Марк Уральский

Бунин и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников

К 65-летию со дня кончины И. А. Бунина

Предисловие

В преддверии 65-летней годовщины со дня смерти первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе Ивана Алексеевича Бунина (22 октября 1870, Воронеж – 8 ноября 1953, Париж) интерес к его личности и деталям биографии не ослабевает. Ибо не только чтение текстов писателя приближает его к нам, но и раскрытие деталей биографии, интимных моментов личных переживаний, тех или иных мотиваций поступков и деяний. Все это делает историческую буниниану живой и очень востребованной областью документальной литературы.

Новая книга Марка Уральского в этом отношение – явление особого рода. Впервые в истории литературы автором затронута тема, ранее по многим причинам остававшаяся вне поля зрения буниноведов. Причины эти автор подробно рассматривает, стремясь всесторонне аргументировать саму правомочность темы «Бунин и евреи».

В целом книга Марка Уральского – это художественное исследование истории взаимоотношений русских и еврейских литераторов и, опосредованно, «еврейского вопроса» в России и в русской эмигрантской диаспоре «первой волны». Здесь, однако, автора в первую очередь интересует картина личных связей Ивана Бунина с литераторами и общественными деятелями еврейского происхождения, входившими в его очень широкий «круг общения». Немалое внимание уделяется, в частности, личности Ильи Марковича Троцкого – видного русского журналиста «русскословца», затем эмигранта, активного общественника русской эмиграции «первой волны», историю жизни и деятельности которого автор совсем еще недавно и опять-таки впервые описал в своей книге «Неизвестный Троцкий»[1].

Небольшой, но информативный общий обзор восприятия евреев и еврейской жизни в русской культурной традиции позволяет читателю понять причины появления в русской литературе «серебряного века» отдельной «еврейской темы». Автором воссоздается пестрая по идеологическим акцентам и эмоциям картина литературного дискурса о еврействе, в котором принимали участие такие маститые знаменитости той эпохи, как Л. Андреев, В. Короленко, В. Розанов, М. Горький, В. Буренин, 3. Гиппиус, А. Белый, Е. Чириков и др. Одновременно описывается деятельность новоявленных русско-еврейских литераторов, в первую очередь Осипа Дымова и Владимира (Зеева) Жаботинского.

В своих описаниях и анализе Марк Уральский стремится дать, по возможности объективно, оценку долгого и непростого процесса «притирки» русского и еврейского типов ментальности и мировидения на всеобъединяющем поле великорусской культурной традиции. В его представлении все эксцессы юдофобства, в том числе и печально известная публицистическая активность Василия Васильевича Розанова, отстаивавшего правомерность кровавых наветов на евреев, для духовной атмосферы «серебряного века» – это в целом не более чем артефакты русского коллективного бессознательного. В годы, предшествующие революции, по мнению Марка Уральского, остевая тенденция русской общественной мысли как идеалистического, так и марксистского направлений была выраженно юдофильской.

При этом Марк Уральский вовсе не склонен преуменьшать, а тем более игнорировать фактор антисемитских настроений, видя в них культурный код, исторически присущий русскому социуму, как, впрочем, и всей христианской культуре в целом.

Особое внимание в книге, естественно, уделено Ивану Бунину, в первую очередь его отношению к «еврейскому вопросу» – ив общественно-публицистическом, и в сугубо бытовом плане. Подробно, с привлечением интересных фактов, описываются различные эпизоды его биографии: от юности до разгара гражданской войны – «окаянных дней» – и долгих лет изгнанничества. Основываясь на громадном материале: литературных текстах, воспоминаниях и письмах, Марк Уральский тщательно анализирует отношение Бунина к евреям. Он тенденциозно, однако доказательно, выделяет доселе упорно замалчиваемый в буниноведении факт, что в изгнании единственным, по существу, надежным местом для жизни у писателя стала именно «еврейская гавань».

Здесь имеется в виду сплоченный круг друзей и покровителей Бунина еврейского происхождения: от малознакомых с ним лично меценатов типа Френка Атрана, до ставших близкими друзьями и незаменимыми помощниками – супругов Фондаминских, Цетлиных и Алдановых, молодых эмигрантских литераторов А. Бахраха и А. Седых или уже упомянутого И. Троцкого.

Одним из выражений «еврейской поддержки» явился негласный лоббистский комитет (Марк Алданов, Илья Троцкий, Серж де Шессен), образовавшийся с целью продвижения кандидатуры Ивана Бунина на Нобелевскую премию по литературе и немало поспособствовавший успеху в реализации этой задачи. Как своего рода парадокс звучит отмеченный автором интересный факт, что в этом случае основным конкурентом Бунина был другой русский писатель-классик – Максим Горький, который, в отличие от Бунина, всегда манифестировал себя в качестве убежденного юдофила.

Отдельной главой в книге стоит рассказ о гражданском подвиге И. А. и В. Н. Буниных, приютивших во время нацистской оккупации Франции в своем доме и тем самым фактически спасших от гибели трех евреев – писателя А. Бахраха и пианистов супругов Либерман. Отметим особо, что именно автор настоящей книги первым из всех, кто имел отношение к буниноведению, обратил внимание на этот эпизод в биографии великого русского писателя. Таким образом, Бунин является единственным из довоенных нобелевских лауреатов по литературе, кто явил себя в роли спасителя евреев в трагические годы Холокоста.

На основании материалов, представленных Марком Уральским и проведенных Российским еврейским конгрессом и научно-просветительским центром «Холокост» (Москва) дополнительных изысканий, ими был инициирован процесс присвоения Бунину и его супруге Вере Николаевне Муромцевой-Буниной звания «Праведники народов мира», присваиваемое Израильским национальным мемориалом Катастрофы (Холокоста) и Героизма евреев «Яд Вашем».

Книга завершается интересно подобранным и в отдельных случаях впервые публикуемым эпистолярным материалом – «Переписка Алдановых и Ильи Троцкого с Буниными, письма Бунина Марку Вейнбауму и В. Н. Буниной М. С. Цетлиной». В этой главе автору удается реконструировать уникальный культурный и экзистенциальный диалог Бунина, который он вел со своими еврейскими корреспондентами на протяжении более тридцати лет жизни; показать, как в угнетающе тяжелой бытовой ситуации писатель упорно стремился оставаться на плаву, не теряя ни творческих сил, ни глубокой веры в свое литературное избранничество.

Представляется важным отметить, что книга Марка Уральского как образец научно-документальной прозы относится к разряду «серьезного» чтения. Сама же тема «Бунин и евреи» является отнюдь не маргиналией. Она, безусловно, важна и необходима, как для углубленного понимания творческого пути Ивана Бунина, так и для духовных импульсов, определяющих жизнедеятельность русской культуры в целом.

Стефано Гардзонио

Введение: к постановке темы

Всё проходит, да не всё забывается.

Иван Бунин

Писать о роли евреев в русской культуре не только не нескромно, но необходимо. И это нужно для обеих сторон, поскольку именно здесь их общее поле.

Академик Владимир Топоров

Иван Алексеевич Бунин предрекал, что дневники и все, что связано с интимной стороной биографии того или иного писателя, будет по прошествии времени востребовано куда больше, чем его произведения. Бунин, что называется, «зрил в корень», по крайней мере, в отношении собственного литературного наследия. Вряд ли кто-либо сегодня станет заявлять, что «Бунина много читают». Но вот интерес к его биографии и подробностям жизни в читательской среде сохраняется на актуальном уровне. Бунин, пожалуй, единственный русский классик, личность которого привлекает общественный интерес и по сей день. Это утверждение подкрепляется не только постоянными публикациями новых документов по разряду «буниноведение», но и многочисленными литературными и кинематографическими произведениями, как чисто художественными, так и относящимися к разряду документалистики. Образ Бунина постоянно реконструируется, уточняется, интерпретируется. Многое еще в плане всеобъемлющей научной биографии писателя остается до сих пор «terra incognita». Касается это и темы настоящей книги – «Бунин и евреи». Подробное обоснование ее постановки будет дано ниже, здесь же приведем малоизвестный эпизод из жизни молодого Бунина.

21 августа 1913 г. в николаевской «Трудовой газете» была напечатана заметка «Случай с И. А. Буниным»:

«Офицеры прибывшего в воскресенье в Николаев парохода Русско-Дунайского пароходства “Русь” передают о следующем случае с известным поэтом академиком И. А. Буниным, происшедшем во время предыдущего рейса “Руси” из Николаева в Одессу. На пароходе против И. А. Бунина сидело двое кадет. Один из них бросил непогашенную папиросу на палубу. – Молодой человек, – обратился к кадету И. А. Бунин, – потрудитесь потушить папиросу, не то, неровен час, сгорит пароход, и мы с вами сгорим. – Это нахальство с вашей стороны обращаться ко мне с подобным предложением, – заметил обидевшийся кадет. И. А. Бунин, однако, повторил свое предложение. Вспыливший кадет заметил, что за подобное предложение дают “по морде”, и затем добавил: – Не забудьте, пожалуйста, что я кадет 7-го класса, а вы только… жид. Иван Алексеевич обратился к находившемуся на пароходе офицеру, который по этому поводу произвел дознание»1.

«Разглядел» ли неучтивый кадет в аристократичном по представительским манерам Бунине еврея^2, или же хотел просто-напросто осадить своего оппонента, мол, «родом дворянин, а делами жидовин» – не суть как важно. В России начала XX в. употребление слова «жид» в сугубо бранной коннотации было явлением широко распространенным. Хотя из официозного лексикона оно было исключено, а в «приличном» обществе относилось к разряду обсценной лексики, в быту для уничижительного обозначения еврея его использовали повсеместно, вследствие чего оно стало знаковой меткой антисемитизма.

Напомним, что в Российской империи антисемитизм имел статус государственной политики и был законодательно закреплен целым рядом правовых и поднадзорных актов. По российским законам тех лет евреи, а ими официально считались только лица, исповедовавшие иудаизм, признавались инородцами с ограниченными правами на местожительство («черта оседлости»), получение образования («процентная норма»), поступления на государственную службу и т. п.3 С начала XX в., в связи с резким подъемом национальных движений в Российской империи, активизацией борьбы еврейских масс за равноправие и возросшей ролью еврейства в российском социуме, «еврейский вопрос» оказался в числе наиболее «жгучих» и никогда не сходил с повестки дня. В ожесточенной полемике русских либералов-прогрессистов с консерваторами-охранителями еврейская тема была, и по сей день (sic!) остается, что называется, разменной монетой. Причем, если на страницах либерально-демократической печати тех лет речь шла о «евреях» и «еврейском вопросе», то в правых изданиях фигурировала зловещая фигура вездесущего «жида», умучивающего великую Россию. Подробный разбор всех проявлений «еврейского вопроса» в русской общественной жизни выходит за рамки данной книги. Лишь некоторые его аспекты, связанные в первую очередь с литературно-публицистической жизнью тех лет, вкратце затронуты ниже, в разделе, посвященном еврейской теме в русской литературе.

В советскую эпоху «еврейская тема» в числе многих других замалчивалась буниноведами по причинам сугубо идеологического характера. Но и в постсоветское время, когда проблематика русско-еврейских культурных отношений стала предметом широкого научного дискурса, интерес к ней, как ни странно, не возник. О «еврейских» контактах Бунина лишь вскользь упоминалось в работах А. К. Бабореко, О. Н. Михайлова и А. В. Бакунцева. И это при том, что такие контакты в последние 35 лет жизни писатель поддерживал с неизменным постоянством. Более того, он во многом зависел от помощи своего еврейского окружения. Основной аргумент, объясняющий стойкое нежелание историков литературы обратить внимание на тему «Бунин и евреи», часто формулируется уклончивым вопросом: «А был ли мальчик?» Существенно ли вообще то, что Бунин якшался с евреями? Ведь он, по общему мнению, как правило, игнорировал в общении с людьми национально-религиозный фактор, выделяя для себя в этом случае лишь их сугубо личностные качества.

Например, историк литературы Константин Азадовский, касаясь в личном сообщении автору настоящей книги самой темы «Бунин и евреи», пишет:

«Лично я не вижу здесь никакой особой проблемы или основания, на котором можно было бы “строить”. Тема “еврейства” самого Бунина не занимала, антисемитизмом он не страдал, относился к евреям – как и подавляющее большинство русской интеллигенции того времени – сочувственно, с участием. Можно говорить, скорее, об известном “юдофильстве” Бунина. Однако юдофильство того или иного крупного художника не предмет для обсуждения (если только он сам не касается этой темы в своих произведениях). Можно (и нужно) говорить о неприятии еврейства или особом к нему отношении у таких писателей, как Достоевский или В. В. Розанов. Можно говорить о сложном восприятии иудейства у таких поэтов, как Мандельштам, Пастернак или Бродский. Но абсолютно нормальное, цивилизованное отношение к евреям, как у Бунина или Леонида Андреева, само по себе не создает историко-литературной или культурологической проблемы».

Однако существует и прямо противоположная точка зрения, которой придерживается автор книги. Согласно ей отношение к евреям со стороны представителей всех цивилизаций всегда «само по себе создает историко-литературную или культурологическую проблему». Наше время и, в частности, его отрезок – первая половина XX столетия, тому наглядное подтверждение. Модель некоей литературной биографии, в которой писатель-реалист Иван Бунин оказывался бы отчужденным от «еврейского вопроса», должна полностью игнорировать его связь с реальностью, т. е. быть «методологически отрефлексированной»4, что, как отмечалось выше, и делалось до настоящего времени.

Другое возражение против постановки темы «Бунин и евреи» базируется на том факте, что «евреи» никогда не были ни темой, ни знаковыми персонажами в его произведениях. «В основе <…> содержания, объединяющего все, что Буниным написано, – лежит вечный общечеловеческий вопрос: кто я? откуда я вышел? куда я иду? – и с изумлением перед непостижимостью ответа на этот вопрос соединяется благодарная уверенность, что “пустой и глупой шуткой” жизнь наша в целом быть не может»5.

И хотя этот «вечный общечеловеческий вопрос» звучит в прозе Бунина не сам по себе, как внутренний монолог, отстраненный от отношений с окружающим миром, а в жесткой, до мельчайших деталей проясненной связке с данностью – реальным человеческим бытием, евреи в нем никак не задействованы.

Да и в личном плане у Бунина тоже никакого особого интереса к евреям не наблюдается. В российский период жизни среди его друзей евреев раз-два и обчелся. А то, что он с евреями тесно общался в эмиграции, это, мол, отличительная особенность бытовых условий, в которых он тогда находился. В первую очередь имеется в виду постоянная зависимость Бунина от доброхотства третьих лиц, богатых или влиятельных, среди которых большинство составляли евреи – «О, евреи, это сила!»6, но никак не душевное влечение или особого рода интерес. Особый акцент здесь делается на высказывании Александра Бахраха^7 о Бунине, что, мол, «в личных отношениях у него подлинно “несть ни эллина, ни иудея”»8. При этом никак не принимается во внимание очевидное обстоятельство: в христианском обществе этот принцип должен являться поведенческой нормой. Бахрах же делает на этой выдержке из высказывания апостола Павла особый акцент именно потому, что в реальности, увы, дело обстоит иначе, точнее – совсем наоборот, и еще для того, чтобы подчеркнуть, насколько глубоко было размежевание эмигрантского сообщества по линии антисемитизма.

Более того, не будь у Бунина в эмиграции такого множества еврейских знакомых, навряд ли «пробился» бы он в нобелевские лауреаты – см. об этом ниже в гл. III., а также в разделе «Нобелевские дни Ильи Троцкого. “Буниниана”» книги автора «Неизвестный Троцкий»9. В любом обществе отношение к иноплеменникам-евреям никогда не было и не могло быть нейтральным. Позиционирование себя по отношению к евреям – «за» (юдофил) или «против» (юдофоб), всегда представляет для человека сознательный выбор. Здесь третьего не дано, чего-то среднего между этими полярными характеристиками ни русская культура в частности, ни христианская культура в целом до сего времени не выработали. Поэтому аргументы в пользу игнорирования «еврейского фактора» в жизни Бунина не кажутся убедительными, более того, в контексте реконструкции научной биографии Бунина они выглядят поверхностными, требующими по самым разным причинам, о коих речь пойдет ниже, всестороннего рассмотрения и уточнения.

Среди трепетных почитателей Бунина нередко можно встретить убеждение, что, мол, Бунин был юдофилом и относился к евреям так же, как, например, это про себя говорил Максим Горький: «Еврей вообще симпатичен мне, а симпатия – явление “биохимическое” и объяснению не поддается»10.

Существует и противоположное мнение, что Бунину якобы был не чужд «типичный “расейский” бытовой антисемитизм, не очень злобный и, конечно же, не являющийся выражением какой бы то ни было законченной идеологии. Бытовые бунинские предрассудки не ограничивались репликами насчет евреев. Нелицеприятные высказывания писателя в адрес иноплеменников зафиксировал, например, в своих воспоминаниях^11 Владимир Зензинов^12, да и в дневниках Бунина на них можно натолкнуться. Все это – проявление болезненной раздражительности в форме аффектации, присущей русскому провинциальному барину, человеку, своевольному до самодурства, не считающемуся ни с законами логики, ни с правилами светского приличия, амплуа, которое Бунин культивировал еще до эмиграции, в противовес либерально-демократическим нравам литературной среды в столицах, и потом в эмиграции, как хранитель и представитель настоящего русского духа и быта».

Данное мнение, высказанное опять-таки в личной переписке, принадлежит одному западному слависту. Интересно оно в частности и потому, что включает в себя «типичный “расейский” бытовой антисемитизм» как одну из составляющих «настоящего русского духа и быта», т. е. придает ему статус «культурного кода», о чем подробнее будет сказано ниже. Истина, как обычно, находится где-то посередине. Скорее всего, по жизни, в бытовых ситуациях Бунин не выказывал себя ни юдофобом, ни юдофилом, а свои симпатии или антипатии по отношению к евреям проявлял в зависимости от конкретной личности, с коей ему приходилось иметь дело, да житейской ситуации. Он мог, например, использовать знаково еврейскую фамилию Шмулевич в качестве уничижительного именования писателя Ивана Шмелева, человека ему крайне не симпатичного, обвинявшегося после войны в пронацистских симпатиях. Здесь налицо, конечно, своего рода антиномия, но построена она на обыгрывании юдофобского стереотипа, что с позиции современных норм политкорректности недопустимо. Мог Бунин и подшутить, обыгрывая «еврейскую тему», с близким ему человеком и этим его задеть – см. ниже эпизод с Семеном Юшкевичем; мог, не исключено, в силу природной вспыльчивости, при случае, в узком кругу, и до брани опуститься. Но при всем этом сам «еврейский колорит» его не только не раздражал, а, скорее, был ему симпатичен. Как свидетельствует Бахрах, он «любит пойти иногда в еврейский ресторан и отлично осведомлен о многих патриархальных еврейских обычаях, которые практикуются только в очень ортодоксальной среде. Не знаю, где он мог эти обычаи изучить.

– Вот вам прекрасный обычай: глава семьи, почтенный старец с седой бородой и в ермолке, после какой-то праздничной трапезы торжественно обмакивает свой палец в стакан палестинского вина – уж очень оно на мой вкус крепкое – и потом резким движением стряхивает осевшие на пальце капли с возгласом: “Да погибнут враги Израиля!”.

Он часто делает это сам, посылая цветистые проклятия по адресу политических врагов»13.

Исследовать отношение Бунина к евреям интересно не только в бытовом плане, но и в мировоззренческом, поскольку юдофобия, как уже отмечалось выше, – один из русских культурных кодов, сопутствующий всему «сугубо расейскому». Антисемитизм же и диктуемый им «еврейский вопрос» всегда остро стояли на повестке дня, как в повседневной российской политической жизни, так и в эмигрантской среде. Да и сегодня, например, тема «Бунин и французы», в научном плане совершенно не раскрытая, звучит вполне нейтрально, тогда как «Бунин и евреи» – провокативно, в чем автор убедился на собственном опыте.

Одним из объяснений этому феномену, является неадекватность восприятия определений «русский» и «еврей», поскольку в исконной русской ментальности они находятся на разных уровнях ценностной шкалы. Например, в качестве наивысшей похвалы Чехову, Бунин пишет: «Толстой, отношение которого к Чехову было отношением нежной влюбленности, сказал: “Вот вы – русский! Да очень, очень русский”, – ласково улыбаясь, обнял Чехова за плечо…»14.

Трудно представить себе, что в такой форме Толстой мог отозваться о каком-то близко знакомом ему еврее, например, своем яснополянском домашнем докторе Григории Моисеевиче Беркенгейме (1872–1919), который, по отзывам современников, был «опытный врач и умный, милый человек, хорошо знающий и понимающий семейные отношения в доме Толстых»15.

Прямая замена знакового определения «русский» на «еврей» с сохранением смысла и хвалебной интонации высказывания просто-напросто невозможна. А вот в аналогичном гипотетическом случае с французом или же грузином, малороссом, армянином… никаких затруднений не возникает.

В эпоху «серебряного века», в условиях неприкрытой враждебности царской власти по отношению к своим еврейским подданным, Бунину, как, впрочем, и другим русским писателям и общественным деятелям, не раз приходилось делать выбор – «за» он или «против» евреев. Такого рода позиционирование становилось особенно актуальным на фоне еврейских погромов 1905–1907 годов и изгнания евреев с насиженных мест в годы Первой мировой войны.

Во время Гражданской войны, когда массовые погромы еврейских местечек и махровый антисемитизм, культивируемый в белом стане, вынудили еврейские массы встать на сторону большевиков, в глазах значительной части русского общества евреи превратились в основной источник и причину российских несчастий. Все беды валили на них, причем зачастую люди, ранее в юдофобстве не замеченные, как например, сблизившийся в революционной Одессе с Буниным писатель Иван Наживин^16, стали воинствующими носителями «ходячего уличного мнения о еврейском кагале, о еврейской зловредности».

«В газете “Свободная речь”, выходившей в Ростове-на-Дону, 9 октября 1919 г. была напечатана статья-обращение “К еврейской интеллигенции” писателя Ив. Наживина, “народного монархиста”, как его называли. Автор статьи подчеркивал, что он никогда не был антисемитом, никогда “не поднимал голоса против еврейства”, а напротив – усердно изучал историю еврейского народа, “поражался красочностью и какой-то исключительной трагической красотой его истории”, и это дает ему основание и право надеяться на то, что еврейская интеллигенция “может выслушать его спокойно и серьезно”. <…>

Основной пафос наживинской статьи заключался в обращении к еврейской массе: “Уходите отовсюду, где вас видно, молчите, спрячьтесь, пожертвуйте собой нашему народу и той России, в которой вы живете, дайте ей покой”. В противном случае еврейству несдобровать, предупреждал он и совершенно недвусмысленно пояснял, что означает эта угроза. Русский писатель предлагал заменить локальные погромы евреев погромом всеобщим – массовым их изгнанием из России. Чтобы решить все проблемы российского гражданского общества сразу и навсегда, по кардинальному плану И. Наживина следовало признать евреев подданными Палестины (заметим, несуществующего тогда государства!) и выселить их туда немедленно.

Тогда же, осенью 1919 г., в Ростове-на-Дону вышла в свет книжка Наживина “Что же нам делать?”, проникнутая монархическим пафосом и своеобразной “тоской по городовому” – рухнувшему государственному порядку. Нельзя сказать, чтобы она представляла столь уж злобное юдофобское сочинение, некоторые ее фрагменты были основаны даже на сочувствии к евреям, однако по главному счету евреи в России, согласно Наживину, иностранцы, “чужеродцы”, и этот статус определяет соответствующее к ним отношение русского народа. <…>

В газете “Южное слово”, которую редактировал Д. Н. Овсянико-Куликовский^17 и которая выходила при ближайшем участии Бунина, книга “Что же нам делать?” нашла безусловную поддержку. <…>

В рядах же русско-еврейской интеллигенции сочинение Наживина встретило глухое неприятие. И поскольку Бунин вступился за автора, в него также полетели критические стрелы»18.

За всю долгую и отнюдь не бесконфликтную жизнь Бунина, пожалуй, это был единственный случай, когда он оказался вовлеченным в ожесточенную полемику на еврейскую тему. Защищая, как ему представлялось тогда, лишь право «русского писателя в его же собственном доме» свободно высказываться на злобу дня, Бунин, по-видимому, действовал излишне импульсивно, в результате чего попал в довольно-таки щекотливое положение. Вера Николаевна Муромцева-Бунина записала в дневнике:

23 ноября / 6 декабря 1919 г.:

«У Яна за эти дни началась полемика с Мирским^19 и Павлом Юшкевичем^20 за то, что он заступился за Наживина. Но Ян отвечал им зло и остроумно»21.

Дошло до того, что заступаться третьим лицам пришлось уже за Бунина. Это сделал опять-таки еврей, автор «Одесского листка» Борис Вальбе^22, который писал:

«Что же касается И. А. Бунина, то мне, как многим ценителям этого прекрасного художественного таланта, прямо больно видеть его в этой несвойственной для него роли. Бунин, конечно, не реакционер и не антисемит. Это для меня непреложная истина, ибо я знаю его хорошо как художника. Просто крупный художник попал в неприятное положение, взялся не за свое дело и делает ошибку за ошибкой»23.

Разгоревшуюся было полемику стороны разумно замяли, но память об этом инциденте сохранилась, во многом благодаря неопубликованному открытому письму писателя Андрея Соболя^24, которое уже в наше время раскопали и подробно прокомментировали историки литературы^25.

Кстати, именно со второго Одесского периода в дневниках Буниных часто начинает встречаться слово «еврей», ранее упоминавшееся только в записях Ивана Бунина, касавшихся еврейских погромов в городе во время Первой русской революции 1905 г.26

Дневниковые записи В. Н. Муромцевой-Буниной^27.

31 авг./13 сект. 1918:

«Мы провожали всех до Люстдорфа. Дорогой был принципиальный спор о евреях».

24 авг./6 сект. 1919:

«Был присяжный поверенный, офицер, потерявший ногу. <…> Он просидел 4 дня в харьковск<ой> чрезвычайке. Очень накален против евреев. Рассказывал, как при нем снимали допросы, после чего расстреливали в комнате рядом «сухими выстрелами». Раз <…> с ним сидел молоденький студент, только что кончивший гимназию, и горько плакал. Его вызвали на допрос в соседнюю комнату, обратно принесли с отрезанным ухом, языком, с вырезанными погонами на плечах – и все только за то, что его брат доброволец. Как осуждать, если брат его до конца дней своих не будет выносить слова “еврей”. Конечно, это дурно, но понятно. <…> Мне очень жаль Кипенов, Розенталь и им подобных^28. Тяжело им будет, какую обильную жатву пожнут теперь юдофобы. Враги евреев – полуграмотные мальчишки <…>, которые за последние годы приобрели наглость и деньги, вместо самых элементарных знаний и правил общежития».

12/25 апреля 1919:

«Шли по улице, как всегда чувствовали омерзение, и вдруг чудное пение. Что это?

– Это Синагога, – сказал Ян, – зайдем.

Мы вошли. Мне очень понравилось пение. Масса огня, но народу мало. <…> Я ощутила религиозный трепет. Лучшее, что создало человечество, – это религия».

5/18 сентября. 1919:

«Заходил Кипен. <…> Говорили, конечно, о евреях. Он не понимает, в чем дело. Ему все кажется, что ненависть к евреям у класса, у власти, тогда как она у <…> народа, вернее у простонародья, которое рассуждает так: революцией кто занимался главным образом? – евреи. Спекуляцией кто? – евреи. Значит, все зло от евреев. И попробуй разубедить их. Я же уверена, что уничтожь еврейский вопрос – и большая часть еврейства отхлынет от революции. А этого большинство не понимает или не хочет понять».

Из дневниковых записей Ивана Бунина в книге «Окаянные дни»:

«Недавно встретил на улице проф. Щепкина^29, “комиссара народного просвещения”. Движется медленно, с идиотической тупостью глядя вперед. На плечах насквозь пропыленная тальма с громадным сальным пятном на спине. Шляпа тоже такая, что смотреть тошно. Грязнейший бумажный воротничок, подпирающий сзади целый вулкан, гнойный фурункул, и толстый старый галстук, выкрашенный красной масляной краской. Рассказывают, что <комиссар – М. У.> Фельдман^30 говорил речь каким-то крестьянским “депутатам”: – Товарищи, скоро во всём свете будет власть советов! И вдруг голос из толпы депутатов: – Сего не буде! Фельдман яростно: – Это почему? – Жидив не хвате! <Приписка Бунина>: “Ничего, не беспокойтесь: хватит Щепкиных (одесский комиссар народного просвещения из русских)”31.

2 мая. Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами. Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, – шла настоящая охота. Кипен спасся случайно, – ночевал, по счастью, не дома, а в санатории “Белый цветок”. На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев^32. – “Есть тут жиды?” – спрашивают у сторожа. – “Нет, нету”. – “Побожись!” – Сторож побожился, и красноармейцы поехали дальше.

Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек»33.

В обстановке хаоса и надвигающейся катастрофы трудно было ориентироваться в ситуации и здраво мыслить даже людям уравновешенным, не склонным к крайностям видения. Бунин, по природе человек резкий, вспыльчивый, тем не менее, как видно из вышеприведенных записей, не склонен был поддаваться магии «коллективного бессознательного», делать из еврейства козла отпущения. В ноябре 1919 г. Бунин писал, отвечая на нападки социалистической печати Одессы: «Я не правый и не левый, я был, есмь и буду непреклонным врагом всего глупого, отрешенного от жизни, злого, лживого, бесчестного, вредного, откуда бы оно ни исходило»34.

В контексте этой искренней, глубоко личностной декларации уже можно утверждать, что и в «окаянные годы» не было у Бунина к евреям ни ненависти, ни озлобления.

В эмиграции, где градус антисемитизма в русской диаспоре подчас зашкаливал^35, Бунин однозначно дистанцировался от разного рода юдофобских дискурсов и акций, зачинаемых правыми монархистами^36. Более того, известны случаи прекращения Буниных личных отношений с людьми, открыто демонстрирующими подобные настроения – например, инцидент с художником Н. Д. Милиотти^37, позволившим себе в письме юдофобские выпады против Я. М. Цвибака (А. Седых^38)39.

Во время Второй мировой войны белоэмигрантское сообщество четко раскололось по линии анти и пронацистских симпатий. Здесь свой выбор, в том числе и в вопросе по отношению к евреям, так или иначе, приходилось делать каждому. Бунин его для себя сделал вполне однозначно, о чем свидетельствуют выдержки из его дневников, писем, а так же воспоминания современников. Вот, например дневниковая запись Якова Полонского^40, еврея, в годы немецкой оккупации чудом избежавшего депортации, а после войны непримиримого обличителя коллаборантов в «русском Париже»:

«Разговор между Неклюдовой (женой бывшего дипломата и автора книги “Сем<ейные> портреты”41) и Зуровым^42:

– Что же это вы с жидами, как Бунины?

Я не знал, что это значит быть с жидами.

– Скажите, а вы, значит, с социалистами? И давно, как вы стали социалисткой?

– Господь с вами, какая же я социалистка?

– Да ведь вы с Гитлером, а он национал-социалист.

– Ну, это только так – мы просто за немцев, а не за социалистов»43.

Марк Алданов^44 в своем послевоенном ответном письме к Георгию Иванову^45, которого обвиняли в сотрудничестве с нацистами, – как впоследствии выяснилось необоснованно, писал:

«Вам отлично известно, что я Вас (как и никого другого) ни в чем не “изобличал” и не обвинял. Наши прежние дружественные отношения стали невозможны по причинам от меня не зависящим. Насколько мне известно, никто Вас не обвинял в том, что Вы “служили” у немцев, “доносили” им или печатались в их изданиях. <…> Но Вы сами пишете: “Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований, тех, что не только в эмиграции, но еще больше в России, разделяли многие, очень многие”. Как же между Вами и мной могли бы остаться или возобновиться прежние дружественные отношения? У Вас немцы замучили “только” некоторых друзей. У меня они замучили ближайших родных. Отлично знаю, что Ваши надежды, а потом разочарования разделяли очень многие. Могу только сказать, что у меня не осталось добрых отношений с теми из этих многих, с кем такие отношения у меня были. Я остался (еще больше, чем прежде) в дружбе с Буниным, с Адамовичем^46 (называю только их), так как у них никогда не было и следов этих надежд. Не думаю, следовательно, чтобы Вы имели право на меня пенять»47.

Известно, что эмигрантские организации США, занимавшиеся оказанием различного вида материальной помощи своим русским собратьям в послевоенной Франции, строго придерживалось принципа не предоставлять ее лицам, сотрудничавшим с нацистами. Как следует из переписки того же Алданова с Адамовичем^48 у руководства этих организаций Бунин имел имидж человека с абсолютно незапятнанной репутацией, а в спорных случаях бунинский положительный отзыв о том или ином литераторе-эмигранте служил ему «охранной грамотой» от обвинений в коллаборационизме.

Переходя к конкретному рассмотрению дружеских контактов Бунина, сразу же отметим очевидный факт: судя по дневникам^49 и переписке^50, в России у Бунина, в его близком дружеском кругу – весьма узком по сравнению с его эмигрантским периодом жизни, евреев не наблюдается. То обстоятельство, что рано ушедшая из жизни мать его первой жены Анны Цакни^51 была еврейкой^52, ничего здесь не меняет. Кроме того, до революции Бунин в силу избранной им манеры поведения не отличался особой общительностью в сравнении с его близкими знакомыми – Горьким, Брюсовым, Куприным, Леонидом Андреевым или же Шаляпиным. К тому же в России, после того как он покинул отчий дом, у него никогда не было своего постоянного жилья. «Как ушел из родного дома девятнадцати лет, так и мыкал “гостем” всю жизнь: то в Орле, то в Харькове у брата Юлия, то в Полтаве среди толстовцев, то в Москве и Петербурге – по гостиницам, то близ Чехова в Ялте, то у брата Евгения в Васильевском, то у писателя Федорова^53 в Одессе, то на Капри с Горьким, то в длительных, месяцами продолжавшихся путешествиях по белу свету (особенно влекомый к истокам древних цивилизаций или даже на мифическую прародину человечества)»54.

Живя в России, Бунин, вне всякого сомнения, общался с евреями: и в своих странствиях по Малороссии, и в полуоседлой жизни, особенно в Одессе – третьей «культурной столице» Империи. По другому и быть не могло! В силу своей многочисленности – в Одессе, например, евреи составляли 32 % населения! – и активности в самых разных областях повседневной жизни: «Постоянно Что-то делает, Что-то предпринимает…»55 – евреи всегда оказывались, что называется «на виду». Касалось это всех слоев общества, в том числе и пишущей братии. С конца XIX в. ассимилированные евреи массово хлынули русскую журналистику и издательское дело – области, которые не были ограничены для их деятельности антисемитскими правительственными указами. Например, ведущим сотрудником крупнейшей газеты юго-запада России «Одесские новости» был Владимир (Зеев) Жаботинский^56, который в своих литературно-критических статьях всегда высоко оценивал творчество Бунина. Немалое число литераторов еврейского происхождения состояло членами в «Литературно-артистическом клубе», который посещал Бунин^57. Об этой писательской организации с большой теплотой и любовью в конце 1940-х гг. вспоминал^58 знакомый Бунина поэт Александр Биск^59. Заметной фигурой в клубе был Семен Юшкевич^60 – известный в те годы писатель из круга литераторов, группировавшихся вокруг издательства «Знание»61, к числу которых принадлежал так же и Бунин. В. Н. Муромцева-Бунина писала: «В Одессе у Ивана Алексеевича много приятелей, среди них Юшкевич»62.

Бахрах приводит в своей книге, такой вот, например, эпизод из практики общения двух этих писателей, который весьма характерен для Бунина, имевшего манеру язвительно подтрунивать над знакомыми ему людьми:

«– Отличный человек был покойный Юшкевич – прекрасный семьянин и верный друг. Но я очень любил дразнить его. Помню, встречаю его однажды в Светлое Воскресение. – Семен, у тебя сегодня плохой день… – А что такое? – Христос воскрес! Он огрызался…»63

После кончины Юшкевича Бунин писал в его некрологе:

«Нынче опускают в могилу Семена Соломоновича Юшкевича, – навсегда уходит из нашего мира человек большого таланта и сердца, которого я знал чуть не тридцать лет, с которым мы почти в одно время начали, а потом рука об руку – и так дружески за последние годы – делили наш писательский путь»64.

25 марта 1928 года, Бунин вместе с Борисом Зайцевым^65, Жаботинским и Осоргиным^66 выступал на большом вечере памяти Семена Юшкевича, устроенном парижским Союзом писателей и журналистов в зале отеля «Мажестик»; председательствовал П. Н. Милюков. Юшкевич является, пожалуй, единственным в своем роде писателем «серебряного века» из числа популярных авторов издательства «Знание», о котором он на закате жизни не отзывался критически уничижительно.

Из одесских евреев-литераторов Бунин поддерживал тесные отношения с земским врачом Давидом Лазаревичем Шпитальниковым, «выступавшим в печати под псевдонимом «Тальников»67 (треть сохранившихся писем Бунина к Тальникову была опубликована

А. Бабореко: Русская литература. 1974. № 1. С. 170–179). Тальников, критические работы которого характеризуются марксистской методологией и порой довольно прямолинейным социологическим подходом к литературе, посвятил творчеству Бунина, начиная с 1910 г., ряд статей апологетического характера:

«Мне хочется поговорить о замечательной книге, вышедшей в свет на этих днях <“Суходол”>, – книге писателя очень серьезного и очень большого, сейчас в нашей литературе самого большого по силе изобразительного таланта, самого замечательного, которого, очевидно, по всем этим причинам очень мало знают, мало читают, о котором мало говорят. Назовите мне десяток своих знакомых, кто хорошо – не шапочным знакомством только, не по имени и не по случайно прочитанной в толстом журнале статье о нем, – знал бы Ивана Бунина, чеканные, простые и прекрасные стихи его, которые навсегда останутся в нашей литературе – после того как умрут и покроются забвением все прославленные поэты наших дней, – превосходную и оригинальную прозу его, которая займет одно из самых видных мест в истории русской словесности послечеховского периода» (Тальников <Шпитальников> Д. Л. Об И. А. Бунине / / Одесские новости. 1913. № 8922. 15 января. С. 3).

Как видно из писем Бунина, писатель не только всячески способствовал переходу Тальникова из одесских газет в толстые столичные журналы, но и заметно влиял на характер и содержание его критических статей»68

В книге А. К. Бабореко «Бунин. Жизнеописание» подробно расписаны все важные контакты Бунина в разных городах России. Среди лиц, с которыми Бунин близко и постоянно общался до Революции, евреи, действительно, не просматриваются. Исключение составляют «деловики» – главный редактор газеты «Одесские новости» И. Хейфец, издатели альманаха «Шиповник» С. Копельман и 3. Гржебин, владелец книгоиздательства «Просвещение» Н. С. Цетлин, литературные критики А. Б. Дерман, П. С. Коган^69 и др. Очень теплые отношения долгие годы связывали Бунина со знаменитым литературным критиком «серебряного века» Юрием Айхенвальдом^70. Его трагическую смерть^71, судя по записи Галины Кузнецовой^72 от 20 декабря 1928 года, Бунин переживал очень болезненно:

«Прочли в газетах о трагической смерти критика Айхенвальда. И<ван> А<лексеевич> расстроился так, как редко я видела. Весь как-то ослабел, лег, стал говорить: “Вот и последний… Для кого теперь писать? Младое незнакомое племя… что мне с ним? Есть какие-то спутники в жизни – он был таким. Я с ним знаком с 25 лет. Он написал мне когда-то первый… Ах, как страшна жизнь!”»73

В Одессе Бунин помимо «Литературно-артистического клуба» тесно общался с членами «Товарищества южнорусских художников»74.

«С первых же месяцев знакомства с этой средой Иван Алексеевич выделил Владимира Павловича Куровского^75, редкого человека и по душевным восприятиям, и по особому пониманию жизни. Настоящего художника из него не вышло: рано женился, пошли дети, и ему пришлось взять место в городской управе. С 1899 года он стал хранителем Одесского музея <…>. Иван Алексеевич очень ценил Куровского и “несколько лет был просто влюблен в него”. После его самоубийства, во время Первой мировой войны, он посвятил ему свое стихотворение “Памяти друга” <…>.

Подружился он и с Петром Александровичем Нилусом^76, дружба длилась многие годы и перешла почти в братские отношения. Он, кроме душевных качеств, ценил в Нилусе его тонкий талант художника не только как поэта красок в живописи, но и как знатока природы, людей, особенно женщин, – и все уговаривал его начать писать художественную прозу. Ценил он в нем и музыкальность. Петр Александрович мог насвистывать целые симфонии.

Сошелся и с Буковецким^77, ему нравился его ум, оригинальность суждений, меткость слов. <…>

Начал он бывать на обедах Буковецкого, который, будучи состоятельным человеком, устраивал пиршества, но приглашал только мужчин. Обеды были еженедельно, по четвергам. На них бывало весело, шумно, непринужденно; стол у Буковецкого отличался тонкостью и своеобразием, – рыба подавалась до супа. Буковецкий, изысканный человек, умный, с большим вкусом, старался быть во всем изящным. Он писал портреты. Одна его вещь была приобретена Третьяковской галереей.<…>

С остальными <художниками Бунин> вошел в приятельские отношения, со всеми был на “ты”, некоторых любил…»78.

И в Одессе, и в Москве, и в Петербурге, и в Киеве… имелись, без сомнения, у Бунина знакомые из числа представителей ассимилированной еврейской интеллигенции. Так, например, Александр Бахрах – выходец из такого рода семьи, пишет, что «Бунины были хорошо знакомы со старшим поколением моего семейства и его дружеское ко мне отношение я получил, так сказать, “по наследству”»79, – но в общем и целом в российский период жизни Ивана Бунина ни о каких его «еврейских друзьях», помимо вышеупомянутого Семена Юшкевича, говорить не приходится.

То же самое можно сказать и о «еврейской ноте» в творчестве Бунина. В отличие от близких ему в литературе современников – Л. Толстого, Чехова, М. Горького, Л. Андреева, Куприна, Чирикова, Юшкевича и др., он, пожалуй, единственный писатель «земли русской», который не приметил на ней «еврея». И это при том, что фигура еврея, как правило, отталкивающая или комическая в русской литературе XIX в. – непременная и «необходимая принадлежность социального пейзажа» 80, знаковая деталь. Даже Лев Толстой, бывший для Бунина в морально-этическом и художественном отношениях непререкаемым авторитетом, который «…словно умышленно отворачивается всякий раз, когда встречается с евреем, <…> погрешил бы против правды, если бы опустил эту необходимую деталь»81.

Бунин же, при всей «зоркости» своего писательского зрения, чем он весьма гордился: «Я ведь чуть где побывал^82, нюхнул – сейчас дух страны, народа – почуял. Вот я взглянул на Бессарабию – вот и «Песня о гоце». Вот и там всё правильно, и слова, и тон, и лад»83, – Бунин «еврея» просто напросто не видит. Он, например, «был влюблен в Малороссию, в ее реки, в ее села и степи, жадно искал сближения с ее народом, жадно слушал песни и душу его»84, – однако же ни в каком качестве не причислял к нему евреев, хотя в тех краях они составляли добрую треть местного населения!

Возможно, такого рода демонстративная «невнимательность» подчеркивала принципиальную позицию писателя, быть вне политики^85, поскольку «еврейский вопрос» всегда стоял на российской повестке дня, а «еврей» (банкир, меценат, махинатор, революционер) был непременным участником громких общественно-политических акций того времени.

Здесь так же можно сказать, что контрапунктом бунинского творчества является отнюдь не этнос, а Эрос и Танатос, или дать отсылку к высказыванию все того же Льва Толстого:

«Я жалею о стеснениях, которым подвергаются евреи, считаю их не только несправедливыми и жестокими, но и безумными, но предмет этот не занимает меня исключительно… Есть много предметов, более волнующих меня, чем этот. И потому я бы не мог ничего написать об этом предмете такого, что бы тронуло людей»86.

Но при всех подобного рода отговорках и объяснениях безразличие Бунина в своем творчестве к «еврею» и «еврейской теме» остается на сегодняшний день не проясненным в научной литературе вопросом.

Александр Солженицын, умело подгоняя документальный материал под свое видение исторической ретроспективы^87, запальчиво утверждает, что «евреи имели в России предреволюционных десятилетий мощнейшую заединую поддержку прогрессивного общества. Она, быть может, стала такой на фоне стеснений и погромов – но, тем не менее, ни в какой другой стране (может быть и за всю предшествующую мировую историю?) она не была столь полной. Наша широкодушная свободолюбивая интеллигенция поставила за пределы общества и человечности – не только антисемитизм – но даже: кто громко и отчётливо не поддерживал, и даже в первую очередь, борьбы за равноправие евреев – уже считался “бесчестным антисемитом”. Будкосовестливая, остро чуткая русская интеллигенция постаралась полностью внять и усвоить именно еврейское понимание приоритетов всей политической жизни: прогрессивно то, что протестует против угнетения евреев, и реакционно всё остальное. Русское общество не только со стойкостью защищало евреев по отношению к правительству, но запретило себе, каждому, проявить хоть наислабейшую тень какой-либо критики поведения и отдельного еврея: а вдруг при таком возмущении родится во мне антисемитизм?»88

Усилиями русских писателей – авангарда «широкодушной свободолюбивой» интеллигенции, «еврейский вопрос» был поставлен как вопрос, в первую очередь, «русский»89. Солженицын, претендующий на роль христианского мыслителя, странным образом игнорирует в своих рассуждениях очевидный факт – то, что евреи в своей борьбе за гражданское равноправие, так или иначе, обращались к чувству справедливости и христианского милосердия русского «народа-богоносца». А поскольку русская литература с легкой руки Достоевского претендовала на «всечеловечность», именно писателями, т. е. лучшими людьми России, они были услышаны. Именно русские литераторы всех мастей и оттенков протянули евреям руку помощи, именно они являлись застрельщиками всех кампаний против антисемитских эксцессов в Российской империи. Принято считать, что подобная реакция лучших людей России была импульсивно-бескорыстной, проявлением все того же широкодушия – одного из главных качеств, приписываемых русскому национальному характеру^90.

В этом контексте резким диссонансом звучат слова современника событий тех лет, яркого русско-еврейского публициста, идеолога и основателя ревизионистского течения в сионизме Владимира (Зеева) Жаботинского, утверждавшего в начале XX в., что русские писатели из либерально-демократического лагеря беззастенчиво «использовали евреев в своей политической, общественной, культурной борьбе с консерваторами. В этом (а вовсе не во внезапном порыве человеколюбия) заключается главная причина “юдофильства”, обуявшего <их> после первых погромов. Поначалу им выгодно было ассоциировать враждебное царское правительство и консерваторов именно с погромами, именно с чертой оседлости и с еврейским бесправием, как с самым вопиющим явлением российской действительности (в особенности, что немаловажно, с точки зрения западных идейных союзников)»91.

В некоторых отношениях мнение В. Жаботинского, как видно из нижеприводимого текста, разделял, например, писатель Михаил Осоргин – человек, по жизни напрямую, причем уникальным для того времени образом, соприкоснувшийся с еврейством^92. В своей статье «Был ли Толстой антисемитом?» (1929 г.), опубликованной в сионистской русскоязычной газете «Рассвете» и написанной, возможно, по просьбе его друга В. Жаботинского в форме ответа на ранее напечатанный в ней материал, обвинявший Л. Толстого в антисемитизме, Осоргин с присущей ему честностью и трезвостью суждений сформулировал взгляд либерально мыслящего русского человека на тему русско-еврейских отношений:

«Для меня представляется несомненным, что Толстой не мог быть антисемитом в обычном значении этого слова: это противоречило бы его душевному складу и его идеям. Не сомневаюсь и в том, что погромы, а особенно те, в которых было явно прямое или косвенное участие властей, были ему отвратительны и его возмущали. Но вряд ли он мог быть и “филосемитом”, т. е. человеком, особенно остро скорбевшим о печальном положении евреев в России. Толстой не любил лицемерия, а филосемитизм русской интеллигенции был почти столь же театрален, как и “любовь к мужику”. Он всегда был подсахаренным, потому что евреи не были равноправными, значит, и относиться к ним спокойно и критически было невозможно; порядочный человек был обязан им сострадать, а любовь по чувству долга – не настоящая любовь. <…> Допускаю и то, что евреи как нация не были ему привлекательны. Это не антисемитизм, не преступное отношение к угнетенной нации, а просто реальное отношение, основанное на чувстве взаимного притяжения и отталкивания. Вам ближе еврей, мне ближе русский… <…> Есть чувства, с которыми не справишься, – да вряд ли и браться следует. <…> Участвовать в театральных выступлениях “филосемитов” по чувству долга Л. Толстой не мог. Я ведь лично не верю в искренность филосемитизма тех многих, которые пишут и говорят вам, евреям, пламенные слова, и вам верить не советую. Гораздо дороже должно быть простое признание: “Свои мне, конечно, гораздо ближе, и за своих я буду ратовать горячее, но я человек и по человечеству принимаю к сердцу и ваши национальные страдания; за своих я положу душу, вам же предлагаю, например, мое честное перо”. <…> Я понимаю и ценю, что для вас, как евреев, нет ничего важнее и трепетнее еврейского вопроса. Но в картине мира и общечеловеческого бытия судьба еврейства – лишь страничка обычного размера. Невозможно требовать от всех такого страстного отношения к этому вопросу, какое естественно для вас, – а особенно после того, как евреи в России уравнены со всеми гражданами, если не в правах, то в бесправии».

