коллега, напрасный труд. Этот не жилец. Задет большой сосуд, легкое коллабировано.

Я не спорил: вся грудная полость была залита кровью. Однако несчастный еще был жив. Я не мог лишить его последнего шанса на спасение. Надо было положить зажим на правую легочную артерию, но мешала кровь. Я качал ногой насос, а она все лилась и лилась. Стало ясно, что все это безнадежно, пациент уходит. В отчаянии я попытался добраться до легочной артерии вслепую, но без пульса никак не мог найти ее. Голос Мартины над ухом произнес:

– Доктор, грудная клетка не двигается. Он перестал дышать.

– Нет, нет… – с меня вовсю капал пот, я вытер лоб о плечо. – Интубируйте его.

Пока Мартина вставляла в горло трубку, я нащупал в грудной клетке сердце. Оно и вправду не билось. Я попытался сделать массаж, но сердце оставалось совершенно недвижным куском плотного мяса. Я вынул руку, уже не спеша вытер кровь о простыню.

– Оставьте, сестра. Он умер.

Мартина собирала инструменты, а я долго и ожесточенно оттирал окровавленные руки, вычищал темную кровь из-под ногтей, тщательно высушивал ладони полотенцем. Наконец собрался с духом:

– Посмотрю, здесь ли родственники.

В зале ожидания ко мне подсолнухами обернулась дюжина бледных взволнованных лиц. На женщинах колыхались полупрозрачные атласные и муслиновые платья с блестками, качались длинные бусы, сверкали бриллианты в ушах. Мужчины переминались пингвинами в обеденных черных смокингах и фраках, в белых рубашках. Эти неуместные вечерние туалеты придавали случившемуся абсурдную опереточность. Собравшиеся расступились, и мне навстречу шагнула худая женщина в тонком сером джемпере и узкой юбке, с гладко собранными волосами и восковым лицом.

– Доктор…

Высокий жгучий брюнет в белом кашне, с напомаженными тонкими усиками и зализанными назад, сверкающими от брильянтина волосами все понял и тут же поспешил вклиниться между нами, словно надеясь предотвратить ужасную весть. Но у меня не было выхода.

– Мадам, ничего нельзя было сделать. Месье Люпон скончался. Рана оказалась смертельной. Я глубоко сожалею.

Женщина пошатнулась. Усач обнял ее, принялся поглаживать ее предплечья:

– Одри, Одри, я тут, я с тобой, мы все с тобой…

Она стояла в его объятиях неподвижно, опустив руки. Остальные присутствующие сгрудились вокруг.

Через несколько минут вдова высвободилась и обратилась ко мне:

– Доктор, проводите меня к нему.

Я повел ее в операционную. Утешитель двинулся следом, но мадам Люпон жестом остановила его. Помедлила несколько мгновений на пороге, подошла к прикрытому телу на столе, сама приподняла простыню с лица трупа и замерла, нахмурив брови и плотно сжав бесцветные губы. Меня поразила выдержка этой женщины, только что узнавшей о гибели мужа. Я слегка покривил душой:

– Он не страдал, мадам. Он даже не приходил в себя.

Не оборачиваясь, мадам Люпон скорее приказала, чем попросила:

– Дайте мне с ним проститься.

Я замялся, она сухо повторила:

– Не ждите меня, я вернусь сама.

Ужасно не хотелось оставлять ее одну с покойником в холодной комнате без окон, но мадам Люпон умела приказывать.

В зале ожидания к друзьям Люпона присоединился мужчина средних лет в надвинутом на уши котелке. Его бесформенный серый костюм вопил диссонансной нотой среди фраков и смокингов прочих мужчин. Он отвел меня в сторону и предъявил удостоверение:

– Доктор, я инспектор Валюбер из Сюрте[1], из отдела судебной полиции префектуры.

Он был намного ниже меня, к тому же поля котелка мешали разглядеть его лицо. Оставалось лишь общее впечатление чиновника среднего сложения, средних лет и средней наружности.

– Что вы можете сказать о ранении?

– Огнестрельное ранение в правое легкое. Он скончался от потери крови.

Инспектор повернулся к друзьям покойного:

– Дамы и господа, прошу прощения, я понимаю, какое потрясение эта гибель, но чем скорее следствие выяснит все детали этого вечера, тем выше шансы поймать убийцу. Кто был в ресторане с… э-э-э… – он выудил из кармана блокнот, заглянул в него, – месье Люпоном?

Чтобы не мешать допросу, я отошел к регистрационной стойке и сделал вид, что погружен в журналы больных.

Толстый господин с каплями пота на лысине шагнул вперед:

– Все мы, кроме Антуана Бартеля, – указал он на высокого усатого утешителя вдовы, – и Одри, то есть мадам Люпон, она сейчас прощается с… Ивом-Рене.

– Это я сообщила бедняжке Одри о несчастье, я прямо из ресторана позвонила ей, – страдальчески прорыдала рыжая дама с нарисованными фиолетовыми бровями и черными страусовыми перьями в огненных волосах.

Инспектор Валюбер вытащил из-за уха карандаш:

– Будьте любезны, мадам, месье, ваши имена?

Фат с тонкими усиками представился первым:

– Антуан Бартель, журналист, веду светскую хронику в «Пари-Суар».

Толстый господин с вспотевшей лысиной оказался главой издательского дома «Паризо пресс», а рыжая дама в перьях – его женой Клэр Паризо. Еще две пары держались позади: месье Ришар, пожилой редактор с похожей на лошадь супругой, и красавчик-фотограф со скучающей подружкой.

– Месье Паризо, постарайтесь как можно точнее описать все, что произошло в ресторане.

Толстяк смущенно выудил из кармана брюк носовой платок и промокнул блестящую макушку.

– Мы праздновали в «Ля Тур д’Аржане» выход в свет новой книги Ива-Рене Люпона, точнее альбома, «Век на кушетке». Мы все причастны к этому изданию. Ив-Рене, то бишь месье Люпон, был крупнейшим экспертом мебели Франции семнадцатого-восемнадцатого веков. Еще с нами была молодая русская дама, мадам Элен Ворони́н, но она ушла раньше, еще до… случившегося. Мадам Ворони́н недавно приехала в Париж из Тегерана, Люпон хотел познакомить ее с новыми людьми.

Я знал, что рано или поздно Елену упомянут, но все-таки сердце пропустило стук.

Инспектор уткнулся в свой блокнот:

– Швейцар и метрдотель заявили, что мадам Ворони́н ушла из ресторана незадолго до одиннадцати. Вы помните точно, во сколько?

Клэр Паризо затрясла перьями и обоими подбородками:

– Она вышла из-за стола где-то без четверти одиннадцать. Она не прощалась, хоть и взяла с собой сумочку. Я решила, что она направилась в туалетную комнату на нижнем этаже. Спустя пару минут за ней пошел Ив-Рене.

– За ней?

Месье Паризо уточнил:

– Этого мы не знаем. Он тоже спустился вниз. Мы продолжили ужин. Как раз подали мусс…

Жена перебила его:

– Они оба долго не возвращались…

– Как долго?

– Ну… так долго, что я забеспокоилась.

Антуан Бартель скорчил мину и пробормотал что-то невнятное. Клэр проигнорировала его, гордо качнув перьями.

– Вскоре после одиннадцати я спросила метрдотеля, куда они подевались. Он сказал, что мадам Ворони́н и месье Люпон покинули ресторан десять минут назад. Я, естественно, предположила, что мадам Ворони́н плохо себя почувствовала, и месье Люпон был вынужден проводить ее.

Бартель красноречиво приподнял бровь, Клэр повернулась к нему спиной.

– Нам ничего не оставалось, кроме как продолжать ужин в надежде, что, позаботившись о мадам Ворони́н, Ив-Рене вернется к нам.

Инспектор Валюбер оглядел друзей покойного:

– Судя по показаниям швейцара и метрдотеля, между мадам Ворони́н и месье Люпоном в фойе произошло какое-то объяснение. Мадам Ворони́н выбежала из ресторана, и месье Люпон последовал за ней на улицу. Швейцар все это время был в гардеробной, и никто не видел, что произошло снаружи. Может, кто-то из вас заметил что-нибудь из окна?

Месье Паризо вздохнул:

– К сожалению, мы сидели в середине зала. У нас был прекрасный вид на остров Сен-Луи и Нотр-Дам, но улицу и набережную мы видеть не могли. Только когда подали мусс…

Инспектор выразительно постучал пальцем по крышечке своих часов, и месье Паризо опустил описание десерта.

– В десять минут двенадцатого прибежал крайне взволнованный метрдотель и сообщил, что Ив-Рене найден истекающим кровью на нижней набережной, под мостом.

Инспектор полистал свой блокнот:

– Э-э-э… Метрдотель и швейцар заявили, что раненого обнаружила проходившая мимо парочка – месье Картуш и мадемуазель Дюпре. Кто-нибудь знает их?

– Просто прохожие, – пожал плечами Паризо.

– Следовательно, месье Люпон был найден раненным через двадцать минут после того, как выбежал вслед за мадам Ворони́н, – заявил Валюбер.

Все закивали. Я промолчал, хотя мне совсем не понравилась связь между этими двумя событиями.

– Метрдотель также сообщил, что в самом начале ужина, в четверть десятого, мадам Паризо воспользовалась телефонным аппаратом ресторана. Кому вы звонили, мадам?

Клэр смешалась, кинула взгляд на Бартеля. Инспектор настаивал:

– Мадам, телефонистки на подстанции записывают все звонки, а многие разговоры даже прослушивают.

Превратившись из гордого страуса в испуганную курицу, Клэр выдавила из себя:

– Я позвонила Марго Креспен…

Бартель фыркнул:

– Естественно! Как же не дать ей знать, с кем явился ее дружок!

– Кто такая Марго Креспен? – строго спросил инспектор.

Бартель выразительно закатил глаза и скривил рот, Клэр побагровела:

– Это… приятельница Ива-Рене.

– Так. Далее. Метрдотель сообщил, что через пять минут после вашего разговора в ресторан позвонила женщина и попросила позвать к аппарату месье Люпона. Вам известно, кто это был? Мадам Креспен?

Антуан ухмыльнулся:

– Особо гадать не приходится. Наверняка позвонила, чтобы устроить Люпону головомойку. Кстати, она не мадам, и если уточнять, то даже не девица.

Месье Паризо вмешался:

– Ив-Рене сказал, что это была мадам Сильвиан, его секретарша.

Бартель злобно дернул усиками:

– С какой это стати старушенции Сильвиан названивать Люпону в ресторан в такой час?

– Мы, разумеется, не спрашивали, но Ив-Рене сам объяснил, что она уезжает на две недели к сыну в Алжир и перед отъездом хотела напомнить ему о срочном заказе.

– Не мог же он признаться, что с ним скандалила Марго! Это наверняка она потом примчалась и застрелила его.

Клэр ужаснулась:

– Из Рамбуйе?

– Да хоть из чистилища! Ей было достаточно узнать, что он с какой-то новой бабой.

От выражения «новая баба» меня передернуло. Перья Клэр виновато тряслись. Похоже, Люпон не являлся примером образцового супруга. Впрочем, это было делом вдовы. Меня волновало лишь то, что в этом происшествии оказалась замешана моя жена.

Бартель снисходительно объяснил полицейскому:

– С половины десятого до одиннадцати эта чертовка вполне могла успеть, у нее автомобиль.

– Боже, Антуан, – прокудахтала Клэр Паризо, – какие ужасы ты придумываешь! В любом случае я точно знаю, что Марго не приезжала.

Инспектор вскинулся:

– Откуда вы это знаете, мадам?

С важностью незаменимого и проницательного свидетеля Клэр пояснила:

– Во-первых, если бы она собиралась приехать, она бы не стала просить меня позвонить и дать ей знать, уедет ли Ив-Рене из ресторана вместе с этой русской, не так ли? А во-вторых, сразу после несчастья, пока мы ждали таксомотор, я снова звонила ей, и она была дома.

Засунув руки в карманы, покачиваясь с носков на пятки, Бартель, явный сторонник жены, насмешливо рассматривал пособницу любовницы. В электрическом свете поблескивали его черные лаковые лоферы. Вот кто точно не выглядел расстроенным смертью супруга мадам Люпон.

– Я вижу, тебе не терпелось первой сообщить Марго.

Оскорбленная Клэр возмущенно парировала:

– Кто-то должен был дать ей знать до того, как она вычитает это в твоей газете.

– Хорошо. Подожди, Одри узнает о твоей заботе о Марго.

Клэр выудила из ридикюля платок, промокнула глаза и трубно высморкалась.

– Если хочешь знать, первой я позвонила как раз бедняжке Одри. Хотя мне было очень тяжело сообщать ей такую ужасную весть.

Бартель только презрительно поморщился.

– Да-да! И это я дала ей знать, что его увезли в Отель-Дьё и что мы все будем ждать ее здесь.

Зазвонил телефон, я поднял трубку. Телефонистка сообщила, что соединяет с номером RAM736. Первые три буквы номера означали, что звонят из Рамбуйе. Послышался хрипловатый тягучий женский голос:

– Простите, я близкий друг месье Люпона. Скажите, что с ним?

– К сожалению, я не имею права сообщать информацию о больных по телефону.

– Матка Босха! Мне необходимо узнать, понимаете, необходимо! Позовите его врача!

– Я и есть его врач.

– Что с ним? Скажите хотя бы, жив ли он?

Тут через мое плечо протянулась увешанная браслетами пухлая рука Клэр, я с облегчением передал ей трубку. Она мгновенно прижала ее к уху и тихо, но самозабвенно зашептала. Все это не укрылось от глаз инспектора, он спросил:

– Простите, доктор?..

– Доктор Воро́нин.

Фамилия прозвучала неожиданно четко и громко. Все тут же уставились на меня. Полицейский опустил глаза в свои записи, уточнил:

– Доктор Ворони́н? Вы имеете отношение к мадам Элен Ворони́н?

– Элен Воро́нина – моя жена.

Месье Бартель повернулся ко мне и с вызовом спросил:

– Почему вы это скрывали?

– Я не скрывал. – Мне не нравился этот пижон, и этого я тоже не скрывал. – Я только что представился инспектору.

– Но все это время вы умалчивали, что вы муж мадам Ворони́н.

– Я не умалчивал, просто не участвовал в вашем разговоре. Ко мне привезли раненого, я пытался спасти его. Не понимаю, почему я должен был сообщать вам, кто моя жена.

Бартель гадко осклабился, но Валюбер, похоже, согласился со мной. Он кивнул на Клэр:

– Простите, доктор, а с кем сейчас говорит мадам Паризо?

Ответил Бартель:

– Спорю на что угодно, это опять Марго.

Инспектор взглянул на часы. Вслед за ним автоматически взглянул и я. Было сорок минут первого. Бартель проследовал к регистрационной стойке и уже через минуту конвоировал обратно растерянно кудахтавшую Клэр:

– Ну как я могла не поговорить с ней, Антуан? Бедняжка сходит с ума от волнения!

– Потаскуха она, а не бедняжка, – холодно уточнил светский обозреватель.

– Это неправда, – лепетала Клэр. – Она искренне любила Ива-Рене. Что ее не оправдывает, конечно.

Инспектор обратился к Мартине:

– Сделайте одолжение, сестра, узнайте у телефонистки, с каким номером только что соединяли больницу. Итак, мадам Паризо, вы дважды звонили мадемуазель Марго Креспен из ресторана, верно?

Клэр трусливо оглянулась на мрачного Бартеля:

– Ну да. Первый раз вскоре после нашего прихода в «Ля Тур д’Аржан», а второй – после того, как все это стряслось, пока мы ждали таксомотор.

Подошла Мартина, подала инспектору бумажку с номером. Он переспросил:

– Рамбуйе?

Клэр колыхнула грудью:

– Я же сказала, Марго живет в Рамбуйе.

– И из ресторана вы оба раза звонили ей в Рамбуйе?

– Ну разумеется, в Рамбуйе, она же там живет, – терпеливо растолковывала Клэр инспектору-тугодуму.

Валюбер направил на свидетельницу толстые окуляры своих черепаховых очков:

– Выходит, что второй раз вы позвонили мадемуазель Креспен где-то через полчаса после того, как месье Люпон покинул ресторан. Вы говорили с ней?

– Конечно, можете проверить, – с обидой напрасно обвиняемой праведницы заявила Клэр.

– У Марго машина, – упрямо стоял на своем Антуан.

Инспектор кивнул:

– Мы уточним время всех звонков, но если в половине двенадцатого Маргарита Креспен была у себя дома, то за полчаса до этого она никак не могла стрелять в месье Люпона. За это время невозможно добраться от набережной Турнель до Рамбуйе.

Победоносным потряхиванием своего плюмажа Клэр подтвердила выводы следствия.

– Мадам, месье, вы застали на берегу или в тоннеле кого-нибудь, кроме раненого?

Месье Паризо развел руками:

– Убийца не стал нас дожидаться.

– Раненый мог говорить?

Клэр вмешалась:

– Я сразу бросилась к нему, у меня теперь все платье в его крови. Я умоляла его сказать, что случилось, но бедняга только дрожал и дышал с ужасными хрипами и свистом. – Она ткнула в блокнот инспектора: – Пожалуйста, запишите, что я пыталась спасти его, я перевязала его рану своими чулками!

Все уставились на бледные столбики ее ног. Я вспомнил дурацкие чулки, зачем-то сикось-накось намотанные поверх смокинга. Ну что ж, одной загадкой стало меньше.

– Что произошло потом?

Паризо запихнул влажный платок в карман:

– Швейцар вызвал машину «Скорой помощи», она прибыла через десять минут, но санитары забрали только раненого. Мы все вернулись в ресторан, я уплатил по счету, метрдотель вызвал нам два таксомотора, и мы приехали сюда.

В коридоре появилась мадам Люпон. Все замолчали. У нее были красивые ноги, и все ее движения были четкими и собранными. Лицо было совершенно бесцветным, но спокойным. Либо эту женщину смерть мужа не потрясла, либо она исключительно хорошо владела собой.

Антуан Бартель поспешил ей навстречу. Инспектор Валюбер засунул блокнот в карман и снял головной убор, обнажив голову с редкими седыми волосами и глубокими залысинами. Без особых эмоций он сказал вдове несколько сочувственных слов, водрузил котелок на место и повернулся к нам с Мартиной:

– Доктор, сестра, мне надо взглянуть на жертву.

По дороге в операционную Валюбер спросил:

– Месье Люпон приходил в сознание?

– В полном сознании раненый не был, нет.

Мартина возразила:

– Когда я вернулась со всем необходимым для операции, доктор Ворони́н как раз нашатырем привел его в чувство и что-то у него спрашивал.

– Что вы спрашивали, доктор?

– Кто стрелял в него.

– И что он ответил?

Совершенно не в моих интересах было делиться со следствием тем, что могло послышаться мне в невнятном хрипе умиравшего.

– К сожалению, как я сказал, больной не мог говорить. Не думаю, что он понял меня.

Мартина опять нашла нужным уточнить:

– Он пытался что-то сказать, но не мог. Ему удалось выдавить из себя только что-то похожее на кашель. Как будто у него клокотало в горле. Хрр-пырр… Пыр-кхр…

Я снял с тела простыню:

– Пулевое ранение с правой стороны между шестым и седьмым ребрами. Один выстрел. Смерть от потери крови. Этот разрез сделал я, когда пытался добраться до продырявленного пулей кровеносного сосуда, но было поздно, сердце уже остановилось.

Инспектор внимательно осматривал труп. Заодно с ним и я впервые разглядел покойника. Во время операции все мое внимание сосредоточилось на попытках спасти пациента. Ив-Рене Люпон при жизни был холеным, полнеющим, но еще крепким импозантным мужчиной с пышной смоляной шевелюрой и типичной галльской внешностью – густыми бровями и тонким ртом, запавшим между большим носом и торчащим подбородком.

– Похоже, его застрелили в упор. – Инспектор вытащил увеличительное стекло, склонился над полноватой белой грудью покойного.

Действительно, кожа вокруг раны была опалена. Я указал на миску:

– Вот пуля.

Валюбер повертел ее в пальцах:

– 7,65 миллиметра.

Он вынул из кармана гильзу, сравнил ее с пулей, засунул и то и другое в карман. Поднял правую руку трупа. Рука была ухоженная, ногти аккуратно подпилены, на волосатом запястье болтались золотые часы. Косточки тыльной стороны ладони оказались расцарапаны, словно кулак с силой проехался по чему-то жесткому, вроде тротуара или каменной стены.

– Либо он ударился рукой при падении, либо с кем-то дрался.

Я указал на оставшийся под телом распахнутый смокинг:

– Он с кем-то дрался.

– Почему вы так уверены, доктор?

– Пуговицу оторвал я, когда спешил добраться до грудной клетки. Но правый лацкан уже был отодран.

– Помогите мне, пожалуйста.

Вместе мы приподняли тело, инспектор вытащил из-под покойника измазанный в крови, пробитый пулей черный шерстяной пиджак, повертел в руке наполовину оторванный и сильно мятый сатиновый лацкан.

– Действительно, пуля не порвала бы ткань по шву. Возможно, санитары случайно оторвали.

– Вряд ли санитары тащили раненого за один правый лацкан. Спросите лучше мадам Паризо, она может помнить. Похоже, что Люпон дрался с убийцей.

– В таком случае на убийце тоже могли остаться следы драки.

Инспектор снял с запястья покойного часы, вытащил из нагрудного кармана смокинга окровавленный платок, из боковых карманов выудил золотой портсигар и маленькое, туго набитое портмоне, в нем оказалась пачка крупных купюр. Валюбер раскрыл портсигар, повертел в пальцах сигарету:

– «Голуаз»… Доктор, какое отношение к этой компании имеет ваша жена?

– Почти никакого. Мы прибыли в Париж три месяца назад из Тегерана. Элен – модистка, в Тегеране у нее была лавка головных уборов. В Париже она познакомилась со многими русскими эмигрантами, имеющими отношение к миру моды. На прошлой неделе на показе летней коллекции в модном доме князей Юсуповых ей представили месье Люпона. На следующий день Люпон прислал нам приглашение на ужин в честь выхода его альбома о старинных кушетках. Я не мог присоединиться, так как должен был дежурить здесь, но Элен приняла приглашение. Она хотела расширить круг своих парижских знакомств. К сожалению, Люпон перебрал и начал приставать к ней…

– Откуда вы это знаете? – перебил меня инспектор.

– Она из ресторана прибежала прямо сюда, ко мне.

– Ах вот как? – Он оживился, опять раскрыл блокнот. – Пожалуйста, все, что она рассказала, во всех подробностях.

Поскольку обслуга ресторана уже доложила ему об инциденте, я решил ничего не скрывать, но постарался, чтобы поступки Елены выглядели ожидаемыми и не вызывающими подозрений.

– Месье Люпон столкнулся с моей женой в фойе на выходе из туалетной комнаты и взял с ней чересчур игривый тон. Элен растерялась – в Тегеране приняты иные формы обращения к замужним женщинам. Она почла за лучшее покинуть ресторан, благо знала, что мой госпиталь находится совсем рядом.

– Вы помните, в котором часу она появилась здесь?

– Сразу после одиннадцати. Как раз прозвонил колокол Нотр-Дам.

– В восемь минут двенадцатого, – тоном классной дамы поправила меня Мартина Тома.

– Так. Выходит, ваша жена бежала до госпиталя двадцать минут?

– Она дошла так быстро, как дошла бы любая женщина на каблуках по темным улицам, не очень хорошо зная дорогу, – сказал я сухо.

– Довольно рискованный поступок – ходить одной по ночному городу, вы не находите?

– У нее не было выбора, но винить в этом можно только покойного. Она, кстати, даже не знала, что месье Люпон, оказывается, тоже вышел из ресторана.

– Ваша жена была как-то особенно взволнована, испугана?

– Не больше ожидаемого. Я вызвал такси, и она уехала домой.

– У нее до крови было разбито колено. Доктор Ворони́н продезинфицировал его, – наябедничала Мартина.

– Ах вот как? Колено? Какое?

Мне все меньше нравилось это дознание. С каждым вопросом инспектора и ответом Мартины крепло впечатление, что Елена сначала подралась с месье Люпоном, а затем застрелила его. Как мог, я постарался развеять эти безумные предположения:

– Правое. По дороге сюда она споткнулась и упала.

– Доктор, вы сами были знакомы с месье Люпоном?

– Нет, если не считать моих попыток спасти его.

– Хм. Ваша жена была с сумочкой, вы не помните?

– Да, у нее была с собой маленькая сумочка.

– Простите, я вынужден спросить: у вас или у вашей жены имеется огнестрельное оружие?

Я сказал, что нет. Так было проще. Чем меньше возможностей убить, тем меньше совершенно необоснованных подозрений. К тому же наш браунинг, как назло, стрелял пулями калибра 7,65 миллиметра. Краем уха я слышал о новом способе сверять следы на пуле с нарезками в дуле, но о пистолете никому, кроме Елены, известно не было, и разумнее было не рисковать.

– Моя жена не имеет никакого отношения к гибели месье Люпона. Месье Люпон с кем-то дрался. Согласитесь, очень маловероятно, чтобы он бил женщину кулаком. Наверняка на берегу Сены на него напали клошары.

Валюбер еще раз осмотрел расцарапанный кулак и оторванный лацкан.

– Я работаю в полиции почти тридцать лет и встречал очень мало клошаров с пистолетами. К тому же его не ограбили. Завтра в полдень я приеду к вам домой, расспрошу мадам Ворони́н, взгляну на ее сумочку.

Я поморщился: дотошный служака наверняка и коленку Елены захочет тщательно проинспектировать. Он записал наш адрес, кинул последний взгляд на покойника:

– Ничего не трогайте. Я пришлю машину из префектуры, тело заберут в наш морг для судебной экспертизы.

Мы молча покинули операционную.

За стеклом регистратуры спиной к нам стоял месье Бартель, прижимая к уху телефонную трубку и излагая кому-то события вечера. Инспектор кашлянул над его плечом, Бартель оглянулся:

– Извини, я перезвоню. – Не смутившись, он повесил трубку на рычаг. – Инспектор, смерть такого человека, как Ив-Рене Люпон, невозможно сохранить в секрете.

Валюбер строго сказал:

– Тем не менее не посвящайте широкую публику в детали происшедшего. Убийца не должен знать, что именно известно полиции.

Антуан хмыкнул:

– Инспектор, все, что знает Клэр, знает весь Париж.

Мадам Паризо возмущенно встрепенулась:

– Интересно! А сам до этого звонил Марселю Додиньи! Худшему врагу Ива-Рене!

Инспектор поморщился, но пошел дальше, видимо, поняв тщетность попыток соблюдать секретность, имея дело со сплетницей и светским хроникером. Я был уверен, что читатели «Пари-Суар» уже завтра будут осведомлены о всех пикантных деталях преступления. К сожалению, не приходилось сомневаться, что там будет фигурировать и «прекрасная персиянка». Друзья Люпона и вдова глядели на инспектора так, как будто осмотр трупа мог принести с собой нечто утешительное. Я снова оперся спиной о регистрационную стойку – немного поодаль, но в радиусе слышимости. Валюбер прошерстил свои записи, подытожил:

– Итак, дамы и господа, вы сидели за ужином. Где-то без четверти одиннадцать мадам Ворони́н встала и вышла, захватив с собой сумочку. Через пару минут вниз спустился месье Люпон. В фойе между ними состоялся короткий разговор, после чего мадам Ворони́н выбежала из ресторана. Месье Люпон последовал за ней.

Мадам Люпон резким напряженным голосом спросила:

– Я не понимаю, он что, вышел за этой русской?

Я скрипнул зубами, но промолчал. Ей откровения следствия были наверняка еще менее приятны, чем мне.

Антуан взял ее за руку, нежно увещевая:

– Одри, успокойся. Полиция разберется.

Мадам Люпон вырвала руку, упрямо повторила:

– Выходит, Ива-Рене убили, потому что он побежал за ней!

У меня запульсировала кровь в висках, но я опять заставил себя не вмешиваться. Эта женщина только что потеряла мужа, причем он скончался на моем операционном столе. Зато Бартель что-то шепнул ей, она прижала пальцы к вискам и уставилась на меня слепым взглядом:

– Боже, зачем его привезли сюда!

Полицейский продолжал:

– Судя по показаниям медсестры Тома, мадам Ворони́н появилась в Отеле-Дьё через двадцать минут после того, как покинула ресторан.

– Двадцать минут? Здесь пять минут хода! – воскликнула Одри.

– Ну не пять, конечно. – Валюбер почесал висок карандашом. – К сожалению, мадам, секундомера ни у кого не было. Мы завтра промерим, как быстро можно добраться сюда от ресторана.

Я перебил его:

– Простите, моя жена под подозрением?

Инспектор не смутился:

– Следствие обязано рассмотреть все возможные версии, доктор. Еще пара вопросов, мадам и месье, и я отпущу вас. У месье Люпона до крови стерта кожа на костяшках правой руки. Кто-нибудь обратил внимание, была ли его рука цела во время ужина?

Одри судорожно сглотнула, месье Бартель протянул ей носовой платок, но она его словно не заметила. Она вытащила из сумочки зеленую пачку, чуть дрожащими руками выудила оттуда сигарету и закурила.

Опять первой отозвалась Клэр:

– За ужином было все в порядке. Я сидела за столом справа от Ива-Рене и непременно обратила бы внимание.

– Мой муж ухаживал за руками и берег их, – подтвердила Одри.

– Ваш муж был правшой?

– Да.

Антуан приобнял ее за плечи – он уверенно вошел в роль главного утешителя.

– Ага, – Валюбер поднял карандаш, – а на набережной, мадам Паризо, вы заметили, в каком состоянии была его правая рука?

Я надеялся, что вездесущая и всезнающая Клэр подтвердит, что покойник повредил руку до того, как попал ко мне, но, как назло, именно на его кисть она не посмотрела. С дотошного инспектора сталось бы заподозрить, что я выдумал эту драку и сам повредил руку покойнику, лишь бы отвести подозрения от Елены.

Валюбер пожевал губами:

– А его пиджак… в каком состоянии был его пиджак, мадам Паризо? Вы ведь перевязывали его, вы должны были заметить.

Клэр обрадовалась:

– Конечно, я заметила! В ужасном, просто в ужасном! Весь в крови, прострелен, скособочен!

Бартель невежливо поперхнулся. Валюбер уточнил:

– Был ли он разорван?

– Да-да, – наслаждаясь всеобщим вниманием, Клэр охотно пустилась в воспоминания, – правый лацкан был оторван, папьон на шее был развязан и болтался, вся рубашка вымокла в крови. Это прямо бросилось мне в глаза, ведь наш Ив-Рене всегда отличался безупречной элегантностью…

Мадам Люпон издала глухой стон. Бартель снова приобнял ее. Клэр прижала пухлые руки к груди и повернулась к Одри:

– Прости, дорогая, но мои показания необходимы для следствия.

Валюбер заглянул в свой блокнот и на сей раз атаковал Бартеля:

– Месье Бартель, а вы где были сегодня в одиннадцать часов вечера?

Тот закусил губу вместе с усиком, вместо него ответила вдова:

– Антуан был у меня в гостях.

Журналист поспешил поддакнуть:

– Мадам Люпон неважно себя чувствовала, она не смогла пойти на ужин, я составил ей компанию.

– Понятно. А кто такой Марсель Додиньи?

Месье Ришар кисло объяснил:

– Марсель Додиньи увлекается историей старинной мебели, он несколько раз устно и письменно оспаривал профессиональную экспертизу месье Люпона. Додиньи с нами не было, разумеется.

Бартель уже оправился, опять сунул руки в карманы и вздернул голову:

– Я сам подумал о нем, именно поэтому первым делом позвонил ему, еще от Одри. – Он многозначительно прищурился: – Его не было дома. Сейчас, правда, ответил. Уверяет, что провел вечер в театре.

– Во сколько вы звонили ему в первый раз?

– Сразу после того, как Клэр сообщила нам о случившемся. Где-то в половине двенадцатого.

Валюбер занес в свой кондуит нового подозреваемого. Я вспомнил два выпавших из смокинга ключа. Второй мог быть реквизирован у уволенного сотрудника. Я вмешался:

– А помимо месье Додиньи? Может, месье Люпон кого-нибудь уволил?

Вдова безучастно ответила:

– Мой муж никого не увольнял. У него много лет одна секретарша – мадам Сильвиан. Ив-Рене не собирался ее увольнять. – И так же бесстрастно добавила: – Есть еще Марго Креспен, она была любовницей моего мужа.

Все, кроме самой вдовы, почувствовали себя неловко. Бартель тихо сказал ей что-то, Одри обернулась к мадам Паризо:

– Ты звонила ей?

Клэр смешалась:

– Я… Одри, дорогая… Право, не помню…

Бартель опять простер крыла обеих рук, видимо, намереваясь в очередной раз заключить вдову в свои спасительные объятия, но та оттолкнула его.

– Ты звонила этой дряни? За моей спиной? Не могла удержаться, чтобы не сообщить ей первой?!

Клэр виновато отступила:

– Одри, умоляю тебя!

Мадам Люпон прикрыла глаза рукой и оперлась о стол. Клэр испуганно лепетала:

– Извини, Одри, прошу тебя, пойми и меня…

Месье Паризо отвел свою неуемную супругу в сторону. Она потерянно оправдывалась:

– Ведь речь же шла о жизни и смерти!

Антуан тем временем хлопотал над вдовой:

– Одри, успокойся. Не стоит эта мерзавка твоих переживаний.

Он заботливо приобнял обмякшую женщину за плечи и повел к дверям.

Инспектор записал адреса остальных присутствующих, заявил, что в ближайшие дни встретится с каждым для дачи показаний, и отбыл. Все с облегчением покинули госпиталь.

Мартина заняла свое место в регистратуре. Я вернулся в операционную и, стараясь не отвлекаться на покойника, нашарил под столом выпавшие брелоки. Они оказались совершенно одинаковыми: на каждом было выгравировано кресло с подлокотниками и висело по одному ключу. Пришедшее от антиквара письменное приглашение на ужин в «Ля Тур д’Аржан» – «Серебряную башню» – венчал точно такой же рисунок с названием ателье Люпона «Галери ле Фотей» («Галерея Кресло»).

Если бы выпал только один ключ, я бы не стал долго думать и сразу бы рассказал о нем полиции. Но два идентичных ключа с брелоками настораживали. Человек не носит с собой в кармане два ключа от одной двери без причины. Один ключ не значил ничего, два – требовали объяснения. Я собирался отыскать это объяснение до того, как находка попадет к инспектору.

Вдова утверждала, что Люпон никого из галереи не увольнял. У кого же, помимо уволенного служащего, он мог забрать второй ключ? Например, у любовницы. Забирают ключ при разрыве отношений. В таком случае существовала женщина, которую любвеобильный бонвиван бросил совсем недавно. Судя по репликам его друзей, ею могла быть Марго Креспен.

А может, он собирался отдать второй ключ кому-то из сотрапезников? Кому? Никто из присутствовавших в ресторане мужчин, похоже, не знал Люпона настолько близко, чтобы одалживать его ателье для собственных тайных рандеву. Может, ключ предназначался для дамы? Однако ни Клэр, ни мадам Ришар не выглядели женщинами, способными заинтересовать импозантного Люпона. Третья сотрапезница, подружка красавца-фотографа, была молоденькой и хорошенькой, но не сводила глаз с собственного кавалера и к гибели Люпона проявила полное равнодушие. Неужели антиквар принес этот ключ для Елены? От одного этого предположения затошнило, но отвергнуть его я не мог: «прекрасная персиянка» Люпону явно понравилась, он пригласил ее на ужин в узкой компании, и она приглашение приняла. Это могло показаться ловеласу многообещающим.

Я был абсолютно уверен, что ноги моей жены не было у этого волокиты. Я полностью доверял ей. Но инспектор заподозрил Елену, а французскому правосудию я доверял гораздо меньше. В гарсоньерку Люпона следовало наведаться.

В большой адресной книге Парижа я легко нашел «Галери ле Фотей». Ателье находилось в квартале парижских галерей и антикварных магазинов на рю Фобур-Сент-Оноре.

– Сестра Тома, сделайте одолжение, попросите доктора Шаброля перенять мое дежурство. Я хочу вернуться домой, жена даже не подозревает, чем закончился этот злосчастный ужин. Не хочу, чтобы газетчики тревожили ее.

На сей раз я сам позвонил Дерюжину. Мартина оказалась чрезмерно внимательной и словоохотливой. Теперь, когда велось полицейское расследование, я доверял только другу.

С Дмитрием мы десять лет назад вместе гнили в галицийских окопах. Потом наши пути разошлись – я был ранен, а после поправки отправился руководить крошечным российским госпиталем в прикаспийскую провинцию Персии. Летом 1918 года госпиталь прекратил свое существование из-за отсутствия медикаментов и персонала, и я принял предложение англичан сопровождать колонну беженцев из Баку в Тегеран. Столица Персии в 1919 году не была избалована докторами, получившими медицинское образование в Гейдельбергском университете, так что вскоре я стал личным врачом последнего каджарского шаха. Осенью 1920 года шаха свергли, но я занял ту же должность при новом правителе – Реза-шахе Пехлеви. Служба придворным лекарем являлась нехлопотной синекурой, и большую часть своего времени я посвящал детскому дому и русской богадельне Тегерана. Три месяца назад я прибыл на год в Париж в надежде почерпнуть новейшие умения и знания и сразу отыскал своего прежнего сослуживца через Русский общевоинский союз. Наша дружба возобновилась. Эмиграция не хуже сидения в окопах уравнивала бывшего полковника и потомка бояр и простого лекаря.

– Извини, что бужу так поздно, нужна твоя помощь.

Он прокашлялся и выругался. Это означало готовность явиться немедленно хоть на край света.

– Можешь сейчас приехать за мной?

Автомобиль шуршал по спящей рю Риволи между домами в нахлобученных серых папахах высоких мансард, вдоль роскошных фасадов с перевитыми кованым железом балкончиками, мимо запертых витрин и темных окон. По ночам весь благопристойный Париж превращался в кладбище, шабаши продолжали бушевать лишь на Монмартре, Монпарнасе да кое-где на Больших бульварах.

– Елену довез благополучно?

– До двери проводил.

– У меня только что на столе скончался раненый, подстреленный в самом центре города. Он без десяти одиннадцать вышел из ресторана «Ля Тур д’Аржан», а спустя двадцать минут его нашли истекающим кровью под мостом Турнель. Такое тут часто случается?

Дмитрий курил, выставив локоть в окно.

– Бывает, но в основном там, где «курочки» и их клиенты: «Пигаль» на Монмартре, рю Сен-Дени, Монпарнас. В барах на Левом берегу бывают матросы, там всякое может случиться. Еще на рю де-Лапп, там клубы для мужчин с нетрадиционными предпочтениями.

– Убитый был арт-дилером с вполне традиционными предпочтениями. Калибр пули средний – семь целых шестьдесят пять сотых миллиметра, причем, судя по повреждениям на теле, он успел подраться с нападавшим. И его не прикончили, бросили раненным. Опытный убийца позаботился бы о том, чтобы завершить дело.

– Может, кто-то помешал. Набережная Турнель – довольно тихое место. Под мостом иногда ночуют клошары, и среди них могут оказаться помешанные или пьяные, но у этих редко бывает огнестрельное оружие.

– Его даже не ограбили. Золотые часы остались на руке и портмоне с деньгами в кармане.

– Ну, тогда это не грабитель и не проститутка. Похоже на сведение личных счетов.

– Чтобы сводить личные счеты, надо знать, что он окажется один на улице. А он вышел из ресторана совершенно случайно.

– Да тебе-то что?

Глядя в окно, я объяснил:

– В ресторане с ним были три пары друзей и Елена. Он пристал к ней, она выпорхнула на улицу и убежала. Он, оказывается, выскочил вслед за ней. Она прибежала прямо ко мне, в Отель-Дьё, а его на улице кто-то ранил.

Дмитрий ничего не сказал, только щелчком выкинул окурок.

Мы свернули на Фобур-Сент-Оноре. Я спросил:

– А что это за новый способ определять по пуле, из какого она пистолета? Ты о нем слышал?

Никто не разбирался в огнестрельном оружии так, как Дерюжин. Ротмистр эскадрона в Галиции, после Брестского мира он разделил судьбу тысяч офицеров: не смирившись с большевиками, два года сражался в рядах Добровольческой армии, вместе с остатками врангелевских войск покинул Севастополь и еще год, уже в чине полковника, служил в военном лагере в Галлиполи. Летом двадцать первого уехал на работу в Польшу, а год спустя перебрался в Париж.

Париж в двадцать втором старался забыть о Великой войне, о погибших миллионах, о нужде, страхе и голоде. Город лихорадочно наверстывал упущенные годы. Сюда стекались новые люди: провинциалы, американцы, привлеченные дешевым франком, и молодые одинокие женщины, которых война заставила выйти на работу, в обмен подарив им независимость. Одних беглецов из большевистской России в столице Франции оказалось около восьмидесяти тысяч. В Париже бушевали огни рекламы, звуки джаза и бешеные амбиции. Переполненные рестораны и дансинги, синема и модные дефиле, деньги, бутики, ар-деко и культурный авангард манили, влекли, сводили с ума. Правда, Дмитрий Дерюжин, как и подавляющее большинство беглецов из России, в этой вакханалии не участвовал. Бывший офицер, дворянин, гуляка, вояка, картежник, патриот и защитник Отечества превратился в бесправного эмигранта и бедствующего таксиста.

Но знатоком и ценителем оружия полковник остался. Он понял, почему я спрашиваю. Уставившись на освещенную фарами мостовую, Дерюжин процедил:

– Одно точно: если пистолет не найдут, то ничего определить не смогут.

– То есть ты бы не полагался на эту проверку? Что ты про нее знаешь?

– Баллистическая экспертиза сравнивает бороздки на пуле с нарезами на канале ствола оружия. Утверждают, что и на шляпке гильзы после выстрела тоже образуются характерные следы. Я этой американской экспертизе не доверяю. Знаешь, сколько надо сделать сравнений, чтобы с уверенностью установить такую зависимость? А эта проверка еще совсем новая. О ней много говорят, а большого опыта в ней ни у кого нет. Самозваные эксперты запросто находят «аномальные зазубрины», осуждают каких-то бедолаг, а потом оказывается, что убийца – кто-то другой и стрелял он из другого пистолета. Я бы не хотел, чтобы меня или кого-то из моих близких осудили на одном основании этой баллистической экспертизы.

У меня волосы встали дыбом.

«Ситроен» миновал пустынную и темную Пляс-де-ля-Конкорд, резко свернул направо на авеню Матиньон. Мы молчали, но с Дерюжиным молчание никогда не становилось неловким. Стоило нам после многих лет встретиться, и наша дружба заполнила провал разлуки, как заполняет весеннее наводнение высохшее русло вади. С моей стороны этому способствовало искреннее уважение к бывшему командиру, а с его, полагаю, легкость характера, неискоренимая доброта и воспоминания об общих испытаниях.

Подавляющее большинство бывших русских офицеров, и полковник Дерюжин в их числе, не имели ни профессии, ни каких-либо востребованных навыков. Солдаты и казаки работали на сталелитейных или автомобильных заводах «Ситроен» и «Рено». Офицеры искали занятия, обеспечивающие свободу от каторги конвейера: оканчивали курсы водителей таксомоторов, давали уроки русского, французского, фехтования, верховой езды или танцев, устраивались подсобными рабочими. Некоторые бывшие адъютанты его величества почувствовали в себе призвание и приняли сан священнослужителя. Красивые кавалергарды пытали счастье в кинематографе, на подмостках, становились даже наемными танцорами в дансингах. А те немногие, кто обнаруживал в себе деловую жилку и трудолюбие, открывали свечные заводики, лавки или русские кабачки в Латинском квартале.

Мне не пришлось разделять трудности и отчаяние моих соотечественников, я и во Франции оставался врачом. У меня была Елена, востребованная и любимая профессия и планы на будущее.

Дерюжин никогда не жаловался, наоборот, уверял, что ему повезло – своя машина дарит независимость. Но я представлял себе тоску и безысходность его непрестанных кружений по городу. По десять-двенадцать часов в сутки полковник развозил «курочек» и их клиентов, подбирал загулявших в ресторанах и дансингах пьяных, ожидал пассажиров у вокзалов. Свободное время заполняли эмигрантские общества, преподавание на организованных офицерами курсах шоферов и редкие кутежи с боевыми товарищами. Все это не могло вытравить ощущение бесцельности и поражения. Уже давно исчезла не только надежда на перемены в России и на возвращение, но даже на благополучие на чужбине. Родину заменили Русский общевоинский союз бывших офицеров Врангеля и службы в соборе Александра Невского.

Как ни странно, русские женщины оказались лучше приспособлены к эмиграции. Они, как и моя Елена, умели шить, обладали вкусом, понимали толк в одежде и с шиком демонстрировали собственные произведения на себе и знакомых. Один за другим в Париже возникли русские модные дома, и немало графов и князей теперь помогали своим женам, сестрам и невесткам в сбыте вышитых салфеток, блузок, шарфов, клееных абажуров, портьер, нарядов, вязаных шалей, слепленных кукол, расписанных шелков, кожаных сумочек и прочей «багатели». Елена ринулась в этот мир дизайна и стиля. Кумир парижанок Коко Шанель одобрила ее шляпки, и «русскую персиянку» принялись наперебой приглашать на светские рауты и домашние вечера. Впрочем, любую русскую даму, говорившую по-французски и умевшую вести себя за столом, парижане моментально принимали за родственниц Романовых. Художники и поэты женились на русских музах, балеринах и натурщицах. В моде было все а-ля рюс, в том числе и моя жена.

Автомобиль остановился на Фобур-Сент-Оноре.

– Дмитрий, как офицер и джентльмен, скажи, в каких случаях мужчина таскает с собой в смокинге два ключа от своего холостяцкого гнездышка?

– Либо забрал у одной, либо собирается всучить другой.

– Сейчас проверю. Подожди меня за углом.

Не задавая вопросов, он заглушил мотор, откинулся на спинку сиденья, сдвинул кепку на глаза и тут же задремал.

Над массивной стальной дверью в стиле ар-деко виднелся все тот же символ галереи в виде кресла. Я обернул руку носовым платком, беззвучно повернул ключ в замке и скользнул внутрь. Через платок же щелкнул выключателем.

Помещение оказалось чем-то средним между галереей и конторой и представляло собой типичное парижское ателье. Огромное окно-витрину завешивали непроницаемые портьеры, стены покрывали обои под зеленый мрамор и дубовые панели, камин в виде гигантской головы льва распахнул пасть с брикетами из прессованного угля. В спертом воздухе витали вязкие запахи старых книг, переполненной пепельницы, угольной пыли и едкой смеси мужского одеколона и женского парфюма. У стены стояла кожаная кушетка, полки прогибались под рядами книг и альбомов. На столе громоздились рукописи, папки, деловые письма и фотографии старинной мебели, возвышалась башня из экземпляров нового альбома Люпона.

На маленьком ломберном столике остались два бокала. Ободок одного из них сохранил алые полукруги губной помады. Все женщины Парижа сегодня пользуются красной помадой, даже моя жена. Пепельница изрыгала Монблан окурков. По большей части это были люпоновские «Голуаз», но пять окурков принадлежали дамским сигаретам «Лаки Страйк». «Лаки Страйк» меня ударили – примеряя на себя образ современной женщины, Елена пыталась курить, и я не раз видел ее именно с этими американскими сигаретами.

Боковая дверь вела в уборную, сверкавшую мрамором, фаянсом и хрусталем. У раковины поблескивала гранями бутыль «Аква ди Парма Колониа». Дужка унитаза была опущена, на полотенце виднелись легкие черные следы. Вряд ли щеголь Люпон чистил туалетным полотенцем ботинки. Возможно, собеседница Люпона вытирала слезы – все парижанки подводили глаза черным карандашом. В том числе моя жена.

Но что с того? Каждая молодая авангардная модница, так называемая «бабочка»[2], курит, причем с тех пор, как реклама «Лаки Страйк» предложила женщинам тянуться за сигаретой вместо сладости, «бабочки» предпочитают именно эту дамскую марку. И все они ходят с глазами енота и пунцовыми, словно истерзанными поцелуями губами.

Еще неизвестно, что курит и как красится Марго Креспен.

Однако очень скоро здесь побывает дотошный инспектор Валюбер, и вряд ли у него окажется та же безграничная убежденность в верности моей жены. Внизу меня ждал Дерюжин, надо было быстро решать, что делать с бокалами и окурками. Тронь я что-либо – уничтожу отпечатки пальцев, указывающие на другую. Оставлю все как есть – останутся улики против Елены, ибо существует ничтожная вероятность того, что они там есть. От одной этой мысли мои внутренности прожгли огненные щипцы. Полностью исключить, что из этого бокала пила моя жена, я не мог. Я должен был сделать выбор, основываясь на мере своего к ней доверия. Доверие – вещь, необходимая в семейной жизни, но сейчас слепая уверенность мужа могла погубить Елену. Я принял то единственное решение, с которым мог жить.

Оглядев напоследок комнату, заметил в углу скомканную записку. Летящим, неровным, словно птичьим почерком в ней по-французски было начертано: Père Lachaise, une faux parfait n’existe pas! Tout contact laisse une trace («Пер-Лашез, совершенная подделка невозможна! Каждое преступление оставляет след»). Записка звучала оскорбительно и, судя по тому, с какой силой была смята и как далеко закинута, произвела именно такой эффект.

Я повернул выключатель и покинул ателье.

Дерюжин завел мотор, небрежно спросил:

– Хочешь на Монпарнас? Послушаем Марусю?

– Не сегодня, спасибо. Сделай одолжение, остановись у моста Турнель.

Дмитрий вел себя как истинный друг и офицер – ни единого вопроса, никакой нужды просить хранить молчание. Не знаю, как так получилось, но пока Елена знакомилась с модельерами, посещала выступления Тэффи и Цветаевой, концерты Стравинского и Шаляпина, я чувствовал себя гораздо лучше с бывшими однополчанами, с теми, с кем кормил вшей в окопах.

Таксомотор затормозил напротив ресторана «Ля Тур д’Аржан». Дерюжин привычно откинулся:

– Не торопись, я посплю.

Улица была темной, небо – облачным. Набережная Турнель, как и прочие пристойные кварталы Парижа, в предрассветный час была безлюдной и унылой. Я подошел к парапету, освещаемому дуговым фонарем. Тишину нарушали только тихие всхлипы речной воды. Почти на ощупь я спустился по боковой лестнице к Сене. Пахло гнилью и канализацией. Не было даже клошаров. Собственно, я не знал, что надеялся найти здесь. Что угодно, что однозначно доказало бы невиновность Елены. Но ничего такого не обнаружил. Полиция, конечно, уже побывала на месте убийства до меня.

Я сел на нижнюю ступеньку. Итак, факты: Люпон получил записку, в которой его обвиняли в подделке. То есть у него имелся по крайней мере один недоброжелатель. Незадолго до своей гибели Люпон имел длинный разговор с женщиной, пользующейся ярко-красной помадой и курящей сигареты «Лаки Страйк». С собой он носил два ключа от собственного ателье. Моя жена выбежала из ресторана, Люпон выскочил за ней, спустился к Сене и тут был застрелен почти в упор из пистолета того же калибра, что и наш.

Что можно заключить из всего этого? Встреча в ателье, конечно, была разрывом. У дамы забрали ключ. Если бы сама гостья хотела расстаться с мужчиной, она бы к нему не явилась. И уж во всяком случае, не выкурила бы при этом гору сигарет и не плакала бы в туалетной комнате. А женатый человек вынужден расставаться с любовницей в щадящем режиме: с вином, уговорами и только в конце – с просьбой вернуть ключ. Это, разумеется, не Елена. Трудно представить, что после подобного рандеву он приглашает эту женщину на ужин в узком кругу, да еще и бежит за ней на улицу. Нет, похоже, Люпон забрал ключ у Марго Креспен, которой Клэр Паризо торопилась сообщить о его гибели. Не исключено, что Ив-Рене бросил ее, увлекшись «русской персиянкой». Эта мысль была муторной, хоть я и не сомневался, что Елена парижского сердцееда никак не поощряла. И вряд ли Люпон намеревался всучить ключ почти незнакомой Елене. Скорее, он явился на ужин прямиком из ателье. Напрашивалась мысль, что брошенная мадемуазель Креспен в отместку подстерегла Люпона и застрелила. Но, если верить Клэр, она в это время находилась в Рамбуйе.

А если не она, то кто? Первый вариант: Люпон силой поволок под мост мою жену, ей пришлось защищаться, в сумочке у нее оказался наш браунинг, и она выстрелила в обидчика. Я представил сопротивляющуюся Елену, и меня словно током ударило, я даже дышать некоторое время не мог. Второй вариант, гораздо менее болезненный: в Люпона стрелял автор скомканной записки.

Утром следует поговорить со швейцаром и метрдотелем. Они были свидетелями ссоры между Еленой и Люпоном в фойе ресторана. Эта ссора одновременно обеляла честь Елены и ставила ее в число подозреваемых в убийстве.

Забрезжил рассвет. Я вернулся к ресторану, подергал запертую дверь. У следующего перекрестка на рю Кардинал Лемуан светилась ацетиленовая лампа над входом в ночное бистро. Я поспешил туда, надеясь обнаружить кого-нибудь, кто мог бы оказаться свидетелем вчерашнего происшествия. Но помещение пустовало. Видимо, просто забыли выключить свет. Спускаясь обратно к набережной, неподалеку от входа в «Ля Тур д’Аржан» я заметил валяющуюся на тротуаре большую костяную пуговицу, пришитую к клочку шерстяной клетчатой ткани. Сунул находку в карман.

Легким стуком в стекло я разбудил Дерюжина. Он тут же стряхнул сон, сдвинул кепку на макушку, завел мотор и поехал. Война научила его моментальному переходу от сна к яви, а судьба таксиста не позволяла навыку исчезнуть.

– Как твое плечо?

– Болит, куда оно денется.

В его дельтовидной мышце уже дюжину лет лежал осколок от снаряда.

– Приезжай ко мне в госпиталь, сделаю еще один укол. Только сам знаешь, злоупотреблять ими не стоит.

Мое собственное ранение, полученное в Брусиловском прорыве, полностью зажило. Даже в этом мне повезло больше, чем многим. Все свои жизненные удачи я старался искупить посильной помощью Дерюжину и другим ветеранам. Впрочем, похоже, жертвоприношения не помогли. Везение все же покинуло меня.

28 мая, суббота

Я вернулся домой на рассвете. Елена спала. Маленький Browning FN Model 1910, стрелявший пулями калибра 7,65 миллиметра, безмятежно покоился под постельным бельем на верхней полке в чулане. Я понюхал дуло, но запаха гари не ощутил. Вряд ли Елена умеет чистить оружие, я даже не знал, умеет ли она стрелять. Впрочем, дочь майора Персидской казачьей бригады вполне могла иметь навык обращения с огнестрельным оружием. Я опустил пистолет в карман – от него следовало избавиться при первой возможности. Как бы я ни доверял жене, баллистической экспертизе после разговора с Дерюжиным я не доверял ни на грош.

В предрассветной полутьме спальни я скинул одежду, нырнул под одеяло, притянул к себе покорное от сна тело Елены. Она едва слышно вздохнула, пошевелилась, устраиваясь в моих объятиях поудобнее, и тихо засопела, не просыпаясь до конца. Мягкие волосы щекотали мне шею. Что-то в Париже изменилось между нами, и, даже прижавшись к ее спине, вжав ее в себя, обнимая обеими руками, я не мог избавиться от нахлынувшей разъедающей кислоты одиночества.

Сладкий дурман «Арпежа» пропитал нашу постель и золотое руно Елениных волос. Всю весну этот модный запах то и дело нападал на меня на бульварах или в подземке. То ли Елена пропахла Парижем, то ли Париж пропах Еленой, но одно было очевидно – город завладел ею. Он превратил мою нежную, заботливую и преданную возлюбленную в опасную, амбициозную и неуправляемую «бабочку». Для нее всегда были важны ее шляпки, но в Тегеране они были после семьи, после меня, после дома, после нашего быта. Семь лет ее мир состоял из меня, ее матери Веры Ильиничны и небольшой лавочки на улице Надери, в которой британские дамы приобретали изящные головные уборы Елены. Был узкий круг друзей, сложившийся в основном из бывших офицеров Персидской казачьей бригады. Елена дружила с их женами и дочерьми. Был побеленный дом с плоской крышей посреди плодового сада с фонтаном. По вечерам меня встречали там с радостью и вкусным ужином. Семь лет тегеранская жизнь дарила нам тихое спокойное счастье. Но Париж предложил молодой, красивой и талантливой женщине намного больше. Елена очутилась в эпицентре моды, красоты и искусства. Мало того, она сама заняла здесь определенное место после того, как Коко Шанель заказала у нее небольшую коллекцию головных уборов для своего ателье на рю Камбон. Благодаря покровительству знаменитой кутюрье, своему модному русскому происхождению, слухам, что ее муж – личный врач персидского шаха, а главное – из-за своей редкой северной красоты Елена обратила на себя внимание парижского мира моды и богемного авангарда. «Русскую персиянку» фотографировали, рисовали, приглашали на свои творческие вечера Терапиано и прочие молодые поэты, увлекавшиеся восточной мистикой. Какой-то начинающий стихоплет даже посвятил ей свои вирши. Стишата оказались слабенькими, но я воздержался от критики – Елене после Тегерана все это было внове и радовало ее, как сочельник ребенка. Вокруг нее оказалось много талантливых, самостоятельных женщин, ей захотелось быть столь же успешной. Фокус ее жизни сместился, я отошел на второй план.

Большую часть нашего времени мы теперь проводили раздельно. Я работал в госпитале Отель-Дьё и осваивал новейшие способы борьбы с брюшным тифом, столбняком, дизентерией и бубонной чумой в Институте Пастера, в редкие свободные дни вел прием в эмигрантском медицинском диспансере и, как простак, радовался, что жена не скучает в мое отсутствие, что так легко нашла себе занятия, друзей и развлечения. Сам я был слишком занят и слишком уставал, чтобы повсюду сопровождать ее. Иногда со мной, но чаще в компании новых приятелей она усердно посещала выставки Пикассо и Дали, балетные спектакли, Фоли-Бержер, скачки, авиашоу, автомобильные гонки, выступления Жозефины Бейкер и ночные дансинги, где играли джаз и танцевали линди-хоп. Я же нашел в Париже несколько своих бывших фронтовых соратников, которые «Весне священной» и балетам Мясина предпочитали цыганский хор и лезгинку. Так что в редкие свободные вечера я оказывался в «Казбеке» на Монмартре или в русских трактирах Бийанкура. Светским успехам жены я не мешал, они даже слегка льстили мне, но главное – я хотел видеть ее счастливой. У нас не было детей, и я знал, что это значит для нее. Меня наша бездетность печалила, но для Елены это было намного тяжелее. Каждый раз, когда я думал об этом, во мне поднимался душащий, нестерпимый вал сострадания и беспомощности. Я напоминал себе, что мы прибыли во Францию всего на год, что в Тегеране нас ждут Вера Ильинична, друзья, наш дом, мой пациент шах Пехлеви и главное дело моей жизни – богадельня и детский приют.

Сейчас меня впервые встревожил наш парижский образ жизни. Не в силах заснуть, уставившись на медленно светлеющий прямоугольник окна, я впервые ощутил, что мы с женой два разных, отдельных человека и ничто – никакая любовь, никакая привязанность – не способно уничтожить пропасть между нами. У нее свои предпочтения, мысли, чувства, секреты, у меня – свои. Что случилось между ней и Люпоном? Было ли что-нибудь с прочими прожигателями жизни? Я вдруг вспомнил, как после знакомства со знаменитым автогонщиком Борисом Ивановским Елена страстно заинтересовалась автомобильными состязаниями. Потом появился какой-то шахматный гений, у которого она брала уроки. Подозрения тлели углями, прожигая доверие и привязанность и не позволяя заснуть. Я затаптывал их, я запрещал себе эти мысли, но они уже успели опалить мою нежность к жене.

Утром дом наполнили солнце и запах кофе. В коридоре по пути в ванную комнату я наткнулся на расстроенную Елену с черной туфелькой в руке.

– Доброе утро, – она привычно поцеловала меня в небритую щеку и предъявила поцарапанные каблуки: – Смотри, совершенно новые туфли, из крокодильей кожи, между прочим! Пока бежала вчера, убила их о булыжники. Теперь только выбросить.

От слова «убила» меня передернуло, но она этого не заметила.

– И еще умудрилась забыть в ресторане шляпку. Кстати, этот твой Дерюжин – мы в дороге поболтали – ужасно симпатичный человек. И галантный, проводил меня до подъезда.

У нее весело заискрились глаза, и ямочки на щечках то появлялись, то пропадали.

– Дерюжин – дворянин и полковник, герой Брусиловского прорыва, – заявил я хмуро, словно проводить Елену до дверей требовало невиданного мужества.