Подробное обсуждение изложенных концепций выходит за рамки данной книги. Они озвучены лишь для высвечивания места «еврейского вопроса» в духовной жизни «серебряного века». Отметим, однако, что Иван Бунин, демонстративно избегавший, как уже отмечалось, общественно-политической активности, тем не менее, участвовал в акциях русских писателей, направленных на борьбу с антисемитизмом. Его имя стоит и в сборнике «Щит», и в юбилейном выпуске еженедельника «Еврейская жизнь (№ 1415 от 03 апреля 1916 г.), посвященном 25-летию творческой деятельности Хаима Нахмана Бялика – крупнейшего еврейскому поэта первой половины XX в., классика современной еврейской литературы на иврите^93.

«Когда во время первой мировой войны в России против евреев были предприняты репрессивные меры, в том числе закрытие 5 июня 1915 года всех повременных изданий на обоих еврейских языках, запрет на пользование этими языками даже в личной переписке (большинство еврейских писателей покинуло тогда страну, а оставшихся обрекли на безмолвие), арест 8 мая 1915 года петроградского русскоязычного “Рассвета”, в Москве начал выходить еженедельник “Еврейская жизнь” <…>.

…Перед лицом бедствий еврейских беженцев и еврейской культуры русские либеральные литераторы и общественные деятели создали Общество изучения еврейской жизни^94, у истоков которого стояли М. Горький, Ф. Сологуб, Л. Андреев. Это Общество трижды (в 1915 и в 1916 годах) выпустило литературный сборник “Щит”, в котором наряду с русскими интеллигентами предложено было участвовать и Бялику. То был единственный случай, когда Бялик согласился выступить в нееврейском органе, однако цензура запретила его статью. Тогда во второе, расширенное издание были включены переводы из Бялика, выполненные В. Брюсовым, Вяч. Ивановым и Ф. Сологубом <…> для юбилейного номера <…> “Еврейской жизни” <…>, посвящённого двадцатипятилетию литературной деятельности <…> X. Н. Бялика.<…>

И. А. Бунина <тоже> пригласили участвовать в юбилейном номере газеты. Бунин отказался переводить стихи Бялика, мотивируя свой отказ невозможностью переводить, не зная языка, о чём уведомил редактора письмом: “При всём моём искреннем желании исполнить Вашу просьбу и почтить Бялика, коего я считаю настоящим поэтом, что так чрезвычайно редко, ничего не могу написать о нём, ибо всё-таки знаю его только по переводам Жаботинского. Окажите любезность, сообщите, когда именно его юбилей и куда направить приветственную депешу”»95.

В конечном итоге Бунин не только прислал поздравление, но и приложил к нему специально написанное им к этому юбилею стихотворение, рукописный оригинал которого он просил передать Бялику.

Да исполнятся сроки

Бялику X. Н.

– Почто, о Боже, столько лет

Ты мучишь нас в пустыне знойной?

Где правый путь? Где отчий след

К стране родимой и спокойной?

– Мужайтесь, верные! Вперед!

Я дал вам горький лист оливы,

Но слаще будет он, чем мед

От тех, чьи руки нечестивы.

Прямые коротки пути:

Потребна скорбь, потребно время,

Чтобы могло произрасти

На ниву брошенное семя.

Это стихотворение настолько соответствовало по духу лирическому пафосу поэзии X. Н. Бялика, что впоследствии его ошибочно принимали не за оригинальный бунинский текст, а перевод. По этой причине в первом советском собрании сочинений Бунина оно опубликовано в разделе переводов: «Из еврейской поэзии. X. Н. Бялик»96.

В ноябре 1911 г. увидело свет воззвание «К русскому обществу»97, составленное В. Короленко (первоначальный проект М. Арцыбашева, К. Арабажина, Е. Чирикова^98) в связи с «делом М. Бейлиса», под которым стояли подписи практически всех более или менее известных русских писателей^99. Фамилии Бунина среди них нет, скорее всего, потому, что с конца октября 1911 г. и по март 1912 г. Бунины находились в Италии, на Капри.

Напомним, что «Дело Бейлиса – сфабрикованный под воздействием черносотенцев процесс против еврея Менделя Бейлиса (1874–1934), приказчика кирпичного завода в Киеве, обвинявшегося в совершении в 1911 г. ритуального убийства православного мальчика Андрея Ющинского. Сам “кровавый навет”100, предвзятое направление расследования дела, активное вмешательство либеральной прессы, предлагавшей свои версии случившегося, и судебный процесс, закончившийся 28 октября 1913 г. оправдательным приговором обвиняемого, больше двух лет приковывали к себе внимание российской и мировой общественности. <В анкетном опросе> по поводу оправдания Бейлиса, который московская газета “Русское слово” проводила в нескольких номерах, начиная с 29 октября 1913 г., из писателей, кроме Бунина, на страницах газеты высказались Д. Мережковский, А. Куприн, В. Вересаев, И. Потапенко, А. Волынский^101, М. Горький, А. Амфитеатров^102 и др.»103, – а также ведущие западноевропейские писатели.

По возвращению в Россию Бунин в несвойственном для него резко-обличительном по отношению к российской власти тоне заявил следующее:

«Не стал бы я говорить о деле Бейлиса, потому что двух мнений о нем в той среде, к которой я принадлежу, не может быть. Но говорить надо. Было бы весьма полезно, чтобы возможно большее число людей высказалось об этом деле <…>. Полагаю, что, к сожалению, возникновение этого средневекового дела возможно было только в России, но все же не русский народ затеял его. Говорю так потому, что, насколько это в моих силах, знаю русский и южнорусский народ, знаю и еврейский, и те взгляды русского народа на еврейский, которые – каковы бы они ни были – все же исключают реальную возможность обвинения в изуверстве. Всем известно, что не с добрым умыслом было затеяно это нелепое обвинение. <…> Можно, в конце концов, очень радоваться исходу этого дела, ибо конкретное обвинение, обвинение живого лица, все же пало и остались одни темные намеки. А ведь известно, как важен для воздействия на сердце человеческое живой образ, представление о живом лице»104.

В другом протестном воззвании к русскому обществу – от 1 марта 1915 г., составленном в связи с дискриминационными мерами по отношению к еврейскому населению прифронтовой полосы, инициаторами которого были Л. Андреев, М. Горький и Ф. Сологуб^105, подпись Бунина имеется. Что же касается сборника «Щит», явившегося знаковым примером коллективного выступления русских писателей против антисемитизма как традиционного кода национального самосознания и культуры великороссов, то в нем Бунин свою позицию в этом вопросе никак не манифестировал. В отличие от Леонида Андреева, Горького, Мережковского, Вячеслава Иванова, заявлявших себя яркими концептуальными статьями, или же Арцыбашева, Гусева-Оренбургского^106, Алексея Толстого и Короленко, представивших «тематические» рассказы, Бунин ограничился подборкой стихотворений на библейские темы. Ничего декларативно юдофильского в них нет. Стихи на библейские темы – явление повсеместно распространенное в русской поэзии, в том числе и «серебряного» века. Если все же рассматривать эти стихи с точки зрения концепта составления сборника, то они звучат так сказать в «розановском» ключе, как художественно-метафорическое напоминание о том, что все мы вышли из лона Авраамова.

Итак, отметим еще раз тематически важный факт в биографии Бунина: среди лиц, составлявших до революции в России его «узкий» дружеский круг, евреев явно не было. Лишь в «окаянные годы» Бунин по-настоящему тесно сошелся с евреями, чему, без сомнения, в первую очередь способствовали бытовые обстоятельства. В конце 1917 г. Бунины, гонимые всеразрушающим вихрем Революции, перебрались на жительство в любимую писателем Одессу, где «…в годы гражданской войны, как ни парадоксально, бурно расцветает культурная жизнь <…>. Появляются бежавшие на юг от обысков, реквизиций и голода московские, петербургские, киевские журналисты и писатели. Количество газет и журналов, выходящих в Одессе, резко возрастает. Это связано как с появлением столичных гостей и активной деятельностью одесских журналистов, так и с частой сменой властей и непродолжительностью существования по чисто финансовым причинам многих изданий»107.

В тот короткий исторический период многонациональной по своей исконной природе Одессе выпало на долю сыграть в доселе «неслыханной роли первой (до Парижа и до Берлина) столицы русской диаспоры – объясняется хроникальный характер данной главы. Одесса столкнула всех со всеми, перемешала города, акценты и стили, эпохи и поколения, и что важнее всего – смешала иерархии, здесь всё сравнивалось со всем, всё подвергалось переоценке. Это был тот котёл, в котором выплавлялась новая русская литература, театр и кино. Здесь укрупнялся человеческий масштаб: после Одессы Бунин становится великим писателем; Толстой^108 подготовил здесь свой первый крупный роман; <…> В Одессе происходит первое слушание и канонизация революционных стихов Волошина. После революционного “карнавала” в Одессе – этой лучшей литературной академии – заявляют о себе всерьёз молодые писатели Южнорусской школы»109.

В 1919–1920 гг. Бунин совместно с академиком Н. П. Кондаковым^110 редактировал газету «Южное слово», где в частности работали такие журналисты, как М. И. Ганфман, М. С. Мильруд, Б. С. Оречкин^111. Именно эти евреи-интеллектуалы впоследствии создали знаменитую рижскую газету «Сегодня», в которой Бунин был одним из наиболее привечаемых и ценимых авторов^112.

Впоследствии, уже в эмиграции, именно на основе «одесской диаспоры», в первую очередь салонов Цетлиных и Фондаминских, формировался широкий бунинский круг общения. По окраске был он «розовый», т. к. состоял по преимуществу из эсеров, а по этническому составу в значительной степени еврейский – семейства М. С.113 и М. О.114 Цетлиных, Алдановых, А. П. Шполянских (Дон-Аминадо^115), И. И. Бунакова-Фондаминского^116, Я. Б. Полонского, молодые литераторы Андрей Седых («Яшенька Цвибак») и А. В. Бахрах. Новые друзья являлись горячими поклонниками таланта писателя, имевшего, как и все его собратья из издательской группы товарищества «Знание», репутацию человека с либерально-демократическими взглядами. Бунина же, по всей видимости, эти люди привлекали не только в силу своих интеллектуальных качеств, но и вследствие присущего им житейского практицизма. По отношению к нему они неизменно выказывали готовность откликнуться на просьбу о помощи, а то и самим предложить ее. Благодаря дружеской опеке и финансовой поддержке со стороны Цетлиных, например, Бунины сумели благополучно покинуть захваченную большевиками Одессу и добраться до Парижа. Необходимые документы для них исхлопотал Илья Бунаков-Фондаминский, имевший хорошие связи с французским представительством в Одессе.

Итак, начиная с 1918 г. Бунин в быту оказывается окруженным евреями – опекунами, меценатами, друзьями и помощниками. Это обстоятельство, уже само по себе представляющееся интересным – как все необычное, выходящее из ряда вон в биографиях выдающихся личностей, особенно бросается в глаза на фоне полного отсутствия, как уже отмечалось, в произведениях Бунина еврейских тем, персонажей и даже имен (за исключением библейских). Здесь налицо парадокс. Бунин – писатель, игнорирующий еврейскую тему в своем творчестве, декларативно дистанцирующийся от общественно-политической активности, тем не менее, как никто другой, для самых разных кругов еврейской интеллигенции – особо чтимая персона, по отношению к которой с их стороны неизменно выказывается симпатия и поддержка. Об этом, например, свидетельствует выдержка из письма журналиста Ильи Троцкого^117, в те годы секретаря нью-йоркского Литфонда, Вере Николаевне Муромцевой-Буниной от 8 ноября 1953 года. Письмо это – соболезнование по поводу кончины И. А. Бунина, полностью публикуется в гл. V.

Евреи, как известно «обидчивы», другими словами, весьма чувствительны к любым формам проявления симпатии или антипатии со стороны не евреев в свой адрес. Причем не только в бытовых межличностных отношениях, но и в широком культурно-историческом контексте, подразумевающим как частные высказывания, так и декларируемую общественную позицию. Поэтому тема «Бунин и евреи» представляется автору настоящей книги важной не только как дополнительный биографический штрих на многоцветном полотне бунинианы, а в более широком плане – как значащая характеристика всего комплекса русско-еврейских литературных и общекультурных связей первой половины XX столетия.

Бунин всегда, во всех жизненных обстоятельствах являлся представителем «устойчивых природно-социальных черт мироощущения и поведения» своего народа, или, говоря попросту, был человеком в первую очередь «русским».

«Понятие “народ” в России всегда (по крайней мере издавна) имело сакральный, точнее, мистифицированный характер. И русская литература сыграла в этом, как известно, громадную, с очевидностью – определяющую роль. Ни в одной из литератур мира благородная гуманистическая идея сочувствия низшим, беднейшим слоям общества, занимающимся тяжелым физическим трудом (народу), не доводилась до такой степени экзальтации и абсурда, и нигде эта категория населения (крестьянство, а затем пролетариат) не награждалась высшими человеческими добродетелями, не превращалась в миф и в фетиш, как это случилось в России к началу XX века. Свое законченное воплощение идея народолюбия получила у крупнейших писателей, “властителей дум”, оказывавших, в силу известной российской специфики, беспримерное влияние на массовое сознание, – у Ф. Достоевского (“русский народ-богоносец”, “серые зипуны”, знающие “настоящую правду”), у Л. Толстого (предпочтение крестьянского мальчика Федьки – Гете, легшее в основу “опрощенческой” идеологии толстовства), у не уступавшего им по популярности Н. Некрасова (“Назови мне такую обитель… где бы русский мужик не стонал?”), у менее популярного, но более значимого для интеллигенции Ф. Тютчева (“Эти бедные селенья”, “Умом Россию не понять”)…

<…>

Бунин был, пожалуй, единственным русским писателем начала XX века, настроенным резко и последовательно “антинароднически”. В повести “Деревня” и других произведениях 1910-х годов его занимала, по собственным словам, “душа русского человека в глубоком смысле, изображение черт психики славянина”.

<…>

Свободный и зоркий художник, “барин”, лишенный комплекса “вины” перед народом, <он, как никто другой из русских писателей серебряного века – М. У.> предупреждал об опасности, исходящей из “святая святых”, из крепости, которая казалась неприступной, – из глубин “смиренного” и “христолюбивого” народа, нареченного Достоевским “богоносцем”. <Его> “Деревню” можно назвать также одной из вершин русской национальной самокритики – после Чаадаева и Щедрина не было в отечественной литературе столь беспощадного обличения свойств народного характера»118.

Последнее утверждение звучит слишком категорично. Не только Бунин, но, в первую очередь, Горький, а с ним вместе и все критические реалисты из литературно-издательского содружества «Знание» обвинялись, в частности Бурениным^119, в «опачкивании народа». Обвинение это несправедливо. Бунин, например, в своей прозе народ отнюдь не марает, не изгиляется над ним, а лишь «заостряя отрицательные стороны народной психологии, <…> как бы говорит: “Таков наш народ. Не идеализируйте его, не заигрывайте с ним, не будите в нем то страшное, на что он способен!”»120.

Вместе с тем, будучи твердо убежден, что «только один Господь ведает меру неизречённой красоты русской души», Бунин горой стоял «за русских» и по всем своим повадкам, как уже отмечалось, был человеком «сугубо расейским». Но в этом качестве (sic!) он никогда не выступал «против евреев», не страдал «юдобоязнью», как Андрей Белый^121, и не нуждался в «исцелении от чудовищной язвы антисемитизма», как Константин Бальмонт,122 который вместе с тем писал, что «в эти проклятые беженские годы я, верно, давно умер бы с голоду или отчаяния, если бы неоднократно именно еврей и еврей не пришли ко мне братски и не помогли. До смерти я буду благословлять такую способность еврейского сердца»123.

Со своей стороны, еврейская общественность в лице своих ин-теллектуалов-подвижников и благотворителей, ценя гражданскую позицию Бунина, неизменно выказывала ему как писателю и частному лицу свою поддержку словом и делом.

Подтверждением данного тезиса и является представляемый вниманию читателя документальный материал.

Что же касается «идейного» импульса как предпосылки написания настоящей книги, то для его прояснения можно привести высказывание итальянского философа-герменевтика Эмилио Бетти (1890–1968):

«Нет ничего более притягательного, как следы исчезнувших людей… Везде, где мы находим чувственные формы, посредством которых дух одного обращен к духу другого, приходит в движение наша интерпретативная активность, ищущая смысл этих форм. Все – от вскользь брошенного слова до сухого документа, от Писания до цифры и художественного символа, от заявления до поступка, от выражения лица до стиля одежды и манеры двигаться – все, что исходит от духа другого Я, обращено к нашей чувственности и нашему разуму и взывает к нашему пониманию»124.

Автор выражает признательность Михаилу Безродному (Гейдельберг), Стефано Гордзонио (Пиза), Екатерине Рогачевской (Лондон) и Магнусу Юнггрену (Стокгольм), взявшими на себя труд прочесть рукопись и сделавшими ценные замечания, а также Владимиру Хазану (Иерусалим), Габриэлю Суперфину (Бремен), Олегу Коростелеву и Сергею Морозову (Москва) за профессиональные советы и помощь в изыскании документальных данных..

_______________________________________

1 Мирошниченко Е. Иван Бунин: «Прекраснее Малороссии нет…»: URL: http://primetour.ua/ru/company/articles/lvan-Bunin-PREKRASNEE-MALOROSSIINET-.html

2 По свидетельству А. Седых, Бунин рассказывал, что в ранней молодости его «иногда принимали за молодого еврея». – Седых А. Далекие, близкие. – Нью-Йорк: Новое русское слово, 1979. С. 192.

3 Поляков Леон. История антисемитизма: Эпоха знаний. – М.: Мосты культуры, 2008; World Future Fund: URL: http:/ /www. worldfuturefund.org/wffmaster/Reading/Religion/Antisemitism Russia.htm; The YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe. Russian Empire: URL: http:/ / www.yivoencyclopedia.org/article. aspx/russia/russian_empire; Архив еврейской истории. T. 1–5. – М.:РОССПЭЦ 2006.

4 Wachtel А.В. The Great Unread//American Scholar. 1994. Vol. 63. #1. P. 151. Цит. по: Рецензируемое издание. Сноска с высказыванием Даниэля Риникера на с. 404.

5 Адамович Георгий Викторович. Одиночество и свобода. – СПб: Алетейя, 2002, цитируется по: URL: http://www.rulit.me/ books / odinochestvo-i-svoboda-read-63805- 14.html

6 Письмо И. Ф. Наживина к И. А. Бунину от 08.06.1920 г. / И. А. Бунин: Новые материалы. Выпуск I. – М. Русский путь, 2004. С. 325.

7 Бахрах Александр Васильевич (1902–1985), литературный критик и мемуарист. Эмигрировал в 1920 г., с 1923 г. жил в Париже, в 1940–1944 гг. – под «бунинской кровлей» в Грассе, после войны – в Париже и Мюнхене.

8 П. А. Бунин: pro et contra. Личность и творчество Ивана Бунина в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей / Сост. Б. В. Аверин, Д. Риникер, К.В. Степанов СПб РХГИ, 2001. С.186.

9 Уральский М. «Неизвестный Троцкий». Илья Троцкий, Бунин и эмиграция первой волны. – Перусалим-Москва: Гешарим; Мосты культуры, 2017. С. 237–373.

10 Горький М. Леонид Андреев: URL: http://az.lib.ru/a/andreew_l_n/text_0690-l.shtml

11 Бензинов В. М. Беседы с И. А. Буниным. Записи //Новый журнал. – 1965. – Кн. 81. С. 271–275.

12 Зензинов Владимир Михайлович (1880–1953), общественно-политический деятель, публицист. Один из лидеров партии социалистов-революционеров, входил в ее Центральный комитет. Несколько раз арестовывался, отбывал ссылку. Во время Гражданской войны член Всероссийского правительства. В 1918 г. был выслан в Китай. Через Японию и Америку перебрался в Европу. В 1919–1939 гг. жил в Париже, Берлине, Праге. Член Союза русских писателей и журналистов в Германии, Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции, Российского общества Лиги Наций. Член правления Союза русских писателей и журналистов в Париже. В 1939 г. уехал в Нью-Йорк. Издавал журнал «За свободу», сотрудничал в «Новом журнале», «Социалистическом вестнике», «Возрождении», газете «Новое русское слово. Относился к числу хороших знакомых Бунина.

13 Бахрах А. Бунин в халате. По памяти, по записям. – Париж: La presse libre, 1980. С. 98–99.

14 Бунин И. А. Собр. сочинений: В 9 томах. Т. 9. – М.: Худ. Лит., 1967. С. 247.

15 Толстой Лев. – КЕЭ, том 8, кол. 989–993: URL: http://www. eleven.co.il/article/14127

16 Наживин Иван Федорович (1874–1940), бытописатель русской деревни, сподвижник Л. Н. Толстого, в эмиграции плодовитый исторический романист.

17 Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич (1853–1920), русский литературовед и лингвист. Почётный член Петербургской и Российской академии наук (1917).

18 Хазан Б. Жизнь и творчество Андрея Соболя, или Повесть о том, как все вышло наоборот. – СПб.: Издательство имени Н. И. Новикова; Издательский дом «Галина скрипсит», 2015. С. 345–348 и 745–747.

19Мирский Борис (лит. псевд.), собств. Миркин-Гецевич Борис Сергеевич (1892–1955), ученый-правовед, историк, публицист, масон. В 1920 г. эмигрировал, жил в Париже. Читал лекции на юридическом факультете Парижского университета, во Франко-русском институте, в Парижском институте журнализма, в Институте высших международных знаний при Парижском университете. В 1940 г. переехал в США.

20 Юшкевич Павел Соломонович (1873–1945), русский философ социал-демократической ориентации, брат прозаика и драматурга С. Л. Юшкевича. После Революции работал в Институте Маркса и Энгельса, занимался в основном переводами.

21 Устами Буниных / Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы: В 3 т. / Под ред. М. Грин. – Frankfurt am Main: Посев, 1977–1982. Т. 1. С. 320.

22 Вальбе Борис Соломонович (1890–1966), одесский журналист, впоследствии советский литературовед и литературный критик.

23 Хазан В. Жизнь и творчество Андрея Соболя… С. 347–349.

24 Соболь Андрей (собств. Израиль Моисеевич; 1888–1926), русский и еврейский писатель.

25 Там же.

26 Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь с Буниным. Беседы с памятью. – М.: Вагриус, 2007, цитируется по: URL: http://www.rulit. те/books/zhizn-bunina-i-besedy-s-pamyatyu-read-194757-107.html и -108.html

27 Устами Буниных. Т. 1. Часть вторая «Одесса». С. 188, 240–241, 310–312 и 312–314.

28 Речь идет о знакомых Бунина одесских литераторах еврейского происхождения: Кип<п>ен Александр Абрамович (1870–1938), русский писатель, ученый-агроном. Печатался главным образом в сборниках и журналах марксистского и народнического направления («Знание», «Земля», «Образование», «Современный мир», «Вестник Европы»), а также в русско-еврейских периодических изданиях («Еврейский мир» и другие); Розенталь Залмен Срулевич (1889–1959), еврейский писатель и поэт, журналист. В 1917–1919 гг. жил в Одессе, затем в Кишиневе.

29 Щепкин Евгений Николаевич (1860–1920), русский историк, педагог и общественный деятель. В 1919 г. вступил в партию большевиков.

30 Фельдман, Александр (?—1919), анархист, член Одесского Совета, его именем назывался Потемкинский бульвар и Потемкинская лестница в Одессе с 1919 по 1941 гг.

31 Бунин И. Окаянные дни: URL: http://royallib.com/read/ bunin_ivan/okayannie_dni.html#211947.

32 Эти красноармейцы, по всей видимости, относились к солдатам 6-й Украинской советской дивизии атамана Н. А. Григорьева, представлявшей из себя по существу левоэсеровское бандформирование. В мае 1919 г. «григорьевцы» подняли восстание против большевиков и были ими уничтожены.

33 Бунин И. Окаянные дни: URL: http://royallib.com/read/ bunin_ivan/ okayannie_dni.html#232427

34 Бакунцев А. Лекция И. А. Бунина «Великий дурман» и ее роль в личной и творческой судьбе писателя: URL: http://www.rp-net. ш/book/articles/ezhegodnik/2011/03-Bakuntsev. php#_edn49;

35 Белов Вадим. Белое похмелье. Русская эмиграция на распутье. – М.: Книга по требованию, 2012.

36 По л яков-Литовцев С. Диспут об антисемитизме; Париж (Из воспоминаний журналиста) / / Последние новости. – 1928. – 29.05. С. 2

37 Милиотти Николай Дмитриевич (1874–1962), русский художник-символист, один из основателей «Мира искусств», В эмиграции с 1920 г., жил во Франции.

38 Седых Андрей (собств. Яков Моисеевич Цвибак; 1902–1994), русский литератор, деятель эмиграции, журналист, критик, один из признанных летописцев истории русского Рассеянья. В эмиграции с 1919 г. В 1921–1942 гг. жил во Франции, гл. образом в Париже, затем эмигрировал в США, жил в Нью-Йорке. С 1973 г. главный редактор газеты «Новое русское слово». В 1947 г. член правления Русского комитета «Объединенный еврейский призыв <к сбору пожертвований>» («United Jewish Арре-al»), Председатель организации Американо-Европейских друзей ОРТ.

39 Письма Н. Д. Милиотти к В. Н. Буниной (1927–1958). В кн. И. А. Бунин. Новые материалы. Выпуск II. – М. Русский путь, 2010. С. 401–402.

40 Полонский Яков Борисович (1892–1951), доктор права, журналист, писатель, историк литературы, библиофил, общественный деятель. С конца 1930-х гг. один из близких друзей Бунина.

41 Имеются в виду Неклюдов А. В. Старые портреты: семейная летопись, в 2-х томах с предисловием И. А. Бунина. – Париж, 1933..

42 Зуров Леонид Федорович 1902–1971), русский писатель, археолог, искусствовед. В эмиграции жил в Эстонии и Чехословакии, а с ноября 1929 года вместе с Буниными в Грассе и Париже. Наследник архива И. А. и В. Н. Буниных, хранящегося в настоящее время в Русском архиве Лидсского университета (РАЛ/LRA).

43 Иван Бунин во Франции. ДневникЯ. Б. Полонского /Предисл. Ефима Эткинда //Время и мы. – 1980. – № 56. С. 284.

44 Алданов (собств. Ландау) Марк Александрович (1886–1957), русский писатель. В эмиграции с 1918 г. Жил в Берлине (до 1924 г.), Париже (до 1941 г.) и Нью-Йорке (до 1947 г.), умер в Ницце. Один из самых близких друзей Бунина.

45 Иванов Георгий Владимирович (1894–1958), поэт-акмеист, прозаик, литературный критик, мемуарист. В 1922 г. был командирован в Берлин, в Россию не вернулся. В 1923 г. переехал в Париж. С 1955 жил в Доме престарелых в Йер, близ Ниццы.

46 Адамович Георгий Викторович (1892–1972), поэт-акмеист, литературный критик и переводчик. С 1923 г. в эмиграции, жил сначала в Берлине, затем во Франции. С начала 1940-х гг. дружил с Буниным.

47 Письмо М. Алданова Г. Иванову от 9.2.1948: Из книги: «Если чудо вообще возможно за границей…»: Эпоха 1950-х гг. в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост., предисл. и примеч. О. А. Коростелева. – М.: Библиотека-фонд «Русское зарубежье» / Русский путь, 2008. С. 551.

48 «…Не скрывайте от меня вашего настоящего мнения»: Переписка Г. В. Адамовича с М. А. Алдановым (1944–1957) / Предисловие, подготовка текста и комментарии О. А. Коростелева. – Ежегодник Дома русского зарубежья им. А. И. Солженицына. – М.:ДРЗ им. А. Солженицына, 2011. С. 297–305.

49 Устами Буниных.

50 Бунин И. А. Письма 1885–1904 годов / Под общей ред. О. Н. Михайлова. – М.: ИМЛИ, 2003.

51 Цакни (в замуж. Бунина, затем Де Рибас) Анна Николаевна (1879–1963), первая жена Бунина.

52 Цакни (урожд. Львова) Зинаида Киселевна (Константиновна; 1850/52?—1883), мать А. Н. Цакни, умерла, когда ее дочери было 4 года.

53 Федоров Александр Митрофанович (1874–1952), писатель, близкий друг Бунина. В 1920 г. эмигрировал в Болгарию, где до конца жизни преподавал русский язык и литературу в гимназиях.

54 Михайлов О. Н. Бунин в своих дневниках / В кн. Бунин и Кузнецова. Искусство невозможного. Дневники, письма. – М.: Грифон, 2006. С. 13.

55 Розанов В. В. Сочинения. – М.: Советская Россия, 1990. С. 71 (евреи).

56 Жаботинский Владимир (Зеев) Евгеньевич (1880–1940) – писатель и публицист, один из лидеров сионистского движения.

57 Бабореко А. К. Бунин. Жизнеописание. – М.: Мол. Гвардия, 2004. С. 45.

58 Биск А. Одесская Литературка (Одесское Литературно-Артистическое Общество) // Новое русское слово. – 1947. – апрель: URL: http://www. uzluga.ru/potrc/А. +М. +Дерибас + Сборник + статей + и + публикацийс / part-10.html. См. также Азадовский Константин. Александр Биск и одесская «Литературка» / В кн.: Диаспора. Новые материалы. Вып. 1. – Париж; СПб.: Atheneum – Феникс. С. 95–142.

59 Биск Александр Акимович (1883–1973), поэт, переводчик, филателист, отец французского поэта Алена Боске (Bos-quet; 1919–1998). В 1920 г. эмигрировал в Болгарию. Владел в Варне филателистическим магазином. В 1927 г. переехал в Бельгию. С 1940 г. жил во Франции. В 1942 г. обосновался в США (Нью-Йорк).

60 Юшкевич Семен Соломонович (1868–1927) – русско-еврейский прозаик и драматург.

61 Казак В. Знание. В кн. Лексикон русской литературы XX века. – М.: РНК «Культура», 1996. С. 155.

62 Бабореко А. К. Бунин. Жизнеописание. С. 96.

63 Бахрах А. Бунин в халате. По памяти, по записям. С. 68.

64 Бунин И. А. Семен Юшкевич //Возрождение. – 1927, 15 февраля (№ 623). С. 2.

65 Зайцев Борис Константинович (1881–1972). Писатель, мемуарист, переводчик. В эмиграции с 1922 г. С 1924 г. жил в Париже. Член правления Союза русских писателей и журналистов в Париже, его председатель с 1945 г. Член бюро Издательского фонда газеты «Русская мысль» (1947 г.), был одним из редакторов газеты, постоянно в ней публиковался. Был знаком с Буниным с 1903 г. и до 1948 г. входил в число его самых близких друзей.

66 Осоргин (собств. Ильин) Михаил Андреевич (1878–1942), русский писатель и общественный деятель (эсер), масон. В 1922 г. выслан из СССР, в эмиграции жил во Франции. Был дружен с Буниным.

67 Тальников (собств. Шпитальников) Давид Лазаревич (1882–1961), врач, впоследствии журналист, театральный критик и литературовед. До Революции поддерживал отношения с И. А. Буниным. В конце 1950-х гг. состоял в переписке с В. Н. Муромцевой-Буниной.

68 И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. / Сост. и ред. О. Коростелева и Р. Девиса. – М.: Русский путь, 2004. С. 557–558.

69 Хейфец Израиль Моисеевич (1867 – не позднее 1945), журналист, главный редактор газеты «Одесские новости». В эмиграции с 1920 г., жил в Париже; Копельман Соломон Юльевич (1880–1944), российский издатель и редактор, совладелец издательства «Шиповник»; Гржебин Зиновий Исаевич (1877–1929), российский издатель, художник-карикатурист и график, издатель, совладелец издательства «Шиповник» и «Издательства 3. И. Гржебина». С 1920 г. жил в Берлине и Париже; Цетлин (Цейтлин) Натан Сергеевич (1870-1930-е), владелециздательства «Книгоиздательское товарищество “Просвещение”»; Дерман Абрам Борисович (Беркович; 1880–1952), русский писатель, критик, историк литературы и театра; Коган Петр Семенович (1872–1932), историк литературы, литературный критик, переводчик. Профессор, затем ректор МГУ. Президент Государственной академии художественных наук, сотрудник Литературной энциклопедии.

70 Айхенвальд Юлий (1872–1928), литературный критик, пользовавшийся большой популярностью и влиянием. В 1922 г. был выслан из СССР на «философском пароходе» за границу. В эмиграции жил в Берлине.

71 Айхенвальд погиб 17 декабря 1928 года, попав в результате несчастного случая под трамвай.

72 Кузнецова (в браке Петрова) Галина Николаевна (1900–1976), поэт, прозаик, переводчик. Эмигрировала в 1920 г., с 1924 г. жила в Париже, в 1927–1942 гг. (с перерывами) – в доме И. А. и В. Н. Буниных в Париже и Грассе. Член парижского Союза русских писателей и журналистов. В 1942 г. уехала в Германию, в 1949 г. переселилась в США. Сотрудничала в газете «Новое русское слово». В Париже издала книги: «Утро» (1930), «Пролог» (1933), «Оливковый сад: Стихи 1923–1929» (1937), в Вашингтоне – «Грасский дневник» (1967).

73 И. А. Бунин: pro et contra. С. 124.

74 Товарищество южнорусских художников: URL: http://forum. artinvestment.ru/showthread.php?t=40875

75 Куровской Владимир Павлович (1869–1915), одесский художник.

76 Нилус Петр Александрович (1869–1943), художник, писатель и его жена Нилус-Голубовская (урожд. Липовская) Берта Соломоновна (1884–1979), близкие друзья Буниных, жившие с ними в одном доме в Париже. В эмиграции с 1919 г. Бунин называл своего друга, Петра Нилуса, поэтом живописи и посвятил ему одно из самых проникновенных своих стихотворений «Одиночество».

77 Буковецкий Евгений Иосифович (1966–1948), русский художник-портретист, меценат и собиратель. С 1891 г. практически постоянно жил в Одессе, преподавал в Одесском художественном училище.

78 Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь с Буниным. Беседы с памятью. – М.: Вагриус, 2007, цитируется по: URL: http://www.rulit. me/books/ zhizn-bunina-i-besedy-s-pamyatyu-read-194757-77.html. С. 77.

79 Бахрах А. Бунин в халате. По памяти, по записям. С. 6.

80 Заславсий Давид. Евреи в русской литературе //Еврейская летопись. – 1928: URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/l33/ zaslav.htm

81 Там же.

82 Бунин побывал в молдавско-еврейском городке Сороки в марте 1916 г.

83Кузнецова Галина. Из «Грасского дневника». – Литературное наследство. Том 84: Иван Бунин. Кн. 2 – М.: Наука. С. 278.

84 Бунин И. А. Собр. сочинений: В 9 томах. Т. 4. С. 157.

85 Горький, например, в одном из писем В. Брюсову пишет об аполитичности своего тогдашнего друга следующее: «…не понимаю, как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит в нож и не ткнет им куда надо». – См. Письмо Горького Брюсову, 1901 год //Печать и Революция. – 1928. – Кн. V. С. 55.

86 Толстой Лев. – КЕЭ, том 8, кол. 989–993: URL: http://www. eleven.co.il/article/14127

87 Мурав Харриет. Опасный универсализм: перечитывая «Двести лет вместе» Солженицына // НЛО. – 2010. – № 103. С. 217–231.

88 Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Т. 1. – М.: Русский путь, 2001. С. 177.

89 «Еврейский вопрос как русский» – название программной статьи Дмитрия Мережковского, опубликованной в первом сборнике «Щит». – См. Мицухару Акао. «Еврейский вопрос» как русский (общественное движение русских писателей в защиту евреев в последние десятилетия царской России), цитируется по: URL: publish/ nol7_ses / llakao.pdf.

90 Абильдинова Ж. Б. Автостереотипные представления о русских в анекдотах: URL: http://www.rusnauka.com/l0_NPE_2008/ Philologia/29153.doc.htm

91 Тары Алекс. Чириковский инцидент – Лучшие Люди России: URL: http://www.alekstarn.com/chirik.html

92 В 1913 г. для женитьбы на семнадцатилетней Рахили (Розе) Гинцберг – о ней см. примечание к гл. V., Осоргин, будучи по рождению столбовым русским дворянином, прошел гиюр и принял иудаизм (в 1923 г. брак распался).

93 Бялик Хаим Нахман (1873–1934), выдающийся еврейский поэт, писавший на иврите.

94 «Общество изучения еврейской жизни» было основано в 1915 г. Л. Андреевым, М. Горьким и Ф. Сологубом. Патроном общества стала Императрица Александра Федоровна (sic!), председателем – обер-гофмейстер двора граф И. И. Толстой, в комитет общества вошли П. Милюков, М. Горький, А. Куприн. На одном из первых мест в работе общества стояло издание специальной литературы, не только направленной против антисемитизма, но и рассказывающей о подлинной сути еврейского вопроса в России. В 1915–1916 гг. было выпущено несколько подобных книг. Самым известным стал сборник «Щит», выдержавший три переиздания. В 1916 г. был подготовлен еще один сборник – «Евреи на Руси», его выходу в свет помешала разразившаяся революция.

95 Тименчик Р., Копельман 3. Вячеслав Иванов и поэзия X. Н. Бялика //НЛО. – 1996. – № 14. С. 103–105.

96 Бунин Иван Алексеевич. Собрание соч. в 9 томах. Т. 8. С. 397.

97 Короленко В. Г. К русскому обществу: URL: http://1dn-knigi. lib.ru/JUDAICA/KoroLBeilis.htm

98 Арцибашев Михаил Петрович (1878–1927), писатель, драматург. С 1923 г. в эмиграции, жил в Польше; Арабажин Константин Иванович (1866–1929), писатель, публицист, историк литературы. В эмиграции с 1920 г., жил в Риге; Чириков Евгений Николаевич (1864–1932), писатель. С 1920 г. в эмиграции, жил в Чехословакии.

99 Воззвание было опубликовано 30 ноября 1911 года в газете «Речь» и растиражировано многими другими печатными органами в период следствия и подготовки к процессу Бейлиса. Вышло отдельным изданием в 1912 г.

100 Сажюэл М. Кровавый навет: странная история дела Бейлиса. – Н.-Й.: 1975: URL:. Htm

101 Вересаев (собств. Смидович) Викентий Викентьевич (1867–1945), Потапенко Игнатий Николаевич (1856–1929), популярные в начале XX в. русские писатели; Волынский (Флексер) Аким (Хаим) Львович (Лейбович; 1861–1926), влиятельный литературный и театральный критик эпохи «Серебряного века».

102 Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938), прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург. С 1921 в эмиграции, жил во Франции и Италии.

103 Риникер Даниэль. «Литература последних годов не прогрессивное, а регрессивное явление во всех отношениях…» Иван Бунин в русской периодической печати (1902–1917). В кн. И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 544.

104 Там же. С. 543–544.

105 Интересно, что Александр Блок, подписавший воззвание против «дела Бейлиса», отказался поставить свою подпись под обращением с призывом отменить черту оседлости: «Воззвания о снятии черты еврейской оседлости и об уничтожении процентной нормы я не подпишу, как не подписал бы и обратного, так как не считаю себя сведущим в государственной политике России. Я мог бы подписать только воззвание к добрым чувствам, свойственным русскому человеку, по отношению к людям, для которых смысл русского просвещения и дух русского языка во многих известных мне случаях непонятен или враждебен». – Русская литература (Русская литература начала XX в.) – ЭЕЭ: URL: http://www.eleven.co.i1/article/l3623#05. Блок Александр Александрович (1880–1921), русский поэт-символист, драматург и литературный критик, крупнейший представитель русской литературы «Серебряного века».

106 Гусев-Оренбургский Сергей Иванович (1867–1963), писатель. В эмиграции с 1920 г., с 1923 г. жил в Нью-Йорке.

107 Лущик С. 3. Наталья Крандиевская в Одессе (Хроника) // Дом князя Гагарина, вып. II, Одесса, 2001. Сс. 148–160.

108 Толстой Алексей Николаевич, граф (1882–1945), русский прозаик, драматург, поэт, публицист, общественный деятель. В 1919 г. эмигрировал на Принцевы острова, затем поселился в Париже. В 1923 г. вернулся в Россию. В 1936–1938 гг. возглавлял Союз писателей СССР. Являлся депутатом Верховного Совета СССР, четырежды лауреатом Сталинской премии. С 1932 г. неоднократно выезжал за рубеж.

109 Толстая Елена. Начало распыления – Одесса/ASA. – 2006. – № 17:URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/l7/tolstayal7. shtml

110 Кондаков Никодим Павлович (1844–1925), историк византийского и древнерусского искусства, археолог. Академик Петербургской АН. В эмиграции с 1920 г., жил в Софии и Праге.

111 Ганфман Максим Ипполитович (1872–1934), российский правовед и журналист. В эмиграции с 1918 г., жил в Риге, где был главным редактором газеты «Сегодня»; Мильруд Михаил Семенович (1883–1942), журналист. С 1922 г. в эмиграции, жил в Риге, с 1924 г. член редколлегии и ответственный редактор, в 1934–1939 гг. главный редактор газеты «Сегодня». Был осужден советскими властями и сослан в ГУЛАГ, где и умер; Оречкин Борис Семенович (1888–1943), журналист. В эмиграции с 1920 г., вначале жил в Берлине, затем в Риге, с 1926 г. – член редколлегии «Сегодня». В 1943 г. расстрелян в Каунасском гетто.

112 Бакунцев Антон. Иван Бунин и газета «Сегодня»: переписка 1927–1936 годов //Новый журнал. – 2009. – № 257. С. 207–218.

113 Цетлина (урожд. Тумаркина) Мария Самойловна (1882–1976), доктор философии, общественно-политический деятель, издатель, благотворитель. Жена Н. Д. Авксентьева (в первом браке), М. О. Цетлина (во втором браке), мать А. М. Цетлин-Доминик и А. Н. Авксеньевой-Прегель и В-В. М. Цетлина.

114 Цетлин Михаил Осипович (1882–1945), поэт, прозаик, литературный критик, редактор, издатель, благотворитель. Муж (второй) М. С. Цетлиной, отец А. М. Цетлин-Доминик, отчим А. Н. Авксеньтьевой-Прегель.

115 Дон-Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский, 1888–1957), российский поэт-сатирик, мемуарист. В эмиграции с 1920 г., жил во Франции.

116 Фондаминский-Бунаков Илья Исидорович (1880–1942), публицист, общественно-политический деятель, редактор, издатель. Видный деятель партии эсеров. В 1942 г. отправлен в Аушвиц (Освенцим), где и погиб.

117 Троцкий (Trotzki или Trotzky) Илья (Ilya, Ilja или Elyohu, Eliahu) Маркович (tnpp*>, 1879–1969 или 1970), еврейский и русский журналист, писатель и общественный деятель.

118 Есипов Валерий. Пусть мне “не поют” о народе (образ народа в прозе И. Бунина и В. Шаламова) / В кн.: IV Международные Шаламовские чтения. Москва, 18–19 июня 1997 г.: Тезисы докладов и сообщений. – М.: Республика, 1997. – С. 86–103: URL: http:// shalamov.ru/ research /19/

119 Буренин Виктор Петрович (1841–1926), русский публицист, театральный и литературный критик, поэт-сатирик и драматург консервативного направления.

120 Есипов Валерий. Пусть мне «не поют» о народе (образ народа в прозе И. Бунина и В. Шаламова).

121 Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого //Новое литературное обозрение. – 1997. – № 28. С. 100–125.

122 Азадовский К. «Глаза Юдифи»: Бальмонт и еврейство // Новое литературное обозрение. – 2005. -№ 73: URL: http:// magazines.russ.ru/nlo/2005/73/aza5.html

123 Там же.

124 Реале Джованни, Антисери Дарио. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Пер. с итал. Под ред. С. А. Мальцевой. – СПб: Пневма, 2003. С. 433.

Глава I

Евреи в литературно-публицистической жизни России начала XX века

В данной главе мы ограничимся лишь самыми общими сведениями, касающимися участия евреев в литературной жизни предреволюционной России, с акцентом на те или иные его аспекты, связанные с литературной борьбой, в том числе конфликтом охранительски-почвеннических и модернистских тенденций, во многом определявшим духовный климат эпохи «серебряного века».

В обширных исследованиях, посвященных евреям в царской России – как запальчиво публицистических^1, наполненных неприязненными, а то и уничижительными коннотациями по отношению к этому некогда многочисленному и самому образованному (в процентном отношении) народу «империи сотен языцев», так и сугубо научных, претендующих на всесторонний исторический анализ^2, – отмечается, что в начале XX в. ассимилированные евреи массово устремились в русскую литературу, главным образом в журналистику и издательское дело. В социальном аспекте это явление подпитывалось тремя факторами – энергичным процессом русификации еврейской интеллигенции, отсутствием правовых препятствий заниматься литературно-издательской деятельностью на фоне повсеместного ограничения евреев в правах и резким повышением статуса «журналист» в России. Профессия журналиста, из разряда «щелкопер» превратившегося к этому времени в уважаемую и общественно значимую персону, в крупных российских периодических изданиях была высокооплачиваемой, а издательское дело весьма доходным предприятием. В этой связи представляется вполне закономерным, что образованная еврейская молодежь, в совершенстве владевшая не только идишем и русским, но и европейскими языками (главным образом – немецким), устремилась на ниву литературного труда, где можно было самовыражаться, критиковать реалии российского бытия и одновременно недурно зарабатывать. Вполне естественно, что «еврейская волна» привнесла в русскую литературу новые темы, чувствования и точки зрении. В первую очередь, здесь следует указать, конечно, саму еврейскую проблематику и декларирующие ее еврейские персонажи. Как уже отмечалось, до начала XX в. «еврей» в русской художественной литературе, претендовавшей на всечеловечность-всемирность^3, существовал исключительно как отрицательный знаковый типаж^4. В XX в. еврейские национально ориентированные публицисты «неоднократно констатировали своего рода антисемитскую традицию в русской литературе, от Пушкина до Чехова. Некоторые из них в недоумении останавливаются перед тем фактом, что гуманная по своим задачам русская литература лишь в евреях не видела людей и изображала их только лишь в смешном или отвратительном виде.5

<…>

Вся подлинная жизнь еврейства оставалась для русской интеллигенции книгой за семью печатями <…>. Салтыков^6 мог рекомендовать русской публикеь для ознакомления с этим миром только рассказ польской писательницы (“Могучий Самсон” Элизы Ожешко^7): “Те, кто хотят знать, сколько симпатии таит в себе замученное еврейство, и какая неистовая трагедия тяготеет над его существованием – пусть обратятся к этому рассказу, каждое слово которого дышит мучительною правдою”.

Впрочем, евреи не представляют в этом отношении исключения. Многое ли сделала русская литература для изучения других “инородцев”, населяющих Россию?»8

Ответ неутешительный – практически ничего. Классическая русская литература, окарикатурив поляков, немцев и евреев, краем глаза зацепила еще кавказских горцев, отметив присущие им пылкость и романтизм, но в целом неизменно выказывала удивительное равнодушие ко всему не русскому, к тому огромному этнокультурному разнообразию, с которым сосуществовал великоросский этнос. Из ста с лишним народов, проживавших бок о бок с великороссами в Российской империи^9, не один не удостоился серьезного внимания со стороны русских писателей. Даже все «украинское» оказывается на периферии русской литературы, как сугубо орнаментальное, симпатичное, но по сути своей не заслуживающее серьезного вдумчивого внимания явление культуры и духовной жизни. Что касается другого братского народа – белорусов, то их русская литература напрочь игнорирует, как бесцветную, не имеющую своих видовых особенностей, а потому не заслуживающую внимание людскую общность. В такой ситуации появление евреев на поле русской культуры, в первую очередь в литературе, естественно, вызвало резко негативную реакцию, особенно со стороны сугубых националистов, стало своего рода притчей во языцех в их полемической публицистике, постоянным поводом для обличительно-оскорбительных инвектив. Здесь, в качестве примера, можно привести писания Василия Васильевича Розанова – самого талантливого, глубокого и противоречивого выразителя взглядов консервативно-охранительского лагеря, который буквально вопиял в своих высказываниях, обращенных к мыслящей части русского общества:

«Услуги еврейские, как гвозди в руки мои, ласковость еврейская, как пламя обжигает меня, ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью, задохнется и сгниет мой народ («Опавшие листья: Короб первый») <…>

Сила евреев в их липкости. Пальцы их – точно с клеем, “и не оторвешь”, все к ним прилипает и они ко всему прилипают. “Нация с клеем”. <…>

Евреи делают “успех в литературе” и через это стали ее “шефами”. Писать они не умеют, но при этом таланте “быть шефом” им и не надо уметь писать. За них все напишут русские. Вся литература “захватана” евреями. Им мало “кошелька” они пришли “по душу русскую”. (“Опавшие листья: Короб второй и последний”)»10.