– То-то он мне сразу понравился! Давай как-нибудь пригласим его к нам?

Суше, чем намеревался, я сообщил:

– Вчера убили Люпона.

Она выронила туфлю:

– Как это? Мы же только вчера ужинали…

Почему-то меня покоробило, что смерть антиквара потрясла ее.

– Он выбежал за тобой из ресторана, и кто-то застрелил его.

– Он выбежал за мной? Я даже не заметила.

– Его нашли раненным под мостом у ресторана и привезли ко мне. Он скончался на моем операционном столе.

– Боже мой… А убийцу нашли?

– Пока нет. Но швейцар и метрдотель донесли, что у тебя с ним произошел некий конфликт…

– У меня с ним ничего не произошло, я же вчера рассказала тебе! Он просто пристал ко мне!

Возразить было нечего, я прошлепал в ванную. Елена осталась дожидаться в коридоре. Когда я вышел, она последовала за мной в гардеробную.

– Ты считаешь меня виноватой?

Я молчал. Она обошла вокруг, положила руки мне на грудь.

– Саша, наверное, я виновата, что приняла его приглашение, но откуда я могла знать?..

– Конечно, не могла. Кто может знать, к чему приведет красивую женщину постоянное веселое времяпровождение без мужа, но в компании светских повес? Не волнуйся, я заберу твою шляпку.

В ней словно выключился свет. Между нами возникло электрическое напряжение.

– Я… я не верю, что ты обвиняешь меня. Ты подозреваешь меня в чем-то?

– Я тебя ни в чем не подозреваю. Подозревает полиция.

Она тряпичной куклой осела на стул.

– Меня? Полиция думает, что я застрелила Люпона? С какой стати?

– Не волнуйся, подозревают не только тебя. Но ваша ссора и то, что он побежал за тобой… и ты так долго добиралась до госпиталя…

– Саша, ты же не веришь этому, правда?

Я воевал с запонками.

– Конечно, нет. Но хорошо бы доказать это полиции. Я сейчас поеду, попробую поговорить с метрдотелем ресторана.

– Нет, подожди, не оставляй меня! Я с ума сойду от тревоги! Побудь со мной!

– Как только с тебя снимут обвинение в убийстве, дорогая, – пошутил я, но по ее дернувшемуся лицу догадался, что шутка не удалась. – А сейчас действительно надо как можно быстрее найти истинного виновника.

Она прижала ладонь ко лбу и, словно не понимая ни моих слов, ни своего положения, повторила:

– Не уходи. Я так надеялась, что мы проведем этот выходной вместе. Ты так редко свободен по утрам. Я думала, мы сходим в нашу кондитерскую, а потом в синема.

– Не сегодня.

Я никогда не мог разглядеть ее лицо так, как видел чужие лица – со всеми чертами и особенностями. Я глядел на нее не столько глазами, сколько сердцем, и нежность туманила детали. Черты Елены неизменно сливались в моем мозгу в родной образ, как сливаются в привычный облик черно-белые пятна на старой фотографии. Отмечались только перемены: обрезанные, высветленные и уложенные аккуратными волнами локоны, черный ободок вокруг знакомых аквамариновых лагун глаз, коралловое сердце губ. Зато, как рентгеновский аппарат видит лишь смутные контуры внешних тканей, но при этом проникает внутрь тела, так же четко я ощущал каждое ее переживание. Она расстроилась, а я, дурак, поддался собственному угрюмому настроению, сказал себе, что стараюсь ради нее, и остался непреклонен.

Больше всего меня волновал браунинг. В любой момент квартиру могли обыскать, и мнение Дерюжина о ненадежности баллистических заключений не давало покоя. Полностью избавиться от оружия я не решился – инспектор Валюбер дал понять, что Елена покамест основная подозреваемая. Если дело дойдет до обвинения, не исключено, что эта экспертиза, при всей ее сомнительности, может оказаться нашим последним шансом на оправдание. Разумнее всего будет спрятать пистолет в надежном месте.

Но сначала – в «Ля Тур д’Аржан» расспросить обслугу о вчерашнем.

С браунингом в кармане я доехал на метро до станции «Сен-Мишель», оттуда в кружевной тени старых лип и каштанов прошел по набережной мимо лотков букинистов и раскладывающих букеты цветочниц.

Весеннее утро было влажным и солнечным, мощеный берег Сены еще не высох от утренней росы. Маленькое паровое судно тащило по реке похожие на гробы баржи, отфыркиваясь от ночных преступлений клубами черного дыма. У самого тоннеля под мостом Турнель на булыжниках застыли высохшие ржавые подтеки зловещего пятна. От него целая дорожка следов вела по узкой боковой лестнице на верхнюю набережную. Если убийца и оставил какие-либо следы, их давно затоптали обслуга ресторана, друзья Люпона и санитары.

Жалюзи нижнего этажа «Ля Тур д’Аржана» были по-прежнему опущены, дверь заперта. Я прошелся вдоль набережной Турнель, свернул на рю Кардинал Лемуан, еще раз внимательно оглядел асфальт в поисках окурков, крови – любых следов, которые мог упустить в предрассветных сумерках. Но на мостовой валялись только обрывки газет, собачьи фекалии и прочая дрянь.

В кафе на рю Кардинал Лемуан уже опустили выцветшие от солнца полотняные маркизы и официант выставлял на тротуар мраморные столики и соломенные стулья. Одновременно он следил за моими кружениями по перекрестку. Я сел так, чтобы видеть дверь, ведущую в «Ля Тур д’Аржан».

– Кафе-о-ле и сегодняшние газеты, пожалуйста.

Последнюю неделю парижская пресса писала почти исключительно о трансатлантическом перелете Чарльза Линдберга, но сегодня передовицы кричали о вчерашнем убийстве знаменитого арт-дилера. Самой пространной статьей разразилась, естественно, «Пари-Суар». Бартель превозносил покойного в качестве крупнейшего французского эксперта в области старинной мебели XVII–XVIII веков и величал его не иначе как «мэтр». Все некрологи упоминали, что месье Люпон преподавал в Сорбонне историю искусств, был автором множества монографий, статей, книг и альбомов об антикварной мебели, принимал активное участие в создании исторических ансамблей и экспозиций в Версале, Лувре и прочих музеях и внес неоценимый вклад в сохранение и воссоздание французского искусства и истории. Бартель даже сделал предположение, что, останься покойный жив, он непременно вошел бы в число «бессмертных» академиков.

Я понял, что быть антикваром в Париже почетнее, чем генералом в какой-нибудь южноамериканской диктатуре. Антиквариат отлично символизировал собой главное явление парижской жизни – непременное сочетание искусства и денег. После войны искусство стало выгодным помещением капитала, и его купля-продажа приносила несметные доходы. А старинная мебель, когда-то принадлежавшая коронованным особам, как раз расположилась на стыке материальных ценностей и исторических и национальных сантиментов.

Не забыл Бартель и о мадам Люпон. Он восхвалял ее как любящую и преданную супругу, верную помощницу и безутешную вдову. Зато конкурирующий орган печати «Ле Фигаро», видимо, в пику «Пари-Суар», посвятил целый разворот «близкой приятельнице» месье Люпона: «Марго Креспен – типичная «бабочка», то есть одна из молодых, самостоятельных, модных, работающих женщин, отказавшихся от семейной жизни в пользу наслаждений и неразборчивых связей с представителями обоих полов». Конкретно мадемуазель Креспен приписывали аферы с дадаистом Тристаном Тцарой, а когда дадаизм уступил место сюрреализму, его место в постели Марго, если верить газете, занял сюрреалист Луи Арагон. На фотографии из-под полузакрытых затененных век презрительно глядела брюнетка с высокими скулами и накрашенными губами. Читать про красивую женщину, ходящую, по французскому выражению, и под парусами, и на пару (à voile et à vapeur), было, несомненно, куда интереснее, чем про добродетели блеклой Одри Люпон.

«Бабочки» залетали на страницы «Ле Фигаро» не просто так. Париж был переполнен ими. Продавщицы, медсестры, конторщицы, модели, художницы и студентки по вечерам превращались в посетительниц кабаре, джазовых клубов и левобережных злачных мест, где завсегдатаи запивали крошечные катышки гашиша яркими коктейлями с джином или вдыхали кокаин с миниатюрных серебряных ложечек. Благодаря работе в госпитале мне было известно, что так же щедро в ночных клубах раздавались и венерические заболевания. Декадентство было в моде и наряду с дешевыми копиями коллекций модных кутюрье стало доступно каждому.

Наверное, поколение «бабочек» возникло не случайно. Сначала война заставила девушек работать, потом лишила их женихов и обесценила традиционные женские добродетели жертвенности и долга. И эти молодые красотки превратили свою отчаянную ситуацию в свободный выбор: долой тоскливую долю обвешанной детьми домохозяйки, мы имеем право жить, как нам угодно! В стремлении отвоевать себе все права и свободы мужчин они дошли до того, что даже внешне старались выглядеть андрогинами: перевязывали груди, худели, занимались спортом и коротко стригли волосы. На помощь им тут же пришли дизайнеры – Жан Пату и в особенности Шанель, предводительница этих амазонок. Ее геометрические, узкие, короткие платья при каждом движении струились вокруг женских тел и создавали видимость энергии. Впрочем, «бабочкам» споспешествовало все: от фокстрота и чарльстона, обнажавших напомаженные коленки, до предохраняющей от беременности диафрагмы, деликатно именуемой «датским чепчиком».

Мне, скорее, нравилась эта неразличимая армия свободных, обольстительных и отважных индивидуалисток. Во всяком случае, до тех пор, пока к ним не примкнула моя собственная жена. Только теперь я начал осознавать не только очарование, но и силу, а также опасность этой крайней женской эмансипации.

Что же касается покойного Ива-Рене Люпона, в описании «Ле Фигаро» он уже не выглядел таким однозначным знаменосцем антиквариата, каким его живописало перо Бартеля. Газета обильно цитировала «специалиста по старинной мебели» Марселя Додиньи, оспаривавшего профессиональное заключение месье Люпона насчет неких табуретов, размещенных в экспозиции Версаля. Из статьи создавалось впечатление, что в антикварных кругах по этому поводу произошел крупный скандал, в котором конечная истина покамест не восторжествовала. Я вспомнил смятую записку, найденную в ателье Люпона, – ее как пить дать написал Додиньи!

Гарсон вернулся с чашкой кофе. Я ткнул в портрет покойного на первой полосе и без особой надежды спросил:

– Вы вчера что-нибудь видели?

– Нет, мы были закрыты, – сокрушенно ответил официант. – Но сегодня уже приходили несколько журналистов и два фотографа, снимали вход в ресторан и там, внизу. – Он махнул в сторону реки. – А один месье тоже, как вы, все тут вокруг исходил. По тротуару рыскал, присматривался, явно что-то искал. – Он указал на рю Кардинал Лемуан.

– Полицейский? Журналист?

– Кто ж его знает. Я сначала подумал, что он вчера кошелек потерял, и подосадовал, что сам не догадался осмотреть тротуар. Пьяные иногда выходят из ресторана, могут и обронить. А потом увидел газеты и понял, что это, наверное, связано со вчерашней стрельбой.

– Он что-нибудь нашел?

– Не-а, пару раз прошелся и убрел куда-то.

– А как он выглядел? – Пять франков легли на угол стола.

Купюра исчезла в складках фартука, гарсон сдвинул брови, приложил палец к переносице, задумался.

– Долговязый такой, тощий, лысый, очкарик. Сутулый. Но, может, он таким казался, потому что сгибался чуть не до земли.

– Но это вряд ли имеет отношение к убийству. Стреляли-то внизу, у реки.

– А может, убийца побежал оттуда в сторону Контрэскарп и здесь обронил пистолет по дороге, – важно заявил гарсон.

– Вот как! Думаете, это был сам убийца?

Прыщавый начинающий детектив махнул тряпкой:

– Вполне возможно. Я на всякий случай сразу позвонил в полицию.

Добровольный помощник следствия кинул на меня косой взгляд. Я понял, что он запоминает мои приметы, и пояснил свой интерес:

– Надеюсь, преступника найдут. Я хирург из Отеля-Дьё, вчерашний раненый скончался на моих руках, после этого трудно остаться равнодушным.

Гарсон, разумеется, не мог знать, какую непробиваемо толстую шкуру я вырастил с тех пор, как повстанцы Кучек-хана расстреляли всех моих больных в Реште, и кивнул с почтением. В этот момент распахнулась дверь «Ля Тур д’Аржана», и усатый кряжистый мужчина в длинном белом фартуке вытащил мешок мусора.

Я положил на стол десять франков:

– Сдачи не надо.

Гарсон ловко смахнул купюру со стола:

– Удачного дня, доктор.

Он продолжал бдительно следить за мной, пока я шел к входу в ресторан. Я не сомневался, что он тут же позвонит в полицию и доложит о подозрительном высоком блондине, вынюхивающем детали убийства.

Усач из «Ля Тур д’Аржана», заметив меня, нахмурился:

– С газетчиками не разговариваю!

– Я не газетчик. Моя жена, мадам Ворони́н, вчера была среди гостей месье Люпона. Она забыла у вас шляпку. Такую черную, с вуалеткой.

Он взглянул на меня с любопытством:

– Ах вот как? Прошу прощения, месье!

Он вошел внутрь, спустя пару минут вернулся с чем-то, напоминающим остывшую лаву Везувия с облаком дыма в виде вуали.

– Простите, жена очень переживает по поводу случившегося. Вы что-нибудь видели, слышали?

Швейцар припрятал купюру с той же профессиональной ловкостью, что и гарсон:

– Я все рассказал полиции.

– Я не полиция, я муж, – я повертел в пальцах еще десять франков, – расскажите мне все, что интересно мужу.

За содержимое моих карманов толстяк повторил то, что я уже знал и без него:

– Я видел только, как месье Люпон подошел к вашей жене, когда она вышла из туалетной комнаты. Он что-то сказал. Мадам, похоже, рассердилась и выбежала из ресторана. Он вышел за ней, да так больше и не вернулся. Я надеюсь, мадам в порядке?

Больше тут делать было нечего, и с извергающимся вуалью «везувием» под мышкой я поспешил в Отель-Дьё.

У меня этот путь занял девять минут – по меньшей мере на десять минут меньше, чем вчера у Елены. Это, конечно, никак не указывало на ее вину, она ведь была расстроена, испугана, вдобавок потерялась в темноте и упала. Но теоретически эти лишние десять минут предоставляли ей необходимое время для того, чтобы спуститься с Люпоном под мост, застрелить его и все еще успеть появиться в госпитале в одиннадцать часов восемь минут.

В больничной аптеке я приобрел изрядное количество лекарств. В своем кабинете перепаковал их в большую коробку, засунул ее в саквояж и двинулся в Иранское посольство.

Посольство располагалось неподалеку от нашего дома, в красивом особняке на авеню Йена. Меня там хорошо знали, вместе с супругой частенько приглашали на торжественные приемы и всегда принимали с любезностью, полагающейся лейб-медику Реза-хана. Я любил бывать здесь.

В модерном Париже я тосковал по Тегерану, по дребезжанию колокольчиков верблюжьих караванов, бредущих на Большой базар, по запаху поднимаемой ими пыли, по журчанию арыка, текущего вдоль глухих каменных оград, через которые перевешиваются ветви абрикосов и гранатов, по воплям муэдзинов на рассвете. Восток впитывается в человека глубже аромата специй. А может, я тосковал по своей юности, по тем временам, когда еще только прибыл в столицу Персии из Решта. Тогда я пытался забыть войну, расстрел моих больных, мучительный путь в Тегеран с колонной беженцев. Мне было тридцать лет, жизнь казалась ужасной, безнадежной, бессмысленной, пустой и прожитой. Зато я был одинок, свободен и бесстрашен. По утрам я ставил клизмы пухлому предшественнику нынешнего шаха, а в остальное время изучал фарси, фотографировал красочный Большой базар, пытался осилить «Шахнаме» в оригинале и пил сингл молт с содовой в отеле «Кларидж». Я ничего не ждал, ни на что не надеялся и ничего не планировал до тех пор, пока на пороге моего дома не застрелили моего друга и тогдашнего жениха Елены – полковника Турова. То убийство заставило меня очнуться и изменило мою жизнь. Спустя год мы с Еленой поженились. Теперь я отчаянно скучал по лепету фонтана в нашем саду, по ночам на плоской крыше под звездным небом, по сладкому запаху горячего кизяка на рассвете, по свету в кухонном окне, встречавшему меня вечерами. Никакие варьете с полуголыми темнокожими девушками не могли заменить мне смысл и счастье тегеранского существования.

На сей раз меня принял секретарь посольства, месье Гаффари. В соответствии с персидскими правилами вежливости он поинтересовался, как поживает «достойнейшая Елена-ханум». Я уверил его, что прекрасно. Гаффари покивал и без явной связи заметил:

– Что же теперь будет с кроватью для его императорского величества? Вы меня обнадежили, что Люпон-ага нам поможет. Я уже дал свое слово интенданту Голестана, что мы раздобудем для шахиншаха настоящий шедевр!

На днях Гаффари сокрушался, что не может найти для тегеранского дворца шаха подобающее ложе, и я пообещал, что попрошу жену привлечь к поискам ее нового знакомого, ведущего эксперта французского антиквариата. Теперь месье Гаффари придется самому откапывать обещанный раритет.

Я перевел разговор на более приятную тему:

– Говорят, ваш племянник стал доктором медицины?

Гаффари приободрился, с гордостью перечислил достижения выпускника Сорбонны. Я вежливо кивнул:

– Иранскому народу нужны свои врачи.

– Давно пора освободиться от услуг неверных, – согласился со мной Гаффари. Спохватившись, он добавил: – Вас, многоуважаемый дженаб-а-доктор, это, разумеется, не касается. Каждый день я молюсь милосердному Аллаху, чтобы вам открылась истина, и уверен, что мои молитвы будут услышаны. Наш великий шах достоин того, чтобы его здоровье охранял правоверный.

Я не стал спорить, выудил из саквояжа коробку, открыл, показал двенадцать больших, плотно закупоренных склянок:

– Огаи-Гаффари, у меня тут новейшие антисептики и анестетики, которые могут пригодиться шаху в Тегеране. До тех пор, конечно, пока не найдется правоверный врач, способный принести его императорскому величеству больше пользы. Пожалуйста, запечатайте коробку и спрячьте к остальным медикаментам. Очень важно, чтобы все предназначенные для шаха лекарства остались стерильными и нетронутыми.

Я уже хранил в посольстве небольшую аптечку самых современных лекарств, которые собирал не столько для здорового шаха, сколько для своих хворых стариков в богадельне, так что просьба секретаря не удивила. Под плотной картонкой на дне коробки покоился браунинг. Бутыли весили около семи килограммов, и дополнительные полкилограмма пистолета уже не ощущались.

Завершив визит очередной порцией непременных вежливостей, я поспешил домой. Приближался полдень – время, когда к нам обещал нагрянуть инспектор Валюбер.

Ровно в двенадцать на пороге возникли запыленный серый костюм, котелок и толстые роговые очки, под которыми прятался инспектор.

– Рутинный опрос свидетельницы, – пояснил он с равнодушной усталостью, после чего принялся весьма дотошно расспрашивать Елену о вчерашнем вечере. – Мадам, вы курите?

– Очень редко.

– А какие сигареты?

– «Лаки Страйк».

– Окурок «Лаки Страйк» нашли под мостом Турнель.

Я разозлился:

– Извините, инспектор, весь Париж усыпан такими окурками! Он мог валяться там уже вечность!

– Он был свежим. От него еще пахло табаком.

– Кто угодно мог, проходя, швырнуть его хоть с моста, хоть с набережной.

– Окурок был раздавлен каблуком. Кто-то выкурил его, стоя под самым мостом.

– Инспектор, если на то пошло, вчера мадам Люпон курила именно «Лаки Страйк». Интересно, встречались ли в криминалистике случаи сговора между женой и любовником с целью убийства опостылевшего мужа?

– Вы полагаете, следствие не проверило эту гипотезу? Консьержка засвидетельствовала, что месье Бартель пришел в гости к мадам Люпон в восемь вечера, и оба оставались в квартире до половины двенадцатого. Соседи тоже видели, что его «Мерседес» все это время стоял напротив ее дома.

– Вам не кажется, что такой своевременный и откровенный визит смахивает на попытку создать алиби? Что, если это было заказное убийство?

– Если бы мадам Люпон или Бартель воспользовались чужой помощью, они бы рисковали шантажом. К тому же после ужина месье Люпон и вся компания собирались в дансинг на Монмартр. Как мог наемный убийца предвидеть, что Люпон выбежит в одиночку за вашей женой и спустится к реке? И разве он оставил бы свою жертву в живых? Нет, весь мой профессиональный опыт говорит, что это не заказное убийство. – Инспектор повернулся к Елене и вдруг, блеснув стеклышками очков, спросил: – Могу я взглянуть на ваш пистолет?

Значит, не поверил мне.

Елена приподнялась с кресла, я поспешно надавил на ее плечо:

– Я уже вчера сказал, что у нас нет никакого оружия.

Валюбер хмыкнул:

– Мне кажется, мадам Ворони́н думает иначе.

– Моя жена плохо понимает по-французски.

Но Елена все поняла моментально. Вскинув на меня удивленные глаза, подыграла:

– Мы же привезли из Тегерана папин «парабеллум»? Нет? – Она повернулась к инспектору: – Я думала, муж взял его с собой.

– Конечно, нет, дорогая. Невозможно таскать с собой эту ржавую пушку. – Ее находчивость и восхитила, и встревожила меня. Я пояснил Валюберу: – Покойный отец моей жены был майором Персидской казачьей бригады, от него в Тегеране у нас остался старый девятимиллиметровый «парабеллум». Инспектор, судя по вашему вопросу, пистолет, из которого стреляли в месье Люпона, все еще не найден?

– Найдем, – ответил Валюбер. – Сейчас водолазы обыскивают дно Сены.

Я искренне желал им успеха.

Затрезвонил телефонный аппарат. Елена махнула рукой:

– Не отвечай. Это газетчики. С утра названивают.

Я все же снял трубку, оператор сообщила:

– Вас вызывает номер LOU396.

Послышался развязный мужской голос:

– Добрый день, доктор Ворони́н? С вами говорит корреспондент «Ле Пети Паризьен». Мне известно, что Люпон скончался у вас на столе, вы были с ним в его последние минуты. Вы можете рассказать нашим читателям о его кончине? Он назвал своего убийцу?

Я сформулировал свой ответ, взвесив его тщательнее дозы сильнодействующего лекарства:

– У меня нет права делиться с газетами последними словами умирающего пациента.

– А ваша жена?..

Я вернул трубку на рычаг. Валюбер, конечно, тут же вцепился в меня:

– Что вы имеете в виду? Какие слова умирающего пациента? Люпон все-таки что-то смог сказать?

– Это просто маленькая месть газетчикам, инспектор. Мы же с медсестрой Тома уже объяснили, что больной только невнятно что-то прохрипел, но мы не сумели распознать в его хрипах ни слова. – Я выудил из кармана и протянул инспектору найденный обрывок ткани с пуговицей: – Зато на рассвете я подобрал вот этот клочок на рю Кардинал Лемуан метрах в двадцати от входа в «Ля Тур д’Аржан».

Он повертел клетчатую ткань грязно-горчичного цвета в руках:

– Вы думаете, у этой пуговицы есть связь с убийством Люпона?

– Стоит проверить. Может, Люпон содрал ее с пиджака своего убийцы.

– А может, она валялась там уже целую вечность, – язвительно повторил мои слова Валюбер.

– Нет, инспектор. Окурок может валяться, но это заметная и добротная пуговица, хоть и потертая. Посреди тротуара она сильно бросалась в глаза, я нашел ее до рассвета. Утром кто-нибудь непременно подобрал бы ее. Но это еще не все. Гарсон в кафе напротив упомянул, что сегодня утром на том самом месте рыскал высокий худой сутулый очкарик. Он что-то упорно разыскивал, но так и не нашел.

Инспектор спрятал пуговицу в карман.

– Да, гарсон звонил в Сюрте. Мы уже допросили месье Додиньи.

– А, так это был Додиньи? Я никогда его не видел. Он вроде яростный оппонент Люпона. И что он вам рассказал?

– Месье Додиньи вчера вечером был в театре Сары Бернар на премьере балета «Кошка».

– Он был с кем-то?

– Один. Но там наверняка было много его знакомых. Он уверен, что кто-нибудь из них видел его. Об убийстве он узнал только по возвращении домой, когда месье Бартель дозвонился до него.

– Так. А что насчет звонка в ресторан? Вы проверили, это в самом деле была секретарша Люпона?

– Нет, звонок был с номера мадемуазель Креспен.

– Минутку, только сейчас вспомнил…

Я пошел в кабинет и вернулся с брелоками.

– Уже после вашего ухода я нашел под операционным столом вот эти два ключа. Они выпали из смокинга Люпона.

– Да вы просто фокусник, вытаскиваете одну улику за другой, как зайцев из цилиндра! – восхитился Валюбер.

– Возможно, это признак разрыва между Люпоном и мадемуазель Креспен. Что, если она оказалась не склонна простить непостоянство любовника?

– Маргарита Креспен вне подозрения, – сухо ответил инспектор. – Телефонистка подтвердила, что в половине двенадцатого своими ушами слышала разговор мадам Паризо с ней. Девушка запомнила беседу – не каждый день люди сообщают о покушении.

– Возможно, мадемуазель Креспен каким-то образом успела вернуться.

Инспектор покачал головой:

– Я такого способа не вижу. От набережной Турнель до ее дома в Рамбуйе больше семидесяти километров. Даже по ровной прямой дороге ее «Ситроен С» не может развить скорость больше шестидесяти километров в час.

– Может, у ее автомобиля особо мощный мотор?

– Нет, наш механик взглянул на машину. Самый обычный двухлетний четырехцилиндровый кабриолет мощностью в одиннадцать лошадиных сил.

– Она могла воспользоваться другой машиной.

– Даже шестицилиндровый автомобиль не смог бы домчаться так быстро.

Я не сдавался:

– Как насчет аэроплана?

Инспектор хмыкнул:

– Вы и в самом деле боретесь за свою жену, как лев. И перелет Линдберга, кажется, произвел на вас чрезвычайное впечатление. Мадемуазель Креспен живет с матерью, и та подтвердила, что обе провели весь вечер вместе дома. Но, судя по диапазону ваших подозрений, доктор, Люпон и впрямь не успел сообщить вам имя убийцы. Или назвал имя, которое вас не устраивает.

– Единственный человек, в чьей невиновности я уверен, – это моя жена.

– Поделитесь со мной, на чем базируется ваша уверенность?

Туше́[3], въедливый инспектор Валюбер! Если бы веру мужчины в любимую женщину принимали в суде в качестве достаточного доказательства, мне не пришлось бы искать истинного преступника. Вслух я сказал:

– К сожалению, невиновность не всегда оставляет следы. Но вдова Люпона, его любовница, Бартель, Додиньи – любой из них гораздо более вероятный подозреваемый, чем моя жена. У каждого из них могли быть мотивы убить его, а Элен два дня назад даже не ведала о его существовании.

– Увы, доктор. Каждый из них был в другом месте, а месье Люпон погиб после того, как оскорбил вашу жену и побежал за ней.

Я привел последний довод:

– Он с кем-то дрался. Согласитесь, что вряд ли он бил кулаком мою жену и она отодрала ему лацкан.

Инспектор поиграл карандашом:

– Почему «вряд ли»? Может, он ни с кем не дрался, а потащил мадам Ворони́н под мост, а она сопротивлялась?

Елена возмутилась:

– Меня никто никуда не тащил! Я даже не знала, что он выскочил за мной!

Я скрипнул зубами:

– Не так-то просто стащить по крутой темной лестнице без перил упирающуюся женщину. Оба непременно упали бы.

– Мадам, – полюбопытствовал инспектор, – медсестра Тома упоминала, что у вас повреждено колено.

Нет, я был уверен: если бы Люпон потащил Елену под мост, она бы мне об этом рассказала. Конечно, рассказала бы.

– Я была на высоких каблуках и споткнулась, когда бежала к госпиталю.

– От ресторана до госпиталя восемьсот пятьдесят метров. Вы бежали это расстояние целых двадцать минут?

Елена растерянно оглянулась на меня. Я ничем не мог ей помочь. Меня самого мучили эти лишние десять минут.

– В темноте я заблудилась, и мне пришлось возвращаться.

– Как вы могли заблудиться? Вы же шли по набережной, вдоль реки. Вы не заметили Нотр-Дам?

Она дрожащими пальцами заправила волосы за ухо.

– Было очень темно, и мне было страшно. Только на мосту Сен-Мишель я обнаружила, что пробежала мимо Малого моста, и мне пришлось вернуться обратно.

Валюбер выудил из портфеля документ, положил перед ней:

– Мадам Ворони́н, будьте добры, распишитесь вот тут. Это обязательство не покидать Париж. И я вынужден забрать ваш паспорт. Как только убийца будет найден, вы получите его обратно.

Елена покорно придвинула к себе бумагу, я возмутился:

– С какой стати? У моей жены не было никакого мотива.

Валюбер снял очки, потер глаза. Они оказались усталыми и бесцветными, под ними висели сизые мешки.

– Расследование будет продолжаться, это только начало, не волнуйтесь. Мы не знаем, что произошло после того, как месье Люпон выбежал за вашей женой. Мы только знаем, что мадам Ворони́н появилась в больнице спустя двадцать минут, и за это время кто-то ранил Люпона. Кстати, я попрошу вас обоих завтра зайти в полицейское управление на Кэ д’Орфевр[4], спросите там меня. Вам придется сдать отпечатки пальцев. Это тоже общая мера для всех подследственных.

– Я тоже подследственный? Я-то каким образом мог стрелять в месье Люпона? Я безотлучно находился в больнице.

– Ваши отпечатки, доктор, мы берем, чтобы нам было легче разобраться. Вы ведь дотрагивались до этих ключей, например.

Валюбер отвечал достаточно любезно и терпеливо, но так, словно хотел убедить нас в том, что, кроме моей жены, убить Люпона было просто некому.

После его ухода Елена подошла ко мне, прижалась, крепко обхватив меня за шею:

– Саш, прости. Столько неприятностей из-за меня…

Я должен был почувствовать, как ей страшно, как одиноко, как нужна моя поддержка. Да я и почувствовал, только был слишком взбешен, чтобы утешать ее. В голове неистово крутился водоворот из всего услышанного, в нем тонули мои надежды доказать ее невиновность. Именно это казалось мне самым важным, а вовсе не ее настроение.

Я раздраженно ответил:

– Неприятности в основном не из-за тебя, а из-за того, что Люпона застрелили.

– Да, но все равно получилось ужасно. Он такой оказался отвратительный тип! – Она разомкнула оставшееся безответным объятие. – Я, конечно, не радуюсь его смерти, но мне его совсем не жалко. – Она отступила на шаг. – Ты ведь не подозреваешь меня?

– Елена, это недостойный нас вопрос. Ты взрослая женщина, моя жена. Разумеется, я не подозреваю тебя в убийстве. Но если ты хочешь, чтобы я ответил откровенно – я считаю, что твой образ жизни в Париже легкомыслен.

Ее плечи поникли, словно из нее выпустили воздух. Она отвернулась и ушла в спальню. Мне надо было догнать ее, сказать, что люблю, а еще лучше – заняться с ней любовью, но мне было не до ее капризов. У меня самого настроение было хуже некуда, и я видел лишь один способ все исправить – найти убийцу Люпона. Я заперся в кабинете с кипой газет и принялся искать в журналистских репортажах хоть какую-нибудь зацепку для расследования. Почему я был так черств? Почему винил ее? Ревновал? Осуждал? Неосознанно мстил ей за собственный страх и собственную беспомощность? Может быть, когда любимый человек беззащитен, слаб и нуждается в нашей любви и ласке, мы начинаем выделять их скупее?

Как бы то ни было, вместо того чтобы примириться с женой, я прочитал интервью с телефонной барышней, описавшей, как 27 мая в 23:25 женский голос из ресторана «Ля Тур д’Аржан» попросил соединить с частным номером в Рамбуйе. После соединения барышня намеревалась отключиться соответственно правилам, но успела услышать, как звонившая, задыхаясь, воскликнула: «Марго, Ив-Рене ранен!» Это так заинтриговало телефонистку, что она замерла с трубкой в руке и невольно прослушала всю беседу. По ее словам, обе абонентки были сильно потрясены. Звонившая сообщила Марго, что уже вызвали «Скорую помощь», жертву повезут в Отель-Дьё. Марго ужасалась, ахала, растерянно и потрясенно переспрашивала, под конец сказала, что перезвонит в госпиталь, и отсоединилась. Разговор продолжался три минуты.

Мои дедуктивные занятия прервало появление Елены. Пока я ковырялся в газетах, она успела из домашнего, родного и привычного воробышка перевоплотиться в свою светскую ипостась, которую, если честно, я не любил, а может, даже побаивался. В матросской блузе и короткой плиссированной юбке она была неотличимой от прочих «бабочек» Парижа. Тонкие нити бровей разлетелись до висков, на губах возникло темно-вишневое сердечко. На родном лице это сердечко выглядело святотатственной профанацией, как если бы дешевой помадой размалевали улыбку Джоконды.

– Я еду в «Китеж», там обещали выставить мои модели.

– Ты уверена, что это сейчас важно?

– Может, и нет, но я стараюсь держаться за то, что важно мне.

– За фетровые шляпки? Это важно?

– А что, по-твоему, важно? Забиться в щель и бессмысленно трястись от страха?

– Не знаю. Семья, дом. У нас давно уже готовит и убирает одна Антонина Михайловна. Ты целыми днями порхаешь по Парижу рекламным манекеном.

– Я стараюсь пробиться, начать карьеру, продвинуть свои дизайны…

У меня непроизвольно дернулся уголок рта. Она это заметила, упрямо повторила:

– Да, дизайны! Для меня мои шляпки – мое творчество! И мне необходимо найти заказчиков. Почему ты вдруг противишься этому? В Тегеране я тоже делала головные уборы и продавала их в своей лавке, и ты всегда поддерживал меня и радовался моим успехам.

– В Тегеране лавка была нашей, для нас, после нас, после семьи. Твое сердце было дома. Я возвращался с работы, меня встречал твой веселый голос. Я был счастлив!

– Знаешь, сейчас мне трудновато порхать по дому с веселым голосом. Даже ради твоего счастья.

Может, она надеялась, что я остановлю ее, но я уже подустал от этих споров, в которых все время оказывался обидчиком, поэтому с деланой бодростью ответил:

– Отлично, поезжай.

Входная дверь захлопнулась с гулким грохотом. Ничего отличного не было. Наши отношения неслись на скалы со скоростью плохой вести. Елена изменилась. Успех, мир парижской моды, светская жизнь – вот что стало главным в ее жизни. Все то, что втянуло ее в скандальное убийство.

Я позвонил нашему с Дерюжиным приятелю Борису Ивановскому, бывшему гвардейскому офицеру. В Париже Борис стал знаменитым автогонщиком. К сожалению, Ивановский подтвердил, что даже он не смог бы добраться от набережной Турнель до Рамбуйе за полчаса. Уж если победитель всех автогонок не справился бы, то вряд ли этот рекорд поставила мадемуазель Креспен.

Я допивал в одиночестве второй бокал каберне, когда тишину пустой квартиры разорвал телефонный трезвон:

– Дженаб-а-доктор? Это говорит с вами ваш друг и покорный слуга Хассан Гаффари.

– Ас-саляму алейкум, многоуважаемый огаи-Гаффари. Не случилось ли чего?

– Ваалейкум ассалам, Воронин-ага. Увы, случилось! Коробка с драгоценными лекарствами, которые вы доверили мне, недостойному, выпала у меня из рук, и некоторые бутыли разбились!

– Что ж делать, такое случается, уважаемый огаи-Гаффари. Я принесу новые лекарства.

– Да… – Он слегка замялся. – К сожалению, это случилось при баспорсе Валюбере…

– При инспекторе Валюбере?

– Да-да. Огаи-Валюбер пришел в посольство и очень настойчиво расспрашивал о вас и Елене-ханум. Я, разумеется, превозносил вас и ваши заботы о его императорском величестве. И в своей дурости упомянул, что только сегодня вы попросили припрятать коробку с медикаментами, предназначенными нашему повелителю, да подарит ему Аллах долгие годы! Огаи-Валюбер потребовал взглянуть на них. Увы, тяжелая коробка выскользнула из моих слабых рук, и из нее вывалился пистолет. И этот баспорс Валюбер – чтоб он горел в аду! – сразу спросил, не вы ли принесли это оружие? Я просто не знал, что сказать.

– Вы не обязаны были ничего говорить, огаи-Гаффари. У инспектора нет никакой власти на территории посольства.

– Я пытался помочь вам, даже спросил господина посла, но его превосходительство решил, что мы должны отдать этот пистолет полиции.

– Вот как? Наверное, господин посол не понял вашего вопроса. Он никогда не признал бы права французской полиции реквизировать что-либо на территории посольства. А тем более вещи, оставленные в посольстве лейб-медиком его императорского величества.

– Кто же мог знать, дженаб-а-доктор? Ведь если бы мы отказали этому баспорсу, он бы заподозрил вас! Только поэтому я посоветовал его превосходительству отдать этот пистолет полиции! Только чтобы помочь вам, чтобы все их проверки показали, что этот пистолет не имеет никакого отношения к убийству!

Похоже, новоиспеченный медик в семействе Гаффари ищет себе достойное место работы.

– Я вам очень благодарен. Я непременно сообщу его императорскому величеству, что когда речь идет о помощи мне, вы и господин посол готовы не считаться с экстерриториальностью посольства Ирана. Я надеюсь, его императорское величество правильно оценит ваши усилия.

Мерзавец запнулся, но тут же снова растекся медом:

– Было бы куда хуже, если бы я не отдал пистолет. Ведь все проверки докажут вашу невиновность. Этот инспектор, похоже, подозревал Елену-ханум! Пусть лучше они винят свои французские законы, которые позволяют безнаказанно оскорблять чужих жен! Я предупредил баспорса Валюбера, что вы пользуетесь неограниченным доверием нашего шаха. Мы потребовали от французской полиции относиться с величайшим почтением к лейб-медику шаха Ирана и к его супруге.

Если это будет зависеть от огаи-Гаффари, мне недолго осталось рассчитывать на уважение, полагающееся шахскому лейб-медику.

– Спасибо вам, дженаб-секретарь, за вашу защиту и помощь. Удачи вашему племяннику в его медицинской карьере. Не сомневаюсь в его преуспевании.

До сих пор у полиции были неопределенные и недоказуемые подозрения насчет Елены. Теперь они усугубились моей попыткой спрятать браунинг.

29 мая, воскресенье

Я проснулся с тяжелым ощущением надвигающейся беды. С проклятым пистолетом все вышло хуже некуда, и виноват был только я. Поиски истинного преступника стали первейшей необходимостью.

Искупая свой промах, я все утро старался быть с Еленой как можно более ласковым, но с тревогой заметил, что впервые за все совместные годы мне пришлось принуждать себя к этому. Чем чаще она подходила ко мне, закидывала мне на плечи руки и прижималась, чем настойчивее расспрашивала, чем пристальнее следила за мной, тем труднее становилось вымучить из себя знаки любви. В свое оправдание я мысленно твердил, что чувство проявляется в делах, а не на словах. Я сниму с Елены подозрение в убийстве, и она уже никак не сможет упрекать меня в недостатке внимания или в холодности. А пока с облегчением поспешил в госпиталь, благо в этот выходной я был дежурным врачом.

Осмотр пациентов, прорвавшийся аппендикс с гнойным перитонитом, ущемленная грыжа, ампутация гангренозного пальца на ноге, консультации и назначения заполнили день. Только после обеда в госпитале наступило затишье, и я смог уединиться в кабинете с кипой свежих газет.

В «Ле Пети Паризьен» я быстро нашел результат моего вчерашнего намека репортеру. Цитируя «анонимные, но верные» источники, газета сообщала, что умирающий перед смертью успел сделать своему врачу некое признание, которое редакция опубликует, как только позволит ход следствия. Мне оставалось ждать, кого встревожит это известие.

О загадочном убийстве влиятельного и богатого арт-дилера писали все газеты Франции вплоть до коммунистической «Юманите». Эмигрантская пресса прознала об участии соотечественницы в уголовном происшествии, и «Последние новости», «Иллюстрированная Россия», «Возрождение» и множество изданий помельче извергались спекуляциями и новыми подробностями. Зловещий образ молодой «персиянки» русского происхождения пленил и французскую печать. Журналисты расспрашивали о мадам Ворони́н ее новых знакомых, намывали из их пустопорожних сплетен золотники мелких сенсаций, судачили по поводу ее отношений с Люпоном, допытывались мельчайших подробностей у ресторанной обслуги и прозрачно намекали, что полиция считает Елену главной подозреваемой. Видимо, конфискация браунинга произвела соответствующее впечатление на сыскной отдел, и эта информация просочилась к хроникерам. Каждое упоминание моей жены в связи с покойным селадоном било под дых. Я словно жевал эту типографскую краску, и на языке появился отвратительный, непереносимый кисло-горький вкус.

Впрочем, читателей интересовали и прочие женщины Люпона. «Пари-Суар» опубликовала длинное интервью с Одри Люпон, в котором вдова защищала профессиональную и личную репутацию мужа. По ее словам, покойный супруг был преуспевающим, талантливым, знаменитым, исключительным и настолько привлекательным, что некоторые отчаявшиеся и бессовестные женщины вешались на него без малейшего поощрения с его стороны. Не упоминая имени Марго Креспен, вдова тем не менее рассказывала, что некоторые «стареющие потаскушки» из шкуры вон лезли, безуспешно пытаясь отбить верного семьянина. Одри нисколько не удивилась бы, узнав, что супруг пал жертвой какой-нибудь экзальтированной наркоманки. Сам же покойный любил только ее, свою жену. И свою профессию, в которой являлся экспертом высочайшего класса и неутомимым собирателем культурного наследия Франции.

Бестактный репортер «Ле Фигаро» напрямик спросил вдову о Марго. Из ответа Одри следовало, что между ее преданным и безгрешным супругом и этой охотницей за мужчинами никогда не было ничего общего, но это никак не снимало с нее подозрений в его убийстве. «Безрезультатно перекочевавшие через множество постелей охотницы за мужьями на пороге четвертого десятка склонны питать несбыточные надежды, фиксироваться на чужих, посторонних мужчинах и преследовать их, – уверяла вдова. – Ив-Рене ни ее, ни прочих ей подобных отчаявшихся девиц не поощрял. Однако Марго Креспен была упорнее и наглее других: она буквально вешалась ему на шею, впрочем, как и многим другим богатым и знаменитым мужчинам. Но все эти настырные женщины, включая невесть откуда взявшуюся русскую модистку Элен Ворони́н, не значили для моего мужа ничего, совершенно ничего!»

Добрались газетчики и до Клэр. Или она добралась до них. Во всяком случае, словоохотливая мадам Паризо умудрилась подпортить идиллическую картину семейного счастья Люпонов. Из ее слов следовало, что рядом с преданной и любимой женой каким-то образом все же соседствовало множество женщин, и последней из них оказалась «прекрасная персиянка», из-за которой получила отставку светская львица Марго Креспен. Добросердечная Клэр умудрялась сочувствовать и жене, и любовнице (я же невольно представлял себе трясущееся от накала чужих страстей страусовое перо в огненных кудрях мадам Паризо): «Представьте, что женатый мужчина подает надежду незамужней женщине, которая уже много лет ищет хорошую партию. Допустим, он рассказывает ей, что у него давно уже не брак, а одно неприятное соседство. Разумеется, я не имею в виду Люпонов! Они были исключительно счастливой и гармоничной парой. Но мы же все знаем, что говорят мужчины любовницам, не так ли? Мол, все, что ему нужно для полного счастья, – это встретить родственную душу. И одинокая бедняжка, естественно, из кожи вон лезет, чтобы стать этой родственной душой – забрасывает всех прочих ухажеров, менее успешных и перспективных. Часами, днями, да что там – неделями и месяцами сидит и ждет его. Я достоверно знаю, что мадемуазель Креспен предложили выгодный контракт в Алжире, но она отказалась из-за этой фата-морганы. Потому что, мы ведь знаем, женатый любовник подает надежду, сыплет признаниями, обещаниями. А потом вдруг охладевает, увлекается другой. А прежней «родственной душе» дает отставку, словно прислугу рассчитывает. Нет, хуже! Потому что ей никто не возмещает утерянные годы. Разумеется, я не имею в виду никого конкретного, я рассуждаю чисто гипотетически. Что касается месье Люпона, они с Одри жили душа в душу – пример для всех своих знакомых. Но на ужине в «Ля Тур д’Аржане» с нами была такая милая русская тихоня, жена какого-то лекаря из Отеля-Дьё, мадам Элен Ворони́н. Да, ничего особенного, но новая женщина всегда привлекательна в мужских глазах, не так ли? Как вы думаете, у прежней любовницы не возникнет желания отомстить? Ах, это такое горе для моей несчастной Одри, у меня просто нет слов! Какое счастье, что рядом с ней такой преданный друг, как Антуан Бартель!» Справедливости ради, мадам Паризо подчеркивала, что Марго Креспен, разумеется, совершенно вне подозрения: «Я позвонила ей домой немедленно после убийства. Человек ведь не может одновременно быть в двух местах, не так ли? Уверена ли я, что говорила с ней лично? Конечно! Мы знакомы много лет, я прекрасно знаю ее голос и дословно помню наш разговор. Я разбудила ее. А когда сообщила, что Ива-Рене ранили, Марго едва не потеряла сознание. Это известие просто убило несчастную, она с трудом могла говорить. Оно и понятно, даже если Люпон и променял ее на эту русскую, она ведь все еще надеялась. Нет, что вы, у нее никогда не поднялась бы рука на него. Я же говорю вам, при всем своем желании она не могла убить его, потому что в это время была в Рамбуйе. Уж скорее я поверю, что стреляла эта новая пассия, мадам Ворони́н. Ив-Рене пользовался бешеным успехом, хотя сам, разумеется, был безупречным семьянином. Но Элен, знаете ли, долго жила в дикой Персии, а там такие зверские нравы!»

Мадам Люпон отвечала на многословное сочувствие подруги с библейской кротостью – око за око, зуб за зуб: «Клэр Паризо? Она молодчина, не сдается: на голове и в сердце пожар, душа и перья трепещут. Вечно прекрасная дама глубоко постбальзаковского возраста. Не верит, что ее лучшие годы остались в предвоенном регтайме. Напоминает мне ресторан, до позднего вечера настойчиво предлагающий зачерствевшие завтраки».

Марго благоразумно от интервью воздержалась. Но именно о ней французские газеты писали охотнее всего: ничто так не украшает убийство и не привлекает читателей, как история супружеской неверности и участие в преступлении молодой, красивой и опасной светской женщины. Впрочем, не чересчур молодой – дочери польского поэта Влодека Креспинского и Жанны Ламбер уже стукнуло тридцать. Да и красота по большей части состояла из расхожей загадочности и порочности: с разворотов холодно и надменно глядело сильно накрашенное жесткое лицо в обрамлении черной прически Клеопатры. Мода на все египетское воцарилась в Париже благодаря находке гробницы Тутанхамона, а Марго Креспен была женщиной модной. Газеты представляли ее в качестве фотографа, дизайнера внутренних интерьеров, натурщицы Пикассо и манекенщицы ведущих парижских домов «Агнес», «Мартиаль и Арманд» и «Люсиль». Ее имя в прошлом связывалось с несколькими промышленниками, наследниками аристократических фамилий и множеством интеллектуалов. Но, как свиная кожа из-под стертой позолоты, из-под блеска богемного времяпровождения просвечивал настойчивый многолетний и неудачный матримониальный поиск.

У мадемуазель Креспен имелись причины недовольства Люпоном. Полная пепельница, два бокала, а также два ключа в кармане смокинга указывали на то, что и эта ее афера закончилась проигрышем. Вдобавок Клэр сболтнула ей, что Люпон явился в ресторан с другой женщиной. Марго не осталась равнодушной, она немедленно позвонила ему в ресторан. Напрашивался вывод, что она могла приехать и подстеречь обидчика. Но эта линия расследования никуда не приводила, потому что, как тонко заметила Клэр, Марго не могла одновременно быть в двух местах, а она не покидала своего дома. То же самое следствие установило и по поводу Одри. Сдавалось, что каждая из женщин Люпона могла поднять тираж газет, но ни одна не могла убить его. Вместо возлюбленных приходилось искать врагов.

В дверь кабинета стукнула Мартина:

– Доктор, вас к телефонному аппарату.

Тон медсестры прозрачно намекал, что звонки репортеров мешают работе госпиталя, что в ее обязанности не входит беготня за мной и что для супруги врача из Отеля-Дьё замешанность в скандальном убийстве является возмутительной небрежностью. Хотя последнее мне не нравилось сильнее, чем Мартине, я все же чувствовал себя слегка виноватым перед ней.

Вежливый хрипловатый женский голос на другом конце провода протянул:

– Добрый день, доктор Ворони́н. С вами говорит Марго Креспен, приятельница Ива-Рене Люпона.

Я узнал это характерное тягучее хриплое контральто. Именно этот голос в ночь убийства интересовался у меня о состоянии раненого.

– Я прочитала в газетах, что мой друг умер у вас на руках. Он был очень дорогим мне человеком. Я бы хотела встретиться с вами. Мне очень важно услышать о его последних минутах.

Я тоже был не прочь побеседовать с мадемуазель Креспен. Разумеется, не для того, чтобы делиться последними минутами Люпона, а чтобы самому узнать что-нибудь полезное о нем и его окружении. Пусть Марго не могла убить его, она могла знать, кто хотел это сделать. Например, Марсель Додиньи: бульварная пресса подробно описывала непримиримую войну между ним и Люпоном – двумя специалистами по старинной мебели, причем Люпон неизменно торжествовал, а его оппонента никто не принимал всерьез.

Я вздохнул, пошуршал для вида страницами газет, нерешительно предложил:

– Разве что прямо сегодня, в час. Все остальное время я занят.

Она тут же согласилась:

– Хорошо. В час во «Фландрене».

Вежливые нотки из ее голоса испарились.

В час дня я ждал любовницу Люпона на террасе одного из самых шикарных ресторанов Парижа. Оглядев обедающую публику и кинув взгляд на винную карту, я понял, что Марго взыскала немалую цену за встречу с собой.

На мне был двубортный костюм, брюки с отутюженными складками, стоячий воротник сорочки подпирал британский галстук. Но, несмотря на все мое старательное великолепие, официанты безошибочно определили во мне человека, не принадлежащего к своей избранной клиентуре. Я мог только надеяться, что не испорчу репутацию модной львице.

Вскоре к ресторану лихо подрулил желтый «лимон» маленького «Ситроена». Из него вышла женщина, которая могла быть только Марго Креспен. Ее появление было отмечено всеми завсегдатаями – светлый шелковый брючный костюм эффектно подчеркивал узкие бедра и свободу стремительных движений, огромные очки с темными стеклами прятали глаза, высокие скулы, четкая линия подбородка и иссиня-черные резкие линии стрижки производили сильное впечатление. Даже орлиный нос придавал ей незаурядность.

Официанты моментально приняли мадемуазель Креспен за достойный объект внимания. Марго окинула надменным взором террасу, задержала оценивающий взгляд на мне – она явно не знала, как выглядит доктор Ворони́н. Я приподнялся, жестом пригласил ее к своему столу. Она подошла, села напротив и принялась откровенно рассматривать меня сквозь непроницаемо темные стекла. Я привык к тому, что парижанки задерживают взгляд на мужчинах, но под этим невидимым разглядыванием почувствовал неловкость. От Марго веяло модными духами «Шанель № 5» – тающим снегом, цитрусовыми и мускусом.

– Доктор, вы выглядите значительно лучше, чем выглядят мужчины, чьи жены ходят в рестораны с другими.

Я заставил себя остаться невозмутимым.

– Вы попросили меня о встрече, чтобы полюбоваться мною?

– Вообще-то, я хотела расспросить вас о смерти Ива-Рене. Но ваш вид оказался приятной неожиданностью. Теперь мне любопытно узнать о вас побольше. Газеты пишут невероятные вещи. Как вы попали в Персию?

Я предложил начать с выбора обеда. Не заглядывая в меню, она заказала полдюжины бургундских устриц, осетровую икру и бутылку «Кристалл Луи Рёдерер». Я пил белый мюскаде. Аппетит покинул меня вечером 27 мая, но, ознакомившись с ценами «Фландрена», я этому только радовался.

– Так что же вас привело в Персию? – Марго явно привыкла получать ответы на свои вопросы.

– Превратности судьбы, – сказал я чистую правду.

– А какие превратности судьбы занесли туда вашу жену?

– Ее отец был майором Персидской казачьей бригады, там все офицеры русские. Он погиб, усмиряя восстание Кучек-хана. После его гибели Элен и ее мать не решились вернуться в охваченную революцией Россию.

– Ага. Догадываюсь, выбор немусульманских невест в Тегеране был весьма ограничен.

Я заранее решил, что никакие слова этой женщины не в силах оскорбить ни Елену, ни меня, но все-таки не выдержал:

– Ваш пример предупреждает, что слишком большой выбор лишь мешает.

Мадемуазель Креспен тоже проигнорировала мою колкость:

– Брак сегодня – уже не такая завидная доля для современных и самостоятельных женщин. Представьте, я предпочитаю нюхать кокаин с Тамарой де Лемпицка, общаться с Жаном Кокто и проводить вечера в домах, где можно увидеть Гертруду Стайн и Колетт, а не хлопотать по хозяйству. Даже ваша жена выбрала поход в ресторан с Ивом-Рене вместо того, чтобы поджидать вас дома с разогретым супом. Мы, «бабочки», наконец-то живем так, как всегда жили вы, мужчины.

Откровения ее подруги Клэр заставляли усомниться в искренности этой бравады, но пока у «бабочки» не наклевывается блестящая партия, ее катехизис отвергает брак как устарелую и ханжескую выдумку.

Марго выудила из сумочки зеленую пачку «Лаки Страйк», вставила сигарету в длинный янтарный мундштук и замерла с ним в поднятой руке. Невозмутимо откинувшись на стуле, я с интересом ожидал, как она выйдет из царственной позы, когда обнаружит, что я вовсе не готов вести себя в соответствии с ее ожиданиями. К сожалению, в данном случае ей так и не пришлось взваливать на себя бремя мужчины: к ней немедленно подлетел гарсон с зажигалкой. Сервис в этом ресторане был способен развратить даже Флоренс Найтингейл.

Я сказал:

– Мужчины тоже женятся.

Она затянулась уголком рта:

– Мужчин брак не лишает свободы.

– Он накладывает ответственность. Брак – это отношения и для мужчины, и для женщины. А в отношениях никто никогда не свободен полностью. Но вас обманули, когда сказали, что самое важное в жизни – это свобода.

– Вы твердили женщинам, что счастье достижимо только в браке, потому что боитесь нас. Но мы никогда не были так счастливы, так сильны и независимы, как сейчас, когда перестали вам верить.

Гарсон подал ей блюдо с открытыми ракушками и налил шампанское в фужер.

– Это пока вы молоды. А что дальше? У всех, кто продолжает жить, впереди зрелость и старость, а в старости чарльстон и беспорядочный секс уже не столь привлекательны. Вы готовы лишить себя на всю жизнь семьи, детей, близких и благосостояния ради счастья выпивать с Кокто?

Она лениво размазала масло по хлебу.

– Великая война научила нас, что благоразумное существование с рассчетом на будущее глупо и недальновидно. У меня впереди нет никакой старости. Я буду жить как хочу и только до тех пор, пока хочу. Все в моей судьбе будет на моих условиях, даже моя смерть.

Я с тревогой подумал о Елене, подражающей этим «бабочкам-однодневкам».

– В таком случае это будет короткая жизнь и одинокая смерть.

Острым ножом Марго отскоблила сбрызнутого лимоном, скользкого зеленоватого моллюска от створки раковины.

– Я свободна сексуально, финансово и эмоционально. И могу лишь пожалеть тех, кто прыгнул в ловушку брака и моногамии. – Она приподняла ракушку и жадным, долгим глотком выпила устрицу. – Вот, скажем, устрицы – прекрасная вещь, но кто хочет питаться одними устрицами? В супружеском сексе присутствуют все три классических атрибута трагедии: постоянство места, действия и участников. Брр!

– Что же трагедийного в занятии любовью с тем, кого любишь? Устрицы могут надоесть, хлеб и вода не могут.

Она поморщилась:

– Ах, оставьте! Любовь выдумали, чтобы женщины ни о чем другом не думали, чтобы держать их в неволе брака. Но теперь, оказывается, даже провинциальные домохозяйки пытаются подражать парижанкам: объявляют себя художницами, писательницами, дизайнерами, на худой конец, шляпки мастерят – кто во что горазд! И поверьте мне, они очертя голову бросаются в объятия других мужчин. Но вы тоже хорош: бросили супругу дома ради встречи со мной – опасным исчадием всех декадентских пороков.

– Не преувеличивайте вашу опасность для меня. Я встретился с вами не ради ваших довольно заурядных пороков, а потому что пытаюсь защитить свою ни в чем не повинную жену, невольно попавшую в эту жуткую историю. Полиция не думает, что это было случайное убийство, а значит, убийца – кто-то из знакомых Люпона. Так что я решил расспросить вас о его окружении. А вы зачем искали нашей встречи?

– Я, как вы заметили, заурядное порочное существо. Но хочу я точно того же, чего и вы, – сделать все, чтобы полиция нашла виновника. Убийца лишил меня богатого, образованного, талантливого друга и великолепного любовника. Что же касается вашей жены… Вам, конечно, делает честь, что вы так верите в ее невиновность, но газеты пишут, что Ив-Рене был ранен после того, как побежал догонять ее, да и полиция считает ее главной подозреваемой, не так ли?

– Не верьте газетам. – Я лениво покручивал бокал мюскаде, вдыхая легкий аромат морских водорослей. – Вы же не верите им, когда они уверяют, что Люпон обожал свою супругу?

Она настаивала:

– Может, ваша жена скрывает от вас, что произошло между ней и Ивом-Рене, когда он догнал ее? Похоже, она побежала от него к реке. Не исключено, что он настиг ее и попытался там овладеть ею. Она была вынуждена защищаться, это объясняет, почему выстрел был сделан почти в упор. Это была практически самозащита.

Я на мгновение прикрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул:

– Значит, этот неотразимый обольститель мог попытаться изнасиловать мою жену?

– Люпон не был джентльменом. Он любил завоевывать силой, а не вымаливать подачки. Возможен и другой вариант, но вряд ли он понравится вам больше: после того как Ив-Рене добился своего, он мог оскорбить вашу провинциальную жену, дав ей понять, что на этом приключение закончилось.

Она пила шампанское, а меня поила бесовским зельем. Мюскаде не мог смыть появившийся во рту отвратительный вкус прожеванного окурка.

– Так мог повести себя мужчина, который любил вас?

– Люпон был бабником. Он мог любить меня и все-таки не пропустить новую юбку. Ну и что? Вы думаете, я сидела дома и ждала его?

– А разве нет? Вы не сидели дома? Мне казалось, ваше алиби именно в этом и заключается.

По-видимому, обедающая в ресторане публика опознала Марго: люди за соседними столиками стали перешептываться и указывать на нас. Она замечала их взгляды с явным удовольствием. Теперь я понял, почему любовница Люпона выбрала такое людное и модное место для нашей встречи – светская «бабочка» твердо намеревалась поддерживать возникший интерес к своей особе.

– В тот день – да, по счастью, я была дома. А у вашей жены были и причина, и возможность застрелить беднягу.

– Давайте пока оставим мою жену в стороне. Наверняка у преуспевающего арт-дилера были и более непримиримые враги. Кому его смерть была выгодна?

Марго сняла очки, у нее оказались ядовито-крапивные глаза.

– Вдове, конечно. Одри Люпон очень выиграла от своевременной смерти супруга: он хотел разводиться, и при разводе она потеряла бы все, а теперь вдовушка оказалась свободной и богатой… – Марго покончила с устрицами, зачерпнула серебряной ложечкой горку икры, отправила ее в рот. – Ив-Рене наверняка огорчился бы, узнав, что коллекция его драгоценных часов, портсигары, винный погреб и все сто лошадиных сил его «Бугатти» уплывут к прощелыге Бартелю. А Одри достанется лошадиная сила самого Антуана.

– Все это при условии, что Люпон действительно собирался разводиться. Знаете, мужчины делают это значительно реже, чем обещают любовницам. В любом случае у Одри есть алиби, и покамест не обнаружилось никаких доказательств ее вины. Похоже, кто-то другой оказал ей эту неоценимую услугу.

– На ее месте я бы все равно не спала спокойно.

Чем старательнее Марго изображала женщину, свободную от пут традиционных женских слабостей в виде любви, сострадания и преданности, тем очевиднее становилось, что она полностью порабощена ненавистью, завистью и ревностью. Свято место пусто не бывает.

Я заинтересовался:

– Почему? Мне кажется, неспокойно было быть женой Люпона. Вдовой, как вы сами только что отметили, гораздо комфортнее.

– Марсель Додиньи от нее не отвяжется.

– Додиньи? Я повсюду слышу это имя. Расскажите о нем.

Она презрительно сморщила нос:

– Люди сведущие будут уверять вас, что Додиньи всего-навсего жалкий шут, неудачник, уволенный из всех галерей и музеев Парижа, свихнувшийся от зависти к знаменитому собрату. У Ива-Рене было громкое имя, незыблемая репутация и бешеное везение, а у Марселя – жалкая пустующая лавка. Пока Люпон натыкался на редчайшие раритеты и выгодно продавал их, пока он выпускал книгу за книгой и составлял экспозиции музеев и дворцов, Додиньи торчал в «Полидоре», злобствовал и строчил кляузы в Синдикат антикваров.

– Какие кляузы?

Марго манерно слизнула с ложечки черный бисер икры. Посмаковав, ответила:

– Додиньи вообразил, что Люпон подделывает антиквариат, тем самым вторгается в историю Франции и фальсифицирует ее прошлое. Постепенно его охватило безумие. Он принялся громко обличать Люпона. Выведение соперника на чистую воду стало целью его жизни. Ив-Рене был очень подходящим человеком для ненависти: успешный, бонвиван, надменный, удачливый, любимец женщин, баснословно богатый. Пока Люпон был жив, никто не желал даже слушать полоумного. Но теперь, без авторитета, знаний и связей Люпона Одри станет намного труднее защищаться от нападок Додиньи.

– А Люпон действительно был баснословно богат?

– Судите сами: парижская квартира, загородный дом в Нёйи-сюр-Сен, дом в Испании, картины, предметы искусства, роскошный «Бугатти», декорированный самим Ле Корбюзье. Ив-Рене хвастался, что одной только старинной мебели у него на пару миллионов. Он любил и умел тратить деньги, ему их требовалось очень много, и много у него имелось. Пожалуй, больше, чем может заработать первоклассный эксперт и дилер антиквариата.

– А как относился сам Люпон к обвинениям Додиньи?

Она заправила в мундштук новую сигарету, закинула голову, пустила ввысь кольцо дыма.

– Не так равнодушно, как старался показать. Люпон был его учителем и отдавал должное знаниям и дотошности своего ученика. И я точно знаю, что Ив-Рене нервничал.

– Люпон действительно занимался подделками?

Марго усмехнулась, полюбовалась своими безупречными ногтями.

– Ив-Рене был самым лучшим экспертом антиквариата Франции. Он любил издеваться над окружающими, ему нравилось оставлять людей в дураках и доказывать свое превосходство. Он был тщеславен, стремился к совершенству. Он был современным Растиньяком, он хотел доказать всему Парижу, что он лучше всех. И Додиньи, со всей его эрудицией и одержимостью, не тот противник, который мог бы справиться с Люпоном. Додиньи, как я поняла, – неприятный, всех раздражающий холерик и истерик, а Ив-Рене, если хотел, был само обаяние. Он умел быть полезным и даже необходимым для нужных людей. Все парижские антиквары поддерживали Люпона, потому что все, что делал Люпон, было совершенно. У него был абсолютный вкус. И он устанавливал вкус всего Парижа.

– Как выглядит Додиньи?

– Я с ним незнакома, но Ив-Рене всегда издевался над его жалким видом. По его словам, Додиньи – лысый носатый очкарик и в своем неизменном заношенном сюртучке цвета желчи выглядит вечным студентом.

Это жестокое описание совпадало с приметами неизвестного, рыскавшего по рю Кардинал Лемуан, вот только сюртучок гарсон не упомянул. Но если сюртучок пострадал в драке с Люпоном, было бы разумно сменить его. Клочок найденной мною ткани с костяной пуговицей был как раз в горчичную клетку.

– Если его осудят за это убийство, вряд ли он будет опасен вдове.

– А это он? В газетах промелькнуло, что перед смертью Ив-Рене успел сказать вам, кто стрелял в него.

Вот она – причина, по которой мадемуазель Креспен искала нашей встречи. Я безмятежно жевал ломтик сыра, не спеша откровенничать. Женщина, готовая ради моих тайн примчаться из Рамбуйе, может и подождать.

– Понимаете, я муж подозреваемой. Даже если я знаю, кто мне поверит?

Она вытащила окурок из мундштука.

– Верно. Но даже недоказуемая информация облегчит поиски доказательств.

Я оперся на локти и склонился к ней:

– А вдруг он назвал ваше имя?

Марго опять нацепила непроницаемые очки:

– Не пытайтесь напугать меня. Я вам не верю. И никто не поверит. У меня есть алиби, а у вашей жены его нет. – Она замерла на минуту, а потом воскликнула: – Матка Босха! Какая же я дура! – Теперь она что-то сообразила и уже почти насмехалась надо мной: – Он ничего не сказал вам!

– Почему вы так решили?

– Если бы вы знали имя, вы бы не интересовались Додиньи. А вы им интересуетесь.

Я рассмеялся:

– Вас не обманешь, мадемуазель.

Она проводила взглядом дым своей сигареты:

– Ив-Рене как-то рассказывал, что Додиньи угрожал ему, клялся, что убьет и его, и себя самого.

Опершись на локти и пытаясь разглядеть ее глаза сквозь собственное отражение в темных стеклах, я сказал по-русски:

– Как вовремя ты вспомнила, а!

Она недоуменно свела брови. Я перешел на французский:

– Вы не говорите по-русски?

– С какой стати? Только потому, что мой отец – поляк? Это причина ненавидеть Россию и все с ней связанное, а не учить русский язык.

Момент для решения споров славян меж собой показался мне неудачным.

– А по-польски вы говорите?

– Ни единого слова. Я родилась во Франции, отец еще до войны вернулся в Польшу, я его почти не помню.

Марго отодвинула бокал и взяла в руки сумочку, сигнализируя об окончании встречи. Я попросил счет. Эмансипированные «бабочки» оставили мужчинам две привилегии – писсуар и платежи.

На прощание я сказал:

– Похоже, у Люпона и в женщинах был непогрешимый вкус.

Она польщенно улыбнулась, приняв эту фразу за комплимент. Я же имел в виду нечто другое. Мне стало понятно, почему эта красивая, умная и волевая женщина не нашла человека, который смог бы полюбить ее. Горгону Медузу было легче полюбить, чем Марго Креспен. Неудивительно, что успешного и невезучего Люпона, женой которого была жесткая Одри, а любовницей – беспощадная Марго, привлекла женственная и нежная Елена.

Прямо из ресторана я поехал в Латинский квартал, по дороге обдумывая состоявшийся разговор. Я не верил Марго, но даже то, как и о чем нам лгут, позволяет кое-что понять и о многом догадаться. Это, в конце концов, тоже недоказуемая, но полезная информация. Марго ненавидела Одри и завидовала ей, у нее имелся самый сильный мотив, какой только может быть у женщины: оскорбление, обман и ревность. Она пыталась обвинить мою жену, но охотно подсыпала аргументов и против Додиньи. Марго мне не понравилась, и я очень хотел бы верить, что это она застрелила Люпона, но разумнее было верить фактам. А основываясь на фактах, мне следовало подозревать Додиньи.

Я вышел на станции «Одеон» и прошел до рю Месье-де-Пренс. Контора мятежного антиквара располагалась на заднем дворе узкого здания, стиснутого с обеих сторон соседними строениями. Тут не было ни громадных витрин, ни элегантных дверей в стиле ар-деко, только три ступеньки вниз и узкий вход в общую парадную с пропахшей кошачьей мочой лестницей. Я подергал запертую дверь между угольным сараем, помойкой и чьим-то гаражом, заглянул в пыльное окно. В темноте виднелись груды беспорядочно наваленных книг. Марго упомянула ресторан «Полидор», и я направился туда, благо он находился в паре сотен метров на той же рю Месье-де-Пренс.

В душном зале, отделанном потемневшими от времени балками, пустовали длинные столики с клетчатыми скатерками, над солонками нервничали мухи. Повезло – официант кивнул на забравшегося в дальний угол худого носатого мужчину лет тридцати пяти с желтоватым лысым черепом. Вместо описанного Марго клетчатого сюртука «цвета желчи» на нем болтался обычный серый пиджак. Длинную шею небрежно обматывал мятый шелковый платок. Пока я пробирался к Додиньи, его глубоко посаженные черные глаза затравленно следили за мной сквозь круглые стеклышки пенсне в тонкой металлической оправе.

– Добрый день, месье Додиньи. Я доктор Воронин, месье Люпон скончался на моем операционном столе.

Дернулись хрящеватые уши, узкоплечее тело попыталось вдавиться в стену. Влажные пальцы полежали в моей ладони дохлой рыбой. Заполучив руку обратно, Додиньи нервно потер ее, словно пытаясь уничтожить мое прикосновение.

– Надеюсь, он не страдал, – вызывающе заявил он пронзительным дискантом.

– Как вам сказать… Продырявленная грудная клетка – это неприятно. Разрешите? – Я сел напротив, не дожидаясь ответа. – Вы ведь знаете, что моя жена участвовала в позавчерашнем ужине в «Ля Тур д’Аржане»? Люпона убили, когда он выбежал за ней из ресторана.

Кадык Марселя Додиньи судорожно прыгнул вверх и вниз по жилистой шее:

– Почему я должен об этом знать?

Его длинная физиономия постоянно двигалась: лоб морщился, тонкие губы кривились, глаза бегали. Я мягко заметил:

– Об этом писали все газеты, а вы, насколько я понимаю, были знакомы с месье Люпоном и даже оспаривали его профессиональные заключения.

Он резко дернул костлявой рукой, едва не сбив тарелку с недоеденным жульеном:

– Я был его критиком, но не убийцей!

– Я ни в чем не обвиняю вас, месье.

Я заказал бутылку арманьяка. Если расследование затянется, я либо сопьюсь, либо разорюсь, а скорее всего, и сопьюсь, и разорюсь.

– Я всего-навсего пытаюсь разобраться в том, что произошло, потому что подозрение пало на мою жену.

Не знаю, почему я успокаивал этого типа. Уж очень он нервничал, вот почему. Ложечка Додиньи звякнула о чашку. У него были длинные желтые ногти, мизинец левой руки опоясывало металлическое кольцо-печатка в виде сундучка. Теперь он с упорством гадалки разглядывал свой кофе.

– Значит, газеты врут, и Люпон не успел сообщить вам имя убийцы.

– О, я вижу, вы все-таки штудировали прессу! А почему вы решили, что не успел? – Сцепив руки на затылке, я откинулся на стуле.

Он бросил с вызовом:

– Тогда бы вы не подозревали меня. Вы ведь подозреваете меня?

Я разлил арманьяк по бокалам и оставил его подышать.

– Вы бы удивились этому? Всем известно, что вы обвиняли покойного в жульничестве. Я случайно присутствовал при том, как Бартель дозванивался до вас, так что знаю, что во время убийства вас не было дома, а вчера утром вы рыскали вокруг «Ля Тур д’Аржана». Гарсон в соседнем кафе видел вас, даже уведомил полицию.

Додиньи принялся крутить пальцы. Вдоволь похрустев суставами, он признался:

– Я действительно проходил мимо вчера утром. Просто из любопытства. Конечно, я надеялся найти хоть что-нибудь, что прольет свет на происшедшее. Кстати, вы делали то же самое. А в вечер убийства я был в театре Сары Бернар на премьере дягилевской «Кошки», я уже сообщил это инспектору.

Хотел бы я видеть его прежний сюртук. Чем больше он оправдывался, тем отчетливее я представлял этого знатока старинных гарнитуров в потрепанном клетчатом пиджаке цвета высохшей горчицы с большими роговыми пуговицами цвета слоновой кости.

– И как вам спектакль?

Он потеребил кончик носа.

– «Кошка» – это новый балет Баланчина. Ольга Спесивцева всегда прекрасна, а в роли кошки была просто неописуема. Я ее страстный поклонник.

Страсть к балету не могла полностью объяснить нервозность его жестикуляции.

– Вы были один или с кем-то?

Теперь он двумя пальцами ухватил верхнюю губу.

– Один, но я уверен, что кто-нибудь наверняка меня там видел. Попробуйте явиться в театр с любовницей, и вы поймете, что сделать это тайком невозможно. А меня знает весь Париж, так что трудно представить, чтобы никто не заметил.

– В таком случае, если не найдется никого, кто бы вас там видел, это будет очень… странно. – Я грел арманьяк в ладонях, наслаждаясь законсервированным в золоте напитка ароматом сухофруктов и цветения.

Желтая кожа Додиньи посерела, длинный нос уныло поник. Он пощупал мочку правого уха, печально спросил:

– Вы думаете, это я его убил?

Еще печальнее я ответил:

– Любовница имеет алиби. Так что, похоже, либо вы, либо вдова с ее приятелем Бартелем.

Он отмахнулся:

– Это не она.

– Почему вы так уверены? Я видел ее в госпитале и убедился, что у мадам Люпон есть все качества, требующиеся успешному убийце: выдержка, хладнокровие и готовность следовать своим интересам. Причины избавиться от Ива-Рене у нее имелись: Люпон был неверным супругом, не исключено, что собирался бросить ее. А теперь, после его смерти, она его наследница.

– С ней же был Бартель.

– Знаете, «Бугатти» и прочие сокровища Люпона могли заставить его стать не только соучастником в убийстве, но и лжесвидетелем.

– Это не она, – категорически отрезал Додиньи.

Я поймал его:

– Похоже, вы знаете наверняка.

Он слегка смутился, но, потеребив ухо и почесав нос, нашелся:

– Не тот человек Одри, чтобы оставить жертву недобитой. Она бы даже гильзу не забыла подобрать. – И перешел в нападение: – А вы уверены, что это не ваша жена?

Теперь уже обороняться пришлось мне:

– Крайне не похоже на нее – стрелять в пристающих наглецов. И Люпон не назвал ее имя.

Во всяком случае, то, что мне послышалось, точно не звучало как «Элен Ворони́н». Только сейчас я полностью, окончательно осознал, что лучших доказательств у меня не имелось. Додиньи вздернул узкие плечи:

– Вы бы не признались, даже если бы Люпон продиктовал вам ее имя по буквам.

– Но тогда я не стал бы заниматься расследованием, – янтарный огонь арманьяка опалил язык, гортань и протек по всему телу, прожигая путь наслаждению. Я подобрел и успокоил нервничавшего собеседника: – Не волнуйтесь, убийцу непременно выдадут улики. Например, он мог потерять что-нибудь на месте преступления, а?..

Взгляд Додиньи метнулся куда-то вбок.

– Или оставить свои отпечатки пальцев. Ведь вы сами писали, что каждое преступление оставляет след, не так ли?

Он вскинул на меня испуганные глаза. Арманьяк настроил меня благодушно, и я заверил его:

– Рано или поздно преступника найдут.

Некоторое время он сосредоточенно грыз ноготь мизинца, видимо, обдумывая последние достижения современной криминалистики. Потом собрал лоб в плиссировку:

– А разве на одежде могут остаться отпечатки пальцев?

– Не знаю. Может, на лацкане пиджака. На покойном был смокинг с атласными лацканами. Один из них был оторван. Мне кажется, на атласе должны были остаться какие-нибудь следы.

Додиньи, похоже, догрыз ноготь до мяса и теперь угрюмо переваривал сказанное. Я продолжал успокаивать его:

– Мало того, судя по содранной коже косточек правой руки покойного, Люпон успел подраться с убийцей.

Додиньи так резко отодвинулся от стола, что ножки его стула издали противный скрип. Почти в отчаянии он воскликнул:

– Это не я! Я не убивал его! Я в жизни не стрелял из пистолета! Я никогда не смог бы выстрелить в человека, даже в такого, как Люпон!

– Слушайте, а чего вы так боитесь? Вы ведете себя так, как будто это вы.

Трясущимися руками Додиньи содрал пенсне и уставился на меня беззащитными близорукими глазами:

– Это правда. За эти два дня я впал в панику. Мне кажется, все меня подозревают, потому что я боролся с его аферами, писал ему обвинительные письма. Все думают, что я ему завидовал. Я бы завидовал его успехам, его известности, обширным знаниям и безошибочному вкусу, если бы не был убежден, что Люпон заполонял рынок искусными имитациями и тем самым рушил антикварный мир Франции. Каждый раз, когда я обнаруживал фальсификацию, которая так или иначе была связана с ним, я поднимал шум, обличал его, пытался противостоять его мошенничеству. Я стремился предотвратить искажение нашего прошлого, восстановить порядочность и доверие в мире антиквариата. Но подозревать, что я пытался убить его, – это смешно!

Меня поразила искренность его тона. Я, конечно, понимал, что преступник будет лгать и постарается делать это как можно убедительнее, но надо отдать должное Марселю Додиньи, он гораздо больше смахивал на жалкого обормота-неудачника, чем на беспощадного убийцу. А как же тогда пуговица? И цел ли старый пиджак? И кто сказал, что убийца должен быть похож на убийцу? Та, которая производила впечатление женщины, способной бестрепетно застрелить неверного аманта, вечером 27 мая мирно дрыхла в Рамбуйе.

Я успокаивающе поднял ладони:

– Хорошо, я убежденный сторонник презумпции невиновности. Но если не вы, не Марго Креспен и не Одри Люпон, тогда кто?

Вместо ответа он опять захрустел пальцами, не сводя с меня затравленного взора. Я оглянулся на гарсона, знаком попросил счет. Додиньи поспешно склонился ко мне, забрызгал слюной:

– Один из тех, кого Люпон обманул. Или кто-то из его сообщников.

Ну да, никакая другая теория его просто не устраивала.

– Кто? Расскажите о них.

Он сделал это со страстью. Люпон был в Сорбонне его учителем по истории французской мебели XVII–XVIII веков. Ни один музыкант так не знал свою партию, как знал Ив-Рене орнаменты барокко. Люпон чувствовал гармонию симметрии эбеновых секретеров лучше, чем композитор – собственное произведение. Изгибы и завитки кресел и козеток влекли его не меньше изгибов женского тела. Благодаря безупречному вкусу и бездонным знаниям книга Люпона о мебели рококо до сих пор является катехизисом для специалистов и любителей. И из-за него Додиньи выбрал своим жизненным поприщем историю античной мебели.

От гасконской амброзии и воспоминаний лицо моего собеседника слегка порозовело.

– В Сорбонне студенты прозвали его Пер-Лашез, то есть «отец стула». Он был апостолом мебели восемнадцатого века: стульев, табуретов, кушеток, кресел – всего того, на чем восседало или возлежало придворное общество. Эта мебель позволила создать во Франции салоны, в которых царило бесподобное остроумие, в которых искусство общения достигло совершенства. Но Пер-Лашез оказался кладбищем антиквариата. Его злым гением. Он занялся изготовлением фальшивок.

– Кроме вас, похоже, так никто не думал. А вам так и не удалось доказать это.

– Потому что очень тяжело опрокинуть признанный авторитет. Пер-Лашез был арбитром вкуса. Но честному человеку не может везти так, как везло ему. Все антиквары пытаются обнаружить среди копий и имитаций случайно неопознанный подлинный раритет. Я как-то сумел приобрести на ярмарке бержер – это такое кресло со сплошными боковыми панелями. Этот бержер оказался парой стула, созданного для мадам Елизаветы, сестры Людовика Шестнадцатого.

– Как вы это определили?

– По резьбе. И благодаря тому, что смог получить доступ к архивным оригиналам королевских заказов. По их выцветшим, рассыпающимся страницам я проследил историю кресла. Мадам Елизавету казнили во время Большого террора, а стул переехал в главный зал Шато де Креси и оттуда – к пятому герцогу Ришелье. Он, кстати, во время революции сражался в русской армии.

– Ага. Потом даже стал губернатором Одессы.

Додиньи проводил оживившимся взглядом развязного молодого человека в слишком узком пуловере.

– От Ришелье этот бержер перешел в нормандский замок Эльбёф Шарля Эжена Лотарингского. Пока, в конце концов, не попал в аукционный дом Друо. Стул ошибочно выставили на продажу в качестве уцелевшего кресла от какого-то убогого гарнитура девятнадцатого века. Но это была моя единичная удача, а у Пер-Лашеза таких находок оказалось подозрительно много. К тому же он необъяснимо разбогател. Ив-Рене был из небогатой семьи, и жена его тоже своих денег не имела. А в последнее время он на одно бордоское тратил больше, чем я зарабатывал в год.

Если судить по виду Додиньи, то расходы Люпона на вино воображение не поражали.

– И вы утверждаете, что не завидовали ему?

– Не деньгам. Я-то как раз из состоятельной семьи. Моему отцу принадлежит большая фармацевтическая фабрика, он был недоволен, что я не пошел по его стопам. Но я надеялся стать вторым Люпоном. Из-за этого лишился помощи отца… – Додиньи вяло поковырял остывший жульен. – Зато я добился своей цели. Я знаю, что я лучший эксперт антиквариата во Франции. Я стал так хорош, что понял, как ужасен Люпон. Я был обязан разоблачить его.

– В таком случае мне повезло, что я не успел воспользоваться любезной помощью Люпона в поставках старинной мебели шаху Персии. Вы сообщили о своих подозрениях полиции, указали на людей, которые могли бы желать его исчезновения?

Он поерзал на стуле, опять захрустел пальцами:

– Полиция не желает меня слушать. Я превратился в изгоя. Друзья Люпона сдвинули ряды и убедили следствие, что я чокнутый завистник.

Я и сам склонялся к этому мнению, но никаких других зацепок для расследования у меня пока не имелось. Я щедро вытряс в его стакан остатки мушкетерского эликсира.

– Тогда вам может быть полезен вменяемый помощник. Мне надо снять подозрение со своей жены, а вы хотели бы разоблачить шашни Люпона. Это делает нас естественными союзниками, не так ли? Сейчас самое время действовать. Внимание публики приковано к этому человеку, газеты опубликуют любое ваше откровение, а истеблишменту и полиции будет гораздо труднее отмахнуться от ваших показаний. Надо разузнать как можно больше о его махинациях. Возможно, убийца – кто-то, кого мы до сих пор не учли. Если вы поможете мне найти человека, у которого были причина и возможность застрелить Люпона, я охотно начну подозревать его.

А заодно у меня появится возможность тесно общаться с теперешним основным подозреваемым.

Подозреваемый промямлил:

– М-м-м… Допустим, пока нам по пути. Но что будет, если вы вдруг обнаружите то, что не хотели бы обнаружить? – Грустный взгляд агатовых глаз переплыл на меня. – Что вы сделаете в таком случае?

Мне стало тяжело дышать, словно на грудь навалился гигантский валун. Но вслух я твердо повторил:

– Моя жена совершенно ни при чем.

– А если гипотетически?

– Этот гипотетический случай будем рассматривать только по необходимости. А пока такой необходимости нет.

Мне показалось, что Додиньи глянул на меня с жалостью. Да что это у них всех? С какой стати все: инспектор, Марго, а теперь еще и этот псих – подозревают Елену? Только потому, что она чужестранка, не своя? Нет, я не стану искать убийцу под неверным светом темного фонаря ксенофобии.

Я подыграл ему:

– Раз Люпон продавал фальшивки, у него наверняка были сообщники и жертвы. У кого-нибудь могло возникнуть желание отомстить ему. Нам надо встретиться с самыми очевидными кандидатами в убийцы.

Додиньи долго выгрызал свое решение из заусеницы, потом помахал обслюнявленным пальцем:

– Я готов предъявить доказательства его махинаций, найти его жертв, указать на сообщников, но не могу доказать, что его убил кто-то из них.

– Не волнуйтесь. Если мы сами нащупаем хоть какую-то зацепку, мы напустим на них полицию, а дальше это уже будет не наше дело.

Почти окунув унылый нос в арманьяк, он заявил:

– При одном условии: вы остановите продажу французского антиквариата персидскому шаху.

– А как я это сделаю? Вы думаете, кто-нибудь спрашивает меня в таких делах?

– Это мое условие.

– Хм… Я сделаю, что смогу.

– Тогда попробуем. – И тут же, с невесть откуда взявшимся апломбом: – Но учтите, я взялся сотрудничать с вами не потому, что пытаюсь оправдать себя, а потому, что мне всегда было важно не физически уничтожить Пер-Лашеза, а уничтожить его репутацию. И тут его смерть ничего не меняет. Наоборот, мне очень жаль, что он уже никогда не узнает, что будет опозорен.

Я подвинул ему салфетку и карандаш:

– Отлично. Составьте список подозреваемых.

Он начал писать левой рукой, склонив яйцеобразную шишковатую голову. Я сразу узнал кудреватый летящий почерк. На втором имени Додиньи остановился, поднял на меня грустный взгляд:

– Я уже понял, что вы видели мою записку. Я только не знаю, каким образом. Вряд ли сам Пер-Лашез вам ее показал.

Я промолчал. Глупо было с моей стороны цитировать его писульку и тем самым обнаруживать знание, в источнике которого я не мог признаться. По счастью, Додиньи больше заботился о том, чтобы оправдаться, а не уличить.

– Но я не скрываю, что я ее написал. Мне хотелось испортить ему торжество. Пер-Лашез не заслужил этого триумфа. Я обвинял его публично, это знает весь город. Но подумайте сами: если бы я намеревался убить его, стал бы я посылать ему такие записки?

Стал бы? Если бы убийцы не делали ошибок, преступления не оставляли бы следов. Может, и стал бы. Додиньи – неуравновешенный, эксцентричный невротик, но вовсе не простак. С него сталось бы послать записку с угрозой, чтобы потом утверждать, что сама угроза доказывает отсутствие серьезного намерения. И правый лацкан смокинга сподручнее всего было оборвать противнику-левше.

Дома Елена в темно-синем домашнем платье сидела на диване и расшивала очередную шляпку. На граммофоне манерный голос выводил: «Мадам, уже падают листья…» Она даже не привстала мне навстречу. Это после того, как ради нее я вытерпел Марго Креспен и Марселя Додиньи! Не отрывая взгляда от иглы с бусиной, она спросила:

– Где ты был?

Я небрежно ответил:

– Водил Марго Креспен в самый дорогой ресторан Парижа – во «Фландрен».

Я моментально получил ее внимание в полной мере – она отложила рукоделие.

– Ты водил эту женщину во «Фландрен»? И как тебе она?

Я снял пиджак, расслабил узел галстука.

– Типичная современная «бабочка»: эгоистичная и себялюбивая до мозга костей, гедонистка во вкусах, расчетливая в действиях, алчная, пожираемая внутренним беспокойством, надменно откровенная, амбициозная и источающая слегка гнилостный соблазн.

Отчитавшись, я пошел на кухню, чтобы заварить себе чай. За моей спиной послышался нервный, дрожащий голос:

– Так вот, оказывается, какие женщины тебе нравятся?

Ее обвинение взбесило меня. Не поворачиваясь, помешивая сахар, я бросил:

– Я не слепой и не кастрат. Мне многие молодые красивые женщины нравятся.

Воцарилась тишина, которую можно было резать ножом, только в гостиной все тот же манерный голос тянул: «Лиловый негр вам подает манто…» Я сразу раскаялся и добавил:

– Но люблю я только тебя.

Это заявление опоздало – дверь спальни с шумом захлопнулась. Граммофон наконец-то заткнулся.

На кухне нашлись остатки подсохшего багета, сыр, вяленая колбаска с лесным орехом. Я выудил из кладовки припасенную бутыль «Шатонёф-дю-Пап» и угрюмо прикончил ее, провожая взглядом фары машин под окном.

Умнее было бы просто промолчать об этой встрече, но нас слишком многие видели. Не хватало еще, чтобы Елена узнала об этом свидании от третьих лиц. Но монета искренности явно не имеет хождения в отношениях. Меня охватили тоска и страшная усталость. Что-то произошло с нашей жизнью, с нашей привязанностью, с нами самими, и я не знал, как вернуть потерянное. Оставалось только надеяться, что, когда найдется истинный убийца, мы сумеем обрести прежнюю нежность, уверенность и радость. Я все еще любил Елену – мою жену, женщину в стареньком халатике и стоптанных тапочках. Я прожил с ней семь счастливых лет, прежде чем в Париже из любящей, заботливой богини домашнего очага не вылупилась тщеславная и суетная «бабочка». Эта «русская персиянка» была незнакомой, пугающей и неуправляемой. Я не хотел превратиться в «мужа русской персиянки». Но как бы ни запутались наши отношения, я знал, что сделаю все на свете ради ее спасения.

В спальне было темно и тихо. Елена или уже спала, или делала вид, что спит. Не включая света, я разделся, нырнул под одеяло и, едва моя голова коснулась подушки, провалился в тяжелый безрадостный сон.

Утром я проснулся первым. Бесшумно собрал свою одежду и выскользнул из спальни. Если Елена и проснулась, она не подала вида. Мы оба прикладывали немало усилий, чтобы не общаться друг с другом.

30 мая, понедельник

В воскресенье состоялись похороны месье Люпона, и пресса продолжала обсасывать загадочное убийство известного арт-дилера и его скандальную личную жизнь. В этом преступлении соединились все компоненты сенсации, а поскольку интерес к историческому перелету Линдберга через Атлантику, всего десять дней назад объявленному газетчиками величайшим событием со времен Воскресения Христова, стремительно угасал, репортеры стайкой грифов перелетели под мост Турнель и теперь остервенело обгладывали труп антиквара.

Фотографии с кладбища украшали развороты, обширно цитировались надгробные речи. Лишь «Пари-Суар» не удостоила церемонию ни единым словом. Более того, если верить подробным отчетам остальных газет, Антуан Бартель даже не присутствовал на похоронах. Похоже, журналисту не удалось удержать решительную вдову в своих назойливых объятиях.

Мадемуазель Креспен на церемонии также отсутствовала.

Клэр Паризо явилась с мужем, но вдова отказалась принять ее соболезнования.

Помимо близких друзей, гроб Люпона провожали антиквары, музейные кураторы, арт-дилеры, дизайнеры и галеристы Парижа. Все, за исключением изгоя Додиньи.

В «Ле Пети Паризьен» некролог принадлежал перу главы отдела декоративных искусств Лувра месье Камиллу Мийо: «Ив-Рене Люпон был лучшим антикваром Франции, лучшим из нас. Знатоки восхищались его знаниями, дотошностью, выдержкой и умением убеждать». Я невольно хмыкнул: мою жену бесподобный Люпон все же убедить не смог. Главным качеством покойного автор объявил абсолютный вкус. И вот тут, пожалуй, даже я не стану спорить.

Камилл Мийо фигурировал в составленном Додиньи списке. Также мой новый помощник вписал Жерара Серро – владельца галереи «Стиль», которая демонстрировала обнаруженные Люпоном шедевры; Эмиля Кремье – декоратора, обставлявшего дома своих клиентов предметами из этой галереи; Бернара Годара – куратора Версаля; Дидье Мишони – краснодеревщика и специалиста по реставрации старинной мебели. В списке также упоминались два богатых коллекционера, по уверениям Додиньи, жертвы Люпона.

Мы решили начать с коллекционеров. Как только наивные покупатели приобретали свои экспонаты, Додиньи немедленно брал на себя заботу просветить их, и теперь он не сомневался, что облапошенные невежды затаили злобу на арт-дилера, загнавшего им фальшивки по цене Тадж-Махала. Первым простаком был нефтяной магнат из Техаса. Неугомонный ревнитель подлинного антиквариата еще в марте отослал ему письмо с подробными доказательствами обмана. Тот даже не ответил.

– Это не значит, что ему все равно! – горячился Додиньи. – Богатые не любят публично оказываться в дураках. Видимо, предпочел не поднимать шума.

– Заметим, что он даже не попытался оспорить ваши утверждения. Не хочу огорчать вас, месье Додиньи, но, похоже, он просто не поверил вам, а приобретенное им изголовье кровати Жозефины де Богарне по-прежнему украшает техасское ранчо.

– Нет, – покрутил носом Марсель, – вы ничего не понимаете в коллекционерах. Для собирателя обнаружить, что он обладает подделкой, – это все равно что обнаружить, что ему изменяет любимая женщина. Далеко не все мужья рвутся показать свои рога.

Меня задела эта аналогия – я бы непременно прояснил ситуацию, если бы у меня появилось сомнение в верности Елены. И тут же насторожила собственная чувствительность к небрежным словам чудака. С какой стати принимать их на свой счет? Только потому, что у моей жены в Париже появилась собственная жизнь, а супружеская неверность в моде наряду с чарльстоном? В Тегеране я бы никогда не унизился до мучительных подозрений. Но что, если именно они причина моего расследования, а вовсе не благородное желание обелить Елену? Нет, конечно. Все газетные инсинуации в ее адрес – просто бредни наемных писак.

Но техасца отметаем.

– Вряд ли он бросился сводить счеты с Люпоном, даже не встретившись с вами и не попытавшись выяснить истину. К тому же он на другом конце света, в глубокой нефтяной скважине. Пусть спит спокойно с Жозефиной де Богарне.

Зато вторая жертва Люпона – богатый арабский принц, чуть не оптом скупающий старинную мебель для своих бессчетных дворцов и шатров, – находилась сейчас в Париже. Тянущийся за европейским лоском младший отросток новорожденной ближневосточной династии умудрился с помощью Люпона приобрести стул начала XVIII века из знаменитого гарнитура маркизы де Ментенон, тайной супруги Людовика XIV. Додиньи, следящий за каждой сделкой Пер-Лашеза, немедленно «обрадовал» покупателя сообщением, что гарнитур изначально состоял из двенадцати стульев и местонахождение каждого из этой дюжины задокументировано: шесть стульев хранятся в двух частных коллекциях, еще два – в музее Арля, а последняя четверка – в экспозиции Фонтенбло. Таким образом, стул, проданный арабскому принцу, оказался несуществующим тринадцатым.

Обличитель сумел договориться о встрече со счастливым обладателем лишнего стула, посулив ему новые сведения о происхождении находки. После работы мы с Додиньи вместе двинулись в отель «Бристоль». Новый, кричаще шикарный отель находился на рю Фобур-Сент-Оноре неподалеку от ателье Люпона. Вокруг располагались бесчисленные художественные галереи, антикварные лавки и знаменитые парижские бутики Коко Шанель, «Эрмес» и «Ланвен».

Фобур-Сент-Оноре была царством «ревущих двадцатых». На огромных плакатах шоколадная Жозефина Бейкер рекомендовала помаду для волос, а белокожие женщины рекламировали масло для загара. Магазинные витрины ломились от косметических средств, бижутерии, несессеров из крокодильей кожи, солей для ванн, шоколада мадам де Севинье, клюшек для гольфа, теннисных ракеток, солнечных очков, кожаных авиационных шлемов, портсигаров, сумочек-косметичек и прочих причиндалов из гардероба Виндзоров, без которых ни одна конторщица и ни один портье не могли выглядеть так, словно их жизнь протекает в сладком безделье на Ривьере.

Натыкаясь на прохожих и увиливая от машин, Додиньи, провожаемый истошными гудками клаксонов, взахлеб убеждал меня, что у шейха имелись веские причины отомстить мошеннику Пер-Лашезу. Забегая вперед, заглядывая мне в лицо и размахивая костлявыми клешнями рук, он риторически вопрошал:

– Как вы полагаете, что должен был сделать гордый араб, узнав, что французский арт-дилер обвел его вокруг пальца?

Я сделал единственно возможное заключение:

– Не сомневаюсь, что отпрыск царствующего дома Аравии немедленно купил маленький пистолетик и спрятался под мостом в надежде, что мимо пройдет Люпон.

Халид аль-Сауд, один из бесчисленных принцев правящего дома, недавно основавшего на Аравийском полуострове королевство Неджд и Хиджаз, занимал в гостинице роскошную анфиладу комнат. Он принял нас точно в указанное время. У дверей стояли два чернокожих слуги, одетые с опереточной, но подлинной роскошью. Сам Халид аль-Сауд выглядел настоящим арабским шейхом из «Тысячи и одной ночи»: ростом почти с меня, широкоплечий и узкобедрый, с таким же тонким носом с горбинкой, с той же прямой, жестковатой линией рта. Только глаза цвета маслин и смоляной цвет волос отличали нас друг от друга, как если бы один был позитивом фотографии, а второй – ее негативом. Длинный белоснежный тауб и такая же белая куфия на голове придавали арабу благородный вид.

Принц протянул мне руку:

– Доктор Воронин, о вас очень тепло отзывался посол Ирана. Я рад познакомиться с личным врачом его императорского величества Реза-шаха Пехлеви, да хранит его милосердный Аллах.

Он говорил на вполне сносном французском, но с тяжелым арабским акцентом.

Протянутая ладонь Додиньи повисла в воздухе, ему достался лишь сдержанный кивок. Халид аль-Сауд остался стоять, видимо, подчеркивая краткость аудиенции. Додиньи покружил вокруг расставленных по гостиной диванов и столиков, но потерял к ним интерес, не обнаружив в них никакой исторической ценности, а следовательно, и возможности скандального разоблачения.

– Вы сообщили, что у вас есть какие-то новые данные по поводу моего кресла.

Додиньи потер руки:

– С вашего разрешения, я хотел бы еще раз осмотреть его.

Принц покачал головой:

– Вы его видели и уже дали совершенно уверенное заключение. Что заставляет вас усомниться в ваших выводах?

– Смерть Ива-Рене Люпона.

Принц склонил голову набок:

– Каким образом его смерть могла повлиять на подлинность моего стула?

Додиньи дернул пестренькое кашне и хрипло признался:

– Если быть совершенно откровенным, то, пожалуй, наоборот – мы опасаемся, что фальсификации Люпона послужили причиной его гибели.

Я перебил своего напарника, стараясь представить наш визит в более приемлемом свете:

– Ваше высочество, месье Додиньи уверен, что покойный подделывал старинную мебель. У полиции имеются подозрения, что месье Люпону мог отомстить человек, понявший, что антиквар обманул его, продав имитацию вместо оригинала. Месье Додиньи намеревается представить полиции список всех подозрительных сделок покойного, но перед этим он хотел бы еще раз взглянуть на ваш стул.

Принц неторопливо расправил красивые складки своей куфии:

– А почему вы решили, что я поверил обвинениям месье Додиньи?

– Вы, по крайней мере, усомнились в подлинности стула, – победоносно уличил его Марсель. – Иначе не согласились бы снова принять меня. Вы надеялись, что я обнаружу свою ошибку.

Принц погладил аккуратную бородку:

– Но если я надеялся, что вы поменяете свое мнение, значит, я не был полностью убежден в вашей правоте, не так ли? Признаюсь, когда месье Додиньи написал мне, что я стал жертвой обмана, я был возмущен. – Теперь принц обращался уже только ко мне. – Но, к счастью, для меня навели справки, и я быстро удостоверился, что месье Додиньи помешан на Люпоне и никто во Франции не принимает всерьез его обвинения в адрес светила французской старины. Я получил профессиональное заключение трех экспертов, удостоверяющее подлинность моего стула. Более того, если полиция ищет тех, кто мог мстить покойному, им стоит для начала ознакомиться с письмом месье Додиньи. Месье пишет мне черным по белому, что чувствует себя обязанным положить конец действиям месье Люпона.

Мой напарник воздел руки и завопил:

– Я намеревался разрушить его профессиональную репутацию, но мне и в голову не могло прийти!..

Шейх оборвал его королевским взмахом руки:

– Пусть во всем этом разбирается полиция. – Он снова повернулся ко мне: – Доктор Воронин, газеты сочиняют, будто ваша жена оказалась каким-то образом замешана в этой печальной истории. Я уверен, что это не так, и понимаю, что только защита семейной чести толкнула вас на сотрудничество с этим человеком. – Принц небрежно кивнул в сторону моего заломившего руки спутника.

– Простите, ваше высочество, а можно узнать имена экспертов, подтвердивших подлинность вашего стула?

– Стул был приобретен для меня моим декоратором месье Кремье в галерее «Стиль». Ее владелец, арт-дилер с огромным опытом, месье Жерар Серро уверил меня в подлинности артефакта. Что же касается того, что стульев оказалось тринадцать – месье Серро объяснил, что в давние времена практически всегда краснодеревщик, выполнявший гарнитур для королевских особ, делал на один предмет больше. Это позволяло ему выработать дизайн, потренироваться, а главное – такой дополнительный тайный предмет стоил огромных денег. Было много желающих иметь вещь, идентичную той, которой пользуется его величество, и цена была соответствующей. Какой именно из стульев был тринадцатым, теперь никто никогда не узнает, но двенадцать шансов из тринадцати, что теперь я сижу на сиденье маркизы де Ментенон. Помимо месье Серро, аутентичность этого раритета подтвердили куратор Версаля месье Бернар Годар и месье Камилл Мийо, глава отдела декоративных искусств Лувра. Как раз сегодня утром я получил все эти объяснения в письменном виде и нахожу их вполне убедительными и исчерпывающими.

Додиньи покраснел, подскочил к принцу и пылко завизжал, с каждым словом из его рта вырывалось облако слюны:

– Они все были с ним заодно! Покажите мне стул! Я докажу вам…

Принц брезгливо отступил на шаг и скрестил руки на груди:

– Для расследования гибели месье Люпона уже поздно разбираться с моим стулом. Настоящее не может изменить прошлое. Либо я уже поверил вам и отомстил, либо я вам не поверил и тогда вряд ли стал бы мстить. Но если бы я считал, что дело требует мести, я бы перво-наперво воздал тому, кто попытался испортить мне радость от приобретения редкой и ценной находки.

Я догадался, что настала пора откланяться.

– Простите, ваше высочество. Поверьте, только надежда с вашей помощью разобраться в основательности обвинений месье Додиньи против покойного заставила меня прийти к вам.

Принц воздел ладони:

– Я понимаю, уважаемый доктор. Как видите, у меня не было ни малейшей причины затаить зло на месье Люпона, чего нельзя сказать о месье Додиньи.

У меня не осталось сомнений, кто из нас двоих – всесильного принца и простого лекаря – был фотографией, а кто – ее негативом.

Я поклонился и начал деликатно, но упорно подталкивать неутомимого правдолюба к дверям. Уже на пороге тот все же ухитрился вывернуться, метнулся обратно и пискляво, но непреклонно выпалил:

– Вы правы, мне нет нужды снова видеть ваше кресло! Я убежден, что Люпон продал вам фальшивый стул, сколько бы его сообщники ни уверяли вас в обратном!

Я обхватил обличителя за плечи и мягко, но настойчиво выставил его в гостиничный коридор. Безмолвный раб захлопнул за нами дверь.

– Вы собирались с помощью этого нувориша разобраться в правдивости моих обвинений против Люпона? – Додиньи возмущенно обернулся ко мне, споткнувшись о край ковра и едва не упав на меня. – С таким же успехом я мог бы советовать вам, как оперировать черепную травму.

– Не цепляйтесь к словам. Шейх не верит вам, а следовательно, не убивал Люпона. Ни к чему было оскорблять гордого сына пустыни напрасными подозрениями. Вы сейчас куда?

– В «Полидор». Проводите меня?

Мы прошли по набережной мимо лотков букинистов, газетных киосков и чистильщиков обуви. Навстречу нам летели стайки молодых женщин в коротких развевающихся платьях. Хоть площади и бульвары Парижа ничем не напоминали узкие улочки Тегерана с одиноким водовозом, по-своему они тоже были прекрасны. По Понт-Нёф мы перешли на левый берег.

Всю дорогу мой спутник кипятился:

– Ему нагло продали тринадцатый стул, а потом убедили дикаря, что было принято делать на один стул больше! Что за чушь! Все эти стулья были известны, о каждом из них написаны монографии, а тут – здрасте! – Серро, под которым, видать, земля горит, придумывает совершенно невероятные побасёнки! А Годар и Мийо удостоверяют этот наглый подлог!

– У них хотя бы есть теория. А как вы можете доказать, что стул фальшивый?

Додиньи остановился посреди проезжей части так резко, что я едва успел выдернуть его из-под трамвая.

– Во-первых, я усердно изучаю национальные архивы Франции. Вы даже не представляете себе, сколько может почерпнуть там внимательный и дотошный исследователь! Но иногда за десять минут я узнаю еще больше, просто перевернув предмет. Я узнал почерк краснодеревщика. Это Мишони, он реставрирует мебель, в том числе и для Люпона.

– Что значит, «почерк»?

– У каждого мастера есть свои наработанные приемы. Например, Мишони покрывает свои имитации слоем расплавленной лакрицы. Это придает свежей древесине состаренный и грязный вид. Стул шейха сварганил Мишони. И этот кочевник сомневался, говорю вам, он сомневался! Иначе бы не потребовал экспертизы и заверений экспертов. Их липовое заключение он получил только сегодня. Что, если для Пер-Лашеза оно пришло слишком поздно?

– Оставьте. Принц никого не убивал. Зато вы, оказывается, усердно рассылали свои угрозы Люпону по всем возможным адресам.

– Хотел бы я спросить Годара и Мийо о благоглупостях, которые они навешали на уши этому нуворишу! – кипятился Додиньи. – Перед нами явное доказательство их преступного сговора!

– Боюсь, никто из них не станет с нами разговаривать, – вздохнул я.

– Это мы еще посмотрим! – погрозил Марсель, засовывая руки в карманы пиджака с такой силой, что затрещала подкладка. Новый сюртук Додиньи терял приличный вид быстрее, чем теряет представительность пассажир круиза в приступе морской болезни: ткань помялась, покрылась сомнительными пятнами, пиджак скособочился и превратился в заношенную, бесформенную ветошь. – Завтра открываются русские торги в галерее князя Куракина. Эти выжиги все туда слетятся, я знаю. Явлюсь и устрою дикий скандал.

Я остановился.

– Слушайте, Додиньи, а можно я сам побеседую с ними, без вас и без скандала, а? Ей-богу, для расследования будет больше толка.

Он посмотрел на меня так, словно я собрался в логово одноглазого циклопа без хитроумного Одиссея:

– Вы же ничего не понимаете в старинной мебели! О чем вы будете говорить с ними?

– Я заведу разговор о поисках мебели для шаха. Шаху нужна кровать.

– Вы обещали мне не покупать никакой кровати.

– Я не собираюсь ничего покупать. Этим занимается секретарь посольства, месье Гаффари. И не волнуйтесь, я успел убедиться, что месье Гаффари вокруг пальца не обведешь, он сам моментально кого угодно на чистую воду выведет. Я просто закину удочку. В разговоре с несведущим заказчиком люпоновские коллеги могут проговориться.

Я деликатно умолчал о том, что намеревался разузнать побольше о самом Додиньи.

Он вздыбил плечи:

– По-моему, вы совершаете ошибку. Эти жулики так заболтают вас, что вы сами не заметите, как выйдете от них с парадным ложем Людовика Семнадцатого под мышкой! Я пойду с вами!

Я представил беседу с участием Додиньи и содрогнулся:

– Нет уж! С вами я как с красной тряпкой перед быком.

Мы свернули в Люксембургский сад. Конские каштаны уже доцветали, осыпавшиеся нежные лепестки догнивали на песчаных дорожках, ворковали голуби. Додиньи рухнул на один из расставленных вокруг пруда стульев. Судя по бесконечному сосредоточенному молчанию, он пересчитывал окна в Люксембургском дворце.

Наконец он смилостивился:

– Учтите, Жерар Серро только выглядит улыбчивым и добродушным толстячком, на самом деле это беспощадный и зловещий джокер.

– А остальные?

– Бернар Годар, куратор Версаля, со всей его важностью и надменностью – просто ученый болван. Камилл Мийо сложнее, его одним словом не опишешь. Для него главным удовольствием было следить, как его друг Пер-Лашез облапошивает окружающих, и чувствовать себя при этом умнее их. Эмиль Кремье – тот просто выжига.

– А Мишони?

Додиньи печально вздохнул:

– Мишони – гений. У него необыкновенные руки. Это человек, который мог бы состязаться с лучшими краснодеревщиками в истории Франции. А когда человек может, ему трудно удержаться от того, чтобы не делать… Все они сотрудничали с Пер-Лашезом. И при их содействии этот аферист был всесилен.

Мы покинули сад и прошли к станции метро «Сен-Сюльпис». Уже с исчезающего перрона Додиньи прокричал мне:

– Учтите, никаких кроватей Людовика Семнадцатого! Бедняжка спал в тюрьме на соломе!

В резком синеватом свете подземки Додиньи походил на утопленника.

До своей остановки я вспоминал все сказанное Марго и Додиньи. Если кто-то из них и проговорился, то выудить полезный намек из общей болтовни казалось труднее, чем обнаружить алмаз в горной породе.

Окна нашей квартиры светились теплым светом. Ноги сами через ступеньку внесли меня на первый этаж. Я раскаивался, что утром не помирился с Еленой. Весь этот день собственная вина угнетала меня.

Из недр квартиры пахнуло пирогами. Граммофон заливался новоорлеанским джазом, но контрабас и барабан легко перекрывал бас Дерюжина:

– Ради тридцати франков кружишь всю ночь по пустому ночному Парижу. Иногда кажется, что все это какой-то кошмар. Это не моя жизнь. Я должен был или с пулей во лбу валяться в подвалах Лубянки, или мирно отстраивать свою Сосновку. А выживание в эмиграции без цели и смысла – это не ад и не рай, это хуже, забвение… Как там у древних греков загробный мир назывался?

Я замер, удерживая ботинок за шнурки. Со мной Дерюжин никогда не был столь откровенен.

– Если Париж – Тартар, то вы Харон, подбирающий в ночи несчастных путников, – живо возразила Елена.

– Елена Васильевна, не идеализируйте меня и моих пассажиров. Несчастных и сумасшедших в Париже не перечесть, и никому до них нет дела. Я заранее знаю, в каком квартале увижу знакомого карманника, на каком углу в жидкой грязи будет валяться, бормоча бретонские песни, все тот же пьяный. По субботам на бульваре Капуцинок маленький усач грозит кому-то кулаками и читает монолог Гамлета. В привокзальном кафе по ночам сидит старуха с огромным лохматым псом. А у моста Сен-Мишель промышляет похожая на мартышку… э-э-э… дама полусвета в тюрбане с черными перьями. Ей, наверное, уже далеко за пятьдесят, бедняжка завлекает клиентов тем, что танцует и поет известные арии прямо на мосту.

– Я ее видела. Она пела хабанеру. L’amour est un oiseau rebelle. Пусто, темно, никого, кроме нее и меня, и ее надтреснутый слабый голос, такой жалкий и патетичный. Она жутко напугала меня, я подумала, что она сумасшедшая, бросила ей десять франков и убежала.

– Она не сумасшедшая, просто Париж уже пережевал и выплюнул ее. Это только в мюзик-холлах показывают туристам, что тут вечный праздник.

Я вошел в гостиную. Елена устроилась на диване в знакомом мне еще со времен Тегерана темно-бордовом платье без рукавов. На краешке кресла напротив балансировал Дмитрий Дерюжин, держась обеими ручищами за фарфоровую чашечку с чаем. Я извинился:

– Мы договорились на сегодня? Простите, я совершенно забыл!

Елена повернулась ко мне, и меня обожгло свечение ее лица. Давно я не видел жену такой радостной, сияющей и прекрасной. Дерюжин тоже выглядел как кот в сметане.

– Это я должен извиниться. Я, кажется, явился слишком рано. Зато Елена Васильевна смогла рассказать мне о твоем увлечении фотографией – как после работы ты объезжал все прикаспийские аулы под охраной казаков Персидской бригады. И как колонну бакинских беженцев доволок до Тегерана.

Елена подала мне чашку душистого чая и пододвинула блюдо с пирожками.

– Колонну не я волок, а англичане. Я только старался, чтобы как можно меньше хворых осталось на обочинах. Но по сравнению с тем, что выпало тебе, моя жизнь в Персии представляется игрой в гольф…

Елена прервала меня:

– Дмитрий Петрович, вы ведь Крым с Врангелем покинули? Расскажите.

Дерюжин отнекивался, но она настаивала, и несгибаемый вояка сдался:

– Елена Васильевна, нам всем и на войне, и в эмиграции выпало много страшного и ужасного, но в моей судьбе не было дня печальнее того, когда я на коленях в последний раз поцеловал русскую землю. Врангель на своей яхте обошел все порты и причалы, убедился, что все, кто хотел покинуть Крым, погрузились на корабли, провел последний морской парад на рейде, и мы тронулись в путь. Сто пятьдесят тысяч человек покинули отчизну. Все стояли на палубах и со слезами провожали уходящий берег. – Он рассказывал спокойно, но глаза Елены потемнели и заблестели. – После Константинополя я с Первым армейским корпусом попал в военный лагерь в Галлиполи. Мы год там голодали и мерзли. Барон твердо рассчитывал, что вернемся, но я уже не верил. Я знал, что Россию больше никогда не увижу. Весной двадцать первого французы предоставили всем желающим корабли и переправили нас на работы в славянские страны. Из Сербии я уехал в Варшаву… – Дерюжин деликатно исключил из своей одиссеи известные мне пассажи о турецких опиумных притонах и варшавских борделях. – Через год переехал в Париж. Здесь поначалу разгружал баржи в Сен-Дени и мыл паровозы.

Елена положила пальчики ему на рукав:

– Но это все позади! Зато вы в Париже!

Дерюжин нерадостно пошевелил бровями.

– Дмитрий Петрович, я понимаю, ваша жизнь здесь совсем не та, какой вы достойны. Но Париж дарит ощущение, что мы в центре всего происходящего. Весь остальной мир теряет всякое значение.

Я этого не чувствовал. Смысл моей жизни был внутри меня и совсем рядом – в моей маленькой семье, работе, в друзьях и пациентах. Дмитрий тоже позволил себе усомниться:

– Вы это чувствуете, Елена Васильевна, потому что не росли в России, вам не пришлось убегать оттуда. И вы молодая, талантливая, красивая женщина. Для вас центр мира там, где вас ценят и вами восхищаются. А казаки и бывшие офицеры стоят у конвейерных лент автомобильных заводов и ютятся в нищих Сен-Дени, Бийанкуре или Гренеле в одной комнатушке с тремя напарниками и общей уборной в конце коридора. Нет ничего на свете безотраднее рабочих предместий Парижа.

Дерюжин и жил в Бийанкуре, прозванном из-за наплыва русских Бийанкурском.

Елена с энтузиазмом новообращенного продолжала спорить со старым эмигрантом:

– Да, трудно, тяжело, я понимаю, Дмитрий Петрович, голубчик! Но тут ведь главное – не киснуть, не отчаиваться, не опускаться. У вас дни свободны, надо участвовать в культурной жизни русского Парижа! Здесь столько всего происходит, я после Тегерана словно на Парнас попала! Вы к Мережковским вхожи? Мне бы так хотелось послушать Бунина, Алданова, Ходасевича! Давайте вместе в Союз молодых поэтов как-нибудь сходим? Саша, ты же не против? – И, не дожидаясь моего ответа, она снова подсолнухом оборотилась к Дерюжину: – Саша все время работает, а я с ума схожу – сидеть тут одной, когда повсюду выставки, концерты, балеты!

Уж я-то знал, что всем выставкам, концертам и балетам мой друг предпочитал цыганок Монпарнаса и гораздо охотнее, нежели Бунина и Алданова, полковник штудировал воинский устав и руководство по уходу за автомобилем. Прижимая к груди руку с ногтями, окруженными темной несмываемой каймой, он честно признался:

– Елена Васильевна, где я, а где Мережковские? Я бесконечно далек от всех этих «Зеленых ламп» и этих, знаете ли, высоколобых диспутов о культуре смерти в российской революционной литературе. Я, к сожалению, на своей шкуре все узнал о смерти в русской революции. И избегаю мест, где можно наткнуться на Керенского. Этот человек погубил Россию. Нет, милая Елена Васильевна, у бывших врангелевцев свой Париж и своя жизнь в Париже.

Елена расстроилась:

– Дмитрий Петрович, как же так? Вы же полковник, дворянин!

Дмитрий махнул рукой:

– Полковник давно не существующей армии и дворянин без двора.

Тут я не удержался:

– Да не слушай ты его! Потомок древнейшего боярского рода Дерюжиных, а благодаря одной из прабабок вообще Рюрикович. Лекции Бердяева и Лосского, может, не конспектирует, зато в Русском общевоинском союзе – правая рука генерала Кутепова. И кавалер Галлиполийского креста вдобавок.

Елена с восторгом уставилась на усатого, слегка обрюзгшего боярина:

– Да я и без этого знала, что вы из лучших сынов России!

Дерюжин осторожно поставил чашку.

– Елена Васильевна, России больше нет, не существует. А Франции не нужны бесконечные нищие адъютанты его величества и проигравшие войну солдаты. Ей гораздо нужнее красивые женщины, умелые врачи, талантливые художники, музыканты, танцоры, дизайнеры. И рабочие на сталелитейных заводах. Лучшие сыны и дочери России спасаются как могут. Князь Львов, тоже Рюрикович, глава Временного правительства, обувь починяет. Княгиня Репнина, урожденная Мусина-Пушкина, с сестрой ресторан открыла. Одна графиня, уж позвольте не называть несчастную, в дансинге взимает плату за вход в туалет. Из офицеров очень мало кто преуспел. Вот Попов разве. Бывший офицер, казак лейб-гвардии Сводно-Казачьего полка и кавалер чуть не всех российских орденов. Один из немногих офицеров, сумевших устроиться в гражданской жизни – у него картинная галерея на Фобур-Сент-Оноре.

– А Шаляпин? – разгорячилась Елена. – Он завтра концерт в пользу детей эмигрантов дает. А Стравинский, балетмейстеры, танцоры, писатели, поэты, художники? Газеты, журналы выходят. Русские женщины весь парижский мир изменили. – Она протянула гостю вазочку с засахаренными каштанами. – Воронцова-Дашкова «Имеди» основала, Юсуповы – «Ирфе», бывшая фрейлина Александры Федоровны – «Миеб». Мария Ивановна, свекровь великой княгини Марии Павловны, «Шапку» открыла. Они с самой Шанель и Жаном Пату соперничают!

– Наши женщины посильнее генералов оказались, – согласился Дерюжин. – Семью кормят и других спасают. У графини Орловой-Давыдовой многие наши мастерицы работу нашли.

Я выдал друга:

– Дмитрий и сам в Союзе русских шоферов на добровольных началах учит молодых солдат таксомотор водить.

Он отмахнулся:

– Многие пытаются помочь соотечественникам. Вон Саша, – он кивнул на меня, – прием в нашем медицинском диспансере ведет, это для многих чистое спасение.

Мне тоже досталась мимолетная улыбка жены.

– А если вам скучно, Елена Васильевна, вы можете помогать в Обществе помощи детям русских беженцев, оно тут неподалеку от вас.

– Я с удовольствием, Дмитрий Петрович. Вот увидите, когда вся эта большевистская горячка выдохнется, о вас всех вспомнят, призовут обратно, гордиться вами будут!

Я тоже попытался подбодрить Дерюжина:

– Там столько рушится, погибает, давится. Интеллигенция выслана, крестьянство уничтожается. Вы здесь как отложенное про запас доброе зерно. Пусть хотя бы здесь сохранится.

Боярин горько усмехнулся:

– Доброе зерно, по ветру чужбины рассеянное, в чужую грязь упавшее и в ней сгнившее. Эмиграция многих превратила в обывателей. У большинства единственное развлечение – ежевечернее пьянство, а вся культура – воскресная литургия в соборе Александра Невского да партия в шашки в Союзе русских офицеров. Хорошую книгу нет сил открыть, не то что показы мод или поэтические состязания посещать. Мы забыты и утеряны для России, а дети эмигрантов и вовсе французами становятся.

Я вспомнил русских детей в Тегеране:

– Скорее русскими французами, но пусть хотя бы у детей будет ощущение родины. В мусульманском Иране православные русские навеки останутся чужаками. Кстати, знаком ли ты с князем Иваном Куракиным, хозяином антикварной галереи на рю Берри?

– Конечно. Мы через Общевоинский союз знакомы. С Билибиным – он его галерею расписал – вместе из Крыма эвакуировались, только я на «России», а Билибин – на «Саратове».

– Сможешь ли завтра утром сводить меня туда? Там будут арт-дилеры, имевшие дело с Люпоном, надо, чтобы меня им представили.

– Да с удовольствием! Елена Васильевна, вы с нами?

Я попытался защитить ее от досужего любопытства публики:

– Не стоит. Мне там придется вести множество длинных и скучных разговоров.

– Я с радостью пойду, – словно не услышав, заявила Елена. – Буду рада познакомиться с Куракиным и Поповым. И ни за что не буду скрываться, когда все газеты пишут обо мне всякие мерзкие выдумки. Но ты, Саша, не волнуйся, мы твоим важным разговорам не помешаем. Мы с Дмитрием Петровичем будем разглядывать рисунки и коллекции.