Принимать за чистую монету декларативную юдофобию Василь Васильича, конечно, не приходится^11, хотя в таких опусах как «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови»12 он явно выступает как политический провокатор, подливающий масло в огонь омерзительной антисемитской кампании^13. Вот мнение на сей счет Дмитрия Философова^14 – видного публициста и религиозного мыслителя, тесно общавшегося с Розановым:

«О, конечно, в статьях Розанова нет ни звука о “кровавом навете”, о деле Ющинского, о ритуальных убийствах^15.

Розанов отлично знает цену этим нелепым наветам. Но тем ядовитее его статьи, тем ужаснее их внутренняя бесчестность. Еще А. А. Столыпин доказывал, что в ритуальные убийства никто из русских не верит и что легенда эта создается благодаря особой атмосфере, пропитанной ненавистью к евреям. Розанов эту атмосферу сгущает и, толкуя изо дня в день о тайнах еврейской религии, подбавляет к тяжелой нововременской атмосфере еще особо ядовитые пары своей тайнописи. Если такая тайнопись, ничего не доказывающая, а лишь вселяющая сомнение, бесчестна сама по себе, то розановская тайнопись бесчестна вдвойне»16.

С другой стороны, этот «большой писатель с органическим пороком»17, культивирующий политическую беспринципность, вкупе с «фетишизмом мелочей»18, как никто другой в русской культуре, исхитрился всех и вся «вразумить». И «консерваторам», и «прогрессистам», и евреям, и русским, и даже инославным мало не показалось. Особенно досталось Православной церкви. В 1911 г. будущий священномученик Гермоген^19, тогда епископ Саратовский, ходатайствует перед Святейшим Синодом о предании «явного еретика» Розанова анафеме, а нынешний «святой праведный Иоанн Кронштадтский»20, которого при жизни В. Розанов весьма чтил, молитвенно просит: «Господи, запечатлей уста и иссуши пишущую руку у В. Розанова»21.

Зинаида Гиппиус – один из авторитетнейших литературных критиков «серебряного» века, вместе со своим мужем Дмитрием Мережковским и другими членами знаменитого Религиознофилософского общества осудившая Розанова за его статьи в поддержку «кровавого навета» и «дела Бейлиса», по прошествии многих лет утверждала, что тогда якобы «не поняли розановского взгляда на евреев, не поняли, что Розанов по существу пишет за евреев, а вовсе не против них, защищает Бейлиса – с еврейской точки зрения. Положим такая защита, такое “за” были тогда, в реальности, хуже всяких “против”; <…> Розанов имел способность интимно говорить о национальном, совсем не задумываясь, как его могут понять или перетолковать»22.

Анализ критической литературы того времени, высказываний в переписке Розанова с Флоренским^23, да и его собственные сетования на сей счет в конце жизни^24, позволяют утверждать, что, в отличие от Бунина и иже с ним, в том числе и самой Гиппиус, Розанов, как ни крути^25, выступал в «деле Бейлиса» как юдофоб-теоретик, и в этом качестве – что показательно с точки зрения духовной атмосферы тогдашнего российского общества! – оказался персоной нон грата в глазах всей демократически ориентированной русской интеллигенции. Символисты (Мережковский, Гиппиус, Соллогуб, Минский^26), с коими он при всей своей консервативности был близок, с ним рассорились, критические реалисты, а Бунин в особенности, игнорировали и даже презирали. Розанов тоже в долгу не оставался, уничижительно – по сравнению с возвеличиваемыми им классиками XIX в. – аттестуя современных ему писателей и литературу в целом: «Поэтому нет ли провиденциальности, что здесь “все проваливается”? что – не Грибоедов, а Л. Андреев, не Гоголь – а Бунин и Арцыбашев. Может быть. М. б., мы живем в великом окончании литературы»27.

Куда более плоскими и грубыми были юдофобские наскоки Виктора Буренина – «вурдалака русской газетной критики», и в то же время одного «ин из самых даровитых писателей правого лагеря»28. Буренин пользовался широкой известностью как старейший (1868–1917 гг.) литературный критик и обозреватель суворинского «Нового времени» – печатного органа, имевшего, во многом благодаря его собственной в нем активности, репутацию сервильной – «Чего изволите-с?» – реакционной и беспринципной газеты. Выступая с литературно-публицистической позиции, нововременцы хулили критических реалистов и, в частности, Бунина «за нездоровое пристрастие к изображению “мути и грязи жизни”»29.

В. Н. Муромцева-Бунина писала мужу 11 апреля 1912 года:

«Сейчас я получила вырезки из газет. Очень ругает тебя “Новое время”. Кончается так: “От писаний наших венчанных лаврами изящных словесников становится не по себе”. Это по поводу “Захара Воробьева”»30.

Помимо осуждения русских литераторов, писавших «очернительские пасквили» на Россию, нововременцы бичевали также иностранные влияния, на которые так падки были интеллектуалы «серебряного века», в первую очередь, конечно, европейский модернизм. В распространении западных модернистских идей и декадентских настроений Буренин обвинял – и небезосновательно! – главным образом евреев. Так, например, в просветительской активности известного в начале 1910-х гг. писателя, драматурга и публициста-сатириконца Осипа Дымова^31, занимавшегося помимо прочего и переводами А. Шницлера^32, он видел «проявление “жидовских извращений национального русского духа”»33.

Критики консервативно-охранительского толка постоянно обвиняли русско-еврейских писателей в протаскивании модернистской эстетики в русскую литературу. Осип Дымов, Аким Волынский, Николай Минский, Семен Юшкевич… являли собой – как заявлял со страниц «Нового времени» Буренин, «еврейских литературных клопов, зажигающих русскую литературу наглой и бездарной декадентской чепухой, которую теперь выдают за самое модное и за самое превосходное “творчество”»34.

Интересно, что и к Бунину, казалось бы, классицисту и коренному русаку, и не менее чем он сам охранителю русской целокупности^35, сей литературный Цербер так же относился со злобной неприязнью. Уже по поводу первой его книги – И. Бунин «Стихи 1887–1891», Орел 1891 год – Буренин, например, писал: «еще одна чесночная головка появилась в русской литературе»36, а затем, по прошествии многих лет все в том же «Новом времени», в статье, «озаглавленной “Пасквиль на Россию”, говорил о “тенденциозном дегте”, об “изобличении России, русского народа”, о “граде хулы и клеветы” и т. д. От него не отставали и социалисты-революционеры»37.

Еще более программным юдофобом являлся другой известный нововременский публицист М. О. Меньшиков, считающийся идеологом русского этнического национализма, который он обосновывал, во многом опираясь на труды Хьюстона Стюарта Чемберлена, где евреи выступают как негативная расовая сила, разрушительный и вырождающийся фактор истории. В своей статье 1909 г. «Правительство и евреи» он писал:

«При всевозможных условиях еврей – ростовщик, фальсификатор, эксплуататор, нечестный фактор, сводник, совратитель и подстрекатель, человеческое существо низшего, аморального типа. Он ненавидит христианство не потому, что держится своей первобытной и грубой религии. Он органически чужд христианству, то есть по прирожденным нравственным, вернее – безнравственным инстинктам. Книжные метафизики этого не видят, а простонародье, в которое евреи вкраплены, на своей шкуре чувствует эти неизменяемые в веках еврейские недостатки. Так называемые гонения на евреев были вызваны не чем иным, как нестерпимым засильем еврейским и их хищничеством. Уже второе столетие всюду в Европе под влиянием метафизического законодательства нет и тени гонений, но паразитизм евреев именно теперь дошел до невероятной степени»38.

Вторя ему в подобного рода обличительной полемике, Василий Розанов разъяснял русскому читателю, что:

«Еврей находит “отечество” во всяком месте, в котором живет, и в каждом деле, у которого становится. Он въязвляется, врастает в землю и в профессию, в партии и в союзы. Но это не фальшь, а настоящее. И везде действует легко (с свободою) и с силою, как родной.

Он в высшей степени не чужой везде, со всеми. Общее предположение, что евреи ведь чужие, – верно только в половине. В каком-то одном и таинственном отношении они и есть везде и всем чужие. Но столь же верно и неодолимо то, что они и близки, до “единокровности”, со всеми. Отсюда проистекают некоторые мелочи, например знаменитое “жидовское нахальство”, которого сами евреи не замечают и даже не понимают, о чем мы говорим. Нас поражает и мы не выносим, что в России они ведут себя и разглагольствуют, “как мы”; а они и чувствуют себя, “как мы”, и так говорят и ведут себя. Отсюда (отчасти) побои, и – то, что евреи так этого не понимают»39.

Кстати сказать, В. В. Розанов является единственным писателем из правого национал-охранительского лагеря, вошедшем в «золотой фонд» русской литературы начала XX в. Все остальные в художественном отношении не породили ничего достойного, а посему заслуженно канули в историческое небытие.

Помимо национал-патриотов всех мастей антиеврейский дискурс велся и в кругах так называемых декадентов. Здесь он носил сугубо метафизический характер. Такие звезды первой величины из стана русских символистов, как Блок, Белый, Эмилий Метнер^40 и др., были, образно выражаясь, насквозь пропитаны теоретической юдофобией, идеями расовой борьбы арийцев и семитов на европейской культурной сцене^41, 42. Вот один только пример, касающийся личности Александра Блока:

«Литературовед Илья Груздев^43 рассказывал Роману Гулю^44 о “Дневниках” Блока, над рукописями которых он работал в 1920-е гг. для их издания: “Нельзя полностью издать, ну никак нельзя, – ты себе не представляешь, какой там густопсовый антисемитизм”»45.

Весьма примечательна в этом контексте и статья Андрея Белого «Штемпелеванная культура» (1909 г.)46, в которой автор выступил против повсеместной, как ему представлялось тогда, «иудеизации» русской культурно-общественной жизни. А в знаменитом романе А. Белого «Петербург» прозорливые критики сразу же усмотрели «помимо традиционного, “политически-бытового” антисемитизма <…> “глубоко знаменательное умонастроение ‘мистического антисемитизма’”, которое очень показательно для переживаемого времени и все более и более охватывает круги “кающихся интеллигентов”»47.

Даже определяя «юдобоязнь» литераторов «серебряного века» как вполне естественную для костнопочвеннической среды русского общества реакцию на энергичное проникновение в его культуру «чужеродной прелести», нельзя не удивляться накалу шедшей тогда полемики, которая нередко захлестывала даже писателей из так называемого прогрессивного лагеря. Наиболее известный пример такого рода дискурса – «Чириковский инцидент»48. Событие получило свое название по имени одного из главных участников, писателя и драматурга Е. Н. Чирикова, прославившегося в начале XX в. своей декларативно юдофильской пьесой «Евреи». Страсти разгорелись, в сущности, по пустячному поводу, но запальчивость, с которой несколько лет (sic!) велась полемика в печати и в частной переписке, свидетельствовала о накопившихся в русском литературном сообществе досады и раздражении по «еврейскому вопросу».

Суть инцидента состояла в том, что 18 февраля 1909 года в петербургской квартире актера Н. Н. Ходотова в присутствии большого числа видных представителей литературного сообщества происходило авторское чтение русскоязычного варианта пьесы еврейского драматурга Шолома Аша^49. Пьеса, написанная на идиш, представляла собой бытовую драму из еврейской жизни. После чтения – а, надо отметить, что Шолом Аш, будучи польским евреем, весьма плохо говорил по-русски, – началось обсуждение пьесы. Все выступавшие дружно хвалили автора, пока слово не взял Е. Н. Чириков, позволивший себе заметить, что его лично удивляет такое восторженное отношение присутствующих литературных критиков к чисто «бытовой» пьесе, в то время как он сам в их статьях нещадно критикуется именно за «низменное бытописательство»: «Приверженцы лозунга “Смерть быту!” прославляют ныне бытовую пьесу, и, следовательно, “русский быт умер, а еврейский не может и не должен умирать?” Возражение Ш. Аша, что для понимания его пьесы “надо три пуда соли съесть с евреями”, Чириков парировал, что и его бытовые пьесы критикуются рецензентами-евреями, не способными понять его как русского. За подписью Ш. Аша, О. Дымова, А. Волынского^50 и А. Шайкевича^51 в газете на идиш “Фрайнд” (1909, 19 февраля) появилось письмо, обвиняющее Е. Чирикова в антисемитизме.

Это явно несправедливое обвинение было отвергнуто другими присутствовавшими^52. Оскорбленный в лучших чувствах Е. Чириков выступил с заявлением “Благодарю, не ожидал” (“Русское слово”, 1909, 3 марта).

И вот по причине, которую находившийся вне эпицентра событий (на Капри) Горький определил как “своя своих совершенно разучилась познавать…”, в демократическом литературном лагере началась бурная эпистолярная и публицистическая полемика. В ней особенно отличился Владимир Жаботинский, обнаруживший в этом инциденте, где с обеих сторон эмоции пересилили доводы рассудка, знаковые черты кондового русского национализма. Его, впрочем, это ничуть не огорчило, а, скорее, порадовало, ибо таким образом подтверждается его собственный партикуляристский тезис: нечего евреям лезть на русскую литературную сцену, их туда не приглашали, а теперь, того и гляди, и вовсе погонят в три шеи.

«Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства, и жизнь доказала нашу правоту. Теперь евреи ринулись делать русскую литературу, прессу и театр, и мы с самого начала с математической точностью предсказывали и на этом поприще крах. Он разыграется не в одну неделю, годы потребуются для того, чтобы передовая русская интеллигенция окончательно отмахнулась от услуг еврейского верноподданного, и много за эти годы горечи наглотается последний: мы наперед знаем все унизительные мытарства, какие ждут его на этой наклонной плоскости, конец которой в сорном ящике, и по человечеству, и по кровному братству больно нам за него. Но не нужен он ни нам, ни кому другому на свете, вся его жизнь недоразумение, вся его работа – пустое место, и на все приключения его трагикомедии есть у нас один только отзыв: туда и дорога»53.

Более того, повернув, образно говоря, копье в обратную сторону, Жаботинский обвинил передовую русскую интеллигенцию в эксплуатации ассимилированной еврейской интеллектуальной элиты:

«“Никогда еще эксплуатация народа народом не заявляла о себе с таким невинным цинизмом…” Эксплуатируемые евреи тут для Жаботинского – не более чем пример; ведь отношение русской интеллигенции к другим народам – не лучше. Это она “…руками своих лучших и устами своих первых щедро оделила ударами и обидами все народы от Амура до Днепра… А. И далее, совсем уже беспощадным кнутом (“мы” здесь – единомышленники самого Жаботинского): Мы проглядели, что в пресловутом, и нас захватившем культе “святой и чистой” русской интеллигенции, которая-де лучше всех заграничных и супротив которой немцы и французы просто мещане, – что во всем этом славословии о себе самих, решительно вздорном и курьезном, гулко звучала нота национального самообожания. И когда началось освободительное движение и со всех трибун понеслась декламация о том, что “мы” обгоним Европу, что Франция реакционна, Америка буржуазна, Англия аристократична, а вот именно “мы”, во всеоружии нашей неграмотности, призваны утереть им нос и показать настоящее политическое зодчество, – наша близорукость и тут оплошала, мы и тут не поняли, что пред нами взрыв непомерно вздутого национального самолюбия… <…> Может быть, мало на свете народов, в душе которых таятся такие глубокие зародыши национальной исключительности. <…> Русскому национализму не за что бороться – никто русского поля не занял, а напротив: русская культура, бессознательно опираясь на казенное насилие, расположилась на чужих полях и пьет их материальные и нравственные соки»54.

Вся эта публицистическая полемика тогда ни во что серьезное – с точки зрения осмысления вопроса «Евреи в русской культуре» – не вылилась, что и было подытожено формулой журналиста Г. Полонского: «“Евреи” останутся, а от “инцидента” ничего не останется» (“Еврейский мир”, 1911, № 8).

В частной переписке страсти кипели не менее остро, ну а высказывания, естественно, были откровенней и грубее. «Лучшие люди России», говоря от имени своего русского «Я», по сути своей демонстрировали точку зрения сиониста Жаботинского. Другими словами, обе стороны сходились во мнении, что каждый народ хозяин на своем литературном поле, и лезть туда чужакам негоже: «Каждый сверчок, знай свой шесток». Вот, например, высказывания на сей счет близкого в личном плане Бунину в те годы Александра Куприна – одного из немногих русских писателей, создававших в своей прозе человечные и глубоко трогательные образы евреев:

«18 марта 1909 года.

Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух указать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуй-ка еврея!? <…>… Ты (имеется в виду Ф. Д. Батюшков – М. У.) – самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире – Ты всегда далек от мотивов боязни или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи – стало быть, охамели от наглости. И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И Они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом; “Ей-богу, надоело возиться с их болячками! ” Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов^55, Иорданский^56. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! в лучшем случае, как об… Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представьте себе такую) собака. <…> Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. <…> Н если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессии и исповедания веры, хочет неприкосновения дома и личности, то не давать ему их – величайшая подлость. И всякое насилие над евреем – насилие надо мной, потому что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь – поможем им. Не будем обижать их королевским презрением и неблагодарностью – наша древнее и неуязвимее. <…> Но есть одна – только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей – вообще легко ко всему приспосабливающийся – относится с величайшей небрежностью. Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от “свистуна” (словечко Л. Толстого) М. Нордау^57, и кончая засраным Оскаром Норвежским^58, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям. Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты – куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. И так, именно так, думаем в душе все мы – не истинно, а – просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту самую ошибку, когда запрещает посредственный роман, – и тем создает ему шум, а автору – лавры гения»59.

В том же 1909 г. несколькими месяцами позже Максим Горький, всегда позиционировавший себя как юдофил, раздраженно заявлял в письме к А. Амфитеатрову от 27/28 декабря:

«Я понимаю настроение А. Белого, понудившее его закатиться в антисемитизм^60. В самом деле: вы посмотрите, какая это бестактная и разнузданная публика, все эти Мейерхольды, Чуковские^61, Дымовы <…> и другие, имя же им – легион! В литературе русской они кое-как понимают слова, одни слова, но дух ее совершенно чужд им. <…> Ввозят и ввозят из Европы “последние крики”, озорничают, шумят, хулиганят. И, в конце концов, от всей этой их суеты выигрывают одни только антисемиты. Факт! И давно следовало указать на “тот источник антисемитизма”»62.

Анализируя это эмоциональное высказывание Горького, нельзя не удивиться, что такие банальные общечеловеческие качества, как нахальство, разнузданность и провокативность, выступают у него в роли характеристик национально-культурной специфики и, как следствие, представляют собой «тот источник антисемитизма». Тот же Горький, нещадно бичуя косность, лень, распутство и др. человеческие пороки в русском народе, отнюдь не был склонен объявлять их коммуникативными характеристиками «русскости», а значит возможным источником русофобии. Кстати говоря, упомянутый Горьким Осип Дымов – очень контактный человек, друживший с большинством знаменитых писателей того времени, включая Бунина, и сам являвшийся весьма и весьма популярным сатириком, прозаиком и драматургом, в своих мемуарах отмечал, что в предреволюционной России «проблема “еврей в русской литературе” <…> была болезненной для меня лично»63.

Нельзя не отметить, что в целом «еврейская тема в неантисемитской литературе была окружена известным набором ограничений (как замечено в рассказе Н. Пружанского “Начистоту” о еврее – русском писателе: “Он в литературе принадлежал к тому лагерю, где, по принципу, о евреях вовсе не говорят, а если и говорят, то говорят им одни только комплименты”; “Еврейская жизнь”, 1904, № I)»64.

Массовое юдофильство русской интеллигенции, являясь, говоря современным языком, формой политкорректности, было часто неискренним, показным. Иллюстрацией этому может служить эпизод из литературного портрета Горького «Леонид Андреев»:

«…В 15-м году, когда из армии хлынула гнуснейшая волна антисемитизма и Леонид, вместе с другими писателями, стал бороться против распространения этой заразы, мы, однажды, поговорили. <…> Он спросил: – Можешь ты сказать откровенно, – что заставляет тебя тратить время на бесплодную борьбу с юдофобами? Я ответил, что еврей вообще симпатичен мне, а симпатия – явление “биохимическое” и объяснению не поддается. <…> – Но все-таки о евреях ты что-то выдумываешь, тут у тебя – литература! Я – не люблю их, они меня стесняют. Я чувствую себя обязанным говорить им комплименты, относиться к ним с осторожностью. Это возбуждает у меня охоту рассказывать им веселые еврейские анекдоты, в которых всегда лестно и хвастливо подчеркнуто остроумие евреев. Но – я не умею рассказывать анекдоты, и мне всегда трудно с евреями. Они считают и меня виновным в несчастиях их жизни, – как же я могу чувствовать себя равным еврею, если я для него – преступник, гонитель, погромщик? – Тогда ты напрасно вступил в это общество^65 – зачем же насиловать себя? – А – стыд? Ты же сам говоришь – стыд. И – наконец – русский писатель обязан быть либералом, социалистом, революционером – черт знает чем еще! И – всего меньше – самим собою»66.

К мнению Горького о «неискренности» юдофильских чувств Леонида Андреева следует относиться с осторожностью. Известно, что он был крайне непоследователен в своих оценках товарищей по перу и задним числом имел обыкновение возводить на них напраслину. В первую очередь это касается именно Леонида Андреева – многолетнего закадычного друга-товарища, а затем объекта суровой и явно предвзятой критики.

После того как они разошлись, Андреев, конечно, тоже критиковал Горького. А после Великой Октябрьской так вообще страстно обличал. Но, в отличие от Горького, он не придумывал про него небылиц»67.

Впрочем, и Бунин в своих литературных мемуарах не нашел доброго слова ни для Андреева, ни для Горького, ни для Куприна, которые до Революции являлись его друзьями и соратниками, ни для кого-либо другого из знаменитых его современников-литераторов – об упреках в его адрес на сей счет см. в гл. V. Писательская ревность по отношению к конкурентам на пьедестале Славы даже у «классиков» часто пересиливает доводы рассудка и уважения к памяти о прошлом.

Заканчивая тему сотрудничества Бунина с Горьким и Леонидом Андреевым в издании «Щит», приведем несколько декларативных высказываний последнего, касающихся еврейского вопроса, с которыми Бунин, как один из соавторов этого сборника, не мог быть не согласен.

«В еврейском “вопросе” нет никакого вопроса, – я, русский интеллигент, счастливый представитель державного племени, чувствовал себя бессильным и обреченным лишь на бесплоднейшее томление духа… Сожительствуя с евреями как их согражданин, находясь с ними в постоянных сношениях, личных, деловых, товарищеских на почве совместной общественной работы, я таким образом каждый день буквально лицом к лицу становился перед еврейским “вопросом” – и каждый день с невыносимой остротой испытывал всю фальшь и жалкую двусмысленность моего положения как угнетателя поневоле. <…>

Если для самих евреев черта оседлости, норма и прочее являлось роковым и неподвижным фактом, то для меня, русского, она служила чем-то вроде горба на спине. Когда влез мне на спину “еврейский вопрос”? Я не знаю. Я родился с ним и под ним. Надо всем понять, что конец еврейских страданий – начало нашего самоуважения, без которого России не быть»68.

Расовая теория Вагнера-Чемберлена, так занимавшая лучшие русские умы начала XX столетия^69, после ее обкатки на практике немецкими национал-социалистами воспринимается сегодня как пример иррационального и крайне опасного с общественной точки зрения мифотворчества. А вот мотивы «юдобоязни» русских литераторов «Серебряного века», имевшие вполне прагматическую основу, поддаются критическому анализу. Основной посыл «почвенников», выступавших против появления чужеродцев на русской культурной сцене в начале XX в., это двуязычие евреев, и как следствие, неорганическое, поверхностное владение ими русским языком, а значит и невозможность через него соприкоснуться с глубинными сферами русской духовности. В этом отношении весьма показательно высказывание Зинаиды Гиппиус, которую часто и, судя по всему, без должных на то оснований обвиняли в антисемитизме, относящееся к середине 1890-х годов:

«<Аким Волынский> был худенький, маленький еврей, остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным акцентом и очень самоуверенный. Он, впрочем, еврейства своего и не скрывал <…> а, напротив, им даже гордился… Я протестовала даже не столько против его тем или его мнений, сколько… против невозможного русского языка, которым он писал. <…> Вначале я была так наивна, что раз искренне стала его жалеть: сказала, что евреям очень трудно писать, не имея своего собственного, родного языка. А писать действительно литературно можно только на одном, и вот этом именно, внутренне родном языке… Но этот язык, даже в тех случаях, когда страна – данная – их “родина”, то есть где они родились, – им не “родной” не “отечественный”, ибо у них “родина” не совпадает с “отечеством”, которого у евреев – нет… Все это я ему высказала совершенно просто, в начале наших добрых отношений, повторяю – с наивностью, без всякого антисемитизма… И была испугана его возмущенным протестом… Кстати, об антисемитизме. В том кругу русской интеллигенции, где мы жили, да и во всех кругах, более нам далеких, – его просто не было”»70.

Интересно, что о своем приятеле, двуязычном поэте-символисте литовце Юргисе Балтрушайтисе^71 или же о знаменитом тогда английском писателе Джеймсе Конраде^72 – поляке родом из Бердичева, Зинаида Гиппиус в контексте своих рассуждений почему-то не упоминает. Что же касается Юшкевича, Дымова, Кипена и других русских писателей из евреев, то их критики часто порой вполне справедливо упрекали в языковых ляпсусах. Но и 100-процентные русаки из числа пишущей братии весьма и весьма часто изобличались теми же литературными критиками в неправильном, неграмотном или устаревшем словоупотреблении. Шутками на данную тему пробавлялись пародисты аж с начала XX в. Сам Бунин никогда не упускал возможности отметить у собрата по перу непозволительные, с его точки зрения, словоупотребления – см., например, его письмо

М. Вейнбауму от 17 октября 1945 года в гл. V. Да и в целом проблема «языка» стояла очень остро в полемике русских «классицистов» с модернистами. Здесь в качестве примера можно привести того же Бунина с его категорическим неприятием, по причине, в первую очередь, экспериментов в области языка, прозы его выдающегося современника Алексея Ремизова.

Итак, в исторической ретроспективе эксцессы юдобоязни у русских писателей, опасавшихся конкуренции на литературной сцене со стороны бойких еврейских авторов, понятны и, в свете европейского опыта, не оригинальны. Этнические евреи, придя в русскую литературу в конце XIX в., несомненно, были очень активны: заявляли новые темы, боролись с эстетической рутиной. Эта «русско-еврейская литература», в которой «категории “русского” и “еврейского” органически сосуществуют в рамках одной писательской индивидуальности»73 ничего особо значительного в области прозы не создала, однако из ее среды еще до Революции явили себя на российских поэтических подмостках Осип Мандельштам и Борис Пастернак – литературные гении, в сравнении с которыми Зинаида Гиппиус, а с ней и все русские символисты с их небогатым поэтическим словарем «воистину были столпниками стиля: на всех вместе не больше пятисот слов – словарь полинезийца»74.

Области, в которых евреи до революции, действительно, часто, задавали тон, была газетная публицистика, литературно-художественная и театральная критика. Здесь среди авторов еврейские имена являют собой целый ряд звезд первой величины: Ю. И. Айхенвальд, А. М. Горнфельд^75, М. О. Гершензон^76, Аким Волынский, А. Р. Кугель^77.

Имелась еще одна область литературы, где успешно подвизались евреи – сатира и юмор. А. И. Куприн в статье-некрологе, посвященной памяти Саши Черного, писал:

«Что и говорить, у нас было много талантливейших писателей, составляющих нашу национальную гордость, но юмор нам не давался. От ямщика до первого поэта мы все поем уныло»78.

Вот и стали евреи «веселить» русскую публику – конечно, не одни, а в компании со своими русскими собратьями по перу. Ярким примером такого содружества является журнал «Сатирикон»79, в котором вместе с Аркадием Аверченко, Тэффи и Потемкиным^80, активно трудились О. Л. д’ Ор, Саша Черный^81, Осип Дымов, Дон-Аминадо и др. С Тэффи и тремя последними из означенных литераторов Бунин в эмиграции поддерживал дружеские отношения.

Итак, «…мы видим, что русская литература, прошедшая за сто лет громадный путь, освоившая и отвергнувшая множество художественных методов, течений и направлений, рисовала, едва дело касалось еврея, всегда один и тот же образ, крайне редко отклоняясь от весьма примитивного шаблона, сложившегося в самом начале XIX века. Из произведения в произведение кочевал слабый, не приспособленный к физическому труду, болезненный, женственный человечек, иногда трогательный, но чаще противный, говорящий с чудовищным акцентом. Отклонений от этого шаблона не допускал практически никто. Даже Куприн, описывая явно симпатичного ему сильного и смелого еврея-контрабандиста Файбиша, сделал его персонажем фона, а в центр рассказа с говорящим названием “Трус” поместил жалкого спившегося актера-неудачника Цирельмана. Те же авторы, которые отказывались от какой-либо из составляющих этого шаблона, были вынуждены едва ли не оправдываться. <…>… И все-таки определенная динамика налицо. Начав со взгляда на еврея как на фантастическое инфернальное существо, шпиона, отравителя, “безделицу для погрома”, русская литература смогла преодолеть рамки такого подхода и на рубеже XIX–XX веков разглядеть наконец в еврее человека. Так, один из купринских героев, обедавший в придорожном заезде, глядя на красавицу-еврейку, хотел по привычке сказать “жидовка” – а вместо этого произнес “женщина”»82.

Это была яркая литературная и политическая манифестация той эпохи. В мировоззренческом плане изменилась, так сказать, парадигма видения «еврея». Хотя традиционный образ еврея-сатаниста и вездесущего, легко меняющего личины наймита мирового капитала в литературе оставался, одновременно с ним появились и новые типы – евреи-страдальцы, борцы за правое дело… Не менее существенным в русской литературе начала XX в. является сам факт «укоренения еврейской темы как равноправной среди тематического кругозора бытовой прозы. Собранные в книге “Еврейские силуэты” (СПб., 1900) рассказы К. Станюковича “Исайка”, П. Якубовича-Мелынина “Кобылка в пути”, Н. Гарина “Ицка и Давыдка”, И. Потапенко “Ицек Шмуль, бриллиантщик”, А. Яблоновского^83 “Нухим” (ему принадлежит и ряд других рассказов из жизни еврейской городской мелкоты – “Переплетчик”, “Приключения умного адвоката”, “Хайкино счастье”) определили на некоторое время канон изображения еврея в русской литературе, проникнутый демократизмом, но слегка снисходительный или ориентированный на “веселые еврейские анекдоты” <…>. Нравственные ситуации, в которых обнаруживается моральное превосходство еврея, еще служат основой для сюжетного парадокса (рассказ А. Гольдебаева^84 “Жидова морда” – “Ежемесячный журнал”, 1903, № 2). Отчасти подключаясь к этой традиции, но отчасти и преодолевая ее, А. Куприн обращается сначала к попыткам анализа психологии местечкового еврейства (“Трус”, 1902; “Жидовка”, 1904), а затем и к образу еврея-художника(“Гамбринус”, 1907). <…> Психологическое разнообразие евреев-революционеров пытался художественно классифицировать Б. Савинков^85 (Ропшин) в романе “То, чего не было” (1912) – нервноэкзальтированный, возбужденный библейскими цитатами товарищ Давид из еврейской самообороны, расстрелянный жандармами; экстремист и ницшеанец Рувим Эпштейн, скатывающийся к провокаторству; упорный и сильный партиец Аркадий Розенштерн, любовно обрисованный бескомпромиссный мститель кожевник Абрам и другие. <…> Образ еврея Соловейчика, разъеденного рефлексией и логически пришедшего к самоубийству, предстал перед русским читателем в исключительно популярном в ту пору романе “Санин” (1907) М. Арцыбашева. Не менее значительным для широкого читателя был условный и символизированный образ еврейской жизни в пьесе Л. Андреева “Анатэма” (1909). Проблеме моральной цены отступничества от еврейства посвящена пьеса М. Криницкого^86 (Самыгина) “Герц Шмуйлович” (1909). Некоторые сочинения русских писателей на еврейские темы комплектовались в специализированных сборниках: “Помощь евреям, пострадавшим от неурожая” (СПб., 1901, 1903) – рассказ В. Барятинского “Горе” о мальчике, защищавшем свое национальное достоинство и исключенном из школы, стихотворение Татьяны Щепкиной-Куперник памяти И. Левитана (“… он вдохновения ей посвящал святые… И пасынка за то оплакала Россия, как сына своего оплакивает мать…”), стихотворение П. Якубовича “Именем любви’ – о сожжении марранов; “Литературно-художественный сборник” (Одесса, 1906), изданный в пользу еврейских детей, осиротевших во время одесского погрома 1905 г.: очерки В. Татаринова и П. Герцо-Виноградского^87, стихотворение А. Федорова “Евреям” (“Загадочен, как мир, твой сумрачный удел. Восстанешь ли ты вновь, непобедим и смел?”). <…> Погромы стали темой прозы и драматургииМ. Горького, А. Серафимовича (“В семье”, 1906), И. Шмелева^88 <…>и многих других. К 1907 г. можно говорить о становлении особого жанрового подвида – “отчасти ставшего уже шаблонным погромного эскиза” (“Еврейская жизнь”, 1907, № 1). <…> В период Первой мировой войны трагизм существования местечковой и непривилегированной еврейской массы, усугубленный антисемитской шпиономанией в прифронтовой полосе (стихотворение Саши Чёрного “Легенда”, 1915) и потоком из нее евреев-беженцев, нашел отражение не только в прозе (Г. Чулков, Л. Добронравов^89), но и в поэзии – сонеты “Евреи” Н. Бруни (“На тощих шеях хомуты торчат”, “Голос жизни”, 1915, № 19) и В. Пруссака (“Скитается рассеянное племя…”, в книге “Деревянный крест”, 1917). <…> Тема “евреев на войне” в 1914-16 гг. весьма популярна у многих русских беллетристов: рассказ С. Глаголя (Голоушева) “Мойше Иохилес” (“День печати. Клич”, М., 1915) о портном из Шклова, заколовшем в бою германского единоверца и сошедшем с ума; <…> рассказ Ф. Крюкова “Четверо” (“Русские записки”, 1915, № 3), где образ Арона Переса вызвал упреки в трафаретности (Л. Лазарев, “Еврейская неделя”, 1915, № 13), пять очерков в книге В. Белова^90 “Евреи и поляки на войне. Впечатления офицера-участника” (П., 1915) и многие другие».

Однако Бунин, как отмечалось выше и как видно из приведенных здесь имен писателей, никакого внимания в своей прозе еврейской теме не уделял. А вот литературные критики «из евреев», т. е. из числа тех, на кого так обижался Евгений Чириков, напротив, к его поэзии и прозе присматривались очень внимательно и, более того, невзирая на сугубый бунинский реализм и все тот же пресловутый «быт», высоко ценили все его произведения. Вот, например, что писал о Бунине столь чтимый им Юрий Айхенвальд:

«Бунин вообще с удивительным искусством возводит прозу в сан поэзии, не отрицает прозы, а только возвеличивает ее и облекает в своеобразную красоту, то одним из высших достоинств его стихотворений и его рассказов служит отсутствие между ними принципиальной разницы. И те, и другие – два облика одной и той же сути. И там, и здесь автор – реалист, даже натуралист, ничем не брезгающий, не убегающий от грубости, но способный подняться и на самые романтические высоты, всегда правдивый и честный изобразитель факта, из самых фактов извлекающий глубину, и смысл, и все перспективы бытия. Когда читаешь, например, его “Чашу жизни”, то одинаково воспринимаешь красоту и строк ее, и стихов. В этой книге – обычное для Бунина. Все та же необычайная обдуманность и отделанность изложения, строгая красота словесной чеканки, выдержанный стиль, покорствующий тонким изгибам и оттенкам авторского замысла. Все та же спокойная, может быть, несколько надменная власть таланта, который одинаково привольно чувствует себя и в самой близкой обыденности, в русской деревне или уездном городе Стрелецке, и в пышной экзотике Цейлона».91

Что же касается отсутствия еврейских образов в прозе Бунина, то в конце 1920-х гг., когда в СССР еще можно было публично писать о евреях, один весьма прозорливый литературный критик^92 утверждал, что такие декларированные юдофилы, как Горький и Короленко, в своих художественных произведениях скорее все-таки избегали образа «еврея», чем «развивали» его:

«Горького и Короленко нельзя обвинять в антисемитизме, во вражде к евреям, даже просто в антипатии к ним. Напротив, хорошо известно, что и Горький и Короленко неоднократно выступали в защиту евреев с хорошими статьями, письмами и манифестами. Их публицистика проникнута очень гуманными и либеральными чувствами к евреям, и нет никаких поводов сомневаться в искренности этих чувств. Но нас не публицистика интересует, а то интимное внутреннее чувство, которое находит выражение свое только в художественном творчестве. Горький и Короленко хорошо знали евреев, и при том евреев различных общественных групп. Молодость Короленко прошла в уездном городе черты оседлости, в гуще еврейского населения. Среди его товарищей по гимназии, университету, по революционной деятельности и ссылке, впоследствии по литературной работе было много евреев. Они мелькают издали в очерках “Ночь”, “В дурном обществе”, они появляются в автобиографии, где без них нельзя обойтись, но их почти нет в галерее художественных образов. Знаменитый “Иом Кипур” не идет в счет. Это не художественное произведение, а публицистика в якобы художественной форме, тенденциозно-сантиментальная статья на тему о “еврейской эксплуатации”. По-настоящему о евреях Короленко избегал говорить. Художественная интуиция его от еврейских образов сознательно или инстинктивно уклонялась. Максим Горький видал в своей жизни великое множество евреев, начиная от евреев-крючников и мелких торгашей в южных портах, до евреев-литераторов, евреев-банкиров и евреев-революционеров. Среди этих евреев были яркие и колоритные фигуры. Но соберите тысячную армию героев Горького – только один бедный, жалкий, трусливый Каин из раннего рассказа Горького бросится вам в глаза. Словно проговорился невзначай писатель этой карикатурной фигурой и затем замолчал, не желая подходить близко к неприятной и неудобной теме. Почему это так? “Душа не лежит”, воображение не возбуждается еврейскими мотивами. Или же, как говорит смешному еврею Каину русский богатырь Артем: “Надо все делать по правде… по душе… Чего в ней нет – так уж нет… И мне, брат, прямо скажу, – противно, что ты такой… да!..” Артем не злобствует против еврея, он только не желает занимать им свою душу. То, что складывается в творческой фантазии, остается тайной художника. Было бы крайне интересно знать, какие еврейские фигуры в типичных их характерных чертах встают перед свободным воображением писателя, но нельзя это знать. Писатель не свободен. Он не может сказать то, что хотел бы сказать, и предпочитает молчать. И мы лишены возможности узнать, – как отразился современный многообразный еврей в русской художественной литературе»93.

Все, что сказано Заславским про «интимное внутреннее чувство, которое находит выражение свое только в художественном творчестве» писателя и в тоже время ограждает его от «чуждых» ему тем, можно без всякой натяжки отнести и насчет Бунина. Хотя Бунин и утверждал, что, мол, я «насколько это в моих силах, <…> знаю и еврейский <народ>, и <…> взгляды русского народа на еврейский»94, – еврей, даже если он и мелькает в его повествовании, то не как личность, а всего лишь предмет обстановки или некая деталь, атмосфера при описании конкретной ситуации, типа в «…сидящими от жира на задах заводскими свиньями <…> дряхлый садовник помещика, чистый и тихий, бывший дворовый <…> еще еврей, серо-седой, кудрявый, большеголовый и бородатый, в очках, в полуцилиндре, в длинном, до пят, пальто, местами еще синем, а местами уже голубом, с очень низкими карманами»95.

Или же в, несомненно, очень личностно-интимной «Жизни

«И мы зашли к какому-то маленькому коротконогому человечку, удивившему меня быстротой речи с вопросительными и как будто немного обиженными оттяжками в конце каждой фразы и той ловкостью, с которой он снимал с меня мерку, потом в “шапочное заведение”, где были пыльные окна, нагреваемые городским солнцем, было душно и тесно от бесчисленных шляпных коробок, всюду наваленных в таком беспорядке, что хозяин мучительно долго рылся в них и все что-то сердито кричал на непонятном языке в другую комнату, какой-то женщине с приторно-белым и томным лицом. Это был тоже еврей, но совсем в другом роде: старик с крупными пейсами, в длинном сюртуке из черного люстрина, в люстриновой шапочке, сдвинутой на затылок, большой, толстый в груди и под мышками, сумрачный, недовольный, с огромной и черной, как сажа, бородой, росшей от самых глаз, – в общем нечто даже страшное, траурное^96. <…>…в каменном и грязном дворе, густо пахнущем каменным углем и еврейскими кухнями, в тесной квартирке какого-то многосемейного портного Блюмкина…»97

Все это фрагменты, более или менее резкие, яркие или блеклые, как образы в снах Чанга, из рассказа, в котором декларируется примат «Эго» над бесконечной суетой повседневности: «Не все ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле»98.

___________________________________________

1 Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Т. 1; Кожинов В. В. Россия. Век ХХ-й (1901–1939). История страны от 1901 года до «загадочного» 1937 года (Опыт беспристрастного исследования). – М.: Алгоритм, 1999; Шафаревич И. Я. Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России. – СПб: Библиос. 2002.

2 Русско-еврейская культура/ отв. ред. О. В. Будницкий. – М.: РОССПЭЦ 2006; Мировой кризис 1914–1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства. Под ред. О. В. Будницкого (отв. редактор), О. В. Беловой, В. Е. Кельнера, В. В. Мочаловой. – М.: РОССПЭЦ 2005; История и культура российского и восточноевропейского еврейства: новые источники, новые подходы. Под ред. О. В. Будницого, К. Ю. Бурмистрова, А. Б. Каменского, В. В. Мочаловой. – М.: Дом еврейской книги, 2004; Евреи и русская революция: материалы и исследования/ Ред. – сост. О. В. Будницкий. – М.-Иерусалим: Мосты культуры; Гешарим, 1999; Русско-еврейская диаспора: очерки истории / / Авт. – сост. и гл. ред. М. Пархомовский. – Иерусалим: НИ центр Евреи из России в Зарубежье и Израиле, 2012.

3 «По утверждению Достоевского “гений народа русского, может быть, наиболее способен, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения” <…> быть русским означает быть “братом всех людей, всечеловеком, если хотите”. <…> Приписывая всечеловечность русскому народу и русскому национальному поэту – Пушкину, Достоевский придает обоим богоподобные черты.

<Однако в> устных и печатных замечаниях Достоевского 1880 года евреи не имеют отношения к русской национальной идее: “Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли…” Акцент на принадлежности русских к “великой арийской расе”, кажется, исключает евреев. Евреи не могли быть проводниками этой эмоциональной привязанности русских к арийской расе». – Мурав Харриет. Опасный универсализм: перечитывая «Двести лет вместе» Солженицына. С. 219–221.

4 Русская литература. – ЭЕЭ: URL: http://www.eleven.co.il/article/13623

5 Горев Б. Русская литература и евреи/В кн.: Львов-Рогачевский В. Русско-еврейская литература. – М.: МОГИЗ, 1922. С. 5.

6 Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, пожалуй, единственный русский «классик» XIX в., высказывавшийся дружелюбно и уважительно в отношении евреев, см. например, Салтыков-Щедрин М.Е. Недоконченные беседы («Между делом»). Собр. сочинений в 20 томах. Т. 15, кн. 2. – М.: Художественная литература, 1973. С. 233–235 (234).

7 Ожешко Элиза (Orzeszkowa, Eliza; 1841–1910), польская писательница.

8 Горев Б. Русская литература и евреи. С. 10.

9 В Российской империи к 1917 году проживало свыше 100 народов, не считая небольших этнических групп. По данным переписи 1897 года (во время которой задавался вопрос не о национальности, а о родном языке) великороссы составляли 44,35 % населения (55,667 млн чел.), малороссы – 17,81 % населения (22, 381 млн чел.), белорусы – 4,69 % (5,886 млн. чел.). Значительной национальной группой были евреи – 5,2 млн чел (4,1 %). Хотя официальным, равно как и самым распространённым, родным языком в империи был русский, его распространение и владение им отнюдь не было явлением повсеместным. Русский язык считали родным менее половины населения страны. – См.: Россия накануне первой мировой войны. Статистико-документальный справочник. – М.: Самотека, 2008.

10 Цитируется по интересной научной статье, образно иллюстрирующей в частности юдофобский культурологический дискурс «серебряного века» – Лобанова М. Н. Распутин, Тэффи и др. (символистский пролог к национал-социализму и большевизму…). В кн.

Ориентиры… Выпуск 3. Отв. ред. Т. Б. Любимова. – М.: Институт философии РАЦ 2006. С. 242.

11 См. Розанов В. В. К евреям (от 17 января 1919 г.): «Благородную и великую нацию еврейскую я мысленно благословляю и прошу у нее прощения за все мои прегрешения и никогда ничего дурного ей не желаю и считаю первой в свете по назначению. Главным образом за лоно Авраамово в том смысле, как мы объясняем это с о. Павлом Флоренским. Многострадальный, терпеливый русский народ люблю и уважаю». – Последние дни Розанова. Письма 1917–1919 гг. Публ. Е. В. Ивановой и Т. В. Померанской / / Литературная учеба.-1990. – № 1. С. 87–88.

12 Розанов В. В Собрание сочинений. Сахарна / Под общ. ред. А. Н. Николюкина. – М.: Республика, 1998. С. 273–413.

13 Имеется в виду «Дело Бейлиса».

14 Философов Дмитрий Владимирович (1872–1940), русский публицист, художественный и литературный критик, религиозно-общественный и политический деятель. В эмиграции с 1919 г., жил в Польше.

15 Вскоре, однако, они появились и в 1914 г. были собраны в книге «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови, см. современное издание Розанов В.В. Сахарна. С. 273–341.

16 Философов Д. В. Тайнопись Розанова / / Речь. – 1911. – 13 (26) декабря. – № 342. С. 3.

17 Струве П. Б. Романтика против казенщины / / Начало. – 1899. – № 3. – Отд. И. – С. 177–191.

18 Волынский Аким. Фетишизм мелочей. В.В. Розанов// Биржевые ведомости. – 1916. – 26–27.01, см. РГАЛИ, ф. 95, on. 1, ед. хр. 156, 12 л.

19 Гермоген (в миру Георгий Ефремович Долганов или Долганёв; 1858–1917), епископ Тобольский и Сибирский. Убит большевиками. Прославлен в лике святых Русской православной церкви.

20 Кронштадтский Иоанн (собств. имя Иван Ильич Сергиев; 1829–1908), священник Русской православной церкви; настоятель Андреевского собора в Кронштадте. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов. Канонизирован в лике «святых праведных».

21 Кронштадтский И. Предсмертный дневник. Запись от 15 августа 1908 г. – М Отчий дом, 2004, цитируется по: URL: http://lib.pravmir.ru/library/readbook/2341#part_39705

22 Розанов В. В Собрание сочинений. Сахарна. С. 417–418.

23 Флоренский Павел Александрович (1882–1937), русский философ, ученый, богослов. Погиб в ГУЛАГе.

24 Топоров В. Н. Спор или дружба/ «AEQUINOX». Сборник памяти о. А. Меня. – М.: Carte Blanche, 1991. С. 9–164.

25 См., например: Парамонов Борис. Американец Розанов/В кн. Конец стиля. – СПб-M.: Алетейя-Аграф,1997. С. 357–366.

26 Минский (собств. Виленкин) Николай Максимович (1856–1937), русский поэт-символист, писатель, философ, публицист, переводчик. С 1914 г. жил в Париже и Берлине.

27 Розанов В.В. Опавшие листья (Короб первый). – М.:АСТ, 2003, цитируется по: URL: http://www.magister.msk.ru/library/philos/rozanov/rozav024.htm

28 Чукоккала: Рукописный альманах Корнея Чуковского / Предисл. И. Андроникова; Коммент. К. Чуковского; Сост., подгот. текста, примеч. Е. Чуковской. – М.: Русский путь, 2008. С. 180.

29 Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве И.А. Бунина. Антология: критические отзывы, эссе, пародии (1890-е -1950-е годы): Антология / Под общ. ред. Н. Г. Мельникова. – М.: Книжница; Русский путь, 2010. С. 30.

30 Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 томах. Том 3. С. 164. Рецензия на рассказ «Захар Воробьев» была напечатана в газете «Новое время» № 12928 от 9 марта 1912 года.

31 Дымов Осип (Перельман) Осип (Иосиф Исидорович; (1878–1959), русский и еврейский (идиш) писатель и драматург. С 1913 г. жил преимущественно в США, а так же Западной Европе.

32 Шницлер (Schnitzler) Артур (1862–1931), австрийский писатель и драматург эпохи «модерн».

33 Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. В кн. Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия. Т. 1 / Общая ред., вступ. статья и комментарии В. Хазана. В 2-х томах. Jerusalem Hebrew University, 2011. С. 75.

34 Буренин В. Критические очерки / / Новое время. – 1907. – № 11303. – 31 августа (13 сентября). С. 3.

35 В 1913 г. Бунин в своей речи на банкете по случаю 50-летнего юбилея влиятельной либерально-демократической газеты «Русские ведомости» «подверг суровому и безоговорочному осуждению все антиреалистические течения, которые возникали в русской литературе за последние 20 лет, включая и те эфемерные группы, которые в великом множестве расплодились на рубеже 1900-х и 1910-х годов». – См. Дубовников А. Н. Речь на юбилее «Русских ведомостей» / В кн.: Литературное наследство. Т. 84. <Иван Бунин>. Кн. 1. – М.: Наука, 1973.314–324.

36Мальцев Юрий. Иван Бунин. 1870–1953. – Frankfurt/Main: Посев, 1994. С. 20.

37 Там же. С. 73.

38 Идеолог русского этнического национализма Михаил Меньшиков: URL: http://statehistory.ru/979/ldeolog-russkogo-etnicheskogo-natsionalizma-Mikhail-Menshikov/

39 Розанов В. В Собрание сочинений. Сахарна. С. 15.

40 Метнер (Medtner, Metner, литературный псевдоним Вольфинг) Эмилий Карлович (1862–1936), философ, историк искусства, публицист, апологет русского символизма. С 1914 г. постоянно жил заграницей. О нем как теоретике русского символизма и расового антисемитизма см. Юнггрен М. Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмиля Метнера. – СПб: Академический проект, 2001.

41 Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого.

42 Лобанова М. Н. Распутин, Тэффи и др. (символистский пролог к национал-социализму и большевизму…) / В кн. Ориентиры… Вып. 3. Отв. ред. Т. Б. Любимова. – М.: ИФ РАЦ 2006. С. 226–266.

43 Груздев Илья Александрович (1892–1960), советский литературовед, драматург, писатель.

44 Гуль Роман Борисович (1896–1986), писатель и публицист. В эмиграции с 1919 г., в 1920–1933 г. жил в Берлине, до 1950 г. – во Франции, затем в Нью-Йорке, где в 1966–1986 гг. был гл. редактором «Нового журнала».

45 Будницкий О. В. В чужом пиру похмелье (Евреи и русская революция). Примечание 11// Вестник ЕУМ. – № 3 (13). – 1996, цитируется по: URL: http://ldn-knigi.lib.ru/JUDAICA/Evr3Stat.htm

46 Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого.

47 Выгодский Л. С. Литературные заметки / / Новый путь. – 1916.– № 47. С. 30–31.

48 Тарн Алекс. Чириковский инцидент – Лучшие Люди России: URL: http://www.alekstarn.com/chirik.html.

49 Аш (Ash), Шолом (1880–1957) еврейский писатель. С 1909 г. жил в США.

50 Волынский Аким (собств. имя Хаим Львович Флексер; 1863–1926), литературный критик и историк искусства.

51 Шайкевич Анатолий Ефимович (1879–1947), балетный и театральный критик. В эмиграции с 1918 г.

52 Русская литература. – ЭЕЭ: URL: http://www.eleven. co.il/?mode=let&from=280&letter=208&type_search=&what =&where=&map =&pict=&article=&query=&categ=

53 Жаботинский Владимир (Зеев). Четыре статьи о «чириковском инциденте»: URL: http://jhistory.nfurman.com/zion/zion007_31.htm

54 Тары Алекс. Чириковский инцидент – Лучшие Люди России.

55 Водовозов Василий Васильевич (1864–1933), русский публицист, правовед и историк либерально-демократического направления.

56 Иорданский Николай Иванович (псевдоним Негорев, 1876–1928), публицист, общественный деятель, редактор журнала «Современный мир» (1909–1917), комиссар юго-западного фронта (1917), постпред в Италии (1923–1924).

57 Нордау Макс (настоящее имя – Симха Меер Зюдфельд; 1849–1923), врач, писатель, политик и соучредитель Всемирной сионистской организации.

58 Норвежский (нас. Картожинский) Оскар Моисеевич (1882–1933), российский журналист и переводчик с немецкого, гл. образом писателей «венского модерна». С 1914 г. жил в США, где писал на идиш.

59 Цитируется по: URL: http://www.zlev.ru/169/169_25.htm#_ftn 1. Копия письма А. И. Куприна, посланного им из Житомира 18 марта 1909 г. своему другу издателю журнала «Мир Божий» филологу Батюшкову Федору Дмитриевичу (1857–1920), хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Фонд 20, ед. хран. 15. 125. ХСб 1.

60 Специалист по русской культуре «серебряного века» профессор Магнус Юнггрен в частном письме автору настоящей книги высказывает мнение, что: «Слова Горького о статье А. Белого “Штемпелеванная культура” – это страшно. Кто бы подумал, что он мог мыслить в таком духе? Андрей Белый в 1909-ом году, находясь под сильным влиянием Эмилия Метнера, действительно, был ярым юдофобом. Но все же в его случае это было временное “помрачнение разума”. Он извинялся потом за “Штемпелеванную культуру”. Да и в личном плане ни о ком он так тепло не пишет в мемуарах, как о Гершензоне. Это только один из многих (sic!) примеров, говорящих в его пользу. Иначе было дело с Метнером. Тот, по-моему, с самого начала был фашистом, высказывал, например, мнение, что, мол, некоторые народы надо просто искоренить».

61 Следует отметить, что упомянутые Горьким как «евреи» театральный режиссер и актер Всеволод Эмильевич Мейерхольд (собств. Karl Kasimir Theodor Meyerhold; 1874–1940) и литературный критик Корней Иванович Чуковский (собств. Корнейчуков; (1882–1969), хотя и имели еврейские корни (Мейерхольд, следует подчеркнуть, сей факт никогда не акцентировал), но таковыми не считались, т. к. от рождения были христианами.

62 Горький М. Полное собрание сочинений: письма в 24-х томах. Т. 7. -М Наука, 2000. С. 232.

63 Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… Т. 1 С.480.

64 Русская литература начала XX века. – ЭЕЭ: URL:: http://www.eleven.co.il/article/13623#05

65 Имеется в виду «Общество изучения еврейской жизни».

66 Горький А. М. Леонид Андреев: Очерк / / Горький А. М. Собрание сочинений в 18 томах. Т. 18. – М.: Художественная литература, 1963. С. 142–143.

67 Шохина Виктория. Леонид Андреев: жизнь вопреки, цитируется по: URL: http://www.chaskor.ru/article/leonid_andreev_zhizn_vopreki_24523; Муратова К. Д. Максим Горький и Леонид Андреев. Неизданная переписка / В кн. Литературное наследство. Т. 72. – М.: Наука, 1966.С. 9-60.

68 Андреев Леонид. Первая ступень. В сб. «Щит» / Под редакцией Л. Андреева, М. Горького и Ф. Сологуба. – М.: Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1915:URL: http://pubs.ejwiki.org/wiki/Щит_(пepeиздaниe_библиографического_памятника).

69 Юнггрен М. Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмиля Метнера.

70Гиппиус 3. Н. Дмитрий Мережковский, цитируется по: URL: http://royallib.com/read/gippius_zinaida/dmitriy _ meregkovskiy.html#173728

71 Балтрушайтис Юргис Казимирович (лит. Jurgis Baltrusaitis; 1873–1944), русский и литовский поэт-символист, переводчик и дипломат.

72 Конрад Джозеф (Conrad Joseph, собств. Теодор Юзеф Конрад Коженёвский; 1857–1924), английский писатель. Поляк по происхождению, он получил признание как классик английской литературы.

73 Хазан В. Жизнь и творчество Андрея Соболя… С. 15–16.

74 Мандельштам Осип. Заметки о поэзии / В кн. Слово и культура. Составление и примечание П. М. Нерлера. – М.: Совпис, 1987. С.69.

75 Горнфельд Аркадий (1867–1941), русский литературовед и публицист.

76 Гершензон Михаил (1869-19265), историк русской литературы и общественной мысли.

77 Кугель Александр (1864–1928), театральный критик и драматург.

78 Куприн А. И. Саша Черный / / Возрождение 1932. 09.08. (№ 2625). С. 3.

79 Евстигнеева Л. А. Журнал «Сатирикон» и поэты-сатирикон-цы / Отв. ред. А. Г. Дементьев. Академия наук СССР М Наука, 1968.

80 Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881–1925), писатель-сатирик, театральный критик. С 1920 г. в эмиграции, жил в Софии, Белграде, Праге; Тэффи (настоящее имя Надежда Александровна Лохвицкая, по мужу Бучинская; 1872–1952), русская писательница и поэтесса, мемуарист, переводчик. С 1919 г. в эмиграции, жила в Париже, состояла в тесных дружеских отношениях с Буниными; Потемкин Петр Петрович (1886–1926), русский поэт, переводчик, драматург, критик, сотрудник журнала «Сатирикон». В эмиграции с 1920 г., жил в Праге и Париже.

81 Д’ОР или ОЛ. Д’ОР (собств. Иосиф Львович Оршер; 1878–1942), писатель, поэт-сатирик; Черный Саша (собств. Гликберг Александр Михайлович; 1880–1932), поэт и прозаик, один из главных сотрудников журнала «Сатирикон». В эмиграции с 1918 г., с 1924 г. жил во Франции. Был дружен с Буниным.

82 Эдельштейн Михаил. От издателя кн.: Евреи и жиды в русской классике: Русские писатели о евреях и жидах. – Москва-Иерусалим: Мосты культуры; Гешарим, 2005: URL: https://www.ozon.ru/context/detail/id/2425530/

83 Станюкович Константин Михайлович (1843–1903), известный гл. образом своими морскими рассказами; Якубович (псевд. Мелынин) Петр Филиппович (1843–1903), писатель-народник; Гарин-Михайловский Николай Георгиевич (1852–1906), русский инженер, писатель и путешественник; Яблоновский (собств. Снадзский), Александр Александрович (1870–1934), журналист, литературный критик, фельетонист, мемуарист, общественный деятель, сотрудник ряда эмигрантских изданий, в т. ч. газет «Общее дело», «Возрождение» (Париж), «Сегодня» (Рига) и др.

84 Гольдебаев Александр Кондратьевич (1863–1924), писатель.

85 Савинков (лит. псевд. В. Ропшин) Борис Викторович (1879–1925), российский политический деятель, публицист, прозаик, масон. Член ЦК партии социалистов-революционеров, глава ее боевой организации. С 1920 г. жил в Варшаве, Праге и Париже. Возглавлял Народный союз защиты Родины и Свободы. В 1924 г. при переходе российской границы был арестован, приговорен к высшей мере наказания (заменена на 10 лет лишения свободы) и в тюрьме убит чекистами.

86 Криницкий Марк (псевд. Михаила Владимировича Самыгина; 1874–1952), русский писатель. До Революции произведения Криницкого были очень популярны в провинциальной мещанской среде, отдельные романы выдерживали три-четыре издания.

87 Барятинский Владимир Владимирович, князь (1874–1941), русский либеральный публицист, драматург и писатель. После 1919 г. в эмиграции, жил в Берлине и Париже; Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874–1952), русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица. Близкая приятельница И. И. Левитана и А. П. Чехова, до Революции поддерживала дружеские отношения также с Буниным; Татаринов (Тарр) Владимир Евгеньевич (1892–1960), журналист, художественный и литературный критик, прозаик, общественно-политический деятель (кадет), масон. В эмиграции с 1920 г., жил в Берлине, после 1933 г. в Париже; Герцо-Виноградский Петр Титович (1867–1929), русский писатель-фантаст, музыкальный критик, драматург. Был редактором газеты «Одесские новости».

88 Шмелев Иван Сергеевич (1873–1950), писатель из круга «Знание». В эмиграции с 1922 г., жил в Париже. Сотрудничал в журналах «Современные записки», «Русская мысль», «Иллюстрированная Россия» (член редакционной коллегии с 1936), газетах «Возрождение», «Русская газета», «Последние новости», «Звено», «Руль», «Сегодня», «Россия и славянство» и др. В годы Второй мировой войны публиковался в пронацистской газете «Парижский вестник» (1942–1944), затем был обвинен в коллаборационизме. До середины 1920-х гг. дружил с Буниным, затем их отношения стали откровенно враждебными. В годы войны и после нее Бунин, главным образом из-за пронемецких симпатий Шмелева, отзывался о нем в крайне резких, неуважительных выражениях.

89 Чулков Георгий Иванович (1880–1965), организатор литературной жизни времён «Серебряного века», известный как создатель теории мистического анархизма. Также выступал как поэт, прозаик и переводчик, литературный критик; Добронравов Леонид Михайлович (1887–1926) – русский, румынский и французский писатель, актёр, режиссёр и пианист.

90 Глаголь С. (собств. Голоушев Сергей Сергеевич; 1855–1920), литератор-народник; Крюков Федор Дмитриевич (1850–1920), писатель родом из донских казаков, написал ряд очерков из быта военного госпиталя и военных санитаров, которые перекликаются с военными темами «Тихого Дона». Один из идеологов и активный участник Белого движения; Белов Вадим Михайлович (1890-1930-е), публицист, подпоручик царской армии, сотрудник журналов «Нива», «Солнце России», газет «Биржевые ведомости», «Рижский курьер» и др. изданий, автор книг «Лицо войны. Записки офицера» (1915), «Кровью и железом: Впечатления офицера-участника» (1915) и «Разумейте языцы» (1916). По-видимому, погиб в годы сталинского Большого террора.

91 Айхенвальд Ю. И. Иван Бунин. II (О некоторых его рассказах и стихах) / В кн. Силуэты русских писателей. Т. 3: Новейшая литература. – Берлин: Слово, 1923. С. 188–189.

92 Имеется в виду Заславский Давид Иосифович (1880–1965) – одна из самых одиозных фигур в истории не только межэтнических отношений, но и в сфере советского цензурного террора. Достаточно напомнить о его деятельности в газете «Правда» с 1928 г. – в роли костолома, о травле О. Э. Мандельштама, Б. Л. Пастернака, многих инакомыслящих, исправного и рьяного подписанта антиизраильских «писем советской общественности» и о других «подвигах», см. о нем: Заславский Давид. – ЭЕЭ, том 2, кол. 540–541: URL: http://www.eleven.co.il/article/11604

93 Заславский Давид. Евреи в русской литературе.

94 И. А. Бунин. Новые материалы. Вып. I. С. 544.

95 Бунин И. А. Игнат/ Собр. соч.: В 9 томах. Том 3. С. 345.

96 Бунин И. А. Жизнь Арсеньева / Собр. соч.: В 9 томах. Том 6. С. 49.

97 Там же. С. 164.

98 Там же. Е.4. С. 370.

Глава II

Образ Бунина в воспоминаниях современников

До нас дошло немалое число воспоминаний о Бунине его современников, однако все они – и дневники, и мемуары, лишены качества «непосредственных свидетельств», поскольку в той или иной мере олитературены. Бунин был слишком яркой и сложной личностью, чтобы по воспоминаниям одного или даже нескольких лиц можно было бы с высокой долей «полноты» представить его образ или оценить его достоверность в некоем литературном портрете. Об этом в своих мемуарах писала еще Ирина Одоевцева: «Нет, я не надеюсь показать “живого Бунина”. Это вряд ли кому удастся – слишком уж он многогранен, не укладывается ни в какие рамки, не поддаётся измерению»1.

Лишь на основании свидетельств о Бунине, увиденном «разными глазами в разных ракурсах», с привлечением не только письменных, но и визуальных материалов – фотографий и прижизненных портретов^2, можно составить достаточно отчетливое представление о том впечатление, которое он производил на окружающих в публичной и частной жизни. Вот, например, описание внешности Бунина на фотографии, сделанной в ранней молодости:

«С едва пробивающимися усиками <…> тонкое лицо с красивым овалом, большие, немного грустные глаза под прямыми бровями. Волосы густые, расчесаны на пробор. Одет в мягкую рубашку, галстук широкий, длинный; однобортный пиджак застегнут на все пуговицы. По рассказам, глаза его были темно-синие, румянец во всю щеку. Сразу было видно, что он из деревни, здоровый юноша» (В. Н. Муромцева-Бунина)3.

Затем внешность Бунина весьма преобразилась:

«Остался портрет, снятый в Полтаве в 1895 году. <…> Иван Алексеевич сильно изменился: стал носить пышные усы, бородку. Крахмальные высокие с загнутыми углами воротнички, темный галстук бабочкой, темный двубортный пиджак. На этом портрете у него прекрасное лицо, поражают глаза своей глубиной и в то же время прозрачностью» (В. Н. Муромцева-Бунина^4).

Фотографии конца 1890-х, 1900, 1907 и 1915 годов^5 представляют нам коротко стриженного сухощавого щегольски одетого господина с гладко выбритым «треугольным» лицом, украшенным в нижней его части густыми усами, «а ля муш»6 и бородкой клинышком. Выражение лица надменно-отчужденное.

«Был капризен и привередлив, как истеричная красавица. Например, когда его приглашали участвовать в литературном вечере, он ставил непременным, совершенно категорическим условием, что будет выступать первым. <…> Делало его таким окружавшее его поклонение. Если же он встречал решительный отпор, то сразу отступал» (В. В. Вересаев^7).

«Бунины – Иван и Юлий Алексеевичи. Второй^8 – простой и умный. Первый, “знаменитый”, бывал порою нестерпим. Его сухая, напыщенная фигура стала особенно антипатичной с избранием его в академики. К представителям молодой литературы он стал относиться с недостойным высокомерием, едва цедил слова. Речь его на юбилее “Русских ведомостей” – грубая, несправедливая, старчески-брюзгливая, в свое время была встречена негодованием не только в кругах “символистов”9. Эта речь показала, что он ничего не понял или не хотел понять в эволюции литературных направлений, в характере общественных сдвигов, обусловивших появление новой школы и пр. <…> Припоминаю Ивана Бунина в качестве героя жалкой, но комической истории. У Зайцевых^10 был вечер. Народу было много. Среди приглашенных был и Бунин. За ужином Бунин, до тех пор молчавший, оживился и стал критиковать угощение. Верочка терпела долго, наконец, не выдержала, вскочила и стала разносить вылощенного Бунина на самом изысканном заборном диалекте. Никто, разумеется, не мог бы остановить этого бешеного потока. Да и все были довольны. Верочка оптом отпела Бунину за все. Он сидел багровый, но смолчал и… не ушел» (А. А. Боровой)11.

Среди постоянных членов телешовских «Сред» «были в ходу одно время всякие прозвища», которые давались «из действительных тогдашних названий московских улиц, площадей и переулков… Делалось это открыто, то есть от прозванного не скрывался его “адрес”, а объявлялся во всеуслышанье, и никогда “за спиной”…. <…> Иван Бунин отчасти за свою худобу, отчасти за острословие, от которого иным приходилось солоно, назывался “Живодерка”» (Н. Д. Телешов)12.

Подчеркнутая холодность в публичных отношениях Бунина с людьми, особенно посторонними или ему малознакомыми, создавала твердое мнение о нем как о человеке чванливом, надменном гордеце. По этой причине он даже был заподозрен в антисемитизме, причем без каких-либо с его стороны высказываний на сей счет. Например, в 1907 г. Иван Бунин и его будущая жена Вера Муромцева совершили поездку в Египет и Палестину. Впечатления от этой поездки легли в основу цикла «палестинских» рассказов и стихотворений Бунина, обычно приводящихся в литературе в качестве свидетельства интереса писателя к еврейской духовности. Один из случайных попутчиков Буниных во время их пребывания на Святой Земле – знаменитый московский пианист Давид Шор^13, записал в своем дневнике:

«Мы сели на новый пароход. За обедом, у общего стола, мое внимание привлекла русская пара. Она – молоденькая миловидная женщина, он постарше, несколько желчный и беспокойный человек. Когда старый отец мой за столом выказывал совершенно естественное внимание своей молодой соседке, я чувствовал, что муж ее как будто недоволен. После обеда я сказал отцу, что обыкновенно русские путешественники не любят встречаться с земляками, и нам лучше держаться в стороне… <…> Каждый раз, что я попадал на новый пароход, я тотчас же разыскивал инструмент, на котором можно было бы поиграть. На этом пароходе пианино стояло в маленькой каюте около капитанской вышки. <…> Я открыл пианино и сел играть. Минут через пять кто-то вошел. Я сидел спиной к двери, не видел вошедшего, но почувствовал, что это наш русский путешественник. Я продолжал играть, как будто никого в каюте не было, и, когда минут через 20–30 я встал, чтобы уйти, он меня остановил со словами: “Вы – Шор, я – Бунин”. Таким образом состоялось мое знакомство с писателем, которого я сравнительно мало знал по его сочинениям. Дальше мы путешествовали вместе, и я не скажу, чтобы общество его было бы из приятных. Особенно тяжело было мне чувствовать в просвещенном человеке несомненный антисемитизм, – и где, в Палестине, на родине народа, давшего так много миру…<…>

Несколько случаев в дороге позволили мне ближе приглядеться к Бунину, и я убедился, что в его странностях немало жесткости и грубости. Я помню нашу поездку в Хеврон к могиле Авраама, Исаака и Якова. Рано утром выехали мы в экипаже из Ерусалима. Нас было с извозчиком шесть человек. Я, по обыкновению, сидел рядом с кучером. В трех верстах от Ерусалима мы остановились у могилы Рахили. Гробница в виде домика, невзрачного и внутри мало интересного, не привлекала к себе. Осмотрев ее, мы двинулись дальше. В Хевроне местные магометане нас очень недружелюбно встретили градом камней, когда мы близко подошли к могилам, которые они считают своей святыней. Да и могилы представляют груду наваленных камней. На обратном пути нас настигли ранние сумерки, и мы ехали почти в темноте. Приближаясь к могиле Рахили, я еще издали заметил, что она вся светится, и это было необычайно красиво и таинственно. Поравнявшись с могилой, мы услышали крик странного человека, бегущего за экипажем. Мы остановились. Оказалось, что это был синагогальный служка, который, узнав накануне о нашей поездке в Хеврон, хотел выказать нам внимание, рано утром пошел к гробнице, но нас уже не застал. К вечеру он зажег лампады и свечи и ждал нас. Мы снова все осмотрели, он помолился у гробницы, и мы приготовились ехать дальше. Но тут произошло следующее: трусливый служка отчаянно боялся пуститься <темной> ночью в путь, а извозчикам американец совершенно основательно заявил, что семь человек он на утомленных лошадях не повезет. Бунин настаивал на том, чтобы мы двинулись дальше, не обращая внимания на несчастного служку. Я воспротивился такой несправедливости и предложил, чтобы экипаж поехал медленно, а я, служка и еще один из наших спутников пойдем пешком. Однако и на это Бунин не согласился. Он устал и хотел скорее домой. Я отпустил экипаж и пошел со своим спутником пешком. Не зная местных условий ничего не боялся и бодро двинулся в путь. Через несколько минут, когда звук удаляющегося экипажа стих, один из спутников заявил мне, что мы затеяли очень рискованное предприятие и что если нас встретят бедуины, то это будет очень неприятно. В первый момент я рассердился на говорившего, почему он раньше не предупредил? Но затем, охваченный сознанием правильности своего поведения, красотой звездного неба и прекрасным воздухом, которым так легко дышалось, я ободрил своих спутников, и мы смело двинулись вперед. На полпути к Ерусалиму мы вдруг услыхали конский топот. Насторожись, мы тихо подвигались вперед, а навстречу, все ближе и ближе, раздавался топот коней. Наконец мы поравнялись с <…> всадниками. Два бедуина в полном вооружении внимательно нас осмотрели и поехали дальше. Мы благополучно дошли до ворот Ерусалима. Бунин впоследствии написал прекрасное стихотворение “Гробница Рахили”.

В Бейруте мы часа на два наняли экипажи, чтобы осмотреть город. Кучер-араб, настоящий джентльмен в европейском костюме, но с кинжалом за поясом, соблюдая свои интересы, медленно двигался вперед. Я сидел рядом с ним, и мы беседовали по-французски. Бунин, досадуя на медленную езду и бранясь по-русски, неоднократно подгонял кучера. Тот, не понимая языка, чувствуя, что это относится к нему, после каждого окрика, сверкая гневным взглядом и полуоборотившись, бормотал что-то по-арабски. Я всячески старался отвлечь его внимание и расспрашивал его обо всем встречном. Но когда Бунин вздумал толкнуть его в бок с криком, “да поедешь же, черт”, то он схватился за кинжал, и мне стоило немало усилий его успокоить, Бунину я посоветовал помнить, что мы не у себя.

Другой случай произошел на Тивериадском озере. Мы подъезжали из Дамаска часам к трем-четырем. До этого времени озеро покойно, но с четырех часов в нем подымается волнение. Мы нашли лодку, и ловкие арабы-лодочники, подняв паруса, помчались в Тивериаду. Для меня все это было ново, и я, не подозревавший об опасности, наслаждался и красотой озера, и самой поездкой. Нам важно было перегнать лодку американцев, чтобы получить комнаты в гостинице. Бунин, долго живший у моря, почему-то сильно волновался и по временам бранил лодочников. Не знаю, быть может, он был прав, но с нами ничего не случилось, и мы уже темной ночью благополучно добрались до Тивериады»14.

На высокомерно-капризную манеру общения Бунина с посторонними людьми обращали внимание и другие свидетели того времени. Вот, например, наблюдение стороннего человека, столкнувшегося с Буниным в Одессе, где в годы Гражданской войны обретались многие писатели, бежавшие от большевиков: Алексей Толстой, Максимилиан Волошин, Бунин, Алданов и др.:

«Бунин относился к отчиму (А. Н. Толстому – М. У.) немного свысока, как, впрочем, и ко всем. Он был желчным и надменным. С ним было трудно: никогда не поймёшь, что именно вызовет его раздражение. Поводов было достаточно» (Ф. Ф. Крандиевский)15.

Что же касается не подкрепленного фактами утверждения Шора о «несомненном антисемитизме», якобы присущем Бунину, то его можно отнести к разряду личной предубежденности, возникшей как по причине бунинского высокомерия, так и вследствие разногласий поведенческого характера, имевших место во время их совместных поездок.

В эмиграции мнение о Бунине как о писателе-классике с «трудным характером» также было, что называется, притчей во языцах^16. Даже на периферии западной Европы, в русских колониях прибалтийских стран, его личность воспринималась неприязненно, а то и со злобой и раздражением: «Как только <…> его не называют! “Надменный”, “неучтивый”, “сухой пренеприятный человек”, “римский патриций, гордый и пренебрежительный”, “знатный гость более высокой расы”, “грязный старикашка”, “рамоли^17” и т. п.»18.

Из людей, более или менее близко знавших писателя и его домашних, желчно неприязненное описание Бунина и Муромцевой-Буниной принадлежит Нине Берберовой^19, Владимиру Набокову, которого с Буниным связывали сложные отношения: с начала их знакомства – ученичества, а с середины 1930-х гг. – соперничества^20, и отчасти Василию Яновскому^21. Берберова в своей мемуарной книге «Курсив мой», например, утверждала:

«Характер у него был тяжелый, домашний деспотизм он переносил и в литературу. Он не то что раздражался или сердился, он приходил в бешенство и ярость, когда кто-нибудь говорил, что он похож на Толстого или Лермонтова, или еще какую-нибудь глупость. Но сам возражал на это еще большей нелепицей:

– Я – от Гоголя. Никто ничего не понимает. Я из Гоголя вышел.

Окружающие испуганно и неловко молчали. Часто бешенство его переходило внезапно в комизм, в этом была одна из самых милых его черт:

– Убью! Задушу! Молчать! Из Гоголя я! <…>

Он любил смех, он любил всякую “освободительную” функцию организма и любил все то, что вокруг и около этой функции»22.

Рецензируя «Курсив мой», известный литературный критик русского Зарубежья Глеб Струве^23: «…видел главную проблему книги в крайней субъективности, а часто и в крайней грубости суждений Берберовой о целом ряде людей и, прежде всего, о жене Бунина. Что же касается самого Бунина, то Берберова, по мнению Струве, сознательно выделила и подчеркнула наиболее неприятные черты его характера, изображая знаменитого писателя как “мелкого, злобного, ревнивого и чванного человека”. При этом Струве замечал, что откровенная неприязнь Берберовой к своим проживавшим во Франции соотечественникам неизбежно наводит на мысль, что она стремится свести личные счеты, руководствуясь давней обидой, объяснить причины которой почему-то не хочет»24.

Отношения между Берберовой и Буниными резко испортились после войны, а после появления в свет бунинских «Воспоминаний», которые Берберова восприняла резко критически, их можно было даже характеризовать как враждебные. Бунин «…сочинил на Берберову чрезвычайно грубую эпиграмму, на автографе которой прямо указано, что она написана в связи с ее отзывом на “Воспоминания”: “В ‘Русской мысли’ я / Слышу стервы вой: / Застрахуй меня / От Берберовой!” Эта эпиграмма широко ходила в литературных кругах, ее знали и сама Берберова, и большинство ее знакомых»25.

Что касается Набокова, то его былые дружеские отношения с Буниным выродились в неприязненные уже к концу 1930-х годов. Так, например, в письме к жене, отправленном 10 мая 1937 года, Набоков, в частности, сообщал:

«“Наношу” прощальные визиты. Обедал с Буниными. Какой он хам! (“Еще бы не любить вас”, – говорит мне Ильюша Фондаминский, – “вы же всюду распространяете, что вы лучший русский писатель”. Я: “То есть, как распространяю?!” “Нуда, – пишете\”). Зато Вера Николаевна хотя и придурковата и все еще жаждет молодой любви <…>, но крайне благожелательна и оказала мне много милейших услуг. А Иван с ней разговаривает как какой-нибудь хамский самодур в поддевке, мыча и передразнивая со злобой ее интонации, – жуткий, жалкий, мешки под глазами, черепашья шея, вечно под хмельком. Но Ильюша ошибается: он вовсе не моей литературе завидует, а тому “успеху у женщин”, которым меня награждает пошловатая молва»26.

Василий Яновский в мемуарной книге «Поля Елисейские» писал:

«С ним нельзя было, да и не надо было, беседовать на отвлеченные темы. Не дай Бог заговорить о гностиках, о Кафке, даже о большой русской поэзии: хоть уши затыкай. <…> Боже упаси заикнуться при Бунине о личных его знакомых: Горький, Андреев, Белый, даже Гумилев. Обо всех современниках у него было горькое, едкое словцо, точно у бывшего дворового, мстящего своим мучителям-барам.

<…> Вспоминаю ночные часы, проведенные в обществе Бунина, и решительно не могу воспроизвести чего-нибудь отвлеченно ценного, значительного. Ни одной мысли общего порядка, ни одного перехода, достойного пристального внимания… Только “живописные” картинки, кондовые словечки, язвительные шуточки и критика – всех, всего! <…> Это был умный, ядовитый, насмешливый собеседник, свое невежество искупавший шармом»27.

Приведенная выше «чернуха» резко диссонирует с основным корпусом воспоминаний о И. А. и В. Н. Буниных людей, относившихся к их дружескому окружению. Так, например, хорошо знавшая Бунина Ирина Одоевцева^28 пишет:

«Я и не предполагала, что в нем столько детского и такой огромный запас нежности. <…> Все его дурные черты как бы скользили по поверхности. Они оставались внешними и случайными, вызванными трудными условиями его жизни или нездоровьем. К тому же его нервная система была совершенно расшатана. <…> Да, он был очень нервен. Но кто из русских больших писателей не был нервным? Все они были людьми с ободранной кожей, с обнаженными нервами и вибрирующей совестью»29.

«…к <Бунину> обычные мерки неприменимы и что <…> помнить о его беспрестанных противоречиях, нисколько, однако, не исключающих основного тона. Так о Чехове, о котором он говорил как-то восхищенно, как о величайшем оптимисте, в другой раз, не так давно, он говорил совершенно противоположно, порицая его, как пессимиста, неправильно изображавшего русскую провинциальную жизнь и находя непростым и нелюбезным его отношение к людям, восхищавшимися его произведениями» (Г. Н. Кузнецова)»30.

«Вокруг имени И. А. Бунина крепкой стеной стоит нелепая легенда о “холодном академике”, “оскорбленном помещике”, “надменном олимпийце”. Тот, кто перешагнул эту стену, тот знает редкое обаяние этого удивительного, нежного и доброго, деликатного и неистощимо жизнерадостного человека» (Н. Я. Рощин)31.

Эту «стену» из еврейских писателей, помимо упоминавшегося выше Семена Юшкевича, судя по всему, перешагнул также и Осип Дымов. Так, например, описывая свою первую – в середине 1900-х, и последнюю – в конце 1930-х гг. встречи с Буниным, особо выделяет присущие писателю чуткость к чужой боли и свойскость, что никак не вяжется с его имиджем «сухой пренеприятный человек».

«Когда мы обнялись, и я начал одаривать его комплиментами, он, насупившись, но шутливым тоном меня остановил: – Ша, ша, Дымов, не надо.

В этом “ша” было приятельское напоминание о моем еврействе. Но как тепло это звучало в его устах, у него, христианина, русского. Я читал его мысли и чувства <…>: Разве имеет какое-нибудь значение, кто мы оба и что мы пережили в течение прошедших тяжелых тридцати лет? Но мы – русские писатели из Москвы и Петербурга. У нас общее прошлое, общий духовный дом, по которому мы тоскуем, каждый в своем уголке <…> Помнишь: Леонид Андреев… и Куприн… и Брюсов <…>. Собрат Брюсов мертв, все уже мертвы. Но мы их помним нежно… ша, Дымов!»32

Несмотря на демонстрируемую Буниным в обществе отстраненность, капризность и неприветливость, он, несомненно, еще при жизни «уважать себя заставил» и при всей своей антипатии к общественно-политической деятельности, тем не менее, являлся фигурой «публичной». Алданов, например, отмечал:

«Иван Алексеевич, даже когда молчит, всегда попадает в центр, в фокус внимания присутствующих. <…> Он обладает какой-то особенной гипнотической силой. Он <…> очаровывает собеседников и заставляет их соглашаться с собой. Этот редко встречающийся дар был присущ и Наполеону»33.

Известно, что Бунин весьма гордился своей способностью к описанию личности человека, исходя из анализа подмеченных им особенностей его внешности и поведения. Возможно, по этой причине и к репрезентации себя самого на людях он относился исключительно серьезно. С начала своей литературной карьеры и до конца жизни Бунин неустанно пекся о своем имидже, тщательнейшим образом следя за тем, чтобы впечатление, которое он производил в обществе, соответствовало его собственному мнению о том, как должен вести себя писатель его уровня. Вот, например, некоторые его высказывания на сей счет:

«Не щеголяй в поддевках, в лаковых голенищах, в шелковых жаровых косоворотках с малиновыми поясками, не наряжайся под народника вместе с Горьким, Андреевым, Скитальцем^34, не снимайся с ними в обнимку в разудало-задумчивых позах – помни, кто ты и кто они»35.

Внешне-видовой аристократизм, заявлявшийся в манере одеваться и вести себя на людях, а так же «дворянское происхождение Бунина, которое сам писатель неизменно подчеркивал в автобиографических текстах и выступлениях <…> стали уже рано <…> неотъемлемой частью бунинской литературной репутации»36.

В предреволюционной России на фоне «простонародного стиля» его собратьев по перу дворянский апломб Бунина выглядел достаточно провокативно. Однако это была отнюдь не «политическая позиция», а стремление выделиться в своей писательской среде, занять в ней особое, исключительное во всех отношениях положение. Вот только один пример. Бунин являлся непременным членом московской литературной группы «Среды», объединявшей в своих рядах писателей, представлявших литературное направление русского критического реализма начала XX в. Если просмотреть серию коллективных фотографий членов этой группы (конец 1902 г.), на которых в различных позах и положениях друг относительно друга запечатлены М. Горький, И. Бунин, Скиталец (С. Петров), Н. Телешов, Л. Андреев, Е. Чириков и вместе с ними Ф. Шаляпин – см., например, подборку фотодокументов «И. А. Бунин»37, непременно бросится в глаза, как раскованно, непринужденно, по-простецки выглядят на них корифеи литературы тогдашней России. И только один Бунин, одетый с иголочки «барином», полный достоинства и благообразия, смотрится среди них щуплым, «зажатым» и явно не в своей тарелке.

Образ «надменного аристократа», прочно утвердившийся за Буниным в России, писатель с неизменным постоянством заявлял всю свою последующую жизнь на Западе. Обладая от природы актерскими способностями, делал он это артистично, и тот образ, который он репрезентировал, впечатлял окружающих и запоминался ими на долгие годы. Свидетельством стремления Бунина именно так презентировать на публике свою личность являются, в первую очередь, его многочисленные постановочные портреты – фотографические и живописные, о коих речь пойдет ниже.

Дворянская культура, породившая русскую классическую литературу, канула уже к тому времени в прошлое, а в пришедшей ей на смену культуре разночинцев «голубая кровь» была таким же малосимпатичным анахронизмом, как и пресловутый «крестьянский оброк», «доход с имения» или «дворянская фуражка». В этой связи, отметим еще раз, побудительной причиной выбора Буниным аристократического имиджа, несомненно, являлось стремление выделиться, быть, даже на внешне-видовом уровне, иным, чем остальные братья-соперники по перу, «еще неведомым избранником». По воспоминаниям современников, Бунин не прочь был иногда на счет своей родовитости и пошутить:

«Род наш значится в шестой книге. А гуляя как-то по Одессе, я наткнулся на вывеску “Пекарня Сруля Бунина”. Каково!»38

В подоплеке дерзкого вызова Бунина литературному сообществу крылось, однако, изрядное чувство горечи, постоянно подпитывающееся сознанием своей социальной незащищенности. Ведь кроме писательского таланта у Бунина за душой гроша ломаного не было. Не имея ни образования, ни повсеместно востребованной «кормящей профессии», он жил одним лишь литературным трудом, а значит постоянно находился в зависимости от доброхотства третьих лиц – издателей, критиков, читателей, а так же меценатов.

Известно, что Бунин имел обыкновение постоянно жаловаться на тяготы жизни, хотя от природы был страстным жизнелюбом. Эти жалобы являлись следствием не только гнетущей его «бытовщины», но не в меньшей степени душевных кризисов, провоцируемых упорным неприятием им факта неизбежности победы Танатоса над Эросом.

«Бунин <…> о смерти <…> думал, кажется, больше всего физически: представлял себе и даже иногда изображал, – как будет лежать в гробу, каков будет в своем “смертном безобразии” (его подлинные слова). А если и размышлял о возможном или невозможном “после”, то едва ли настойчиво. В этом “после”, даже если оно будет и каково бы оно ни было, во всяком случае, не будет того, что он всем своим существом, сердцем, плотью, умом любил: не будет неба, ветра, солнца, не будет повседневных мелочей существования, утрата которых казалась ему величайшим из несчастий. Был ли он религиозен? Если действительно “стиль – это человек”, то, вчитываясь в бунинские писания, в склад и тон их, ответить приходится скорей отрицательно. Он уважал православную церковь как установление, сроднившееся в течение веков с дорогой ему Россией, он ценил красоту церковных обрядов. Но не более того. Истинная, требовательная, вечно встревоженная религиозность была ему чужда, хотя, признаюсь, это с моей стороны только догадка. Бунин, при всей своей внешней, открытой порывистости, был человеком с душевными тайниками, куда никому не было доступа. Вера Николаевна рассказала мне, например, что за всю совместную с ней жизнь он никогда, ни единым словом не упомянул о своей рано умершей матери, которую горячо любил. “Как то, забывшись, что-то хотел сказать о ней и сразу осекся, побледнел и умолк”»39.

Уже в самом начале XX в. Бунин утвердился в качестве заметной фигуры на российском литературном Олимпе, и согласно отечественной традиции его портретный образ подлежал увековечиванию кистью какого-нибудь мэтра портретного жанра. Поскольку Бунин, помимо знаменитых литературных «Телешовских сред» (1899–1916)40, посещал так же и «Шмаровинские среды»41, где собирались преимущественно художники, он был знаком с их завсегдатаями – К. Коровиным, Н. Андреевым, А. Голубкиной^42, В. Суриковым, братьями Васнецовыми^43 и др. Один из участников этих «Шмаровинских сред», тогда еще студент МУЖВЗа^44 Леонард Туржанский, впоследствии получивший известность как самобытный пейзажист, исполнил в 1905 г. портрет Ивана Бунина (картон, масло, ГЛМ, Москва)45. Эта работа, отличающаяся лаконичностью и глубоким психологизмом, является первым живописным образом Бунина. На ней Туржанским особо подчеркнута присущая облику Бунина строгость и отчужденность – качества его личности, ставшие своего рода «знаковыми характеристиками» образа писателя. Их можно обнаружить на всех его изображениях, даже на беглой зарисовке Юрия Анненкова^46, датируемой 1914 годом (бумага, тушь, ГТГ, Москва^47).

В своей книге о муже Вера Николаевна Муромцева-Бунина пишет:

«Художник Пархоменко, живший в ту пору в Орле, рассказывал мне при знакомстве, что у Ивана Алексеевича были очень красивые густые волосы, и что ему хотелось его писать. Не помню, сделал ли он с него портрет. Иван Алексеевич терпеть не мог позировать, отказывал даже и знаменитым художникам»48.

За давностью лет Вера Николаевна, действительно, забыла детали общения Бунина с Иваном Кирилловичем Пархоменко^49. Этот художник родом с Черниговщины^50, закончив рисовальную школу в Киеве по классу Николая Ге, затем Академию художеств в Петербурге, где его учителем был Илья Репин, в начале 1900-х гг. обосновался в Париже. Как портретист он совершенствовал свое мастерство в академии Жульена, у знаменитого французского художника академика французской Академии изящных искусств Жан-Поля Лоранса (1838–1921). Здесь он отработал редкую в то время исполнительскую манеру – воспроизводить портретный образ сразу же в красках, без подготовительного контура.

«Идея создания художественной галереи русских писателей родилась у И. К. Пархоменко по приезде из Франции в 1908 г. Она была сразу же поддержана Литературным фондом (Обществом для пособия нуждающимся литераторам и ученым), представившим художнику список рекомендуемых для изображения писателей, который составляли историк литературы, профессор С. А. Венгеров, филолог, профессор Ф. Д. Батюшков и писатель В. Г. Короленко. Обозначенный ими перечень лиц впоследствии, однако, все время расширялся, объединив в конечном итоге около ста имен не только писателей и поэтов, но также критиков, публицистов, ученых, политиков, общественных деятелей, активно занимавшихся литературной деятельностью и получивших широкую известность в России. Основная работа над галереей велась в течение 1908–1912 гг., и за это время И. К. Пархоменко создал 90 натурных живописных портретов, увековечив почти всю литературную элиту страны начала XX в.»51.

К сожалению, почти треть из них пропала еще до Революции. Среди бесследно исчезнувших картин оказался и портрет Льва Толстого, написанный Пархоменко в рекордно короткие сроки – за три дня (9-12 июля 1909 года), который сам Толстой считал лучшим из всех существующих его живописных изображений.

Портрет П. А. Бунина (холст, масло, 93,0x69,0 см.) по счастью уцелел и в настоящее время хранится в Государственном литературном музее (г. Москва). Исполнен он был где-то в 1909–1910 годах, т. е. является одним из ранних полотен в портретной галерее русских писателей Ивана Пархоменко. Как пример иронии судьбы нельзя не отметить, что после Революции Пархоменко успешно подвизался в качестве личного портретиста Ильича – человека, о котором Бунин отзывался не иначе, как «…выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек…»

Фотографически точный в передаче деталей внешности Бунина – высокий лоб, большие, печальные, глубоко сидящие слегка отечные глаза, крупный нос, заостренный к низу треугольный овал лица, крупные оттопыренные уши – портрет Пархоменко репрезентирует некоего элегантного господина, на челе которого лежит печать глубоких дум, тревог и сожалений. В остальном вид у восходящей звезды русской словесности вполне заурядный: он ни загадочен, ни романтически возвышен, ни символичен. Художник не использует его облик для некоей «программной декларации» и не создает из него яркий «художественный образ» – то особого рода качественное состояние, которое придавали своим портретам прославленные русские мастера этого жанра конца XIX – начала XX в., и в силу чего они имели широкий общественный резонанс. В качестве примера здесь можно привести портреты Леонида Андреева – друга-соперника Бунина, исполненные в начале XX в. Ильей Репиным и Валентином Серовым^52, или, ставший классическим, серовский же портрет молодого Горького (1905 г.).

В отличие от этих шедевров русской живописи работа Ивана Пархоменко – типичный «представительский» портрет для присутственных мест, что абсолютно отвечало концептуальному замыслу его галереи, которая, как он надеялся, именно в иллюстративно-познавательном плане «будет в высшей степени нужна и интересна для следующих поколений». Поэтому художник считал, что «только взятые под одним углом зрения, при том же свете, в одной обстановке для рисующего, наконец, только взятые одним и тем же живописцем, лица писателей дают большой материал для сравнения, и даже больше – открывают свою истину»53.

По этой, видимо, причине ни у самого Бунина, ни у его окружения портрет Пархоменко восторгов не вызвал. Так, писатель И. А. Белоусов^54 – полный тезка Бунина и его в те годы друг, в письме к нему от 22 июня 1911 года позволил себе даже гротескно-саркастическое замечание по сему поводу:

«Завтра поеду в Апрелевку, увижу твоего любезного художника (от слова худо) Пархоменко. Никак не могу забыть твоего портрета, им написанного. Когда я увидел его в первый раз, то ты мне показался похожим на щуку, которая только что выметала икру»55.

По воспоминаниям близких друзей:

«… лет в тридцать пять, был он изящен, тонок, горд, самоуверен» (Б. Н. Зайцев)56.

«… стройный, с тонким, умным лицом, всегда хорошо и строго одетый» (Н. Д. Телешов)57.

«…в сюртуке, треугольных воротничках, с бородкой, боковым пробором всем теперь известной остроугольной головы – тогда русо-каштановой – изящный, суховатый, худощавый» (Б. Н. Зайцев)58.

Таким предстает Бунин и на своих портретах доэмигрантского периода, написанных Владимиром Российским (1915 г., бумага, пастель, ГЛМ, Москва)59 и Петром Нилусом (1918 г., холст, масло, Музей И. С. Тургенева, Орел)60. Оба художника делают упор на воспроизведение «знаковых деталей» внешнего облика писателя: прямая гордая осанка, треугольный абрис гладко выбритого лица с густой растительностью вокруг рта и на подбородке, коротко стриженые волосы с аккуратным пробором на левой стороне головы, элегантный двубортный сюртук, белая рубаха и, непременно «крахмальный воротник – или, как тогда говорилось, воротнички – высокий и твердый, с уголками, крупно отогнутыми по сторонам корректно-лилового галстука, подобно уголкам визитных карточек из наилучшего бристольского картона» (В. П. Катаев)61.

Российский предлагает вниманию зрителя репрезентативно-программный портрет Бунина, где главную роль в раскрытии образа выполняют знаки и символы. Например, чтобы еще больше подчеркнуть аристократизм облика писателя, он выводит на передний план его руку: узкую, с холеными длинными пальцами, между которыми зажата папироса, и перстнем на мизинце. Не менее символически-указующим выглядит фон, на котором представлена зрителю фигура Бунина, – стеллажная стенка, заполненная фолиантами книг. Такое расположение фигуры писателя – свидетельство, несомненно, его начитанности и, как следствие, высокой культуры. Не исключено, что Российский таким образом проиллюстрировал запомнившееся ему высказывание известного литературного критика Абрама Дермана, который в том же 1915 году в рецензии на книгу Бунина «Чаша жизни» утверждал, что в его рассказах чувствуется «перевес культуры (имеется в виду литературного мастерства – М. У.) над талантом. Он (талант – М. У.) не мал, но культура – много больше. <…> Он <Бунин> продолжает напряженно работать, шлифовать и шлифовать свой драгоценный камушек (литературное мастерство – М. У.), продолжает учиться и расти»62.

Выражение лица Бунина на портрете – задумчиво-печальное. Он весь в себе, и хотя глаза его широко раскрыты, смотрит не на зрителя или какую-либо иную деталь дольнего мира, а, скорее всего, в «глубинные бездны духа вечного Самобытия». В общем и целом портретный образ писателя Бунина являет собой синтез трех основных качеств его личности – одухотворенности, аристократизма и высокой образованности. В свете воспоминаний современников о том, что «кроме своего отщепенства от “подобающей” ему среды, Бунин также тяжело переживал, несмотря на всю свою славу, что он был самоучкой, что не окончил гимназии, что не имел университетского образования» (3. А. Шаховская)63; «Бунин не мог простить человечеству, что кончил четыре класса гимназии» (Анна Ахматова)64, – и аналогичных высказываний на сей счет самого Бунина^65, подобная трактовка его образа выглядит двусмысленно иронической.