Я покорился. Было приятно, что мой друг произвел на жену такое сильное впечатление, хоть и казалось, что не ее это дело – приобщать его к местным очагам русской культуры. Но живость Елены и ее вновь возникшая уверенность в себе заново привлекли меня.

Когда я провожал Дмитрия к автомобилю, он сказал:

– Саша, во всех газетах фотографии Марго Креспен. Не хотел при Елене Васильевне, но я ее знаю. В варшавском заведении ее звали Агнешкой.

– Ты ошибаешься, Марго родилась и выросла здесь, во Франции.

– Это она. Польская француженка, ее в Варшаве даже лягушонком прозвали. Ну, была еще причина… Не важно. – Полковник ухмыльнулся. – В двадцать втором году она приезжала в Варшаву из Парижа, искала там своего отца, но он погиб на войне. На фотографии в «Ле Фигаро» она держит янтарный мундштук. Я этот мундштук помню и сразу узнал ее манеру держать его постоянно в уголке рта, иногда даже с незажженной сигаретой. И еще, – он смущенно потянул ус, – я как-то в пух и прах проигрался и расплатился с ней маленьким браунингом с калибром семь шестьдесят пять.

– Такое оружие у многих есть. И полиция утверждает, что она была в Рамбуйе.

– Может, и так. В любом случае у нее хватило бы ума избавиться от улики.

Ночью мы с Еленой помирились. Точнее, отложили все недомолвки и претензии. Несмотря на следствие, на укравший Елену Париж, на все наши разлады и проблемы, этой ночью нам было хорошо.

31 мая, вторник

К полудню Дерюжин, вырядившийся ради такого случая в полковничий мундир Первого армейского корпуса, бряцая орденами и медалями, привез нас в антикварный магазин князя Куракина.

Небольшое помещение на рю Берри было полно посетителей. Елена сразу встретила знакомых, а меня Дерюжин подвел к хозяину. Князь Куракин беседовал с владельцем картинной галереи Александром Александровичем Поповым. Попов, военный герой и кавалер орденов Святой Анны и Святого Станислава, поблескивал пенсне, разговаривал тихим голосом и выглядел чеховским интеллигентом, доказывая, как обманчива бывает внешность. Мы быстро обнаружили, что в 1916 году воевали вместе в районе Ковеля, и после этого Александр Александрович охотно представил меня группе немолодых, хорошо одетых мужчин в качестве своего боевого соратника.

Невысокий толстяк с подпертыми воротничком брылами был Жераром Серро, владельцем галереи «Стиль». Импозантный, статный господин с густой седой шевелюрой, опирающийся на серебряный набалдашник трости, аттестовался куратором Версаля Бернаром Годаром. Третий – полный лысеющий мужчина в пенсне – оказался нашим знаменитым соотечественником Александром Николаевичем Бенуа.

Я с волнением пожал руку иллюстратору Пушкина:

– «Медный всадник» и «Пиковая дама» для меня навсегда связаны с нарисованными вами образами, уважаемый Александр Николаевич.

Куратор Версаля Годар поддакнул мне:

– А я, месье Бенуа, страстный поклонник вашего альбома Версаля.

Бенуа указал на портрет черноволосой дамы:

– Господа, обратите внимание на портрет одной из красивейших женщин в истории России. Защищая ее честь, погиб на дуэли величайший русский поэт.

Смахивающий на бульдога Серро бросил на Наталью Николаевну равнодушный взгляд:

– Не в моем вкусе. Я, знаете ли, вопреки сегодняшней моде предпочитаю блондинок. Вон там стоит женщина, которая, на мой взгляд, гораздо более достойна титула красивейшей женщины России. – Он кивнул на кого-то за моей спиной.

Я оглянулся – конечно, там красовался мой одуванчик. Возле нее окопался Дерюжин. Надо отдать ему должное – несмотря на некоторую корпулентность, высокий, с расправленными плечами и в мундире, усатый боярин выглядел внушительно.

– Этот бесподобный шедевр принадлежит доктору Воронину, – пошутил Попов, кивая на меня. – Кстати, Жерар, вопрос по вашей части: шах Персии попросил доктора посодействовать ему в приобретении кровати, принадлежащей французскому монарху. Господа, позвольте, я одолжу месье Бенуа? Хочу похвастаться моим новым приобретением из собрания Долгоруких.

Серро напрягся, подобрался, подобно фокстерьеру, услышавшему трель охотничьего рожка. Попов и Бенуа отошли, а антиквары, наоборот, придвинулись ко мне, как школьные хулиганы к новичку с посылкой из дома. Месье Годар обратил на меня черепаший взгляд из-под тяжелых морщинистых век:

– Месье Ворони́н, так вы тот самый доктор, который так отчаянно боролся за жизнь нашего Ива-Рене?

Со слов медсестры Мартины Тома, газеты изобразили те безуспешные потуги в самом драматическом свете. Но не в моих интересах было преуменьшать свои заслуги перед коллегами покойного:

– Я сделал для него то, что был обязан.

Куратор Годар сокрушенно понурил патрицианскую голову:

– Какая потеря для страны! Никто не умел добывать редчайшие экспонаты так, как Люпон! Для него стулья, кушетки и табуретки, на которых когда-то восседали великие мира сего, материализовывались из воздуха.

Серро невозмутимо разглядывал Елену поверх моего плеча:

– Говорят, Ива-Рене ранили, когда он преследовал вашу жену? Выходит, снова красота прекрасной Елены послужила причиной трагедии?

– Это газетные кривотолки. Элен тут совершенно ни при чем. Я, как Пушкин, готов вызвать на дуэль каждого, чтобы восстановить доброе имя моей супруги.

Галерист выудил из внутренностей сюртука сигару.

– Извините за откровенность, но я понимаю Люпона. В сравнении с вашей женой Марго Креспен – сущая кикимора.

По сути, я был согласен, по форме оскорблен, однако не намеревался обсуждать достоинства моей жены с рыхлым галеристом, да еще с точки зрения покойного распутника.

– Не вижу причин сравнивать, месье. А вы хорошо знаете мадемуазель Креспен?

Продолжая разглядывать окружающих, он ответил:

– Марго – публичная… – Он почмокал гаваной, ухмыльнулся краем плотоядных губ. – Публичная фигура. Ее все знают.

Елена бродила по галерее, рассматривая росписи Билибина. Дерюжин, преобразившийся из усталого опустившегося таксиста в неотразимого кавалергарда, сопровождал ее преданным чичероне. Время от времени она поднималась на цыпочки, он учтиво наклонялся к ней, она что-то вполголоса говорила ему. Судя по их частому смеху и довольным взглядам, оба прекрасно проводили время. На меня она не оглянулась ни разу. У галериста глаз наметан: Елена была самой прекрасной женщиной на выставке, а здесь много красивых женщин – и на картинах, и в зале.

К нам подошел мужчина с пестрым шейным платком и смоляной шевелюрой, на которой переливались блики электрического света люстры. Жерар Серро представил его:

– Эмиль Кремье, декоратор. Кстати, приятель Марго.

От Додиньи я знал, что похожий на попугая Кремье обставлял квартиры своих богатых клиентов находками Люпона из галереи Серро. Именно он продал стул маркизы де Ментенон арабскому шейху. Декоратор кивнул хищным носом:

– Да, мы с Марго оформили несколько апартаментов ее знакомых.

– Как она нынче? – поинтересовался Серро.

Кремье хохотнул:

– В тот вечер девочка, конечно, психанула. Звонила мне, жаловалась, что Люпон привел в ресторан «русскую персиянку».

Так. Значит, Кремье в тот вечер знал, где находится Люпон.

– Осторожно, Эмиль, – толстый палец Серро указал в моем направлении, – доктор Ворони́н – супруг «русской персиянки» и твердо намерен защищать ее честь на дуэли. Скажи лучше, кто, по-твоему, укокошил нашего Ива-Рене?

– Додиньи, конечно, – без колебаний заявил декоратор. – Не было человека, который бы ненавидел Ива-Рене так же, как Марсель. Год назад он пытался возбудить судебный иск против «Кресла», но дело с треском провалилось. Не нашлось ни единого эксперта, готового согласиться с его домыслами.

Серро пухлой ладошкой развеял дым:

– Додиньи – сумасшедший. И как все сумасшедшие, невероятно искренен и убедителен. Ему удалось уговорить одного моего клиента подать на меня в суд – якобы купленный у меня стул Марии-Антуанетты оказался подлогом. Кончилось дело тем, что истцу пришлось уплатить мне компенсацию.

– А кто был вашим экспертом? – поинтересовался я.

– Лучшие специалисты Франции, – Серро кивнул на Годара, – вот, куратор Версаля, глава отдела декоративных искусств Лувра Камилл Мийо и еще с полдюжины других опытнейших специалистов. Все до единого были согласны с нами, и никто – с Додиньи.

– Папаше Додиньи тот суд влетел в копеечку. А сам Марсель от злобы и бессилия едва не рехнулся, заявил, что мы все заодно.

Серро фыркнул:

– Рехнулся он задолго до этого.

Кивнув на заполненный посетителями магазин, я сказал:

– Похоже, антиквариат во Франции стоит по важности сразу после либерте, эгалите и фратерните.

Годар приосанился:

– Вы иностранец, вам простительно, что вы не подозреваете о значимости старинной мебели для Франции. Особенно того, что мы, французы, называем patrimoine. Патримуан – это национальное культурное наследие Франции, в данном случае предметы, принадлежавшие королевскому дому.

Серро по-боевому выпятил пузо:

– О да! Люди готовы платить бешеные деньги за то, чтобы поместить собственную пятую точку в углубление, оставленное королевским задом!

К нам подошла Елена. Серро шаркнул ножкой, склонился над ее рукой:

– Аншанте, мадам. – И немедленно принялся рассыпать перед ней жемчуг своих познаний: – Я только что рассказывал вашему супругу, что в период Просвещения французская мебель совершила прыжок в вечность, превратившись из ремесла в искусство. Все эти резные обитые кресла, кушетки, столики и секретеры, все это рококо и неоклассика королевских дворцов и музеев представляют собой пик европейской культуры.

– А как же литература, музыка, статуи, картины?

Из уст любой другой женщины я воспринял бы реплику Елены как естественную попытку поддержать разговор, но старания моей жены соответствовать парижским знатокам вызвали у меня досаду. Эрудиты же одобрительно закивали, словно услышали неожиданное и тонкое наблюдение. Годар оттеснил Серро:

– Предметы мебели являются самыми осязаемыми, самыми вещественными и самыми используемыми шедеврами. Пожалуй, только картины Ватто, Шардена и Фрагонара могут соперничать с произведениями таких мастеров-краснодеревщиков, как Жан-Франсуа Эбен, Пьер Голль или Шарль Булль. Мебель обладает универсальным языком. Но в тысяча семьсот девяносто третьем – девяносто четвертом годах свершилось одно из ужаснейших преступлений революции…

– Большой террор Робеспьера? – предположил я.

Годар величественно отмахнулся:

– Начался двухлетний аукцион, на котором выставили на продажу все тщательно задокументированные сокровища Версаля. Большую часть этих бесценных раритетов скупили англичане для своих загородных домов.

– Британцы – нация торгашей, – заявил Серро с таким апломбом, словно сам раздаривал экспонаты своей галереи прохожим.

– Национальные сокровища Франции, свидетельства нашей истории, начали утекать за границу. Вывозя наше достояние, американские магнаты и бароны-разбойники вроде Гетти воображали, что заодно приобретают изысканный вкус, класс и культурную утонченность. Грабеж Франции стал необходимым этапом Большого тура по Европе. Многие приезжали уже со своими декораторами. Рана от этой потери не зажила по сей день, – сокрушался Годар.

– Она никогда не заживет. – Кремье покивал клювом с такой скорбью, словно речь шла о разрушенном храме Иерусалимском, а не о деревянной рухляди.

Я позволил себе усомниться:

– В тысяча семьсот девяносто третьем году мой пращур был послан в Париж Екатериной Великой с тайной миссией спасти Марию-Антуанетту. Эта миссия, как известно из исторических событий, провалилась, но тот Александр Воронин застрял в Париже и провел здесь все время Большого террора, выдавая себя за нормандского коммерсанта. – Если верить семейному преданию, мой далекий предок сыграл немалую роль в свержении кровавого режима Робеспьера, но в это мои собеседники никогда бы не поверили. – Если судить по сохранившимся от него дневникам и рассказам, в те времена французам было не до козеток и табуретов.

Годар потряс в воздухе тростью, словно скипетром:

– Через несколько веков все выглядит иначе. Потеря людей – это, конечно, несчастье. Но спустя несколько поколений это уже только факт истории. Люди смертны, а их творчество долговечно, с его утратой теряется смысл их жизни. И пропажа лучших, роскошнейших предметов национальной культуры, порожденных эпохой непревзойденного мастерства, по-прежнему обедняет наше общее бытие. Терять свои культурные сокровища, в том числе и деревянные стулья, для нации болезненнее, чем людей.

Я возразил:

– Так может думать только антиквар. Врач, борющийся за жизнь каждого больного, не может с этим согласиться.

– Больные всегда будут в избытке, а вот чего-либо, подобного мебели семнадцатого-восемнадцатого веков, мир больше не создал. После революции изящные линии рококо и ампира уступили место солдафонским вкусам Наполеона, а индустриальный прогресс и вовсе уничтожил традиции ручной работы такого уровня.

– Исключая Дидье Мишони, последнего мастера, способного сравниться с Деланнуа и Доменико Куччи, – уточнил Серро.

Я посочувствовал:

– В таком случае вас, наверное, не радует намерение шаха увезти в Тегеран кровать, на которой спал, делал детей и умер французский монарх?

Годар только крепче вцепился в свою трость и вздернул подбородок, а Серро похлопал меня по рукаву:

– Доктор, не волнуйтесь, ради шаха Персии я добуду такую кровать. Бернар, не пыжься, все равно у Версаля нет денег. – И опять обратился ко мне: – У шаха, я полагаю, достаточно глубокие карманы?

Я поморщился:

– Тут не в одних деньгах дело. Шах требует, чтобы кровать была единодушно признана подлинной, а, насколько я понимаю, Марсель Додиньи никогда не согласится с экспертизой остальных специалистов.

Серро снял с языка табачную соринку.

– Вряд ли шах заинтересуется мнением безумца, которого подозревают в убийстве.

Я охотно поддержал эту тему:

– Пока что месье Додиньи не предъявлены никакие обвинения. Я слышал, что он яростный критик Люпона, но все их столкновения были исключительно академическими разногласиями. Неужели сомнительные табуреты и оттоманки стоили того, чтобы подстерегать оппонента и с двух шагов стрелять ему в грудь?

Толстое брюхо Серро заходило ходуном от смеха:

– Да вы ничего не ведаете об академических страстях, голубчик! Любой коллекционер и арт-дилер в этом городе убьет ради подлинного гарнитура Жоржа Жакоба. А Марселя вдобавок терзала жгучая зависть неудачника к баловню судьбы. Перед своей гибелью Люпон затеял ярмарку французской антикварной мебели в Нью-Йорке. Этого Додиньи и вовсе не мог допустить.

Эмиль Кремье тоскливо подтвердил:

– Выставка в Нью-Йоркском историческом обществе французской мебели эпохи Просвещения и последующая распродажа некоторых экспонатов обещали стать эпохальным событием. – По-видимому, оба запамятовали, как только что мучительно переживали отток мебели к лордам и эсквайрам. – Увы, с гибелью Люпона вся затея рухнула.

– Почему?

– Все предприятие было завязано на его личных отношениях с мэром Нью-Йорка. – Серро углядел кого-то в публике, замахал рукой: – Камилл! Мийо! Сюда, к нам!

На зов Серро обернулся и посмотрел на него сквозь монокль мужчина лет сорока с длинными каштановыми волосами едва не до плеч. На нем была рубашка с воротничком бельмонт, плиссированный галстук, ловко сидящий щегольской костюм и двуцветные лоферы.

– Камилл Мийо, глава отдела декоративных искусств Лувра, большой друг покойного Ива-Рене. Доктор Ворони́н, это он пытался спасти нашего Люпона, – представил нас друг другу Годар.

У щеголя оказалось крепкое пожатие.

– Слышал о вас, – сказал я, не уточняя, что слухи о нем дошли до меня лишь в виде обвинений Додиньи.

– И я о вас. – Мийо тоже не признался в газетных источниках своего заочного знакомства со мной и Еленой. Он оглядел помещение: – Я надеялся найти что-нибудь из обстановки Романовых, но на сей раз ничего интересного.

Видимо, раскупать чужой патримуан не возбранялось.

– А на завтрашний аукцион собираешься? – осведомился Серро.

– В «Отель Друо»? Непременно. Хочу взглянуть на стул Одри.

– Удивляюсь, что она не сняла его с аукциона. Неприлично – покойник еще в земле не остыл, – возмутился Годар.

– Ты что, Одри не знаешь? – отмахнулся сигарой Серро. – Сейчас все, что принадлежало Люпону, на вес золота. Не такая она дура, чтобы это проморгать. Но официально стул выставляет моя галерея. Завтра из-за него будут ломаться копья.

Кремье сказал:

– Говорят, она прогнала Бартеля. Я встретил его в «Фоли-Бержер» с Мизюзь. Он хорохорился, но неубедительно.

Мийо презрительно улыбнулся:

– Антуан еще кое-как годился в качестве второй скрипки, но теперь у Одри новая партитура, а на сольную партию светский сплетник не тянет.

Серро вспомнил о моем присутствии:

– Кстати, доктор Ворони́н сомневается, что из-за стульев могут совершаться преступления. Отказывается верить, что Марсель Додиньи был способен убить Люпона из любви к искусству.

Мийо и меня рассмотрел сквозь монокль:

– Точнее, из ненависти и бессильной зависти.

– Я читал ваш некролог.

– Да, я восхищался Пер-Лашезом. И теперь, когда его больше нет, я могу признаться, что если он фальсифицировал свои неожиданные и необъяснимые находки, то я восхищаюсь им еще больше! Мало ведь создать имитацию высочайшего уровня, необходимо снабдить ее незыблемыми легендами и убедить весь мир в ее подлинности! Да, в нем пылал тот огонь, который создал Версаль и все прочие несравненные шедевры абсолютизма.

– Льешь воду на мельницу психованного Додиньи? – буркнул Серро.

– Mon ami, чем рьянее этот бесноватый «разоблачает фальшивки» Люпона, тем очевиднее, что Люпон был гением. Только гений может обмануть весь профессиональный мир. Подделки такого изощренного уровня уже становятся произведениями искусства и полностью оправдывают его. Если Ив-Рене действительно занимался фальсификацией, то только потому, что был единственным человеком во Франции, способным на подобные проделки. К тому же это было бы вполне в традициях краснодеревщиков: Анри Жакоб подделывал клеймо знаменитого Жоржа Жакоба и стал знаменит, в свою очередь.

Я не выдержал:

– Простите, вы ведь сами документально подтверждали, что все экспонаты Люпона подлинные?

Мийо небрежно тряхнул локонами:

– Я свидетельствовал так с чистой совестью, поскольку сам не мог отличить его находки от несомненных подлинников. А я верю себе больше, чем дилетанту Додиньи. Но теперь пора признаться, что гению Люпона я верил даже больше, чем самому себе. Он был настоящим арбитром и знатоком, он мог выдать подделки за оригиналы, и никакой специалист не смог бы уличить его. Разоблачить Ива-Рене мог только сам Ив-Рене.

– А у него было искушение признаться, что он всех одурачил? – спросил я.

– Не слушайте Камилла. – Серро так тряхнул сигарой, что с нее ссыпался пепел. – Его развлекает все страшное и невероятное.

Но Мийо прищурился:

– В числе изысканных вкусов у Ива-Рене, несомненно, имелся и вкус к жестокой шутке. Было бы вполне в его духе сначала посмеяться над всеми знатоками Франции, а потом взорвать эту бомбу, доказать всему миру, что он намного лучше, чем мы могли себе представить, а сами намного глупее и доверчивее, чем воображали.

– Всему миру, кроме Додиньи, – уточнил я.

Камилл Мийо поправил монокль:

– Впрочем, существует только один краснодеревщик, способный создавать копии такого уровня. А старина Мишони не оценил бы такую изощренную выходку.

– Вы имеете в виду краснодеревщика Дидье Мишони?

– Ну да. С Дидье шутки плохи. Вот наш Эмиль на его месте только возмущался бы, я бы по-байроновски усмехался, мой коллега Годар негодовал бы, вы, дорогой Серро, наверняка махнули бы со всей наличностью в какую-нибудь Мексику, а Дидье тут же извел бы Ива-Рене на стружку.

Эмиль нервными движениями поправил шейный платок:

– К счастью, это все ваши очередные блестящие фантазии, дорогой Камилл. Действительность гораздо обыденнее: Додиньи – рехнувшийся от зависти неудачник, а все его гнусные инсинуации сделаны в надежде добиться признания и веса.

Мийо не спорил:

– Он мог убить Ива-Рене уже только потому, что не в силах был разоблачить его.

Годар снова воздел свой жезл жестом верховного жреца:

– Разоблачать было нечего, но этот одержимый умудрялся пугать невежественных покупателей и причинять ущерб не только репутации добросовестных профессионалов, но и всей отрасли.

– Зато теперь поднявшаяся после убийства шумиха Марселю весьма на руку. В последние дни газеты охотно цитируют его поклепы.

Я почесал бровь:

– Остается удивляться, почему никто до сих пор не убил самого Додиньи.

У Серро от хохота затряслись щеки, словно он никогда не слышал более смешной шутки.

– Мишони как-то едва не прикончил его. После очередного выпада Марселя столяр явился в «Полидор» и едва не снес помешанному полчерепа. К счастью, посетители и официанты в последний момент спасли: силой оттащили Дидье от верещавшего Марселя. – Я вспомнил ужас в глазах Додиньи, когда шел к нему по залу ресторана. – Но, кстати, однажды этот юродивый все-таки пригодился. Какой-то денежный мешок из Техаса рвался приобрести у меня изголовье кровати Жозефины де Богарне, а Национальный синдикат антикваров вознамерился объявить его национальным достоянием. Я был в отчаянии. – Он почмокал сигарой и снисходительно пояснил мне: – Синдикат ставит жуткие препоны продаже за границу предметов, объявленных патримуаном. Меня осенила гениальная мысль. Я пригласил Додиньи и поделился с ним кое-какими сомнениями. Чудак покружил вокруг изголовья и накатал синдикату такое заключение, что те от греха подальше отказались от идеи канонизации этого шедевра. Изголовье спокойно уплыло в Техас.

– С кем же бедняга будет сражаться, лишившись Люпона?

Годар ткнул тростью в воздух:

– С его наследием и со всеми нами! Завтра на аукционе в «Отеле Друо» выставляют найденный Люпоном стул. Уж будьте уверены, Додиньи постарается устроить скандал.

Кремье поправил свою шевелюру:

– Никто никогда не принимал этого психа всерьез. А в последнее время он вообще чудовищно опустился.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… не знаю. Вечно какой-то помятый, нечесаный, в пуху. Такое впечатление, что он проводит ночи под мостами, а утром даже не умывается. И этот его неизменный сюртучок цвета детского поноса…

Я поинтересовался:

– А какие пуговицы были на его сюртуке?

– Пуговицы? – с отвращением сморщился Годар.

Кремье ухмыльнулся:

– У меня профессиональная память на детали. Большие такие, деревянные, резные, висели на чахлой груди Марселя, как медали на рубище. А почему вы спрашиваете?

– Просто чтобы обрадовать вас, сообщив, что Додиньи, видимо, остепенился – я видел его на днях в сером пиджаке с черными пуговицами.

Серро скривился:

– Не иначе как примирился с папашей. Другого объяснения я не нахожу.

– К тому же от следствия я знаю, что в тот вечер Додиньи был на премьере «Кошки» в театре Сары Бернар.

– Он мог появиться ненадолго, просто чтобы его заметили, а потом уйти. В тот вечер, кстати, многие ушли, когда увидели, что вместо Спесивцевой танцует какая-то дебютантка.

Я небрежно заметил:

– Показательно, что его допросили. Следовательно, подозрения на его счет имеются. Вот вас, господа, полиция спрашивала, где вы были в тот вечер?

Серро усмехнулся, отряхнул сатиновый лацкан от ссыпавшегося пепла, но, видимо, надежда продать шаху кровать пересилила, и он ответил на мой иносказательный вопрос:

– Меня-то с какой стати? Я чуть не до полуночи был в галерее – готовил каталог для нью-йоркской выставки.

Я вопросительно посмотрел на остальных. Болван Годар неохотно кивнул на Мийо:

– Мы с Камиллом весь вечер обсуждали возможность позаимствовать из Версаля пару экспонатов для временной экспозиции Лувра.

Мийо остался невозмутим, не подтвердив, но и не опровергнув слова коллеги. Попугай Кремье молчал, но, заметив, что все смотрят на него, фыркнул:

– Господа, помилосердствуйте, я не могу выдать вам все мои секреты! Но поверьте, – подмигнул он, – она прелестна.

Похоже, ни у одного не имелось достоверного алиби.

Серро бросил докуренную сигару на поднос проходящему официанту:

– Уверяю вас, стрелял помешанный Додиньи. И чем быстрее следствие это докажет, тем спокойнее станет всем, включая вашу жену. И шаху не придется отказываться от исторической кровати из-за маниакальных подозрений безумца. Кстати, доктор Ворони́н, пока вы ищете преступника среди истинных друзей покойного, вашу Елену умыкнул очередной Парис.

Я оглянулся – действительно, Елены и Дмитрия в галерее уже не было. Я распрощался со всеми и покинул эту стаю стервятников, питающихся мощами бурбоновских обстановок.

Этот спевшийся квартет экспертов не вызывал ни симпатии, ни доверия, больше всего они походили на шайку жуликов. Они поставляли друг другу клиентов, свидетельствовали в пользу друг друга в случае судебных исков, ничтоже сумняшеся уверили арабского принца, что нет ничего естественнее, чем тринадцать стульев в гарнитуре из двенадцати. Все они были тесно связаны с Люпоном: галерея Серро продавала его находки, модный декоратор всучал их невежественным нуворишам, куратор Версаля обогащал дворцовые экспозиции невиданными шедеврами. Лишь выгоду и суть Камилла Мийо, заведующего отделом декоративных искусств Лувра, было не так-то просто определить. Пожалуй, он был просто вуайером, «подглядывателем», таких в Париже немало. Только Мийо подсматривал не за темнокожим с двумя девицами, а за махинациями Пер-Лашеза.

Когда я вышел из галереи, на меня налетел потный и злой Додиньи:

– Наконец-то! Что вы там застряли?!

– Вы-то откуда тут взялись?

– Как откуда?! Жду вас, разумеется! Я тут чуть с ума не сошел! Сколько можно болтать с ними? Ну, убедились, что это спевшаяся шайка гнусных аферистов?

Я осторожно ответил:

– Убедился, что у вас больше врагов, чем надо бы человеку, желающему дожить до глубокой старости.

– Еще бы, – согласился он с ноткой хвастовства. – Я мешаю им продавать фальшивки. Серро всучил подделку Эмилю-Морису Эрмесу. Может, месье Эрмес и разбирается в седлах, но в антиквариате он сечет не больше мерина. А Годар, я вам уже говорил, не простил мне двух фальшивых ployants. Это такие складные табуреты, которыми он с благословения Люпона украсил Зеркальную галерею. Табуреты якобы принадлежали Марии Луизе Елизавете Французской, старшей дочери Людовика Пятнадцатого. Он пригрозил мне судом, но я все еще жду повестку.

Я прервал перечисление его геройств:

– У меня для вас отличные новости о кровати для шаха.

– Какие?

– Я убедил посла потребовать ее проверки экспертами и аттестата о подлинности. В случае сомнений он отменит сделку.

– Чего же здесь хорошего? Разве вы не видели, чего стоят все эти эксперты и их заключения?

– Господин посол согласился, чтобы именно вы засвидетельствовали аутентичность кровати.

– Я? Я ничего свидетельствовать не собираюсь, – заявил он, нервно затягивая свое кашне с такой силой, что меня охватило беспокойство за его дыхание. – Вы обещали мне сорвать эту сделку.

– Как я могу сорвать ее? Только вы можете это сделать, если обнаружите, что кровать поддельная.

– Нет-нет, не я. Сами придумайте что-нибудь. Я помогаю вам только с этим условием.

Каким-то удивительным образом этот похожий на нелепого аиста чудак умудрялся одновременно быть и жалким, и упрямым. Он взбесил меня.

– Честно говоря, Додиньи, вашей помощи не хватило бы на отказ от раскладушки, не только от королевского ложа. Договор был, что вы поможете мне в расследовании убийства Люпона, но до сих пор, похоже, только я трачу время на расследование ваших антикварных дрязг.

– Это необходимый этап, – заявил он нахально. – Как только мы докажем, что они жульничали, у них обнаружится мотив, и за них возьмется полиция. Что вы узнали?

– Все полагают, что вы стреляли в Пер-Лашеза в качестве последнего аргумента вашей правоты.

– Естественно. А сами они могут доказать свою невиновность?

– Кремье намекнул, что в тот вечер был у любовницы, у остальных алиби нет.

Додиньи скривился:

– Какая еще любовница? Кремье женщинами не интересуется. Я не стал бы выдавать его тайны, но раз он пытается обвинить меня в убийстве, то пошел он к черту!

– В общем, вас там не любят. Вы допекли даже Мийо, которого проделки Люпона только радовали и восхищали.

Додиньи вздохнул:

– Мийо – тварь неблагодарная! Он мне спасибо должен сказать! Герцог Вестерботтенский, кронпринц Швеции, собирался преподнести в дар Лувру два fauteuils Жоржа Жакоба, это такие кресла без подлокотников.

– Ага, – почему-то я сразу догадался, что подкосило щедрые намерения кронпринца. – Вы, разумеется, сумели вовремя спасти национальную сокровищницу от сомнительных деревяшек?

– Если бы вы понимали в этом столько, сколько понимаю я, вы бы их тоже забраковали! – ответил он с искренним возмущением. – Я сделал лично Мийо и всей Франции огромное одолжение. Даже он не спорил.

– Скажите, – в последний момент я выдернул Додиньи из-под колес фиакра, – вам вообще случалось обнаруживать в чужих галереях и коллекциях подлинную вещь? Или везде выставлены сплошь одни подлоги неутомимого Люпона?

– Напрасно вы надо мной смеетесь. Вы заметили, что во всех своих экспертизах они опираются друг на друга и удостоверяют мнение друг друга?

– Но при этом их поддерживают все остальные антиквары Франции.

– Только потому, что против четверых самых знаменитых коносьеров Парижа не очень-то и попрешь!

Его одержимость крестовым походом против антикварного истеблишмента начала казаться мне еще одним веским доводом в пользу вины Додиньи.

– Хорошо, допустим, они подделывали эти патримуаны. Мне-то какое дело? Я ищу убийцу Люпона!

– Вы ищете его только там, где вам удобно. Я боролся с ним открыто. Что я мог выиграть от его смерти? Ничего, кроме неприятностей! Но, если Мийо прав и Пер-Лашез намеревался обнародовать свои проделки, у его сообщников был серьезнейший мотив. Не в суд же им было на него подавать! И ни у одного из каналий не нашлось алиби.

– Если они действительно были сообщниками.

– Даже не сомневайтесь. На каждой находке Люпона росчерк Мишони. Поезжайте, поговорите с ним, увидите, что это за тип. Настоящий мужлан. Если он что-то не поделил с Пер-Лашезом, я бы не дал за жизнь гения даже су.

Меня тревожило исчезновение из галереи Елены и Дмитрия, я собирался вернуться домой и убедиться, что жена там.

– Давайте оставим Мишони на другой раз.

Додиньи взвился, как кобра из корзины:

– Ни в коем случае! Надо поймать его прямо сейчас, срочно, до того, как Серро успеет предупредить его о вас!

– Но почему я?

– А кто же еще? – поразился рьяный борец с подделками. – Кому надо спасать жену – мне или вам? Кроме того, я боюсь. Давайте, это последний шаг, мы их уже почти уличили, – заявил он с апломбом победных реляций в начале затяжной войны.

В моем списке подозреваемых по-прежнему лидировал неугомонный холерик. Но именно поэтому я решил, что не имею права пренебречь встречей с подозреваемым им Дидье Мишони.

На задней площадке трамвая я доехал до Лионского вокзала, оттуда дошел пешком до тихой улицы, застроенной ремесленными мастерскими.

Большой каменный дом украшала вывеска «Краснодеревщик Дидье Мишони». Арка с распахнутыми коваными воротами вела во внутренний двор, заросший отцветшей сиренью и виноградными лозами. В углу двора поблескивал хромированным бампером черный «Крайслер». Из дверей навстречу мне вперевалку вышел немолодой кряжистый мужчина с пышными, пожелтевшими от табака усами и густой пегой шевелюрой.

– Месье Мишони? Я доктор Воронин, лейб-медик Реза-шаха Пехлеви, нового властителя Ирана. Я к вам по делу, но не мог не полюбоваться вашим автомобилем.

Дидье широко улыбнулся, обнажив крепкие, желтоватые от табака зубы, и сильно сдавил мою ладонь жесткой мощной лапищей:

– Любуйтесь, сколько хотите, доктор. Лучшая машина, какую можно купить за деньги! За семь секунд набирает скорость в сорок километров в час! Гидравлические тормоза, амортизаторы, алюминиевые поршни… да все, что душе угодно!

Особняк и автомобиль свидетельствовали о том, что столярные работы оплачивались не в пример щедрее медицинской помощи. Я всячески расхваливал машину, не сомневаясь, что за полчаса она легко домчалась бы отсюда до моста Турнель и обратно.

Настроенный благодушно столяр пригласил меня внутрь. Мастерская занимала весь первый этаж. Просторное помещение загромождали верстаки, станки и длинные столы, заваленные досками, стамесками, рубанками и долотами. В воздухе висела древесная пыль, пахло свежим деревом и лаком. От самого мастера крепко несло табачищем и потом. Широким жестом он обвел мастерскую:

– Ищите, что вам по душе!

– У меня особое дело, месье. Шах Реза Пехлеви хочет заказать для себя кресло. Точнее, даже не просто кресло, а трон.

– А вы-то с какой стати этим занимаетесь?

– Если честно, это в некотором роде моя идея. Меня настолько потрясло изящество старинной французской мебели, что я убедил шаха приобрести несколько предметов для его дворца Голестан в Тегеране. И меня попросили подыскать для тронной залы подобающий престол.

Он кивнул:

– Понятно. Одними микстурами жив не будешь. – Столяр сообразил, что лейб-медик взялся за выполнение шахских прихотей, дабы погреть на заказах руки. Это объяснение меня вполне устраивало. – А кто вас ко мне направил?

– Я сегодня искал что-нибудь подходящее в антикварном магазине Куракина. Там познакомился с месье Серро, хозяином галереи «Стиль», он очень рекомендовал обратиться к вам.

Краснодеревщик выудил из ящика запыленную бутыль и разлил янтарную жидкость по стаканам сомнительной чистоты. Остро запахло печеными яблоками и ванилью.

– Салют!

Я приветственно приподнял бокал, мы выпили. Мишони крякнул:

– «Пэй д’Ож», четыре года в бочке, двадцать лет выдержки! Ну, выкладывайте, чего угодно персидскому шаху от старого Дидье?

Похоже, я имел дело с самым богатым столяром Парижа.

– Понимаете, шах хотел бы получить точную копию трона французского короля.

Мишони поглядел на меня с прищуром:

– Какой именно трон? Какого именно короля?

– Тут я, наверное, буду вынужден воспользоваться советами месье Серро. Я сам не великий знаток старинной мебели, но за семь лет я очень хорошо изучил повелителя Ирана. Самое главное для Реза-шаха – чтобы этот трон… как бы сказать… чтобы он ничем не отличался от подлинного. Надо, чтобы он производил полное впечатление старинного раритета.

– Ага. – Мишони подул в усы. – Это, знаете ли, дорогой заказ.

– Об этом, мастер, не волнуйтесь. Боши платят Ирану за нефть – заплатят и за трон.

Он поставил стакан, потер покрасневший нос:

– Давайте я покажу вам свои работы.

Следующий час краснодеревщик любовно демонстрировал расставленные вдоль стен кресла в позолоченных завитушках, расписные комоды, шкафы с ампирными вензелями и лакированные столы с инкрустациями. Шедевры выглядели великолепно, но я, разумеется, никогда не отличил бы их от меблировки отеля «Бристоль». Объяснения изобличали в Мишони большого энтузиаста своего ремесла.

– Неужели вы сами создали все это?

– Не все. В том углу то, что я реставрировал для выставки в Нью-Йоркском историческом обществе. Только выставка отменилась.

– Почему?

– Слыхали об убийстве Ива-Рене Люпона? Это был его проект, теперь все рухнуло.

– Вам, наверное, это очень обидно.

– Ладно бы только обидно – оно еще и разорительно, – пробурчал столяр. – Так что, если вам что-нибудь приглянулось, не стесняйтесь.

– Мне все это не по карману, но я дам знать коменданту Голестана. А сейчас шаху требуется трон, на который не стыдно будет сесть властителю Ирана.

Краснодеревщик вытащил из конторки пухлую папку с фотографиями и, не забывая подливать нам кальвадос, стал показывать фотографии различных тронов. Мне приглянулся изящный престол Людовика XV в стиле барокко, сплошь позолоченный, с двумя львами на спинке, держащими в лапах корону. Мастер хлопнул могучей дланью:

– Отлично. Составлю вам смету. Позолота двадцать четыре карата. Никогда не облезет.

– Главное, – я подмигнул ему, – не хотелось бы, чтобы наш трон выглядел только что сколоченным. Его величество ценит подлинные старинные вещи. Будет очень нехорошо, если кто-нибудь заявит, что это современная дешевка.

Дидье свесил чуб над фотографией:

– Дешевки не будет. Сделаем так, что сам Серро не отличит.

– Да, это именно то, что надо! Вот это и будет мерилом вашего мастерства – если сам Серро не отличит и выдаст сертификат подлинности.

Мишони фыркнул, как будто я усомнился в его способности стачать скалку, и щедро подбавил яблочной водки. Я снова послушно опорожнил рюмку, еще раз огляделся.

– Слушайте, с вашим двадцатичетырехкаратным золотом вы не боитесь, что вас ограбят?

– Не ограбят. Золота я здесь не держу, золотить отдаю позолотчику. Но эти вещи, – он обвел руками мастерскую, – подороже золота будут. На ночь ворота запираю, сам наверху живу. Хотел бы я посмотреть, кто ко мне сунется. Этот тесак видели? – кивнул он на огромный нож, лежащий на верстаке. – С тринадцати лет не выпускаю из рук. – Напряг бицепс: – Старина Дидье все еще может одним ударом быка свалить!

Я взглянул на лопающуюся ткань льняной рубахи старины Дидье и сразу поверил ему.

– А если кто с пистолетом?

– С пистолетом? – Он вытаращил на меня выцветшие глаза. – Здесь такого отродясь не случалось. Да и зачем? Ограбить – это ж только полдела, мои вещи еще продать надо. А их продать не легче, чем Эйфелеву башню! – Он оглушительно захохотал.

Нет, этот богатырь не стал бы стрелять в Люпона из крошечного пистолетика и поспешно убегать, оставив жертву недобитой. И уж конечно, не с ним той ночью подрался Люпон: занеси Ив-Рене кулак на эту махину, он умер бы не от дырки в груди, а от раздробленного черепа.

Я допил наливку и распрощался, захватив с собой фотографию трона и пообещав переправить ее с дипломатической почтой шаху.

Поезд метро въехал в тоннель, блики фонарей скользили по лицам малочисленных пассажиров. Чтобы не думать о Елене, я заставил себя думать об убийстве.

Выходит, прав полоумный Додиньи: среди антикваров под руководством Люпона существовал доходный промысел изготовления и сбыта фальшивых патримуанов. Мишони мог и за соответствующую мзду охотно соглашался сварганить любой трон, причем он не сомневался, что Серро подтвердит подлинность его копии. Столяр изготовлял имитации, а остальные либо всучали их наивным покупателям, либо украшали ими музейные экспозиции. Но моей целью было найти убийцу Люпона, а не разоблачить фальсификаторов-антикваров, и ничто из того, что я обнаружил, не доказывало их вину в его смерти.

Мишони знал, что продать его имитации коллекционерам не так-то просто. Для этого был нужен Люпон. Только авторитет и знания этого арбитра прекрасного могли сделать патину старины исторически достоверной. Ни у него, ни у его сообщников не было причин убивать курицу, исправно несущую им золотые яйца. Обличения Додиньи их не пугали: пока Люпон был жив, никто не желал даже слушать наветы жалкого невротика.

Но вдруг Мийо прав и Пер-Лашез действительно намеревался увенчать свою блистательную карьеру саморазоблачением? Что касается самого Мийо, он, разумеется, ни за что на свете не помешал бы Люпону. Наоборот, занял бы место в первом ряду, чтобы полюбоваться таким актом эксгибиционизма. Однако Годару, Мишони, Серро и Кремье признания Люпона грозили неисчислимыми убытками и непоправимым уроном профессиональной репутации. Но как сегодня узнать о намерениях покойника?

Я брел по рю Дантон, погрузившись в мысли и не разбирая дороги, пока не столкнулся с выскочившим из книжной лавки широкоплечим и усатым американцем.

– Sorry!

– Never mind, пустяки, – ответил я автоматически.

И остановился. Пара английских слов замкнула цепь размышлений. Я сообразил, что прекрасно осведомлен о планах покойника. Не было у Люпона намерений потрясать широкую публику шокирующими откровениями. Наоборот, он собирался заложить вираж покруче трансатлантического перелета Линдберга, хотя для этого ему пришлось бы пересечь океан в обратном направлении: Пер-Лашез готовился выставить в Америке фальшивки, сварганенные стариной Дидье и освященные собственным авторитетом, а затем крупно нагреть на них руки, распродав подделки потомкам тех, кто после Большого террора скупил оригиналы. Остальная шайка планировала принять участие в авантюре. Выставка в Нью-Йорке и последующая ярмарка сулили им новые невиданные барыши. Никто из них не стал бы убивать Люпона.

Значит, не антиквары и не Марго. Но не слишком ли поспешно я сбросил со счетов вдову неверного бонвивана? Клэр Паризо позвонила ей через двадцать четыре минуты после того, как Люпон покинул ресторан. От «Ля Тур д’Аржана» до квартиры Люпонов на авеню Монтень километров пять. За двадцать четыре минуты Одри легко успела бы вернуться домой на другой машине или даже на такси. Одри курит «Лаки Страйк». И конечно, ее подтвержденное Бартелем алиби выеденного яйца не стоит. Но все же я был уверен, что это не она. Вот только никак не мог сосредоточиться и сообразить, что именно оправдывает ее. Мелькало и тут же ускользало какое-то зыбкое впечатление или воспоминание о мадам Люпон, что-то в ней самой или в ее поступках, а может, что-то из услышанного или вычитанного в газетах, что решительно не подходило к образу или поведению убийцы. Оставалось лишь ощущение, которое мы испытываем, натыкаясь на знакомое лицо и затрудняясь припомнить, откуда оно нам знакомо.

Зато живчик Додиньи наследил повсюду. Валюбер знал о профессиональной и личной вражде Додиньи с Пер-Лашезом и наверняка нашел в ателье покойного угрожающую записку. Сразу после убийства Додиньи перестал обряжаться в свой примелькавшийся пиджак горчичного цвета с большими роговыми пуговицами. И точно такую пуговицу с клоком клетчатого материала песочного цвета я нашел рядом с рестораном. Допустим, инспектор не поспешит судить на основании улик, полученных от меня. Но официант ведь тоже сообщил, что наутро после убийства Додиньи что-то высматривал неподалеку от входа в «Ля Тур д’Аржан». Что же касается его алиби – оно и до ремарки Серро выглядело не прочнее соломенного домика младшего поросенка.

Елены дома не оказалось. Я не поленился, дозвонился до билетерской театра Сары Бернар и убедился, что Серро сказал правду: ведущая балерина, для которой Баланчин поставил историю о любви молодого человека к женщине-кошке, внезапно повредила ногу. Ее участие уже было анонсировано в прессе, но на премьере 27 мая на сцену вышла другая балерина – Алиса Никитина. Лжецов часто выдают избыточные подробности. Балетоман взахлеб восхищался Спесивцевой, а та, оказывается, в тот вечер вообще не выступала.

Да, несомненно, убийца – мой усердный помощник в расследовании Марсель Додиньи. Он наверняка знал, что Люпон празднует выход своего альбома в «Ля Тур д’Аржане». Возможно, он приперся к ресторану с намерением устроить скандал, а когда заклятый соперник выскочил на улицу, неврастеник поддался пароксизму яростной ненависти и напал на Люпона, помешав тому преследовать Елену. Драка вышла из-под контроля и закончилась выстрелом. Увидев рухнувшего и истекающего кровью человека, Додиньи, который и в обычных обстоятельствах не владел собой, запаниковал и скрылся с места преступления, бросив раненую жертву. А когда его заподозрили, стал с жаром сваливать свое преступление на сообщников Пер-Лашеза. Как только Валюбер узнает, что Додиньи солгал насчет балета, он выжмет из психопата признание, как весенний сок из заломленной березы. С Елены будут сняты все подозрения. Тем не менее мне было жаль бедолагу. Взбалмошный, обуянный маниакальной страстью, раздираемый завистью, желчью, злобой и ревностью, остервенелый защитник обветшавших табуретов вызывал в окружающих брезгливость и инстинктивную неприязнь. Но мне этот искренний фанатик антикварного наследия был все же приятнее, чем циничный пузанчик Серро, напыщенный дурак Годар, проныра Кремье и декадент Мийо.

Я налил бокал лафита, распахнул оконные рамы, сел на подоконник. Догорал долгий летний золотистый вечер. Внизу шуршали машины, мерно цокала кобыла, тащившая фургон золотаря, где-то далеко прозвенел трамвай, булочник Вернье запер дверь буланжери.

Спустя полчаса подкатил автомобиль Дерюжина. Дмитрий выскочил, обошел вокруг машины, галантно распахнул дверь со стороны пассажира. Сначала вынырнула ножка в вискозном полупрозрачном чулке и туфельке с блестящей застежкой, потом появилось сложное архитектурное сооружение, в котором я признал очередной шедевр жены. Шляпка обменялась парой фраз с кепкой Дерюжина, кивнула, троекратно расцеловалась с ее хозяином в обе щеки и поплыла к подъезду. По дороге Елена вскинула улыбающееся лицо к окну.

Когда я распахнул ей дверь, от улыбки уже не осталось и следа. Мы оба словно уксуса хлебнули.

– Вы сбежали с выставки и потерялись? – Я постарался, чтобы это не звучало обвинением.

– Я проголодалась, но видела, что ты занят, и не хотела тебе мешать. Дмитрий Петрович сводил меня в очаровательную чайную по соседству, она тоже принадлежит князю Куракину. Дерюжин, как и всегда, оказался там чьим-то командиром, спасителем и дорогим гостем. Нас на убой закормили блинами и пирогами.

Она и меня клюнула в щеку, от нее пахнуло вином.

– Разумно ли появляться в кабаке с посторонним мужчиной, когда все газеты обзывают тебя роковой женщиной?

Ее ниточки-брови дрогнули, на скулах выступили красные пятна.

– Не понимаю, почему это менее разумно, чем обедать на террасе «Фландрена» с любовницей Люпона.

– Я встречался с ней только в надежде выяснить что-нибудь.

Она бросила сумочку на стол, села, закинув ногу на ногу:

– Да-да, я даже помню, что именно ты выяснил: что она амбициозная, отважная и умная. Это стоило того, чтобы весь Париж поверил, что у тебя с ней роман?

Я больше не мог скрывать всю серьезность ситуации:

– Елена, все гораздо хуже, чем ты себе представляешь! Я спрятал наш пистолет в лекарствах, которые держу в иранском посольстве, но его обнаружили, и теперь браунинг в Сюрте, у сыскной полиции. Им известно, что я пытался скрыть принадлежащее нам оружие.

Она вытащила сигарету, закурила и упрямо, как ребенок, заявила:

– Мне плевать. Я никого не убивала и ни в кого не стреляла.

Я сморщился:

– Сигарета правда необходима? Ты видела, с каким трудом я бросил курить. Зачем сама начинаешь?

Она вздернула подбородок, отвела прищуренный взгляд к окну:

– Какая тебе разница? Волнуйся по поводу курения Маргариты Креспен.

Я закрыл глаза. Сжав челюсти, сосчитал в уме до десяти, потом сказал:

– Елена, нет ничего более разрушительного для отношений, чем ревность. Ты совершенно напрасно мучаешь себя и меня.

Я знал, что говорил, потому что эта страшная зараза проникла и в меня. До сих пор я гордился Дерюжиным, превозносил его, но сегодня они вдвоем выглядели такими веселыми, такими увлеченными, что я почувствовал себя отставленным в сторону. Зазор между мной и Еленой, с момента прибытия в Париж заполнявшийся взаимными обидами, раздражением и отчуждением, теперь расширился до рва, полного горькой, отравленной, разъедающей жижи обоюдной ревности.

Елена затушила сигарету, встала, прошла мимо, затем возвратилась с подушкой и одеялом:

– Постели себе в кабинете, пожалуйста.

Я кое-как устроился на узкой, короткой и жесткой кожаной кушетке, мысленно поклявшись, что не вернусь в спальню, пока она сама не взмолится. И не пошлет Дерюжина подальше. Я, разумеется, не подозревал Елену в измене, да и Дерюжина ни на минуту не подозревал в попытке соблазнить мою жену. Но таскание по кабакам в обществе деклассированного аристократа – совершенно неподходящее занятие для замужней женщины, подозреваемой полицией в убийстве.

Я лежал, смотрел в потолок и тосковал. Что будет с нами? Кажется, Париж немилосерден к счастливому браку. Но сейчас не время расшатывать нашу лодку. Сначала пусть закончится расследование. Потом мы, так или иначе, решим прочие наши проблемы.

В коридоре задребезжал телефонный аппарат.

– Вас вызывает OPE830, – сообщила телефонистка. – Соединяю.

Послышался нетерпеливый дискант Додиньи:

– Ну, убедились насчет Мишони?

– Вероятно, вы правы. Думаю, вы набрели на крупную аферу.

В трубке послышалось что-то похожее на всхлип:

– Простите, доктор, я… мне нужна минута. – Он трубно высморкался. – Это заговор антикваров с целью фальсификации редчайших экспонатов национального достояния. Такого, возможно, еще не случалось в истории Франции.

– Ага. – Босой ногой я пытался подтянуть к себе стул, разговор грозился быть долгим. – Но убивать Люпона его соратники стали бы в одном-единственном случае – если бы он намеревался разоблачить их проказы. А он этого делать не собирался.

Додиньи обиженно засопел:

– Зато я был на грани того, чтобы разоблачить их всех!

Стул грохнулся мне прямо на пальцы. Я застонал от боли.

– В таком случае им было бы проще и выгоднее убить вас.

Он обрадовался:

– Уверяю, каждый из них готов это сделать!

– Их можно понять, вы добиваетесь этого с великим старанием. Но покамест убит Люпон, а не вы.

Я устал, у меня был длинный и неприятный день, моя жена предпочла мне общество моего друга, я выдворен из супружеской постели, мне осточертело стоять босым в коридоре, пальцы на правой ноге жгла острая боль, я был зол, и меня тянуло спать. На ком-то хотелось отыграться, и Додиньи был тем, на ком это было сделать легко. Я спросил напрямик:

– Додиньи, какого черта вы наврали, что были на балетной премьере?

Он что-то пискнул, но тут же взвизгнул:

– С чего вы взяли? Я там был! То, что пока никто не вспомнил, что видел меня, еще не доказывает…

– Верно, это ничего не доказывает. Но то, что вы не знали, что в тот вечер танцевала не Ольга Спесивцева, а Алиса Никитина, в два счета доказывает, что вас на балете не было.

Вместо того чтобы смутиться, он впал в бешенство:

– Ну что же, если хотите знать, я наврал про балет! Да, наврал! Потому что был уверен, что все сразу начнут обвинять меня! Всем очень удобно, чтобы Люпона укокошил неудобный Додиньи! И вам тоже! Вам ведь главное, чтобы оставили в покое вашу жену, а Марселя Додиньи пусть вешают сколько угодно!

Этот гнев не заменял оправдания, но оправдаться ему было нечем.

– По-моему, я сделал все, чтобы расследовать все прочие возможности, в том числе и ваши вздорные обвинения в адрес коллег Люпона.

– Не коллег, а сообщников.

– Допустим, они мошенники и жулики. Но не убийцы. Никто из них не убивал Пер-Лашеза.

– А кто же, по-вашему, это сделал? – с вызовом, необъяснимым обстоятельствами, спросил Додиньи.

Мне стало жалко безумца. Может, просто потому, что он был жалким типом. Я уклонился от прямого ответа:

– Полиция разберется.

– Если бы полиция могла в этом разобраться, вам не пришлось бы самому выискивать доказательства невиновности вашей жены, не так ли? – спросил он ехидно.

Мне надоело спорить с силлогизмами подозреваемого:

– Спокойной ночи, Додиньи. Я все же хочу верить, что вы не намеревались с самого начала совершить то, что совершили.

– Нет! Нет! Подождите! Я могу доказать, что все они жулики и убийцы! Я могу это сделать уже на завтрашнем предпоказе!

– Доказывайте, но уже без меня.

– Они не дадут мне. Они заткнут мне рот, – пожаловался он с неожиданной толикой реализма. – Они ни за что не позволят мне уличить их.

– А что это сейчас изменит?

– Для меня – все!

Даже в этот момент он думал о своей навязчивой мании больше, чем о собственной судьбе.

Поразмышляв пару секунд, я предложил:

– А что, если я помогу вам? Я позабочусь о том, чтобы вас выслушали. А за это вы честно сообщите Валюберу все, что касается убийства Люпона. Идет?

– Я не убивал его.

– Прекрасно. Не убивали. Но вы все-таки доходчиво объясните полиции, как ваша пуговица попала на мостовую у ресторана, где вы провели ту ночь, и что искали на набережной поутру. Короче, все, что знаете. И пусть полиция сама решает, что с этим делать.

– Вы хотите, чтобы я сам на себя донес?

– Послушайте, улик против вас столько, что так или иначе вам придется оправдываться. Если вам действительно важно изобличить шайку фальсификаторов, обещайте чистосердечно сотрудничать с полицией, и я добьюсь, чтобы вам завтра позволили выступить.

– Хорошо, – согласился он грустно. – Раз вы так настаиваете, я расскажу всю правду. Ждите меня в одиннадцать в «Отеле Друо», в зале предварительного осмотра лотов мебели рококо.

– Учтите, там будет и инспектор Валюбер.

– Отлично. Отлично! Приходите с полицией, обязательно с полицией! Мне нужна полиция! Пусть Валюбер убедится, что Мишони, Серро и Кремье – мошенники, которые не остановятся ни перед чем, даже перед убийством! Все увидят, что я прав и что стул Одри Люпон – такая же подделка, как и прочие находки Пер-Лашеза! Завтра наступит конец всей этой шайке!

– Отлично, просто отлично! – шипел я, снова устраиваясь на узком и неудобном ложе, натягивая соскальзывающую простыню, безуспешно защищаясь подушкой от жесткого изголовья и одновременно удерживая спадающее одеяло. – Завтра наступит конец всей этой дурацкой истории!

Наконец-то все прояснилось. Мое расследование закончено. Завтра утром звоню Валюберу.

1 июня, среда

Я заснул лишь далеко за полночь и спал отвратительно. Проснулся измученным бессонной ночью и ссорой с Еленой. Оставалось надеяться, что утро начнется лучше, чем закончился вчерашний день. Обычно по утрам из кухни доносился густой аромат свежесваренного кофе и моего любимого макового пирога. Но не сегодня.

Я нашел жену в гостиной, пристально уставившейся в книгу. Запахло не кофе и пирогом, а новым скандалом. Я честно попытался спасти день. Присел у ее ног на корточки:

– Воробей, давай объяснимся. Что происходит?

Срывающимся, вибрирующим голосом она вызывающе ответила:

– Ничего.

Я набрал в грудь воздуха, потер лицо и обреченно нырнул в неизбежное выяснение отношений:

– Ну я же вижу, что что-то не так.

– Тогда зачем спрашиваешь, если сам видишь? – Она подняла на меня злые, полные слез глаза.

Я бы, конечно, не спрашивал, если бы надеялся, что распогодится само собой. В женщинах присутствует удивительная уверенность в том, что если долго терзать мужчину, то из этого ада непременно вырастут глубокая привязанность, душевное спокойствие и мир.

– На меня злиться нет причин.

– Я не злюсь. Мне одиноко. И больно. И страшно. А тебя никогда нет рядом со мной.

Я подошел к ней с твердым намерением помириться, сказать, что люблю ее и сделаю все, чтобы защитить ее и спасти. Но инфантильные обиды и необоснованные обвинения опять вызвали во мне возмущение и досаду – негодный рецепт для страсти и нежности. И все же я напомнил себе, что ей и впрямь очень плохо: проклятое полицейское расследование, отсутствие настоящих друзей в Париже, мать на другом конце света, а я – она права – не могу постоянно быть рядом. Я глубоко вздохнул:

– Елена, умоляю, возьми себя в руки. Потерпи еще чуток, я надеюсь, сегодня все прояснится.

– Лучше бы ты был со мной, а расследование оставил полиции! Ты так холоден! Мне кажется, ты больше не любишь меня…

Я стиснул зубы. Над ней нависло обвинение в убийстве, а ее волнуют только наши отношения! Я не узнавал свою сильную, уверенную и решительную жену в этой слабой и потерянной женщине.

– Я стараюсь помочь тебе, я пытаюсь найти убийцу!

– По-моему, от твоих стараний только хуже.

Это уже было чересчур. Я встал и ушел на кухню.

Она пришла следом, принялась мыть вчерашнюю посуду, а потом вдруг склонила голову и застыла, вцепившись в край раковины. Вода текла, но она этого не замечала. Под стареньким тегеранским халатиком вздрагивали худенькие лопатки. От ее отчаяния меня окатил вал вины. Она цеплялась за меня, потому что ее мир рушился, ей было страшно и не на кого опереться, а я вчера обиделся на нее за то, что она улыбалась Дерюжину. Я подошел, обнял ее, поцеловал в макушку:

– Воробей, пожалуйста, держись. Поверь, я не терял времени зря. Я убедился, что в Люпона стрелял Додиньи. Я уже говорил с Валюбером.

Она обернулась, обхватила меня обеими руками, прижалась ко мне:

– Да-да. Прости, я расклеилась.

Женщины правы: после пронесшейся грозы озон примирения освежает чувства. Я потерся щекой о ее волосы, вдохнул ставший родным запах «Арпежа».

– Душа моя, все будет хорошо. Вот увидишь, сегодня Додиньи арестуют, и весь этот кошмар останется позади.

Жарко дыша мне в ключицы, сквозь слезные спазмы она выдавила:

– Всего уже не поправишь. И в «Шапке», и в «Имеди» отказались от заказов. А на рю Карбон заявили, что мадемуазель Шанель занята. Никто больше не хочет иметь со мной дела.

Я не знал, что сказать. Над ней висит обвинение в убийстве, а она способна огорчаться из-за таких пустяков! Мне же эта новость принесла лишь огромное облегчение – ну и слава богу! Конец этим дизайнерским амбициям, а с ними и всей этой проклятой светской суете! Убийцу арестуют, Елена вздохнет свободно, наконец-то станет прежней. Весной мы вернемся в Тегеран, и наша семейная жизнь окончательно потечет по привычному и блаженному руслу. По вечерам я буду входить в заросший сиренью сад, сквозь листву будут светить кухонные окошки, жена и теща будут радостно встречать меня, нас будут ждать вкусный ужин, тепло и уют. Елена снова станет счастлива, как была счастлива до Парижа.

Я усадил ее на стул, сел перед ней на корточки, положил ей голову на колени.

– Поэтому ты вчера вернулась так поздно и в таком настроении?

– Дмитрий Петрович очень старался помочь. Возил меня по всему городу. Но все напрасно.

Меня кольнуло, что она искала помощи у Дерюжина, но с другой стороны, я ведь и правда весь день отсутствовал. Я поцеловал ее руки:

– Пошли их всех к черту, любовь моя. Они не нужны тебе. Поверь, я люблю тебя, просто вся эта история сводит меня с ума.

Я целовал мокрое соленое лицо так долго, как требовалось для того, чтобы доказать свою безмерную любовь, неколебимую верность и неиссякаемую нежность. Через минуту она уже смеялась сквозь слезы, ерошила мне волосы и шептала что-то ласковое. Для закрепления результата я поцеловал ее в нос и с облегчением спросил:

– Как насчет кофе?

Она вспорхнула:

– Я купила новый паштет, тебе понравится!

Она заварила кофе, порезала сыр, багет, выложила паштет, варенье и круассаны. Из-под халатика торчали бледные щиколотки и стоптанные задники тапочек. Все это – от впадинки на шее до терракотовых пяточек – было бесконечно родным, моим, любимым и никакого отношения к описываемой газетами фам фаталь не имело. Не должно было иметь.

Уже от чистого сердца я продолжал увещевать ее:

– Воробей, это не стоит того, чтобы огорчаться. Тебе не нужен никто из этих кутюрье. Хочешь, вызовем к нам Веру Ильиничну? Тебе с матерью будет веселее.

– Нет, я не сдамся. Мне нужно знать, чего я стою, чего стоят мои дизайны.

– Ты и так прекрасно знаешь. В Тегеране у тебя свой магазин и своя клиентура.

– Ну как ты можешь сравнивать? Тегеран – это дыра, где никто не видел ничего лучшего! Мне важно доказать себе, что я не хуже всех тех женщин, которые добились успеха здесь, в Париже.

Вот оно, это жуткое тщеславие современных «бабочек», колорадским жуком губящее семейное счастье!

– Твои шляпки очаровательны, уверяю тебя. Ты можешь продолжать их делать, красоваться в них и дарить всем, кто согласится их носить, – сказал я как можно веселее, стараясь не вспоминать о застывшей лаве «везувия» в дымке вуалетки. – Но прошу тебя, не забывай, что есть и другие радости в жизни! Вспомни, как ты любила наш дом, сколько возилась в саду! А твои обеды?! Мустафа все время жаловался, что ты выгоняешь его из кухни.

Было очень приятно сидеть летним утром в солнечных лучах, вспоминать блаженные времена в Тегеране, вдыхать крепкий, бодрящий запах кофе, набивать рот тающей мякотью багета и представлять нашу будущую безмятежную жизнь. Но Елена положила нож и с неожиданной решимостью заявила:

– Саша, ты не понимаешь. Той женщины, которая любила ковыряться в саду и белить дом, больше нет. Времена изменились, изменилась и я. Я хотела, надеялась стать дизайнером, как все эти женщины в Париже. И мне это нужно, понимаешь? Нужно. Я не могу представить свою жизнь без этого. И никакие пловы и шербеты мне этого не заменят.

Я молчал.

– Ну что ты молчишь, скажи что-нибудь!

– А что я скажу? Тебе же не нужно ни мое разрешение, ни мое одобрение. Ты сама уже все решила.

Она покачала головой:

– Мне нужна твоя поддержка, очень нужна. Но даже если ты мне не поможешь, я не откажусь от своей мечты. – Она встала. – Я пошла. Есть еще пара магазинов, куда имеет смысл наведаться.

Я чуть не спросил: уж не Дерюжин ли снова будет ее извозчиком? Нет, чушь какая-то. Он мой боевой товарищ, мой друг, а она моя жена. Спрашивать такое ниже моего достоинства. Но отпускать ее не хотелось, надо было, чтобы она убедилась, что мое расследование не было напрасным, что я сумел-таки найти истинного виновника и оправдать ее.

– А… твои планы никак нельзя перенести? Воробей, сегодня все разрешится, мне очень важно, чтобы ты была со мной. Я хочу, чтобы ты знала: все, что я делаю, – это ради тебя, ради нас.

Конечно, она пошла со мной. Женщинам всегда не хватает любви. Это делает жизнь с ними и легче, и сложнее одновременно.

Улицу перед аукционным домом «Друо» запрудили автомобили. По длинным анфиладам многоэтажного здания слонялись сотни посетителей, рассматривая картины, фарфоровые сервизы, канделябры, статуи, парчовые ткани, ящики для вина, музыкальные инструменты, одежду, старинные фолианты, украшения и прочие созданные на радость людям вещи. В зале предварительного осмотра громоздились ломберные столики, инкрустированные редкими породами дерева, расписанные китайскими рисунками комоды, полированные секретеры и парчовые кушетки. Посреди зала стояло обитое голубым шелком кресло с деревянными подлокотниками. От публики его отделял золоченый шнур, висящий на низеньких столбиках.

Вдоль экспонатов уже бродили мои вчерашние знакомые: Серро, Годар и Кремье. Присутствующие оборачивались на Елену. На мою жену стоило посмотреть. Она была в своем любимом образе «бабочки»: едва прикрывающая колени юбка, высокие каблуки, блестящие глаза из-под низких полей вычурной шляпки, вишневые губы и чужое, холодное, отрешенное выражение лица, возникавшее у нее, когда она знала, что ее разглядывают.

У огромного окна курила мадам Люпон. Вместо Антуана Бартеля рядом с ней стоял Камилл Мийо, на сей раз без монокля. Он склонял к вдове свои длинные каштановые кудри и что-то тихо шептал ей на ухо. У нее же, как всегда, было хмурое выражение лица, но она слушала если не благосклонно, то терпеливо. Видимо, самым простым способом уподобиться Люпону оказалось занять место покойника рядом с его вдовой. Одри тоже можно было понять – Мийо подходил ей больше, чем лощеный светский обозреватель. Мадам Люпон и на этот раз выделялась среди всех прочих дам собранными в пучок волосами и отсутствием макияжа. Возможно, она не усвоила внешних признаков обычных парижских «бабочек», потому что была лет на десять старше. Но нужно обладать недюжинной самоуверенностью и сильным характером, чтобы оставаться собой в этом мире искусственности. Впрочем, ей не требовался популярный боевой девичий раскрас. Без него Одри выглядела простоватой и бледной, зато к ней хотелось подойти, ее хотелось разглядеть. Рядом с ней прочая армия размалеванных женщин выглядела перестаравшейся. Мадам Люпон без всякого камуфляжа излучала больше силы, независимости и свободы, чем многие «бабочки». Я слегка поклонился ей. Она сделала вид, что не заметила.

Когда я увидел ее с Мийо, не дававшее мне покоя, неизвестно откуда взявшееся, но упорно преследовавшее меня предположение, что она не убивала своего мужа, наконец-то подкрепилось фактом. Непричастность вдовы к убийству супруга доказывал ее разрыв с Антуаном Бартелем. Журналист провел с ней весь вечер убийства. Именно он подтвердил ее алиби. Преступник не бросит человека, способного разоблачить его. Причем, судя по мелким шпилькам, которые Бартель вскоре принялся отпускать на ее счет в своей светской хронике, разрыв не был тактическим и уязвил самонадеянного хлыща. Нет, мадам Люпон не стреляла в своего мужа.

Значит, не арабский принц, не антиквары, не Марго и не вдова. Как бы я ни перетасовывал колоду, каждый раз козырной оказывалась карта Додиньи. После утреннего разговора с Валюбером у меня были все основания полагать, что Додиньи будет арестован немедленно после предпоказа. Эту отсрочку я выпросил для преступника в обмен на его обещание сотрудничать со следствием. И поскольку он опасался, что сторонники Пер-Лашеза не позволят ему обследовать стул из коллекции, я заранее попросил поддержки князя Куракина и Александра Попова. Оба согласились отстаивать право Додиньи на выступление. Оставалось ждать финала.

А пока мы с Еленой рассматривали помпезное лакированное бюро, украшенное бронзовыми статуэтками. Очень скоро вокруг засуетился, засверкал шевелюрой и зажестикулировал Кремье. Его тут же пузом оттеснил Серро и, касаясь толстыми короткими пальцами предплечья Елены, попытался произвести на нее впечатление, начав толковать о том, что сам знал назубок, а она слышала впервые:

– Мадам, перед вами пример копии, которая спустя два столетия сама превратилась в эталон и шедевр: это старинная копия знаменитого секретера Людовика XV, созданного в шестидесятых годах восемнадцатого века великим краснодеревщиком Жаном-Франсуа Эбеном. В оригинале эти скульптуры были выточены по рисункам самого Дюплесси.

Елену мало интересовала старинная мебель, но, как и любой женщине, ей было лестно внимание признанного авторитета. Она слушала с видом прилежной ученицы.

Появился Мишони. Сегодня мастер припарадился в синий костюм в широкую белую полоску. Несмотря на бутоньерку и сдвинутое на макушку канотье, он по-прежнему выглядел принарядившимся крестьянином. Он столь энергично потряс мою руку, что я заволновался, смогу ли в будущем оперировать ею. На мою жену столяр поглядел с тем же удовольствием, с каким вчера любовался бутылью выдержанного кальвадоса. Елене, похоже, это нисколько не мешало. Она кокетливо спросила:

– Месье Мишони, а вы могли бы сделать такой секретер?

Он горделиво фыркнул в усы. Серро ответил вместо него:

– Дидье может все, но повторить такое – это многие годы труда. Эбен начал свою работу над оригинальным секретером в тысяча семьсот шестидесятом году, а через три года скончался, так и не успев завершить свой труд. Его шедевр уже в тысяча семьсот шестьдесят девятом году закончил немецкий мастер Ризенер.

– Тут дело не в одной работе. Тут еще и материалов на немереные деньги, – добавил Мишони, лаская лапищей скульптурные фигурки. – Красное дерево, сандал, серебро, позолота, перламутр, черепаховые пластины… Недаром Людовик за свой секретер миллион франков отвалил. Мадам, снимите перчатку, я покажу вам, на какой выступ нажать, чтобы открылось тайное отделение.

Он по-хозяйски цапнул Еленину ладонь и потянул ее куда-то внутрь секретера. Видимо, тайное отделение открылось, потому что Елена восхищенно ахнула.

Годар тоже наглаживал завитки резьбы, словно бедро любимой:

– Подобные предметы их хозяева любили не меньше, чем собственных детей. Виктор Гюго, например, наотрез отказывался сменить свой письменный стол.

– Но этот секретер – только копия? – уточнила Елена.

– Что с того? – возмутился Мишони. – Это вам не стекляшка вместо бриллианта, это точно такой же бриллиант, как и оригинал! Это музейная вещь! Чтобы смастерить такую копию, нужно быть таким же отличным мастером, да и денег потратить никак не меньше.

Елена склонилась над бюро:

– А я вижу в оригинале незаменимую мистику. У меня захватывает дыхание, когда я представляю, что эту крышку до меня поднимала сама мадам де Помпадур, а этого ящичка касалась Мария-Антуанетта!

– О! Мадам, у вас душа настоящего коллекционера! – угодливо воскликнул Серро. – Взгляните на этот le fauteuil. – Он ухватил мою жену под руку и поволок к одинокому голубому экспонату в середине зала. – Это кресло было сделано в тысяча семьсот шестьдесят девятом году знаменитым краснодеревщиком Луи Деланнуа для частных покоев мадам Дюбарри, любовницы Людовика Пятнадцатого. Стареющий монарх позволил своей аманте сидеть на этом le fauteuil во время заседаний его совета министров.

Все с уважением уставились на стул, хранивший отпечаток зада бывшей парижской проститутки, выбившейся в королевские фаворитки.

Сопровождая свои слова плавными жестами, втесался неизменный Годар:

– Этот лот из наследия покойного Люпона. Ив-Рене даже свое ателье назвал «Галери ле Фотей» в честь кресел этого типа. Он видел явную связь между этим видом мебели и придворным обществом времен Людовика Пятнадцатого. Именно в царствие этого монарха изобрели особую новую манеру усаживаться на le fauteuil для светской беседы. Ножки этих кресел изящно изогнуты, сиденье опущено ниже к полу, а подлокотники отведены в стороны, чтобы уместились дамские фижмы.

Сюрприз Додиньи наверняка будет связан именно с этим экспонатом. Но присутствующие сделают все, чтобы помешать ему, а Куракин и Попов задерживались. И Валюбер не явился.

– Месье Люпон считал, что les fauteuils чрезвычайно эротичны. – Серро склонился к уху моей жены, попыхивая ей в лицо вонючей гаваной. – Взгляните, мадам, насколько их форма напоминает женскую фигуру: спинка кресла изогнута и сужается к сиденью, как женский торс к талии, а само сиденье пышно и роскошно, подобно… э-э-э… – Он запнулся, продолжая масленым взором рассматривать Елену.

Она манерно улыбалась кончиками губ, и эта улыбочка раздражала меня даже больше, чем назойливое внимание Серро.

Мишони перехватил инициативу ухаживания, изобразив руками песочные часы:

– Пышно и роскошно, как хорошая задница! О-ля-ля, эти кресла! Наш Ив-Рене знал толк и в них, и в женщинах!

Однако Серро не уступил мою жену вульгарному столяру:

– Перед вами исключительный пример простого, но красивого дизайна. С его ножками-флейтами, со спинкой в виде овального медальона, этот le fauteuil – прекрасный пример перехода от стиля Людовика Пятнадцатого к стилю Людовика Шестнадцатого.

Елена старательно делала заинтересованный вид, хотя не могла бы отличить друг от друга даже самих Людовиков. Я отошел к комоду, который инспектировал Эмиль Кремье. Все присутствующие завороженно любовались блеском дерева и гладили изгибы резьбы. Я впервые видел коллекционеров, полностью захваченных страстью к раритетам. Инкрустации и позолоченные панели они рассматривали с обожанием матери, любующейся новорожденным.

Серро подкатил ко мне:

– Доктор, шейх Халид аль-Сауд рассказал мне о вашем визите. Вы помогаете крестовому походу чокнутого Додиньи против всех авторитетов и специалистов?

Все обернулись и уставились на меня, как стая упырей на забредшего на кладбище. К счастью, подошел официант с шампанским. Я взял с подноса фужер, намереваясь передать его жене, но не успел. Серро опередил меня, всучив ей другой бокал.

У меня не было причин отчитываться перед галерейщиком:

– Вряд ли я способен помочь месье Додиньи. Я совершенный профан в старинной мебели.

– Однако, несмотря на это, вы все-таки взяли на себя труд приобрести антикварную мебель для шаха, не так ли?

– Собственно, мебель подыскивает посольство, но я позволил себе воспользоваться нашим случайным знакомством и вашим мнением о мастерстве месье Мишони.

– Почему-то я полагаю, что наше знакомство не было случайным. Почему-то мне кажется, что вы по наводке Додиньи пытались уличить нас в чем-то непрофессиональном.

Мишони внимательно прислушивался, а при последних словах Серро насупился и грозно взъерошил свои табачно-пегие усищи.

Серро начал меня злить, но я заставил себя сохранить непринужденный тон:

– Господа, я с самого начала был заинтересован только в одном – доказать полную непричастность моей жены к трагической гибели вашего коллеги. Этому, как вы догадываетесь, изрядно помогла бы поимка настоящего убийцы. Поскольку месье Люпон был антикваром, представлялось разумным познакомиться с его ближайшим профессиональным окружением, и тот факт, что иранское посольство действительно ищет мебель для шахского дворца в Тегеране, явился удачным совпадением. А еще я хотел узнать побольше о самом месье Додиньи.

– Так к какому выводу вы пришли? Кто застрелил Люпона? Мы или Додиньи?

Мне надоел этот допрос:

– С вашего разрешения, своими соображениями я поделюсь со следствием.

По залу прошло волнение. Все головы повернулись к входным дверям. Я воспользовался моментом, чтобы вместе с Еленой затеряться в толпе. В проеме возникла странная пара: нелепая, долговязая и сутулая мужская фигура и невысокая тонкая женщина с кубистической прической Клеопатры.

Марго была в спортивном темно-синем брючном костюме-тройке и ослепительно-белой блузе, под мышкой она держала небольшую сумочку. Мадемуазель Креспен скользнула по Елене невидящим взглядом, зато мне широко улыбнулась и приветственно помахала рукой в короткой шоферской перчатке. Я в ответ слегка склонил голову и сразу почувствовал, как одеревенела рука Елены на моем локте.

Отведя жену к окну, я прошептал:

– Неужели ты не понимаешь, что она делает это специально? А твоя реакция позволяет ей торжествовать.

Елена промолчала, но я не сомневался, что счет за благоволение Марго она мне еще выставит.

Марсель Додиньи являлся полной противоположностью своей щеголеватой и собранной спутнице. Он и раньше походил на клошара, ночующего на мусорной свалке, а сейчас выглядел так, будто вырвался из волчьей стаи: серый пиджак перекосился на сторону, из расстегнутого ворота рубахи торчал острый кадык, вместо галстука на шее болтался тонкий желтый жгут. Перекрученные штанины ложились гармошкой на несуразно огромные, пыльные башмаки. Тонкие пальцы Марселя то беспокойно ныряли в карманы, то нервно одергивали полы сюртука.

Марго отошла в угол. Никто с ней не поздоровался. Антиквары с кислыми физиономиями поспешно ретировались к окну, выстраивая живую стену вокруг Одри Люпон.

– Трудно поверить, что этот эксцентрик мог в кого-то попасть, – прошептала Елена.

– Выстрел был сделан почти в упор, – вступился я за Додиньи.

Тот как раз заметил меня, обрадованно засверкал окулярами и двинулся к нам неровными зигзагами. Оказавшиеся на его пути поспешно расступались, замешкался лишь официант с последним бокалом шампанского. Додиньи едва не опрокинул и поднос, и официанта, но каким-то чудом все же удержался на ногах, даже ухватил бокал и благополучно добрел до нас, не расплескав напитка. Публика столпилась вокруг, с интересом ожидая дальнейших чудачеств. Додиньи многозначительно подмигнул мне и склонился к руке Елены:

– Вы стали еще прекраснее, мадам.

– Разве мы уже встречались, месье Додиньи?

Тот прижал палец к губам, прикрыл глаза и принял важный вид человека, хранящего чужую тайну. Я кивнул на Марго в углу:

– Неожиданная у вас спутница.

Додиньи оглянулся:

– Кто? А, мадемуазель Креспен? Мы столкнулись у входа. В жизни она гораздо привлекательнее, чем на газетных снимках, не так ли? Она предложила мне свое содействие в разоблачении махинаций Пер-Лашеза. Очень благородно с ее стороны.

Марго стояла в углу одна, как зачумленная. Благородная готовность нагадить вдове явно не принесла ей популярности среди антикваров.

В этот момент в дверях появились два русских коллекционера – князь Куракин и Александр Александрович Попов. Следом в зал вошел инспектор Валюбер с двумя сержантами, и я выдохнул с облегчением. Присутствие сержантов позволяло надеяться, что в намерения полиции входил арест.

Додиньи тоже заметил ажанов, но продолжал вертеть ушастой башкой во все стороны и диковато улыбаться. Наконец поставил бокал на подоконник, потер руки:

– Ну что, настало время раскрыть карты? Точнее, перевернуть стулья?

Он выудил из кармана белые хлопчатобумажные перчатки, театральным жестом натянул их и двинулся к стоявшему посреди зала голубому креслу.

Одри громко спросила:

– Что он делает?

– Мадам, я собираюсь взглянуть на ваш лот. – Додиньи шутовски поклонился в ее сторону. – Как и каждый потенциальный покупатель, я имею право исследовать его перед аукционом.

Он перешагнул через окружающий кресло шнур. Серро махнул служащему в униформе, тот сделал шаг к Додиньи, но князь Куракин выступил вперед:

– Предпоказ предполагает физическое обследование экспоната.

– Для тех, кто намеревается приобрести экспонат. Месье Додиньи – гонитель моего покойного супруга и ничего покупать не собирается.

– Месье Додиньи проводит экспертизу стула для моей галереи по моей просьбе, – подал спокойный, но уверенный голос Попов.

Вдова не сдавалась:

– Месье Додиньи повредит ценнейший экспонат!

– Я?! – Додиньи искренне возмутился. – Да я скорее себе глаз выколю, чем поврежу подлинный le fauteuil!

– Вы слышите?! – возмутилась Одри. – Он заранее предполагает, что экспонат не подлинный!

Низкий, напряженный, как струна контрабаса, голос Марго пропел:

– Жена, конечно, всегда узнает последней, но мне Ив-Рене часто хвастался своими подделками.

Одри сделала вид, что не слышала. Если Марго Креспен умела скрывать свои чувства, то Одри Люпон умела еще и не действовать под их влиянием.

Воспользовавшись паузой, Додиньи воздел к потолку выпроставшиеся из рукавов тонкие волосатые запястья и потряс клешнями ладоней:

– Мадам и месье, известно ли вам, что это уже четвертый стул работы Деланнуа для мадам Дюбарри, внезапно возникший на рынке за последние три года? – Он победно оглядел публику. – Насколько вероятно, чтобы четыре стула этого мастера были обнаружены и выставлены на продажу почти одновременно?

– Что тут такого? – прохрипел Мишони. – Кто знает, сколько он их сделал?

– Я знаю, поскольку я читал его дневник, – театральным жестом Додиньи закинул за спину концы желтого шарфика. – За пять лет присутствия графини Дюбарри при дворе – с апреля тысяча семьсот шестьдесят девятого по май тысяча семьсот семьдесят четвертого года – Деланнуа сделал всего двенадцать les fauteuils, один из них с чуть более высокой спинкой для его величества.

Мишони бесцеремонно повернулся к всезнайке задом. Елена прошептала:

– Он мне нравится! Видно, что горит своим делом. Один этот перстень-ларец на его мизинце чего стоит. И эта желтенькая удавочка на шее!

В общем молчании князь Куракин сказал:

– Похоже, нам следует выслушать месье Додиньи.

Служащий отступил. Додиньи нагнулся, с неожиданной силой приподнял кресло, проворно перевернул его на попа и опустился перед ним на колени. Любопытные сгрудились вокруг, заслонив спектакль. Я пристроил свой бокал на стопке каталогов и протиснулся поближе к происходящему. Скорчившись на полу, скептик с помощью лупы изучал недра деревянной изнанки кресла. Краем глаза я заметил, что Мишони подошел к служащему, что-то приказал ему, тот принялся подавать знаки кому-то невидимому за дверью. Похоже, несмотря на заступничество Куракина и Попова, дотошного и чрезмерно эрудированного эксперта все-таки выставят вон.

Додиньи поднял голову и торжествующе провозгласил:

– Наклейка! Наклейка наполовину оторвана, а наполовину осталась приклеенной! – И нырнул обратно в стул.

Жерар Серро возмущенно крикнул служителю:

– Прекратите эту комедию! Это не рассматривание лота, а попытка опорочить трагически погибшего человека! Это хулиганство!

– Выгнать каналью пинками! – загромыхал откуда-то с задних рядов Мишони.

В зал вошли трое молодых людей в униформе аукционного дома и направились к Додиньи, но их остановил Валюбер:

– Господа, я присутствую здесь в качестве инспектора французской полиции и намерен разобраться в ситуации.

Серро отмахнулся сигарой:

– В какой ситуации? Вы должны заниматься убийством Люпона, а не шутовскими трюками полоумного.

– Я буду разбираться в деле так, как сочту нужным, – не спасовал Валюбер. – Заприте, пожалуйста, двери. Мадам и месье, никто не мешает экспертизе и никто не пытается покинуть зал!

Ажаны встали у запертых дверей.

– Итак, месье Додиньи, проясните, что вам кажется подозрительным в этой наклейке?

Серро резко повернулся и выбрался из плотного круга зрителей. Его место тут же заняли другие интересующиеся. Теперь все поднимались на цыпочки и протискивались поближе к действию, обещавшему скандальные разоблачения. Из глубины кресельных недр Додиньи заявил срывающимся, но торжествующим фальцетом:

– Само ее существование подозрительно. Оригинальная наклейка тысяча семьсот шестьдесят девятого года должна была просто отвалиться, почти не оставив следа. Клей, которым пользовались в конце восемнадцатого века, неминуемо испарился бы от сырости.

Годар возмущенно фыркнул, но Попов утвердительно кивнул. Мийо что-то шепнул на ухо мадам Люпон, она громко пригрозила:

– Я подам на вас в суд, Додиньи!

Тот вынырнул из чрева стула и ухмыльнулся, окончательно превратившись в гротескную карнавальную маску:

– Я жду этого суда уже много лет! На этот раз ваши эксперты не спасут вас. Они будут среди обвиняемых. Смотрите, – он обращался уже напрямую к Валюберу, – здесь не хватает перекладины.

Валюбер подошел и, согнувшись, тоже уставился на изнанку le fauteuil. Со своего места я не видел, что именно показывал ему Додиньи, но слышно все было прекрасно, потому что в зале стало очень тихо.

– Видите, с этой стороны есть деревянная перемычка, а тут – нет.

– А разве старинный стул не может потерять перекладину?

– Напротив, было бы странно, если бы не потерял хотя бы одну. Но на ее месте должен был остаться след. Понимаете? Цвет древесины слегка меняется с годами, выцветает, и, когда какая-то деталь выпадает, обнажившееся место стыка должно быть чуть темнее. А тут вся ножка одного цвета…

– Это совершенно ненаучно! – перебил его Серро. – Никто не знает, может, эта деревяшка выпала двести лет назад!

– Это вендетта! – прогромыхал Годар. – Попытка очернить репутацию гения, уже не способного заступиться за себя!

Куракин насмешливо спросил:

– Кого вы имеете в виду – Деланнуа или Люпона?

Одри протиснулась вперед:

– Я требую, чтобы этот человек оставил мое кресло в покое! Мы будем выяснять это в синдикате.

Додиньи взглянул на Валюбера. Публика зароптала, все хотели продолжения зрелища. Валюбер поднял на вдову невидимый за мутными очками взгляд:

– Мадам, ваше право делать потом все, что сочтете нужным, но сейчас я хочу выслушать месье Додиньи до конца.

Одри не сдавалась:

– Вы должны расследовать убийство моего мужа, а не инсинуации его смертельного врага! Может, убийца – он сам!

– Мадам, со всем почтением, следствие имеет право расследовать все, что посчитает касающимся этого преступления. Каждый, кто продолжит мешать, будет арестован.

Одри резко повернулась и прошла к окну. Мийо преданно последовал за ней. Я знал, что Додиньи виновен в смерти Люпона, и надеялся, что Валюбер его арестует, но в тот момент мне вместе со всем залом хотелось, чтобы Дон Кихот антиквариата успел победить клику Пер-Лашеза.

Выдержав эффектную паузу, Додиньи продолжил:

– И еще. Взгляните на эти места состыковок панелей. Замечаете, как плотно и аккуратно они прилегают друг к другу? А ведь за двести лет детали обязательно должны были хоть немного разболтаться, хоть чуточку перекоситься.

Елена стиснула мой локоть:

– Он такой молодец! Это его звездный час!

Додиньи словно услышал ее: не обращая внимание на инспектора и зевак, он обнял стул обеими руками, склонился к нему и медленно провел языком по всей длине изогнутой дубовой ножки.

– Ну это уже… Это черт знает что такое! – взвизгнул с отвращением Эмиль Кремье.

Додиньи медленно поднялся, сдернул перчатки, кинул их на пол и тонким, срывающимся от волнения голосом провозгласил:

– Я скажу вам, что это! Это фальшивка! Я чувствую вкус подделки. Древесине придали вид старого дерева с помощью лакрицы. Мишони, где вы? Браво! Снимаю перед вами шляпу!

Тот только глухо заворчал откуда-то из толпы. Додиньи повернулся к Валюберу:

– Инспектор, я подаю официальную жалобу в Национальный синдикат антикваров с требованием расследовать деятельность «Галереи «Кресло», галереи «Стиль» и мастерской краснодеревщика Дидье Мишони.

Додиньи отряхнул руки и с гордо воздетой лысой головой, увенчанной сверкающими капельками пота, гоголем прошел к окну сквозь толпу почтительно расступающихся зевак. Со всегдашней неуклюжестью цапнул с подоконника оставшийся там бокал шампанского, рассыпав при этом каталоги аукциона. Затем, стоя по-прежнему спиной к взволнованной аудитории, уставился в окно. На ярком свету победно пламенели его оттопыренные уши. Присутствующие столпились позади полукругом и почтительно ждали продолжения.

Наконец победитель резко повернулся, оглядел всех счастливыми маниакальными глазами, резко поднял фужер и взвизгнул:

– Совершенной подделки не существует! Каждое преступление оставляет след!

Он запрокинул голову и несколькими жадными глотками опорожнил фужер. Многие захлопали, кто-то поднял бокал вместе с ним, некоторые прокричали что-то одобрительное. Торжество его профессионализма было неоспоримо. Я тоже невольно радовался, что убийца Люпона все-таки успел выполнить свою задачу.

Со стороны двери донеслись раздраженные голоса. Я обернулся. Оказалось, Серро и Мишони спорили с ажанами, пытаясь покинуть помещение. К ним подошел Валюбер, что-то сказал. Мишони сбросил пиджак и принялся закатывать рукава. Серро успокаивающе похлопал его по плечу, столяр засунул руки в карманы, и оба вернулись к Одри, Мийо и Годару. К ним пробрался Кремье, и все они принялись с плохо скрываемой яростью обсуждать между собой происходящее. Внезапно от окна послышался шум падения, женские визги, испуганные возгласы.

Я протиснулся сквозь публику и обнаружил корчащегося на полу Додиньи. Он в конвульсиях катался по паркету, руки и ноги у него дергались и тряслись с такой силой, что мне стоило большого труда прижать его к полу. Его зрачки расширились на всю радужную оболочку, сердце колотилось до ста пятидесяти ударов в минуту. Со всех сторон напирали любопытные, толкали меня, задевали несчастного, наперебой задавали вопросы и советовали:

– Что с ним, доктор? Что случилось? Вызовите помощь! Додиньи! Вы слышите нас? Вы можете говорить? Разденьте его!

Мне было не до них. Губы припадочного посинели, глаза закатились, тело стало горячим, а дыхание то учащалось, то почти замирало – явные признаки дыхания Чейна – Стокса. Это не был эпилептический припадок. Симптомы казались похожими на признаки отравления атропином. Я попытался разжать ему челюсти, чтобы вызвать рвоту, но зубы несчастного намертво стиснула судорога.

– Быстро, инспектор, в Отель-Дьё!

Я скинул с себя пиджак, вместе с сержантами подхватил корчащееся тело, и мы двинулись на улицу так быстро, как только позволяли зеваки и лестницы. Во дворе уже стоял фургон для перевозки арестованных, сержанты распахнули задние дверцы, затащили внутрь потерявшего сознание Додиньи, я впрыгнул следом, перевернул больного на бок. Теперь, если его вырвет, он хотя бы не задохнется.

Машину трясло и заносило на поворотах, мне пришлось следить, чтобы голова несчастного не билась о металлическое днище автомобиля. Он хрипел и дергался, но продолжал дышать. Пока он дышит, он жив.

Мы успели довезти его до больницы.

В приемной мне на помощь пришел доктор Серов. Вместе мы вкололи Додиньи миллилитр однопроцентного раствора пилокарпина, промыли желудок слабым раствором марганцовки, а затем ввели солевое слабительное.

Появившийся токсиколог, доктор Тиффено, подтвердил мой диагноз:

– Белладонна. Несомненно. Повезло ему, что доза оказалась недостаточной. Как это произошло?

– Не знаю. Это случилось в аукционном доме. Он оставил свой бокал на подоконнике и вышел на середину зала обследовать предназначенное для аукциона кресло. Он так эффектно разоблачал подделку раритета, что вся публика столпилась вокруг, все смотрели только на него. Кто угодно тем временем мог отравить его шампанское.

Вечером Додиньи все еще хрипел и бредил, артериальное давление оставалось ниже уровня парижского метро, тахикардия продолжалась, лоб пылал, рот был совершенно высохший, безобразно опухшее лицо пугало, но опасность для жизни миновала. Мартина Тома настояла, чтобы я отправился домой, пациента перенял наш неизменный помощник доктор Серов. Доктора из России не имели права заниматься в Париже медицинской практикой, но старик уже давно помогал в госпитале на добровольных началах, и все мы, включая строгую Мартину, смотрели на все препоны сквозь пальцы. Не так-то много французских эскулапов готовы бесплатно ухаживать за прокаженными и клошарами. Я оставил подробные инструкции – давать пациенту кислород, тело обернуть влажными простынями, голову охлаждать льдом – и с облегчением вышел на площадь Парви.

Душный вечер пах бензином, папиросами и жареными вафлями. От проходящих женщин веяло непременной сандалово-пачульной смесью «Шанель № 5». Из распахнутых дверей и светящихся окон кафе вырывались звуки саксофона, на улицах гудели клаксоны проносящихся машин, столики на тротуарах занимали парочки и компании гуляк, в темноте угольками тлели папиросы, с парковых скамеек слышался женский смех, под мостом Менял плескалась вода, на ней масляными пятнами качались отражения фонарей и молодого серпа луны, над городом нависла громада собора Нотр-Дам.

На станции «Шатле» я спустился под землю. Сидя в шатающемся, скрежещущем вагоне, загипнотизированный проносящимися бликами света, я думал о случившемся.

Кто пытался отравить Додиньи? Еще утром я был уверен, что он сам убийца. Пусть все улики против него были косвенными, но их количество превышало вероятность того, что они были оставлены случайно. Я ожидал, что Савонаролу антиквариата на аукционе арестуют, против него выдвинут обвинение, предъявят доказательства и нервный холерик быстро расколется. Убийство будет раскрыто, Елене вернут паспорт. Но внезапно главный подозреваемый превратился в жертву. Разумеется, то, что кто-то пытался отравить его, никак не доказывало его невиновность. Он по-прежнему оставался самым вероятным убийцей Люпона. Но теперь следствию придется разбираться еще и с покушением на самого Додиньи.

Однако долго гадать, кто был заинтересован в смерти Додиньи, не приходилось. Я тащил отравленного к дверям сквозь шпицрутены ненавидящих взглядов Одри, Мишони, Серро, Кремье и Годара. Крестовый поход Марселя, мои расспросы, мой заказ поддельного трона, громогласное заявление Марго, что Люпон признавался ей в своих делишках, а главное – триумфальное разоблачение липового le fauteuil напугали фальсификаторов, оставшихся без всемогущего и авторитетного Люпона.

Я хорошо помнил, как, разговаривая со мной, Додиньи схватил последний бокал с подноса и побрел с ним сквозь зал, не отпивая. Вокруг была толкучка, движения Марселя, как всегда, были неуверенными и хаотичными, и я невольно беспокоился за костюмы окружающих. Я расслабился, только когда растяпа благополучно донес напиток до окна и раздался сухой клик стеклянной ножки его флюта о мраморный подоконник. Далее Додиньи двинулся к креслу и приковал к себе всеобщее внимание. С того момента к его шампанскому мог подойти любой. Все его недруги толпились у распахнутого окна рядом с бокалом, и никто не обращал на них внимания. Там же курила Одри Люпон, только пару раз выступила вперед, пытаясь остановить устроенный Додиньи спектакль. Разоблачив подделку, торжествующий эксперт вернулся к окну, а минуту спустя уже валялся скрюченным на полу.

Никто из собравшихся не знал, что Валюбер намеревался арестовать Додиньи немедленно по окончании предпоказа. Зато многие предполагали, что неугомонный исследователь артефактов не преминет там быть. А кто-то прямо подготовился к этому и подсыпал ему яд.

Несмотря на всю мою неприязнь к Марго, ее снова пришлось исключить из числа возможных отравителей. У нее-то как раз были резоны позволить Додиньи вывести покойного махинатора на чистую воду и тем самым напакостить его вдове. Мадемуазель Креспен даже подстерегла ревнителя французской старины и предложила свою помощь. Заодно это позволяло светской «бабочке» оставаться в центре событий и лишний раз напомнить о себе.

Я увез Додиньи в больницу, даже не попрощавшись с Еленой. Как она добралась до дома? На метро? Кто-нибудь мог предложить подвезти ее. Зал был полон пожилых жуиров, готовых приударить за красивой женщиной, вокруг которой газеты уже устроили сенсационную и двусмысленную шумиху. Я вспомнил притворную улыбку ее нарисованных губ, ее притворный интерес к антиквариату и непритворный интерес антикваров к ней. А она? Приняла бы моя жена любезное предложение подвезти ее домой? Или приглашение в ресторан? От этих вопросов под ребрами запылали уголья. Я тряхнул головой. С недавних пор во мне поселился демон. Он рисовал картины, свивавшие мою любовь в режущий жгут недоверия и ревности. При этом разумная часть моей души знала, что жена верна мне. Но разум шептал так тихо, а шальные эмоции бушевали так яростно, что порой я приближался к помешательству.

Близилась полночь, я не сомневался, что Елена давно мирно спит в нашей постели. Не сомневался, но, выскочив из вагона на станции «Георг V», невольно ускорил шаг. По лестнице взбежал через ступеньку, и ключ в дрожащей руке не сразу вошел в замок. Не разуваясь, я поспешил в спальню.

Конечно, она спала, рассыпав по подушке золотой нимб кудрей. Как ребенок, закинула руку за голову. Все мучительные фантазии тут же растаяли, накатила волна раскаяния и нежности. Я поцеловал мягкую ладошку, скинул с себя одежду и прилег рядом, стараясь не потревожить ее сон.

Было душно, тикали ходики, где-то вдали прогромыхал ночной поезд. Я лежал, рассматривая мертвенный свет оконного проема. Налетел порыв ветра, занавеска вздулась, запузырилась, а потом пошел дождь, и спальню затопил запах прибитой пыли, мокрого тротуара и выхлопных газов. По асфальту шуршали шины, крякнул клаксон – может, это Дерюжин развозит клиентов дансингов и борделей?

После больничной вони рвоты и лекарств, после хрипов больного тихое дыхание Елены, ее темный силуэт, щемящая сладость ее «Арпежа» казались рыданием скрипки, пришедшим на смену грохоту турецкого марша. С каким-то нахлынувшим счастьем неизбежности я осознал, что люблю эту женщину, даже когда совсем не люблю. Вот что теперь между нами: нестерпимая смесь чего-то родного и дорогого и чего-то враждебного и отвратительного, невыносимая смесь страсти и нежности и постыдной, оскорбительной ревности и отчуждения. Нет сил жить так дальше, но и расстаться с ней я пока тоже не могу. Мы словно связаны кровеносными сосудами, и, кто бы из нас ни дернулся, острая боль пронзает насквозь обоих.

Что будет с нами? Да ничего хорошего. Как только обнаружится несостоятельность всех обвинений, Елена снова займет подобающее ей место в парижском мире моды. За «прекрасной русской персиянкой» будет приударять уже не один Дерюжин. Превратить жену в прежнюю заботливую и нежную домохозяйку и вернуться в счастливое прошлое, в золотые тегеранские времена, так же невозможно, как оживить Люпона. И все же поскорее бы это закончилось, поскорее бы возникла ясность. Правда, теперь отравление главного подозреваемого все запутало, расследование затянется, а я больше ничем не могу помочь жене. Остается бессильно ждать заключений Валюбера.

Из окна повеяло сырой прохладой, я натянул на плечи простыню. Уже проваливаясь в дрему, вздрогнул от внезапной тревоги, как будто вспомнилось нечто важное, но мысль тут же утонула в омуте сна.

2 июня, четверг

Солнечный луч просверлил веки. Не открывая глаз, я протянул руку к Елене. Ладонь нащупала лишь прохладную простыню, от пустоты кровати повеяло тоской и одиночеством. К счастью, из кухни донеслось позвякивание посуды, и морок исчез. Я открыл глаза. Трюмо отражало солнце, на комоде сверкали Еленины скляночки, ее кружевная сорочка висела на спинке кровати, шелковое платье качалось на плечиках. В льняном халате, посвистывая, я прошлепал в ванную, наскоро умылся, плеснул в лицо одеколоном и вышел к завтраку, благоухая английской лавандой.

Елена стояла у окна. Она повернулась, на ней лица не было. Я обнял ее, прижал к себе – ничто не сможет испортить этот день!

– Воробей, что произошло?

– Саш, ты вчера, когда держал Додиньи, сбросил пиджак, помнишь? Я потом его нашла в углу.

– А, да. Ты забрала его?

– Там в кармане был браунинг. Зачем?

– Какой браунинг?

Она странно посмотрела на меня:

– Ты не знаешь какой?

– Впервые слышу. Наш браунинг давно в Сюрте.

– Это не наш, совсем другой, с деревянной рукояткой. Значит, кто-то подбросил его тебе, пытаясь спрятать! Я отошла поправить чулок, а в углу за комодом валялся твой пиджак. Я его подняла и сразу почувствовала внутри что-то тяжелое.

– Покажи.

– Браунинг? Я не смогла его пронести. Как только вы увезли Додиньи, полицейские заперли двери зала, стали выпускать всех по одному, проверяли документы, записывали имена, всех обыскивали – искали отравителя. Я страшно перепугалась.

– Это наверняка тот самый пистолет, из которого застрелили Люпона.

– Почему? Может, просто у кого-то было с собой оружие, а когда он увидел, что всех обыскивают, испугался и постарался избавиться от него.

– В таком случае он бы просто забросил его за какой-нибудь комод. А он не поленился, исхитрился запихнуть его в мой карман, а пиджак постарался спрятать, чтобы ты его не заметила. Он надеялся, что полиция потом обыщет помещение и обнаружит орудие убийства у меня. Все это имело смысл делать только для того, чтобы создать улику против тебя.

– Если это действительно тот самый пистолет.

– Тот. Зачем подкидывать нам другой? Наш пистолет уже у полиции. Тот, кто подкинул этот, рассчитывал, что отпечатки пальцев и баллистическая экспертиза докажут твою вину.

– Значит, это Додиньи? Как-то не похоже на него.

Я невольно согласился. Додиньи знал, что его арестуют сразу после предпоказа, знал, что против него полно улик, – мог рискнуть. Вот только не было у него такой возможности. Почти с самого начала вечера он находился в центре внимания, да и я сразу же ощутил бы вес пистолета в кармане. А когда я скинул пиджак, он уже бился в судорогах, ему было не до подтасовок улик.

Елена передернула плечами:

– Это Марго Креспен. Страшная женщина, на какую-то жуткую пифию похожа.

– Тогда она должна быть убийцей. А она была в Рамбуйе.

– Может, она сообщница Додиньи? Она ведь явилась помогать ему.

– Да нет. Она явилась, только чтобы изводить Одри. Даже заявила, что Люпон признался ей в своих проделках.

– Соврала.

– Я тоже так думаю. Вряд ли Люпон был такой дурак, чтобы с ней откровенничать. Зато соврала вовремя, это произвело впечатление. Но Марго не стала бы рисковать собой, лишь бы отвести подозрения от Додиньи.

– А может, стала бы. Он ей полезен. Кто еще может опозорить Люпона и разорить вдову? А заодно мадемуазель надеялась избавиться от меня. Сразу видно, что у нее на тебя виды.

Я поспешил сменить тему:

– Так где браунинг?

– Я его спрятала. Помнишь, Мишони демонстрировал мне в секретере тайное отделение? Оно совсем незаметно, но если знаешь, где нажать, отодвигается крохотная панель. Этот пистолет совсем маленький, еще меньше нашего. Пока все толпились у дверей, я отошла за секретер и запихнула его в тайник. Там его никто не найдет.

– Кроме Мишони.

– Думаешь, это он?

– Нет. Крошечный браунинг – не его оружие. К тому же откуда он у него мог взяться? Он Люпона не убивал. Наоборот, столяр готовился к их совместной серьезнейшей распродаже в Нью-Йорке, настрогал для нее изрядное количество экспонатов. Без Люпона все его труды оказались напрасны. И в сообщники Додиньи он никак не годится, он его на дух не переносит.

Елена поставила на стол тарелку со свежими круассанами, разлила по чашкам крепкий чай, нарезала лимон дольками.

– А кто, по-твоему, отравил беднягу?

Я вдохнул бодрящий запах бергамота.

– Кто-то, кто хотел заткнуть ему рот. Таких там вчера было много – Одри Люпон, все эти воротилы антиквариата. Публику так захватили его фокусы, любой мог подойти к подоконнику и незаметно подсыпать в бокал что угодно.

– Он взял с подноса последний бокал, помнишь? Может, официант нарочно предложил ему уже отравленное шампанское?

Последние пять минут я размешивал сахар автоматически.

– А если бы его попытался взять кто-то другой?

– Ну… Тогда официант мог бы сказать, что бокал грязный, из него уже пили.

– Жалко, что он разбил фужер. На стекле могли остаться отпечатки.

– Необязательно. Почти все были в перчатках.

– Кроме нас.

Елена в раздумье отщипывала крошки от круассана:

– Да, кроме нас и самого Додиньи. Помнишь, как он содрал перчатки после своего выступления, прямо как боксер после боя? Но мы ведь не травили его.

Некоторое время я смотрел на нее молча, потому что опять, как дежавю, мелькнуло вчерашнее утонувшее во сне воспоминание. Елена заметила, что я застыл, заглянула мне в глаза, заволновалась:

– Что? Что? Ну, признавайся! Я ведь вижу, что ты сейчас о чем-то подумал! В чем дело?

Я откинулся на стуле, заложил сплетенные руки за голову.

– Не знаю, что-то крутится в голове, но столько всякого происходит – ни одну мысль не успеваю додумать до конца.

– Мне страшно. – Она поставила чашку и обхватила себя за плечи. – Кто-то при всех отравил Додиньи, подкинул тебе пистолет…

Голова по-прежнему была ватной, несмотря на крепкий чай.

– Попробуем заново обдумать все возможности. Первое: убийца вчера был в зале. Он принес с собой браунинг в надежде подкинуть кому-нибудь улику.

– Не просто кому-нибудь. Имело смысл подкинуть тому, кого уже подозревают, – подхватила Елена.

Между нами снова протянулась шелковая нить взаимной поддержки и надежности. Впервые за последние дни я улыбнулся ей от души:

– Ты не только моя жена и мой друг, ты еще и мой лучший помощник в расследовании убийств.

– Я вообще твоя опора. – Елена улыбнулась, и на ее щеках тут же расцвели милые ямочки. – Подозревают меня и Додиньи.

– Но подкинули нам, а не Додиньи. Почему? Когда его увозили, он производил впечатление человека, который уже никогда не сможет оправдаться.

Мы вместе перебирали возможности, вместе рассуждали, и это было замечательно. Словно мы вместе гребли или играли в шахматы.

– Потому что это была Марго.

– Ага, неразменный рубль эта Марго. Может, с Додиньи просто не получилось – он все время был в центре внимания. – Я дожевал круассан. – В любом случае план, что браунинг найдут в моем пиджаке, провалился. Но и тайник в секретере ненадежен – тот, кто подкинул пистолет, уже наверняка догадался: если его не обнаружили на выходе, значит, ты спрятала его где-то в зале.

– Надо все рассказать Валюберу.

– Нельзя. Как мы докажем, что ты случайно обнаружила орудие убийства в кармане у мужа? Вряд ли инспектор поверит основной подозреваемой на слово. Браунинг надо как можно скорее перепрятать.

– Я могу сходить за ним.

– Тебе опасно там появляться. Твое или мое появление в аукционном зале не пройдет незамеченным. Тебя могут там поджидать, и мы даже не знаем кто.

– Не волнуйся, я лично не пойду.

– Тогда тебе придется просить кого-то рисковать собой, – сказал я, уже подозревая, кого она имеет в виду.

– Я Дмитрия Петровича попрошу.

Так и есть. Моя ложечка звякнула о блюдце.

– Я вижу, вы с Дерюжиным неразлейвода.

– Он сделает это не ради меня, а ради нас. Ради тебя тоже.

– Тогда я сам попрошу его.

– Саш, лучше я. Мне ведь придется объяснять ему, как найти и открыть тайник.

Я колебался, но лучшего решения не было, а сам я уже опаздывал на утренний осмотр в госпитале.

– Ладно, не откладывайте. И ни в коем случае не обсуждайте это по телефону.

Она кивнула:

– Что ты меня учишь? Кто твой самый лучший помощник и опора?

Уже поднимаясь со стула, я спросил:

– А как ты вчера добралась до дома? Тебя кто-нибудь подвез?

Она замялась на долю секунды, потом отвела глаза:

– Нет, ты что? Я бы ни за что не села в одну машину ни с одним из той компании. Кто-то из них отравил Додиньи, кто-то подбросил пистолет. Нет уж.

Как именно Елена попала домой, она так и не уточнила. Неприятная догадка занозой сидела во мне, но я еще вчера поклялся не кормить своих демонов. Смахнул прядь со лба, словно подозрения можно было отмести вместе с волосами, и небрежно поинтересовался:

– Ты из города сразу домой?

– Не сразу. У меня там еще встреча.

Тоже мне, опора. Эту опору саму надо было постоянно поддерживать обеими руками, чтобы вместе с ней не рухнуть. Почему она прямо не сказала, с кем собирается встретиться? Но она промолчала, а я не стал спрашивать.

Я взглянул на часы:

– Мне пора бежать. Будьте осторожны, обращайте внимание на всех подозрительных, постарайтесь заметить, не следят ли за вами. До вечера.

Мы оба в этих отношениях потеряли равновесие. То, что раньше было для нас естественно и просто, как пройти по лежащему на траве бревну, теперь стало трудно и опасно, как пройти по канату, натянутому на высоте Эйфелевой башни. Оба изо всех сил делали вид, что все в порядке, но наш семейный мир шатался от каждого слова, поступка, взгляда или мысли. Наш союз становился неустойчивее двуногой табуретки.

Метро, как всегда, способствовало предаванию размышлениям. Что-то было в мерном покачивании вагона, бликах тусклого света, пассажирах, погруженных в собственные мысли или утренние газеты, что позволяло отложить саднящую тревогу и сосредоточиться на расследовании, запутывающемся быстрее клубка в кошачьих лапках.

Итак, пистолет убийца подкинул после того, как я скинул пиджак, иначе я почувствовал бы вес оружия: как-никак браунинг весит полкило. А скинул я пиджак, когда Додиньи уже катался по полу. В таком состоянии он точно ничего не мог подкинуть, и весьма сомнительно, чтобы он доверился Марго, они до вчерашнего дня даже не были лично знакомы. И другого близкого друга среди присутствовавших у Додиньи не имелось. А кто еще, кроме убийцы, стал бы подбрасывать улику? Неужели убийца все же не он? Тогда кто?

Поезд вылетел на станцию «Шатле», как пуля из дула. Я очнулся, выскочил на перрон, людской поток подхватил меня и вынес наружу. Ослепленный солнцем, я миновал цветочный рынок, прошел вдоль мрачных, почерневших от выхлопных газов больничных стен с зарешеченными окнами. По всему Сите играли оркестры, лоточники продавали сувениры, цветы и мороженое, народ толпился в очередях. Площадь Парви перед Нотр-Дам напоминала Большой базар в Тегеране. Я свернул под арку огромных больничных дверей, нырнул в сырую прохладу и мглу средневековых каменных палат.

Желтая, будто восковая фигурка Додиньи валялась на сбитых белых простынях. Впавшие щетинистые щеки отливали синевой, развесистые хрящеватые уши придавали больному сходство с летучей мышью. Костлявыми узловатыми пальцами с черным пухом на фалангах выздоравливающий перебирал кипу свежих газет. Мелькали заголовки: «Преступление в мире антиквариата!», «Кто отравил эксперта старинной мебели?», «Тайны антикварных подделок», «Кому угрожал антиквар?». Если верить передовицам, умирающий уже вчера, едва оклемавшись, с пафосом Эмиля Золя обвинял «шайку прохиндеев» в попытке отравления и в фальсификациях национальных шедевров. Правдоискатель, которого так долго никто не хотел слышать, стал знаменит в одночасье.

При помощи Мартины я провел основательный осмотр пациента. Пульс был ровным, температура спала, артериальное давление тоже нормализировалось, слизистые оболочки восстановились, длинные ногти потеряли страшный синеватый ободок. Додиньи повезло: отравление прошло почти без последствий. К счастью, доза белладонны оказалась несмертельной.

Я слушал его сердце, когда появился инспектор Валюбер. Не снимая вечного котелка, инспектор устроился на стуле напротив кровати со своим блокнотом.

– Доктор, попрошу вас тоже остаться, вы ведь присутствовали при вчерашнем событии. У меня будут и к вам вопросы.

Я передал обход прочих больных нашему безотказному ангелу-хранителю Серову и присел на подоконник. Валюбер разложил на коленях вечный блокнотик, выудил из-за уха карандаш:

– Месье Додиньи, вы подозреваете кого-то в своем отравлении?

Больной ткнул в газеты, словно там Серро с товарищами опубликовали свои признания:

– Конечно! Это дело рук приспешников Пер-Лашеза!

– Интересно. А почему вы так уверены?

– Потому что мы с доктором Ворони́н были близки к их разоблачению.

Инспектор перебил его:

– Простите, а при чем тут доктор Ворони́н? По какой причине он принимал в этом столь горячее участие?

Я вмешался:

– Чтобы доказать невиновность моей жены. Месье Додиньи хотел получить доказательства подделки артефактов. Я взялся ему помогать, поскольку их общие с Люпоном махинации могли быть мотивом для убийства.

– Но вы не специалист и не авторитет. Как вы могли разоблачить их?

– Я послужил наживкой. Сказал, что хочу приобрести для персидского шаха королевское ложе и трон.

– И как?

– Серро сразу предложил подлинное ложе одного из французских монархов, а Дидье Мишони согласился создать копию трона Людовика и уверил, что Серро засвидетельствует подлинность этой подделки.

– А отравили почему-то не вас, доктор, а месье Додиньи, – с укором отметил Валюбер.

– Кому нужен какой-то лекарь? – с возмущением дернулся больной. – Вся эта шайка боится только меня!

Инспектор поправил черепаховую оправу. Казалось, стекла его очков специально были такими толстыми и тусклыми, чтобы надежнее прятать и без того затененные вечным котелком глаза.

– Месье Додиньи, я вовсе не уверен, что вас отравили коллеги Люпона.

Додиньи возмутился:

– А кто же, если не они? Что им стоило убить меня? Они уже убили Пер-Лашеза, а меня они боятся еще больше! Почуяли, что я близок к их разоблачению!

– М-м-м… Это достойная теория, но обнаруженные следствием улики ей противоречат. У меня имеется предположение, кто убил Люпона и кто отравил вас, но я не вижу связи между этими двумя преступлениями, а мне трудно поверить, что ее нет. Надеюсь, вы поможете мне разобраться. Начнем с убийства Люпона. В его «Галерее «Кресло» нашли адресованную ему угрожающую записку. Графологическая экспертиза подтвердила, что почерк совпадает с вашим.

Додиньи замигал, затеребил перстень на мизинце:

– Ну и что? Разве я отнекивался? Да, я угрожал Пер-Лашезу, но не пистолетом, а разоблачением.

– Тэ-эк, тэ-эк… – Валюбер проставил в своих писульках очередную закорючку. – Вдобавок принц Халид аль-Сауд переправил в Сюрте другое ваше письмо, в котором вы заявляете, что обязаны положить конец действиям месье Люпона.

– Я выражался фигурально, – еле слышно просипел больной.

Валюбер закинул ногу за ногу:

– Далее, недалеко от места убийства Люпона доктор Ворони́н нашел вашу пуговицу с клочком ткани.

– С чего вы взяли, что это моя пуговица?

Валюбер покачал заношенным ботинком:

– Пиджак из того же материала горчичного цвета в клетку принца Эдуарда с точно такими же пуговицами был обнаружен в мусорном баке неподалеку от вашего дома. Все, кого мы опрашивали, помнят вас в этом пиджаке.

– Это очень модная расцветка, да и пиджак расхожий, – пролепетал допрашиваемый.

– На месте третьей пуговицы оказалась рваная дыра. Вырванный клок к ней точно подошел.

Додиньи только дернул кадыком.

– Далее. Наутро после убийства вас видели на углу у ресторана «Ля Тур д’Аржан». Гарсон из соседнего кафе опознал вас. Вы что-то усердно разыскивали на тротуаре. Уж не потерянную ли накануне пуговицу?

– Ну и что? Доктор Ворони́н, если я правильно понял, тем же утром там тоже шнырял! Это почему-то не делает его виновным! Почему бы вам не проверить, может, это доктор откопал мой пиджак в мусоре, отодрал пуговицу и заявил, что нашел ее на месте преступления! – Он по-петушиному взвизгнул: – Я имел полное право выкинуть это изношенное тряпье! Это не делает меня убийцей!

– Но зачем доктору Ворони́н было копаться в вашем мусоре и срывать пуговицу с вашего пиджака?

– Как зачем? Затем же, зачем он вообще полез в это дело – чтобы оправдать свою жену!

Я вспылил:

– Черт бы вас побрал, Додиньи! Я нашел этот клок на рассвете после убийства, я тогда понятия не имел о том, какой пиджак вы носите! Я и о вас-то до тех пор только мельком слышал!

Валюбер почесал переносицу:

– Доктор, попрошу вас не мешать допросу. У меня к вам еще будут вопросы. Месье Додиньи, это не все. Мы получили ордер на обыск в вашей квартире…

Додиньи подскочил на кровати так резко, что часть газет слетела на пол:

– Вы обыскали мою квартиру?

– У нас не было выхода. Вы корчились в агонии, нам пришлось срочно искать любые ключи и к убийству Люпона, и к вашему отравлению.

Додиньи только икнул. Инспектор поиграл карандашом:

– В кухне висела застиранная рубаха. При проверке перекисью водорода на груди были обнаружены следы крови.

– Ну и что? – просипел Додиньи, с треском ломая пальцы. – Я что, не мог порезаться?

– Конечно, могли. Вы порезались? Доктор, вы обнаружили на теле пациента следы пореза? Месье, последние достижения науки позволяют нам проверить, была это ваша кровь или кровь Люпона.

Подавленный больной только молча терзал одеяло. Меня же сообщение об окровавленной рубахе смутило. Я уже почти поверил, что подкинутый мне браунинг оправдывал Додиньи, но кровь покойного свидетельствовала громче. Валюбер заложил карандаш за ухо, словно показывая, что расследование закончено, и нанес завершающий coup de grâce[5]:

– Кстати, месье Додиньи, напомните мне, где вы были в тот вечер?

Додиньи бросил на меня затравленный взгляд, после некоторого раздумья выдавил из себя:

– Дома.

– Это не то, что вы заявляли при первом допросе. Тогда вы уверяли, что были на балетной премьере.

– Я ошибся, я потом вспомнил, что был дома, – робко уточнил подследственный.

Инспектор с сожалением цокнул языком:

– Увы, дома вас тоже не было.

– Почему вы так думаете? – вяло поинтересовался Додиньи, переходя от хруста суставами к выгрызанию заусениц.

– Потому что Антуан Бартель звонил вам вскоре после убийства, в половине двенадцатого, хотел получить вашу реакцию на гибель вашего оппонента, но вы на его звонок не ответили.

– Я спал, – пискнул Додиньи.

Валюбер медленно соединил перед собой кончики пальцев, словно сводя все улики в обвинение:

– Ага. А к половине второго, видимо, уже проснулись, потому что тогда он до вас все же дозвонился. Позвольте мне подытожить: у вас был мотив, была возможность, на месте преступления остались следы вашего пребывания, а в качестве алиби вы припасли неубедительное вранье.

– Ну и что? – с искренним возмущением спросил Додиньи.

– Это ваша единственная линия защиты?

Подозреваемый подумал, нахохлившись, и решительно заявил:

– Я не убивал.

– М-м-м… Тогда кто же? – Инспектор вопросительно склонил голову набок.

Додиньи вжался в подушку и бросил на меня затравленный взгляд:

– Его жена.

Я привстал с подоконника:

– Простите?..

Он понурил голову:

– Да. Извините, доктор. Я не хотел говорить, это бы запутало меня самого. Но сдается, я уже и так запутан. Доктор Ворони́н, Пер-Лашеза застрелила ваша жена. Я сам это видел.

Кровь заложила мне уши. Словно сквозь вату, донесся голос инспектора:

– А! Значит, вы признаетесь, что были на месте преступления?

– Не на месте преступления. Я был у ресторана, тогда еще не произошло никакого преступления. От Пьера Паризо, издателя, я знал, что Пер-Лашез отмечает выход своей книги в «Ля Тур д’Аржане». Я пытался убедить Паризо не издавать эту книгу, но, конечно, меня никто не послушал.

– И вы, разумеется, явились поздравить автора? – поинтересовался инспектор.

– Мне не давало покоя, что бесчестный махинатор, позорящий нашу профессию, все еще является ее мессией и укрепляет свой авторитет. – Додиньи закрыл лицо руками, покачал головой. – Сам не знаю, что я собирался сделать.

– Например, застрелить его?

– Нет, что вы. Почему все уверены, что я хотел избавиться от него? Я хотел разоблачить его, хотел, чтобы восторжествовала истина, чтобы он был разбит, унижен и посрамлен. Для этого он был нужен мне живым.

– И как вы собирались добиться всего этого в тот вечер?

– В тот вечер, – Додиньи почесал бровь мизинцем, – в тот вечер меня потащили к ресторану бессилие и злоба. Поначалу я собирался ворваться внутрь и испортить торжество этому бесстыжему жулику, но побоялся, что швейцар не пустит меня дальше порога. Тогда я решил дождаться снаружи и устроить скандал на выходе при всех его гостях. – Он опустил голову. – Это звучит глупо, я знаю, но я должен был как-то выразить свою ярость, негодование. Я ждал его на рю Кардинал Лемуан, – трагично возвестил он и поднял на меня взгляд грустного спаниеля. – Тогда я увидел вашу жену в первый раз. Она выбежала из ресторана и пересекла перекресток в направлении набережной Монтебелло.