Близкий друг Бунина Петр Нилус буквально под занавес – в 1919 году – исполнил его парадный портрет^66. На нем писатель представлен в полный рост, одетый по всем правилам тогдашнего представительского этикета: элегантный синий костюм, туго накрахмаленная манишка с «воротничками» и галстуком, пикейный жилет, застегнутый на все пуговицы, узконосые черные лаковые туфли – и с сигарой в руке.

Написанный в постимпрессионистической манере этот насыщенной цветом портрет, при всех его живописных достоинствах, производит странное впечатление. Изображенный художником «аккуратный и уверенный в себе господин, спокойный за свое благополучие и строгое достоинство»67, с неприветливым выражением лица и жестким взглядом, несомненно, внешне похож на Бунина, однако, в целом, как образ, являет собой скорее «Господина из Сан-Франциско», но никак не «русского писателя» из когорты критических реалистов начала XX в.

Однако то, что на первый взгляд кажется странным, при дальнейшем осмыслении обретает качество художественной идеи. Ведь портрет был написан Петром Нилусом в самый разгар пролетарской Революции – эпохи, которую Бунин оценивал как трагедию, причем отнюдь не «оптимистическую». Для него это были «Окаянные дни», когда разнузданная чернь низвергала святыни и авторитеты, унижая и уничтожая все, что веками считалось достойным и благородным. В это безумное и яростное время Петр Нилус, придавая облику Бунина подчеркнуто буржуазно-аристократический имидж, тем самым однозначно определяет позицию писателя по отношению к актуальной действительности, его личный «вызов времени», выражающийся в неколебимой верности «старому миру» и его ценностям. Миру, который вскоре для них обоих превратится в «Потерянный рай»68. В таком ракурсе видения созданный им образ Бунина и правдив, и символичен.

На портретах Бунина кисти Л. Туржанского, И. Пархоменко, П. Нилуса и Е. Буковецкого (1919 г., холст, масло, Одесский ХМ^69) особое внимание привлекают к себе его глаза: серо-голубоватые, «глубоко-глубокие» и всегда печальные. Вот и Вересаев – сотоварищ Бунина по «Телешовским средам» и издательству «Знание», в своем точном, но неприязненном по тону описании его облика, также делает акцент на выражение глаз Бунина:

«Худощавый, стройный блондин, с бородкой клинышком, с изящными манерами, губы брюзгливые и надменные, геморроидальный цвет лица, глаза небольшие. Но однажды мне пришлось видеть: вдруг глаза эти загорелись чудесным синим светом, как будто шедшим изнутри глаз, и сам он стал невыразимо красив» (В. В. Вересаев)70.

«<…> Сегодня у Алексея Максимовича <Горького> был Бунин. Мои предположения оправдались. Я его представлял себе именно таким: замкнутым, вежливым, державшимся в стороне с холодком. Он симпатичен, редко симпатичен. Тонкие черты лица, глубокие-глубо-кие глаза. В лице есть нечто жесткое. Одет просто, изысканно просто. Черный сюртук. Зеленый галстук. Говорит образно, спокойно, чувствуется, что каждое слово взвешено, обдумано и не вырвется зря. Корректен. Немного сух <…>» (Б. Н. Юрковский)71.

«<…> Бунин – вид, манеры провинциального чиновника, подражающего петербургскому чиновнику (какой-то пошиб)» (М. Пришвин, зима 1915)72.

А вот зарисовка с натуры французского литературного критика, посетившего Бунина уже в его эмигрантский период жизни в Грассе (1934 г.):

«Короткая стрижка, суровая маска, глаза, глядящие вдаль. Белый костюм в голубую полоску еще больше подчеркивал мужественную свежесть его бритого лица»73.

Совершенно иной образ являет Бунин на эскизном портрете Леона Бакста (1921 г., бумага, карандаш, ГЛМ И. С. Тургенева, Орел^74). Его «а ля фейс де бук»75 художник придал выражено мефистофельские черты: длинный костлявый подбородок, большие заостренные уши, узкая линия рта, глубокий треугольный крючковатый нос над щеткой усов, бородка клинышком и высокий лоб с залысинами. Но и здесь подчеркнутую жесткость и заостренность образа опять-таки смягчают глаза. Широко раскрытые, но смотрящие, скорее, во внутрь себя, чем на мир Божий. И в этом их взгляде нет ни злобы, ни сарказма, лишь безмерная печаль опустошенной души. Для сравнения представляется интересным привести описание внешности Бунина, сделанное примерно в те же годы Андреем Белым:

«Желчный такой, сухопарый, как выпитый, с темно-зелеными пятнами около глаз, с заостренным и клювистым, как у стервятника, профилем, с прядью спадающей темных волос, с темно-русой испанской бородкой, с губами, едва дососавшими свой неизменный лимон»76.

В орловском ГЛМ им. И. С. Тургенева хранится портрет И. Бунина работы малоизвестного художника Николая Кащевского^77, являющийся якобы повторением по памяти его утраченной работы середины 1920-х гг., на котором писатель изображен уже без какой-либо растительности на лице. Карандашный портрет Бунина за письменным столом исполнил художник Юрий Арцебушев^78, по-видимому, в 1919 г. (РГАЛИ, Ф. 2388. On. 1. Ед. хр. 5).

Говоря о внешне-видовом образе Бунина, нельзя не отметить, что категорически сторонясь всех литературно-художественных новаций, он при этом оказывался весьма чувствительным к веяниям моды и сообразно им репрезентировал свой внешний облик: в конце 1880-х годов Бунин носил небольшие усы, где-то с середины 1890-х по 1922 год усы, «а ля муш» и испанскую бородку, затем он сбривает бороду, оставляя из растительности на лице только английские усики, а с 1925 года и до конца жизни всегда являет себя гладко выбритым.

Итак, несмотря на декларируемую Буниным нелюбовь позировать художникам, до Революции его портреты исполняли многие живописцы. Однако все же все они были художники, так сказать, второго, а то и третьего «эшелона» – имена в свое время известные и, несомненно, достойные, но не вошедшие в «золотой фонд» истории русского искусства. Как ни странно, никто из знаменитых дореволюционных живописцев, звезд первой величины, прославившихся в области психологического портрета, не оставил для потомства образа Бунина. А ведь он был знаком со многими из них: и с Репиным, и с Валентином Серовым, и с Константином Коровиным, и с Виктором Васнецовым… На вопрос «почему так вышло?», несомненно, интересный для биографов Бунина, документально обоснованного ответа не существует. Остаются догадки, предположения… Кое-какую информацию на сей счет можно почерпнуть из воспоминаний свидетелей времени. Например, в дневниковой записи Якова Полонского от 11 апреля 1942 года имеется такой эпизод:

«Потом почему-то заговорили о художниках-портретистах. Бунин рассказал, что никогда никто не писал его, потому что он не в состоянии сидеть-позировать. А раз уже согласился. Сам Илья

Ефимович Репин прищурил глаз и прикрыл сверху рукой – приезжайте ко мне, буду с вас святого писать. Приехал я в Куоккалу. Снег, холодно. Подхожу к дому – окна повсюду настежь, идем мы с ним в его мастерскую, и там окна открыты. – Вот здесь я вас буду писать, жить станете у меня, а теперь пойдем завтракать. Входим в столовую, холодище собачий, сидят в шубах, вертящийся стол, едят какую-то травку, о водке и помину нет. – Схожу, погуляю. – Вышел и пустился к вокзалу, как зверь голодный бросился на еду, водки выпил и, не возвращаясь, махнул в Петербург. Только он меня и видел. А раз в Москве в Литературном Кружке сидим мы компанией, Серов говорит:

– Я вас писать буду. Это будет вам стоить тысячу рублей. – А я ему (это Бунин говорит со злостью):

– А я думал, что получу за это тысячу рублей – повернулся – человек, еще бутылку вина – и перевел разговор. Пренеприятный человек Серов был»79.

Неприязненная характеристика Валентина Серова – художника-портретиста № 1 «серебряного века», в устах Бунина не звучит чем-то из ряда вон. Первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе (1933 г.), еще при жизни признанный «великим русским писателем» и последним «классиком», всех своих выдающихся современников, за исключением Льва Толстого и Антона Чехова, оценивал свысока, желчно и уничижительно. Впрочем, к Илье Ефимовичу Репину Бунин питал восторженный пиетет. Начиная с 1870-х гг., Репин поддерживал знакомство почти со всеми литературными знаменитостями России конца XIX – начала XX в., представителями всех стилевых направлений. Им создана огромная портретная галерея русских писателей – от Тургенева (1874 г.) до футуристов Василия Каменского и Владимира Маяковского (1915 г.)80.

Из числа писателей, с которыми Бунин, что называется, был на дружеской ноге, портретировались у Репина Леонид Андреев, Горький, Короленко, А. Н. Толстой. А вот бунинский друг-соперник Александр Куприн, тоже друживший с этим художником, не удостоился чести быть им портретируемым, что не помешало ему, однако, в своей статье-некрологе воздать должное Репину-портретисту:

«Он написал за свою долгую жизнь много портретов. Часть из них хранилась у собственников, и теперешняя судьба их неизвестна. Другая часть – достояние государственных музеев и галерей. Нельзя сказать, что у Репина ценнее и прекраснее: его картины или портреты? И вряд ли этот вопрос имеет большое значение. Но почему-то давно установилось общественное мнение, что именно человеческий портрет является для художника высшей мерой творчества и наивысшим достижением в художественном искусстве. О портретах Репина нельзя говорить. Их надо видеть. Очаровательное и поражающее их сходство с натурой, так же как и точное и полнокровное мастерство в работе – не суть преобладающие достоинства репинских портретов. Главное их великолепие и отличие заключаются в том, что Репин умел вглядеться внутрь человека, в глубину его души и характера, и понять их, и неведомой силой запечатлеть их на холсте для почти бесконечной жизни»81.

Образ Бунина тоже не увековечен в галерее репинских портретов русских литераторов, хотя они были хорошо знакомы и писатель буквально «горел» желанием, чтобы Репин его написал. В мемуарной зарисовке «Репин» Бунин пишет:

«Репин <… > пригласил меня ездить к нему на дачу в Финляндии, позировать ему для портрета. <… > Я с радостью поспешил к нему: ведь какая это была честь – быть написанным Репиным! И вот приезжаю, дивное утро, солнце и жестокий мороз, двор дачи Репина, помешавшегося в ту пору на вегетарианстве и на чистом воздухе, в глубоких снегах, а в доме – все окна настежь; Репин встречает меня в валенках, в шубе, в меховой шапке, целует, обнимает, ведет в свою мастерскую, где тоже мороз, как на дворе, и говорит: “Вот тут я и буду вас писать по утрам, а потом будем завтракать, как Господь Бог велел: травкой, дорогой мой, травкой! Вы увидите, как это очищает и тело и душу, и даже проклятый табак скоро бросите”. Я стал низко кланяться, горячо благодарить, забормотал, что завтра же приду, но что сейчас должен немедля спешить назад, на вокзал – страшно срочные дела в Петербурге. И сейчас же вновь расцеловался с хозяином и пустился со всех ног на вокзал, а там кинулся к буфету, к водке, жадно закусил, вскочил в вагон, а из Петербурга на другой день послал телеграмму: дорогой Илья Ефимович, я, мол, в полном отчаянии, срочно вызван в Москву, уезжаю нынче же с первым поездом…»82.

На эту историю обратил в своих дневниках внимание Корней Чуковский, друживший с Репиным и хорошо знавший Бунина. Вот, что он пишет на сей счет:

«Когда это произошло, неизвестно. Бунин не указывает даты. Может быть, в самом начале двадцатого века, когда я еще не жил в Куоккале и не был знаком с Ильей Ефимовичем. А в более поздние времена дело было как раз наоборот. Бунин очень добивался того, чтобы Репин написал его портрет, но, к сожалению, потерпел неудачу. Все это происходило у меня на глазах, и мне хочется поделиться своим недоумением с читателем. Раньше всего мне вспоминается 1914 год, когда какой-то безумец порезал картину Репина “Иван Грозный и сын”14. Репин приехал в Москву. Остановился в гостинице “Княжий двор” на Волхонке. Здесь его посетила делегация именитых москвичей, депутат Государственной Думы Ледницкий, Бунин, Шаляпин и еще кто-то, кажется, художник Коровин, и от имени Москвы трогательно просили у Репина прощения за то, что Москва не уберегла его картины. Репин благодарил, главным образом Шаляпина. И тогда же сказал Федору Ивановичу: “Я жажду написать ваш портрет!” А Бунину, стоявшему рядом, он не сказал этих слов. Потом в ресторане, кажется в “Праге”, состоялся банкет в честь Репина, где произносились горячие речи. Бунинская речь была дифирамбом в честь Репина. Репин благодарил его в своем обычном гиперболическом стиле, но ни слова не сказал о желании написать его портрет. Потом (или раньше, не помню) Репин посетил Третьяковскую галерею, смотрел реставрированного “Ивана”. С ним вместе пришли Шаляпин и Бунин, и Репин снова повторил Шаляпину, что хочет написать его портрет. Мы возвращались с ним из Москвы в Петербург, он всю дорогу восхищался Шаляпиным, называл его вельможей Екатерины и тут же в вагоне у меня на глазах набросал карандашный эскиз будущего шаляпинского портрета. Зная, как Бунин мечтает о том, чтобы Репин написал его портрет, я, когда мы вернулись в Куоккалу, читал Репину лучшие очерки, рассказы и стихотворения Бунина. Репин одобрял и стихи, и рассказы, но не выразил никакого желания запечатлеть его черты на холсте. <…> Все это совсем не похоже на то, что написано в его (Бунина – 714. У.) воспоминаниях. Конечно, я не сомневаюсь в правдивости Бунина, но должен сказать, что, бывая в мастерской Репина почти ежедневно с 1909 года по 1917, я ни разу не страдал там от холода, о котором повествует Бунин. У Репина были ученики <…>, которые отапливали мастерскую до 15–20 градусов по 1Цельсию. Репин любил свежий воздух, спал в меховом мешке под открытым небом на балконе, но (по крайней мере, в мое время) писал он всегда в тепле»83.

В нашу задачу не входит намерение оценить соотношение факторов достоверности и субъективности в воспоминаниях свидетелей времени – оппозиции, присущих мемуарной литературе как жанру. Отметим только, что в любом случае факт, заявляемый в документальной литературе, всегда, так или иначе, интерпретируется автором, а значит, авторское впечатление становится его неотъемлемой частью. Поэтому «именно впечатление есть суверенная область мемуаров – наиболее личного документа эпохи»84.

Эта точка зрения, на наш взгляд, справедлива как в отношении мемуаров Бунина, часто характеризуемых как «чрезмерно субъективные», так и многочисленных воспоминаний современников о нем самом, тональность которых варьируется от желчной неприязни, до апологетического восхваления. О причинах нежелания Репина писать портрет Бунина можно только гадать. Даже доверяя утверждению писателя, что он, мол-де, «не в состоянии сидеть-позировать», кажется странным отсутствие его «экспрессобраза» среди многочисленных портретных зарисовок и набросков, общавшихся с Репиным литераторов. Скорее всего, Илью Репина, сына простого казака, как и других известных художников, с которыми общался Бунин и которые, тем не менее, избегали его портретировать, уязвлял и раздражал репрезентативный аристократизм Бунина – все то, из-за чего, как вспоминал в старости Бунин, «Чехов меня называл маркизом»85.

Еще до Революции Бунин сдружился с Рахманиновым. В эмиграции «до его последнего отъезда в Америку, встречались мы с ним от времени до времени очень дружески»86. Рассказывая об одном из посещений Рахманиновым Бунина в Грассе, Галина Кузнецова пишет: «Я часто смотрела на <Рахманинова> и на <Бунина> и сравнивала их обоих, известно ведь, что они очень похожи <…>. Да, похожи, но И. А. весь суше, изящнее, легче, меньше, и кожа у него тоньше и черты лица правильнее»87.

Как личность Бунин «был на редкость умен. Но ум его с гораздо большей очевидностью обнаруживался в суждениях о людях и о том, что несколько расплывчато можно назвать жизнью, чем в области отвлеченных логических построений. Людей он видел насквозь, безошибочно догадывался о том, что они предпочли бы скрыть, безошибочно улавливал малейшее притворство <…> вообще чутье к притворству, – а в литературе, значит, ощущение фальши и правды, – было одной из основных его черт. Вероятно, именно это побудило Бунина остаться в стороне от русского доморощенного модернизма, в котором по части декламации и позы далеко не все было благополучно. <…>

У Бунина ум светился в каждом его слове, и обаяние его этим усиливалось. А обаятелен он бывал, как никто, когда хотел, когда благоволил быть обаятельным. Но даже не это было важно. Важно было, что его словами, о любой мелочи, говорило то огромное, высокое, то лучшее, что у нас было: дух и голос русской литературы» (Г. В. Адамович).88

Поэтому проявления желчной неприязни и сарказма, коими изобилуют мемуары Бунина, можно отнести не только на счет гипертрофированного самомнения – «Я человек самолюбивый. <…> Держу свечку перед грудью»89, но и особенностей его самовидения. Например, по свидетельству Дон-Аминадо, он говорил, что, мол, если уж делишься воспоминаниями вслух, «то, вероятно, <…> в силу потребности рассказать их по-своему»90.

«Был ли он, однако, полностью прав в своей брезгливой непримиримости, не проглядел ли чего-то такого, во что вглядеться стоило, не обеднил ли себя, отказавшись прислушаться к отдельным голосам, по природе чистым, звучавшим в шумном, нестройном хоре русской литературы начала нашего века, – преимущественно в поэзии? Не оказался ли высокомерно-рассеян к содержанию, к духовной особенности эпохи, отраженной в безотчетном смятении, в предчувствиях, в тревоге и надежде, которыми поэзия эта была проникнута, – отчетливее и глубже всего, конечно, у Блока? Вопрос этот спорный, и лично у меня на счет бунинской дореволюционной литературной позиции до сих пор остаются сомнения» (Г. В. Адамович)91.

Русская литература начала XX в. была сильно политизирована. Такие популярные писатели, как М. Горький, В. Короленко, Л. Андреев, принимая активное участие в общественной жизни страны, выступали застрельщиками различного рода акций, носящих подчас выраженно политический характер. И только Иван Бунин – один из виднейших представителей литературного направления, которое в целом выказывало критическое, а то и враждебное отношение ко всему тогдашнему укладу русской жизни, как уже отмечалось, демонстративно дистанцировался от любых форм общественно-политической активности. Несмотря на дружеские отношения Бунина с Леонидом Андреевым, Горьким, Куприным и Юшкевичем, однозначно причислявшимися в прессе к «левому лагерю»92, его собственное политическое лицо оставалось совершенно непроясненным. Бунин в русской литературной критике имел статус последнего «усадебника».

«Писателями усадебниками мы называем тех певцов “дворянских гнезд”, которые родились и выросли под сенью родовых, наследственных лип, усвоили с детства дворянскую культуру с ее эстетикой, с ее кодексом чести, срослись с определенными формами усадебного быта, бессознательно заражены интересами помещичьего слоя, всем существом своим полюбили поэзию запущенных парков и вишневых садов, поэзию охоты, уженья рыбы, прониклись медленным темпом сонной и праздной усадебной старосветской жизни, существуют в своих Обломовках, “философствуя сквозь сон”, и заполняя досуг художественным творчеством, кровно связанным с наследственной усадьбой и фамильными родовыми воспоминаниями».93

Певец разоренных дворянских гнезд, демонстрирующий в обществе свой аристократизм, Бунин, казалось бы, однозначно должен был быть в стане «правых». Однако его жесткий реализм, беспощадное высвечивание всех гнусных проявлений русской простонародной жизни, убежденность в обреченности патриархальной «деревни», делали его, как уже отмечалось в гл. I., постоянным объектом нападок со стороны консерваторов-охранителей. Впрочем, «левые» критики, ждавшие от литературы позитивные образы нового русского человека, так же порицали Бунина за «упадничество». Избегавший любых форм манифестирования и политической активности Бунин, тем не менее, в общественном сознании воспринимался как человек пусть не крайних, но все же консервативных убеждений, чему немало способствовал его внешний облик и манера поведения. С начала Февральской революции, которую он отнюдь не приветствовал, это мнение о нем стало широко распространенным, особенно в стане «левых».

«Начало противостоянию левых с Буниным положили еще “Одесские новости” – старейшая газета Одессы, ставшая в 1919 г. партийным органом местных меньшевиков. <…> Именно она в ответ на устные и письменные публицистические выступления писателя первой обвинила его в неуемном самолюбовании, в “высокомерной ненависти к народу”, в “обывательщине”, в “поправении”. В одном из своих антибунинских памфлетов газета среди прочего писала: “Забудьте на минуту о себе, о Бунине, и подумайте о России. Скромно, без ссылок на ‘людей, все-таки не совсем рядовых’, разберитесь, посоветуйте, помогите. Не зажимайте нос, когда проходите мимо народа. С ним ведь жить придется! Вы ‘не русофоб, не германофоб, не англофоб, не румынофоб и не юдофоб, хотя…’ Все это очень хорошо. Но вы слишком больной бунинофил. Это плохо!.. Особенно, когда, проливая слезы над Россией, вы все время озабочены мыслью, к лицу ли вам глубокий траур…”»94.

В русском Зарубежье после произнесения в Париже (16 февраля 1924 года^95) знаменитой речи «Миссия русской эмиграции», Бунин оказался на вершине Олимпа, обретя харизму первого по рангу русского писателя и последнего классика. Сумев во всей полноте выразить мироощущение русских эмигрантов и определив «высшую цель» русской диаспоры как задачу «сохранения культуры исчезнувшей старой России»96, Бунин впервые в своей жизни стал фигурой общественной, символом духовно-нравственного величия русской культуры в изгнании.

Несмотря на то, что в своей речи Бунин «говорил “лишь за себя и только о себе”, левая печать эмиграции при всей своей политической неоднородности высказывалась о Бунине-публицисте^97 < критически-недоброжелательно^ Ее раздражали <и> страстные, пристрастные бунинские статьи, в которых находили отражение взгляды, быстро снискавшие автору репутацию правого, даже чуть ли не монархиста»98.

Представления о Бунине как человеке правоконсервативных убеждений в эмиграции были весьма расхожими, о чем, в частности, можно найти свидетельства и в эмигрантской мемуаристике. Так, например, Василий Яновский, общавшийся с Буниным весьма поверхностно, совершенно бездоказательно утверждает, что:

«По своему характеру, воспитанию, по общим влечениям Бунин мог бы склониться в сторону фашизма; но он этого никогда не проделал. Свою верную ненависть к большевикам он не подкреплял симпатией к гитлеризму. Отталкивало Бунина от обоих режимов, думаю, в первую очередь их хамство!»99

Особенно востребованным для различного рода идеологических манипуляций оказался миф о бунинском монархизме.

«Из русского Зарубежья он перекочевал в советскую Россию и попал здесь на благодатную почву. О монархических пристрастиях Бунина писали крупнейшие советские издания (см.: Стеклов Ю. <Ю. М. Нахамкес>. Весенние мотивы // Известия. 1924. 25 марта. № 69. С. 1; Меньшой А. Оклеветанная собака / / Красная газета. Вечерний выпуск. 1924. 3 мая. № 98. С. 2; Смирнов Н. Солнце мертвых: Заметки об эмигрантской литературе / / Красная новь (Москва). 1924. Кн. 3. С. 253). И до сего дня даже в работах, претендующих на научность, можно встретить подобную характеристику политических воззрений писателя. Так, В. П. Кочетов называет Бунина “убежденным монархистом” (см.: Кочетов В. Неистовый Бунин / / Бунин И. А. Окаянные дни / предисл. В. П. Кочетова; подгот. текста и примеч. А. К. Бабореко. М., 1990. С. 7). О. Н. Михайлов пишет о том, что в эмиграции Бунин занял “крайне правые позиции” (см.: Михайлов О. Страстное слово / / Бунин И. А. Публицистика 1918–1953 годов. С. 8). И. М. Ильинский характеризует писателя как “православного монархиста” (см.: Ильинский И. Белая правда Бунина. С. 13), что говорит уже о вопиющем непонимании особенностей бунинского политического и религиозного мировоззрения» 10°.

Однако документальные факты – упрямая вещь, а они свидетельствуют о том, что, будучи столбовым дворянином, чем он весьма гордился, Бунин, воспитывавшийся братом Юлием в либеральном народническом духе, всегда – ив России, и в эмиграции! – дистанцировался от консервативно-монархических кругов и всякого рода квасных патриотов, в среде которых, следует подчеркнуть, непременно культивировался махровый антисемитизм. Его личную политическую позицию «правильнее было бы обозначить как центристскую, с сильным государственническим элементом, предполагавшим, среди прочего, отстаивание национальных ценностей и традиций»101.

Что касается монархизма, то здесь уместно привести цитату из дневника Галины Кузнецовой от 8 сентября 1932 года:

«<…> Говорили о тех, кто владел Россией. И<ван> А<лексеевич> говорил: – В сущности, ты еще ни разу не подумала о том, что Россией одно время правил Керенский, этот самый неврастенический Онегин с моноклем в глазу. Потом был Ленин. А перед ними нервный, бледный офицер, без конца гладивший себе усы (он показал жестом как, чуть вдавливая кожу над губой внутрь). “Малообразованный офицер”, – сказал о нем Толстой. Но он не подумал, что было в этом офицере. Ведь он не русский. В нем века разных наследственностей, в нем кровь английская, немецкая – он совсем особое существо. Цари – особая порода на земле. Ими нельзя сделать себя»102.

В эмиграции Бунин был близок к эсерам и либеральным демократам. С политическими и общественными деятелями именно этого толка его связывали «дружески-деловые» отношения, и именно в их печатных органах – газеты «Последние новости», «Возрождение (до 1926 г.), а так же в издаваемом эсерами журнале «Зарубежные записки» он в основном публиковал свои произведения. Существует мнение, что «Бунин, чуждый всякой политике и политической борьбе, всегда относился с большим безразличием к тому, где печататься: он публиковался и в народнических журналах, и в декадентских альманахах, и в марксистских сборниках, а позже, в эмиграции, как в социалистических эмигрантских изданиях, так и в монархических»103.

Однако сам писатель в письме к Борису Пантелеймонову^104 от 4 сентября 1946 года^105 утверждал, что «с самого начала моего писательства, никогда, ни единой строки не написал ни в одной правой газете».

В этом же письме Бунин более чем однозначно высказался и о своем неприятии приписываемого ему «монархизма»:

«Получил Ваше письмо, Борис Григорьевич. В моих надписях Вы усмотрели “раздражение, резкость”? Нет, в них было чувство оскорбления, гнева – Вы, по-моему, все-таки не могли не знать, что я в Париже не мог слыть идиотом, сидящим в дворянск<ой> фуражке^106, окруженный портретами царей и двуглавыми орлами, что я вовсе не “брюзжал”, не “фрондерствовал”, как какой-нибудь рамоли, увенчанный смехотворной, по Вашему мнению, “короной из дешевого эмигрантского золота” и т. д. и т. д. – и неужели это все могло быть продиктовано Вашей “любовью” ко мне! Распространяться не буду, – вчера, по телефону, я достаточно объяснил Вам причины моего “раздражения”. Вы говорите, что Вы писали даже с добрыми чувствами ко мне: если так, то мне остается только дивиться – и сказать Вам: Бог Вас прости! – Тот Бог, которого Вы лишили даже большой буквы.

Ив. Б.

P.S. Да, занятная картина! Посижу, посижу в дворянском картузе, потом сниму его и посижу в короне из дешевого золота, а там опять надену картуз – и затяну: «Боже, Царя храни!» Вот тебе и всемирная знаменитость.

NB

Никто в этой “русской патриотической газете”107 не мог Вам сказать ничего подобного – такой идиотской чепухи о дворянск<ой> фуражке. Кто мог сказать? В газете были тогда М. Струве, Ладинский, Рощин, К<орвин>Пиотровский, и вот Вы, очевидно, за них выдумали эту злую ахинею. Все они в ту пору писали мне нежнейшие приглашения в эту газету – как связать это с дворянской фуражкой? И разве они не знали, что я чуть не 15 лет перед оккупацией был сотрудником “Последних новостей”, “Современных записок” и “Русских записок”108, что я и раньше, <…> был ближайшим сотрудником “Рус<ского> богатства” Короленко, “Совр<еменного> мира”, “Вестника Европы” - и т. д. и т. д., а потом издательства “Знание”, был в приятельстве с Горьким, Луначарским, жил только в среде людей, подобных им, а в эмиграции с бывшими эсерами и “кадетами”, с Алдановым, Фондаминским, Рудневым, Авксентьевым, Зензиновым – и т. д. и т.<д.> – зачем же Вы выдумали, повторяю, эту нелепую клеповину о двор<янской> фуражке, о царях, о двуглавых орлах? Если Вы напечатаете это хотя бы в Москве, даже и там над Вами будут смеяться, и я, даже и в этом случае, напишу на Вас такое “опровержение”, что Вам не поздоровится!»

Из философов Бунин дружил со Львом Шестовым^109 и, что показательно, находился в весьма неприязненных отношениях со своим тезкой и свояком^110 Иваном Ильиным^111, правым государственником, монархистом и антисемитом. Что же касается еврейского окружения писателя в эмиграции, то помимо упомянутых им Алданова и Фондаминского, большинство близких ему людей из этой группы – М. С. и М. О. Цетлины, С. А. Цион, И. М. Троцкий, А. Седых (Я. М. Цвибак), А. В. Бахрах, Дон-Аминадо (А. И. Шполянский), Я. Полонский – как уже отмечалось, относилось к леволиберальному крылу российского политического спектра (эсеры, народные социалисты). Возвращаясь к дореволюционному периоду жизни Бунина, отметим, что в России его ценили и превозносили на все лады, главным образом как непревзойденного стилиста. Критики даже признавали, что он, барин, мужицкую, а значит, народную жизнь – крестьяне в то время составляли более 80 % населения России – знает отнюдь не понаслышке. Но не более того. Для массового читателя Бунин никогда не был «властителем дум». Что же касается так называемого литературного сообщества, то в нем он, сумев себя поставить в независимое положение, как правило, находился с собратьями по перу в вежливо-холодных отношениях. Этого аристократа, жившего с гонораров, как в своем абсолютном большинстве все художники и писатели – «русские интеллигенты-пролетарии»112, коллеги считали отмороженным, надменным и язвительно-кусачим гордецом. Таким он, действительно, и был на публике. В приведенной выше истории с Валентином Серовым, художником, охотно ради заработка писавшим портреты коронованных особ, аристократов, банкиров и различных знаменитостей, неадекватно повел себя именно Бунин, ответивший на деловое предложение знаменитого портретиста амбициозно-пошлой по существу выходкой, хотя сам «пошлость презирал… во всех ее проявлениях»113.

Мало кто знал или догадывался, что «Бунин был по природе застенчив. Был он застенчив, несмотря на видимость агрессивности, на врожденную насмешливость, на великое множество бьющих в точку злых стрел, направленных против своих современников, иногда даже литературных друзей, на унаследованную им от отца любовь к нецензурной ругани, на то, что ему иногда в применении к себе хотелось бы употребить некий “pluralis majestatis”114.

<…> Нередко он был неспособен принять то или иное решение, которое подсказывалось ему разумом или практическими соображениями, не в силах был обрубить с размаха единым ударом какие-то угнетавшие его “узлы” именно из-за своей… застенчивости.

Но и обратно, этой же полускрытой стороной его характера можно объяснить… некоторые его “эскапады”, некоторые едва ли не спровоцированные им самим инциденты, в которых погодя – наедине с собой – он неизменно раскаивался и их болезненно переживал» (А. В. Бахрах)115.

Галина Кузнецова, несколько лет жившая под одной крышей с Буниным в Грассе, пишет, что в их первую встречу в августе 1926 года «Бунин показался мне надменным, холодным. Даже внешность его – он, впрочем, был очень моложав, с едва седеющими висками, – показалась мне неприятной, высокомерной».116

Он мог «быть иногда необыкновенно любезным и обаятельным хозяином, он поднимает настроение общества, зато к нему и стекаются всеобщее внимание и все взгляды». При общении с «чужими» у себя дома он обычно «говорил все время благодушным и любезным, почти царственным тоном. <…> Он большой актер в жизни. Я знаю, что так надо общаться с людьми, но воспоминанье о его часто невозможных ни для печати, ни для произношения словечках, о его резкости временами заставляли меня в душе улыбаться. Впрочем, эта общедоступная любезность всех покрывает нивелирующим лаком, и дома он оригинальнее»117.

«Постоянная его черта: обезоруживающий юмор, непосредственный, талантливый, как вся его натура» (Г. Адамович)118.

Многие свидетели времени, однако, отмечают, что при своей душевной закрытости Бунин был способен разговорить собеседника, вызвать его на откровенность. Он умел не только сам хорошо говорить, но и слушать другого, и при случае мог дать дельный совет.

Все тридцать три года, прожитых в эмиграции, за исключением «нобелевской пятилетки» (1934–1939 гг.) Бунин сильно нуждался. В такой ситуации, естественно, ни о каких заказных портретах речь идти не могла. И все же бросается в глаза, что Бунин, будучи знаком с такими знаменитостями, как Пабло Пикассо, Наталья Гончарова^119, Михаил Ларионов^120, Юрий Анненков и Савелий Сорин^121, не удостоился чести быть ими портретируемым. Из всех «музейных» художников рисовали Бунина только Бакст^122 да Филипп Малявин^123. Известны также портреты Бунина, выполненные Георгием Пожидаевым^124 (1934 г., Париж, собрание Р. Герра), художником достаточно преуспевавшим, но малозначительным в истории искусства, и учеником Репина Михаилом Вербовым^125, считавшимся весьма востребованным на Западе салонным портретистом. Перьевой портретный набросок Бунина, исполненный Малявиным (1924 г., бумага, тушь, НГА, Ереван) – опять-таки одним из учеников Репина, интересен главным образом тем, что на нем писатель изображен без бороды, а лишь с усами. Изменение внешности у Бунина в начале 1920-х гг. – от покрытого растительностью лица к гладковыбритому – проходило через стадию ношения усов, что зафиксировано на фотографиях того времени^126. Эпоха арт-деко (1920-е – 1930-е гг.) революционно изменила моду на одежду и внешность. Женщины стали ходить с открытыми ногами, мужчины предпочитали бриться. Пышные усы и бороды всех фасонов и размеров, столь распространенные в предреволюционную эпоху, напрочь вышли из моды, став в общественном сознании знаковым атрибутом внешности стариков и оригиналов. Несмотря на свою декларируемую неприязнь по отношению к любым «новым веяниям» – «в <…> бешенство, если не большее, приводили его разговоры о современном искусстве. Для него даже Роден был слишком “модерн”»127, – Бунин все же радикально преобразил свою внешность, что, несомненно, явилось своего рода данью времени. И хотя социальный статуса Бунина изменился, он попал в разряд беженцев, людей, зависящих от «чужих денег» и «услуг посторонних», для которых «получить субсидию или подачку почиталось лестным», писатель по-прежнему держался за имидж «барина», хранителя и представителя настоящего русского духа и быта. При этом бунинское «барство» да «дворянский апломб» по сути своей носили характер бережно хранимых «исторических реликвий», ни в коей мере не являясь формой выражения правоконсервативных убеждений, которые ему упорно приписывали.

Следует отметить, что если Бунин и декларировал неприязнь к позированию, то на фотопортреты как дореволюционного, так и эмигрантского периодов она не распространялась. Судя по их количеству, всю свою жизнь писатель охотно позировал перед объективом фотокамеры, в том числе и в солидных фотоателье. На постановочных фотографиях, начиная уже с конца 1920-х годов, Бунин часто являет собой стереотипно-возвышенный образ «артиста»128. Хотя подобного рода репрезентация собственной персоны была со стороны Бунина акцией тщательно продуманной, возможно, он все-таки чувствовал порой ее излишнюю, для писателя, напыщенность. Так, например, Андрей Седых, рассказывая о нобелевских днях в Стокгольме, выделил его саркастическую реплику на счет собственных портретов: «Фотографии Бунина смотрели не только со страниц газет, но и из витрин магазинов, с экранов кинематографов. Стоило Ивану Алексеевичу выйти на улицу, как прохожие немедленно начинали на него оглядываться. Немного польщенный, Бунин надвигал на глаза барашковую шапку и ворчал: – Что такое? Совершенный успех тенора»129.

На пороге своего шестидесятилетия Бунин, как видно из фотографий, превратился в сухощавого, осанистого, коротко стриженного, гладковыбритого господина среднего роста с крупными примечательными чертами на холеном надменном лице – «Лицо римлянина периода упадка Империи» – по шутливому определению Андрея Седых^130, которое тот, возможно, позаимствовал у Мережковского, сказавшего, по свидетельству Галины Кузнецовой, как-то раз Бунину: «В профиль совсем римский прокуратор! Вас бы на медаль выбить, на монету…»131.

Н лишь выражение глаз осталось прежним: чуть робким, грустно-печальным. Вплоть до кончины писателя в 1953 г. его внешний облик, как можно судить по многочисленным фотографиям, практически не изменяется. На всех изображениях, – особенно интересны фотопортреты, сделанные в 1933 г. в Стокгольме знаменитым фотографом Михаилом Венковым^132, – он являет собой образ, который запомнился большинству его знакомых по эмиграции:

«Он был среднего роста, но держался преувеличенно прямо, горделиво закинув голову. И от этого или оттого, что он был очень строен, казался высоким. Его красивое, надменное лицо выражало холодное, самоуверенное спокойствие, но светлые глаза смотрели зорко, пристально и внимательно и, казалось, замечали и видели все – хоть на аршин под землей» (И. В. Одоевцева)133.

«С возрастом он стал красивее и как бы породистее. Седина шла ему, шло и то, что он сбрил бороду и усы. Появилось в его облике Что-то величавое, римско-сенаторское, усиливавшееся с течением дальнейших лет» (Г. В. Адамович)134.

«Иван Алексеевич производил сильное впечатление. Чем? Своей скульптурной силой. В нем была какая-то отточенность. <…> Весь его облик был внешне неподвижным, Что-то в нем было такое именно статуарное… Он казался каким-то холодным, замороженным» (Н. А. Струве)135.

«Я наслаждался всем видом этого моложавого, лишь слегка седеющего человека, его стройной, спортивно-подтянутой фигурой, необыкновенно выразительным тонким лицом – “лицом римского патриция”, как принято было говорить о нем, – освещенным блеском умных живых глаз и улыбкой, то юношески-насмешливой, то ласковой и доброй, его сильным и теплым, “играющим” голосом и совершенно лишенной интеллигентской вычурности, меткой, хваткой, яркой, остроумной речью» (Н. Я. Рощин)136.

«Бунин именно таков, каким я его себе представлял: среднего роста, бритый, с резкими чертами лица, он производит впечатление человека скорее замкнутого, чем разговорчивого» (Т. Манн)137.

«Одевался он под английского лорда. Было в нем что-то от героя Жюль Верна, от благородного и честного искателя» (В. А. Смоленский)138.

«Бунин на собраниях или в гостиной был наряден и любезен. Тщательно выбритый, с белым лицом, седой, иногда во фраке, подчеркнуто сухой и подтянутый, дворянин, европеец» (В. С. Яновский)139.

По воспоминаниям Якова Полонского, когда Бунину перевалило за семьдесят, он имел обыкновение «шутя жаловаться на старость, морда богомерзкая стала, какой я маркиз?» 14°.

В контексте этой скорбно-иронической оценки собственной внешности особый интерес представляют фотография Жана Виллемэна (Jean Willemin) от 5 июня 1948 г.141 и портрет работы Михаила Вербова, написанный им при посещении Бунина в Париже в 1951 г.142, за который он был в 1982 г. удостоен золотой медали Лиги американских художников. На фотографии Бунин выглядит как весьма пожилой человек с крупными чертами усталого от жизни благородного лица, глубоко посаженными большими печальными глазами и иронической складкой губ. Портрет Вербова являет нам совсем иной образ. Хотя характеристики внешности Бунина переданы им с фотографической точностью, писатель никак не выглядит усталым, «сломленным жизнью» поэтом, который:

Поет о том, что мы живем,

Что мы умрем, что день за днем

Идут года, текут века —

Вот как река, как облака.

Поет о том, что все обман,

Что лишь на миг судьбою дан

И отчий дом, и милый друг,

И круг детей, и внуков круг,

Что вечен только мертвых сон,

Да божий храм, да крест, да он^143.

В его по-молодому прямой осанке, во всей посадке фигуры, целиком обращенной к зрителю, в жестко-требовательном выражении лица, чувствуется отнюдь не старческое смирение, а непреклонность и сила Эго. И лишь глаза, как и на всех других портретах, смотрят печально: не на зрителя, а куда-то вдаль, и одновременно в себя, словно он вслушивается в какой-то далекий, пока еще ничего не значащий звук.

Все ритм и бег. Бесцельное стремленье,

Но страшен миг, когда стремленья нет.

Итак, существуют два основных портретных образа Ивана Бунина, резко отличающиеся друг от друга внешне-видовыми характеристиками – «усато-бородатый (конец 1890-х – середина какие-то гг.) и «гладко выбритый» (середина какие-то гг. по 1953 г.). Первый из них условно соотносится сорокалетием (1887–1927 гг.) его литературной деятельности, главным образом в России, второй – с двадцатипятилетним периодом эмигрантской жизни. Примечательно, что Бунин, человек импульсивный, подверженный резким переменам настроения, а значит, говоря словами Дидро, имевший «в течение дня сто разных физиономий», на всех портретах изображается только в минорной тональности – надменным, задумчиво-отстраненным или же угрюмым. Современникам же, судя по литературным воспоминаниям, он запомнился в двух репрезентативных ипостасях – «язвительно-надменный мизантроп» – на людях, «веселый человек, желчный и нежный, умеющий и обласкать и выругать»144 – в дружеском кругу, и еще писателем, который, увы, «оказался единственным Нобелевским лауреатом, умершим в глубокой бедности»145.

Если же полагать, что литературные персонажи в той или иной степени несут в себе черты их создателя, и, вслед за Гоголем, быть уверенным, что «половина жизни моей перейдет в мой портрет, если только он будет сделан искусным живописцем», то, подытоживая все многочисленные характеристики образа Бунина, можно сказать: это был «строгий артистический талант» и «типично русский характер»146 со всеми его pro at contra.

_______________________________________________

1 Одоевцева И. В. На берегах Сены. – М.: Худож. Лит., 1989. С.268.

2 Прижизненные портреты Бунина: URL: http://vsegdargi.livejournal.com/226987.html

3 Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина: 1870–1906. Беседы с памятью. С. 93.

4 Там же. С. 124.

5 Прижизненные портреты Бунина.

6 «А ля муш» (фр. – la mouche, букв, «мушка») – волосы, расположенные под нижней губой на подбородке.

7 Вересаев В. В. Литературные портреты. – М.: Республика, 2000. С. 454.

8 Бунин Юлий Алексеевич (1857–1921), русский литератор, публицист, общественный деятель, участник революционного народнического движения, старший брат И. А. Бунина, на которого он оказал огромное влияние, взяв на себя его образование.

9 Об этой речи Бунина осенью 1913 г. на юбилейном праздновании 50-летия газеты «Русские ведомости» и ее крайне негативном восприятии литературной общественностью см. Дубовников А. Н. Речь на юбилее «Русских ведомостей»/В кн.: Литературное наследство. Т. 84. <Иван Бунин>. Кн. 1.

10 Зайцевы – имеются в виду Зайцев Борис Константинович и его жена Зайцева (урожд. Орешникова) Вера Алексеевна (1878–1965), являвшаяся подругой В. Н. Буниной еще со времен ее девичества.

11 Боровой А. А. Моя жизнь (фрагменты воспоминаний) / / Московский журнал. – 2010. – № 10. С. 23.

12 Телешов Н.Д. Записки писателя. – М.: Моек, рабочий, 1966. С. 48–50.

13 Шор Давид Соломонович (1867–1942), российский и палестинский пианист (с 1927 г.), педагог, профессор Московской консерватории, деятель сионистского движения, правозащитник. Основатель и участник Московского трио (трио Шора).

14 Шор Д. Поездка в Палестину:1ШЬ: http://berkovich-zametki.com/Avtory/DShor.htm

15 Толстая Елена. Начало распыления – Одесса / / Toronto Slavic Quarterly. – № 57:URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/l7/tolstayal7.shtml

16 Witczak Patryk. Иван Бунин в воспоминаниях Н. Берберовой, И. Одоевцевой и 3. Шаховской/ / Polilog. Studia Neofilologiczne. – 2013. – № 3.0.41–51.

17 Рамоли (франц. ramolli – расслабленный) – здесь в оскорбительном смысле «старый придурок».

18 Бакунцев А. В. И. А. Бунин в Прибалтике: Литературное турне 1928года. – М.: ДРЗ им. А. Солженицына, 2012. С. 8.

19 Берберова Нина Николаевна (1901–1993), прозаик, поэт, литературный критик, переводчик. В эмиграции с 1922 г., жила в Берлина, с 1925 г. в Париже, а в 1950 г. переехала в США (Нью-Йорк).

20 Шраер Максим. Набоков и Бунин: История соперничества. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

21 Яновский Василий Семёнович (1906–1989), прозаик (писал так же на английском языке), литературный критик, публицист, мемуарист. С 1922 г. жил в Варшаве, с 1926 г. в Париже, с 1942 г. и до конца жизни – в Нью-Йорке.

22 Берберова Н. Курсив мой (фрагменты). В кн.: И. А. Бунин: pro et contra. С. 143–144.

23 Струве Глеб Петрович (1898–1985), литературовед, поэт, переводчик, сын П.Б. Струве. В эмиграции с 1918 г., в 1924–1932 гг. жил в Париже, в 1932–1947 гг. в Англии, откуда затем переехал в США, где возглавлял кафедру русской литературы на факультете славистики в Калифорнийском университете (Беркли).

24 Винокурова И. «Курсив мой» в англоязычном мире, или Приключения «Италиков» / /Звезда. – 2016. – № 4:: URL: http://magazines.russ.ru/zvezda/2016/4/kurs.html

25 Там же.

26 Набоков Владимир. Письма к Вере. Публикация О. Ю. Ворониной и Б. Бойда при участии Г. Барабтарло / / Сноб. – 2010.-№ 11: http://www.snob.ru/magazine/entry/26611;

27 Яновский В.С. Поля Елисейские: Книга памяти / / Яновский В.С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. – М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 313–317.

28 Одоевцева (урожд. Гейнике) Ирина Владимировна (собств.: Ираида Густавовна; 1895 – по другим сведениям 1901–1990), поэтесса, прозаик, критик, мемуарист. Жена Г. В. Иванова (во втором браке). Участник 3-го «Цеха поэтов» (Петроград), член Петроградского Союза поэтов. В 1922 г. эмигрировала в Ригу, затем переехала в Берлин, а с 1923 г. жила во Франции. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже, входила в Комитет помощи русским писателям и ученым. В 1987 г. вернулась в Россию, жила в Ленинграде. С 1989 член Союза писателей СССР.

29 Одоевцева И. В. На берегах Сены. С. 235–236.

30 Кузнецова Г. Грасский дневник: URL: https://www.litmir.me/br/?b=61838&p=4 и =5

31 Рощин Н. Я. Воспоминания о Бунине и Куприне / Публ. Л. Голубевой / / Вопр. лит. – 1981. – № 6. С. 438.

32 Дымов О. То, что я помню. Т. 1, гл. 13 / В кн. Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… С. 488–491.

33 Одоевцева Ирина. На берегах Сены (фрагменты). В кн.: И. А. Бунин: pro et contra. Личность и творчество Ивана Бунина в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей: антология. С.214.

34 Скиталец (собств. Петров, Степан Гаврилович; 1969–1941), писатель, поэт и прозаик, сподвижник Максима Горького. С 1921 по 1934 гг. находился в эмиграции.

35 Бунин И. Шаляпин. Собр. соч.: В 9 томах. Т. 9. С. 391.

36 Риникер Д. «Литература последних годов не прогрессивное, а…». В кн. И.А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 424.

37 URL: https://vk.com/photo-17473397_162953343?rev=1

38 Бахрах А. По памяти, по записям. С. 86.

39 Адамович Георгий. Бунин. Воспоминания//Новый журнал. – 1971. – № Ю5. С. 115–137.

40 Телешов Н. Записки писателя. – М.: «Правда», 1987; Руднев А. Среды на Покровском бульваре//Литературная Россия. – № 39.—02.10.2009. С. 3.

41 «Шмаровинские среды» проходили в Москве в 1886–1924 гг. в особняке мецената и собирателя живописи В. Е. Шмаровина (1847–1924) на ул. Большая Молчановка, 25. – см. Вострышев М. И. Московские обыватели. – М.: Молодая гвардия, 1999.

42 Коровин Константин Алексеевич (1861–1939), русский художник, педагог. С 1923 г. жил в Париже; Андреев Николай Андреевич (1873–1939), русский советский скульптор и график, член Товарищества передвижников; Голубкина Анна Семеновна (1864–1927), русский скульптор, ученица Родена. В её честь назван кратер Голубкина на Венере.