Валюбер наклонился вперед:

– Вы заметили, в котором часу это было?

– Точно сказать не могу, я не ношу часов, но где-то без десяти одиннадцать. Пару минут до этого на Нотр-Дам пробило три четверти одиннадцатого.

– А как вы узнали, что это была именно мадам Ворони́н?

– Тогда я еще не знал, кто это. Я только увидел стройную блондинку, всю в черном. Она была на высоких каблуках, но бежала очень быстро. А через минуту из ресторана выскочил Пер-Лашез и закричал: «Элен! Элен!» Пробежал вслед за ней несколько шагов, остановился и выругался. Потом, уже из газет, я узнал, что он выбежал за мадам Ворони́н. И вчера в «Отеле Друо» я сразу узнал ее. Это, несомненно, была она.

Я вмешался:

– Инспектор, это абсолютно ничего не доказывает. Моя жена не отрицает, что она выбежала из ресторана в это время. Наоборот, это лучшее доказательство того, что она совершенно ни при чем. Теперь у нас есть свидетель, что после ее бегства Люпон оставался жив.

Инспектор снял очки, тщательно протер стекла бархоткой:

– Доктор, прошу вас не мешать. До вас очередь еще дойдет. – Он подал знак Додиньи: – А что потом?

– Потом мы подрались.

– Подробнее, пожалуйста.

– Пер-Лашез стоял и курил. Я окликнул его, он обернулся, я подошел, схватил его за пиджак и выложил ему все, что думаю. Он был пьян – не до беспамятства, но изрядно нагрузился. Он отбросил сигарету, ухватил меня за пуговицу и кулаком ударил вот сюда, в грудь, очень больно. – Жестом невинно потерпевшего Додиньи указал на впалую грудную клетку. – Он поцарапал кулак о пуговицу и испачкал мне рубаху. Вот откуда его кровь. Я упал.

– Так, а что дальше? У вас был с собой пистолет? – стрелял вопросами Валюбер.

Додиньи уставился на инспектора, распахнув рот:

– Какой пистолет? У меня отродясь никакого оружия не было. Я постарался отползти и все время следил за ним. Боялся, что он снова меня ударит. Но он только потряс ушибленной рукой, потер ее, вытащил другую сигарету, взглянул на наручные часы, пересек улицу и спустился по лестнице на нижнюю набережную, к воде.

– Зачем?

– Откуда я знаю? Поплавать? – злобно огрызнулся Додиньи. – Некоторое время я приходил в себя, потом поднялся и побрел за ним.

– Что вы собирались сделать?

– У меня не было никакого плана. Но в тот миг я так его ненавидел, что просто не мог уйти. Снизу слышался его голос. Я хотел посмотреть, с кем он говорит, но, пока добрел до середины перекрестка, оттуда бабахнул выстрел. Я присел от испуга, а снизу тут же послышались убегающие шаги. Я ринулся к парапету и увидел мадам Ворони́н. Она бежала вдоль реки в правую сторону. А Пер-Лашез валялся под мостом на земле.

У меня потемнело в глазах. Рассказ Додиньи мог быть враньем, а мог быть и правдой, но, так или иначе, он объяснял все улики против него. И то, что браунинг подкинул мне убийца, означало, что Додиньи в Люпона не стрелял. И в таком случае он мог говорить правду. Но нет, Елена не убивала Люпона, это невозможно! Елена не лжет мне, она случайно нашла подкинутый браунинг в кармане моего пиджака. Кто-то подкинул его, она тут ни при чем, разумеется. Даже Валюбер переспросил:

– Почему вы так уверены, что это была мадам Ворони́н?

Мерзавец покрутил перстень и выдавил:

– Я узнал ее.

Пол ушел у меня из-под ног, потолок рухнул на голову:

– Додиньи, умоляю вас, не обвиняйте невинную женщину!

– Я говорю то, что видел, – огрызнулся он. – Я не хотел выдавать ее, но еще меньше я хочу на гильотину.

Никто не хочет на гильотину, но так хладнокровно, так безжалостно посылать на нее кого-то другого?

Инспектор снова наклонился:

– Минутку. Если вы действительно стояли у парапета, то должны были видеть все происходящее сверху. Как при этом вы могли разглядеть лицо мадам Ворони́н?

Додиньи задумался. Как всегда, этот процесс сопровождался яростным выгрызанием заусениц и ломкой пальцев. Мое сердце било набат. После нескольких секунд он отрицательно потряс головой:

– Нет, лица я не видел. Я успел заметить только тонкую женскую фигуру, всю в черном.

С неимоверным облегчением я выдохнул:

– Так с какой стати вы решили, что это моя жена? Даже если это правда, все равно это была не Елена. Половина женщин Парижа по вечерам носит черное.

Он покачал головой:

– Простите, доктор, но это была она.

– Инспектор, это все сплошные выдумки!

Я ожидал, что Валюбер потребует доказательств или оборвет лжеца, но вместо этого он записывал всю эту ахинею и даже кивал. Я напомнил:

– Только вчера месье Додиньи утверждал, что Люпона убил кто-то из его коллег. – Я повернулся к Додиньи: – Утверждали или нет, признавайтесь? Несмотря на то, что вы знали, что никто из них не убивал его, а?

Он еще больше съежился, еще глубже вдавился в подушки и, комкая край больничного одеяла, просипел:

– Только чтобы разоблачить их.

– Какая же вы сволочь, Додиньи! Не вышло с антикварами, напали на чужую супругу?

Это его задело.

– Знаете что?! – Он судорожно отбросил одеяло. – Вы, доктор, сами многое скрываете. Инспектор, спросите доктора, каким образом он узнал о моей записке?

– О какой записке, месье Додиньи?

– О той, которую я послал Пер-Лашезу! В первую же нашу встречу доктор процитировал мне ее, а когда я начал писать, он узнал мой почерк. Как? Где он ее видел?

– Что скажете? – повернулся ко мне котелок Валюбера.

Я молчал. Инспектор догадался:

– Выходит, прежде, чем отдать мне ключи, вы решили узнать, не подходят ли они к ателье Люпона?

– Я побывал там той ночью… и да, видел там записку.

– Ну, что я говорил? – Додиньи указал на меня трясущимся пальцем. – А зачем он помчался туда? Потому что знал, что убийца – его жена!

– Это многое проясняет и в деле вчерашнего отравления, – многозначительно заявил инспектор.

Новая волна адреналина едва не сбила меня с ног. Я собрался с мыслями:

– Я ни до чего там даже не дотронулся, бокалы и окурки остались как были. Это доказывает, что я уверен, что Элен там не было.

Был ли я уверен? Может, просто не смог унизиться до такого недоверия к Елене, чтобы уничтожить возможные улики? А теперь с ужасом осознавал, что каждая моя попытка оправдать жену только сгущала подозрения на ее счет.

Сквозь грохочущий в ушах пульс до меня донесся голос Додиньи:

– Я говорю чистую правду. Мадам Ворони́н оступилась, упала…

Я вспомнил колено и похолодел. Валюбер, видимо, вспомнил о нем же:

– Как именно она упала?

Додиньи помигал:

– Э-э-э… не помню. Споткнулась и упала. Она была вся в черном, я плохо видел ее сквозь кроны деревьев. Но я знаю, что это была она, потому что от боли она выругалась по-русски.

Он лгал. Я знал, что Елена не ругается. Но пусть врет. Пусть заврется, это позволит мне разоблачить его:

– Что именно она сказала?

Он закрыл глаза рукой, покачался, как еврей на молитве:

– Не могу вспомнить, я русского не знаю, но если бы я услышал это слово, я бы сразу узнал. Это точно было по-русски. Я прекрасно это услышал.

Валюбер аккуратно записывал за ним:

– А почему вы решили, что это было ругательство?

– Такой, знаете, злобный короткий выкрик. На просьбу о помощи это точно не походило.

Неужели инспектор верит ему?

– Я только вчера спас вашу жизнь, Додиньи! Имейте совесть! Инспектор, это напраслина. Моя жена не могла выругаться.

– А выстрелить в Люпона могла?

– И выстрелить не могла, – сказал я устало, – но это и так очевидно.

Валюбер снял очки, потер мешки под глазами:

– Не так уж очевидно, учитывая все ваши действия. Месье Додиньи, попробуйте вспомнить ругательство.

Негодяй почесал макушку. Видно, боялся попасть впросак.

– Не помню. Почему-то вспоминается что-то вроде сadavre fou.

Я переспросил:

– Сadavre fou? Безумный труп? Что за чушь? Нет такого ругательства в русском языке, которое звучало бы даже отдаленно похоже на это! «Кадавр фу» абсолютно ничего не значит по-русски!

Лжец отчаянно хрустел пальцами:

– Может, что-то другое. Но почему-то у меня в голове осталось впечатление… нет, не впечатление, а скорее образ сумасшедшего мертвеца. Я точно помню, что сам потом недоумевал. – И опять, как припев: – Но это точно было русское ругательство.

Я скрестил руки на груди:

– По-моему, совершенно ясно, что месье Додиньи принимает свои взбалмошные фантазии за действительность. Или просто нагло лжет, лишь бы избежать наказания.

Додиньи обиделся:

– Уж будьте уверены, если бы я лгал, у меня бы хватило соображения разузнать подходящее выражение! В том-то и дело, что я ничего не придумываю! Я точно помню, что мадам Ворони́н упала на бегу, выругалась от боли, поднялась и побежала дальше. Я только не могу вспомнить, что именно она сказала. Меня самого это сводит с ума!

Я довольно грубо заметил, что свести его с ума особых усилий не требует, но Валюбер слушал его все с большим вниманием:

– Попробуйте вспомнить, как именно она упала.

– Споткнулась и упала на четвереньки.

– Она могла при этом пораниться, ушибиться?

– Ну да, конечно, она же прямо на булыжники упала, – неуверенно промямлил подследственный.

– А к тому моменту, сколько времени прошло с тех пор, как вы впервые увидели Люпона?

– Не знаю. Минут десять-пятнадцать. Мне трудно оценить, я был слишком взволнован.

– Вы спустились к раненому?

– Нет, что вы! Приближался какой-то автомобиль, я убежал оттуда.

– То есть вы не помогли ему, не вызвали никого, не проверили, что с ним?

– Я испугался. Вокруг него уже растеклась огромная лужа крови. Я был уверен, что он мертв и ему уже ничем не поможешь. И боялся, что все сразу решат, что это я его убил. А я не убивал! – Он жалобно напомнил: – Меня самого вчера чуть не отравили. Это почему-то никого не волнует.

У меня во рту появился мерзкий горький вкус бессильной злобы. Если бы я мог раскаиваться, что спас чью-то жизнь, я пожалел бы, что спас этого трусливого невротика.

– Инспектор, весь этот рассказ – выдумка человека, против которого есть улики и который пытается обвинить совершенно невиновную женщину. Он сам сказал, что видел, как Елена из ресторана побежала в сторону Сите. Как она могла попасть под мост?

– Я думал об этом. – Додиньи сосредоточенно играл перстнем. – Она убежала налево, к мосту Архиепархии, под ним тоже есть лестница к реке. Она могла спуститься там к воде и вернуться обратно по берегу Сены.

– Да зачем?! – Я почти кричал. – Она убегала от Люпона! Зачем ей возвращаться? И откуда она могла знать, что он спустится под мост?

– Может, она забыла что-нибудь в ресторане – сумочку там или шляпку – и хотела вернуться, но побоялась наткнуться на него на набережной? Специально пошла внизу и, как назло, столкнулась с ним у моста Турнель. Он мог начать приставать к ней…

Валюбер тут же вцепился в это совершенно дурацкое, неубедительное объяснение:

– Швейцар действительно сообщил, что мадам Ворони́н забыла шляпку. Вы, доктор, сами забрали ее на следующее утро. К тому же, – теперь карандаш целился в меня, – окурок «Лаки Страйк»!

– Сегодня почти все женщины курят, а «Лаки Страйк» – самые популярные женские сигареты.

Валюбер меня не слушал:

– Учитывая, что мадам Ворони́н появилась в госпитале только в четверть двенадцатого, за двадцать минут она могла успеть добежать до следующего спуска, вернуться, натолкнуться на Люпона…

– …покурить с ним, – перебил я инспектора.

– …застрелить его, – невозмутимо договорил тот. – И потом уже прибежать в Отель-Дьё. И это падение! – Каждый раз, когда он упоминал колено, меня било электрическим разрядом. – Нам удалось скрыть от газетчиков раненое колено вашей жены, а месье Додиньи знал о падении. Откуда?

Я выругался по-русски. И не каким-нибудь «безумным трупом», а гораздо более подходящим и емким выражением. Валюбер постучал карандашом по блокноту:

– Ваш рассказ, месье Додиньи, проливает новый свет на всю историю вашего отравления.

– Это дело рук клики Пер-Лашеза. Эти аферисты на все готовы, лишь бы заткнуть мне рот, – убежденно заявил больной, откинувшись на подушки.

– Хм. Вы можете перечислить людей, которые, по вашему мнению, были бы готовы пойти на такой риск, лишь бы избавиться от вас?

Редко человек так радуется подобному вопросу, как обрадовался ему Марсель Додиньи:

– Конечно! Например, краснодеревщик Мишони, многие подделки – дело его рук. – Додиньи загнул мизинец на правой руке. – Галерист Жерар Серро, он сбывал их через свою галерею. Эмиль Кремье, декоратор, предлагал их своим клиентам в качестве подлинников. А Годар выставил несколько приобретенных у Пер-Лашеза имитаций в Версале.

– Так. А чем ваша смерть могла им быть полезной?

– Как чем? – Додиньи разволновался, бросил возмущенный взгляд на инспектора, пытавшегося преуменьшить его значение. – Я обличал их всех, жаловался во все инстанции, я доказывал некомпетентность Годара! Приобретение копий для национальной сокровищницы уничтожило бы репутацию этого пафосного идиота. Инспектор, это целая шайка мошенников! Я уверен, они все сговорились избавиться от меня! И Камилл Мийо из Лувра тоже с ними заодно. Я помешал ему получить два фальшивых табурета. И к тому же он спелся с вдовой! – Он потряс кулаком, полным сосчитанных врагов.

Жертва припоминала своих недоброжелателей с энтузиазмом, который был бы гораздо уместнее при перечислении друзей и соратников, но друзей у него не было, а в соратниках, сдается, мог числиться только я, да и то лишь до тех пор, пока мерзавец не навел поклеп на мою жену. Его правая рука покончила с антикварным истеблишментом Парижа, но злоумышленники не кончились, и он перешел на левую:

– Разумеется, Одри Люпон. Ведь это она собиралась продать то липовое кресло в качестве раритета. Заметьте, я это неопровержимо доказал!

– Ну, отравлять вас после этого было уже поздновато, – проворчал Валюбер, ковыряясь в своем поганом блокноте.

– Тут дело не в одном кресле. Я ведь требую от Синдиката антикваров расследовать все замеченные мною фальшивки Пер-Лашеза. Синдикат может подать в суд и потребовать компенсацию из имущества Пер-Лашеза. Его вдове это грозит разорением. Еще шейх Халид аль-Сауд. – Он кивнул на меня. – Доктор слышал, как он угрожал свести со мной счеты.

Казалось, упрямец гордился, что подал причину желать своей смерти каждому, с кем имел дело. Впрочем, с того момента, как он обвинил Елену, я начал лучше понимать его недругов.

– Шейха вчера на аукционе не было, – деловито вторил ему Валюбер.

– Ну и что? Он мог прислать кого-нибудь под видом официанта. Этот тип прямо ткнул в меня подносом с единственным бокалом.

Инспектор покачал котелком:

– Все официанты – постоянные служащие «Отеля Друо». Новичков или чужаков среди них вчера не было. Я уже допросил всю обслугу, и пока нет причин подозревать кого-либо из них.

Он пробежал свои записи, с уважением взглянул на Додиньи:

– Солидный список!

Тот просиял.

– Но то, что вы мне рассказали об убийстве Люпона, заставляет обратить внимание на другого возможного виновника. Скажите, мадам Ворони́н знала, что вы ее видели?

Додиньи заерзал на подушках:

– Собственно… я в этом не уверен… – Он наткнулся на мой взгляд и быстро поправился: – Думаю, не видела.

Инспектор вкрадчиво спросил:

– Что, если вы все же ошибаетесь и она или, скажем, защищающий ее муж, врач, имеющий доступ к сильнодействующим ядам, попытались отравить вас, единственного свидетеля ее преступления? Как насчет доктора Ворони́н?

Я замер, ошарашенный этим безумным предположением. Надеюсь, мне только показалось, что Додиньи колеблется – видимо, искушение увеличить число своих недругов было сильно. Но воскрешенный мною склочник все же переборол себя:

– Н-нет, доктор ведь не знал, что я видел его жену, он даже привез меня в больницу.

Я не выдержал:

– Простите, инспектор, мало того, что вы всерьез слушаете его бредни о моей жене, вы еще и науськиваете этого параноика на меня?

– Дело в том, что нам удалось найти отпечатки пальцев на осколках фужера с отравленным шампанским. Отпечатки месье Додиньи, что вполне понятно, и… – он уставился на меня, – и ваши, доктор.

Я постарался собраться с мыслями:

– Вы подозреваете меня в его отравлении?

– Кому это легче сделать, чем врачу? Вы легко могли достать яд белладонны и подсыпать его так, чтобы подозрение пало на как можно большее количество людей.

– Но зачем?

– Допустим, вы не знали, что месье Додиньи видел вашу жену, но явно сомневались в ее невиновности и поняли, что в тот вечер Додиньи был у ресторана. В ваших интересах было избавиться от свидетеля до того, как его арестуют и начнут допрашивать. Мертвый месье Додиньи был бы бессилен оправдаться.

Додиньи съежился и оцепенел, только черные влажные глаза глядели на меня с выражением укравшей мясо собаки.

Я глубоко вдохнул, пытаясь овладеть собой:

– Выходит, я такой идиот, что в зале, где все были в перчатках, я почему-то подсыпал яд в бокал голыми руками?

– Боюсь, суд предпочтет принять во внимание не ваш интеллект, а ваши отпечатки пальцев.

– Так. А почему тогда я бросился спасать его?

– Допустим, чтобы не вызвать подозрения. Или убедиться, что никто другой не спасет его ненароком.

– А сам все-таки ненароком спас, да?

– Это можно объяснить. Вам помешало присутствие свидетелей и санитаров. Или вы понадеялись, что месье Додиньи скончается, несмотря на ваши старания. Может, вы просто не сумели довести начатое до конца, такое тоже случается. – Кивком котелка инспектор отдал должное моему возможному человеколюбию. – А в больнице уже оказалось поздно: здесь вас сразу встретил доктор Тиффено и взял спасение больного на себя. В присутствии светила фармакологии вы уже ничего предпринять не могли.

Очень медленно, чтобы не поддаться ярости, я заявил:

– Я не отравлял месье Додиньи, потому что у меня не было причины отравлять его. Он не мог видеть моей жены, потому что моей жены под мостом Турнель не было. А чтобы избавиться от него, мне всего-то и надо было не слишком усердствовать в его спасении. Я не отравлял месье Додиньи, а моя жена не стреляла в Люпона.

Но Валюбер покачал карандашом:

– Отпечатки пальцев на осколках, доктор, неопровержимо доказывают, что вы дотрагивались до бокала, в котором потом оказалось отравленное шампанское. И ваша попытка отравить свидетеля заставляет отнестись к его показаниям очень серьезно. Недаром вы так настаивали на виновности месье Додиньи.

Я потерял дар речи, а инспектор продолжал:

– Мы никак не могли понять связь между этими двумя преступлениями, но если убийца – ваша жена, то все легко объясняется: у мадам Ворони́н был мотив – месье Люпон оскорбил ее; и у нее была возможность – ваша жена добиралась до госпиталя целых двадцать минут. Когда вы поняли, что месье Додиньи был той ночью на месте убийства, вы испугались, что он мог видеть убийцу, и решили избавиться от возможного свидетеля.

Он помолчал минуту, видимо, давая мне время переварить всю эту цепочку рассуждений, и заключил:

– На данный момент именно такова гипотеза следствия.

У меня потемнело в глазах, уши заложил глухой шум, закружилась голова, словно меня утягивало в какую-то жуткую воронку. Я вытер лоб, пытаясь собраться с мыслями:

– Я не понимаю… Это безумие… Выходит, обвинения Додиньи доказывают, что у меня была причина отравить его, а раз я отравил его, значит, его обвинения – правда? Это какой-то замкнутый на самом себе бред.

– Мы непременно подтвердим эти предположения баллистической экспертизой.

Проклятая баллистическая экспертиза до сих пор не внушала мне особых надежд, а теперь, когда полиция практически уверена в будущем результате, было наивно ожидать, что их проверка докажет их же ошибку. Но в этой отчаянной ситуации я был готов уцепиться даже за соломинку.

– Так сделайте наконец эту чертову экспертизу!

– К сожалению, это новый и очень сложный метод. Мы послали пулю на микроскопический анализ в компанию «Бауш энд Ломб», его проводит Макс Посер, крупнейший специалист в области оптики. Нам всем придется подождать, но зато результаты будут неоспоримы.

– Это какой-то кошмар! Моя жена никого не убивала!

– Тогда почему вы пытались скрыть от следствия ваш браунинг?

Я взял себя в руки, глубоко вдохнул, медленно выдохнул:

– С браунингом я сделал глупость, согласен. Но не потому, что не доверяю жене, а потому, что не доверяю этой вашей «сложной и новой» экспертизе.

Валюбер захлопнул блокнот, подал знак жандармам, стоявшим у входа в палату:

– Вы не доверяете следствию, а следствие не доверяет вам. – Он встал, поплотнее нахлобучил котелок, по-прежнему прячась за толстыми стеклами очков, и строго и четко объявил: – Доктор Александр Ворони́н, Французская республика обвиняет вас в попытке отравить гражданина Марселя Додиньи с целью помешать расследованию убийства Ива-Рене Люпона. Жан, Арман, арестуйте доктора, а потом поезжайте вот по этому адресу и арестуйте также мадам Ворони́н.

Ажаны окружили меня, я отчаянно воззвал к Додиньи:

– Вам нечего сказать?!

Тот только дернулся, как будто я собирался его ударить. Валюбер успокоил его:

– Не позволяйте оказывать на вас давление.

Сержанты направились ко мне, я резко привстал с подоконника, рукой задев стопку медицинских карт. Они с оглушительным чавканьем шлепнулись на пол и разлетелись веером. Меня уже теснили к дверям, когда я вспомнил этот звук и где и когда слышал его.

– Подождите! Минуту! – Я наконец-то ухватил мелькнувшую вчерашней ночью догадку. – Инспектор, я вспомнил! Никто не собирался отравлять Додиньи! Это была попытка отравить меня. Яд был подсыпан в мой бокал, а вовсе не в тот, который оставил на подоконнике Додиньи. Он взял мой бокал, не свой! Я могу доказать!

Валюбер остановил жандармов.

– Докажите.

– Сейчас упали медицинские карты, и я вспомнил, что вчера, когда Додиньи поднял фужер с подоконника, с него с точно таким же шумом рухнули и разлетелись по полу каталоги. Это я оставил свой бокал на них. А он свой поставил гораздо левее, на каменном подоконнике, я видел это своими глазами. Я даже помню раздавшийся при этом характерный сухой звук стекла о мрамор. Я уверен, что многие это вспомнят. Это не я отравил Додиньи, это он схватил предназначавшееся мне отравленное шампанское.

Отчаяние сделало меня убедительным. Додиньи возмущенно пискнул:

– С какой бы стати я стал хватать ваше отравленное шампанское?

Но инспектор слушал, и я продолжал настаивать:

– Во всем, что не касается ваших возлюбленных стульев, вы крайне рассеянный человек, Додиньи, а в тот момент были еще и очень взволнованы. Вы перепутали бокалы. Бокал, из которого вы выпили яд, был моим. Именно поэтому на осколках мои отпечатки. Свой вы оставили на полметра левее, прямо за локтем Одри, и я еще подумал, не смахнет ли она его случайно. После этого вы пошли инспектировать ее кресло, а когда вернулись к окну, по ошибке цапнули мое шампанское со стопки каталогов. Вспомните, вы подняли фужер, а из-под него разлетелись брошюры. Было такое? Вы еще потом на них по полу катались.

Он страдальчески сморщился:

– Но как это может быть? При чем тут вы? Отравить пытались меня, потому что боялись моих разоблачений! Кому нужно было отравлять какого-то русского лекаря из Персии?

– Этого я не знаю. Но вас точно никто отравить не пытался. Отравитель никак не мог предугадать, что вы схватите чужой фужер.

– Это правда? – Валюбер уставился на больного. – Месье Додиньи, попытайтесь сосредоточиться: какой фужер вы взяли? С мраморного подоконника или с каталогов?

Мерзавец похлопал глазами, подтянул одеяло к подбородку:

– Вы меня запутали. Сейчас я уже ни в чем не уверен.

Со всей возможной силой убеждения я воззвал к Валюберу:

– Неужели я стал бы спасать этого идиота, если бы пытался избавиться от его показаний? Я был наедине с ним в полицейской машине всю дорогу в госпиталь. Ищи я его смерти, уж будьте уверены, он бы не выкарабкался! А я, наоборот, сделал все, чтобы вытащить его!

Валюбер некоторое время разглядывал меня своим невидимым взором, но, должно быть, не обнаружил ничего в достаточной степени криминального, потому что подал знак ажанам:

– Ладно, ребята, отпустите доктора. Доктор Ворони́н, вам запрещается покидать Париж. По поводу бокала я лично опрошу всех присутствовавших. Что касается вашей жены…

Я перебил его:

– Инспектор, кто-то пытался отравить меня. Я требую расследовать это преступление. И моя жена… Теперь, когда ясно, что я не пытался убрать свидетеля, сказанное Додиньи является одним только голословным обвинением. С какой стати арестовывать Елену на основании его выдумок? Он сам по-прежнему подозреваемый! Он путается в показаниях, ничего не помнит и врет напропалую! Он что угодно скажет, лишь бы спасти себя!

Валюбер еще колебался, и я добавил:

– Хотя бы дождитесь результатов экспертизы. Арестовывая жену лейб-медика шаха Ирана без достаточно веской причины, вы провоцируете дипломатический инцидент.

Не дожидаясь ответа, я вышел из палаты, громко хлопнув дверью.

Больше всего на свете мне хотелось оказаться сейчас рядом с Еленой и, глядя ей прямо в глаза, выложить обвинения Додиньи. Они сводили меня с ума. Я был убежден в ее невиновности, я жил с этим убеждением и делал все, чтобы доказать это. Но временами твердая почва уверенности словно проламывалась подо мной, и тогда, как в тот миг, я летел в бездну невыносимо мучительного сомнения. И этот неведомо откуда возникший браунинг… Чисто теоретически она сама могла принести его на предпоказ. Но зачем тогда ей понадобилось сочинять, что его подкинули мне? Чтобы заставить меня подозревать Марго? Нет, это паранойя, это болезненный порыв той части моего сознания, которая поддалась мучительным химерам. Во мне оставалось еще достаточно разума и доверия к жене, чтобы понимать, что она не стреляла в Люпона. Конечно, Додиньи либо ошибается, либо просто лжет, что гораздно вероятнее. Хотя зачем так затейливо врать, придумывая какое-то несуществующее русское ругательство? И колено… Как он узнал про колено?

Я продолжил прием и осмотр пациентов. Чтобы прекратить мучительные сомнения, я заставил себя думать о белладонне в своем шампанском. Меня-то кто и зачем пытался отравить? Да, я задавал подозрительно много вопросов, водился с ненавидимым всеми отщепенцем, зондировал возможность заказа кровати, но этого было совершенно недостаточно, чтобы напугать фальсификаторов и заставить их подсыпать мне яд на публике. Правда, я подбил Мишони на копирование трона, но свидетелей этому не было, и он еще даже не начал выполнять мой заказ. К тому же до прихода на аукцион столяр ни в чем меня не подозревал. Нет, ни у кого из присутствовавших в зале не было причин убивать меня, да еще столь драматическим способом. Даже у самого Додиньи, потому что все, что я знал о нем, знала и полиция. Мне можно было подсунуть пистолет, чтобы создать улику против моей жены, но зачем отравлять меня? Даже мертвого, меня обвинить в убийстве Люпона было совершенно невозможно. Объяснение должно было быть проще. И одно объяснение напрашивалось, вот только проще оно никак не было.

В коридоре ко мне подошел доктор Тиффено:

– Как наша жертва белладонны?

– Снова живчик.

– Это отрадно. Я когда-то недолгое время работал у его отца.

Я продолжил обход, не переставая размышлять над загадкой отравления.

К концу осмотра пациентов я вычислил отравителя и поспешил обратно в палату жертвы. По дороге наткнулся на распахнутую дверь в подсобку, где хранился инвентарь уборщиков и прочий хлам. Помещение вполне подходило для моей задачи. Я вышвырнул швабры, ведра и метлы из узкого шкафчика, принес из соседнего кабинета инфракрасную лампу, пристроил ее на ящиках и поспешил за выздоравливающим.

Валюбер уже ушел, оставив у дверей сержанта. Разглядывая медицинскую карту, я сухо приказал больному:

– Месье Додиньи, вам назначен рентген.

Он натянул одеяло на грудь, взвизгнул:

– Не троньте меня! Я никуда с вами не пойду! – Неуверенно, слабым дискантом, он тихо просипел: – На помощь…

Я потряс медицинской картой:

– Пеняйте на себя, когда у вас откажет печень или почки.

Он смотрел на меня, как бандерлог на Каа.

– В самом деле, Додиньи! Стал бы я с вами возиться, если бы это не было совершенно необходимо? К сожалению, несмотря на все ваши бредни, я ваш лечащий врач и обязан убедиться, что ваши внутренние органы остались целы.

– Я сейчас гораздо больше за свои внешние органы беспокоюсь, – пробормотал Додиньи, отпрыгивая к окну. – Не подходите ко мне!

– Кончайте, болван! Вы отвратный тип, но для меня вы прежде всего мой пациент. Я не трону вас даже пальцем, не волнуйтесь. К тому же вас будет сопровождать сержант.

Я подкатил ему инвалидное кресло, кинул больничный халат. Он неуверенно поймал его.

– Раздевайтесь. Полностью, белье тоже снимайте.

Он стянул с себя длинные, сомнительной свежести подштанники. Я придирчиво оглядел нескладное волосатое туловище с впалой грудью и отвисшим животом, указал на левую руку:

– Металл в рентгеновский аппарат ни в коем случае нельзя. Очки тоже оставьте.

Он стянул перстень, снял очки.

– Вставная челюсть имеется?

Если бы я мог, я бы снял с него даже уши. Мало того что этот бесноватый обвинил мою жену в убийстве, выставил меня идиотом перед шейхом и заставил расследовать делишки своих недругов, он еще помалкивал, когда Валюбер арестовывал меня за его отравление!

Додиньи завернулся в халат и рухнул в кресло, выставив наружу желтые костлявые коленки и тощие мохнатые голени. Я покатил его по коридору, заявив сержанту, что пациенту требуется рентгеновская томография. Тот пошел за нами. Я распахнул дверь подсобки.

– Сержант, ждите здесь, внутри излучение.

Я вкатил кресло в чулан, небрежно предупредил Додиньи:

– Не обращайте внимание, в госпитале идет перестройка, пока что помещение временно используется под хранилище.

Включил инфракрасную лампу, тут же раскалившуюся до зловещего красного сияния, распахнул перед Додиньи дверь узкого, как гроб, подсобного шкафчика.

– Вставайте вот здесь. Без халата, пожалуйста.

Он сдернул халат и покорно вступил в узкий шкаф, повернувшись ко мне чахлым задом. Мне страшно хотелось на ком-нибудь отыграться, а для этого «поехавший» обвинитель моей жены – убийца он или нет – был самой подходящей кандидатурой.

– Отлично. Теперь стойте прямо и не дышите.

Он вытянулся и замер. Я захлопнул дверь, повернул щеколду.

– Так, я включаю рентгеновский аппарат полностью и выхожу из комнаты, излишнее облучение мне ни к чему. Не волнуйтесь, продолжайте стоять. Ни в коем случае не двигайтесь и, главное, не дышите, пока я не вернусь. Помните: не дышать!

Поганец жалко пискнул. Я выключил раскалившуюся лампу, захватил с собой его халат и покинул подсобку, приказав сержанту никого не впускать. Только клятва Гиппократа заставила меня удовлетвориться столь безобидной местью.

Впервые за последнюю неделю я вернулся домой раньше пяти вечера. Елена сидела на диване с книгой на коленях, по привычке подобрав под себя ноги. Вишневые губы, черная подводка глаз и жемчужные серьги говорили о том, что она выходила из дома. Ради меня жена не стала бы рисовать на себе банальную модную маску, она знала, что мне гораздо больше нравится ее домашний облик. Но мои желания давно ею не учитывались.

– Пистолет забрали?

Она выложила на стол крошечный карманный браунинг – еще меньше и легче нашего, другой модели, но того же калибра и с магазином на шесть патронов.

– Все прошло гладко? Дмитрия никто не видел?

– Он уверен, что никто. Сегодня там никого, кроме служащих, не было. Я ждала в машине.

Я не был убежден, что для успеха этого похода необходимо было подводить губы сердечком и рисовать глаза Веры Холодной, но, видимо, усердие Дерюжина приходилось подстегивать.

Я разлил «Кот-дю-Рон» по бокалам. Елена кивнула на пистолет:

– Понюхай его. Чем он пахнет?

Я понюхал:

– Ничем. Не знаю. Металлом. Сигаретами. Твоим «Арпежем».

Она досадливо сморщилась:

– Никакой это не «Арпеж», а «Шанель № 5»!

Я понюхал еще раз, но если там и был другой парфюм, то «Арпеж» успел перебить его.

– И Дмитрий Петрович уверен, что это пистолет Марго.

– Откуда он это знает?

– Сказал, что больше некому ходить с таким. Может, отдадим ему на хранение?

– Нет.

Каждый раз, когда она упоминала Дмитрия, у меня учащался пульс. Но я не собирался давать волю бесам. Допил бокал, чтобы вкус «гренаша» отбил отвратительный привкус ревности.

– Надо, чтобы это оружие каким-то образом попало в руки следствия. До сих пор у Сюрте в качестве возможного орудия убийства был только наш пистолет. Пусть появится второй, с нами не связанный.

– Может, бросить его в Сену рядом с мостом?

– Там уже давно не ищут. Надо подумать. Тут еще одна пакость…

Мне пришлось собраться с духом, чтобы рассказать об обвинениях Додиньи, но выхода не было.

– Валюбер сегодня в больнице допросил Додиньи, и, когда мерзавец понял, что он главный подозреваемый, он заявил, что якобы видел, как ты убегала с места преступления. Даже упомянул, что ты упала и ударилась коленом.

Елена молча смотрела на меня. Я попытался утешить ее:

– Пожалуйста, не волнуйся. Это вранье подозреваемого, который пытается перекинуть вину на кого-нибудь другого. Никто не поверит ему.

– Неужели меня могут обвинить…

– Нет, конечно! – Я постарался придать голосу как можно больше убедительности. – Без неопровержимых доказательств никого нельзя…

– Нельзя что? Гильотинировать?

– Нельзя осудить. Но хорошо бы доказать, что Додиньи врет, что он не видел и не мог тебя видеть. – Я взъерошил волосы. – Или найти его показаниям какое-то логичное объяснение.

Она побледнела, ниточки ее бровей беспомощно дернулись.

– Да как можно ему верить? Он с самого начала во всем врал, абсолютно во всем! И он, как никто, заинтересован, чтобы обвинили меня!

– Он заявил, что якобы ясно слышал, как ты выругалась по-русски.

– Я выругалась? Как?

– Он не смог вспомнить русские слова, но утверждал, что это было похоже на сadavre fou.

Она вытерла лоб ладонью, с тихим отчаянием спросила:

– Что это может быть?

Я развел руками.

– Но ты ведь веришь, что я не возвращалась ни к ресторану, ни к мосту?

Теперь, когда я тонул в прозрачном ультрамарине ее глаз, я верил, и мне было стыдно за мелькнувшие подозрения и сомнения.

– Конечно, воробей. Только моей веры недостаточно. Необходимо, чтобы поверило и следствие. Я сказал Валюберу, что за все годы совместной жизни ни разу не слышал, чтобы ты ругалась, но, к сожалению, мои уверения ничего не стоят. Все знают, что я буду защищать тебя любой ценой.

– А ты будешь?

– Не сомневайся.

– Значит, он только слышал эту женщину, а лица ее не видел?

– Не видел. Только сверху, с парапета, заметил убегающую фигуру в черном.

– Если он действительно кого-то видел, то это была Марго. – И с детской пылкостью воскликнула: – Ненавижу ее, ненавижу!

Я устало откинулся на спинку стула:

– Боюсь, один этот довод не убедит присяжных. Думаешь, я сам о ней не подумал? Но как могла Марго одновременно стрелять в Люпона под мостом Турнель и беседовать по телефону из Рамбуйе с Клэр Паризо?

– Значит, они с Клэр как-то сговорились! И Клэр покрывает ее!

– Клэр – сплетница и дура. Марго слишком умна, чтобы взять в сообщницы эту идиотку с куриными мозгами и языком как помело. Уж лучше сразу самой во всем покаяться. И Клэр вовсе не старалась создать алиби Марго, наоборот, она пыталась скрыть, что два раза телефонировала ей. Ей страшно не хотелось перед вдовой и общими знакомыми признаваться в своих контактах с любовницей Люпона. Но Валюбер к тому моменту допросил метрдотеля, он уже знал обо всех звонках и пригрозил, что любые телефонные разговоры можно в два счета проверить на подстанции. Только тогда Клэр нехотя покаялась.

– А это правда? Все это можно проверить?

– О чем говорили, не всегда, но сам факт звонка и время разговора – конечно. Когда кто-то куда-то звонит, на щите загорается лампочка, которая показывает, какой номер вызывает подстанцию. И, разумеется, телефонистка знает, с кем и кого она соединила. Это остается записанным. Люди же платят по этим счетам. Полиция проверила все разговоры того вечера: первый раз оператор по просьбе какой-то женщины соединила «Ля Тур д’Аржан» с номером Марго в девять часов пятнадцать минут. Это Клэр сообщила ей, что Люпон привел в ресторан тебя. – Меня кольнуло от собственных слов, но я продолжил: – Через пять минут после этого сама Марго позвонила в ресторан, попросила к аппарату месье Люпона. Их разговор, по записям на подстанции, длился пять минут.

– Это я помню. Мы только заняли наши места за столом, как метрдотель позвал его к телефону. Он вернулся, объяснил, что звонила секретарша.

– А сразу после того, как обнаружили раненого Люпона, в одиннадцать часов двадцать пять минут, Клэр снова позвонила ей. Причем Марго повезло: телефонистка не сразу повесила трубку и слышала их разговор. Она подробно пересказала всю их беседу газетчикам, и ее пересказ совпал с показаниями Клэр. А Клэр ее слова подтвердила. Она действительно сообщила Марго, что Люпона нашли раненным. Если Додиньи не врет и выстрел раздался уже после одиннадцати, то от стрельбы до их разговора прошло не больше двадцати пяти минут. За это время Марго никаким чудом не могла успеть вернуться домой.

– О правдивости Додиньи мы уже все знаем!

– В данном случае это не играет критической роли. Люпон вышел из ресторана сразу за тобой, то есть его не могли убить намного раньше одиннадцати. Даже за тридцать пять минут нельзя домчаться до Рамбуйе.

Елена вздохнула:

– Все равно. Ничто из этого не доказывает, что стреляла я.

Я кивнул. Все подозрительные стечения обстоятельств: то, что она покинула ресторан после ссоры с Люпоном, что двадцать минут добиралась до госпиталя, окурок «Лаки Страйк» на месте убийства, моя неудачная попытка утаить от полиции наш браунинг с пулями калибра 7,65 миллиметра – все это действительно никак не доказывало ее вину «вне разумного сомнения». Но теперь возникло свидетельство Додиньи. Этот жалкий и трусливый тип мог, конечно, врать, спасая себя, но с коленом Елены он каким-то неведомым образом попал в точку.

– Пожалуйста, не волнуйся так. У Валюбера есть причины сомневаться в показаниях Додиньи.

– Почему?

– Никто не подсыпал этому безумцу никакой яд. Я вспомнил, что до своего выступления растяпа поставил шампанское на мрамор, а после выступления по рассеянности схватил со стопки каталогов мой бокал. Он выхлебал белладонну из моего фужера.

– Боже, кто-то пытался отравить тебя?

Она испугалась за меня, и это была единственная приятная вещь за весь поганый день.

– Нет. Я никому не опасен. Никто не стал бы брать на себя такой огромный риск, чтобы избавиться от меня столь экстравагантным способом.

– Может, хотели отравить Додиньи, просто перепутали бокалы?

– А потом он перепутал, в свою очередь, и выхлестал предназначавшийся ему яд по ошибке? Это слишком маловероятная двойная путаница, просто-таки водевильное совпадение. Я недоумевал до тех пор, пока наш фармаколог доктор Тиффено не упомянул, что работал у отца Додиньи. А Додиньи как-то сообщил мне, что у его папаши фармакологическая фабрика. Я подумал, что отпрыск аптекаря мог и яд достать, и инсценировать попытку собственного отравления.

– Зачем? Он что, ненормальный?

– По-моему, это заметно. Не клинический больной, но, безусловно, человек с болезненно ущемленным самолюбием. Готовый на многое ради того, чтобы привлечь внимание к себе и скомпрометировать своих противников.

– Даже умереть ради этого?

– Ну, полагаю, умирать эта Немезида антикваров все же не собиралась. Похоже, он хорошо разбирается в воздействии белладонны и принял далеко не смертельную дозу. Помнишь его перстень-сундучок? Ты еще сказала, что у него «загадочное» кольцо?

– Да. Я сразу обратила внимание. Такое, вроде талисмана. Или для хранения в нем локона.

– В нем был экстракт белладонны.

– И он умудрился подсыпать яд так, чтобы никто не заметил?

– После своего выступления он отошел к окну и некоторое время стоял лицом к окну, спиной ко всем нам. Вот тогда он и высыпал порошок из перстня в свой, а точнее, в мой бокал. Надеялся, что в отравлении заподозрят сообщников Люпона и в ходе расследования доберутся до всех их делишек. Но полиция обнаружила на осколках фужера отпечатки моих пальцев, и Валюбер заподозрил вовсе не их, а меня. Додиньи, кстати, ни слова не возразил, только мигал и потел, подонок. За все это я ему страшно отомстил.

Услышав о «рентгене» в кладовке, она слабо улыбнулась:

– Ты так и бросил беднягу в шкафу?

– Поверь, это еще очень мягкое наказание для него. Не волнуйся, он мучился недолго. Сержант не выдержал его воплей и позвал Мартину. Она спасла дурака, а мне от нее влетело по первое число. Зато, пока сукин сын стоял в пыточном шкафу навытяжку, я отнес его кольцо Тиффено, тот обнаружил внутри остатки экстракта белладонны и сообщил результаты Валюберу. Дело об отравлении уже закрыто, не волнуйся. И конечно, эта ложь сильно скомпрометировала показания Додиньи насчет тебя. Но мне было бы намного легче, если бы тебя защищало что-то более весомое, чем одна лишь презумпция невиновности. Надо доказать, что ты не стреляла.

– Как я могу доказать, что чего-то не делала?

У нее был такой голос и такие глаза, что мне захотелось подбросить браунинг неудачливому самоубийце. Но одно дело – запереть бедолагу голым в шкафу для щеток, а другое – подкинуть улику, которая может привести на эшафот.

– Придется ждать результатов баллистической экспертизы нашего пистолета.

Елена сцепила ладони:

– Дмитрий Петрович говорит, что на экспертизу полагаться нельзя. Теория, мол, интересная, а на практике еще никто не может с полной точностью соотнести пулю с оружием.

Стул подо мной двинулся так резко, что издал неприятный скрежещущий звук.

– Поменьше бы ты с Дмитрием Петровичем консультировалась – меньше бы переживала, – и тут же пожалел, что сказал это. – У меня такое ощущение, что я уже все знаю, просто не могу сконцентрироваться, додумать свою мысль до конца и увидеть всю картину.

Она перевела взгляд на окно и не ответила. Я взял ее ладони в свои.

– Воробей, завтра мне необходимо встретиться в городе с разными людьми, но я не смогу уйти, если ты будешь сидеть здесь и переживать.

Она встала с дивана, отняла руки:

– Не волнуйся, у меня тоже всякие планы на завтра. Жаркое горит.

После ужина я захватил с собой остатки «Кот-дю-Рона», ушел в кабинет, прикрыл дверь, спрятал принесенный Еленой браунинг в трубу самовара, уродовавшего каминную полку, лег на кушетку, задрал ноги на подлокотник и стал ждать, когда в голову притекут толковые идеи.

Время от времени я прихлебывал вино в надежде, что оно поспособствует мыслительному процессу. Но мысли упорно возвращались к Елене и Дерюжину. Кажется, я немного тронулся, пытаясь распутать эту историю. Раньше мне даже в голову не приходило усомниться в жене, а теперь я тщательно обдумывал каждое ее слово. Внутри сворачивала змеиные кольца холодная, скользкая логика паранойи: «Кто, кроме Марго, мог подкинуть этот браунинг? Почему Елена так долго добиралась от ресторана до больницы? Что за планы у нее на завтра?» В последние дни я либо работал в больнице, либо носился по городу в попытках разобраться в убийстве Люпона, а пока я отсутствовал, боярин отплясывал вокруг моей жены такую чечетку, что постепенно превратился из моего лучшего друга в ее лучшего друга. От этой муки к горлу подкатила тошнота. Я не мог так жить. Что-то, а точнее, кто-то должен быть якорем, аксиомой. Если требовать от самого близкого человека постоянного подтверждения его слов, то лучше сразу закончить совместный путь.

Телефон в углу затарахтел. Я поднял трубку, звонил Дерюжин:

– Помнишь, я тебе рассказывал, что расплатился в варшавском борделе оружием? Похоже, Агнешка-таки избавилась от моего подарка.

Хриплый баритон полковника показался мне ангельским пением.

– Ты уверен?

– Я узнал царапины на дереве рукоятки. Я могу завтра утром поехать в Сюрте и подтвердить это следствию.

Значит, зря меня так мучили эти дурацкие сомнения! Аллилуйя!

– Подожди. Стоит Валюберу узнать, что пистолет, из которого убили Люпона, у нас, он никаким нашим объяснениям не поверит. Для него это будет только окончательным доказательством вины Елены.

– Я готов выступить свидетелем.

– Ты наш друг. Тебе могут не поверить. У Марго алиби, а доказать мы ничего не можем – ни того, что ты когда-то отдал ей браунинг, ни того, что она нам его подкинула.

– Тогда от браунинга надо немедленно избавиться. Она подкинула его неспроста.

– Я понимаю. Я хочу избавиться от него так, чтобы это уличило убийцу.

После разговора мне полегчало. Я вновь обрел силы верить своим близким. Еще не знаю как, но я буду доказывать ту версию событий, в которую верю сам. По крайней мере, до тех пор, пока ее не опровергнут совершенно неоспоримые доказательства.

Хорошо. И как же я ее буду доказывать? А дьявол его знает как! В отчаянии я выругался. Потом выругался еще раз. Потом стал вспоминать подряд все ругательства, на которые способна Елена: черт, негодяй, дрянь, дурак, подлец, сволочь, подонок, шваль… Нет, ни одно из них даже отдаленно не походит на сadavre fou.

Истощив ругательный словарик жены, от злобы и бессилия я перешел к тому, что могу сказать сам. Военный опыт подарил мне довольно приличный словарный запас, намного обширнее, чем тот, которым могла воспользоваться поскользнувшаяся женщина, даже убийца. Но и со всей своей окопной эрудицией я не придумал ничего подходящего. Исчерпав богатую лексику русского языка, я перешел на французский, затем на персидский, английский и так далее.

Удивительно, но этот несложный способ кабинетных размышлений – пить и ругаться – дал неожиданный результат.

3 июня, пятница

С утра в доме стоял густой аромат свежей выпечки и крепкого кофе. В последнее время завтрак все чаще готовила Антонина Михайловна, казачка, приходившая по утрам помогать по хозяйству, но сегодня радиоаппарат источал попурри из «Кармен», а это значило, что Елена дома.

Я быстро умылся и поспешил на кухню. Мой воробей стоял у рукомойника – взъерошенный, с засученными рукавами, в привычном домашнем халатике. Я кашлянул. Она обернулась. Между бровями залегли две новые морщинки, в глазах сидела тревога.

– Вкусно пахнет, – осторожно сказал я.

– Через пару минут будет маковый пирог.

Мне было мучительно стыдно даже мимолетных сомнений в ней, я подобострастно заметил:

– Нет в мире никого прекраснее женщин, готовых печь вкусные пироги своим мужьям.

Был вознагражден тенью улыбки:

– Налить тебе кофе?

– Буду очень благодарен.

Голос певицы выводил: «L’amour est un oiseau rebelle…» Я вспомнил о безумной проститутке, завлекающей этой хабанерой клиентов на ночном мосту.

Елена склонилась к духовке, вытащила противень, отрезала щедрый кусок воздушного пирога и подала его мне.

Солнечный свет заливал кухню, щебет птиц за распахнутым окном заглушал меццо-сопрано. Нет, либо я докажу невиновность жены, либо мы сбежим в Швейцарию. Так или иначе, я положу конец этому кошмару. И где-нибудь на берегу Комо мы разберемся с нашими отношениями. До тех пор у нас обоих связаны руки.

Но сегодняшний день будет поворотным.

Додиньи в палате не оказалось. Униженный и оскорбленный «рентгеном» при помощи инфракрасной лампы в подсобке, он благоразумно выписался из госпиталя.

Я предположил, что самоубийца-неудачник продолжил поправлять свое здоровье в темном углу «Полидора», и в обед отпросился у Мартины. Вышел на растопленную солнцем улицу, пересек Малый мост и углубился в тенистые закоулки Латинского квартала. И всю дорогу повторял про себя то самое вчерашнее ругательство.

Дойдя до ресторана, распахнул дверь. Из темного угла на меня уставилась ушастая и носатая физиономия Додиньи – точь-в-точь африканская маска. Через полупустой зал во весь голос я выкрикнул два слова. Он вскочил, тарелка со стейком тартар запрыгала по столу, но он даже не заметил – замахал руками, обрадованно заорал, сорвавшись на фальцет:

– Да! Да! Вот! Что я говорил?! Теперь-то вы мне верите?

– Merde, Додиньи, вы представляете себе, сколько ругательств мне пришлось перебрать? Вспомните, что вы говорили! Какой-то «кадавр фу», черт бы вас подрал!

– Так это он и есть! Только не «кадавр фу», а…

– Хватит, все, заткнитесь! – прервал я его. – Вы жалкое, недостойное создание. Сначала вы заставили меня разоблачать ваших коллег, потом хладнокровно взвалили на меня свое отравление!

– Не хладнокровно, не хладнокровно! – воскликнул он с искренним возмущением. – От безвыходности! Я страшно расстроился! Клянусь, я предпочел бы, чтобы обвинили Серро! Но что мне было делать?

– Как насчет того, чтобы сказать правду?

Он гордо вскинул голову:

– Это было бы глупо.

– Ах вот как?

Резким движением я двинул стол на него. Он закудахтал:

– Я собирался оправдать вас, клянусь, собирался! Но сначала я должен был как-то доказать, что это не я стрелял в Пер-Лашеза!

– Обвинив мою жену?

Он схватился за пальцы, захрустел и с вызовом ответил:

– Перед фактами я бессилен. И теперь я знаю, что даже вы больше не сомневаетесь в моих показаниях.

Я перегнулся через стол и с наслаждением процедил:

– Додиньи, мне удалось узнать, что в замке Лувесьен хранится подлинная кровать Людовика Пятнадцатого. Она была сделана по личному заказу короля знаменитым Шарлем Крессаном из розового дерева.

Он побледнел, приподнялся со стула:

– Вы обещали мне, что эта сделка не состоится без моего согласия!

Я откинулся, потянулся, зевнул и с наслаждением завершил свою крохотную месть:

– Ага-ага. Мы как раз достигли тех отношений, когда мне очень хочется скрупулезно соблюдать наши джентльменские соглашения. Подождите, голубчик. Это только начало. Шах войдет во вкус, все ваши гнилые патримуаны перекочуют в Персию. И дворцов, и денег у него хватит.

Он схватился за голову:

– Синдикат антикваров будет поставлен в известность!

– Не уверен, что он распечатывает ваши депеши.

Хранитель французской старины выглядел таким потерянным, что я сжалился:

– Смиритесь. Поздно заламывать руки. Владельцы уже договорились и получили задаток от иранского посольства. Продажа – дело решенное.

Додиньи протиснулся мимо стола и, натыкаясь на другие столики, выбежал из бистро. Я не останавливал его. Теперь я знал все. Оставалось объяснить необъяснимое и поправить непоправимое.

Видимо, чем-то я выдал себя этим вечером, потому что после ужина Елена зашла ко мне в кабинет:

– Ты избавился от браунинга?

– Еще нет. Орудие убийства должно попасть к Марго, но я пока не знаю, как это сделать.

– Я не хочу, чтобы ты с ней встречался.

– Ого! Я когда-нибудь просил тебя с кем-либо больше не встречаться?

– Можешь попросить.

Я представил себя на коленях умоляющим ее не встречаться с Дерюжиным.

– Нет, спасибо. Такие вещи каждый решает сам для себя и сам несет ответственность. Но если я встречусь с ней, это будет только потому, что это необходимо.

– Нет никакой необходимости. Ты с ней уже все выяснил. И водил ее в такой ресторан, в какой никогда не водил меня.

В отчаянии я схватился за голову:

– Послушай, еще утром все было так хорошо! Почему опять?

Она присела на подлокотник кушетки:

– Потому что я боюсь ее.

– Чего ты боишься? Она мне совершенно не нравится. Я не верю, что мы избрали этот момент для выяснения отношений.

Елена вытащила пачку «Лаки Страйк», зажгла сигарету, затянулась:

– Может, нам пора выяснить их раз и навсегда.

Я словно рухнул в темную бездну. Я просто не мог бороться на оба фронта – и с расследованием, и с ней.

– Елена, умоляю, не сейчас.

Мы молчали. Когда тишина стала невыносимой, я ее нарушил:

– Ты опять куришь?

– Пытаюсь. Вкус ужасный, но говорят, помогает от нервов. Я схожу с ума от всего происходящего и вдобавок толстею. А ты…

– Я-то в чем виноват? Я пытаюсь спасти тебя.

– Но ты изменился. Мне кажется, ты винишь меня.

– Нисколько, – сказал я мрачно.

– Ты жалеешь, что женился на мне?

Мне бы выдавить из себя что-нибудь ласковое, но слишком саднила собственная боль. Я прикрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, мысленно приказывая себе успокоиться. Сейчас надо действовать, исходя исключительно из логики. Коротко и сухо я отрезал в ответ:

– Нет, не жалею.

Она разочарованно повторила:

– Нет? Это все? А почему не жалеешь?

– Потому что я не мог не жениться на тебе. И потому что жалеть бессмысленно.

Она откинулась, как будто я ударил ее. Ничего не сказала, только сидела недвижно с растущим на конце сигареты пеплом. Меня пронзил невыносимый раскаленный кол жалости. Уже мягче я сказал:

– Не жалею, конечно, – потрепал ее по безжизненной руке, – но я должен спасать тебя любой ценой. Я делаю это ради тебя, ради нас.

– Ради «нас», Саша… Так мало осталось «нас». – Голос у нее был глухой, глаза подозрительно повлажнели.

Она сидела и чего-то ждала – наверное, чтобы я начал ее разубеждать и утешать. Но последние дни настолько измучили меня, что на выяснение отношений уже не осталось ни желания, ни сил.

– Извини, я безумно устал. Я, пожалуй, посплю сегодня на кушетке.

Она поднялась, затушила сигарету и пошла к двери. Я окликнул ее:

– Слушай, в тот вечер в «Ля Тур д’Аржане», в туалетной комнате, что ты делала? Воспользовалась туалетом, вымыла руки, что-нибудь еще? Курила? Поправляла юбку, чулки, причесывалась? Кто-нибудь входил, ты с кем-нибудь говорила?

Она обернулась, нахмурилась:

– И в этом я виновата? Если ты намекаешь, что я вышла специально, чтобы дать возможность Люпону пристать ко мне, то ты ошибаешься. Причина была самая очевидная: я все время хлестала «Перье», чтобы пить поменьше алкоголя.

– Я ни на что не намекаю. Мне важно знать все детали. Мне надо точно знать, что ты там делала. Каждую мелочь.

– Ничего не делала. Воспользовалась туалетом, вымыла руки, подкрасила губы, надушилась и вышла. А почему это важно?

– Сам не знаю. Наверное, я уже просто бестолково бегаю кругами, как потерявший след пес.

Она ушла.

Я выждал, пока под дверью спальни погаснет свет, затем плотно закрыл дверь кабинета. Елена и так на грани нервного срыва, ни к чему осведомлять ее о моих планах. Я снял телефонную трубку и шепотом попросил телефонистку соединить с номером RAM736. Я весь вечер обдумывал, как уговорить Марго снова встретиться со мной, но теперь только растерянно промямлил:

– Мадемуазель Креспен?

– Вы журналист? – спросила женщина с раздражением.

– Нет, это доктор Ворони́н.

– Минуту.

Задуманный мною план не был безупречным, однако лучшего в голову не приходило.

Вскоре послышались шаги Марго.

– В чем дело, доктор?

– Мадемуазель Креспен, нам нужно встретиться.

– А почему вы шепчете? Боитесь, жена услышит? – Я до боли стиснул трубку. – «Нам»? Мне вовсе не нужно с вами встречаться. Мне ни к чему женатый лекарь из нищенской больнички.

Мне стало жалко ее. Счастливая женщина не может быть такой злобной фурией. Впрочем, счастливая женщина и любовников не убивает. Но мне надо было спасать Елену, и для этого я был готов отложить в сторону жалость и убедить Марго встретиться.

– Дело в том, что обнаружился свидетель, который видел женщину, стрелявшую в Люпона.

Некоторое время на линии была тишина. Потом Креспен кашлянула:

– Хм. А почему вы сообщаете это мне?

– Потому что он видел вас.

Когда она снова заговорила, ее хрипловатый голос был напряжен, как канат с грузом. Я надеялся, что это был груз вины.

– Вы пытаетесь напугать меня?

– Марго…

– Мадемуазель Креспен для вас.

– Я не хочу пугать вас, я хочу дать вам знать, что мне известна истина.

– Если бы вы говорили правду, я бы уже услышала это от полиции.

Я признался:

– Вы не услышали, потому что свидетель ошибся. Он принял вас за мою жену.

Скрывать это было глупо и попросту невозможно. Марго могла проверить мои слова, позвонив в Сюрте. Она выдохнула:

– Ах вот как?

– Но у меня есть все основания предполагать, что это были вы. Ради самой себя выслушайте меня. Я предлагаю нам прийти к соглашению, которое снимет подозрение с моей жены и спасет вас.

Защелкало колесико зажигалки, Марго глубоко затянулась:

– Вы снова блефуете, как в тот раз, когда заявили, что Люпон сказал вам имя убийцы. Если бы вы могли доказать свои выдумки, вы бы позвонили не мне, а в полицию.

– Да, если бы я был стопроцентно уверен, что смогу доказать вашу вину, я бы пошел в полицию. Но поскольку я уверен только на девяносто пять процентов, я готов предложить вам договориться. И если вы откажетесь, у вас все еще останется крохотный шанс спихнуть все на мою жену. Но поверьте, этот шанс ничтожен, а наш договор сохранит вам жизнь наверняка. На ваше счастье, я не кровожаден, и мне неприятна мысль, что вас гильотинируют. Так почему бы вам хотя бы не выслушать мое предложение?

– Вы пытаетесь заставить меня признать, что у меня есть причина приступить к переговорам, а ее нет.

– Хорошо, не к переговорам, а к совместным поискам истинного виновника смерти Ива-Рене Люпона.

– Это дело полиции, не мое. Не звоните сюда больше, доктор.

Похоже, страстное желание найти убийцу бывшего любовника успело испариться. Я пошел ва-банк:

– Агнешка, подождите!

Как я и ожидал, она не бросила трубку.

– Я докажу вам, что знаю намного, намного больше, чем следствие! Например, я знаю о пистолете, который вы получили в Варшаве. Человек, который подарил его вам, готов подтвердить это на суде под присягой.

На линии воцарилось молчание, потом Марго сказала:

– Он лжет. Мне никто никогда не дарил никакого пистолета.

– Возможно, определение «подарок» не совсем точное, но вы знаете, о чем я говорю: пистолет как раз калибра семь шестьдесят пять.

– Таких тысячи.

– Этот человек способен узнать свой среди тысяч.

– И вы, конечно, уверены, что речь идет о браунинге, из которого ваша жена застрелила Люпона. Да этот ваш «даритель» любой пистолет охотно опознает как именно тот, который он якобы подарил мне.

– Он сможет это доказать. И баллистическая экспертиза докажет, что стреляли именно из принадлежащего вам браунинга.

Голос стал выше, привычная ленца из него исчезла. Уже злобно и нервно она спросила:

– Может, он вовсе не ваш друг, а друг вашей жены? Мужчина может оболгать одну женщину, чтобы спасти другую. Подумайте об этом. Почему он сразу не рассказал это полиции? У меня бы провели обыск, и, если бы нашли такое оружие, мне было бы трудно отвертеться. Но вы почему-то вспомнили об этом только сейчас.

– Кто же знал, что вы не выкинете главную улику против вас, а попытаетесь извлечь из нее максимальную пользу.

Она не была дурой. Раз мы опознали браунинг, значит, в «Отеле Друо» нашли его мы, а не полиция. Первое, что сейчас наверняка пришло ей в голову, – сообщить в Сюрте, что пистолет у нас. Я поспешил убедить ее, что этого делать не стоит:

– Мадемуазель Креспен, вы можете надеяться, что я блефую, утверждая, что я могу связать этот пистолет с вами. Но мой вам совет: не спешите вмешивать полицию. Если дело дойдет до суда, речь пойдет о вашей жизни, не меньше.

Я почти слышал, как мысли летучими мышами носились в ее голове, как она пыталась просчитать, что я могу знать. Через минуту она сориентировалась:

– Пистолет у меня действительно был. Но я давно его не видела. Не удивлюсь, если этот ваш свидетель каким-то образом выкрал его у меня. Да, конечно, я бываю небрежна – иногда забываю сумочку, иногда оставляю ее без присмотра. Кто угодно мог выкрасть мое оружие, тот же Люпон. А ваша жена украла браунинг из его ателье. – С каждым словом голос Марго звучал все увереннее.

Я попытался склонить ее к мирному соглашению:

– Пистолет – это только малая толика улик против вас. Но я не хочу говорить об этом по телефону – не знаю, кто нас слышит, а если все это окажется в завтрашней газете, вы лишитесь возможности принять спасительное для вас решение. Вместо этого, мадемуазель, я предлагаю нам вместе… – я поискал приемлемое название для нашей сделки, – найти выход из ситуации.

– Не знаю, какую интригу вы задумали, какие фальшивки подготовили и каких лжесвидетелей набрали, но моя ситуация очень проста: я не убивала, я невиновна. Во время убийства я была здесь, у меня есть свидетели.

Я хмыканьем выразил свое отношение к этому заявлению:

– Марго, последний раз предлагаю встретиться. Я понимаю, вы не хотите встречаться в качестве обвиняемой. Давайте встретимся для того, чтобы вы могли разубедить меня, идет? Если вам не удастся, у вас всегда останется возможность послать меня к черту и убеждать в своей невиновности суд.

– Вы пользуетесь украденным пистолетом, чтобы надавить на меня.

– Да. Пистолетом и еще многими другими свидетельствами против вас. Но я не требую от вас лжи. Я открою свои карты: вы напишете письмо, в котором расскажете все, что произошло в тот вечер. Всю правду и ничего, кроме правды. Ни слова лжи. Идет?

– С какой это стати?

– Если я получу от вас такое письмо, я дам вам время уехать куда-нибудь очень далеко от Сюрте.

– Куда? Зачем? – Похоже, Марго начала торговаться.

– Куда захотите. В Испанию. В Америку. В Берлин. Туда, где вы будете спокойны и недосягаемы. Ваш план подкинуть нам орудие убийства был блестящ, но вам не повезло: мы можем связать браунинг с вашим прошлым. Если вы напишете всю правду, я верну вам его. Самая главная улика против вас снова окажется в ваших руках.

Я ждал ее ответа с замиранием сердца, хотя провести вечер с мадемуазель Креспен хотелось примерно так же, как залезть в банку со скорпионом. Наконец тоном солистки Ла Скала, согласившейся петь в церковном хоре, она проронила:

– Хорошо. Я хочу знать, как именно вы пытаетесь оклеветать меня. Завтра в девять вечера в «Ля Тур д’Аржане».

Видимо, отказаться от решающей улики было труднее, чем от женатого и небогатого лекаря. Но на тот случай, если ей придет шальная мысль натравить на меня Сюрте у входа в ресторан, я предупредил:

– Марго, если у вас появится соблазн сдать меня с этим пистолетом полиции, то гоните его всеми силами. В ваших интересах, чтобы этот браунинг оказался у вас, а не у них. Тогда мне не придется объяснять им мою версию событий. Все, что мне нужно, – только ваше письмо.

В трубке раздался характерный щелчок, как будто кто-то подсоединился к разговору. Марго тоже услышала этот звук:

– Я все поняла.

Она отсоединилась. Я нажал на рычаг и снова вызвал оператора – щелчок насторожил меня. Так и есть: как и большинство парижских телефонных линий, линия Марго была спаренной с соседской.

4 июня, суббота

Солнце садилось прямо в центр Триумфальной арки. Весенняя свежесть сменилась удушливой жарой. Я возвращался из госпиталя по Елисейским Полям, прикрываясь ладонью от слепящего светила и на ходу придумывая, как объясню Елене свое отсутствие этим вечером.

Но объяснять ничего не пришлось – дома никого не было. Закатные лучи золотили паркет пыльными косыми прямоугольниками, в кухонное стекло устало билась муха.

На обеденном столе лежала записка: «Уехала за город к друзьям, не волнуйся, вернусь завтра». Мне пришлось перечитать эту фразу несколько раз, чтобы поверить своим глазам. Еще неделю назад я не мог бы представить, что Елена внезапно уедет одна гостить неизвестно куда, неизвестно к кому и останется там ночевать, сообщив об этом лишь лаконичной сухой писулькой. К кому она могла поехать? Я даже не знал всех ее парижских знакомых!

Квартира давила тишиной и пустотой. Я распахнул шкаф, пытаясь по отсутствующим вещам догадаться о местонахождении Елены. Пара вешалок свободно болтались, но, разумеется, я не помнил всех одеяний жены. Заметил только отсутствие вечернего платья из сверкающего полупрозрачного серебристо-серого шелка. Этот наряд я помнил, потому что сам подарил его Елене сразу по приезде в Париж – в Тегеране у нее не было туалетов, подходящих для европейской столичной вечерней жизни. Если она взяла его с собой, значит, хотела произвести на кого-то сильное впечатление. Теперь это платье, которое я так долго выбирал и преподнес жене на годовщину нашей свадьбы, помогало ей очаровывать других. Или другого.

Может, она слышала мой вчерашний разговор с Марго и сгоряча мстит мне? Нет, это исключено. Я позаботился, чтобы все двери были закрыты, и говорил тихо. И даже если бы она услышала, она бы знала, что ревновать нет причин. Просто отношения между нами дошли до логического конца. Она сделала свой выбор. Недаром звучали все эти вопросы. С этой минуты между нами все кончено.

Одиночество налетело мутной волной и погребло под собой, прервав дыхание. Я стиснул зубы. Не время раскисать, не сейчас! Если задуманное удастся, уже сегодня я положу конец этой истории!

Я вытащил браунинг из самовара. Отделанная деревом рукоятка приятно легла в ладонь. Паника отступила. Я даже повеселел, хоть это и было отчаянное веселье висельника. В конце концов, если я потеряю Елену, если станет невыносимо… Нет, не думать об этом! У нас еще будет шанс все прояснить. Кроме того, ее отсутствие сейчас избавило меня от отвратительного выбора между ложью и ссорой.

Такой смертельный холод внутри, такая тянущая пустота, словно я провалился в бездонную яму и лечу, не достигая дна. Но, может, это самый подходящий настрой для встречи с мадемуазель Креспен. Вдох, выдох. Все мои планы остаются без изменений.

А что сделает Марго? Удалось ли мне убедить мадемуазель Креспен, что браунинг может спасти ее, если вернется к ней, но погубит, если останется у меня или попадет в полицию? Я не полностью блефовал. Я мог доказать, что она, возможно, убила Люпона. К сожалению, я не мог доказать, что она действительно это сделала. Поэтому предложил ей сделку: ценой письма, доказывающего невиновность Елены, она может избежать выяснения этого вопроса перед присяжными. Испугалась ли она, станет ясно только в ресторане. Если там будет ждать полиция, значит, она убеждена, что сможет перебросить вину на Елену. Но если Марго подумала как следует – а она, я был уверен, думала об этом и только об этом все время до нашей встречи, – она остережется вмешивать полицию. Как я поступлю, если она честно выполнит мое требование? Нет, я знаю ее достаточно, чтобы этого не бояться. Она непременно попытается обыграть меня. На это у меня был план. А на тот маловероятный случай, что мой план не сработает, я заручился помощью Дерюжина.

К восьми вечера солнце исчезло за домом напротив, и квартира погрузилась в тоскливые сумерки. Я надел хрустящую рубашку с воротничком винг, белый атласный жилет, фрак и брюки с шелковыми лампасами. Щегольской облик довершили черная бабочка, лаковые «оксфорды» и браунинг в правом кармане. Оглядел себя в зеркале – костюм от хорошего портного способен вершить чудеса: в стекле отражался худой широкоплечий блондин с решительным взглядом из-под низких бровей и прямой линией твердо сжатых губ. Единственное отступление от модного идеала заключалось в том, что хороший вкус требовал разделять волосы на прямой пробор и зализывать их назад. Я даже не пытался это делать. Всю жизнь упрямая косая прядь спадала мне на левую бровь, и привычка откидывать ее уже стала механической. Мужчина в зеркале производил впечатление богатого бездельника, на которого оборачиваются в опере и на улице и на котором в дансинге повисают девки. Никто бы не догадался, что он только что потерял любимую женщину. Оставалось надеяться, что я сохраню этот уверенный и сильный вид, не имеющий ничего общего с моим истинным самочувствием.

Дерюжин на звонки не отвечал. Я позвонил в фирму развозов, через которую иногда вызывал его:

– Bonsoir, мне требуется такси на весь вечер. Пришлите, пожалуйста, Дмитрия Дерюжина.

– Месье Дерюжин сегодня не работает. Мы пришлем вам другого шофера.

Странно. Мы договорились, что он отвезет меня. Наш план требовал, чтобы во время встречи с Марго он был на набережной и не спускал глаз с окон ресторана. Куда он мог подеваться? Что, если его отсутствие как-то связано с отъездом Елены?

Мне стало почти непереносимо тошно. Я больше ни в чем на свете не был уверен, кроме одного – я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти жену от обвинения в убийстве и от приговора. А потом… Потом будь что будет. А пока прочь, скорее прочь из пустого дома.

Несмотря на прекрасный французский молодого таксиста, я моментально узнал соотечественника.

– Простите, вы, случайно, не знакомы с Дерюжиным?

– С полковником Дерюжиным? Еще бы! Знаком, и не случайно. Я в Крыму под его началом воевал, а в Париже благодаря ему стал таксистом. А вы откуда с ним знакомы?

– Мы вместе в Галиции служили.

Я вспомнил, как однажды Дерюжин пригнул мою голову в окопе, как выбивал из штаба медикаменты для раненых, как уже здесь, в Париже, всегда был рядом, всегда был готов прийти на помощь. Нет, все будет в порядке. Просто в щель ревности задуло паранойей.

На набережной перед рестораном не обнаружилось ничего подозрительного, но если меня арестуют, то, скорее всего, внутри. Я протянул десять франков шоферу.

– Как вас зовут?

– Георгий Гайто.

– Сделайте одолжение, Гайто, подождите здесь пару минут. Если со мной что-нибудь случится, отыщите Дерюжина и дайте ему знать.

Он ничего не спросил, только кивнул и сказал:

– Удачи вам.

– Спасибо.

Я засунул руки в карманы и, стараясь выглядеть беззаботно, шагнул в распахнутую швейцаром дверь. В фойе полиции не оказалось. Дышать стало чуть легче.

Зал был полон мужчин во фраках и женщин в шелковых туалетах. Пианист играл Шопена, блестел хрусталь, переливались драгоценности и побрякушки, позвякивали серебряные приборы. Я понял, что совершил тактическую ошибку: Марго снова назначила место встречи на своей территории. Невзирая на собственный шикарный вид, я чувствовал себя неловко в роскошных парижских ресторациях с белоснежными скатертями и сверкающими бокалами. Я заранее заказал столик у окна, отсюда прекрасно просматривалась набережная.

Второй бокал рейнского вина опустел, когда я в окне увидел Марго. Она была одна, но почему-то не подъехала на своем «лимончике», а пришла пешком. На сей раз мадемуазель Креспен вырядилась во все черное: черное платье с длинными рукавами, черная шляпка, даже чулки черные. Через несколько минут она возникла в дверях зала, метрдотель почтительно проводил ее к моему столику. Я приподнялся, приветствуя ее кивком, но она неожиданно подошла вплотную и обняла меня, прижавшись всем телом. Потом как ни в чем не бывало выбрала место напротив меня. Метрдотель угодливо отодвинул ее стул, она кивнула:

– Спасибо, дорогой Шарль. – Указала на меня: – Кстати, это доктор Ворони́н. С тех пор как месье Люпон погиб, доктор стал знаменитостью. Полиция думает, что его жена застрелила нашего Ива-Рене. Преступление страсти.

Я только скрипнул зубами. Какого черта нужно было сообщать все эти детали официанту? Что она задумала? Метрдотель взглянул на меня соответствующим этим сведениям образом, молча положил меню, поклонился и отошел. Я огляделся. Соседние столики внимательно разглядывали нас. Наверняка узнали Марго и были в курсе скандального убийства. Зачем она прижалась ко мне? Даже атласный жилет не позволял возомнить, что эта расчетливая «бабочка» потеряла голову или пытается соблазнить меня. Скорее уж смутить. Может, хотела проверить, есть ли у меня в кармане браунинг? Теперь знает. Я невольно оглянулся – не появились ли на входе полицейские? Нет, не появились.

Марго уселась, невозмутимо окинула взором зал, позволив мне разглядеть себя. Выглядела она весьма эффектно: изумрудные глаза, длинные темные ресницы, сильный нос, алые губы. Черные волосы сегодня были забраны под фетровую шляпку в виде колокольчика. От Елены я знал, что этот головной убор называется клош. Чуть скошенный на левое ухо, украшенный широкой атласной лентой с бантом на макушке, клош придавал Марго таинственности и дерзости. На лбу был старательно выложен перевернутым вопросительным знаком аккуратный локон. Не приходилось сомневаться, что на нее тоже нашлись бы охотники в любом дансинге. Я напомнил себе, что внешний вид мадемуазель Креспен наверняка не менее обманчив, чем мой. Внутри этого красивого тела сидит перепуганная, обиженная и злобствующая душа, такая же черная, как и ее одежда. И со мной она крупно промахнулась: мне никогда не нравились холеные и чрезмерно накрашенные «бабочки», а она была «бабочкой» par excellence. Иногда и Елена злоупотребляла боевым раскрасом, но я всегда помнил, что дома «русская персиянка» перевоплощается в воробышка, по утрам печет маковые пироги в застиранном халатике, встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня в шею, во сне прижимается ко мне, а в дождливый день волнуется, не забыл ли я зонт. А Марго вызывала лишь отвращение. Она напоминала таракана: твердая хитиновая оболочка и мерзкое хищное нутро. Сам запах ее духов давно ассоциировался у меня с вонью метро и больницы, потому что этой синтетической свежестью пропах уже весь Париж. Ими даже Мартина Тома злоупотребляла.

Марго тоже оглядела меня:

– А вы хорошеете с каждой встречей, доктор! Превращаетесь в настоящего парижанина и бонвивана.

Может, дела на матримониальном фронте не обстояли так благополучно, как уверяли ослепительная внешность и уверенная осанка Марго Креспен, раз ей пришлось заметить скромного, да к тому же еще и женатого лекаря из больницы для бедных.

Она раскрыла сумочку, выудила из нее янтарный мундштук, пачку «Лаки Страйк» и золотую зажигалку. Вставила сигарету в мундштук и самостоятельно прикурила, уже не дожидаясь моей помощи. Пристроила раскрытую сумку на стуле между нами и принялась изучать меню с таким вниманием, какое, на мой взгляд, ей следовало бы уделить Уголовному кодексу Франции.

Сумка так и осталась с жадно распахнутым зевом, в одном локте от моего оттянутого браунингом кармана. Подкинуть внутрь улику и вызвать полицию не составило бы труда, но я не хотел быть первым, кто нарушит данное слово: пистолет и свобода в обмен на оправдывающее Елену письмо.

Подошел официант. Марго выбирала еду с привычной уверенностью:

– Филипп, бутылку «Вдовы Клико» и, конечно, вашу божественную утку Жозефин Бейкер! – Она протянула через стол руку, положила наманикюренные пальчики на мой стиснутый кулак. – Mon chéri, обязательно тоже возьми утку, они пронумерованы, твой номер будет сразу за моим. – Кокетливо улыбнулась: – Я научу тебя всем радостям Парижа, вот увидишь!

По какой-то неведомой причине она упорно демонстрировала обслуживающему персоналу ресторана нашу несуществующую близость. Я отодвинул руку.

– Спасибо, я предпочту ассорти сыров и еще одну бутылку рейнвейна.

Официант отошел. Она сморщила лоб, прилепленный на лоб завиток зашевелился змеиным жалом:

– А ваша жена знает, что вы проводите время со мной?

Я промолчал. Она коротко и зло засмеялась:

– Так я и знала, что вы ее боитесь.

– Ни вас, ни жены.

– Но все-таки держите меня от нее в секрете, да? Думаете, если у вас нет плохих намерений, то хорошие можно скрывать?

Еще до встречи я пообещал себе, что не позволю никаким выпадам этого существа вывести меня из себя.

– И кстати, где ваша женушка сейчас? Мастерит в светелке свои кокошники или ушла куда-то, а вы даже не знаете, куда и с кем?

Я старался оставаться невозмутимым. Мадемуазель Креспен безошибочно чуяла уязвимое место и жалила точно в него. Она лучезарно улыбнулась, вовсю флиртуя и наслаждаясь моим плохо скрываемым беспокойством:

– Видите, доктор, между мужем и женой всегда есть секреты. С одной стороны, без тайн стало бы скучно, а с другой, – она шаловливо помахала рукой пожилому джентльмену за соседним столиком, отчего тот ошеломленно застыл, а сидящая с ним дама возмущенно уставилась на нее, – с другой, доктор, если бы вы знали все тайны вашей жены – например, где она пребывает сегодня вечером, – вы бы не сидели так спокойно и не доверяли бы ей так слепо.

Она метко пускала отравленные стрелы. За соседним столиком уже происходило неприятное объяснение. Мне же оставалось только притворяться, что ее намеки не попадают в цель.

Официант принес вино и шампанское, она тут же полезла снимать с моего лацкана воображаемые пушинки. Приподняла фужер:

– Жалко, что нет шампанского «Вдова Люпон». Я бы непременно ввела его в моду.

Она вела себя таким манером, словно я был в полной ее власти. Наконец небрежно и свысока произнесла:

– Итак, вы обещали рассказать мне, с чего вы взяли, что это я убила Люпона. Валяйте.

Это «валяйте» выпадало из образа изысканной «бабочки», но что поделать – Маргарита Креспенская не всегда была собеседницей Андре Жида и Жана Кокто. Слегка припугнуть ее было бы нелишним.

– Начнем с мотива: вы оскорбленная, брошенная женщина, которой предпочли другую.

Она беззаботно расхохоталась:

– Это вы обо мне? Я не скрываю, что была возлюбленной Люпона, но он меня не бросал. У вас представления дикого провинциала. Его эскапады нисколько не мешали мне, меня все устраивало.

– Того, что вас устраивало, увы, не осталось. У вас с ним произошел длинный и неприятный разговор в его галерее. Не отрицайте, на бокале нашли ваши отпечатки.

Она закурила – может, для того, чтобы обдумать ответ. Выпустила дым:

– А я и не отрицаю. Я встречалась с ним в тот день. Это действительно было долгое свидание, но не понимаю, почему вы решили, что оно было неприятным.

Я не курил, поэтому, чтобы выиграть время, мне пришлось вдумчиво понюхать вино, покрутить бокал и полюбоваться цветом напитка.

– Странное тогда это любовное свидание, на котором вы долго сидели на противоположных концах стола, выкуривая сигарету за сигаретой, не так ли?

Она пренебрежительно усмехнулась:

– А вы всегда набрасываетесь на своих любовниц тигром? Люпона взбесили угрозы Додиньи, вот и все.

Появился официант с подносом. На этот раз я вовремя убрал руки со стола и даже откинулся на стуле, но мне все-таки пришлось вытерпеть ее ласковый взгляд и обращение «милый». Когда он отошел, я спросил напрямую:

– Где письмо?

– Сначала убедите меня написать его.

– У вас нет другого выхода. В ту ночь, услышав от Клэр, что Люпон привел на ужин другую женщину, вы позвонили ему прямо в ресторан. Не отпирайтесь, мне сообщил об этом инспектор Валюбер. Этот телефонный разговор был долгим – вероятно, Ив-Рене всеми силами пытался отвертеться от встречи с вами, но вы сумели вынудить его выйти к вам.

– Каким же это образом?

– Да мало ли? Пригрозили скандалом, звонком жене? Пообещали вернуть ключ от ателье?

– Какой еще ключ?

– У Люпона в кармане оказались два ключа от его гарсоньерки. Второй ключ он забрал у вас.

– Это все ваши домыслы.

– Это логический вывод. Ключ выпал из кармана Люпона еще в операционной, и я передал его инспектору Валюберу.

– Это не доказательство. Вы могли получить его от своей жены.

Доказательством служило ее лицо, выдавшее страх и ненависть, но выражение лица не предъявишь в суде. Я объяснил ход своих рассуждений в надежде, что она либо выдаст себя, либо испугается:

– Вместо вас на ужин в узком кругу Люпон пригласил мою супругу. Даже пытался назначить ей свидание. Длинный разговор с вами в ателье, полотенце со следами подводки, отобранный ключ, его интерес к Елене… Он бросил вас, Марго. Он бросил вас, и у вас были причины отомстить.

Марго переменилась в лице. На тщательно разрисованное личико легла густая тень ненависти, подчеркнувшая низкий лоб и превратившая густо начерненные глаза в крохотные впадинки. Орлиный нос навис над верхней губой, модное сердечко рта перекосилось в кривую линию. Мне стало не по себе. Оставалось надеяться, что ее ненависть относится к неверному Люпону.

Я откинулся на стуле и уже с ленивой уверенностью продолжил:

– Давайте в качестве чисто интеллектуального развлечения представим, что у вас нет алиби. Что вы все-таки были под мостом Турнель. На вашей последней встрече вам стало окончательно и бесповоротно ясно, что этот мужчина ушел от вас. А вы вложили в него полтора или два года жизни, тонны ожиданий, неподъемный груз надежд. Свобода – очень привлекательный образ жизни для молодой женщины. Но годы идут, наступает пора определиться, не так ли? Сколько можно прозябать со старушкой-матерью в Рамбуйе, когда хочется бельэтаж на Елисейских Полях? Успешный арт-дилер с неверной женой был податлив и казался многообещающим вариантом…

Ее взгляд не оставлял сомнения, что, как бы отчаянно она ни ненавидела Люпона, этого чувства у нее в избытке хватало и на меня.

– Но, увы, он оказался непостоянен. Вы заранее решили, что, если он не вернется к вам, вы застрелите его. После вашего выстрела он рухнул, под ним растеклась лужа крови. Вы были уверены, что он мертв, и бросились бежать. Машину вы предусмотрительно оставили где-то подальше.

Она облокотилась на стол, нагнулась вперед, уперлась в меня крапивными глазами:

– Вся эта ахинея не учитывает непреложные законы физики и логики.

Я не мог заставить себя есть, поэтому пил вино.

– Вы тоже не всегда действуете логично. Вокруг ресторана полно парковочных мест, а вы почему-то пришли сюда пешком.

Сухой рукой с длинными острыми ярко-алыми ногтями она подцепила на вилку кусочек птицы:

– Не уверена, что суд сочтет этот факт доказательством моей вины. У вас какая-то мешанина из выдумок и не относящихся к делу фактов.

– Мои выдумки – это единственно правдоподобная реконструкция событий. Вот, например, свидетель сообщил, что стрелявшая женщина споткнулась и упала. Не хотите ли показать мне ваше колено? Я ведь врач.

– Нет, пожалуй, воздержусь. Вы, конечно, очень привлекательный мужчина, и, вероятно, после суда и приговора вам потребуется новая супруга… – Я сглотнул ком кровавой ярости. – Но что-то намекает мне, что у нас с вами не сложится. А в таком случае я не показываю мужчине свои коленки. И я как раз слышала, что колено разбито у вашей жены.

– Где вы слышали о колене моей жены?

– В какой-то газете писали.

Валюбер сказал, что следствие скрыло от прессы этот факт, но, похоже, Марго была в курсе следственных тайн. Я вспомнил слухи о ее связи с главой отдела криминальных расследований.

Я перешел к следующему пункту:

– Кстати, свидетель уверяет, что при падении вы еще и выругались.

– Вот как?! Выругалась? Убийство меркнет перед таким злодейством! Странно, что я все еще в ресторане, а не в камере предварительного заключения! – Она уже пришла в себя и теперь жевала утку с завидным аппетитом. – Мне помнится, вы признались, что свидетель заявил, будто видел не меня, а вашу жену.

– Он не видел лица женщины и ошибся. Моя жена не могла выругаться.

Марго поперхнулась наигранным дребезжащим смехом:

– Надо же, как хорошо мужчины думают о своих женах! Это, право, даже трогательно. Видно, полагают, что если женщина – дурочка, то она невинна и чиста, как ангел. Даже выругаться не в состоянии.

У меня потемнело в глазах от оскорбления в адрес Елены, но я сдержался.

– Свидетель видел вас, но из-за того, что ранее он видел мою жену, он принял вас за нее. Вы обе были в черном.

– Значит, свидетель, который был там, ошибается, а вы, которого там не было, знаете лучше?

Я вдохнул сложную смесь цветочного аромата рейнвейна со сладким дымком копченого мяса:

– Вы совершили ошибку, стреляя Люпону в грудь, а не в голову. Он все-таки успел сообщить, кто убил его.

Она промокнула краем салфетки жирные губы:

– Вы уже пробовали этот трюк.

– К сожалению, я не сразу понял слова умирающего.

Я ругал себя за это последними словами. Надо было еще при первом допросе в госпитале передать следователю шепот Люпона, пусть невнятный и непонятный. Но тогда мне послышалось, что раненый выдохнул что-то вроде «прекс» или «перс»… Побоявшись кинуть даже тень подозрения на Елену, я отмел всех этих наполовину выговоренных не то по-русски, не то по-французски «прекрасных персиянок» как непроизвольный хрип. Убедил себя, что это игра моего встревоженного воображения. А когда сообразил, что на самом деле хотел сказать Люпон, было поздно. К тому времени полиция уже знала, что я пытался скрыть браунинг в иранском посольстве, и не поверила бы ни единому моему слову.

Подкатили тележку со сладостями. Марго склонилась над крохотными корзиночками с фруктами, шоколадными эклерами и фламбированным крем-брюле:

– Что ты предпочитаешь, mon chéri? – В присутствии гарсона она опять была сама нежность.

– Merci, ничего.

– Какая жалость! Я возьму вот это… и это… и, пожалуй, это.

Она перетащила на тарелку чуть не половину сладкого стола.

Ее сумка оставалась раскрытой. Марго была совсем не прочь заполучить пистолет, вот только никаких признаний в обмен на него она, похоже, делать не собиралась. Запихнув в рот меренгу от знаменитого Ладюре, она заявила:

– Я не верю вам, и полиция вам не поверит. И вашему другу с его выдумкой о подаренном мне пистолете тоже.

Я начал терять самообладание:

– А почему вы позвонили в больницу и поинтересовались здоровьем своего раненого любовника лишь спустя полтора часа после того, как Клэр Паризо сообщила вам о случившемся?

Тонкие пальцы с длинными кровавыми ногтями цапнули с блюда последнее безе:

– Знаете, почему лучше быть любовницей, а не женой? Любовница ничего объяснять не обязана. А Иву-Рене вообще с женщинами не везло – вдовушка и та приперлась в больницу под ручку с любовником, но даже ей не пришлось оправдываться. – Слизывая крем с пальцев, она небрежно бросила: – Увы, убийца – ваша жена. Со мной все это не могло случиться просто потому, что человек не может быть одновременно в двух местах, а у меня есть неопровержимые доказательства и свидетель, что я была дома.

– Ваш свидетель – ваша мать.

Не сводя с меня глаз, она на ощупь выудила из сумки зеленую пачку «Лаки Страйк» и вставила сигарету в мундштук:

– Моя мать, а также Клэр Паризо и телефонистка. И главное – современная технология отслеживания телефонных переговоров.

– Это еще не все, – сказал я.

Нарисованные ниточки бровей уплыли вверх, вздыбив наклеенного на лоб волосяного червяка:

– Покамест ваше «все» – это просто ничего. Вы правда верите, что если вы сейчас пойдете на Кэ д’Орфевр и сообщите, что внезапно вспомнили, что Люпон на смертном одре открыл вам, что в него стреляла негодница Марго, то они сразу забудут про все улики против настоящей убийцы и на основании ваших выдумок арестуют меня? А этот пистолет с тайными опознавательными знаками у вас?

Мое молчание она приняла за признание в поражении. Торжествующе затянулась краешком рта, закинула голову, выпустила тонкую, как змеиное жало, струйку дыма.

– Хотите, я расскажу вам, как все было на самом деле? Вначале, чтобы выгородить свою супругу, вы пытались обвинить в убийстве Люпона чудака Додиньи. И когда подтвердилось, что он действительно рыскал утром вокруг ресторана, вы возликовали. Вы сблизились с беднягой, предложив ему вместе искать убийцу среди парижских арт-дилеров, а тем временем собирали на него компромат. Ведь это вы предъявили полиции пуговицу с его сюртучка. Однако оказалось, что он не только не убивал Люпона, но и, наоборот, видел, как его убила Элен Ворони́н. Да-да. А вы думали, я не знаю, кто ваш таинственный свидетель? – Она ладонью размела дым. – Разумеется, очумелый Додиньи.

Я смял салфетку:

– В вашем изложении моя роль выглядит не слишком благородной, но факты верны.

Официант принес ей чашу с водой, Марго окунула в нее пальцы.

– Кстати, и окурок «Лаки Страйк» под мостом бросила ваша жена. В «Отеле Друо» я видела ее курящей именно эти сигареты.

Ресторан уже был почти пуст. Я выглянул в окно. Смеркалось, по улице проезжали машины, шли редкие прохожие. Если «Ситроен» Дерюжина и подъехал, на глаза он не показывался.

– Это не могла быть ее сигарета. Моя жена убежала из ресторана, потому что не хотела оставаться в обществе Люпона. Ни одной минуты она не провела бы добровольно с этим хамом и тем более не стала бы курить с ним наедине.

Марго тщательно вытерла пальцы салфеткой:

– Это она вам сказала, а вы сразу ей поверили? Многие женщины, когда убегают от мужчин, стараются не бежать слишком быстро.

Она отбросила салфетку, выудила из сумочки черные перчатки и, нарочито медленно натягивая их, с наигранным мученическим терпением переспросила:

– Доктор Ворони́н, так с какой стати я должна бояться ваших разоблачений? Есть ли у вас хоть одно, одно-единственное доказательство, что ваша жена не убивала Люпона? Или есть только безграничная вера в нее?

Я молча выцедил остатки вина в свой бокал. Она была права: пока главная улика – браунинг – оттягивала мой карман, Марго могла отрицать все свидетельства и прочие мои умозаключения. Она торжествовала:

– Никто вам не поверит. Вы даже не представляете себе, на каком хорошем счету я у отдела криминальных расследований.

Неужели она рассчитывала повлиять на следствие? Настала моя очередь усмехнуться:

– Почему же? Я хорошо представляю себе, что глава криминального отдела женат не слишком счастливо, а вы своими откровениями способны окончательно изгадить его семейную жизнь. Поэтому все подозрения на ваш счет ему представляются неубедительными и косвенными, и, возможно, он проинструктирует следователя обратить особое внимание на остальных участников драмы – например, на «русскую персиянку» и Додиньи. Но одно дело – выгораживать светскую женщину, дизайнера и манекенщицу Марго Креспен, и совсем другое – заставить Сюрте подделать результаты баллистической экспертизы ради Агнешки из варшавского борделя.

Она даже бровью не повела. Нет, пока я не выдам ей, откуда мне известно, что Додиньи видел именно ее и как догадался, что ее алиби яйца выеденного не стоит, она не уступит. Я налонился к ней ближе, чем хотелось, и выдал все, что знал. Она отшатнулась, ее лицо прорезала беззвучная молния судороги. Настала пауза, тревожная, как перед раскатом грома. Но она превозмогла себя, лишь стиснула кулаки в черных перчатках и сглотнула:

– Матка Босха…

Мне невольно стало жалко ее, как стало бы жалко задавленную автомобилем гадюку.

– Марго, мое предложение по-прежнему в силе: давайте письмо, забирайте пистолет, и я оставлю вам двадцать четыре часа на то, чтобы исчезнуть из Франции.

Она вынула из сумочки конверт, я протянул руку. Она отдернула письмо:

– Нет, сначала пистолет.

Завернутый в салфетку браунинг немедленно перекочевал из моего кармана в раскрытую сумочку. Быстрым, хищным движением она схватила ее, криво ухмыльнулась:

– Откровенность за откровенность. Так и быть, выдам вам тайну – за убийство осудят вашу жену. В конце концов, все решат отпечатки пальцев на пистолете и баллистическая экспертиза.

Я поморщился:

– Вы и впрямь надеетесь найти на пистолете ее отпечатки? Конверт, Марго!

Она бросила конверт на стол. Я разорвал его. Конечно, он был пуст. Значит, мой ход. Не спуская с нее глаз, я поднялся, потянулся к оконной ручке и распахнул раму. Дерюжина по-прежнему на набережной было не видать, но я надеялся, что он следит за условленным знаком. Марго встала, оправила юбку. Неужели она считала, что сможет беспрепятственно удалиться? Я рывком сдернул со стола скатерть. Посуда, бутылки, остатки еды, ножи, вилки – все со звоном и грохотом разлетелось по полу. Пьяно покачиваясь, я заорал:

– Сволочи! Что вы мне подлили?! – громко икнул, пинком перевернул стол и зычно гаркнул: – Полицию! Вызовите полицию! Немедленно!

Официант потерянно застыл у столика. Пианист оборвал Шопена. Две пары поспешно покинули зал. Марго вышла из оцепенения, зашипела:

– Филипп, не обращай внимания, мой дружок пьян.

К нам уже спешил метрдотель:

– Что тут происходит?

Мой Рубикон был перейден в тот момент, когда я убедился, что Марго не выполнила наш договор. Я предвидел, что она попытается обмануть меня, и был готов любым способом добиться ее ареста с уликой в сумочке. Я схватил с подоконника огромную вазу, затряс ею над головой и рявкнул во всю мочь:

– Не двигаться! Полицию!

Марго осталась невозмутимой:

– Шарль, я же тебя предупредила, он страшный ревнивец. И скандалит, когда напьется.

Глаза метрдотеля растерянно перебегали с меня на Марго. Я тряс вазой и исступленно орал:

– Полицию! Зовите полицию!

Марго отошла подальше:

– Шарль, не губи репутацию ресторана. Выкинь его, и дело с концом. Он оплатит все убытки.

Метрдотель отступил на шаг и строго заявил:

– Месье, немедленно покиньте наше заведение.

Со всей силы я шваркнул вазу об пол. Марго взвизгнула и бросилась к выходу. Я рванул за ней, но плотная пингвинья тушка Шарля преградила мне путь. К нему на подмогу уже бежали два официанта. Одного я успел повалить ударом кулака, однако второй умудрился заломить мне руку.

– Месье, оплатите счет и убытки!

Марго уже исчезла из обеденного зала. Все пошло не по плану. Вместо того чтобы быть арестованной с орудием убийства Люпона, она беспрепятственно ускользнула с главной уликой. Последняя надежда оставалась на Дерюжина, он должен был следить за рестораном.

– Зовите полицию! – хрипел я, превозмогая боль, от которой темнело в глазах. – Остановите ее…

Через минуту я валялся на перекрестке. Следом за мной из ресторанной двери вылетело и спланировало на мостовую мое пустое портмоне – заведение покрыло свои убытки.

На противоположной стороне улицы у парапета невозмутимо маячила Марго. Почему она не убежала? Ждала меня? Зачем? У тротуара стояли несколько припаркованных автомобилей, но все они пустовали. Как вызвать ажанов? Вокруг ни кафе, ни бара, на темной набережной ни души. Ни Дерюжина, ни его машины. Наверное, заметив распахнувшееся окно, он помчался в префектуру. Надо лишь задержать Марго до прихода подмоги.

Впрочем, она никуда не спешила. Наоборот, довольно мирно заметила:

– Мне кажется, ваш план не вполне удался. Вставайте уже, сколько можно валяться?

Только не дать ей уйти с пистолетом! Я потер вывихнутую щиколотку:

– Лучше помогите мне.

Она игриво хихикнула:

– Сначала поймайте меня!

Преодолевая резкую боль, я встал на четвереньки, продышался, качаясь и удерживаясь от стонов, поднялся и заковылял к ней. Марго оказалась куда проворнее. Она отступала, нервно посмеиваясь, в свете фонаря ее глаза блестели, как у кокаинистки:

– Мне нравится ваш темперамент. Не ожидала, что с вами будет так интересно.

Улица оставалась пуста. Креспен сбежала по ведущим к Сене ступенькам:

– Хотите узнать, кто на самом деле стрелял в Люпона?

Припадая на вывихнутую ногу, я пытался догнать ее, но, когда спустился на нижнюю набережную, она уже исчезла. Свет ущербной луны тускло освещал берег, от реки тянуло теплой влажностью, едва слышно плескалась о камень темная вода. Я захромал к кромешной тьме тоннеля, пытаясь разглядеть Марго под мостом. Послышались два легких щелчка. Если бы я находился в окопах, я бы не сомневался, что это звуки двух вставляемых в магазин патронов. Затем еле слышно лязгнула задвинутая в рукоятку обойма и раздался металлический скрежет отодвинутого затвора. Хриплый жесткий голос без прежней игривости приказал:

– Ни с места, или я стреляю.

Я сразу поверил ей. Судя по звукам, она зарядила браунинг двумя патронами. Почему не шестью? Спешила, боялась, что я нападу на нее и выхвачу оружие? Каждую секунду могла взвыть полицейская сирена, поэтому я примирительно сказал:

– Марго, не дурите. Вам не отвертеться от еще одного убийства.

– Вы полный кретин. Неужели вы воображали, что вам удастся вызвать полицию?

– По-моему, план был не так уж и плох. Просто не удался, – признал я философски.

В запасе еще оставался Дерюжин с ажанами, если, конечно, она не застрелит меня до их появления. Я шагнул к мосту, послышался щелчок курка.

– Марго, право, это глупо. Ну хорошо, да, я пытался вызвать полицию, ведь вы обманули меня. Но мне это не удалось, полиция не явилась, пистолет у вас, вы свободны. Полиция вас ни в чем не подозревает, у вас по-прежнему есть ваше алиби. Без пистолета и письменного признания я ничего не смогу доказать. Зачем рисковать и угрожать мне?

– С моей точки зрения, рисковать – это оставить вас в живых. Где я найду Дерюжина?

Я сам его ждал, как второе пришествие, и уже почти отчаялся, что он появится, но продолжал тянуть время:

– Марго, вы же понимаете, что никто ему не поверит. Согласен, припоминать шалости вашей юности было не галантно. Я напрасно задел вас. Я готов извиниться.

Она фыркнула. Я продолжил увещевать:

– Но кого в наши дни этим шокируешь? Ваша биография – дело совершенно неподсудное. Это точно не причина совершать непоправимые глупости.

Я отступил в сторону тени под стеной и сразу услышал:

– Еще одно движение, и вы труп.

Что-то тут было не так. Если бы она собиралась убить меня, она бы это уже сделала. У нее явно имелся какой-то план, мне непонятный, но ничего хорошего не сулящий. Она чего-то или кого-то ждала. Меня это устраивало, я все еще надеялся, что вот-вот донесется звук мотора, хлопанье автомобильных дверей, послышатся шаги полицейских.

Но Дерюжин мешкал, и я продолжал урезонивать злодейку:

– Марго, привычка убивать людей под мостом Турнель не кончится для вас добром. Один раз вам повезло, но во второй вам не выкрутиться.

– Я никого убивать не собираюсь. Смерть на гильотине вовсе не так легка, как принято думать. Говорят, отрубленная голова что-то чувствует еще секунды три. Представляете себе эти три секунды? Нет, я бы сделала все на свете, чтобы избежать такой казни. Это не я убью вас.

Что она задумала? Неужели она сошла с ума?

– А кто?

Изредка сверху проезжали машины. Может, закричать? Не стоит. Случайный водитель вряд ли услышит мои призывы о помощи, а если и услышит, то лишь прибавит газу.

– Как кто? Ваша жена, конечно. Вы водите меня по ресторанам, метрдотели и официанты видят наши ласки и поцелуи. Весь Париж уже знает. Я уверена, что она нас выследила. Она же темпераментная женщина – беднягу Люпона вон продырявила только за то, что он ее за задницу ухватил.

Было жарко, но меня пробил холодный пот:

– Вы ее вызвали? Вы считаете Елену идиоткой? Она никогда не поверит ни единому вашему слову!

– Никогда не ручайтесь за жену. Особенно если по несчастливой… или, скорее, счастливой случайности ей в руки попала адресованная вам записка. Ей стало ясно, что мы с вами докопались до правды. И она знает, что я приведу вас сюда. Мы просто не оставили ей выбора.

У меня загрохотало в ушах. Я все просчитал и все же просчитался: я был уверен, что имею дело с хладнокровной осмотрительной убийцей, которая любой ценой будет скрывать совершенное преступление, а оказалось, обезумевшая психопатка готова пойти на еще одно, теперь двойное, убийство с надеждой объявить его потом самозащитой.

Наверху шумная пьяная компания покинула ресторан, но я не решился окликнуть их. С рехнувшейся Марго станется выстрелить в кого угодно. А сам я, хорошо видимый, на прицеле и безоружный, не мог напасть на невидимого и вооруженного противника.

Надежда на своевременное появление полиции таяла. Оставалось пытаться отговорить ее:

– Вам никогда не удастся представить это убийство как самозащиту. У Елены даже нет оружия.

– Так вы же сами приволокли пистолет!

Нет, этого нельзя допустить! Надо любой ценой вынудить ее разрядить браунинг. В нем всего две пули. Если первый выстрел не убьет меня наповал, останется неплохой шанс заставить ее потратить и второй патрон. Я шагнул в темный зев тоннеля и в этот миг услышал за спиной цоканье каблучков. Марго захихикала:

– И почему мужчины всегда женятся на дурочках?

Я обернулся. В развевающемся полупрозрачном платье, похожая в свете луны на серебристое облако тумана, вниз по ступенькам летела Елена. Я заорал:

– Уходи! Беги отсюда!

Она не слушала, неслась ко мне. Ее подсвеченные фонарем волосы реяли сияющим нимбом. Забыв о боли в ноге, я ринулся к тоннелю – заслонить ее, встать между ней и убийцей, но не успел. Елена бросилась наперерез, прижалась ко мне. На фоне неба и лунной дорожки мы красовались прекрасными мишенями. Теперь на нас двоих хватило бы одной пули.

Марго вышла на лунный свет, дуло смотрело прямо на нас:

– Мадам, отойдите от него, или я убью вас обоих.

Я с силой отшвырнул Елену в сторону. Она отлетела, мой невесомый воробышек, ударилась о стену, болезненно и изумленно охнула. Зато попала в спасительную тень.

– Я знала, что вы меня послушаетесь, – сказала Марго. – Люди всегда слушаются, когда думают, что им есть что терять.

Я одеревенел, ожидая, когда прилетит пуля, но Марго сдернула с себя шляпку, подкинула, выстрелила в нее и отшвырнула в тьму тоннеля. У нее осталась только одна пуля. И только тут я сообразил, что именно она задумала. Слишком поздно я понял, почему медлила стрелять в меня, почему не хотела задеть Елену, почему с апломбом предсказала, что мою жену будут судить за убийство. В панике я затараторил:

– Марго, давайте договоримся! Мы можем договориться! Мы навсегда покинем Францию, вы никогда нас больше не увидите, клянусь. Дайте нам только то, что я предлагал вам.

Но она уже приняла решение:

– Вы такой же дурак, как и ваша благоверная. Я никогда не буду зависеть от вас. Прощайте. Вам повезло больше, чем вашей жене. У меня слабость к красивым мужчинам.

Я захлебнулся жутью беспомощности и неизбежности. Грохнул выстрел, вспышка на мгновение осветила тонкую черную фигуру. Послышались женский стон и звук рухнувшего тела.

17 июня, пятница

Сегодня Додиньи не прятался в углу, а устроился посреди зала. Его освещенная люстрой лысина сверкала на весь затхлый «Полидор». При виде меня паршивец встрепенулся, призывно замахал руками, словно мы были лучшими друзьями и он никогда не обвинял меня в отравлении, а Елену – в убийстве.

– Дорогой Александр, позвольте выразить вам свое сочувствие. Могу только догадываться, что вам пришлось пережить. Этот русский таксист ведь под арестом?

Я проманкировал его протянутую ладонь и не ответил, поскольку не намеревался обсуждать с ним что-либо, касающееся страшных событий под мостом. Он запнулся, просительно заглянул мне в глаза:

– Вы ведь позволите называть вас Александром?

– Называйте как угодно, месье Додиньи. Гарсон, бутылку «Сан-Пеллегрино».

От еды я отказался. Не хватало только хлеб преломить с этим поганцем. Он растерянно потер ладони:

– Доктор, спасибо, что вы согласились встретиться со мной. Я понимаю, вам сейчас не до меня…

– Не до вас. Поэтому быстро выкладывайте, зачем я вам позарез понадобился.

– Мне необходимо выяснить насчет кровати Людовика Пятнадцатого.

– Какой кровати? А, для шаха! – Ради спасения королевского алькова Додиньи вышвырнул бы детей и женщин из шлюпки «Титаника». – А что с ней?

Он приосанился, поправил неизменное кашне:

– Ко мне обратились представители французской национальной полиции и предложили создать специальную группу, которая будет расследовать фальсификацию антикварной мебели. Они сказали мне: «Марсель Додиньи, мы нуждаемся в вашей помощи! Без вас мы не сможем поймать мошенников!» Как вы думаете, что я им ответил?

– Просто теряюсь в догадках.

Опустив глаза в тарелку со своим вечным фаршем, он скромно признался:

– Я согласился. Наконец-то я положу конец грабежу национального достояния Франции и его компрометации подделками. Представьте, Национальный синдикат антикваров теперь охотно сотрудничает с моей следственной группой! Благодаря этой истории я каким-то внезапным образом стал представлять совесть и честь французского антиквариата.

– Месье Додиньи, вы, как никто, достойны этого. Не знаю никого, кто был бы готов на столь многое ради дубовой рухляди.

Сарказм не произвел на помешанного ни малейшего впечатления. Он кинул на меня гордый взгляд:

– Отныне предметы, определенные как патримуан, то есть принадлежащие непосредственно французским монархам, перестанут утекать за границу. Наши национальные шедевры останутся украшать французские дворцы, французские музеи и французские коллекции. Серро закрыл свою галерею. Эмиль Кремье почуял, куда ветер дует, и тут же вызвался стать свидетелем. Версаль поспешил уволить Годара. А в мастерской Дидье Мишони обнаружена папка с аукционными каталогами, в которых были закладки на некоторых страницах. На допросах он признался, что отмеченные экспонаты – это его творения.

Была какая-то горькая ирония в том, что, пытаясь спасти свою жену, я ненароком поспособствовал раскрытию фальсификаций антиквариата, до которых мне не было никакого дела.

– Зачем он это хранил?

– Мишони – мастер своего дела. Он гордился тем, что создал имитации, способные соревноваться с оригиналами. За многие из них были уплачены рекордные суммы. Это была папка его тайных трофеев. Теперь вы понимаете, почему меня волнует судьба кровати из замка Лувесьен?

– Потому что это не молодая убитая женщина, а гнилые деревяшки?

Он на секунду растерялся. Все связанное со мной, Еленой, Дерюжиным и Марго, успело полностью испариться из его сознания, до отказа забитого дворцовым хламом.

– Да-да, ее смерть, конечно, крайне прискорбна, – теперь он ломал пальцы, – но это ложе – это же патримуан, это же работа самого Шарля Крессана! Я не могу допустить, чтобы в нем храпел какой-то новодельный шах! Я не позволю!

– Увы, сделка уже состоялась. Ложе пакуют, «Восточный экспресс» доставит его в Константинополь, а оттуда на специально сделанных подводах прямо в Тегеран.

Додиньи ошеломленно замер, но уже через секунду, видимо, оценив размеры катастрофы, прижал руки к сердцу и взмолился:

– Кровать совершенно не годится для властителя Персии. Людовик Пятнадцатый скончался на ней от оспы.

– Это противно, согласен, но прошло уже больше двухсот лет, – успокоил я совестливого антиквара. – И к тому же сегодня существует вакцина. Привиты и шах, и весь его гарем.

Додиньи отчаянно выгрызал заусеницу:

– Вряд ли вакцина помогает от проклятия. Поверьте, это изгаженное ложе страданий никому не может принести счастья. Каждая его перекладина, каждая завитушка, все столбики, изголовье – все было покрыто гноем из язв умиравшего. Людовик Пятнадцатый испражнялся прямо в постель, в поры дерева впиталась его отравленная кровь, его смертельное дыхание покрыло всю позолоту.

– Не очень привлекательное описание. Но давайте не будем огорчать месье Гаффари. Будем помнить, что в лучшие свои времена Людовик Возлюбленный проводил досуг в этой кровати куда приятнее – в обществе мадам де Помпадур и графини Дюбарри.

Додиньи трещал пальцами, словно кастаньетами:

– Плевал я на вашего Гаффари! Кровати уже третья сотня лет! Вы представляете, насколько она шаткая?! Практически разваливается! А у шаха большой гарем, не так ли? Ему необходимо прочное и устойчивое ложе!

– Месье Гаффари как раз радовался, что кровать на редкость хорошо сохранилась.

Хранитель французских древностей закрыл лицо ладонями, его плечи дрогнули, мне послышались всхлипы:

– Вы же обещали… обещали…

– Додиньи, вы окончательно спятили? Вы забыли, как помалкивали, когда Валюбер обвинил меня в вашем отравлении?

Он на секунду растерялся:

– Вот уж не думал, что вы так злопамятны, доктор. Я бы непременно придумал, как оправдать вас. И не забывайте, это было сделано ради благородной цели! Чтобы заставить полицию расследовать проделки этих мошенников, позорящих прошлое Франции!

– Не помню, чтобы ради этого я вызывался идти под суд. А как насчет ваших показаний против Елены?

Додиньи отодвинул от себя тарелку с горкой сырого фарша, приосанился:

– Тут я совершенно не чувствую себя виноватым. Я с самого начала знал про нее, но все-таки до последнего держал свой рот на замке и признался, только когда понял, что убийство вот-вот повесят на меня.

– В том-то и дело, что ничего вы на самом деле не знали. И держали рот на замке не потому, что жалели ее, а потому, что боялись за себя, не так ли?

Он снова принялся ломать пальцы и, конечно, опять сшиб тарелку. На сей раз я дал ей грохнуться на пол.

– Э-э-э… Это тоже. Но когда я узнал о Марго…

– Давайте не будем об этом.

– Да-да, я понимаю. Но прошу вас, учтите, я говорил лишь то, во что верил! И даже не стал ничего придумывать. Хотя страшно боялся, что если мне не поверят, то опять примутся за меня.

Его откровенность обезоруживала. Я невольно сжалился:

– Кровать не я нашел. Этот раритет приобрел месье Гаффари. Вы даже не представляете себе, насколько это настойчивый, предприимчивый и деятельный человек. Что же касается меня, то, как лейб-медик шаха, я высказался против.

– Вы были против? – с надеждой пролепетал Додиньи.

– Ну да. У шаха больная спина, я рекомендовал ему спать на жестком ложе. Даже предложил приобрести взамен походную койку Наполеона. Но сделка уже была заключена.

В отчаянии он схватился за голову:

– Как какой-то Гаффари умудрился откопать кровать, которую искали все французские антиквары?!

– Это действительно редкостная, необыкновенная удача. Месье Гаффари очень горд, хотя, между нами говоря, сам бы он никогда не справился. Ему очень помог Серро. Владельцы замка Лувесьен – его знакомые. Аутентичность раритета успели подтвердить месье Годар и месье Мийо.

Додиньи медленно поднял голову:

– Ах вот как? – Посеревшее лицо приобрело всегдашний желтушный цвет. – Это меняет всю картину. Раз так, снимаю все свои возражения. – Моментально повеселев, он заявил: – В таком случае это, несомненно, самое подходящее ложе для шаха-самозванца. И кто я такой, чтобы инспектировать мебель, уже одобренную светилами антиквариата?

Пиджак на нем перекосился, лысина блестела, рубашка была сомнительной свежести, руки уродовали обгрызанные заусеницы и длинные желтые ногти. Все в этом обладателе абсолютного вкуса – от внешнего облика до манер – оскорбляло приличие и хороший вкус.

– Марсель, не скромничайте. В «Отеле Друо» вам удалось доказать, что совершенной подделки не бывает.

Он поднял на меня сияющие счастливые глаза:

– Да. Мне жаль, что Пер-Лашез об этом уже никогда не узнает. Я ведь предупреждал его: каждое преступление оставляет след! – Он приосанился. – Поэтому мы все-таки сумели найти убийцу.

Мы? Мы?! Наглец был неисправим.

На прощание я протянул ему руку. Ладонь чести и совести антиквариата по-прежнему была влажной и вялой, как снулая рыба, но я знал, что не было крепче длани, защищающей сокровища Франции.

18 июня, суббота

Дмитрий выбрал место под картиной «Рожь» Ивана Шишкина, Елена устроилась рядом. Мне пришлось сесть напротив, спиной к залу. Мы отмечали освобождение Дерюжина из-под следствия.

На плечи Елена накинула черный платок в пестрых цветах с длинной бахромой, в ушах качались длинные серьги с бирюзой, за ухом трепетала черная роза. Моя жена снова изменила свой облик – уже не холодная светская женщина, но и по-прежнему не родной домашний воробышек. Что-то тревожное лежало в потемневших глазах, сверкало во внезапных нерадостных улыбках. Она пугала меня, но все же я не мог на нее наглядеться.

Сбоку на маленькой эстраде знаменитая Маруся вздымала оборки юбок и томным голосом выводила:

– «Ох, со всеми любезный мой, со всеми простился, только со мною, красной девкой, он постыдился!..»

Стены русского кабака на Монпарнасе были густо увешаны портретами императорского семейства в обрамлении пыльных бумажных букетиков, раскрашенными видами Кремля с крестами на башнях, двуглавыми гербами с выцветшим, но неувядающим девизом «Сим победиши!», красными флагами и фотографиями героев Гражданской войны от Колчака и Врангеля до групповых портретов казаков. Над стойкой висела засиженная мухами репродукция знаменитых «Грачей» Саврасова. Под всей этой патриотической символикой и ностальгической романтикой поглощала расстегаи и кулебяки состоятельная эмигрантская публика: лавочники, дантисты, владельцы магазинчиков, инженеры и домовладельцы.

Я старался пить как можно меньше, меня и так штормило от шквала непримиримых чувств. Хотелось обнять Дмитрия, стиснуть его, как-то выразить ему свое восхищение и благодарность за наше спасение той ночью под мостом, из-за которого он десять дней просидел в заключении под следствием. Для эмигранта, живущего на птичьих правах по нансеновскому паспорту, полицейское расследование – всегда огромная неприятность, а тут ситуацию усугубило то, что Дерюжин застрелил бывшую любовницу начальника департамента криминальных расследований. К счастью, за нас заступился честный служака Валюбер. Да и сам начальник, как оказалось, вовсе не стремился мстить за гибель мадемуазель Креспен. Зная покойницу, я смело предположил, что он и сам ее изрядно опасался. Уверен, пуля врангелевского полковника позволила многим семьянинам Парижа вздохнуть свободно.

После пары рюмок можжевеловой водки я чувствовал, что обрел в Дерюжине брата. И все же замечал, как светится лицо моей жены, когда она поворачивается к нему, как близко придвинулась, как часто соприкасаются их рукава. Я напоминал себе, что ее, точно так же, как и меня, просто переполняет благодарность к нашему спасителю, но внутри неслышно рычал и дыбил загривок неразумный цепной пес.

Я ожидал, что эта история, в которую Елена влипла из-за своего легкомыслия, отрезвит ее, что эскапады в веселых компаниях прожигателей жизни закончатся, наступит конец несбыточным дизайнерским амбициям. Надеялся, что она оценит мою преданность и мои старания защитить ее. Верил, что все недоразумения между нами, ее неуверенность и обиды исчезнут, что мы очнемся вновь дружной и любящей парой.

История завершилась, но не так, как я рассчитывал. Я просчитался почти во всем. Не я обнаружил и обезвредил убийцу, а Елена бросилась между мной и Марго. И если бы не Дерюжин, то я был бы уже мертв, а Марго повесила бы на Елену оба убийства, а заодно и покушение на себя. Та ночь закончилась показаниями Валюберу в кабинете на набережной Орфевр. Закончив допрос, инспектор снял очки, обнажив усталые глаза черепахи Тортилы:

– По поводу вашего браунинга…

– Инспектор, что бы ни показала ваша экспертиза, прежде чем доверять ее результатам, проверьте браунинг Марго Креспен.

Он смущенно прокашлялся:

– Э-э-э… Дело в том, что баллистическую экспертизу делать не пришлось. Мы, к сожалению, понапрасну теряли время с микроскопическим анализом пули. – Он захлопнул папку, побарабанил по ней короткими пальцами. – Вчера отдел судебной баллистики взглянул на ваш браунинг, и оказалось, что из него уже несколько лет никто не стрелял – все дуло покрылось ржавчиной.

Я выдохнул с неимоверным облегчением. Елена зарыдала. Инспектор нацепил очки, нахмурился и снова закопался в свои бумажки:

– Вам нельзя доверять оружие! Три года его даже не чистили!

На этом дело об убийстве Ива-Рене Люпона было закрыто, но оставалось тело Марго, и правосудию предстояло решить, являлся ли выстрел Дерюжина необходимой мерой защиты или превышал ее. Все десять дней расследования мы боролись за самоотверженного полковника. Вместе с Додиньи и Мартиной Тома доказывали Валюберу вину и козни мадемуазель Креспен, вместе с Еленой убеждали, что от ее пуль нас спасло только своевременное вмешательство Дерюжина. Я подключил иранского посла и отослал просьбу шаху заступиться за нашего спасителя.

В ту ночь у реки меня затопили благодарность, восхищение и раскаяние. Но за прошедшие с тех пор две недели мои отношения с женой лишь еще больше запутались и осложнились. Тегеранская Елена – уверенная в себе, веселая, счастливая, добрая, деятельная, заботливая, дарящая силу, та, для которой я был самым близким, самым главным человеком, – ко мне не вернулась. Мутная вода ее обид не испарилась. Наоборот. Я признавал, что во многом виноват, но стоило мне приступить к объяснению своих резонов и соображений, как мы тонули в новом омуте обвинений, раздражений и непонимания. Я говорил о фактах, причинах и событиях, Елена – о чувствах и эмоциях. Оказывается, все время расследования я подсознательно обвинял ее. Был холоден, неласков и далек в самое тяжелое для нее время. Не уделял достаточно любви и внимания, когда ей было страшно и одиноко. Проявил себя ревнивцем, человеком с отсталыми понятиями и восточным деспотизмом и сторонником домостроя. А вдобавок тайком встретился с Марго вопреки ее мольбам и предупреждениям. Единственным местом, где я по-прежнему чувствовал себя человеком полезным, способным на правильные, нужные поступки, остался госпиталь. Я старался проводить как можно больше времени там, вдали от попреков. Ничего из того, на что я надеялся, не произошло. Елена оставалась обиженной, жесткой и поглощенной своим дурацким дизайнерским поприщем. Теперь газеты на все лады превозносили «прекрасную русскую персиянку», она превратилась в знаменитость. Снова потекли предложения рекламировать наряды, создавать коллекции головных уборов для модных домов. Мою жену наперебой приглашали на показы мод, благотворительные вечера и в частные дома. Я молчал, но сопровождать ее отказывался. Все это не имело ни малейшего отношения к моей жизни, к моей работе врача, к моим планам на будущее. Я не был готов превратиться в ее чичероне. Правда, когда дело дошло до блестящих перспектив манекенщицы, я все же попытался образумить ее:

– Ты же уверяла, что самое главное для тебя – твое творчество. Какое отношение к нему имеет демонстрация чужого тряпья?