43 Суриков Василий Иванович (1848–1916), художник-передвижник; Васнецовы: Апполинарий (1856–1933) и Виктор Михайлович (1848–1926), художники-передвижники, мастера исторической и фольклорной живописи.

44 МУЖВУЗ – Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

45 Иван Алексеевич Бунин: URL: http://images.google.de/imgres?imgurl=http%ЗА%2F%2Freligionip.ru%2Fbunin_l5.jpg&imgrefurl= http%3A%2F% 2Freligionip.ru%2Ffoto.html&h=534&w=375&tbnid=i0Aq4_fDdMsjqM%3A&docid=YEe-BWLP5u53oeM&ei=SxbIV6CxA8LyUMG3mfgE&tbm=isch&clien t=firefox-b&iact=rc&uact=3&dur=686&page=0&start=0&ndsp=70 &ved=0ahUKEwjggquxje7OAhVC 0RQKHcFbBk8QMwgkKAMwAw &bih=960&biw=2048

46 Анненков (Annenkoff) Юрий Павлович (1889–1974), художник, прозаик, критик, режиссер. В первые годы Советской власти создал целую галерею портретов большевистских вожде революции. С 1925 г. жил в Париже. Публиковался в журналах «Современные записки», «Возрождение», «Опыты», «Новом журнале». Автор мемуаров «Дневник моих встреч». Вел художественный отдел в газете «Русская мысль».

47 URL: http://arzamas.academy/materials/795

48 Муромцева-Бунина B.H. Жизнь Бунина. Беседы с памятью: URL: http://www.rulit.me/books/zhizn-bunina-i-besedy-s-pamyatyu-read-194757-54.html

49 Пархоменко Иван Кириллович (1870–1940), русский советский художник, ученик Н.Н. Ге и И.Е. Репина, автор уникальной портретной галереи писателей России: Л. Н. Толстого, И. А. Бунина, А. И. Куприна, Л. Н. Андреева, А. А. Блока…, политических и государственных деятелей России того времени: С. Ю. Витте, Н. А. Маклакова, П. Н. Милюкова, В. И. Ленина, Ф. Э. Дзержинского, А. В. Луначарского, С. М. Буденного, В. К. Блюхера и др.

50 Пархоменко Т. А. Художник И.К. Пархоменко в лабиринте русской культуры. 1870–1940 годы. – М.: Изд-во Главархива Москвы, 2006.

51 Пархоменко Т.А. История, культура, память в отражении портретной галереи русских писателей Государственного литературного музея: URL: http://www.cr-journal.ru/rus/journals/340.html&j_id=24

52 Русский биографический словарь (сетевая версия):1ШГ: http://www.rulex.ru/rpg/persons/160/160403.htm

53 Пархоменко Т. А. Художник И.К. Пархоменко в лабиринте русской культуры. 1870–1940 годы. С. 28.

54 Белоусов Иван Алексеевич (1863–1930), русский поэт, писатель и издатель, в 1899 году принял активное участие в создании литературного объединения «Среда».

55 РГАЛИ, ф. 44, on. 1, ед. хр. 58, л. 24–25.

56 Зайцев Б. К. Улица Святого Николая: Повести и рассказы. – М.: Худож. лит., 1989. С. 297.

57 Телешов Н. Записки писателя. С.40.

58 Зайцев Б. К. Дни. – Париж; М.: YMKA-PRESS; Русский путь, 1995. С.277.

59 Прижизненные портреты Бунина: URL: http://vsegdargi.livejournal.com/226987.html

60 Бажинов И. Д. Бунин и Нилус/ В кн.: Литературное наследство. Т.84 <И.А. Бунин>. Кн. 2. – М.:Наука, 1973. С. 426.

61 Катаев В. П. Трава забвения. – М.: Дет. лит., 1967. С. 13.

62 Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве И.А. Бунина. С 194.

63 Шаховская 3. А. Бунин/В кн. Шаховская 3. А. В поисках Набокова. Отражения. М.: Книга, 1991. С. 208.

64 Риникер Д. «Литература последних годов не прогрессивное, а регрессивное явление во всех отношениях…» / В кн. И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 417 (Примечание 2).

65 Там же.

66 Давтян Лариса. Живописная элегия Петра Нилуса / / Иные берега. – 2013. – № 1(29): URL: http://inieberega.ru/node/472

67 Бунин И. Канун. Собр. соч.: В 9 томах. Т. 5. С. 457.

68 «Потерянный рай» – стихотворение Ивана Бунина 1919 г.

69 URL: http://www.art-catalog.ru/picture.php?id_picture=22641

70 Вересаев В. В. Литературные портреты. С. 453.

71 Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве И.А. Бунина. С. 774.

72 Там же. С. 775.

73 Ледре Шарль. Иван Бунин. В кн. Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве И.А. Бунина. С.608.

74 Интересно, что Бакст исполнил карандашный портрет тогдашнего друга Бунина писателя А. Н. Толстого в 1909 г., когда тому было 26 лет, а самого Бунина лишь 12 лет спустя, уже в пятидесятилетием возрасте.

75 «А ля фейс де бук» (франц. – la face de bouc) – козлиное лицо.

76 Бунин без глянца. С. 11.

77 Коще(е)вский (Koschevsky) Николай Лонгвинович (1901–1966), русский художник родом из Армавира. С 1922 г. в эмиграции. В 1922–1924 жил в Китае (Харбин), в 1924–1930 гг. – в Париже. Учился в академии Р. Жюльена (1925–1930). Писал портреты, иконы, работал в архитектуре. В 1927 г. выставлялся в салоне Французских художников. Участвовал в групповых выставках в Париже и Амстердаме. В 1931 г. приехал в Китай, открыл в Тяньцзине свою студию. В 1932 г. переехал в Пекин, затем в Харбин. В 1938 г. его картина «Китаец с трубкой» получила премию на Парижской выставке. В 1952 переехал в Сидней. В 1955 получил разрешение вернуться в СССР и поселился в Брянске. Преподавал рисование во Дворце пионеров.

78 Арцыбушев Юрий Константинович (1877–1952), русский художник-портретист. С 1922 г. в эмиграции. В 1942 г. вернулся в СССР, жил в Тбилиси. В 1952 г. по решению Особого совещания при МТБ СССР вместе с семьей был выслан на поселение в Южный Казахстан.

79 Иван Бунин во Франции. Дневник Я. Б. Полонского. № 55. С. 297–298.

80 Об истории создания и последующей судьбе репинского портрета В. Маяковского см. – Зильберштейн И. Утраченные портреты писателей работы Репина; Чукоккала: Рукописный альманах Корнея Чуковского; Чуковский К. И. Репин.

81 Куприн А. И. Илья Репин (К годовщине со дня смерти)// Иллюстрированная Россия.-1931. – № 40(333). – 26 сентября: URL: http://dugward.ru/library/kuprin/kuprin_ilia_repin.html.

82 Бунин И. Собр. соч.: В 9 томах. Т. 9. С. 379–380.

83 Чуковский К. И. Дневник. 1901–1969. Т 2. Дневник. 1949–1969. – М.:ОЛМА-ПРЕСС; Звездный мир, 2003. С. 498.

84 Шайтанов О. В. Круглый стол: Мемуары на сломе эпох: URL: http://magazines.russ.ru/voplit/2000/1/krugly.html

85 Иван Бунин во Франции. Дневник Я. Б. Полонского. – № 55. С. 268.

86 Бунин Иван. С. В. Рахманинов: URL: http://senar.ru/ memoirs/Bunin/

87 Кузнецова Г. Грасский дневник: URL: https://www.litmir.me/br/?b=61838&p=8

88 Адамович Г. Б. Сомнения и надежды. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. С.114 и 124.

89 Седых А. Далекие, близкие: Воспоминания. С. 186.

90 Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. – М. Терра, 1994; Поезд на третьем пути/ Вступ. ст., коммент. В. И. Коровина. – М.: Вагриус, 2000. С. 505.

91 Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 114.

92 По утверждению Вишняка в дореволюционной России Бунин якобы имел дружеские сношения с кругами «левых социалистов и даже большевиков». – Вишняк М. Б. «Современные записки»: Воспоминания редактора. – Bloomington, 1957. С. 132.

93 Львов-Рогачевский В.Л. Усадебники. В кн. Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2-х т. Т. 1. – М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель, 1925. С. 991–994.

94 Бакунцев А. В. Речь И. А. Бунина «Миссия русской эмиграции» в общественном сознании эпохи. С. 293.

95 Бунин И. А. Миссия русской эмиграции.: URL: http://bunin.niv.ru/bunin/bio/missiya-emigracii.htm

96 Березовая Л. Г. Культурная миссия пореволюционной эмиграции как наследие Серебряного века/ / Новый исторический вестник. 2001. № 3(5). URL: http://www.nivestnik.ru/2001_3/11.shtml

97 В начале 1920-х гг. Бунин опубликовал ряд актуальных публицистических статей с выражено негативным акцентом по отношению к ситуации в советской России. – См. Малышев Ю. Забытые публикации Бунина/ В кн. И. А. Бунин: Pro et contra. С. 714–730.

98 Бакунцев А. В. Речь И. А. Бунина «Миссия русской эмиграции» в общественном сознании эпохи. С. 293–294.

99 Яновский В. С. Поля Елисейские: Книга памяти / / Яновский

В. С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. С. 316–318.

100 Бакунцев А. В. Речь И. А. Бунина «Миссия русской эмиграции» в общественном сознании эпохи. С. 293–294.

101 Там же. С. 294.

102 И. А. Бунин: Pro et contra. С. 135.

103 Мальцев Ю.В. Иван Бунин: 1870–1953. С. 73.

104 Пантелеймонов Борис Григорьевич (1880–1950), инженер-химик, издатель и писатель-эмигрант. С 1930 г. в эмиграции. Жил в Париже: 1937–1939 гг. и с 1944 г. Был дружен с И. Буниным, ценившим его разносторонний талант и человеческие качества.

105 Иван Алексеевич гневается..: Неизвестное письмо Бунина / Публ., подготовка текста и примеч. Н. Сазонова //Наше наследие. – 2007. – № 81: URL: ttp://www.nasledie-rus.ru/ podshivka/8101.php

106 Дворянская фуражка – головной убор «с красным суконным околышем при белом чехле», который предписывалось носить дворянам «в течение летнего времени».

107 Видимо, имеется в виду просоветская газета «Русский патриот» (Париж).

108 Газета «Последние новости», журналы «Современные записки» (Париж) и «Русские записки» (Париж-Шанхай) – довоенные эмигрантские периодические издания либерально-демократической направленности.

109 Шестов (собств. Шварцман) Лев Исаакович (1866–1938), русский религиозный писатель, философ, критик. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже.

110 Жены Ильина и Бунина – Наталья Николаевна Вокач-Ильина (1882–1963) и Вера Николаевна Муромцева-Бунина (1881–1961) были двоюродными сестрами.

111 Ильин Иван Александрович (1883–1954), русский философ, правовед, публицист, литературовед. В 1922 г. был выслан из России. Жил в Берлине. В 1938 г. переехал в Швейцарию. Сотрудничал в газете «Русская мысль». Его жена приходилась двоюродной сестрой

В. Н. Муромцевой-Буниной.

112 «Словосочетание “интеллигентный пролетарий” <…> было на рубеже веков ходким штампом для (само-) определения работников умственного труда». – см. Риникер Д. «Литература последних годов не прогрессивное, а регрессивное явление во всех отношениях…» / В кн. И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 449.

113 Седых А. Далекие, близкие. С. 186.

114 «Возвеличивающее множественное число» (лат.).

115 Бахрах А. В. Бунин в халате и другие портреты. С. 56–57.

116 Кузнецова Г. Грасский дневник: URL: https://www.litmir.me/br/?b=61838

117 Там же: URL: https://www.litmir.me/br/?b=61838&p=2 и 4

118 Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С. 108.

119 Гончарова Наталья Сергеевна (1881–1962), русская художница, представитель Первого русского авангарда. С 1915 г. жила во Франции. Жена М. Ф. Ларионова.

120 Ларионов Михаил Федорович (я 1881–1964), русский, художник, сценограф, художественный критик, представитель Первого русского авангарда. Муж Н.С. Гончаровой. В 1915 вместе с ней выехал в Швейцарию. В 1918 г. навсегда поселился в Париже.

121 Сорин (Sorin) Савелий Абрамович (Савий, Завель Израилевич; 1878–1953), русский художник-портретист. В эмиграции с 1920 г. Жил во Франции, Англии и США.

122 Бакст (Bakst) Лев (Леон) Самойлович (собств.: Розенберг Лейб-Хаим Израилевич; 1866–1924), русский живописец, художник театра. Один из основателей объединения «Мир искусства». В 1910 г. поселился в Париже. Автор костюмов и декораций к «Русским сезонам» С. Дягилева в Париже, спектаклям для Иды Рубинштейн и Анны Павловой.

123 Малявин (Malyavin) Филипп Андреевич (1869–1940), русский художник. В 1900 г. участвовал во Всемирной выставке в Париже, был удостоен золотой медали за картину «Смех». Академик живописи. В 1922 г. выехал за границу для устройства своей передвижной выставки. В Россию решил не возвращаться. Недолго жил в Берлине, затем поселился в Париже, где активно выставлялся в Осеннем салоне, салоне Независимых и др.

124 Пожедаев (Пожидаев, Pozhedaev) Георгий Анатольевич (1894–1977), русский художник, график, сценограф. Эмигрировал в 1920 г. в Румынию, переехал в Прагу. В 1921–1924 гг. жил в Берлине и Вене, оформлял спектакли в театрах. С 1925 г. в Париже. Художник-декоратор театра «Летучая мышь» Н. Балиева. В 1935 г. в Каннах провел персональную выставку, где показал портреты представителей литературно-художественного мира, в том числе И. А. Бунина. В 1937 г. оставил сценографию, писал пейзажи Парижа и Прованса. Автор иллюстраций к произведениям русской классической литературы. Награжден орденом Почетного легиона (1953).

125 Вербов (Werboff) Михаил Александрович (1896–1996), русский художник-портретист. Учился в Петроградском университете на юридическом факультете, затем в Академии художеств у И. Репина. В 1924 г. эмигрировал в Германию, затем во Францию, жил в Париже. Автор портретов Ф. Шаляпина, А. Гречанинова,

С. Кусевицкого, М. Алданова, А. Моруа и др. В 1933 г. переехал в США. В 1988 г. был введен в Русско-американскую Палату славы.

126 Alamy stock photo: URL: http://c7.alamy.com/comp/В7КС1 К/ivan-alekseyevich-bunin-russian-writer-1870-1953-В7КС1 К. JPg

127 Берберова Н. Курсив мой (фрагменты). В кн.: И. А. Бунин: pro et contra. С. 144.

128 Объединенный электронный архив Ивана Бунина: URL: http://www.bunin-rgali.ru/index.php?view=varchive&l=graphics &p=l

129 Седых А. Далекие близкие. С. 196.

130 Там же.

131 Кузнецова Г. Грасский девник: URL: https://www.litmir.me/br/?b=61838&p=8

132 Бенков (Benkow, собств. Бенковиц), Мойше (Moise) (1894–1952), стокгольмский фотограф» родом из России. С 1938 г. был придворным фотографом шведского королевского дома.

133 Одоевцева И. В. На берегах Сены. С.229.

134 Адамович Г. В. Сомнения и надежды. С.112.

135 Струве Н. А. Иван Бунин: поэт в прозе и… прозаик в поэзии/ /Студенческий меридиан. – 2002. – № 1. С. 41–42.

136 Рощин Н. Я. Воспоминания о Бунине и Куприне. С. 171.

137 Бабореко А. К. Из «Парижского отчета» Томаса Манна. 1926/Литературное наследство. Т. 84. <Иван Бунин>. Кн. 2.

С. 379–380.

138 Смоленский В. А. «О гибели страны единственной…». – М.: Русский путь, 2001. С. 257.

139 Яновский В. С. Поля Елисейские: Книга памяти / / Яновский В.С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. – М.: Гудьял-Пресс, 2000. С.313.

140 Иван Бунин во Франции. Дневник Я. Б. Полонского. – № 55. С. 268.

141 Охотничья сумка и письма. Что подарили будущему музею Бунина в Воронеже: URL: https://m.riavrn.ru/society/news/okhotnichya-sumka-i-pisma-chto-podarili-budushchemu-muzeyu-buni-па-v-voronezhe/

142 Michael A. Werboff: Portraits: URL: https://www.amazon, com/Michael-Werboff-Portraits-Cayuga-History/dp/B003YQQIHQ/ ref=sr_l_8?ie=UTF8&qid= 1475061718&sr=8–8&keywords=werboff. Местонахождение портрета в настоящее время неизвестно.

143 Стихотворение Бунина «Петух на церковном кресте» (1922).

144 Прегель С. Ю. Из воспоминаний о Бунине. – Литературное наследство. Т. 84. <Иван Бунин>. Кн. 2. С. 353.

145 Шаховская 3. Таков мой век. – М.: Русский путь, 2006. С.271.

146 Иван Бунин был удостоен Нобелевской премии по литературе «за строгий артистический талант, с которым он воссоздал в литературной прозе типично русский характер».

Глава III

Еврейские друзья и покровители Бунина

Как уже отмечалось, начиная с предотъездного одесского периода, вокруг Бунина формируется особого рода круг друзей-помощников из числа глубоко русифицированной еврейской интеллигенции – литераторов и политических деятелей левой ориентации (эсеры, народные-социалисты). Эти люди, в особенности супруги Фондаминские и Цетлины, помогли Бунину без особых хлопот покинуть революционную Россию, приехать во Францию и осесть в Париже. Они же в эмиграции входили в ближайшее окружение писателя, которое в целом, начиная с периода «русской смуты», сильно разрослось.

Угнездившись в Париже, Бунин, во многом благодаря своим одесским друзьям, игравшим заметную роль в культурно-общественной жизни «русского Парижа», обзаводится широким кругом помощников и покровителей, в большинстве своем опять-таки состоявшим из евреев-интеллектуалов. Среди людей, особенно сблизившихся в это время и остававшихся с ним до конца его жизни, следует особо выделить супругов Алдановых, Цейтлиных, Александра Бахраха, Андрея Седых (Яков Цвибак) и Илью Троцкого. О Бахрахе подробно будет рассказано в гл. IV. Что касается Андрея Седых и Ильи Троцкого, то эти литераторы вкупе с Марком Алдановым составили в начале 1930-х годов своего рода комитет поддержки по номинированию Ивана Бунина на Нобелевскую премию по литературе^1. Во многом благодаря их кипучей деятельности эта кампания завершилась блистательным успехом в декабре 1933 года, когда Бунин стал первым русским писателем, удостоенным этой высшей в мировом литературном сообществе награды^2.

Илья (Менахем Илиаху) Маркович (Мордухаевич) Троцкий (10 июня 1879, Ромны Полтавской губ. – 5 февраля 1969, Нью-Йорк, США)

Известный журналист и общественный деятель русского Зарубежья И. М. Троцкий получил сугубо техническое образование. Он закончил Екатеринославское Высшее горное училище, учился на машиностроительном факультете Венского Политехнического института. Однако, как писал Андрей Седых:

«С юных лет его влекла другая профессия – журналистика. Он сотрудничал в газетах и журналах свыше 70 лет. И начал он не в провинциальной печати, а сразу попал в “Русское слово” – крупнейшую газету России, где на него обратили внимание В. И. Немирович-Данченко, Влас Дорошевич и сам И. Сытин^3, всячески покровительствовавший молодому сотруднику. До Первой мировой войны П. М. Троцкий был берлинским корреспондентом “Русского слова”. Влияние заграничных корреспондентов столичных русских газет в эти годы было очень велико, – с ними считались министры и дипломаты, и нередко через журналистов неофициальным путем в Петербург давали знать то, что нельзя было сказать в официальных нотах. И. М. Троцкий много раз участвовал в этой закулисной игре. Он знал германского премьер-министра фон Бюлова, встречался с Бетман Гольвегом и кайзером Вильгельмом II^4, с русскими министрами, приезжавшими в Германию, например, Витте^5. <…> Когда И. Сытин приехал за границу, он предложил И. М. Троцкому сопровождать его. На страницах “Нового русского слова” И<лья> М<аркович> вспоминал, как Сытин повез его на Капри к Горькому»6.

С 1904 по 1968 год Илья Троцкий активно публиковался в русской, идишевской и немецкоязычной периодике. В России он принадлежал к партии «народных социалистов» (энесы), однако активной политической деятельностью не занимался, поскольку начиная с 1906 г. постоянно жил за границей. В 1909–1917 годах И. Троцкий являлся корреспондент газеты «Русское слово»: до 1914-го – в Берлине, затем в Скандинавии. В 1912–1914 годах он издавал в Берлине первую германскую русскоязычную газету «Заграничные отклики». С 1914 по 1923 год И. Троцкий жил в Копенгагене и Стокгольме, затем вновь в Берлине. Сотрудничал в эмигрантских изданиях. Член правления «Союза русских писателей и журналистов» в Берлине и Париже. Член руководства Берлинского Комитета «Общество помощи политическим заключенным и ссыльным в

России». Член «Республиканско-демократического объединения», активный деятель ОРТ и ОЗЕ. После 1933 года жил в Копенгагене и Париже, занимался журналистикой, печатался в газете «ParisSoir». В 1935 году Илья Троцкий переехал в Аргентину, жил преимущественно в Буэнос-Айресе, где являлся первым вице-президентом созданного им Аргентинского отделения ОРТ-ОЗЕ. В 1946-м поселился в Нью-Йорке. Занимался литературной и общественной деятельностью. Состоял членом масонской ложи «Свободная Россия» (Париж) и «Россия» (Нью-Йорк). Печатался в нью-йоркских газетах «Новое русское слово», «Forverts», «Zukunft», «Morgn zhurnal». Участвовал в работе Союза русских евреев^7. С 1946 г. Илья Троцкий являлся бессменным секретарем правления Литературного фонда^8, ответственным за распределение материальной помощи нуждающимся писателям, и в этом качестве принимал деятельное участие в кампании по оказанию материальной помощи тяжело больному и оставшемуся практически без средств к существованию Бунину. Об этой стороне его деятельности красноречиво свидетельствует переписка И. М. Троцкий – Буниным, публикуемая в гл. V. История взаимоотношений И. М. Троцкого с Буниными подробно изложена автором в целом ряде научно-публицистических работ, легших в основу его книги «“Неизвестный Троцкий”. И. Троцкий, Бунин и эмиграция первой волны». В данном разделе мы остановимся лишь на одном эпизоде – «Нобелиане» Ивана Бунина и участии Ильи Троцкого в этом событии.

«Нобелевские дни» Бунина занимают в жизни и памяти Ильи Троцкого особое место. Ведь это был также и его личный триумф, итог его многолетних усилий.

Как известно^9, уже с начала какие-то годов почитатели Бунина из числа представителей интеллектуальной элиты русского Зарубежья предпринимали шаги по выдвижению кандидатуры русских писателей, и среди них Бунина, на Нобелевскую премию по литературе. Здесь среди активистов в первую очередь следует назвать имена Алданова и Элиасберга. Об Алданове речь подробно пойдет ниже, что же касается Александра Элиасберга^10 – «превосходного посредника» между русской и немецкой культурами, то о его активности в этом направлении свидетельствуют 29 писем к нему автора этого определения – Томаса Манна, в которых обсуждается возможность номинирования Иван Бунина на Нобелевскую премию^11.

Старт же основной кампании по номинированию Бунина, которая через три года завершилась полным успехом, дал именно

Илья Троцкий своей статьей «Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию?»12

В начале этой статьи Илья Троцкий обращает внимание читателей на вызывающе оскорбительный для русской культуры факт:

«Удостоились премий германская, австрийская, итальянская, французская, скандинавская, испанская, ирландская, индусская и польская литература. Обойдена только русская литература <…> давшая крупнейших художников пера, переведенная на все почти языки культурного человечества <…> Почему? Где кроются причины столь обидного отношения к русской литературе?»

Поставив вопрос ребром, И. Троцкий, как человек здравомыслящий и прагматичный, предпочитает не сыпать соль на рану, а искать возможности исправить сложившуюся ситуацию.

«Я использовал свое случайное пребывание в Стокгольме, – пишет он, – чтобы среди лично мне знакомых членов Нобелевского комитета^13 <…> позондировать почву относительно шансов русской литературы на премию».

И вот уже И. Троцкий горячо разубеждает русского читателя в том, что шведы, мол-де, не любят русскую литературу, а Нобелевский комитет игнорирует современных русских писателей:

«Наоборот, то, что мне пришлось услышать из уст членов стокгольмской академии и жюри, преисполнило меня самыми радужными надеждами. Быть может, уже в ближайшем году один из русских писателей будет увенчан лаврами лауреата и получит литературную премию».

Один из членов комитета, собеседник Ильи Троцкого, уверяет его, что «в присуждении премий мы стараемся сохранить максимальную объективность, руководствуясь единственным стимулом, чтобы произведения того или другого писателя соответствовали воле завещателя. Другими словами, чтобы в произведении доминировал идеалистический элемент. Русская литература насквозь идеалистична и всецело отвечает требованиям завещателя. Конечно, советская литература, невзирая на наличие в ее рядах несомненных талантов, исключается, ибо там, где социальный заказ доминирует над общечеловеческими идеалами и идеализмом, не может быть речи о выполнении воли основоположителя фонда. <Противоположная в этом вопросе – М. У.> позиция Горького исключила его из списка кандидатов на премию».

Не названным по имени членом комитета, скорее всего, был профессор литературы, критик и писатель Фредрик Бёёк^14, с которым Илья Троцкий был хорошо знаком.

Поставив перед эмигрантским сообществом сакраментальный вопрос: «Неужели у русских писателей в эмиграции не найдется достаточно друзей, чтобы выступить с надлежащим предложением достойного кандидата?» – И. Троцкий, по существу, инициировал процесс номинирования представителей русской литературы в изгнании на Нобелевскую премию. По словам Бунина, «после корреспонденции И. Троцкого чуть ли не все кинулись выставлять свои кандидатуры и при посредстве своих почитателей выставили их»15.

Данное высказывание является, конечно, гиперболизированной стилистической фигурой, а потому его нельзя понимать буквально. Все ревнивые переживания Бунина по этому поводу касались Дмитрия Мережковского, у которого на деле не было поддержки со стороны западных писателей и историков литературы, и Ивана Шмелева, чьи шансы были весьма велики, так как его кандидатуру номинировали на Нобелевскую премию не только авторитетные западные слависты, но также и Томас Манн^16.

Сам же Илья Троцкий не ограничился одними призывами, а стал энергично действовать в составе «команды поддержки» кандидатуры Ивана Бунина, во главе которой стоял Марк Алданов. В дневнике В. Буниной от 26 декабря 1930 года записано:

«Из письма <И. М.> Троцкого <С. Л.> Полякову<-Литовцеву>17:

«…Фридрих Беек дал мне свою карточку к проф<ессору> Лундского университета Зигурду Агреллю^18, дабы я с ним познакомился и побудил снова выставить кандидатуру И. А. Бунина. Конечно, я это сделаю <…> Посещу также Копенгагенского проф<ессора> Антона Калгрена, с которым намерен побеседовать относительно кандидатуры Бунина и Мережковского. Все это, как видишь, чрезвычайно серьезно. Друзья Бунина должны взяться за дело!»19

Итак, «еврейское лобби» – Марк Алданов^20, Серж де Шессен^21 и Илья Троцкий с 1931 года начало новую кампанию в поддержку кандидатуры Бунина. Алданов «обрабатывал» европейских литераторов и славистов, среди которых был известен и пользовался заслуженным уважением, а И. Троцкий и С. де Шессен вели «разъяснительную работу» в кулуарах Нобелевского комитета и шведской Академии. По свидетельству Андрея Седых: «И. М. Троцкий, пользуясь своими связями в Швеции, вместе с журналистом Сергеем де Шессеном проделал большую закулисную работу в пользу И. Бунина»22.

Одновременно с кулуарной деятельностью «еврейского лобби» на официальном фланге купно выступили маститые русские профессора – филологи и литературоведы, их коллеги, европейские ученые-слависты, и авторитетные на международном уровне общественные деятели русской эмиграции^23. Они буквально «атаковали» Шведскую академию, «в которую поступило такое количество номинаций Бунина, которое превратило его из почти случайного кандидата в единственного фаворита среди выдвинутых на Нобелевскую премию русских писателей»24.

Их общие усилия увенчались успехом, и Бунину, наконец (см. письма Марка Алданова в гл. V.), все же присудили Нобелевскую премию. Это был не только его личный успех, но и триумф всей русской эмиграции, заявившей таким образом себя «русским Зарубежьем». Друг Бунина поэт Дон-Аминадо (о нем см. ниже) писал по этому поводу:

И вдруг из пучин незнания,

Равнодушья… – в окошко узкое,

На пятнадцатый год изгнания

Улыбнулось нам солнце русское!

10 ноября 1933 года уже Троцкий писал Бунину:

«Дорогой Иван Алексеевич! Вы себе приблизительно представляете обуявшую нас радость, когда Сергею Борисовичу по телефону сообщили о присуждении Вам Нобелевской премии. Сергей Борисович (имеется в виду Серж де Шессен. – М. У.) впал от радости в неистовство. Бушевал от счастья. <Сейчас> Сергею Борисовичу и мне приходится принимать за Вас поздравления. Поздравляют и шведы, и немцы, и русские. И вообще, кто вас читал, и кто даже не читал <…> Большевики негодуют. Еще бы! Не Горький, а Бунин удостоен премии. Есть от чего приходить в раж! Три года мы ждали этого праздника и, наконец, он пришел! Еще раз от души и искренне Вас поздравляю. Счастлив за Вас, дорогой Иван Алексеевич, и горд за русскую литературу, давшую и нам своего лауреата. Крепко жму руку и до скорого свидания. Ваш И. Троцкий»25.

6 ноября 1933 года в рижской газете «Сегодня» появилась статья И. Троцкого «Присуждением премии Бунина шведская академия искупила грех перед русской литературой», напечатанная 8 ноября 1933 года под другим заголовком также и в главной газете русской эмиграции – парижских «Последних новостях». В ней автор, рассказывая читателям об истории основания шведской Академии и работе Нобелевского комитета, дает подробную характеристику личности его докладчика по славянским литературам А. Карлгрена^26, который «долгие годы занимался публицистической деятельностью и возглавлял в течение нескольких лет очень влиятельную в Стокгольме демократическую газету «Dagens Nyheter»27. Его очерки о советской России, которую он исколесил вдоль и поперек, закрепили за ним авторитет непревзойденного аналитика советского быта и создали ему немало врагов в Кремле. Русский язык и русскую литературу Антон Карлгрен прекрасно знает и любит. Русская проза и поэзия им изучены не в переводах, а в подлинниках»28.

Весьма показательным – в контексте представления И. Троцкого как ходатая за интересы русских писателей в изгнании – является, например, такой пассаж из вышеназванной статьи:

«Меня связывает с профессором Карлгреном давнишнее знакомство. Это он ввел меня в шведские литературные круги и познакомил с новейшей шведской литературой. Естественно, что, будучи в Копенгагене, я не преминул <…> навестить друга и поборника русской литературы».

Этот визит И. Троцкого к А. Карлгрену был по сути своей «итоговым». Шведский профессор, расточая славословия в адрес первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе, не преминул подчеркнуть свою роль в успешном завершении «нобелианы» 1933 г.: «я боролся за Бунина несколько лет».

Чествование Бунина как нового лауреата Нобелевской премии началось с момента прибытия поезда в Мальмё – самый южный из крупных городов Швеции.

«Журналисты встретили Бунина на пограничной станции. Посыпались вопросы, Иван Алексеевич скоро устал, забился в купе <…> В Стокгольм приехали на рассвете. Толпа на вокзальном перроне, “юпитеры” кинооператоров, поднос с хлебом-солью и букеты цветов…»29

Среди полчища журналистов, встретивших Бунина, находился и И. Троцкий, недавно бежавший из Германии, где к власти пришли нацисты. Впоследствии он писал в одной из своих корреспонденций от 10 декабря 1933 года, что как «случайный свидетель видел, как десятки шведских репортеров и фотографов устремились к вагону, в котором ехал Бунин, видел, как вспыхивал магний и щелкали объективы и как каждый из репортеров пытался опередить другого»30.

Встретив И. А. и В. Н. Буниных, Г. Кузнецову и А. Седых в Мальмё, Илья Троцкий затем повсюду сопровождал их^31, собирая таким образом материал для своих корреспонденций.

Весьма любопытной с точки зрения «нобелевской кухни» выглядит первое письмо И. Троцкого из Стокгольма, опубликованное в газете «Сегодня» 17 ноября 1933 года «Как была присуждена Бунину Нобелевская премия»:

«Нужно хоть один раз побывать в столице Швеции в дни заседания Нобелевского комитета, чтобы ощутить атмосферу, в которой живут члены жюри <..> Если присуждение премии ученым почти никогда не вызывает возражений, то едва ли проходит год, чтобы литературная премия не вызывала взрыва страстей. Что творилось в литературных кругах Скандинавии после присуждения премии итальянской писательнице Грации Деледда^32 и американскому романисту Синклеру Льюису!33 Каким только нападкам не подвергались члены жюри. Европейские и заатлантические академии наук, университеты и отдельные профессора литературы забрасывают ежегодно Нобелевский комитет именами своих кандидатов. Посланники держав, аккредитованные при шведском Дворе, считают своим национальным долгом поддержать своих кандидатов. И хотя члены Нобелевского комитета люди абсолютно объективные в оценке художественного творчества того или другого кандидата, но они все-таки люди, и ничто человеческое им не чуждо. Можно без преувеличения сказать, что едва ли за тридцатилетнее существование Нобелевского комитета присуждение литературной премии было так единодушно встречено скандинавской печатью, как в этом году».

Далее Илья Троцкий особо выделяет роль Сержа де Шессена в деле популяризации имени Бунина, а также осторожно напоминает читателям о политической подоплеке награждения Бунина Нобелевской премией:

«…русские писатели незнакомы скандинавскому читательскому миру и мало переведены. А если переведены, то найти издателя для русского писателя-эмигранта, даже такого масштаба, как Бунин <…> нелегко. И в этом отношении огромная заслуга перед русскою литературою принадлежит, по справедливости, русско-французскому литератору Сержу де Шессену, стокгольмскому корреспонденту агентства Гавас^34, <который> отыскал книгоиздателя Гебера^35, вот уже третий год издающего произведения Бунина, и <…> упорно работал над популяризацией имени писателя и над распространением его произведений в Швеции. Он сумел заинтересовать лучших стилистов Швеции творчеством Бунина <…> Спрос на произведения Бунина так возрос, что издатель принужден был в срочном порядке заняться новым изданием бунинской прозы.<…>

Еще посейчас жюри бьется над выработкой нового этикета выдачи премий. Какой посланник будет представлять королю Бунина? Под каким флагом Бунина приветствовать? Русского национального флага формально больше не существует, эмигрант-писатель никаким посланником не защищен. <Однако> присуждение литературной премии Бунину ничего общего с политикой не имеет. Это лишь заслуженное признание художественной ценности писателя и только под этим углом должно быть расценено.<…>

Ивана Алексеевича ждет совсем исключительный прием в Швеции. В его лице нобелевский комитет и русская общественность собираются чествовать русскую литературу».

Илья Троцкий описывает наэлектризованную эмоциями атмосферу тех нобелевских дней, царившую в декабрьском Стокгольме, где «сумеречно, холодно и моросит: не то дождь, не то снег. Не разберешь… – но повсюду слышно, – Бунин, Бунин, Бунин… Самое сейчас популярное имя в Швеции. Оно не сходит со столбцов газет и страниц журналов, глядит из витрин книжных магазинов и складов, а портрет писателя украшает чуть ли не каждый газетный киоск».

А вот, для сравнения, цитата на ту же тему из книги воспоминаний А. Седых:

«Фотографии Бунина смотрели не только со страниц газет, но и из витрин магазинов, с экранов кинематографов. Стоило Ивану Алексеевичу выйти на улицу, как прохожие немедленно начинали на него оглядываться. Немного польщенный, Бунин надвигал на глаза барашковую шапку и ворчал: – Что такое? Совершенный успех тенора»36.

В корреспонденции «Встреча И. А. Бунина в Стокгольме» от 10 декабря 1933 года И. Троцкий писал:

«Советская печать <…> замолчала награждение И. А. Бунина Нобелевской премией. И естественно, что шведская пресса не преминула осведомиться у лауреата об его отношении к советскому режиму и советской литературе. Я презираю советский режим, – сказал Бунин <…> Молодое поколение советских писателей пишет только в порядке «социального заказа». Оно лишено не только свобод, но и независимой творческой мысли <…> Разумеется, есть и сейчас в России крупные писатели и художники, но все это мастера, создавшие себе имя в досоветское время. Они насыщены культурою, образованием, большой начитанностью и не разучились еще свободно мыслить. Но этот тип писателя я не причисляю к советской литературе. Он стоит особняком и знает свое культурное значение <…> Советская пропаганда пытается изобразить русскую эмиграцию как беспочвенную массу изгнанников, лишенную не только родины, но морально и духовно деморализованную, не способную ни на какую творческую работу и обреченную на безусловную гибель. И вот одному из этих изгоев присуждена высшая награда за литературу. Не трудно понять значение этого дара для русской эмиграции! Я верю в Россию и верю в будущность русской эмиграции. Русский человек всегда и при всяких условиях остается русским. Он не может забыть своей родины и своей национальности и не способен раствориться среди временно приютившего его народа. Глубоко убежден, что эмиграция еще вернется на родину и что Россия узрит более светлые и счастливые дни…»

Побаловав читателей «Сегодня» эмигрантским пирогом с клюквой от новоиспеченного русского нобелевского лауреата^37, И. Троцкий сразу же спешит подчеркнуть, что высказывание И. Бунина – это, дескать, его ответ «на поведение кремлевских “господ положения”, поскольку местный советский полпред, товарищ Александра Коллонтай^38, поспешила, еще до приезда русского лауреата, холодно, но корректно отклонить приглашение шведской Академии на участие в нобелевских торжествах».

В своих самых «парадных» корреспонденциях от 13 и 14 декабря 1933 года «Шведский король вручил вчера И. А. Бунину Нобелевскую премию» и «И. А. Бунин в центре внимания на нобелевских торжествах» И. Троцкий подробнейшим образом описывает все детали торжественной церемонии, на которой кроме Бунина нобелевские медали были вручены трем величайшим физикам XX века – Гейзенбергу (Германия), Дираку (Англия) и Шредингеру (Австрия)39. Речь Бунина в подробном изложении И. Троцкого помимо дежурных слов благодарности королю Швеции, Нобелевскому комитету и свободолюбивому шведскому народу была выдержана в сугубо личных тонах, ибо писатель сделал в ней акцент на своей судьбе, сказав сакраментальную фразу, обошедшую все газеты мира: «Кто я такой? Изгнанник, пользующийся гостеприимством Франции, по отношению к которой я <…> обязан долгом вечной благодарности».

Затем Бунин недвусмысленно дал понять присутствующим, что в свете получения им, эмигрантом, Нобелевской премии все страдания, которые он пережил «в течение последних 15 лет», становятся не «только его личными переживаниями», а приобретают символическое значение, ибо отражают неугасимое стремление всех людей «к свободе мысли и знания», которое является всеобщим человеческим достоянием и которому человечество «обязано цивилизацией».

«Под аплодисменты всего зала Бунин пожимает протянутую ему королем руку. Король передает ему золотую медаль, диплом и чек на 170000 крон. Диплом Бунина самый нарядный из всех 5 дипломов, выданных в этом году Нобелевским комитетом. Шведская художница, которой было поручено украсить диплом Бунина, мастерски справилась со своей задачей, разукрасив его в русском стиле. Лицо Бунина сияет, когда он возвращается на свое место».

Явно любуясь своим литературным кумиром, И. Троцкий не жалеет в его адрес слов восхищения:

«И любопытно: ни один из прочих лауреатов с таким достоинством и с такой выдержкою не принимал из рук короля премии, как Бунин. В его поклоне королю не было ничего верноподданнического и сервильного. Король от литературы уверенно и равноправно жал руку венчанному монарху. Это не ускользнуло от внимания шведов».

И вот, наконец, прощальный завтрак 19 декабря 1933 года:

«Нас небольшая компания: все – пишущая братия. И. А. и В. Н. Бунины, Галина Кузнецова, Андрей Седых, Сергей де Шессен, пишущий эти строки и их жены. Мы избрали древний кабачок в старом квартале столицы <…> в котором свыше ста лет назад распевал свои поэтические песни шведский менестрель и творец народного эпоса Бельман. В стенах кабачка, сохранивших в неприкосновенности свою былую прелесть, как будто реют тени <…> ушедших и здравствующих корифеев шведской литературы. Мы надеялись здесь укрыться. Но куда там! Едва уселись за стол, как И. А. был узнан, и публика устроила ему шумную овацию <…> Едем на прощание к доктору Олейникову^40. Там уже сидят и ждут провожающие.

Просматриваю наспех альбом В. Н. Буниной. Вот, думаю, можно было бы издать интереснейший альманах. Чьих только имен тут нет!? Мережковский, Гиппиус, Куприн, Борис Зайцев, Алданов, Муратов^41, Шмелев… Всех и не перечислишь <…> Наш сотрудник Lolo^42 разразился экспромтом:

Наш великий, наш любимый,

Наш единый, неделимый,

Милый Ян!

Нынче громкой вечной славой

И валютой величавой

Осиян!

<…>

Андрей Седых торопит <…> – Довольно засиживаться, едем, экспресс и лауреатов не ждет… Снова дебаркадер стокгольмского вокзала. Снова группа русских осколков, цветы, подношения и речи. Вспышка магния. Щелкают <затворы> объективов. Последнее громовое четырехкратное шведское “Ура!” Буниным и поезд трогается. Уехали… Почти сценка из “Дяди Вани”»43.

27 декабря Илья Троцкий, все еще переполненный восторгами «нобелианы», в ответном письме к Бунину сообщает:

«…получил от фотографа Венкова Ваш портрет и групповой снимок. Ваш портрет, по-моему, – шедевр. Венков его выставил на одной из главных площадей Стокгольма. Групповой снимок – тоже очень удался. Полагаю, что и вы уже снимки получили. Перед отъездом из Стокгольма (23-ХП) говорил по телефону с Венковым и он мне обещал немедленно Вам оба снимка послать <…> С Вашим и Верой Николаевной отъездом пусто стало в Стокгольме, хотя газеты и не переставали о Вас говорить. Появились какие-то с Вами интервью, которые, быть может, Вы и не давали. Удостоила Вас внимания и стокгольмская коммунистическая> газета “Folkets Dagblad Politiken”44. Из этой газеты мы узнали и “подлинную причину” Вашего приезда в Стокгольм. Оказывается, Вы и П. Н. Милюков^45 создали тайный заговор против совет<ской> власти и Совдепии.

Узнали мы также, что Вы решили пожертвовать Нобелевскую премию полностью на вооружение корпуса “белогвардейцев”, который двинется ратью на Москву. Узнали и многое другое “тайное”, что стало “явным”. Обидно только, дорогой Иван Алексеевич, что Вы все это от нас – журналистов “скрывали”… Приеду в Париж и расскажу публично о Ваших и П. Н. Милюкова кознях. Хохотали мы с

Сергеем Борисовичем <де Шессеном> над коммунистическим вздором вдосталь.

Получил газету “Сегодня” с моим последним фельетоном, посвященным нашему завтраку в “Золотом мире”, дневнику Веры Николаевны и Вашему отъезду. Надеюсь, что Зуров сохранит этот номер, и Вы его прочтете. Посмеетесь вдосталь. Что это Яша (имеется в виду Андрей Седых. – М. У.) так мало написал для “Пос<ледних> нов<остей>”? Жаль!.. Роман Галины Николаевны <Кузнецовой> “Пролог”46 прочитал в один вечер. Чудесный роман. Скромница Ваша “дочка”, даже не упомянула о романе. Случайно увидел у Шерешевского (имеется в виду де Шессен. – М. У.) и прихватил. “Древний путь” Зурова^47 интереснее и глубже ремар-ковского “На Западе ничего нового”. Непременно о нем напишу. Здесь – в Копенгагене – должен десятки раз повторять и рассказывать о торжествах и Вашем чествовании. Рад, что все прошло “без сучка и задоринки”. Надеемся с женою свидеться с Вами в Париже, куда, вероятно, выедем в ближайшую субботу. Пользуюсь случаем послать Вам, милым Вере Николаевне и Галине Николаевне лучшие пожелания к грядущему Новому году…

Весь Ваш И. Троцкий»48.

Марк Ефимович Вейнбаум (20 апреля 1890, Проскуров, Украина— 19 марта 1973, Нью-Йорк, США)

Согласно биографической справке из архива М. Вейнбама в библиотеке Йельского университета^49, будущий журналист, многолетний редактор и издатель газеты «Новое русское слово» родился в украинском городе Проскуров^50, в обеспеченной адвокатской семье. Окончив в 1913 г. Коммерческое училище, юноша был послан родителями в США продолжать свое образование, но по воле обстоятельств – началась Первая мировая война, затем произошла Революция в России – остался в Новом Свете навсегда. В Нью-Йорке, где он прожил всю жизнь, М. Вейнбаум учился в городском колледже, а затем в местном университете на юридическом отделении. Начав сотрудничать в русской печати – нью-йоркских эмигрантских газетах «Русское слово» и «Русский голос», печатавшихся маленькими тиражами, он прилип к журналистике, что называется, всерьез и надолго^51.

Вейнбаум пришел в «Новое русское слово» с началом «первой волны» русской эмиграции. На посту главного редактора этой газеты он проработал более 50 лет (1922–1973 гг.), выказав недюжинные организаторские и публицистические способности. Как в свое время Влас Дорошевич в московском «Русском слове», он единолично определял литературные предпочтения и общественно-политическую направленность газеты. Начав в 1920-е годы с самовольной перепечатки текстов из европейских эмигрантских газет, «Новое русское слово» постепенно приобрело свое собственное лицо – политически неангажированная русская газета либерально-демократической ориентации (т. е., по сути своей, наследница закрытого большевиками «Русского слова»).

В это время газета переживала серьезные трудности не только из-за дефицита профессионалов, но и по сугубо экономическим причинам, причем последний фактор довлел над «Новом русским словом» все годы ее существования. Вот что писал об этом М. Вейнбаум:

«Временами газета окупала себя, временами ее положение становилось до того катастрофическим, что ее дни существования казались считанными. Так оно было в начале 20-х годов. Таким, или даже хуже, оно было в годы (1922–1933) тяжелой депрессии <…>. Спасала положение жертвенность всех сотрудников газеты, поддержка моральная и финансовая друзей читателей <…>.

Последний кризис “Новое русское слово” испытало в 1946 г., когда в связи с переездом в < новое > помещение не хватило средств на то, чтобы приспособить его для нужд редакции. Тогда под председательством <…> проф. М. М. Карповича^52, при деятельном участии Андрея Седых и других сотрудников было создано Общество друзей «Нового русского слова» <…>. С помощью <…> небольших денежных взносов и крупных беспроцентных ссуд газету удалось спасти»53.

По авторитетному свидетельству Андрея Седых, о коем речь пойдет ниже, к концу 1930-х годов в газете уже работала большая группа журналистов-профессионалов^54. Да и сам Вейнбаум писал достаточно много и качественно, что с уважением отмечалось его рецензентами:

«Внимательный и вдумчивый наблюдатель, одинаково хорошо осведомленный в проблемах как русской, так и американской жизни, М. Вейнбаум знает, как рассказать о своих наблюдениях и передать свои мысли в точном, ясном и живом изложении»55,

Помимо русскоязычной публицистики, Вейнбаум писал также статьи на английском языке для таких американских газет, как The San, The Globe, The Herald Tribune.

В 1930-е годы «Новое русское слово» вело бескомпромиссную борьбу с советской пропагандой. Влияние разоблачительных материалов о политике массового произвола и беззакония, проводимой сталинским режимом, на общественное мнение русскоязычного иммигрантского сообщества Соединенных Штатов было весьма ощутимо, что вызывало открытую враждебность просоветских организаций, которые до войны «забрали большую силу» в США и, науськиваемые из Москвы, всячески вредили газете.

По воспоминаниям М. Вейнбаума, коммунисты уничтожали номера газеты в киосках, грозили продавцам бойкотом за ее распространение, срывали антикоммунистические собрания, нередко избивали своих политических противников. Самой редакции также неоднократно угрожала опасность разгрома. Так, в 1933 году, когда «Новое русское слово» оказалась первой в США газетой, сообщившей о страшном голоде в СССР, тысячная толпа коммунистов бросилась в редакцию, находившуюся тогда на 14-ой улице, однако вызванная полиция успела предотвратить расправу.

С началом Второй мировой войны «Новое русское слово» однозначно стало на патриотические антигитлеровские позиции, а после нападения Германии на СССР номера газеты «за 23 и 24 июня 1941 года были почти полностью посвящены ситуации в СССР, военным действия, письмам откликам русских американцев на начало войны. <…> Самым кратким и понятным стало название статьи сотрудника газеты Я. Лисицына “За Россию!” Он считал самым важным в данный момент единство русского народа в борьбе с агрессором: “Мы не можем помочь там. Но мы можем помочь здесь!”