– Это создаст мне имя.

– У тебя уже есть имя, мое имя. Я трепещу, когда представляю, какое имя тебе создаст работа манекеном.

Елена продолжала разглядывать себя в зеркале:

– Не знаю, что ты при этом представляешь. Mannequin mondaine – это светская женщина, продвигающая наряды известных кутюрье. Она просто везде показывается в платьях знаменитых дизайнеров.

Меньше всего я хотел, чтобы профессия моей жены заключалась в том, чтобы «везде показываться».

– Воронцова-Дашкова начинала манекеном у Коко Шанель, Мария Белевская, праправнучка Жуковского, тоже манекен. И княгиня Мария Эристова, бывшая фрейлина, и княгиня Трубецкая, и знаменитая Софья Носович тоже. Даже Натали Палей, внучка Александра Второго! Тею Бобрикову Жанна Ланвен пригласила, а «Итеб» представляет Шаховская.

– Похоже, ты хочешь стать манекеном, чтобы влиться в ряды родовой знати. Не забывай, тебе уже тридцать лет.

Она почему-то разозлилась:

– Не издевайся надо мной. У меня появилась куча возможностей, и многие из них весьма привлекательны. И тридцать еще не конец жизни.

Разумеется, не конец. Но конец нашей совместной жизни, казалось, неотвратим.

Едва мы получили известие об освобождении Дерюжина, Елена тут же заявила, что в Тегеран не вернется.

– Я написала маме, она приедет в Париж поездом через Константинополь.

Разлад между нами был очевидным, и все же я содрогнулся:

– Ты знаешь, что это значит? Я не могу остаться здесь навсегда.

Она имела право стать в Париже хоть второй Коко Шанель, но это было несовместимо с жизнью со мной, потому что моя жизнь была в Тегеране.

– Знаю. Но ничего не могу поделать. Я благодарна тебе, не подумай. Ты действительно спас мою свободу, мою репутацию, может, даже мою жизнь, но меня ты оставил.

Каким-то образом она винила меня даже в том, что Марго едва не убила нас под мостом, хотя, видит бог, последнее, чего я хотел, – чтобы Елена там появилась. Я оказался кругом виноват, а жена осталась благородна, самоотверженна и права. Я пытался объясниться, но горечь и обида в ней никуда не девались, и как при этом сохранить наш брак, я не знал. Но догадывался, в ком дело:

– Понятно. Зато я знаю, кто не оставлял, не предавал и не подводил тебя.

Она презрительно повела бровями:

– Дело вовсе не в ком-то другом, а в тебе, Саша.

Я не верил. Как может женщина уйти от мужчины, которого заслоняла от пули собственным телом? Разве что уйти к тому, кто спас ее и ее мужчину и стал героем.

– Заслоняла, потому что дурочка. Марго правильно сказала, что мужчины всегда женятся на дурочках. Я дурочка.

– Боже, Елена, для этой стервы всякий, готовый рискнуть собой ради другого, был дурак. Я для нее был дурак, потому что защищал тебя, потому что любил и люблю тебя. Мужчины женятся на женщинах, которые их любят. Поэтому никто не женился на красивой, умной и волевой Марго.

– Женщины тоже выходят замуж, чтобы их любили.

Я схватился за голову: откуда бы ни начался разговор, он непременно выруливал на обвинения.

– Я же только что сказал, что люблю тебя и хочу быть только с тобой!

– Но ты хочешь, чтобы я не хотела ничего другого. А я не могу. У тебя есть твоя медицина: Отель-Дьё здесь, богадельня и сиротский приют в Тегеране, твоя практика, твой пациент – шах Ирана. Но я не могу жить только твоими успехами. Мне тоже нужно собственное дело и собственный успех. Ты ожидаешь, что женщина из любви к тебе поступится собой, а сам… чем ты готов жертвовать ради своей любви?

Я не мог торговаться, не мог постоянно напоминать, что готов был отдать собственную жизнь. А что еще сказать, как переубедить ее, я не знал. Ради нее я бы в любой момент снова бросился под пулю, а она ради меня не желала пожертвовать заказом трех шляпок. Я любил ее, но не мог заполнить всю ее жизнь. Ей не хватало того, кто смог бы это сделать, – ребенка. Да, был бы у нас ребенок, все было бы иначе.

В конце концов я стал избегать этих бесплодных выяснений. Я пообещал, что ни в чем не стану ей препятствовать, но мысль о том, что нас ждет, давила могильным камнем. Мы перестали ругаться, замолчали. От этого молчания в доме не осталось воздуха.

В таком вот «счастливом» состоянии духа мы и собрались в монпарнасском заведении праздновать прекращение дела против Дерюжина.

Когда они уселись рядом на лавке, все мои демоны проснулись и приподняли свои ревнивые морды. Но я поклялся, что сегодня не выпущу их на свободу, не позволю им сожрать то последнее, что осталось хорошего вокруг меня. Эта женщина подарила мне семь лет счастья. Дмитрий спас и меня, и, что гораздо важнее, ее. Я был обоим обязан. Они оба заслуживали человеческого расставания.

Елена подперла щеку рукой и, покачиваясь, выводила вместе с Марусей:

– «Эх, загулял, загулял, загулял парнишка молодой, молодой… В красной рубашоночке, хорошенький такой!..»

Я поднял стопку:

– За то, что все это закончилось наконец! За то, что ты свободен, а мы живы!

Елена нежно, задушевно и нараспев сказала:

– Дмитрий, дорогой, спасибо!

Ага, Дмитрий Петрович уже превратился просто в Дмитрия.

Дерюжин поднял графин, разлил водку по рюмкам:

– За то, что Елену Васильевну наконец-то оправдали и оставили в покое.

Мы чокнулись и выпили.

– А все потому, что никто эту… – Дмитрий запнулся, скосил глаза на Елену, договорил: – …ведьму вовремя не заподозрил. А еще говорят: cherchez la femme!

– Я-то ее сразу заподозрила. А что касается Саши – он с самого начала искал мадемуазель Креспен с невиданным упорством. – Елена поднесла рюмку ко рту, но едва пригубила.

Я поставил рюмку на стол так резко, что половина водки выплеснулась:

– Давай хотя бы сегодня без упреков.

Дмитрий поспешно вмешался:

– Я до сих пор ничего не понимаю в этой истории. Следователь меня только допрашивал, а сам так ничего и не объяснил.

– Расскажи ты Дмитрию Петровичу, – предложила Елена, не глядя на меня.

С радостью. Пусть знает, что я, может, серенады не пел и по всему Парижу ее не катал, но сложа руки тоже не сидел.

– С самого начала Марго представлялась самой очевидной виновницей, но ее защищало непробиваемое алиби. Зато подозрение пало на Елену. Это вынудило меня обращать внимание на каждую мелочь. Первыми насторожили два совершенно одинаковых ключа Люпона. Помнишь, в ту ночь ты возил меня на Фобур-Сент-Оноре?

Половой в ярмарочной косоворотке, картузе и смазных сапогах подал стерляжью уху, рябчиков, баранину с гречневой кашей и пельмени. От тарелок плыл головокружительный аромат.

Елена лениво поковыряла рябчика:

– А почему ты не оставил это полиции? Ты подозревал, что я была там?

Я выловил скользкий пельмень:

– Конечно, нет. Но я боялся, что Валюбер будет везде искать подтверждение твоей вины, и надеялся найти улики против истинного убийцы. Это было бы самым лучшим способом оправдать тебя.

– Что-нибудь нашел?

– Нашел, только не сразу это понял.

– Объясни.

– Я обнаружил на столе пустую бутылку из-под «Кот-Роти», грязные бокалы, один из них со следами помады, кучу окурков люпоновского «Голуаза» и дамских «Лаки Страйк». И никаких, простите, следов прелюбодеяния. Напрашивалось предположение, что в ателье состоялось терпеливое расставание с дамой по инициативе Люпона. Я предположил, что этой женщиной была Марго.

– И ни на секунду не допустил мысль, что там была я? Правда?

Я помнил возникшего в себе в тот момент ревнивого безмозглого беса, но я победил его, я не тронул ни бокал, ни окурки, а следовательно, бес потерпел поражение.

– Ни на секунду, – сказал я с чистой совестью. – Женщина, которая там пила, курила и вытирала полотенцем заплаканные глаза, сразу вызывала подозрение. И если бы я предположил, что это была ты, я бы непременно уничтожил все следы.

– Ты бы спас меня, даже если бы знал, что я убийца и изменила тебе?

– Удивляюсь, что ты спрашиваешь. Если бы ты убила его, я бы понял, что он вынудил тебя пойти на это. А измена… Может, конечно, я ретроград и сторонник домостроя, но я бы не позволил французскому правосудию рассчитаться с моей женщиной за ее измену. В общем, не буду даже притворяться беспристрастным искателем истины. Я намеревался спасти тебя при любом раскладе и любой ценой. Но ты не могла там быть. Брошенную им женщину Люпон точно не стал бы приглашать тем же вечером на пирушку в узком кругу. И дама, готовая выпивать с ним в его гарсоньерке, не возмутилась бы легкой вольностью в ресторане. Было еще одно доказательство, но тогда я его проглядел.

– Какое?

– Помнишь, я как-то спросил тебя, что ты делала в туалетной комнате ресторана? Ты еще удивилась, почему я спрашиваю.

– Да, помню, вопрос и впрямь показался мне очень странным.

– Ты сказала, что обновила помаду. Так вот, гостья Люпона, судя по бокалу, пользовалась яркой помадой, но на окурках следов помады не было. Когда я это наконец сообразил, я спросил Валюбера, как выглядел окурок, найденный им под мостом. Он тоже был без помады.

Дерюжин хлопнул ладонью по собственному кулаку:

– Говорил я тебе, что Агнешка курит через мундштук!

Елена повернулась к нему, живо спросила:

– Агнешка? Кто такая Агнешка?

Как может щемить сердце от женского профиля? Лучше не смотреть.

Дмитрий смутился:

– Не важно, была у меня такая приятельница в Варшаве когда-то.

Я спас завсегдатая злачных варшавских притонов:

– Польский шик, видимо. А твои сигареты оставили бы алый ободок и в ателье, и под мостом.

– Как хорошо, когда логика и вещественные доказательства подтверждают супружеское доверие! – фыркнула Елена.

Странная штука: она собственным телом защищала меня от убийцы, а похоронить горечь и обиду не могла. Ничто на свете не может подтвердить доверие, даже готовность погибнуть друг за друга. Доверие либо есть, либо его нет. У нас оно исчезло.

– Елена, еще раз: я не себе пытался доказать, что это была другая женщина, а полиции. Я был в этом уверен. Я искал убийцу и надеялся найти в ателье что-то, что укажет на него или на нее, и нашел. Поэтому я ничего там не тронул. И оказался прав: отпечатки пальцев на бокале принадлежат Марго.

– Нет большей ненависти, чем ненависть брошенной женщины, – грустно кивнул рюмке Дерюжин, видимо, припомнив нечто невеселое из собственной биографии.

Маруся тянула душу жалобами:

– «Знать, увидел вас я не в добрый час…»

Некоторые песни от постоянного исполнения стираются, а русские, наоборот, с каждым повторением начинают вызывать рефлексивное волнение. Кто-то подпевал цыганке, кто-то мрачно пил, кто-то из эмигрантской публики кричал и рыдал, добросовестно изображая надрывное русское веселье. Елена слушала пение Маруси, как слушают такие песни все русские женщины – с грустью, подперев щеку ладонью.

– Косвенных указаний на ее вину было много. Например, меня удивило, как долго мадемуазель Креспен не интересовалась, выжил ли ее любовник. Клэр сообщила ей о ранении еще до половины двенадцатого, а Марго позвонила в больницу только спустя час и десять минут – в сорок минут первого.

– Если бы мужчина меня бросил, я бы вообще не волновалась о его самочувствии.

– Но Марго-то упорно делала вид, что между ними все было в ажуре! И она все же позвонила, только куда позднее, чем можно было бы ожидать от волнующейся любовницы.

– В Рамбуйе гнала, – мрачно пояснил Дерюжин.

– К сожалению, ее телефонный разговор с Клэр доказывал, что вскоре после убийства она была дома. Иначе следователь сразу заподозрил бы ее, а не постороннюю замужнюю женщину. Зато ты добиралась от ресторана до больницы почти двадцать минут – намного дольше, чем требовалось, чтобы пробежать восемьсот пятьдесят метров. Вот Валюбер и сосредоточился на тебе.

– Но я же объяснила, что запуталась! Только у моста Сен-Мишель, когда упала, поняла, что пробежала Малый мост.

– Тебе не верили. А я не знал, что у тебя был свидетель. Это ведь той ночью ты наткнулась на сумасшедшую, распевающую хабанеру, правда?

Она кивнула. Дерюжин хлопнул ладонью по столешнице, будто сам догадался.

– Я заставил Валюбера разыскать эту певицу. Она запомнила тебя благодаря твоей щедрости и подтвердила, что двадцать седьмого мая, в ночь с пятницы на субботу, какая-то блондинка, вся в черном и без шляпки, вбежала на мост Сен-Мишель с правого берега, упала, потом встала, огляделась, бросила ей бумажку в десять франков и умчалась обратно на правый берег. Исчез этот временной провал, который позволил бы тебе вернуться под мост Турнель и застрелить там Люпона. Путь от ресторана до моста Сен-Мишель и оттуда к госпиталю как раз занимает двадцать минут.

Дерюжин снова разлил водку, и мы выпили за торжество истины. Я доел последний пельмень.

– Из-за того, что у Марго имелось незыблемое алиби, я сосредоточился на страстном оппоненте Пер-Лашеза Марселе Додиньи, авторе угрожающей записки.

Елена резко оправила шаль:

– А встречаться почему-то помчался во «Фландрен» с ней.

Я уже раз пять разжевывал ей свои мотивы и соображения, и ни одно из моих объяснений ее не убедило. Она настаивала, что я встретился с любовницей Люпона еще и из чисто мужского любопытства. Марго однажды ехидно бросила, что мы с Еленой два сапога пара. Она была права: я ревновал жену к другу, который спас наши жизни, а жена умудрялась ревновать меня к женщине, пытавшейся убить нас обоих. Но логика не помогала. Мы оба оказались замурованными в зачумленном кругу обид, недоверия и сомнений. Мне снова пришлось оправдываться:

– Я намекнул газетчику, что на смертном одре Люпон поведал мне имя своего убийцы. Я надеялся, что преступник клюнет на это. И клюнула все та же Марго. Она позвонила и предложила встретиться. Объяснила, что ей важно знать, кто застрелил ее друга. Я не мог отказаться от шанса выведать что-нибудь существенное. Эта встреча действительно оказалась не полностью бесполезной. Марго поспешила заявить, что я лгу, утверждая, что Люпон назвал ее имя, хотя я ничего подобного не говорил. А потом, когда заметила, что я интересуюсь Додиньи, тут же заключила, что раненый вообще не называл никакого имени.

– Потому что понимала, что Люпон мог указать только на нее, – заключила Елена.

– Еще бы! – крякнул Дерюжин. – Уж она-то знала, кто стрелял!

– Да, иногда скрыть знание труднее, чем солгать.

– Сразу было очевидно, что это она, – холодно сказала Елена.

– Это в тебе говорит неприязнь. Во мне Марго тоже особой симпатии не возбудила, но все эти несообразности еще не объясняли, как она могла успеть в Рамбуйе за двадцать пять минут. Зато против Додиньи улики посыпались как из рога изобилия: его пуговица на месте преступления, его исчезнувший знаменитый сюртук, его записка, его соперничество с Пер-Лашезом. Мадемуазель Креспен пришлось отмести.

Дмитрий зачерпнул ложку янтарной ухи с морковным кораллом:

– Да какой он убийца! Просто малахольный.

– Малахольный – это не помеха. Не видали мы осатаневших истериков, что ли? Помнишь Игнатьева, который постоянно плакал от страха, а потом вдруг выскочил из окопа и помчался прямо на немецкие позиции? Я встретился с Додиньи. К тому времени я уже знал, что он что-то искал на месте преступления, вероятнее всего, найденный мною клок пиджака. Однако сам Марсель с пеной у рта обвинял Люпона в производстве и сбыте имитаций антиквариата и пылко убеждал, что убийца наверняка кто-то из его сообщников. Возник целый круг добавочных подозреваемых. Додиньи поволок меня к арабскому коллекционеру, потом натравил на арт-дилеров. Но все в один голос только сгущали подозрения насчет моего рьяного помощника.

– У Куракина ты с ними так разболтался, что забыл про нас. – Елена лениво ковырялась в своей тарелке.

Я не стал уточнять, кто про кого забыл.

– Я расследовал убийство, а совершенно случайно обнаружил доказательства махинаций Пер-Лашеза и его коллег. Додиньи они опасались, но я показался им типом, который и сам не прочь нагреть руки на поставках Тегерану. Мишони легко согласился скопировать для шаха трон, даже пообещал, что подлинность его копии удостоверит Серро. На их счет Марсель оказался прав. Но никто из этой шайки не стал бы убивать Люпона. Все они, наоборот, готовились поживиться на его новой крупнейшей афере – выставке в Нью-Йорке и последующей распродаже фальшивок. Его гибель им сильно подгадила. Додиньи, конечно, прекрасно знал, что никто из антикваров не убивал Пер-Лашеза. Становилось все очевиднее, что он обвиняет сообщников Люпона в убийстве их главаря, чтобы оправдаться самому и чтобы заставить полицию расследовать их махинации. Для этого и затеял эффектное разоблачение le fauteuil, и инсценировал собственное отравление. На его беду, растяпа так разволновался, что схватил мой бокал, и версия, будто его пытался отравить кто-то из приспешников Пер-Лашеза, развалилась.

– Собственной жизнью рискнул, – с уважением поднял рюмку Дерюжин.

– Не совсем. Малахольный и чокнутый, но дозу все-таки принял не смертельную, а ровно такую, чтобы поднять переполох, обвинить своих недругов и чтобы пресса зашумела о втором таинственном преступлении в среде антикваров. К отравленному и чудом выжившему самоотверженному разоблачителю наконец-то прислушались.

– И тогда он заявил, что Люпона застрелила я.

– Он был в этом уверен с самого начала, но не смел сообщить об этом полиции, потому что скрывал, что сам в ту ночь подрался с Люпоном. К тому же он надеялся, что заподозрят ненавистных ему Кремье, Мишони и Серро. Но расторопный Валюбер обыскал его квартиру, обнаружил там окровавленную рубаху и прямо на больничной койке прижал героя дня к стенке.

– И тот в оправдание припомнил, как я изощренно ругалась по-русски. А когда тебя заподозрили в его отравлении, помалкивал.

– За все это Додиньи страшно поплатился.

«Рентген» в шкафу для веников заставил Дмитрия хохотать в голос. Сам я давно разучился смеяться так беззаботно.

– Заодно ему пришлось снять перстень, и доктор Тиффено обнаружил внутри кольца остатки экстракта белладонны. Обвинение в отравлении было снято. Оставалось только разобраться с его поклепами на Елену.

– С чем тут разбираться? Как можно было поверить этому сумасшедшему?

С соседнего столика раздались истошные слезные выкрики:

– Эх, Россия! Россиюшка! Выпьем, братцы, за нашу Отчизну!

– Поверил не я, а инспектор полиции. Валюбер как услышал, что убийца споткнулась, так сразу вспомнил о твоем разбитом колене. Только в морге выяснилось, что Марго вовсе не на колено упала, а на локоть. Но даже у меня сложилось впечатление, что на этот раз Додиньи не врет. Он жалкий, трусливый и слабый тип, но в его рассказе было что-то очень искреннее…

– Страх.

– Да, страх тоже, конечно. Но его описание женщины в черном было для выдумки чересчур странным и неубедительным. Именно провалы и неточности придавали его словам достоверность.

– Какие, однако, странные критерии! – возмутилась Елена.

– Согласись, что соврать можно было и глаже. Он мог бы заявить, что видел твое лицо, а вместо этого стал безуспешно вспоминать таинственное ругательство. И даже не подготовил заранее какого-нибудь русского выражения, а морочил нам голову этим сумасшедшим кадавром. И упорно настаивал, что убийца была с головы до ног вся в черном. А куда же делись замеченные им с рю Кардинал Лемуан золотистые кудри? Они должны были ярко выделяться на темном фоне реки и черной одежды!

Дмитрий снова наполнил наши стаканы:

– Елена Васильевна, капельку, а? Только за упорство Саши?

Она подняла рюмку, но пить за меня не стала, подержала ее некоторое время в воздухе и поставила обратно. Ладно, раз так, то так.

– Я переспросил Додиньи, и он согласился, что никаких золотых кудрей у женщины на берегу не заметил. Листва, мол, заслоняла ее голову. Но этого не могло быть. Если он видел, как она упала, то белокурые волосы должны были хотя бы мелькнуть. Тогда он предположил, что к тому времени ты надела шляпку.

– Какую шляпку? Я ее в ресторане забыла!

– В том-то и дело! Я же сам забрал ее на следующее утро. Кстати, все это только убеждало меня, что он не врет. Если бы он придумывал, то «припомнил» бы волосы, а заодно и ругательство. Но он этого не сделал. Зато его рассказ объяснял все улики против него. А подкинутый на предпоказе браунинг окончательно оправдал нашего любителя белладонны. Пистолет нам подкинул убийца, а у Додиньи не было возможности это сделать.

– Марго могла помочь ему.

– Он впервые увидел ее в тот день, даже успел поделиться со мной, что до этого представлял ее совершенно иначе. Ему бы в голову не пришло довериться ей. Не исключено, что она подстерегала его, чтобы подкинуть пистолет именно ему. Поэтому ждала на лестнице и была в перчатках. Однако подсунуть что-либо вертлявому Марселю невозможно. Тогда, воспользовавшись паникой, она подложила браунинг в мой брошенный пиджак. Но это было ошибкой, это доказало, что убийца присутствовал в зале. Ее подвели ненависть, зависть и ревность. В общем, я поверил, что Додиньи действительно видел женщину в черном, но ею должна была быть другая женщина.

– Марго, – низким дрожащим голосом сказала Елена.

– Чисто теоретически у трех из присутствующих на аукционе женщин могла найтись причина застрелить Люпона: у Марго, Одри и с натяжкой у тебя. Тебя я сразу отмел.

– А почему? Божий одуванчик вроде меня даже убить никого не может?

Я схватился за голову. Как я устал от того, что каждая моя фраза использовалась для новой обиды! Скрипнув зубами, я пояснил:

– Было бы глупо с твоей стороны подкидывать улики против самой себя. Ты бы постаралась подкинуть пистолет Марго.

– Так я же не позволила полиции его найти! Я его спрятала, а потом передала тебе. Вдруг это был такой хитрый план заставить тебя всучить орудие убийства Марго?

– Нет, я знал, что это ее писто…

Тут Дмитрий страшно подмигнул мне, и я догадался, что о его щедрости к варшавским девушкам упоминать не стоит.

– Ты забыла про окурок под мостом. В моих глазах он тебя полностью обелял.

Она надулась:

– Так я и думала, что ты поверишь окурку больше, чем мне.

Дмитрий видел, что между нами творится неладное, но не догадывался, что частично это из-за него. Боярин поворачивался то к ней, то ко мне и с раздражающей наивностью пытался поправить ситуацию:

– Елена Васильевна, упаси вас бог стать убийцей! Не надо вам ничего дьявольского, от этого ни счастья, ни покоя. Вы жена, христианка, талантливая модистка, красавица. Более того, вы мужа собою от пули прикрыли! Саша, ты теперь ей по гроб жизни обязан!

Я проигнорировал панегирик Дерюжина, а Елена ласково погладила непрошеного заступника по рукаву. Вряд ли полковник мог найти такие слова, которые одновременно умиротворили бы и меня, и ее. Но я, разумеется, не перечил.

Да, я был обязан ей. И сам в любой момент был готов умереть за нее. Но тогда, у реки, это был миг. Прекрасный, страшный, незабываемый, но всего лишь порыв. После выстрела Дерюжина я бросился к Елене, прижал ее к себе. Она все никак не могла успокоиться, втягивала в себя воздух судорожными вдохами, а я целовал ее мокрые щеки, нос, глаза… Так и застал нас вышедший из тоннеля полковник. Но миг прошел, и обиды и неясности между нами снова всплыли разбухшими утопленниками. Мой неизбывный долг Елене не помогал ей простить меня. А мне мучительно жаль было того, что мы потеряли – нашу спокойную, уверенную привязанность, не омраченную обидами и ревностью и не отягощенную самопожертвованиями.

Дерюжин вернул меня к рассказу:

– А что Одри?

– Одри рассталась с Бартелем, а он был единственным свидетелем их рандеву в момент убийства. Если бы он покрывал ее, она бы не решилась на разрыв. Так что ее пришлось исключить.

– Это мог быть трюк. Они могли специально расстаться до конца расследования, чтобы никто не сомневался в их показаниях в пользу друг друга.

– В таком случае они далеко зашли: вдова тут же сошлась с Мийо, а Бартель начал писать о ней гадости. На тактическую хитрость это не похоже. Нет, после появления браунинга Марго торчала поганым кукишем, ее можно было вычислить одним методом исключения.

– Я без всякого метода исключения сразу учуяла, что пистолет принадлежит женщине, которая душится «Шанелью № 5». У всех женщин сумочки пахнут их духами и сигаретами, и деревянная рукоятка пистолета впитала этот запах. Дмитрий Петрович со мной тоже согласился.

– Это делает честь тонкому обонянию Дмитрия Петровича, но запах быстро выветрился. Зато я наконец-то догадался, что это за необъяснимый «кадавр фу». Для этого мне пришлось перебрать все известные мне сквернословия на всех известных мне языках.

– И что это было? – спросил Дерюжин.

– Настоящая фамилия Марго – Креспинская, ее отец – поляк, от него она научилась ругаться по-польски. Когда она споткнулась, у нее вырвалось: «Пся крев!»

Полковник почесал бровь:

– Я бы никогда не сообразил. Где «пся крев», а где «кадавр фу»?

– Для носителя французского «пся крев» очень похоже на psycho crevé, а «псико́ кревé» – это тот же «сумасшедший мертвец». Тот же сadavre fou, только другими словами. Додиньи слова забыл, но образ запомнил.

Дмитрий сплюнул виноградные косточки:

– В Варшаве в двадцать втором она вовсю ругалась.

Елена кротко поинтересовалась:

– Уж не Агнешкой ли там ее звали?

Дмитрий так побагровел, что даже я сжалился над ним и поспешно продолжил рассказ:

– Тогда же я понял, что именно эти слова прошептал перед смертью Люпон, только я их сразу не разобрал. У умирающего уже не было сил выговорить имя Марго, но он выдохнул свою жизнь с этим польским «пся крев».

Дмитрий усердно счищал со стола крошки.

– Так объясни мне, почему нельзя было все это рассказать Валюберу без того, чтобы подставлять под пулю Елену Васильевну?

Уж не воображает ли боярин, что я пекусь о своей жене меньше его? Но долг благодарности опять заткнул мне рот:

– К сожалению, я по-прежнему не мог сообщить Валюберу о внезапно появившемся браунинге, поскольку не мог доказать, что нам его подкинули. Найденный под мостом окурок без помады инспектор отказался считать решающим доказательством – заявил, что после ужина в ресторане помады на твоих губах могло не остаться.

– Так я же сказала, что обновила макияж в туалетной комнате.

– Увы, швейцар не помнил, была ли на тебе помада, а инспектор к тому моменту уже так уверовал, что стреляла именно ты, что отказывался верить хоть чему-либо. У меня не было никаких решающих доказательств, никаких бесспорных улик против Марго.

– Но Додиньи же опознал ее «пся крев»! Так могла выругаться только Марго!

– Додиньи тот еще свидетель. Такого наворотил, столько улик против него самого накопилось, что не каждый суд из-за его показаний осудил бы женщину. Она бы настаивала, что я подсказал ему это ругательство.

– А Люпон? Люпону ты тоже подсказал?

– Ссылаться на слова Люпона было уже поздно. Ведь сразу после его смерти я заявил, что умирающий просто хрипел. Кто бы теперь поверил мне? Не забывай, у мадемуазель Креспен на набережной Орфевр оставался мощный заступник – ее бывший любовник, которого она шантажировала. Мне нужна была неоспоримая улика: либо ее собственное признание, либо ее арест с браунингом в сумочке. И встреча с ней была единственной возможностью добиться либо первого, либо второго.

Я спохватился, поднял глаза на Елену. Она махнула рукой:

– Как будто я не знаю! В твоем блокноте остался след от карандаша: «Ля Тур д’Аржан, 21:00».

Хм, оказывается, напрасно я так усердно топил бумажные клочки в ватерклозете.

– Я это утром нашла и сразу вспомнила все, что ты мне рассказывал про телефонные подстанции. Тут же сняла трубку и пожаловалась оператору, что забыла номер телефона, с которым меня соединяли вчера вечером, а мне, мол, необходимо снова с ним связаться. И когда услышала, что это был Рамбуйе, ужасно расстроилась.

– Лучше бы ты мне доверяла, – сказал я устало.

– Марго позаботилась, чтобы я в любом случае узнала о вашем свидании: консьержка передала мне вот эту писульку.

Она выложила из сумочки на стол смятую записку, я развернул ее. Незнакомым почерком было написано: «Ты все еще сомневаешься? Сегодня вечером я поведу тебя под мост и там докажу истину. Жду тебя в «Ля Тур д’Аржане». Целую, обнимаю. Твоя М.». Я потер лоб:

– По-моему, сразу ясно, что это прислано нарочно.

Елена покраснела, отвела глаза:

– Записка была запечатана. Но от нее так несло той же «Шанелью», что я не выдержала и вскрыла конверт.

– Никто не говорил тебе, что слежка за мужем не приводит ни к чему хорошему?

– Я бы никогда не сделала этого, если бы до этого не обнаружила, что ты собираешься встретиться с ней тайком от меня. – Голос ее сломался, глаза заблестели. – Я больше не доверяла тебе.

Дерюжин хлопнул ладонью по столу:

– Саша, а как Елена Васильевна сообразила спрятать пистолет в тайник, а?! Такой находчивой и смелой женщины еще поискать!

Все незатейливые похвалы, шутки и замечания, все, что говорил боярин, Елена воспринимала по-дружески и без малейших обид. Почему она отказывалась так же воспринимать мои слова?

На сцене Маруся как раз страстно выводила:

– «Ах, как мириться мне с такою болью, я не знаю…»

Я тоже не знал, поэтому просто сказал:

– Я всего-навсего берег тебя. Из-за своей дурацкой ревности ты едва не погибла.

– Ни секунды я не ревновала! С какой стати? Если бы я ревновала, я бы не потащила Дмитрия Петровича на свой позор любоваться. Я знала, что ты надеешься уличить Марго. – К Елене вернулись ее прежние уверенность и энергия. – Но я лучше тебя представляю, на что она способна, поэтому страшно испугалась за тебя.

Это признание подействовало на меня сильнее выпитой водки:

– У меня не осталось выбора. Инспектор продолжал талдычить свое: «У мадемуазель Креспен алиби». Это проклятое алиби защищало негодяйку, как чеснок от вампира. Я был уверен, что убийца – она, но доказать этого не мог. Я решил предложить ей сделку: вернуть ей браунинг в обмен на письменное признание. Но когда я позвонил ей, ее алиби размокло, как бумажный кораблик в воде, – на мой звонок ответила женщина, которую я принял за Марго, потому что сразу узнал характерный хрипловатый голос и тягучие интонации. Что это не Марго, я понял только, когда она не узнала меня и приняла за журналиста. Это была ее мать.

Елена оперлась подбородком на сплетенные пальцы:

– Да, у матерей и дочерей часто по телефону голоса и манера разговора совершенно неразличимы. Наверняка Марго заранее это подстроила. Небось, когда настаивала на встрече с Люпоном, она уже решила, что либо он вернется к ней, либо она его застрелит, поэтому и пистолет взяла. Естественно, она понимала, что первым делом подумают на нее – ее звонки в ресторан, их отношения… Но сообразила, что если каким-то образом вынудить Клэр позвонить в Рамбуйе и уговорить мать ответить вместо нее, то у нее возникнет алиби.

– Неужто мать согласилась? – сморщился Дерюжин.

– Вряд ли она знала о планах дочери. Марго могла придумать какой-нибудь предлог, сказать, что скрывает от Клэр свое свидание. А может, даже была откровенная просьба: «Мама, у моего любовника ревнивая жена, нельзя, чтобы она узнала, что я с ним. Выручи: если кто-то позвонит, ответь вместо меня, никто не различает нас по голосу».

Удивительно легко моя жена придумывала способы обмана.

– Может, сказала, что случайно попала в нехорошую историю, – подхватил Дмитрий.

– Что угодно. Главное – Марго убедила мать прикинуться ею. У нее появилось доказательство, что она сидела дома.

Дерюжин подергал ус:

– Но как она могла быть уверена, что Клэр ей позвонит?

Я отщипнул виноградину:

– Она позаботилась об этом во время их предыдущего телефонного разговора, попросила болтушку дать ей знать, с кем Люпон уйдет из ресторана. Ту хлебом не корми – дай поучаствовать в чужих страстях.

– Разве можно было на это положиться? Клэр могла забыть, раздумать, не успеть, не дозвониться.

– При обычном течении дел могла. Но возможность первой сообщить любовнице о том, что Люпон ранен или убит, Клэр упустила бы, только если бы ее саму застрелили с ним заодно. На звонок, как мы уже установили, ответила мать Марго. Как ей и было велено, она прикинулась дочерью. Может, узнав об убийстве, она испугалась и зазвучала немного невпопад, но это вполне объясняло потрясение от страшной вести. Как бы то ни было, выдать собственную дочь мать не могла. Так что вынуждена была помалкивать.

Елена вытащила из сумочки сигаретную пачку, Дерюжин заметил и покачал головой. Она послушно бросила пачку в тарелку с объедками. Меня покоробило, что он ей указывал, а еще неприятнее было, что моя жена беспрекословно послушалась полковника.

– Когда я спутал их голоса, Марго сообразила, что ее алиби прохудилось. Я сделал вид, что ничего не понял, но она опасалась, что рано или поздно даже такой тугодум, как я, сложит два и два. Возможно, тогда она и решила избавиться от меня и свалить мое убийство на Елену вместе с убийством Люпона. Кстати, во время нашего с ней разговора на линии послышался клик – такой бывает, когда соседи по спаренному телефону поднимают трубку. Я решил проверить, не слышали ли они в последние дни каких-нибудь телефонных бесед Марго. Она девушка интересная, с бурной личной жизнью, вполне можно было предположить, что окружающие интересовались ею.

Елена снова надулась, на этот раз такая инфантильность меня разозлила:

– Ну что?! Что?! Ее уже на свете нет, а я все еще не могу признать, что она привлекала внимание?

– Что тут признавать? Я сама это прекрасно по тебе заметила. – Елена презрительно прищурилась.

– Хорошо, давай тогда похороним утверждение, что ты не ревновала, идет?

– Так кто-нибудь подслушивал Марго? – Дмитрий предпринял очередную благородную, но напрасную попытку прекратить нашу пикировку.

– Да, но я не успел выяснить это до нашей встречи. Потом, уже после смерти мадемуазель Креспен, оказалось, что владелица дома мадам Томази действительно имела такую невинную слабость. И по счастливой случайности любознательная старушенция слышала, как Марго назначала Люпону встречу под мостом.

– Почему же она ничего не сообщила полиции? Ведь эта история была во всех газетах!

– Потому что сама не поняла, что услышала. Я полчаса выслушивал ее жалобы на поздние возвращения мадемуазель Креспен, на ее парковку прямо под окнами, на то, что та вечно занимает телефон. Но все это не имело отношения к убийству. Я уже отчаялся, как вдруг старая карга пожаловалась, что Марго намеревалась поселить у себя какого-то мужчину, хотя по договору не имела на это права. Зная Марго, трудно было поверить, что она собиралась рисковать своей арендой ради того, чтобы кого-то приютить. Оказалось, бдительная домовладелица подслушала, как Марго обещала какому-то мужчине привезти ключ. Я, естественно, передал это Валюберу. Тот изрядно намучился со словоохотливой мадам Томази, но все-таки выпытал из нее, что разговор о ключе случился как раз в вечер убийства Люпона.

– Это объясняет, зачем Люпон поперся под мост.

– Да. Марго выбрала хорошее место: близко к ресторану, но безлюдно и ниоткуда не проглядывается.

– А если бы там оказался клошар?

– Тогда не знаю. Может, увела бы Люпона подальше, а может, у нее нашлась бы лишняя пуля и для клошара.

– Почему же ты не пошел в полицию?

– У меня по-прежнему не было неоспоримых улик против нее. Ее мать могла ответить вместо нее, но я не мог доказать, что именно это и произошло. И никто не поверил бы, что оружие мне подкинули на аукционе. Но я надеялся, что известного мне хватит для сделки с ней. Или для моей совести.

– Интересно, как она отреагировала на предложение признаться в убийстве ради пистолетика? – ехидно заметила Елена.

– Ради пистолетика, который ей… – Я почувствовал под столом удар в лодыжку, одновременно с которым боярин состроил мне страшные глаза. – Ради пистолетика, из которого убили Люпона, и ради свободы. Я бы дал ей время покинуть Францию. Впрочем, я предполагал, что она обманет меня, но не мог же я сказать ей: «Проше, пани, возьмите пистолет, чтобы я мог вызвать полицию и поймать вас с поличным!»

– Приблизительно это ты и сделал. Она ожидала, что ты попытаешься вызвать полицию, но знала, что в этом ресторане вся обслуга будет на ее стороне. Ты все время недооценивал ее.

– Надо было договориться с Валюбером заранее, – сдвинул брови Дерюжин.

– Я не решался. А вдруг она откажется от пистолета? Или инспектор появится слишком рано, пока оружие у меня? Хорош бы я был, застигнутый с такой уликой в кармане. Но как только браунинг оказался у нее в сумке, я сразу распахнул окно, а потом изо всех сил тянул время, надеялся, что полиция вот-вот появится. – Позорные подробности своего ресторанного выступления я опустил, поскольку они к делу никак не относились. – Мой план был вовсе не так уж плох. Вот только никто не появился.

Полковник виновато крякнул:

– Я видел окно, но не мог же я оставить Елену Васильевну одну, – растерянно закусил он ус, ласково попенял Елене: – Напрасно вы из автомобиля выскочили!

Елена всплеснула руками:

– Мы ждали, ждали, ждали… Уже думали, вы никогда этот ужин не закончите! О чем можно было так долго с ней беседовать?

– Я в страшном сне не мог предположить, что ты там окажешься…

– Ну уж нет! Я бы ни за что не пропустила ваше свидание. Мы спрятали машину за углом на рю Кардинал Лемуан и оттуда любовались, с каким шиком ты подкатил. Такой весь из себя франт, просто трудно поверить, что все это требовалось ради торжества справедливости! – У меня невольно дернулся уголок рта, но я удержался от перепалки. – И обольстительную Марго тоже лицезрели – явилась на ваше рандеву в своем обычном черном наряде для убийств.

– Да, черное в тени легче скрыть, а длинные рукава прятали ссадину на правом локте.

Слова «свидание» и «рандеву» меня задели. Казалось, мы никогда не перестанем причинять друг другу боль.

Только Дмитрий упорно ничего не замечал:

– Я, когда увидел, что она пешком пришла, сразу недоброе заподозрил. Не хотела, значит, чтобы ее машина у входа стояла. Ничего хорошего это не сулило.

– Саша на свой парадный вид понадеялся. Но Марго на мужскую привлекательность не проведешь – стреляный воробей.

– Теперь уже и в буквальном смысле, – спокойно заметил Дерюжин.

– А клош ее, между прочим, прошлого сезона был, и бант на нем красовался совершенно несуразный.

Я ничего не понимал в шляпках, но достаточно понимал в женщинах, чтобы не спорить:

– Перчатки и головной убор были частью ее плана. Она хотела, чтобы все в ресторане запомнили этот клош. Дыра от пули должна была потом послужить доказательством того, что ты покушалась на нее. Она тщательно продумала, как сделать так, чтобы в этом случае, а заодно и в моем убийстве, и в убийстве Люпона обвинили тебя. Один раз она уже застрелила человека безнаказанно и была уверена, что ей снова все удастся. Принесла с собой две пули и позаботилась о том, чтобы ты появилась под мостом. Даже предрекла, что тебя будут судить за убийство и найдут твои отпечатки на пистолете. Но я-то, конечно, ждал не тебя, а Дмитрия с ажанами…

– Это я виновата. После одиннадцати я не вытерпела и решила проверить, там ли вы еще. Вошла в ресторан и сразу услышала в зале крики, шум и беготню. Я тут же нырнула в дамскую комнату и в щелку увидела, как мимо опрометью промчалась мадемуазель Креспен в своей дурацкой шляпке, а потом по лестнице поволокли какого-то отбивающегося типа в перекошенном пиджаке и выбившейся из брюк сорочке. Доволокли до дверей и вышвырнули на улицу.

Дерюжин захохотал, хотя ничего смешного в происшедшем не было. Елена с удовольствием продолжила:

– Никто бы не узнал в нем того самого красавчика, который всего пару часов назад прибыл в ресторан танцующей походкой фата, ожидающего от вечера сокрушительных побед. Но я еще долго не могла выйти, потому что в фойе швейцар провожал напуганных гостей. Когда наконец выскочила, вас с Марго уже и след простыл, а наш таксомотор стоял пустой. Я подумала, что вы, Дмитрий Петрович, побежали за полицией.

– Елена Васильевна, какая полиция! Ажанов звать было поздно. Не мог же я вас одну бросить! Я уже собрался в ресторан за вами, а тут вдруг появилась Агнеш… Марго. Встала у парапета и ждет чего-то. Чего? Появления Саши, конечно. И через минуту, смотрю, его вышвыривают. Тут уж я никуда больше двинуться не решался, следил издали. А когда Саша за ней под мост спустился, мне это совсем не понравилось. Я побоялся оставить его наедине с ней.

Елена поддакнула:

– И правильно. Это же страшная женщина! Саша хоть и был весь расхристанный и изрядно побитый, а ведь все равно побрел за ней как зачарованный.

– Саш, ты ее не слушай – Елена Васильевна страх как за тебя боялась.

Дмитрий не упускал ни единой возможности похвалить мою супругу, словно хромой кобылой торговал. Я довольно резко перебил его:

– Не надо было тащить ее с собой!

– Не надо было тебе за Марго под мост тащиться! – вспылила Елена. – Это не Дмитрий Петрович меня потащил, это я взяла его с собой!

– Истинная правда. Остановить Елену Васильевну я никак не мог. Она как прочитала записку, так твердо решила явиться к ресторану. Я еле уговорил ее отправиться вместе. И наган взял. Но я тоже не ожидал, что ты полезешь с убийцей под мост.

– А что еще я мог сделать? Полиции нет, тебя нет – не мог же я отдать ей главную улику, раз она не оставила признания. Да и пистолет был незаряжен.

– А я вышла – никого нет. Вспомнила, что в записке она обещала тебе что-то доказать под мостом. Подошла к парапету, и точно – твой голос. Я… меня понесло к тебе.

– Елена… Я в тот момент без всякой пули едва от разрыва сердца не скончался.

Она посмотрела на меня так, как давно не смотрела. Я, оказывается, здорово соскучился по этому взгляду. Она засмеялась:

– Кто-то должен был защитить тебя от чар этой прелестницы.

– Много бы ты защитила, если бы не Дмитрий! Ты поступила точно так, как Марго и надеялась. Она возликовала, когда тебя увидела.

– Зачем я ей была нужна? Она ведь не хотела в меня стрелять.

– Никто не смог бы в вас выстрелить, Елена Васильевна, – убежденно заявил Дерюжин.

Я хмыкнул:

– Она не стреляла в тебя, потому что по ее плану ты должна была оказаться ревнивой женой, застрелившей собственного мужа. – Я умолчал: подробности того, как старательно Марго изображала в ресторане мою любовницу, для полноты рассказа были совершенно несущественны. – Поэтому она потребовала, чтобы ты отошла от меня. Первой пулей она прострелила шляпку. Якобы ты целилась в нее, но промахнулась. А второй намеревалась покончить со мной. Естественно, ты должна была остаться невредимой.

– Но кто бы ей поверил?

– Ну что бы ты сделала, если бы она убила меня, а потом вдруг споткнулась, упала и выронила оружие? Убийца твоего мужа лежит, стонет и пытается дотянуться до браунинга. Как бы ты поступила?

– Не могу даже думать об этом.

– Ты бы подбежала и схватила пистолет.

– Если бы она убила тебя, я бы застрелила ее в упор.

– Не смогла бы. Она подготовилась – в магазине не осталось бы патронов. Но как только ты схватила бы браунинг, на нем появились бы твои отпечатки.

– Да я бы уничтожила ее без всякой пули, голыми руками!

– Нападение на нее тоже пригодилось бы как доказательство твоей вины. Марго наверняка принялась бы орать во все горло, звать на помощь, да и выстрелы непременно привлекли бы чье-нибудь внимание. Так или иначе, хитростью или силой, она бы задержала тебя до появления какого-нибудь свидетеля. Полиция обнаружила бы мой труп, мою якобы любовницу с простреленной шляпкой и пистолет с отпечатками пальцев моей ревнивой жены. Тот самый пистолет, из которого, кстати, застрелили и Люпона. Все получилось бы так, как она обещала в ресторане: против тебя свидетельствовали бы отпечатки пальцев и баллистическая экспертиза.

Елена всплеснула руками:

– Дмитрий Петрович, ну скажите честно, кто бы поверил, что мой муж предпочел мне Маргариту Креспен?

Уже слегка набравшийся Дерюжин поводил пальцем под носом:

– Никто и никогда. Клянусь. Дурацкий план. Но на всякий случай я все-таки решил не допустить его исполнения.

Я вспомнил, как у меня волосы дыбом на голове стояли, пока Марго из кромешной тьмы целилась в нас с Еленой. Не удержался, деликатно намекнул:

– Главное, Дмитрий, тебе удалось не испортить мизансцену слишком ранним появлением. Еще миг, и моя жена стала бы моей вдовой.

Дерюжин только благодушно крякнул:

– Поверь, я спешил. Но не мог же я спуститься вслед за вами по той же лестнице. Я бы оказался у негодяйки на прицеле вместе с вами. Мне надо было застать ее врасплох и видеть ее при свете луны, а самому остаться в темноте. Я решил подкрасться сзади. А с другой стороны моста ни лестницы, ни рампы, пришлось спускаться по почти отвесной опоре. Вспомнил военную выучку. – Он допил остатки водки, обтер усы рукой. – Все-таки застрелить женщину, даже такую гадину, нелегко.

– Ты спас ее от гильотины. И, как врач, могу заверить, что для нее все кончилось мгновенно. Она даже не успела понять, что произошло. На нашей первой встрече она заявила, что хочет жить, как ей угодно, и умереть по собственному желанию, не дожидаясь старости. В конце концов, так оно и вышло.

Полковник хлопнул обеими ладонями по столу:

– Все, друзья! Эта история закончена! Теперь давайте только о радостном!

Повисло тягостное молчание. Елена пальцем рисовала водой на столешнице, потом сказала:

– Ирина Юсупова предложила мне к зимнему сезону сделать для «Ирфе» мою собственную коллекцию под моим именем, а Саша хочет вернуться в Тегеран.

– Коллекция запросто могла бы называться «Прекрасная персиянка», – объяснил я. – Елена теперь снова в моде. Что же касается меня, я для любой коллекции совершенно непригоден.

Дерюжин все еще пытался совершить невозможное:

– Ты бы подумал, а? Может, это правильное решение? У тебя в Париже работа, тут полгорода своих, русских, а что ты там забыл среди басурман?

Среди басурман моя жена не таскалась по дансингам с творческой богемой. Париж был слишком опасным соперником для меня. Здесь рано или поздно наши пути разойдутся, и ждать этого было не легче, чем выстрела из темноты. Но я не мог признаться в этом Елене, поэтому она тоже не теряла надежды переубедить меня:

– Ты сам говорил, что в Иране у детей эмигрантов нет никакого шанса обрести родину…

Я оборвал ее:

– Это беспредметный разговор.

Она съежилась. Я сообразил, что ударил по больному месту, и быстро добавил:

– Пойми, мне так же важно вернуться, как тебе остаться. Тут своих врачей предостаточно, вон доктора Серова из больницы силком не выставишь, добровольно по выходным приходит. А там нет никого, кто бы о моих стариках позаботился. И никому другому не добиться от шаха такой финансовой поддержки, ты же знаешь.

– А мои надежды? Мои амбиции, труды?

Марусин голос заходился:

– «Хочу любить! Хочу страдать!..»

Я был по горло сыт этой цыганщиной, да и разговор никуда не вел. Я встал. Последняя рюмка была лишней, подо мной опрокинулся стул.

– Спасибо тебе, Дмитрий, за дружеское отношение и ко мне, и к Елене. И спасибо, что судьбы наши к сердцу принимаешь. Мне пора. Я пьян и устал.

Положил деньги на край стола, повернулся и пошел к дверям с таким трудом, словно меня удерживала тугая резинка. Елена крикнула вслед:

– Саша, ты куда? А как же я?

– У тебя успех и амбиции. Ты взрослый человек, сама решишь для себя.

Дерюжин догнал меня уже на бульваре Распай:

– Ты что делаешь, дурак? – Его лицо перекосило страдание. – Ты посмотри вокруг – все одиноки, как собаки, никто никому не нужен, а у тебя… у тебя такая женщина, что ради нее…

Я знал цену Елене не хуже Дерюжина. Меня взбесило, что он считает себя должным или имеющим право объяснять мне что-либо, касающееся моей жены.

– Дмитрий, ты спас меня от смерти, а ее, может, от чего-то похуже смерти. Я тебе обязан по гроб. Но я не могу жить так, как хочется тебе. И даже так, как хочется Елене. – Он скрипнул зубами. – Пойми, между нами что-то сломалось. И мы не можем это починить. Зачем мучиться? Я и так уже весь в стигматах. Не могу больше. И ее мучить не хочу. Ей без меня лучше будет, честное слово.

– Она любит тебя.

– Ну да. Только свои шляпки любит немножко больше.

Он меня ударил. Было больно, но я удержался на ногах. Дерюжин выругался, а потом сквозь зубы бросил мне в лицо два слова. Вот от этих слов я зашатался.

28 декабря, среда

Я проснулся от шаловливого хихиканья – ее волосы щекотали мне лицо. Сквозь батист ночной сорочки просвечивала грудь, глаза хитро светились, губы морщила сдерживаемая улыбка. Я притянул ее к себе, уткнулся носом в теплую шею, вдохнул родной запах и словно погрузился в теплое молоко. Пока я обнимал Елену, все в моем мире пребывало незыблемым. Инфляция и безработица в Германии, беспорядки в Китае, расстрелы индийских патриотов, Сталин в Кремле, коллективизация и пятилетка – все в этот миг существовало где-то за границами защитного круга нашего дома и не могло нас коснуться. Были только запахи мыла и кофе, сверкающий под декабрьским солнцем первый в этом году снег за окном и ожидание чуда.

– Саш, скажи что-нибудь хорошее.

Я честно постарался:

– Ну… Я люблю тебя всем сердцем, телом и душой.

– Сердцем и телом – это я понимаю, а любить душой – это как?

Я сам не знал, что имел в виду, но она ждала ответа, и пришлось что-нибудь придумать:

– Это когда тяжело и плохо, когда сердцу мешает отчаяние, обида или злость. Когда даже телу уже ни до чего нет охоты. А душа болит, не отпускает, не позволяет все бросить.

Именно это я чувствовал в тот вечер, когда Дмитрий догнал меня на улице и крикнул, что Елена беременна. Его слова будто под дых ударили. Как мог полковник заметить то, что проморгал я? Впрочем, я был слишком занят расследованием, да и наши запутавшиеся отношения помешали мне увидеть очевидное.

Видит бог, я раскаивался. И понимал, что мы обязаны помириться. Но Елена так не считала. Когда я понял, что теряю ее, по-настоящему теряю, я очнулся. Разумеется, примирение в тот момент осталось единственно правильным, благородным и ответственным поступком. Только дело было вовсе не в этом.

Вернуться к ней стало позарез нужно мне самому. Женщинам всегда не хватает любви, а мужчинам… Чего не хватает мужчинам? Славы? Успеха? Восхищения? Власти? Контроля? Исполнения долга? Победы над драконами, даже если это его собственные драконы? Уход женщины – это всегда удар, уход жены – удар ножом. Но потеря Елены оказалась потерей света и воздуха. Я вставал утром, чистил зубы, ехал в трясущемся вагоне на работу, ухаживал за больными, и все это непонятно зачем, сквозь толщу едкой тоски, вязкую топь безысходности и прибои захлестывающего отчаяния. Эта женщина оказалась нужна мне, как планете нужна траектория вокруг светила, лестнице нужны поручни, актеру – зритель, а матери – дитя. Елена была точкой отсчета, без нее и нашего будущего ребенка все теряло смысл.

Мы помирились, она вернулась ко мне, но ощущение обрыва, с которого мы едва не рухнули, не исчезало. Осталась фантомная боль, память о боли, которую я причинил и которую испытал, и инстинктивный парализующий страх, что эта боль может вернуться. Мы оба все еще ходили по очень хрупкому насту. Вдобавок я волновался за нее и за ребенка – слишком много ужасных исходов мне довелось повидать. Я знал, что человек беззащитен перед внезапным несчастьем, и это знание не давало покоя.

Но все чаще между нами случались хорошие, добрые, славные моменты. Я обнимал ее ночью, мы занимались любовью, завтракали вместе на солнечной кухне, гуляли по Елисейским Полям и пили горячий шоколад в кафе за углом. В дождь мы ходили в синема. Мы любили друг друга еще и потому, что знали, сколько боли можем причинить друг другу. Эта взаимная зависимость сцепляла крепче наручников, она сделала нас внимательными и бережными. И постепенно пласт доверия становился все толще и крепче, бессильная тревога и предвидение несчастья охватывали нас все реже, а спокойная уверенность посещала все чаще и оставалась все дольше.

Елена возобновила карьеру модистки. Я больше не противился этому, хотя по-прежнему не представлял, как сочетать ее амбиции с моими. Я сломался, я был готов поступиться своими.

В тяжелые минуты я спрашивал себя, помирились бы мы, если бы Елена не забеременела? Сначала этот вопрос выжигал нутро, отрицая свободу нашего выбора, но постепенно его яд утратил свою едкость. Нам повезло, случилось то, что случилось, теперь оставалось только не упустить птицу счастья. Елена могла быть слабой, зависимой, потерянной, и это больше не раздражало, наоборот, поддерживая ее, я чувствовал себя нужнее и увереннее. Впрочем, моя поддержка требовалась все реже: беременность придала жизни Елены новый смысл, а ей самой – силу и спокойствие.

Она так и не перестала рисовать губы бантиком. Но за напускным вызовом и трафаретной загадочностью ее макияжа я различал то, что отличало жену от всех прочих «бабочек» Парижа: ранимость, искренность, отвагу, веселье и упорство. Она носила короткие юбки, у нее в полной мере имелись новомодные творческие амбиции и жажда успеха, но в отличие, например, от Марго, Елена не боялась любить и не жила ради себя одной.

Мы сидели на кухне, и было очень приятно болтать с ней и украдкой поглядывать на приоткрывшийся на груди ворот халатика и на золотой крестик, качающийся в такт ее движениям.

– Я постараюсь вернуться пораньше – сегодня мы идем во «Фландрен»!

– А мы можем позволить себе такое?

– Не можем, конечно. Но еще меньше мы можем позволить себе не явиться на помолвку Дерюжина. К тому же, боюсь, на некоторое время это наше последнее светское мероприятие.

– Ты думаешь, она настоящая аристократка?

– Леди Берсли? Не знаю. Но денег у нее завались, а знатности Дерюжина хватит на двоих. Так что принарядись.

Елена улыбнулась, и вдруг нож выпал из ее руки, она застонала, схватилась за живот. Из головы моментально вылетело все, чему меня учили на медицинском факультете Гейдельбергского университета.

– Дыши глубоко! Давай, любовь моя, вдох-выдох, вдох-выдох…

Когда ее отпустило, я бросился вызывать таксомотор, звонить в госпиталь и бестолково метаться по дому, хватаясь то за ее манто, то за собственную голову. Ворвался в кухню:

– Как ты? Где сумка? Тебе надо лечь!

– Ну какое «лечь»? Надо же тебе что-то на обед оставить. Не забудь отправить маме телеграмму. – Она почему-то совсем не волновалась и даже забавлялась моим волнением. – Все будет хорошо, не сходи с ума. Ох! – опять согнулась. – Чувствую, не судьба мне побывать во «Фландрене».

– Дай мне руку, держись, сейчас полегчает. Мы первым делом туда пойдем, сразу после… после того, как… как все пройдет!

– А с Воробышком кто останется?

– Как кто? Крестный отец, вестимо.

– Ну вот, куда мы без Дмитрия? Он у нас постоянная палочка-выручалочка. Уедет в Лондон – не знаю, как справимся.

Я не выдержал:

– Если хочешь, поедем в Лондон…

– Да нам-то туда зачем?

– Да-да, конечно, – согласился я с облегчением. – Мне уже все равно, ей-богу. Если хочешь, останемся здесь, в Париже. Главное – чтобы с вами все было хорошо. Вызовем Веру Ильиничну…

У нее посветлело лицо:

– Правда? Ты готов остаться в Париже?

Меня понесло:

– Конечно. Незаменимых нет. Найдется для богадельни другой доктор. Напишу Реза-хану, попрошу племянника Гаффари назначить.

– А ты… как же?

– Я с тобой, с вами.

– Нет, ты не сможешь. Платон Андреевич и так едва держится, ждет тебя. И Марья Никифоровна никому другому не позволит себя осматривать…

У нее исказилось лицо, она охнула, сползла со стула на пол, схватилась за поясницу. Я забормотал:

– Да к черту их всех! У меня ты. И Воробышек. Ты сама говорила, в мусульманской стране ему никогда не стать своим.

– Ты за него не волнуйся. У этого человечка будет совершенно особая судьба, я это точно знаю.

– У всех судьба особая. Хорошо бы нашему просто удачной.

– А-а-ай! – Она закинула голову и некоторое время не могла говорить. Я едва не задохнулся от бессилия. – Саш, я знаю, как тебе важно то, что ты делаешь в Тегеране. Не надо этих жертв. Я привезу туда свои новые модели, вот увидишь, мой бутик станет лучшим в Персии! – Она вытерла лоб. – Ой, как больно, Са-а-аша!

Лицо ее исказилось, по щекам потекли слезы. Я опустился перед ней на одно колено.

– Воробей, я буду счастлив с тобой где угодно. Все что угодно…

Она улыбнулась, всхлипывая и слизывая слезы:

– Я взрослый человек и могу сама решать для себя.

Эти слова мне были знакомы. Я в кабаке на прощание заявил ей, что она должна решать для себя сама. Спьяну мне в этой фразе чудилась лишь гордая готовность освободить ее. Хотя даже тогда я знал, что ей от меня нужна вовсе не свобода. Но теперь я даже не мигнул:

– Ты можешь решать для всех нас.

Она отдышалась:

– Знаешь, если честно, в последнее время парижский успех для меня уже не самое важное. Он был очень нужен, пока я его не добилась. А теперь самым важным стало вот это. – Ее ладонь легла на живот. – Мне в Тегеране будет хорошо, не волнуйся.

Я обнял ее и прижал к себе, осторожно, но так, чтобы чувствовать всю – от мягких душистых волос до крепкого круглого пуза.

– Я люблю тебя всем сердцем, телом и душой.

От ее слез стало солоно на губах, и это был вкус счастья.

Примечания

1

Сюрте женераль – французская сыскная полиция. – Здесь и далее прим. авт.

2

Flapper (англ.), flappers (мн. ч.) – английское прозвище эмансипированных молодых женщин в 20-е годы, по звуку напоминающее взмах крыльев бабочки.

3

Туше́ (фр. toucher – касаться, дотрагиваться) – фехтовальный термин, обозначающий колющий удар, нанесенный в соответствии с правилами.

4

На набережной д’Орфевр расположен Департамент полиции Парижа.

5

Coup de grâce, (ку де грас) (фр.) – «удар милосердия», последний удар, прекращающий мучения жертвы.

Content

Мария Шенбрунн-Амор
Смертельный вкус Парижа

Примечания