Критика советского режима фактически была свернута на время войны, но общее негативное отношение ко всему “коммунистическому” сохранилось, не скрывалась антипатия и лично к Сталину. Автор данной статьи писал: “Гнусная политика Сталина была явно антирусской, – и предполагал, что, конечно, не вслух, но в душе, советские люди могут думать так же, как и он. – Хоть и сволочь Советы, но нужно защищать Россию”»56.

Взгляды правомонархической части русской эмиграции, возлагавшей надежды на Гитлера и его режим в борьбе с большевиками, были отвергнуты газетой, как заведомо лживые и предательские по отношению к русскому народу, против которого, в первую очередь, вела войну нацистская Германия. «Не на Сталина напал Гитлер!» – характерный заголовок одной из статей в «Новом русском слове» от 18 июля 1941 года.

«Названы “пораженцами” были и те, кто предлагал президенту Ф. Рузвельту не помогать СССР в начавшейся войне, так как это только укрепит сталинский режим. Против такой <политики> были и редакционные статьи <…>, и письма читателей, в том числе белогвардейцев, (публиковавшиеся в газете – М. У.). Откровенно говоря, о своем антикоммунизме <их авторы>, прежде всего, считали себя русскими патриотами, а Германию – историческим врагом России»57.

«Новое русское слово» в буквальном смысле слова «расцвело» с началом Второй мировой войны в результате наплыва в Нью-Йорк большого числа эмигрантов из Европы.

«С 1941 г. список сотрудников начал быстро расти. Приехал из Парижа и вошел в состав редакции Андрей Седых (Я. М. Цвибак); начал печатать свои фельетоны С. Л. Поляков-Литовцев; приехал из Франции один из столпов “Последних Новостей” А. А. Поляков^58, немедленно приглашенный на пост помощника редактора. В газете стало регулярно появляться имя М. А. Алданова, который продолжал свое сотрудничество в “Новом Русском Слове” до самой смерти. Его последний роман “Самоубийство” и был опубликован полностью в “Нов<ом> Русск<ом> Слове”. В состав постоянных сотрудников вошел вскоре публицист Г. Я. Аронсон^59, писавший в “Социалистическом Вестнике”, “Новом Журнале” и “За свободу”. Был приглашен на работу В. И. Гессен^60, автор книги “Герои и предатели”, ранее сотрудничавший в берлинском “Руле”. <…>С начала сороковых годов в газете начали сотрудничать видные евреи-меньшевики и эсеры – <…> Р. А. Абрамович, С. М. Соловейчик, <…> М. В. Вишняк^61, – эти же имена мы встречаем и на страницах Нового Журнала. Это – очень характерное явление для зарубежной печати, начиная с эпохи второй мировой войны: при довольно большом разнообразии печатных органов и их политических и общественных направлений, мы встречаем почти повсюду одних к тех же сотрудников. Множество общих сотрудников можно найти у “Нового Русского Слова”, “Русской Мысли” в Париже, “Нового Журнала” и “Социалистического Вестника”. Общий либеральный демократический дух этих изданий определяет естественно и состав сотрудников»62.

Благодаря кипучей общественной деятельности и авторитету Вейнбаума в широких кругах американской общественности, в годы войны газета стала одним из центров оказания всесторонней помощи русским эмигрантам. На ее страницах шла прямая агитация под лозунгом «Помогите своим соотечественникам приехать в США!» С помощью газеты смогли наладить свою деятельность «Общество помощи русским детям за рубежом», «Российское объединенное общество взаимопомощи в Америке», «Литературный фонд», «Союз русских евреев» и др. эмигрантские организации.

Если в годы Второй мировой войны критика СССР и существующего в нем тоталитарного строя на страницах газеты практически сошла на нет, то с началом «холодной войны» Вейнбаум в своей редакторской политике твердо придерживался антисоветской линии^63, он писал в одной из своих статей^64:

«В газете встретились люди различных группировок и различных убеждений, но объединенные своей ненавистью к коммунистической диктатуре, в своей готовности бороться за свободную Россию, за благоденствие и прогресс приютившей их Америки».

М. Вейнбаум был не только успешным издателем, но и крупным общественным деятелем, к мнению которого прислушивались в кругах политического истэблишмента США. Он являлся членом Академии политических наук (The Academy of Political Science), Клуба иностранной прессы (The Overseas Press Club) и Общества представителей кинокритиков не англоязычной прессы (The Film Crities Circle of the Foreign Fanguage). Возглавив в конце 1940-х годов Литфонд – «Литературный фонд поддержки русских писателей и ученых в изгнании», он сумел превратить его в действенный инструмент помощи русским литераторам, особенно тем, кто, живя в разоренной послевоенной Европе, находился в тяжелом материальном положении. Среди получателей литфондовских пособий были такие «звезды» первой величины, как Иван Бунин, Алексей Ремизов, Борис Зайцев, Георгий Иванов, являвшиеся также постоянными авторами газеты.

Благодаря своей общественной активности, М. Вейнбаум «был человеком номер один среди <американской> эмиграции»65, общественным деятелем, всеми силами старавшимся поддерживать в ней интерес к русской духовной традиции. Бережное, заботливое отношение к Бунину со стороны Вейнбаума и возглавляемой им газеты в этом отношении выглядит отнюдь не только проявлением сугубо личной симпатии или данью его литературному гению. В идеологическом плане, а в СССР «Новое русское слово» и его авторы справедливо рассматривались как бескомпромиссные идеологические враги, Бунин представлял собой символ «свободной России» и его авторитет в русском Зарубежье, ничем не запятнанный в годы войны, всегда непреклонно отстаивался Вайнбаумом, несмотря ни на какие выверты политической конъюнктуры. «Новое русское слово» и Литфонд – две наиболее авторитетные и влиятельные организации послевоенного русского Зарубежья, которыми бессменно руководил Марк Вейнбаум, являлись по существу защитными бастионами Бунина в бурном море эмигрантских политических дрязг и конфликтов, которое со всех сторон захлестывало тяжело больного, но до последних дней жизни «кусучего» писателя. Обо всем этом наглядно свидетельствует переписка, публикуемая в гл. V.

Андрей Седых (наст.: Цвибак Яков Моисеевич) (1 августа 1902, Феодосия Таврической губ. – 8 января 1994, Нью-Йорк)

Если правой рукой Вейнбаума в его общественной деятельности, главным образом на ниве благотворительности, был Илья Троцкий, то в редакционно-издательской работе он с конца 1940-х годов все больше и больше опирался на Андрея Седых.

Андрей Седых, он же Яков Моисеевич Цвибак – крымчанин, уроженец солнечной Феодосии^66, в которой прошла вся его российская часть жизни. Свои юные годы автор описал в нескольких автобиографических очерках, вошедших в книгу «Крымские рассказы», 1977). Есть там смешное повествование о том, как феодосийский гимназист-малолетка чуть не попал на цирковую арену, случайно став «учеником» знаменитого на всю Украину борца-тяжеловеса. Дорогу на арену мальчику перекрыл его собственный отец. Отец Якова Цвибака писал на досуге корреспонденции для газет «Южные ведомости» и «Крымский вестник»67. Из всех многочисленных занятий Моисея Цвибака журналистика, видимо, звучала как дело особо престижное, поскольку Яша еще в раннем детстве, как он утверждал впоследствии, решил, что станет литератором.

В 1920 году, сразу же по окончании гимназии, восемнадцатилетний Яков Цвибак навсегда покидает Россию. Устроившись матросом, он уплывает на пароходе в Болгарию, а затем перебирается в Константинополь.

«Его кратковременное пребывание в Константинополе запечатлено в забавном повествовании “Звездочеты с Босфора” о том, как молодые, голодные, но изобретательные юноши-беженцы, купили старую подзорную трубу и, превратив ее в мини-телескоп, стали за деньги давать праздношатающимся гулякам на улице возможность посмотреть через нее на Луну. Конец “Пулковской обсерватории” наступил, когда небо покрылось тучами и целыми днями лили дожди. В 1935 году на 25-летний юбилей “Нового русского слова” Андрей Седых ответил на запрос о его биографических данных: “Биографии у меня нет. 18-летним юношей я продавал на улицах Константинополя русские газеты. Теперь сотрудничаю в этих газетах. Это всё. И для журналиста этого вполне достаточно”»68.

В 1921 году Я. Цвибак объявился в Париже. Здесь он обратил на себя внимание видного российского государственного деятеля М. М. Фёдорова^69, который курировал дела русских студентов-эмигрантов. По его направлению молодой человек поступил в Высшую школу политических наук в Сорбонне, которую окончил в 1926 году. Ещё раньше, в 1922 г., он устроился на журналистскую работу в милюковскую газету «Последние новости», тогда же родился на свет псевдоним Андрей Седых, под которым Цвибак – а для широкого круга его друзей и знакомых он всегда оставался Яковом Моисеевичем – печатался постоянно с 1930 года.

В 1925 году Яков Цвибак работал парламентским корреспондентом Последних новостей, получив официальный пропуск во французскую Ассамблею, а к началу 1930-х годов уже состоял членом ее редколлегии. Кроме того, с конца каких-то годов он являлся иностранным корреспондентом рижской газеты «Сегодня» и «Нового русского слова», работал секретарем издательства Я. Е. Поволоцкого^70, в котором, еще под своей родной фамилией, публиковал и собственные книги: сборники очерков «Старый Париж» (1925 г.) и «Париж ночью» (1928 г., с предисловием А. Куприна).

Литературный дар молодого эмигранта обратил на себя внимание видных писателей русского Зарубежья – М. Алданова, Н. Тэффи, А. Ремизова, А. Куприна, И. Бунина и др., с которыми А. Седых вскоре сблизился, а богатейший материал этого периода отразился впоследствии в его мемуарных произведениях^71. Продолжая работать в прессе, Седых выпустил серию книг о Париже: «Старый Париж» (1926), «Монмартр» (1927), «Париж ночью» – с предисловием А. И. Куприна (Париж, 1928), а также книги воспоминаний о русской эмиграции: «Там, где была Россия» (Париж, 1930) и «Люди за бортом» (Париж, 1933 г. – о парижской жизни низов эмиграции). Последняя книга была высоко оценена И. Буниным: «… так отлично написана она, легко, свободно, разнообразно, без единого фальшивого слова, с живыми лицами…»

К началу 1930-х годов А. Седых был в «русском Париже», пожалуй, одним из наиболее авторитетных и подающих большие надежды молодых литераторов, хорошо адаптированных также и во французском литературном сообществе. Недаром в 1933 году Бунин именно Андрея Седых пригласил в литературные секретари, и тот сопровождал его в Стокгольм для получения Нобелевской премии по литературе. К стокгольмским «звездным дням» в жизни обоих писателей мы еще вернемся ниже. В 1942 году Яков Цвибак с женой – артисткой Евгенией Липовской^72, бежал, можно сказать, на «последнем пароходе» из оккупированной немцами Франции в США. Оказавшись в Нью-Йорк е, он принял предложение Вейнбаума сотрудничать как журналист и редактор в «Новом русском слове» и одновременно, чтобы достаточно зарабатывать себе на жизнь, стал работать страховым агентом. По воспоминаниям одного из свидетелей времени: «он продавал страховку <…> почти всем эмигрантам той волны. Он ходил по домам по вечерам, объяснял, что и как, и занимался страховкой. Иначе он и Женя, они бы умерли с голоду»73.

Как крупный прозаик русского Зарубежья Андрей Седых, увы, не состоялся:

«Многим, лично знавших Андрея Седых, известно, что больше всего он любил профессию журналиста <…>, а вот к <себе как> прозаику <…> относился весьма сдержанно. “Да, я конечно писатель. Но всё-таки, какого-то необходимого для большого писателя качества, того, что было у Бунина, у меня, в конечном счете, нет, – сказал он мне как-то. Но журналист я хороший. Даже очень хороший”. В последнем он не ошибался.

Журналистский талант Андрея Седых в период расцвета его творческих сил был поистине феноменален. Он обладал необыкновенной наблюдательностью, умел быстро схватывать важные детали, делавшие его зарисовки с натуры живыми, интересными и убедительными. Причем, метко описать он мог решительно всё. В одну из наших встреч <…> Седых сказал, глядя на официанта южноамериканского облика: “Мне стоит поговорить с ним несколько минут, и я напишу о нем интересный очерк, в котором будет и его детство, и эмиграция в США, и жизнь в Нью-Йорке его семьи – жены и ребятишек”»74.

А вот что воспоминает о «Новом русском слове» и его редакторах художник С. Голлербах^75 – представитель «второй» волны эмиграции:

«В начале 50-х годов редакция <“Нового русского слова”> находилась на втором этаже небольшого здания на 56-й улице и восьмой авеню в Манхэттене. Внизу работала типография и издательство Мартьянова, выпускавшее открытки и отрывные календари, и существующее и по сей день. Длинное помещение редакции было в конце отгорожено, и там, направо, находился кабинет главного редактора Марка Ефимовича Вейнбаума, а слева – его помощника Якова Моисеевича Цвибака, он же – Андрей Седых. Марка Ефимовича я еще застал в живых. После его кончины главным редактором стал Яков Моисеевич. Под его руководством газета расцвела. Из маленькой газетки в восемь страниц “Новое русское слово” превратилось в солидное периодическое издание. Оно стало источником информации и увлекательным чтением для всех живущих в Америке русскогово-рящих. Газета не имела определенного политического направления, но, как говорил Андрей Седых, не признавала двух “измов” – коммунизма и фашизма. В ней печатались статьи, рассказы, поэзия, имелся отдел хроники, крестословиц и отдел юмора. Последний вел человек с псевдонимом Аргус. Помню одно его изречение: “Идеалист – это человек, который убьет вас и ваших детей для того, чтобы вашим внукам жилось лучше”.

<…>

Яков Моисеевич и его супруга актриса Женни Грей (Евгения Иосифовна) были представителями той российской еврейской интеллигенции, которая внесла большой вклад в культуру Русского Зарубежья. Яков Моисеевич долгое время жил во Франции, работал как журналист, был личным секретарем Ивана Бунина. Помимо редакторской работы, он возглавлял в Нью-Йорке наш эмигрантский Литфонд (после кончины М. Е. Вейнбаума – М. У.), помогавший писателям и поэтам, оказавшимся в эмиграции во многих странах и находившимся в стесненных обстоятельствах. Собрания Литфонда, на которых присутствовал и я, проходили на его квартире на 70-й улице около Бродвея. Яков Моисеевич любил искусство, <…> знал лично Марка Шагала, который подарил ему несколько своих литографий. Они были впоследствии проданы, и вырученные деньги пошли в Литфонд.

В 1982 году мы отмечали 80-летие Якова Моисеевича, и была издана книга “Три юбилея Андрея Седых”– как журналиста, писателя и редактора газеты.

Шли годы, Яков Моисеевич старел и начал искать себе помощника в среде новоприбывших из Советского Союза эмигрантов. Однако найти подходящего по уровню культуры, эстетическим пристрастиям и убеждениям человека оказалось делом нелегким. Помню, я как-то позвонил Якову Моисеевичу, и на мой вопрос, как он поживает, престарелый редактор ответил: “Сижу и правлю поступившие рукописи, слово ‘Бог’ пишу с большой буквы, зачеркиваю слово ‘ж. па’”…В конце 70-х годов в типографии Нового русского слова произошел взрыв, но злоумышленников так и не нашли. Впрочем, газета переехала, в результате этого, в лучшее помещение на 34-й улице.

Вернувшись из Парижа, я спросил Якова Моисеевича, не хочет ли он навестить город, в котором провел свои молодые годы. “Нет, <…> – ответил он, – у меня там никого больше не осталось”. Такова судьба всех стариков, достигших преклонного возраста: они переживают своих друзей, и мир вокруг них пустеет. Кончина Евгении Иосифовны была для Якова Моисеевича тяжелым ударом, от которого он не оправился и вскоре последовал за нею».

На посту главного редактора «Нового русского слова», газеты, которая, по словам президента США Д. Картера, сохраняла «огромное культурное и историческое наследие России», Андрей Седых проявил себя как толерантный и доброжелательный человек. Хотя его литературные вкусы и пристрастия коренились в уже давно отжившем «серебряном веке», к началу 1980-х газета все же перешла, что называется, на новые рельсы. В «Новом русском слове» публиковались практически все известные литераторы из эмиграции «третьей» волны, среди них: Василий Аксенов, Иосиф Бродский, Владимир Войнович, Сергей Довлатов, Эдуард Лимонов, Александр Солженицын и др.

В послевоенные годы Седых выпустил две свои наиболее известные мемуарно-художественные книги – «Звездочеты с Босфора» (Нью-Йорк, 1948 и 1973) и «Далекие, близкие» (Нью-Йорк, 1962). В предисловии к сборнику рассказов «Звездочеты с Босфора» Бунин писал:

«Новые рассказы Андрея Седых бесхитростны, не претендуют поражать читателя, большинство их радует своей шутливостью и изобразительностью. <…> Тут все чудесно именно по своей непритязательности и жизненности, а кроме того и по тому, что я назвал “лингвистикой” Андрея Седых, то есть по богатству говоров, жаргонов, которыми в таком совершенстве, так безошибочно, так точно владеет он, рассказывая о крымских татарах и греках, о портовых босяках и о людях на морских грузовиках вроде “Гидры”, об острожнике Сеньке Бараданчике, о французском легионере, подольском крестьянине, ухитрившемся без всяких паспортов и пропусков сходить в “советскую” Россию и благополучно оттуда возвратившемся, – “але е ретур, по нашему, легионному” – о цирковых борцах Я тринадцать раз был в Константинополе и могу сказать тоже безошибочно, как живо дал мне почувствовать Андрей Седых в своих “Звездочетах” то трудно передаваемое, что присуще Константинополю; я хорошо знаю Крым, Черное море, немало плавал даже и на грузовиках вроде “Гидры” – тоже могу сказать об искусстве Андрея Седых и в этом случае; и цирк ему удался не хуже Куприна, даже лучше, по моему…»76

Седых пишет, что они с Буниным впервые встретились в 1923 году, «…когда я был парижским представителем художественного журнала “ЖарПтица” и начал регулярно сотрудничать в “Последних Новостях” и в рижской газете “Сегодня”»77.

Маститый писатель любил покровительствовать благоговеющему перед сиянием его личности молодняку. Седых подавал надежды, а после выхода в свет его второй книги «Париж ночью» Бунин твердо уверовал, что из него как писателя выйдет толк. Несомненно, ему импонировала личность «Яшеньки» – на редкость милого, доброжелательного, общительного и искренне к нему привязанного человека.

Владея иностранными языками и будучи членом Синдиката иностранной прессы (L’Association de la Presse Etrangere – APE), А. Седых активно продвигал Бунина в кругах западной интеллектуальной элиты как единственного русского кандидата на Нобелевскую премию по литературе. Поэтому решение Бунина, пригласить Я. М. Пцибака исполнять обязанности его личного секретаря на время поездки в Стокгольм за получением награды, было вполне обдуманным и закономерным.

По свидетельству современников, в первую очередь И. Троцкого, посылавшего подробные репортажи о событиях бунинской «Нобелианы» в рижскую газету «Сегодня», А. Седых проявил себя с самой лучшей стороны – энергичным и волевым менеджером, ответственным и пунктуальным секретарем.

Следует отметить, что Седых поехал с Буниным в Стокгольм не только в качестве сопровождающего его личного секретаря, но одновременно и как корреспондент «Последних новостей» и журнала «Нувель Литтерэр».

«…Я стал на время секретарем Бунина, принимал посетителей, отвечал на письма, давал за Бунина автографы на книгах, устраивал интервью. Приезжал я из дому в отель “Мажестик”, где остановился Бунин, рано утром и оставался там до поздней ночи. К концу дня, выпроводив последнего посетителя, мы усаживались в кресла в полном изнеможении и молча смотрели друг на друга. В один из таких вечеров Иван Алексеевич вдруг сказал:

– Милый, простите. Бога ради…

– За что, Иван Алексеевич?

– За то, что я существую.

С утра надо было разбирать почту. Письма приходили буквально со всех концов мира. Было, конечно, немало странных посланий и просьб о помощи. Сумасшедшая из Дании написала открытку:

“Ради Спасителя, соединяйтесь с Римом! Спасем мир!”

Другое письмо вызвало у нас много веселья. Какой-то матрос просил в спешном порядке прислать ему 50 франков и, чтобы расположить к себе лауреата, писал:

“Я уверен, что Бог поможет Вам. Если пришлете мне эти 50 франков, то и на будущий год, наверно, получите премию Нобеля! ”

Идея эта так понравилась Ивану Алексеевичу, что 50 франков матросу послали^78.

<…>

…успех Буниных в Стокгольме был настоящий. Иван Алексеевич, когда хотел, умел привлекать к себе сердца людей, знал, как очаровывать, и держал себя с большим достоинством. А Вера Николаевна сочетала в себе подлинную красоту с большой и естественной приветливостью. Десятки людей говорили мне в Стокгольме, что ни один нобелевский лауреат не пользовался таким личным и заслуженным успехом, как Бунин».

Андрей Седых утверждает, что Бунин остался доволен работой в качестве своего личного секретаря – материально, по воспоминаниям современников, он наградил его более чем щедро! – и дает понять, что в этом качестве он всегда во всем содействовал Бунину:

«В Берлине мы расстались. Бунины уехали в Дрезден <…>, а я вернулся в Париж – формально мои секретарские обязанности в этот момент закончились, но до конца жизни Иван Алексеевич любил шутливо называть меня своим “секретарем”».

По сути своей в этой шутке Бунина была большая доля правды. Даже убегая из Франции, Седых сохраняет за собой обязанности представлять интересы Бунина в США.

«Была война, бегство из Парижа, конец целой эпохи. Мы жили в Ницце и считали дни, оставшиеся до отъезда в Америку. Успеем, или дверь мышеловки захлопнется навсегда? Из Грасса приехал прощаться Иван Алексеевич, передавать поручения друзьям за океан. Мы условились о свидании заранее, и жена постаралась, устроила ему по тем временам “королевский” завтрак: была селедка, тощие бараньи котлетки (весь недельный мясной паек!), полученный из Португалии настоящий, а не “национальный” сыр, и даже кофе с сахаром… При виде всех этих богатств, расставленных на столе, Иван Алексеевич даже обомлел: – Батюшки, совсем как мы с вами в Стокгольме ели! Сильно отощал в эту зиму 1942 года Бунин. Стал он худой, и лицом еще более походил на римского патриция. И когда выпили по рюмке аптекарского спирта, разбавленного водой, Иван Алексеевич грустно сказал: – Плохо мы живем в Грассе, очень плохо. Ну, картошку мерзлую едим. Или водичку, в которой плавает что-то мерзкое, морковка какая-нибудь. Это называется супом… Живем мы коммуной. Шесть человек. И ни у кого гроша нет за душой – деньги нобелевской премии давно уже прожиты… Очевидно, нужно терпеть, хотя всё это мне, весь нынешний уклад жизни, чрезвычайно противен. Хорошо еще, что живу изолированно, на горе. Да вы знаете – минут тридцать из города надо на стену лезть. Зато в мире нет другого такого вида: в синей дымке тонут лесистые холмы и горы Эстереля, расстилается под ногами море, вечно синеет небо… Но холодно, невыносимо холодно. Если бы хотел писать, то и тогда не мог бы: от холода руки не движутся. – В прошлом году, – продолжал свой монолог Бунин, – написал я “Темные аллеи” – книгу о любви. Лежит она на столе. Куда ее девать? Возьмите с собой в Америку – может быть, там можно напечатать. Есть в этой книге несколько очень откровенных страниц. Что же, – Бог с ними, если нужно – вычеркните… А в общем, дорогой, вот что я вам скажу на прощание: мир погибает. Писать не для чего и не для кого. В прошлом году я еще мог писать, а теперь не имею больше сил. Холод, тоска смертная, суп из картошки и картошка из супа».

В качестве комментария к этому тесту можно отметить, что «Яшенька Цвибак» своими обязанностями личного секретаря и правомочного представителя Бунина в США не пренебрегал. Уже в 1943 г. первый вариант сборника «Темные аллеи» был издан в США (см. в переписку Бунина с Алдановым в гл. V.).

Интимно-доверительные дружеские отношения между «Яшей Цвибаком» и Буниным сохранялись до самых последних дней жизни великого русского писателя. Об этом, в частности, свидетельствует письмо Бунина от 5 декабря 1948 года, в котором этот гордый, порой заносчивый, всегда страшно стыдившийся «просить» человек без всяких экивоков (как можно разговаривать только с родным человеком) пишет:

«… Решаюсь наконец сказать вам вот еще что: я стал очень слаб, задыхаюсь от эмфиземы легких, летом чуть не умер (буквально) от воспаления легких, два месяца пролежал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение эмфиземы (ингаляцией), которое мне стоило 24 тысячи… Короче сказать: мне пошел 79-й год и я так нищ, что совершенно не знаю, чем и как буду существовать. И вот, от совершенного отчаяния, прошу вас – сделайте ради Бога, что-нибудь для меня – попросите, например Кусевицкого^79 и добрых людей, знакомых его, помочь мне хоть немного. Возможно, что просьба моя глупа и безнадежна – тогда сожгите это мое позорное письмо» 80.

Кусевицкий незамедлительно и щедро отозвался на обращение к нему А. Седых, который сумел также чуть позже исхлопотать у Фрэнка Атрана ежемесячную пенсию для Бунина в размере 10 тысяч франков, о коей речь шла выше.

В лице Андрея Седых Бунин имел человека, на которого он мог положиться во всех своих делах и без церемоний обратиться с той или иной просьбой и который неустанно проявлял должную расторопность и заботливость по отношению к старому писателю. Об этом в частности свидетельствуют письма Бунина к А. Седых в книге «Далекие близкие» и М. Вейнбауму, публикуемые в гл. V.:

«…когда война кончилась и цензуру отменили <…> Бунин начал писать длинные письма. Во Франции был еще настоящий голод, посылки и даже деньги мало помогали. Письма Ивана Алексеевича <…> были полны жалобами на недоедание, на болезни, на страшную дороговизну и полное отсутствие денег. С 47 года и до конца жизни Бунина приходилось в частном порядке собирать для него деньги среди богатых людей».

Далее Седых повествует о своем посредничестве в улаживании разногласий между Буниным и американским издателем М. Б. Танько, взявшимся за 300 гонорара для Бунина выпустить в свет новый вариант сборника «Темные аллеи», и о «…событии <в конце 47 года>, которое вызвало у Бунина даже не гнев, а подлинный припадок ярости».

«В некоторых эмигрантских газетах в Париже и в Сан-Франциско, появились статьи, явно порочащие имя Бунина. Автор одной из этих статей, покойный ныне И. Окулич^81,обвинял Бунина в том, что он “перекинулся” к большевикам, бывал в советском посольстве и чуть ли не успел съездить в СССР. Литературный критик Г. П. Струве счел нужным выступить в “защиту” Бунина и сделал это столь неудачно и в такой двусмысленной форме, что <…Бунин> прислал через меня в редакцию “Нового Русского Слова” письмо резкого содержания по адресу Струве и Окулича.

После обсуждения вопроса с М. Вейнбаумом и длительной переписки с Буниным письмо решено было не печатать. Но Иван Алексеевич очень болезненно пережил весь эпизод и 18 августа 47 г. написал мне: “Милый друг Яшенька. Тысячу лет ни звука от Вас. Где Вы, как Вы и что? Что мои “Темные аллеи”? Переводятся? Надеюсь, да, но кем? <…>”».

Затем Седых приводит текст «ругательного» письма Бунина в редакцию «Нового русского слова», которое слово в слово повторяет письмо писателя Марье Самойловне Цетлиной от 25 октября <см. в гл. V>. Не считая удобным проявлять излишние эмоции в переписке с Вейнбаумом – человеком ему покровительствующим, но в личном плане малознакомым, Бунин, ничуть не сдерживая своего крайнего раздражения в письме к «Яшеньке», проговаривается о несбыточной мечте, которую он явно лелеял где-то в самых потаенных глубинах души:

«…если бы я поехал, я был бы миллионер, имел бы дачи, автомобили и т. д. Я остался доживать свои истинно последние дни в истинной нищете да еще во всяческих болезнях старости. Кто поступил бы так на моем месте? Кто?»

Говоря о спекуляциях по поводу якобы изменившегося после войны и победы СССР над германским фашизмом отношения Бунина к «советской власти и большевизму», Седых цитирует слова писателя из его выступления «21 июня 1949 года в Париже, в Публичном собрании по случаю 150-летия рождения А. С. Пушкина», где тот однозначно заявил:

«Не поколеблено одно: наша твердая вера в то, что Россия, породившая Пушкина, все же не может погибнуть, измениться в вечных основах своих и что воистину не одолеют ее до конца силы Адовы».

Вся последующая переписка с тяжело больным, капризным и подозрительным Буниным, которую публикует Седых, показывает, сколь непростыми были его труды по улаживанию конфликтных ситуаций, возникавших вплоть до начала 1950-х годов вокруг Бунина, сборам средств для его жизнеобеспечения, несмотря на все бунинские «горячо благодарю Вас, дорогой мой, за то живое и усердное внимание, которое Вы проявляете ко мне», «раскаиваюсь в своей болезненной запальчивости» и т. п.

Особенно трудно было Седых отстаивать имидж Бунина в глазах общественности в вопросах, касающихся бунинских оценок своих современников – писателей и поэтов. Напомним, что в своей речи на 50-летнем юбилее газеты «Русские ведомости» 6 октября 1913 года Бунин, говоря без экивоков, охаял всю новейшую русскую литературу. Тогда «против Бунина восстали прежде всего литераторы, прямо или косвенно задетые им, либо те, кто был шокирован страстностью и непримиримостью его речи. По <их> мнению <…> Бунин “омрачил почтенный юбилей неуместной речью, полной нападок на современную литературу ”<…>. 3. Зинаида Гиппиус назвала выступление Бунина “неожиданной и бестактной выходкой”, “Московская газета” обвиняла его в “сердитом недовольстве современностью, ее вкусами, привычками и симпатиями”»82.

По прошествии почти 40 лет Бунин повторил этот критический залп в своей книге очерков «Воспоминания», увидевшей свет в Париже в 1950 году, декларируя таким образом неизменность своих литературных пристрастий и убеждений. Особенно досталось Горькому, Бальмонту, Блоку, Есенину и Маяковскому. «Воспоминания» читались Буниным на публике и неизменно создавали ощущение неловкости, а у многих, особенно молодежи, вызывали открытое возмущение: слишком силен был содержащийся в них эмоционально-обличительный заряд. Даже такой близкий в те годы Бунину человек, как Георгий Адамович, и тот укорял его в высокомерии, показавшемся критику «наполовину основательным, наполовину ошибочным»83.

С точки зрения литературного жанра мемуаристки сегодня «Воспоминания» Бунина представляются «работой уникальной»84, ибо: «…находясь в зазоре между собственно мемуарами и публицистикой, она при всех сложностях идентификации ее жанровой природы, тем не менее воспринимается как предельно целостное и концептуальное высказывание. К такого рода структурам давно применяется понятие цикла, внутренняя смысловая природа которого определяется соотнесенностью фрагментов в общей архитектуре целого. Взятое по отдельности (даже с учетом своего истинного происхождения, которое может и не быть связанным с данным циклом), каждое слагаемое сверхтекстового образования будет резко редуцировано с точки зрения своей семантики, лишено того контекстуального значения (особенно важного в “итоговых”, наделенных явным исповедальным “заданием” сборниках), которое сообщил ему автор. <…>Поэтому <…> намерение выбрать из “Воспоминаний” “те очерки, в которых раскрывается образ самого автора, его взгляды на литературу” <…> обессмысливает сам текст-первоисточник»85

Однако современники воспринимали «Воспоминания» как сугубую критику, причем высказываемую с позиций самовосхваления и помпадурства. Если Бунин в чем-то и бывал прав в своем «самовидении», и «многое из того, что он писал, было справедливо», то, как считает толерантный Седых, «оценку он давал беспощадную, а по форме очень уж жестокую»:

«У Горького была “болезненная страсть к изломанному языку”, “редкая напыщенность” и непрестанное позерство. Поэзи<я> Есенина – “писарск<ая> сердцещипатель<ная> лирик<а>”, а сам поэт <был> непревзойденным по пошлости и способности кощунства; впрочем, <…> по линии кощунства <Бунин> пальму первенства готов был передать Блоку. <…> Маяковский был “самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства”. Алексей Толстой сочетал громадный талант с душой мошенника; <…>“буйнейший пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство”; “морфинист и садистический эротоман Брюсов”; “обезьяньи неистовства Белого”; “запойный трагик Андреев”… Становилось страшно», – ибо в своем абсолютном большинстве слушатели и читатели бунинских «Воспоминаний», в том числе и его близкие друзья, включая самого А. Седых, придерживались совершенно противоположного мнения о личности и творчестве этих писателей.

И все же Яша Цвибак всеми силами защищал Бунина, стараясь сглаживать все шероховатости его отношений с читателями, гасить их недовольство. Об этом свидетельствует публикуемое им письмо Бунина от 20 января 1949 года:

«Милый Яшенька, на том свете Вам кое-что простится за то, что очень успокоили Вы меня в моей позорной старости на некоторое время. Очень обрадовали вы меня своим последним письмом (по поводу “Авторских заметок” – М. У.) и еще раз сердечнейше целую Вас.

Целую и за то, что защищаете Вы меня от клянущих меня за мои “Авторские заметки”, – за то, что не расплакался я в них насчет Блока, Есенина (о которых еще и слуху не было в ту пору, о которой говорил я в своих “Заметках”, – которые, кстати говоря, ничуть ни есть история русской литературы) и за то еще, что старик Бунин позволил себе иметь собственное мнение про величайшего холуя русской “поэзии” Маяковского, при всей его холуйской небездарности.

1 февраля 1950 г.

…Вот видите – себе ВЫ позволяете не любить (Мережковских – М. У.), а на меня шипите очковой змеей за мою нелюбовь к такому мерзавцу и пошлейшему стихоплету “под гармонь”, как Есенин! <…>

“Мертвому льстить невозможно?” А мерзавцу Блоку необходимо? За что именно “ругают меня”? Ведь мне кажется, что насчет “Двенадцати” я сказал только то, что неоспоримо. Вообще: какая кому беда в том, что мне не нравится в литературе?»

Седых пишет, что «противоположную точку зрения Бунин воспринимал довольно болезненно, как некое личное оскорбление». В критические минуты, как например, после публикации в ноябре 1950 года в «Новом русском слове» интересной и, естественно, не ругательной статьи Г. Александрова «Памяти Есенина», когда «Бунин прислал мне необычайно гневное письмо с бранью по адресу автора и закончил его угрозой», – перестать публиковаться в газете, Седых просто и тактично напоминал больному старику, что, мол, его «письмо отправлено не по адресу: по вопросу о дальнейшем сотрудничестве следовало бы обратиться к редактору газеты М. Е. Вейнбауму, а не ко мне».

Поостыв, Бунин ответил Седых в примирительно-извиняющим-ся тоне, что он, мол-де, «…вовсе не сердился, а писал вам по приятельски, как одному из главных членов редакции,

А заявлять официальный “протест”, как Вы выражаетесь, редактору не считал нужным, т. е. не хотел раздувать этой маленькой истории. И хорошо, что Вы ему не показали записку к Вам, а то вышло бы, что я хочу как-то “полупротестовать”, не прямо, а через Вас. Если бы хотел, хватило бы смелости протестовать непосредственно».

В январе 1951 года Бунин, начав свое письмо «Дорогому Яшеньке», который весь юбилейный 1950 год старался мобилизовать общественность в США на оказание помощи бедствующему нобелевскому лауреату, с благодарности за 50 долларов («сумма хоть и скромная, но очень нас порадовала»), далее сообщает:

«Мы впали в такую нужду за последние три недели болезни, что буквально разорились на почти ежедневные визиты доктора, на пенициллин, на сульфамиды и на прочее. <…> Мои восемьдесят лет исполнились примечательно: “Много визгу, а щетины на копейку”, как говорят на ярмарке про непородистых свиней. <…> Если б я не продал свои “воспоминания” в Америку и здесь Кальман Леви^86, Вере Николаевне пришлось бы идти по миру»87.

Вот на этой отчаянной ноте Иван Бунин и завершил свои дни.

Андрей Седых заканчивает воспоминание о Бунине в книге «Далекие, близкие» описанием последних дней жизни Бунина, свидетелем которых он был. Среди них имеется и литературный портрет писателя, тоже, по всей видимости, последний:

«… при ужасающей физической слабости, при почти полной беспомощности, голова его работала превосходно, мысли были острые, свежие, злые… Зол он был на весь свет, – сердился на свою старость, на болезнь, на безденежье, – ему казалось, что все хотят его оскорбить, и что он окружен врагами. Поразила меня фраза, брошенная им вдруг без всякой связи с предыдущим:

– Вот я скоро умру, – сказал он, понизив голос почти до шепота, – и вы увидите, Вера Николаевна напишет свою “Жизнь Арсеньева”…

Мне показалось сначала, что он шутит. Нет, Бунин не шутил, смотрел испытующе, не спускал с меня пристальных глаз и, как всегда бывало с ним в минуты душевного расстройства, словно отвечая на собственные мысли, сказал:

– Так, так…

Понял я его много позже, когда уже после смерти мужа Вера Николаевна выпустила собственную книгу “Жизнь Бунина”»88.

Марк Александрович Алданов (26 октября/7 ноября 1886, Киев – 25 февраля 1957, Ницца)

Дружеские отношения Бунина с Марком Александровичем Алдановым (Ландау) – знаменитым прозаиком русского рассеяния, публицистом, литературным критиком, ученым-химиком и общественным деятелем^89, сложившиеся в начале 1920-х годов, продолжались, без размолвок и временных охлаждений, вплоть до последних дней И. А. Бунина. Причем жены писателей – Вера Николаевна Муромцева-Бунина и Татьяна Александровна Зайцева-Ландау (Алданова)90 также были очень близки между собой – см., например, переписку между ними^91.

Первое упоминание имени Алданова в дневниках Бунина относится к одесской весне 1919 года:

«12 / 25 марта

Вчера <…> у нас был Алданов. Молодой человек, приятный. Кажется умный. Он много рассказывал о делегации, в которой он был секретарем»92.

Жизненный путь Марка Алданова «типичен для русского эмигранта первой волны: он приветствовал Февральскую революцию, резко отрицательно отнесся к революции Октябрьской, затем эмигрировал, проделав известный маршрут Константинополь – Берлин – Париж – Нью-Йорк – Ницца. В его биографии не было столь ярких моментов, сколь, например, у Бунина или Набокова^93, он практически никогда не оказывался в центре всеобщего внимания, не был предметом сплетен, не был замешан ни в один громкий скандал; будучи одним из наиболее плодовитых эмигрантских романистов, никогда не был признан первым эмигрантским писателем, однако вклад Алданова в историю эмиграции трудно переоценить. Большую часть творческого наследия Алданова составляют сочинения на исторические темы. К историческим произведениям можно отнести и его злободневную политическую публицистику и переписку, поскольку современная политика воспринималась им как часть текущей истории. Во многом это представление было близко к взглядам современника Алданова – П. Н. Милюкова, который в речи, произнесенной на праздновании собственного юбилея, рассуждал о себе как историке и политике: “Говорят, что политик испортил дело историка. Но я никогда не отделял политика от историка. Плох тот историк, который живет вне действительной жизни. Историк только тогда может понимать прошлое, когда он научится понимать настоящее. По-моему, скорее, у меня историк влиял на политика. Да и в политической борьбе я смотрел поверх текущего момента, связывая его с прошедшим и будущим”. <…>…Историк, пожелавший написать его биографию, обнаружит, что в сохранившихся о нем свидетельствах частный человек отходит на второй план, уступая место общественному деятелю. Причем очевидно, что личная сторона биографии старательно замалчивается, в то время как общественно-политическая позиция исправно подчеркивается – таким образом, место истории его собственной жизни занимает текущая история эмиграции. С другой стороны, некоторые факты алдановской биографии позволяют представить его общественную деятельность как постоянную борьбу за репутацию эмиграции. Очевидно также, что Алданов сознательно конструировал свою биографию, исходя из своеобразного кодекса эмигрантской чести и своих представлений об исторической роли эмиграции, чем было обусловлено его поведение в тех или иных значимых с этой точки зрения ситуациях. Известен, например, случай, когда он отказался при знакомстве пожать руку Нестору Махно. Столь же принципиальным стал разрыв отношений с А. Н. Толстым после его возвращения в Советскую Россию. <…> Осознание себя как объекта истории и как представителя эмиграции накладывало особую ответственность за свою репутацию, в первую очередь, политическую, а личная биография становилась политическим аргументом в борьбе большевистской и эмигрантской идеи. В этом смысле Алданов уподоблял себя дипломату, ежедневно в официальных выступлениях и в быту представляющего свою страну и являющегося ее лицом. С другой стороны, его деятельность вполне вписывалась и в масонские представления о жизнестроительстве, а он, как многие другие эмигрантские политики и общественные деятели, был масоном. В итоге ему одному из немногих эмигрантских общественных деятелей удалось сохранить свою биографию незапятнанной, заслужив таким образом звания “последнего джентльмена русской эмиграции” и “принца, путешествующего инкогнито”»94.

Алданов закончил Киевский университет, где получил две специальности, т. к. учился на двух факультетах – физико-математическом (химическое отделение) и юридическом. В Париже, где он затем работал как инженер-химик, Алданов одновременно учился в Школе общественных наук. Он свободно владел немецким, французским, английским языками, знал латинский и древнегреческий. Начало Первой мировой войны Алданов встретил в Париже, однако он сразу же вернулся в Россию, где подключился к работам по защите населенных пунктов, и в частности тогдашнего Петрограда, от газовых атак. Работая в качестве химика, он одновременно пишет и публикует в 1915 г. первый том своего критико-литературного сочинения «Толстой и Роллан». По замыслу автора, эта книга должна была быть посвящена сопоставлению двух писателей, причем в первом томе речь шла в основном о Толстом. Поскольку рукопись второго тома, посвящённого Роллану, во время революции и гражданской войны пропала, Алданов переработал в эмиграции первый том и переиздал его под названием «Загадка Толстого». Несмотря на существенные философские разногласия, Алданов на всю жизнь остался поклонником творчества и личности Толстого, под влиянием которого во многом создавались его исторические романы.

В 1918 г. в Петрограде вышла вторая книга Алданова «Армагеддон» – философская публицистика в форме диалога о войне и октябрьском перевороте и размышления о том, что будет с Россией дальше. Тираж «Армагеддона» был немедленно конфискован большевиками и книга запрещена.

«В России Алданов был заметным деятелем Трудовой народно-социалистической партии (ТНСП). Осенью 1918 г. он выезжал заграницу в качестве секретаря делегации Союза возрождения России, антибольшевистской организации, объединявшей в основном представителей социалистических партий. В марте 1919 эмигрировал, в апреле 1919 г. обосновался в Париже»95.

В Париже Алданов окончил Школу социальных и экономических наук, работал химиком, сотрудничал с журналом «Современные записки» и газетой «Последние новости» и даже попытался наладить собственное издательское дело – журнал «Грядущая Россия» (1920 г.), но безуспешно. В 1922 г., когда взошла звезда «русского Берлина», Алданов приехал в столицу Германии, жил здесь до

1924 г., а затем вновь перебрался в Париж, где вел кипучую общественно-политическую и литературную деятельность: член парижского Союза русских писателей и журналистов, впоследствии входил в его правление; заведующий литературным отделом газеты «Дни» (с 1925 г.) и литературно-критического отдела газеты «Возрождение» (с 1927 г., совместно с В. Ф. Ходасевичем^96); член редакционного комитета парижской газеты «День русской культуры» (1927 г.); участник «воскресений» у Мережковских, собраний журнала «Числа», франко-русских собеседований (1929 г.).

Как масон Алданов являлся членом-основателем лож Северная Звезда (1924 г.) и Свободная Россия (1931 г.).

После оккупации Франции гитлеровскими войсками Алданов с женой в 1940 г. перебрались за океан и поселились в Нью-Йорке, где в 1942 г. писатель совместно с М. О. Цетлиным основал «Новый журнал», издающийся и по сей день. В 1947 г. Алдановы снова поселились во Франции, в Ницце. Здесь писатель скоропостижно скончался 25 февраля 1957. Здесь же он и похоронен в семейном склепе на русском православном кладбище Кокад.

Что касается личности Марка Алданова как мыслителя и писателя, то здесь кажется уместным привести мнение Александра Бахраха – литературного критика эмиграции, обладавшего верным глазом, хорошим вкусом и отточенным слогом:

«Какие бы критические замечания по адресу Алданова-прозаика ни высказывались, иногда, вероятно, в чем-то справедливые, какие бы упреки в “западничестве” к нему ни были обращены, все его книги были всегда повествованиями, написанными умным человеком, который, как всякий умный человек, умом своим не щеголяет, не выставляет его на первый план, им не любуется, но от него не отрекается, потому что сам его сознает.

<…>

“Случай”. Случай с заглавной буквы – его Алданов ставил в центр истории, в центр жизни каждого человека. Многие и очень по-разному пытались его определить. Были и такие, которые вообще это понятие решались отрицать, утверждая, что случаи только псевдоним незнания. Между тем, Алданов, порой даже с непривычной для него страстностью, верил, что все, что происходит в мире, включая само создание нашей планеты и возможное ее исчезновение, все, все – “дело случая”, и он подчеркивал, что “всю историю человечества с разными отступлениями и падениями можно представить себе, как бессознательную, повседневную и в то же время героическую борьбу со случаем”. В этом – основа его миросозерцания, и эти утверждения, эта борьба, собственно, является лейтмотивом всех его романов, да, пожалуй, всех его писаний, потому что можно было бы сказать, что ни о чем другом он по-серьезному не думал.

Оттого-то, по его глубокому убеждению, ходячее наставление – “ничего не оставляй на случай” кажется ему предельным выражением высокомерия и легкомыслия. Легкомыслия, потому что все наши знания основываются на вероятности, на случае и, в конечном счете, способны только доказать, что со всеми нашими открытиями и техническим прогрессом мы мало что знаем, притом не знаем главного. Более всего вероятно, что Алданов был агностиком и признавал, что не представляет возможности непессимистического атеизма. Пессимистом он был довольно крайним. Ну, а дальше… Никто не способен заглянуть в чью-либо душу»97.

И действительно, все высказывания Алданова на актуальные или исторические темы в его письмах к Буниным глубоко пессимистичны, а излюбленным его выражением в переписке с друзьями касательно тех или иных ожидаемых результатов – «Все это, конечно, лотерея».

Многолетние близкие отношения между Буниным и Алдановым, скреплённые общностью политических взглядов, литературных интересов, взаимным уважением и обоюдным доверием – «как самому себе» – явление редкое в литературном мире вообще, а в «культурном слое» русского эмигрантского сообщества с его мелкими интригами, сплетнями, завистью и постоянной нуждой и вовсе уникальное. По-человечески оба писателя были очень привязаны и, более того, безо всякого жеманства и экивоков признавались в любви друг к другу. С учетом абсолютной «традиционности» сексуальной ориентации обоих – это воистину нечто из ряда вон! Другого такого примера в амбициозной и максималистски эгоцентричной писательской среде навряд ли сыщешь, разве что братья Гонкур^98. В личных отношениях Бунина и Алданова был даже такой воистину беспрецедентный в литературном сообществе эпизод: один писатель – Алданов, опубликовал свой текст под именем и за подписью другого – Бунина. Произошло это в 1949 г. В сборнике малой русской прозы, который импресарио и издатель Александр Рогнедов" готовил для публикации в Испании, имелся среди прочего один рассказ Бунина, который в последний момент не пропустила для публикации цензура. Необходимо было срочно сделать замену, но именно в это время Бунин тяжело болел. Оказавшись в безвыходной ситуации Рогнедов пошел ва-банк. Он попросил Алданова, с коим состоял в дружеских отношениях, об услуге – написать небольшую статью, которую он мог бы опубликовать под именем Бунина. Согласовали тему – «Русский Дон Жуан»: трактовки Пушкина и А. К. Толстого – и Алданов быстро написал статью. Однако, зная как скрупулезно и придирчиво относится Бунин к свои текстам, он боялся, что Бунин ее не «удочерит», опасался гневливой реакции с его стороны.

«Вероятно, даже наверное, он на меня очень рассердился бы, а я на это идти не могу. Со всем тем не могу отказать Вам в услуге – тем более что дела Ваши не так блестящи. Поэтому предлагаю Вам следующее. Поговорите Вы с Буниным. Скажите ему, что Вы из-за его болезни не можете, да и по условию не имеете права просить написать для Вас что-либо другое, но что, зная мою любовь к нему, Вы надеетесь, что я соглашусь бесплатно написать небольшую статейку, чтобы он ее подписал: Вам его имя необходимо. Боже Вас избави, не говорите ему, что Вы мне это уже предложили и что я согласился. Нет, скажите ему именно, что Вы надеетесь» 10°.

Рогнедов поступил так, как ему посоветовал Алданов, и все закончилось самым лучшим образом. По словам Рогнедова: «Иван Алексеевич прочел, хитро улыбнулся и подписал. Я спросил из вежливости: “Исправлений не будет?” Он снова хитро взглянул на меня и проворчал: “Ну вот еще! Он пишет так хорошо, что не мне его исправлять…”»101.

На Западе, особенно в Англии, США, а до войны во всех славянских странах, романы Алданова были очень популярны. Пожалуй, Алданов был единственным русским писателем-эмигрантом, чьи книги издавались в переводах на различные языки многотысячными тиражами. Как свидетельствует А. В. Бахрах, Бунин тоже очень ценил писательский талант Марка Алданова, который был «за все годы эмиграции автором, наиболее популярным у читателей русских библиотек. <…> Бунин не раз говорил, что когда он получает еще пахнущий типографской краской номер какого-нибудь толстого журнала или альманаха, он первым делом смотрит по оглавлению, значится ли в нем имя Алданова <…> и тогда тут же разрезает страницы, заранее возбудившие его любопытство и, откладывая все дела, принимается за их чтение»102.

Бунин, живя подолгу на юге Франции (в Грассе), бывал часто отрезан от парижской литературной среды и, естественно, нуждался в человеке, которой мог бы его информировать о происходящих в «русском Париже» событиях. Со своей стороны Алданов постоянно был тесно связан с русскими политическими и литературными центрами. Он имел широкий круг знакомых из числа влиятельных людей различных политических направлений. В совершенстве владевший несколькими иностранными языками, он, как никто другой из русских литераторов эмигрантов, состоял в переписке с целым рядом западноевропейских писателей и интеллектуалов, имел обширные международные связи.

Бунин же такими знакомствами не обладал, да и вообще был малоизвестен на Западе как писатель.

Контактный, доброжелательный и авторитетный в широких литературных кругах Алданов сыграл значительную роль в истории бунинской «Нобелианы»103. В сущности именно он уже в 1922 г. начал подготовительную кампанию по номинированию Ивана Бунина на Нобелевскую премию по литературе – см. в гл. V письмо Алданова к Бунину от 18 июня 1922 года. В свою очередь Бунин, считая, видимо, что долг платежом красен, начиная с 1937 г. неоднократно выдвигал кандидатуру своего друга на это почетное звание. К сожалению, его усилия успехом не увенчались. Члены Нобелевского комитета, опираясь на оценку своего эксперта Антона Карлгрена^104, «похвалы <которого > стилевому мастерству Алданова и его интеллектуальному багажу, равно как и ясности и точности в его изображении русской “интеллигенции” в революционную эпоху», были восприняты ими – в сравнении с предыдущими оценками этого специалиста творчества Бунина – как весьма сдержанные, кандидатуру этого русского писателя неизменно отклоняли».105

Алданов утверждал, что написал Бунину более 3 тыс. писем. Поскольку Бунин всегда аккуратно ему отвечал, общий объем их переписки превышает 6 тыс. единиц. К сожалению, весь архив Алданова, оставленный им при бегстве в США в оккупированной немцами Франции, был реквизирован гестапо и погиб.

Выборочная переписка между Алдаными и Буниными, составленная из имевшихся в распоряжении автора публикаций, представлена в главе V. Следует отметить, что, к сожалению, вся она до сих пор не собрана в отдельном научном издании, хотя исключительно интересна в силу своей содержательности. В ней, как нигде в другом месте из обширного эпистолярного наследия этих писателей, представлен уникальный фактический материал, касающийся не только интимных сторон личности корреспондентов, но и – что особенно важно для литературоведов! – их профессиональных высказываний о собственном творчестве, своего рода «секретов» из писательской лаборатории. Однако именно эта часть переписки, не имея прямого отношения к тематике настоящей книги, практически не вошла в публикуемую подборку.

Яков Борисович Полонский (19 сентября 1892, Одесса – 28 ноября 1951, Париж)

В контексте отношений Буниных с Алдановыми нельзя не отметить также тесные дружеские отношения Ивана Алексеевича с мужем родной сестры Алданова Я. Б. Полонским – георгиевским кавалером, доктором права, журналистом, писателем, историком литературы и общественным деятелем эмиграции. Я. Полонский жил в Париже. Работал в Центре еврейской исторической документации, являлся одним из руководителей газеты «Последние новости», сотрудничал в газете «Дни», других эмигрантских изданиях. В 1924 г. был среди учредителей Общества друзей русской книги, в 1931–1937 гг. – его генеральный секретарь. В 1925–1938 гг. являлся соиздателем-редак-тором «Временника Общества друзей русской книги». Участвовал в Первом съезде русских писателей и журналистов в 1928 г. в Белграде, где выступил с докладом об уровне, объемах и качестве издания русской книги в эмиграции. Входил в Товарищество объединенных русских издательств, с 1937 г. был членом правления Союза русских писателей и журналистов в Париже. Дружба Бунина с Полонским завязалась в конце 1930 гг., затем они, живя неподалеку друг от друга, пересидели в постоянном страхе, голоде и холоде немецкую оккупацию на Лазурном берегу, куда Полонский, будучи евреем, с семьей бежал в начале войны. Упоминания о Я. Б. Полонском неоднократно встречаются в публикуемых ниже письмах Буниных и их дневниках. Сохранились записи Б. Я. Полонского, касающиеся его и Бунина жизни в те трагические годы^106. Некоторые фрагменты из них приводятся в настоящей книге.

Михаил Осипович (28 июня/10 июля 1882, Москва – 10 ноября 1945, Нью-Йорк) и Марья Самойловна (1 января 1882 – 1 января 1976, Нью-Йорк) Цетлины

Супруги Цетлины на протяжении почти тридцати лет эмигрантской жизни Буниных входили в число их самых близких, а, судя по душевным излияниям Веры Буниной в письмах Марье Самойловне Цетлиной (см. гл. V.), можно смело сказать даже, «интимных» друзей.

«Вклад четы Цетлин, меценатов, общественно-культурных деятелей, издателей и редакторов – <…> в социально-политическую и культурную жизнь как “России 1” (метропольной), так и “России2-й” (эмигрантской), поистине безмерен. И хотя связанных с ними архивных и исследовательских материалов опубликовано в последние годы уже немало, data Vitae обоих давно нуждается в пространном монографическом описании»107.

Естественно, в рамках настоящей книги приводятся лишь самые общие сведения об этих замечательных людях.

Цетлин Михаил Осипович (1882–1945), поэт, прозаик, литературный критик, редактор, издатель, благотворитель, родился в семье богатого коммерсанта Осипа Сергеевича (Еселя Шмерковича) Цетлина и Анны Васильевны (Ханны Либы Вульфовны) Высоцкой, дочери знаменитого российского «чайного магната» Вульфа Высоцкого.

«С детских лет <М. О. Цетлин> страдал кокситом – костным туберкулезом и всю жизнь слегка прихрамывал на одну ногу. Наверное, этим болезненным состоянием в известной мере можно объяснить некоторую замкнутость его характера, стеснительность и мечтательность, которые в той или иной форме будут сопровождать его до конца дней. <…> Борясь с болезнью, Цетлин в течение четырех лет после окончания гимназии прожил на французском курорте Burke Plage. Болезнь тогда действительно отступила, и он отправился в Германию, где слушал лекции по философии в Гейдельбергском и Фрейбургском университетах»108.

Как внук основателя одного из крупнейших торговых домов Российской империи – чайной фирмы «К. Высоцкий и сыновья» Михаил Цетлин являлся человеком по-настоящему богатым. Тем не менее, он всегда был очень чуток к веяньем времени и как большинство его друзей-интеллектуалов ненавидел самодержавие и стремился поднять «знамя борьбы за народное дело».

Владимир Михайлович Зензинов, хороший знакомый Бунина и один из самых близких друзей Цетлиных, вспоминал спустя полвека «о полудетском, полуюношеском кружке, который в самом начале 90-х годов возник в Москве и к которому принадлежали: Илюша Фондаминский, Абраша Гоц^109, Рая Фондаминская, Маня Тумаркина, Миша Цетлин, Яков^110 и Амалия Гавронские^111, Коля Дмитревский. Фондаминский, Миша Цетлин и Дмитревский учились в одном и том же училище (частная гимназия Креймана) <…> Это был кружок юных идеалистов-общественников, искавших смысла и оправдания жизни, чутко откликавшихся на все ее веяния и мечтавших о служении человечеству. <…> Активное участие в спорах принимали Тумаркина, Цетлин <…> Миша Цетлин читал в нем свои стихи. <…> Неизбежны были и романы – у одних прочные и неизменные, у других сложные, переплетающиеся <…> Разителен был контраст между старшим поколением семей Фондаминских, Год, Гавронских и Цетлин – и молодым поколением. То были ортодоксальные еврейские семьи с крепким бытом и верным исполнением всех обрядов. Но дети, родившиеся в Москве и учившиеся в русских школах, вовсе не унаследовали еврейской ортодоксальности и, хотя принимали участие во всех обрядах семьи, <…> всецело восприняли русскую культуру. Отцы и дети принадлежали не только к разным поколениям, но и к разным мирам, которые, в силу крепкой семейной традиции и семейных уз, никогда один с другим не сталкивались»112.

В ранней молодости Михаил Цетлин готов был всецело посвятить себя революционной борьбе:

«В нем рано проснулись революционные чувства и сложились демократические убеждения. Став членом партии с.р., Цетлин, при всей своей врожденной мягкости и деликатности, в полной мере разделял идеи кровавого террора и насилия, будучи, как и его сверстники и единомышленники, убежден в том, что путь в обетованную землю свободы лежит только через героическую борьбу. Ее романтическим пафосом пронизан первый цетлинский сборник “Стихотворения” (1906), куда включены поэтические посвящения тем, кто был главными врагами правящего режима и кумирами демократически настроенной молодежи тех лет революционерам-народникам, эсерам, террористам <…>. Свой высокий книжный настрой ниспровергателя существующего общественного порядка молодой поэт подтверждал вполне материальным образом, жертвуя собственные средства на революционные нужды.

Начиная с первого сборника, Цетлин подписывал свои стихи криптограмматическим псевдонимом Амари» 113.

Как эсер Михаил Цетлин участвовал в революции 1905–1907 гг., содержал на свои деньги издательства либерального толка, финансировал террористическую деятельность боевиков-эсеров. В 1907 г., эмигрировав, он отошел от политической деятельности и полностью посвятил себя литературной работе. Обосновавшись в 1910 г. в Париже, Михаил Осипович женился на своей соученице, подруге и «партийном товарище» М. С. Тумаркиной-Авксентьевой, ставшей его главной и единственной музой до конца дней.

Дочь крупного московского ювелира Мария (Марья, Маня) Самойловна Тумаркина, выделявшаяся в кругу друзей темпераментным волевым характером и красотой, с ранней юности привлекала к себе всеобщее внимание и восхищение окружающих.

Ее портреты писали выдающиеся мастера кисти (известно девять живописных портретов М. С. Тумаркиной-Цетлиной^114)115, ваяли великие скульпторы^116. Ей посвящали стихи знаменитые поэты.

В 1898 г. Мария уехала учиться философии в Швейцарию, в Бернский университет, где в то время уже преподавала ее тетя – философ Анна Эстер Тумаркина^117.

Живя в Швейцарии, Мария сблизилась с революционным кружком молодых эсеров-эмигрантов, стала активным его участником и по возвращении в Россию была арестована. В то же время в Петропавловской крепости находился один из лидеров правого крыла партии социалистов-революционеров Н. Д. Авксентьев^118, с которым Марья Тумаркина познакомилась еще в 1899 г. В тюрьме, как своего рода символический акт, состоялось их бракосочетание. Причем, поскольку Тумаркина, не желая огорчать свою глубоко верующую иудейку-мать, отказалась креститься, Авксеньтьев, чтобы иметь возможность жениться на ней, перешел в лютеранство. Марию Тумаркину-Авксентьеву вскоре выпустили из крепости, а Николай Авксентьев, являвшийся в то время уже членом ЦК партии эсеров, предстал на открытом судебном процессе, где защищал позицию своей партии. Как и все главные обвиняемые, он был осуждён и сослан в Сибирь, откуда бежал за границу.

Молодая пара встретилась во Франции, где в 1907 году у них родилась дочь Александра, ставшая впоследствии художницей (Александра Николаевна Прегель – «Шурочка» в переписке Буниной с Цетлиной, см. гл. V.).

Брак, совершенный в основном по общности идейных и политических интересов, оказался недолговечным, и уже в 1909 году супруги расстались, сохранив при этом на всю жизнь самые дружеские и добрые отношения. Годом позже Мария Самойловна вышла замуж за другого участника швейцарского кружка, своего друга детства и юности М. О. Цетлина.

В 1912 г. у Цетлиных родился их первый совместный ребенок Валентин-Вольф, названный так одновременно в честь художника Валентина Серова^119 и своего деда, чайного магната Вольфа Высоцкого, а через пять лет, в октябре 1917 г., когда Цетлины вернулись в Москву, – дочь Ангелина (о них – «Валечке» и «Ангелиночке» из писем Буниной к Цетлиной см. в гл. V.). В 1912 г. в Париже вышел второй сборник стихов Михаила Цетлина «Лирика». Живя в Париже, Цетлины, люди утонченной художественной культуры и к тому же весьма состоятельные, проявляли живой и неподдельный интерес к тому, что происходило в мире поэзии и в искусстве. Тесная дружба связывала их с известными художниками: П. Пикассо, Д. Ривера, Э. А. Бурделем^120, В. Серовым, Л. Бакстом, Маревной (М. Воробьёвой-Стебельской)121, поэтом и художником М. Волошиным^122, Н. Гончаровой и М. Ларионовым и др. После Февральской революции Цетлины вернулись в Россию, но Октябрьский переворот, который они восприняли однозначно враждебно, разрушил все их надежды на лучшее будущее родины. С началом гражданской войны Цетлины уехали в Одессу, где находились вплоть до окончательной победы ненавистных им большевиков и своей второй эмиграции. Как уже отмечалось выше, именно в эти годы в Одессе сформировалось ядро будущего бунинского круга друзей-евреев: Цетлины-Фондаминские-Алдановы-Дон-Аминадо (Шполянские).

В 1920 г. Цетлины вновь эмигрировали из России, теперь уже как беженцы, и навсегда. Они снова обосновались в Париже, где жили вплоть до его оккупации немцами в 1940 г.

«Начиная с первых дней беженской жизни, Михаил Осипович и Мария Самойловна активно занимались благотворительной деятельностью: помогали, например, И. Бунину, К. Бальмонту, а также оставшимся в советской России друзьям – в частности, М. Гершензону. Масштабы благотворительности и меценатства этой семьи приобрели широкую известность в российской диаспоре. Их парижская квартира, как и в прошлые годы, превратилась, говоря словами посещавшего ее А. Бахраха, в “самый утонченный из русских литературных ‘салонов’”. Здесь перебывал весь цвет эмиграции, о чем свидетельствует сохранившийся альбом М. С. Цетлиной^123. Именно в доме Цетлиных читал А. Толстой первые главы “Хождения по мукам”, которые начал печатать в “Грядущей России”, а затем передал в “Современные записки” <…>. В квартире Цетлиных, вспоминал впоследствии Б. К. Зайцев, “можно было встретить Милюкова и Керенского, Бунина, Алданова, Авксеньева, Бунакова, Вишняка, Руднева, Шмелева, Тэффи, Ходасевича, позже и Сирина (о них см. гл. V. – М. У.). Здесь я познакомился с Р. М. Рильке. Тут устраивались наши литературные чтения. Встречались мы теперь часто, и чем дальше шло время, тем прочней, спокойнее, благожелательней становились отношения наши. Нельзя было не ценить тонкого ума, несколько грустного, Михаила Осиповича – его вкуса художественного, преданности литературе, всегдашней его скромности, какой-то нервной застенчивости, стремления быть как бы в тени”. О том же вспоминал упоминаемый Зайцевым М. В. Вишняк (о нем см. гл. V. – M. У.): “В ‘салоне’ у старых друзей Цетлиных, Марьи Самойловым и Михаила Осиповича, и на ‘чаях’ у Фондаминского и его жены Амалии Осиповны, перебывал едва ли не весь русский литературно-музыкальный и политический Париж, особенно писатели, поэты и художники, с которыми дружили хозяева: Бунины, Мережковские, Зайцевы, Шмелев, Тэффи, Алексей Толстой, Крандиевская, Аминадо, Ходасевич, вся литературная молодежь, пианист Артур Рубинштейн, <…> художники Яковлев, Гончарова, Ларионов, Борис Григорьев, мексиканец Диего Ривера. Все художники рисовали Марью Самойловну Цетлин. Бывали и политические деятели и публицисты разных направлений: близкие по былой партийной принадлежности хозяев, как Брешковская, Фигнер, Керенский, не говоря о редакторах ‘Современных записок’, к которым Цетлин был близок как сотрудник и как заведующий отделом стихов. Бывали и Милюков, Струве и более их умеренные и даже правые”. <…>

…С. Л. Поляков-Литовцев <…> отмечал, что “у Цетлиных бывало уютно, оживленно, интересно: Как общее правило, литераторы нисколько не обособлялись. Несколько русских салонов в Париже являлись местом общения интеллигенции вообще: политиков, общественных деятелей, писателей, художников. Много и часто собирались в гостиной М. С. и М. О. Цетлиных на рю де ла Фезандри, у Булонского леса, бывшей в некотором роде штаб-квартирой эсеровской интеллигенции, но где, однако, красный угол занимали, из писателей – И. А. Бунин, а из политиков – П. Н. Милюков”. <…>

В доме Цетлиных происходили культурные события всеэмигрантского ранга и значения. Так, например, 31 октября 1922 г. 3. Гиппиус читала воспоминания о Блоке и Белом (ее доклад был опубликован в виде мемуарного эссе “Мой лунный друг” в № 1 альманаха ‘Окно’, который в 1923 г. издавали Цетлины), а через полтора месяца, 16 декабря, у них же чествовали приехавший во главе со Станиславским на заграничные гастроли МХАТ.

<…>…докладом Цетлина “О литературной критике” открылась 5 февраля 1927 г. деятельность “Зеленой лампы” – литературно-философского общества, возникшего по инициативе Д. Мережковского и 3. Гиппиус и сыгравшего значительную роль в духовной жизни русской эмиграции первой волны»124.

В 1941 году семья Цетлиных через Лиссабон (Португалия) прибыла в США и поселилась в Нью-Йорк е. В 1942 г. Михаил Осипович вместе с М. А. Алдановым основал «Новый журнал», задуманный ими еще вместе с Буниным – в 1940 г., после закрытия парижских «Зарубежных записок», и до конца жизни был его главным редактором. «Новый журнал» стал крупнейшим периодическим изданием русского Зарубежья и, пережив все бури и невзгоды, превратился после распада СССР в русский зарубежный литературный журнал, благополучно существующий по сей день.

По своей натуре Михаил Цетлин был глубокий интроверт, не склонный к постоянному личному общению с третьими лицами, человек, живущий литературой и в литературе. В отличие, скажем, от Алданова, его контакты с Буниным были сравнительно редкими, а переписка не носила ни интенсивного, ни особо личного характера. Однако по жизни Цетлин в трудную минуту оказывался рядом с Буниным, поддерживал его – ненавязчиво, тактично, всегда находясь как бы в тени своей деятельной и очень экспрессивной жены.

«… Будучи с детства человеком не просто обеспеченным, но по-настоящему богатым, он тем не менее никогда не ставил материальное выше духовного и, сызмалу научившись ценить прекрасное в жизни и искусстве, искал упоения и воплощения своих мечтательных грез в стихах.

В написанной много лет спустя, в эмиграции, пародии по-моему “Горит восток зарею новой…”, где выведены многие известные деятели русской колонии в Париже, к М. О. Цетлину приложен эпитет “вдумчивый”, возможно, не объясняющий всецело его личность, но, без сомнения, схватывающий ее важнейшее качество. Если бы потребовалось найти второе слово для моментальной характеристики цетлинского индивидуального портрета, стоило бы остановиться на глаголе “вчувствоваться”. Вот на этой основе – способности вдумываться и вчувствоваться в окружающий мир, незаменимом даре тех, кто хочет отлить в слова свое лирическое волнение, – построен художественный мир поэта»125.

Не в меньшей степени «способности вдумываться и вчувствоваться» обнаруживает Михаил Цетлин в своих литературно-критические статьях, посвященных произведениям Ивана Бунина. Он утверждал, например, что:

«Богатство художника для Бунина – это богатство памяти, личной и родовой. Чтобы воплотить это богатство, нужна какая-то первобытная страстность мировосприятия…»126

Одним из первых Цетлин как литературный критик обратил внимание на воистину уникальную живописность бунинских описаний:

«Если брать аналогии из области живописи, то рассказ < “Солнечный удар”> написан не густыми масляными красками, не глубокими и цельными тонами “Митиной любви”. Это скорее импрессионистический этюд, попытка не передать, нет, а дать, воссоздать солнечный день на Волге и мгновенную, как солнечный удар, любовь.

Я не помню в литературе такой, почти физически ощущаемой, передачи солнечного света, удававшейся разве гениальному Мане и художникам импрессионистам. По напряженности чувства, по насыщенности светом, счастьем и болью любви, по своей жгучей жизненности этот маленький рассказ – чудо»127.

С американской – последней в жизни Цетлиных эмиграцией, связан заключительный этап биографии Михаила Осиповича.

«В Америке Михаил Осипович печатался в нью-йоркских газетах “Новое русское слово” (как стихи, так этюды и очерки), “Заря” (см., к примеру, очерк “М. Антокольский” – 1943. 15 февр. № 4. С. 17–18), в журнале “Новоселье” (см., к примеру, очерк “Д. С. Мережковский (1865–1941)” – 1942. № 2. С. 48–56). <…>. В 1944 г. в Нью-Йорке вышла книга Цетлина “Пятеро и другие” о композиторах “Могучей кучки”, иллюстрации к которой сделала его приемная дочь А. Н. Прегель (ей, кстати, эта книга и была посвящена); 2-е издание осуществлено вдовой после смерти автора, в 1953 г. В последние годы жизни Цетлин работал над книгой о русских поэтах-символистах: после смерти в его бумагах обнаружены отрывки и наброски глав о Брюсове, Бальмонте, Блоке (в том числе о блоковской прозе), Белом, Волошине, Сологубе, журналах “Весы” и “Золотое руно”. Посмертно напечатана его статья “О критике”. Также посмертно увидела свет книга переводов (совместно с И. Астровым) “Португальских сонетов” Елизаветы Б. Браунинг (Нью-Йорк, 1956), предисловие к которой, по просьбе М. С. Цетлин, написал Г. Адамович. 10 ноября 1945 г. Цетлина не стало. “Кончиной М<ихаила> 0<сиповича> огорчен бесконечно”, – писал 20 декабря 1945 г. И. Бунин М. Алданову»128.

В свою очередь Вера Николаевна записывает в дневнике 25.XI.1945:

«Скончался Михаил Осипович Цетлин, рак крови. Редкий был человек, деликатный, умный, тонкий и образованный»129.

После его смерти М. С. Цетлина передала коллекцию книг мужа Еврейской национальной и университетской библиотеке в Иерусалиме. На основе его с женой коллекции картин в Рамат-Гане был создан Музей русского искусства имени Марии и Михаила Цетлиных.

Хотя Марья Самойловна Цетлина буквально боготворила Бунина, в быту общалась она главным образом с Верой Николаевной. На это указывают и письма Буниных к Цетлиной, публикуемые в гл. V., в большей своей части принадлежащие Вере Николаевне.

Для понимания характера отношений, существовавших в период тридцателетней «опекунской дружбы» Цетлиных с Буниными, а значит и «духа» переписки В. Н. Муромцевой-Буниной с М. С. Цетлиной, необходимо вкратце остановиться на их личностных характеристиках. Обе женщины были выходцами из семей, принадлежавших к кругу российской культурной и общественной элиты – Вера из старинной, но обедневшей дворянской фамилии Муромцевых^130, Мария из просвещенной и богатой еврейской семьи петербургского ювелира Тумаркина. У обеих мужья были литераторы. У Веры – великий русский писатель: амбициозный, вспыльчивый, тяжелый в семейном быту человек. У Марии – скромный лирик – так он сам аттестовал себя:

Благословляю малый дар,

Скупой огонь, возжженный Богом.

Его питает сердца жар,

Но не разжечь в большой пожар

Его ни бурям, ни тревогам.

– человек мягкий, доброжелательный, безраздельно преданный литературному ремеслу.

По воспоминаниям Ангелины Цетлиной – см. примечание 119, в их семье: «Мать говорила громче, волновалась. Отец всегда говорил тихо и сдержанно». У Буниных все было наоборот: спокойная утешительница Вера Николаевна и вулкан страстей в образе Ивана Алексеевича.

Марья Самойловна, по свидетельству Ангелины, «любила одеваться в дорогих модных магазинах, любила меховые шубы и драгоценности. Позднее она одевалась гораздо скромнее, но драгоценности носила всегда». Вера Николаевна всю жизнь «проходила в чужом», о чем однозначно свидетельствуют и ее дневниковые записи и публикуемые в гл. V письма. Столбовой дворянин Бунин был выходцем из разорившейся семьи и на жизнь зарабатывал себе только писательским трудом, который в эмиграции оплачивался издателями очень скупо. Михаил Цетлин же являлся внуком основателя одного из крупнейших торговых домов Российской империи, чайной фирмы «К. Высоцкий и сыновья». Поскольку после Революции фирма сохранила свои зарубежные активы, супруги Цетлины в изгнании в материальном отношении были вполне обеспечены.

С ранней юности Мария, отличавшаяся темпераментным волевым характером и красотой, привлекала к себе всеобщее внимание и восхищение окружающих. Ее портреты писали выдающиеся мастера кисти (всего их насчитывается девять), среди которых был друг семьи Валентин Серов, ваяли знаменитые скульпторы (Антуан Бурдель). Ей посвящали стихи такие прославленные поэты, как Бальмонт и Максимилиан Волошин. Закончив Бернский университет и защитив там диссертацию, Мария Тумаркина-Цетлин стала одной из первых женщин в Европе, получивших диплом доктора философии.

Так же как и Мария Тумаркина, Вера Муромцева получила прекрасное образование. Она серьёзно изучала химию, закончила московские Высшие женские курсы В. И. Терье, знала четыре языка, занималась переводами, увлекалась современной литературой. Она тоже была красива. Некоторые отмечали её сходство с живописными образами Мадонны. Валентин Катаев, считавший себя учеником Бунина, писал:

«…Я впервые увидел… Веру Николаевну Муромцеву, молодую красивую женщину – не даму, а именно женщину, – высокую, с лицом камеи, гладко причёсанную блондинку с узлом волос, сползающих на шею, голубоглазую, даже, вернее, голубоокую, одетую, как курсистка, московскую неяркую красавицу из <…> интеллигентной профессорской среды»131.

До знакомства с Иваном Буниным, как, впрочем, и за весь их период жизни в России, Вера Муромцева, в отличие от Марии Тумаркиной, не имела серьезных контактов в литературно-художественной среде. Она вошла в нее лишь в изгнании, как общественница, устроительница и непременный участник литературных акций в эмигрантском Париже, а в конце жизни – как прозаик-мемуарист.

Марья Самойловна была женщина добрая, отзывчивая, но с тяжелым, властным характером. В обществе она выступала как центр всеобщего притяжения, любила блистать нарядами и дорогими украшениями. В этом отношении Вера Николаевна была ее полной противоположностью. Как писала приятельница Буниной – художник Т. Д. Логинова-Муравьева^132:

«Мало кто понимал, в чем обаяние Веры Буниной, но все тянулись к ней. Ее простота привлекала, но также ее “царственность”»133.

Поэт и литературный критик русского Зарубежья Г. В. Адамович писал после ее кончины:

«Вере Николаевне Буниной сказать надо было бы многое. Если бы не бояться громких слов, то сказать “от лица русской литературы” <…> следовало бы о ней лично: о ее неутомимой и неистощимой отзывчивости, о ее простоте и доброте, ее скромности, о том свете, который от всего ее облика исходил… <…> Не всем большим, даже великим русским писателям <…>посчастливилось найти в супружестве друга не только любящего, но и всем существом своим преданного, готового собой пожертвовать, во всем уступить, оставшись при этом живым человеком, не превратившись в безгласную тень. <…> Могу <…> засвидетельствовать, что за ее бесконечную верность (Бунин – М. У) был ей бесконечно благодарен и ценил ее свыше всякой меры. Покойный Иван Алексеевич в повседневном общении не был человеком легким и сам это, конечно, сознавал. Но тем глубже он чувствовал все, чем жене своей обязан. Думаю, что если бы в его присутствии кто-нибудь Веру Николаевну задел или обидел, он при великой своей страстности этого человека убил бы – не только как своего врага, но и как клеветника, как нравственного урода, не способного отличить добро от зла, свет от тьмы»134.

Василий Яновский – писатель из молодого поколения эмигрантов «первой волны», отнюдь не склонный к славословию Бунина, утверждал:

«Это была русская (“святая”) женщина, созданная для того, чтобы безоговорочно, жертвенно следовать за своим героем – в Сибирь, на рудники или в Монте-Карло и Стокгольм, все равно!… Она принимала участие в судьбе любого поэта, журналиста, да вообще знакомого, попавшего в беду, бежала в стужу, слякоть, темноту…»135

Рассматривая деятельность обеих женщин на благородной стезе помощи ближнему, нельзя упускать из виду, что делая как бы одно дело, они выступали в разных амплуа: Цетлина в роли филантропа, «благодетельницы нашей» и талантливого организатора-общественника, Бунина же в роли добровольной помощницы, «всех скорбящих радости».

Из переписки Бунины – Цетлина (см. гл. V) видно, что в течение тридцати лет разнообразная помощь Марьи Самойловны играла для них очень важную роль: оба супруга этот факт подчеркивали в свои письмах и за все благодеяния слезно благодарили. В эмиграции даже ходили слухи, что Мария Самойловна посылала Буниным из Америки огромные суммы. По-видимому, на этом основании после разрыва между ними, произошедшем из-за излишней горячности Марьи Самойловны, спровоцированной недоброжелательностью третьих лиц по отношению к Бунину (об этом см. комментарии к переписке Бунины-Цетлина за 1948 год в гл. V.), Алданов в письме Бунину от 22 мая 1948 года^136 делает шутливые подсчеты:

«Вчера один богатый человек (Атран, чулочный король) выразил в разговоре со мной желание поднести Вам в дар в знак того, что он Ваш поклонник, двадцать тысяч франков. К счастью, с одной стороны, к сожалению, с другой, деньги он хочет уплатить Вам из своих парижских капиталов. К счастью, это потому, что мне обидно переводить Вам деньги по официальному курсу: банки платят 295, да еще берут, естественно, комиссию; между тем, оказия, вроде Кодрянской (очень ей кланяемся), бывает нечасто. Но есть и “к сожалению”: если бы он тут же выдал чек на эти 66 долларов (20.000), то я был бы совершенно спокоен, а так, боюсь, дело может немного и затянуться. Правда, он твердо обещал мне, что сегодня напишет своей парижской конторе распоряжение выплатить Вам 20.000. Он при мне под мою диктовку по буквам записал Ваш адрес. Если Вы, скажем, недели через две еще этих денег не получите, дайте мне знать: я опять у него побываю. Если к этим 66 долл<арам> добавить 50 от Гутнера и 50 от Литер<атурного> Фонда, то выйдет, что Ваш убыток от ссоры с Марьей Самойловной, которая ежегодно переводила Вам двадцать тысяч долларов своих денег, составляет в этом году уже не 20.000 долларов, а только 19.834. Мы с Цвибаком все “ищем женщину”, т. е. богатую даму, которая устроит бридж в Вашу пользу. Это не так легко. Увы, “арийские” дамы ни для кого этих дел делать не хотят, а еврейки теперь поглощены палестинскими сборами. И все-таки я думаю, что мы это дело сделаем».

Сам же Бунин после «разрыва» в переписке с третьими лицами категорически отрицал, что Марья Самойловна Цетлина оказывала ему когда-либо значительную финансовую помощь (sic!). В архиве библиотеки Дома русского зарубежья им. А. И. Солженицына в Москве хранится, например, неопубликованное письмо И. Бунина к его парижскому приятелю Б. Г. Пантелеймонову от 12 января 1948 г., в котором он говорит:

«Клянусь дворянским словом: от М. С. <Цетлиной> я никогда не имел ни гроша помощи. От прочих американцев – иногда»137.

Несколькими неделями позже, 29 января 1948 года, в письме к Борису Зайцеву он следующим образом комментировал сложившуюся ситуацию^138:

«<…> но что меня действительно взбесило <…>: оказывается, в Париже пресерьезно многие думали <…> – что мне от М<арьи> С<амойлов>ны и при ее участии от “всей” Америки просто золотые

реки текли и что теперь им конец и я погиб! Более дикой х……ы и

вообразить себе невозможно! Как все, и даже меньше других, я получал от частных лиц обычные посылочки, получал кое-какие от Литературного фонда <…> больше всего получал от Марка Александровича, а что до долларов, то тут М<арьи> С <амойлов>ны была только моим “кассиром”: в ее “кассу” поступало то (чрезвычайно скудное), что мне причиталось за мои рассказы в “Новом журнале”, поступало то, что было собрано (и весьма, весьма не густо!) в дни моего 75-летия при продаже издания брошюркой моего “Речного трактира”, и еще кое-какие маленькие случайные, крайне редкие пожертвования кое от кого: вот и все, все! Теперь мне “бойкот”! Опять ерунда, х……а! Доллары уже прожиты, о новых я и не мечтал, а по сылочки, верно, будут, будет в них и горох чечевица, за которую я, однако, “первородство” не продавал и не продам. Твой Ив.».

Все детали финансовых отношений между Буниным и Цетлиной сегодня навряд ли можно отследить, но зафиксированные в разное время на письме высказывания Бунина о ее благодеяниях звучат впечатляюще. Например, в своих литературно-биографических воспоминаниях Бунин рассказывает, что в 1920 году, оказавшись в Белграде без денег и документов, он, выйдя, не солоно хлебавши, из русского посольства, не знал, ни куда идти, ни что делать. И тут «вдруг открылось окно в нижнем этаже посольского дома и наш консул окликнул меня: “Господин Бунин, ко мне только что пришла телеграмма из Парижа от госпожи Цетлиной, касающаяся Вас: виза в Париж и тысяча французских франков”»139.

«По данным архива М. С. Цетлиной, материальная помощь Бунину шла в основном из Литературного фонда в Нью-Йорке, но и благодаря кампаниям, организуемым М. С. Цетлиной <…> по чествованию Ивана Алексеевича в связи с его 75-летием (в 1945 году), – Мария Самойловна была председателем комиссии по подготовке этого юбилея»140.

И даже еще незадолго до разрыва – см. в гл. V. письмо от 8 апреля 1947 года, – Бунин писал Цетлиной:

«Я бы совершенно пропал, если бы не помощь Ваша!»

Фрэнк Атран (24 сентября 1885, Смела, Киевской губ. – 11 июня 1952, Нью-Йорк)

25 августа 1949 года Бунин писал Алданову^141:

«Позавчера был у меня Яшенька Цвибак, заходил прощаться, послезавтра отплывает в Америку. Сообщил, что завтракал с С. С. Атраном и что Атран решил выдавать мне помощь каждый месяц (начиная с 1 сентября). Как его отчество: Соломонович или Самойлович? Яша точно не знает. Напишите поскорее.

Ваш Ив. Бунин».

«…Я знал, что Соломон Самойлович любезно дает по 10000 в месяц Бунину, но о том, что он столько же дает и Тэффи, узнал из вашего письма и страшно этому рад», – сообщал Марк Алданов в своем письме от 26 ноября 1949 года^142 А. Я. Столкинду^143.

Под уважительным «Соломон Самойлович» понимался Франк или в англизированной форме Фрэнк (Frank) Атран (Atran) – в то время уже американский промышленник и филантроп родом с Украины. Отпрыск богатого купеческого дома Эфроим Залман, он же Франк (Фрэнк) Самуилович Атран, в молодости – еврейский социалист-революционер (бундовец), эмигрировал из СССР и в 1925 г. обосновался в Берлине, где занимался уже не политической деятельностью, а производством и сбытом текстиля. Помимо основанной им знаменитой в те годы чулочной фирмы «Etam», он к середине 1930-х владел сетью из 50 магазинов женской одежды во Франции и Бельгии.

В 1940 году Атран бежал от нацистов в Америку, где продолжил свой бизнес. В Нью-Йорке он занимался еще и недвижимостью, и на этом поприще тоже весьма преуспел. Не оставлял он своим вниманием и русскую культуру в изгнании. В числе спонсоров «Нового журнала» значится и его имя.

В 1945 г. Фрэнк Атран основал филантропическую организацию «Atran Foundation», в которой после его смерти продолжают успешно работать члены его семьи. Через этот фонд он сделал крупные вклады в пользу различных еврейских организаций. В 1950 году Атран пожертвовал 1 млн. долларов на строительство лабораторного корпуса больницы на горе Скопус (Израиль). А за несколько месяцев до смерти он основал (впервые в Америке) кафедру идиш в Колумбийском университете, подарил пятиэтажное здание Еврейскому трудовому комитету и пожертвовал миллион долларов больнице «Mount Sinai» («Гора Синай») в Нью-Йорке. Фрэнк Атран является одним из наиболее видных филантропов из числа русских евреев, поддержавших обескровленную Холокостом идишевскую культуру и молодое еврейское государство.

О возможном денежном вспомоществовании со стороны Ф. Атрана в письме к Бунину от 22 мая 1948 года сообщает Марк Алданов:

«Вчера один богатый человек (Атран, чулочный король) выразил в разговоре со мной желание поднести Вам в дар в знак того, что он Ваш поклонник, двадцать тысяч франков. К счастью, с одной стороны, к сожалению, с другой, деньги он хочет уплатить Вам из своих парижских капиталов. К счастью, это потому, что мне обидно переводить Вам деньги по официальному курсу: банки платят 295, да еще берут, естественно, комиссию; между тем, оказия, вроде Кодрянской (очень ей кланяемся), бывает нечасто. Но есть и “к сожалению”: если бы он тут же выдал чек на эти 66 долларов (20.000), то я был бы совершенно спокоен, а так, боюсь, дело может немного и затянуться. Правда, он твердо обещал мне, что сегодня напишет своей парижской конторе распоряжение выплатить Вам 20.000. Он при мне под мою диктовку по буквам записал Ваш адрес. Если Вы, скажем, недели через две еще этих денег не получите, дайте мне знать: я опять у него побываю»144.

Заботу Соломона Самойловича Атрана о русских писателях-эмигрантах можно отнести к разряду «культурологических феноменов». Тот факт, что глубоко укорененный в еврейской духовной традиции человек помогал выживать на чужбине не только своим соплеменникам, но и соотечественникам из числа «титульной нации», культура и религия которой никогда не демонстрировали симпатии по отношению к еврейству, на наш взгляд, является предметом отдельного исследования и интерпретации. Здесь, несомненно, важную роль играют самые разные мотивации: психологические аспекты, политический контекст, личные эстетические предпочтения и соображения нравственно-этического порядка. При этом все они, в терминах Юргена Хабермаса, выступают как «условия, определяющие ситуацию практического действия <…> как моменты тотальности, которые нельзя развести как живые и мертвые, факты и оценки, неуместные средства и осмысленные цели»145.

С учетом такой вот диалектики можно было бы проанализировать и факт тотального «русского одиночества», о котором писал еще в начале каких-то годов Михаил Осоргин, отмечавший, что в эмиграции, «там, где духовный уровень выше, где углублены интересы мысли и творчества, где калибр человека крупнее, – там русский испытывает одиночество национальное; там, где близких ему по крови больше, – одиночество культурное. Эту трагедию я и обозначаю словами заголовка: русское одиночество… <…> русский за рубежом захирел и сдался, уступив общественные посты иноплеменной энергии… Еврей акклиматизируется легче… – его счастье! Зависти не испытываю, готов за него радоваться. С тою же готовностью уступаю ему честь и место в разных зарубежных общественных начинаниях и организациях… Но есть одна область, где “еврейское засилие” решительно бьёт меня по сердцу: область благотворительности. Я не знаю, у кого больше денег и бриллиантов: у богатых евреев или у богатых русских. Но я совершенно точно знаю, что все большие благотворительные организации в Париже и в Берлине лишь потому могут помогать нуждающимся русским эмигрантам, что собирают нужные суммы среди отзывчивого еврейства. Опыт устройства вечеров, концертов, писательских чтений достаточно доказал, что обращаться к богатым русским – бесполезная и унизительная трата времени…»146.

Промышленников и предпринимателей из числа коренных русских в эмиграции «первой волны», действительно, было немало. Однако, как это ни странно, они не проявляли в массе своей интереса к судьбе национальной культуры, выказывая, как правило, безразличие по отношению к Бунину и другим русским писателям-эмигрантам. В контексте темы «Инородцы – спасители русской культуры в изгнании» отметим также армян и, в первую очередь, деятельность знаменитого в «русском Париже» филантропа Абрама Гукасова^147, издателя газеты (1920–1940) и журнала (1949–1974) «Возрождение». Бунин публиковался в газете «Возрождение» до 1927 г., а после войны Гукасов издавал его книги.

Атран же до самой своей кончины платил пенсию Бунину и давал деньги на печатание его книг, которые, правда, особых доходов не приносили. Хорошо информированный Марк Алданов писал по этому поводу В. Н. Муромцевой-Буниной 7 июля 1952 года, что поскольку по смерти филантропа большая часть его состояния перешла Фонду его имени, денежные выплаты «будут продолжаться и, таким образом, Бунины будут обеспечены еще почти на год»148.

Дон-Аминадо (25 апреля/ 7 мая 1888, Елизаветград Херсонской губ. – 14 ноября 1957, Париж).

Начиная с предотъездного одесского периода и вплоть до последних дней Ивана Бунина, его близким заботливым другом становится один из самых популярных литераторов эмиграции поэт-сатирик Дон-Аминадо. С Дон-Аминадо – так подписывал до 1940-х годов свои произведения поэт-сатирик и мемуарист Аминодав Петрович (Пейсахович) Шполянский – Бунин познакомился еще в 1914 г. В «окаянные годы», оказавшись в Одессе, они особенно сблизились, и впоследствии, уже в парижской эмиграции, неизменно сохраняли обоюдную симпатию и все годы, за исключением военного лихолетья (1940–1944), поддерживали близкие дружеские отношения. В письмах^149 к Дон-Аминадо Бунин обычно обращается к нему в самой интимной форме: «дорогой друг», «милый, дорогой друг».

В дневниках Буниных его имя мелькает очень часто и, как правило, в контексте всякого рода мелких повседневных ситуаций.

«Болтаем с милым Шполянским, который неизменно острит (Вера Бунина, 17/30 июля 1919 г.)».

«<Алданов рассказывал.> Обедал он вместе со Шполянским, Инбер^150 и Габриловичем <Галич>. Пол-обеда шел разговор о Яне.

– И представьте, что очень редко бывает – все четверо хвалили его. Один даже доказывал, что он очень добрый.

– Конечно, Шполянский, – перебила я.

– Почему вы угадали.

– Потому что я знаю, как он относится к Яну (Вера Бунина, 8/21 января 1921 г.)».

«Аминад зашел и рассказал несколько анекдотов (Вера Бунина, 28 дек./8 янв. 1921 г.)».

«От них к Аминаду <…> замучен. Но мил добр, умен (Вера Бунина, 15 апреля 1932 г.)».

«Был Аминад <Дон-Аминадо>. Как всегда, приятен, умен и полон любви к Яну (Вера Бунина, 11 января 1953 г.)»

Аминад Шполянский, публиковавшийся под псевдонимом Дон-Аминадо (с 1940-х гг., – Дон Аминадо) вошел в русскую литературу в начале 1910-х как один из авторов журнала «Сатирикон», но по-настоящему прославился в эмиграции. Там, – в «России, выехавшей за границу», он был «королем юмористов», высмеивавшим нелепые стороны эмигрантского быта, обанкротившуюся либеральную идеологию и т. п. Успехом пользовались его «утренние фельетоны», афоризмы («Новый Козьма Прутков», «Философия каждого дня») и сатирические стихи^151. Дон-Аминадо высоко ценили М. Горький, 3. Гиппиус, М. Цветаева, Бабель и даже М. Шолохов. К его авторитету обращается в своей гражданской лирике Е. Евтушенко (см. стихотворение «Сатира знает, как ей поступать»). В книге литературных портретов-воспоминаний Андрей Седых писал:

«Дон-Аминадо <…> принадлежал к тому поколению русских писателей, которое продолжало классическую традицию русского юмора, пропитанную гуманностью и жалостью к человеку. Темы свои он черпал из нашей маленькой жизни. В нем сатирик всегда был сильнее юмориста. Он не только смеялся, но и высмеивал, и высмеивал подчас жестоко"152

В свою очередь Иван Бунин в рецензии на книгу стихов «Дым без отечества» (газета «Общее дело, 27.06.1921, № 346) писал:

«Главное в <…> книге, поминутно озаряемой умом, тонким юмором, талантом – едкий и холодный “дым без отечества”, дым нашего пепелища. <…> Аминадо он ест глаза, буквально до слез».

Весьма примечательно, что первые двенадцать строк из этой рецензии Бунин позднее (1936, 1950 г.) включил в текст воспоминаний «Автобиографические заметки». Оценивая сборник рассказов «Наша маленькая жизнь» (журнал «Современные записки», 1927, № 33), посвященных изображению различных сторон быта «русских парижан», Бунин отметил, что «по-моему <он> гораздо больше своей популярности (особенно в стихах) и уже давно пора дать подобающее место его большому таланту – художественному, а не только газетному, злободневному».

14 декабря 1925 года в ответ на просьбу Дон-Аминадо дать «что-нибудь» для журнала «Сатирикон», издание которого он, как коренной «сатириконец», задумал возобновить в Париже – этот проект удалось осуществить только в апреле 1931 г., когда вышел первый номер журнала – Бунин писал:

«Все дело, однако, в том, есть ли достаточное количество пишущих сотрудников для “Сатирикона”, то есть остряков и художников. Во всяком случае, попытка не пытка. Во главе дела, конечно же, должны стать вы – лучше и выдумать нельзя, что же до меня, т. е. до моего как пишете “ближайшего участия”, то я, полагаю, совсем буду бесполезен, ибо какое же я могу принять не только ближайшее, а даже и просто участие в “Сатириконе”? Вы же знаете, дорогой, как я Вас люблю и ценю Ваш ум донельзя и как я Вам все-таки готов был бы помочь, но что же я могу, повторяю, в этом-то деле? Могу только давать обычные стихи, рассказы.

Сердечно Вас обнимаю и желаю удачи. Еще раз до скорого свидания <…>.

Ваш Ив. Бунин»153.

Яркий литературный портрет личности Дон-Аминадо и его восприятие современниками оставил непременный член «бунинской семьи» Леонид Зуров:

«Хорошо очерченный лоб, бледное лицо и необыкновенная в движениях и словах свобода, словно вызывающая на поединок. Умный, находчивый, при всей легкости настороженный. Меткость слов, сильный и веселовластный голос, а главное – темные, сумрачные глаза, красивые глаза мага и колдуна. <…> Он все видел – жизнь Москвы, Киева, эвакуации. Он встречал людей всех званий и сословий, был своим среди художников и артистов, у него была всеэмигрантская известность, исключительная популярность. В Париже все знали Дон-Аминадо. Без преувеличения можно сказать: в те времена не было в эмиграции ни одного поэта, который был бы столь известен. Ведь его читали не только русские парижане, у него были верные поклонники – в Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии, Польше, Литве. Он сотрудничал в либеральной газете, но в числе его поклонников были все русские шоферы, входившие во всевозможные полковые объединения и воинский союз. Его стихи вырезали из газет, знали наизусть, повторяли его крылатые словечки. И многие, я знаю, начинали газету читать с злободневных стихов Дон-Аминадо. <…> Сила воли, привычка побеждать, завоевывать, уверенность в себе и как бы дерзкий вызов всем и всему – да, он действовал так, словно перед ним не могло быть препятствий. Жизнь он знал необыкновенно – внутри у него была сталь, – он был человеком не только волевым, но и внутренне сосредоточенным. Он любил подлинное творчество и был строгим судьей. В глубине души он был человеком добрым, но при всей доброте – требовательным и строгим. В жизни был целомудренным и мужественным. Меня поражало его внутреннее чутье, а главное – сила воли и чувство собственного достоинства, а человек он был властный и не любил расхлябанности, болтливости, недомолвок и полуслов. <…> его не только слушали, но и побаивались»154.

Иван Бунин называл Дон-Аминадо «одним из самых выдающихся русских юмористов, строки которого дают художественное наслаждение». Эта высокая оценка и в наше время разделяется историками литературы.

Именно Дон-Аминадо принадлежит знаменитый афоризм: «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным», – а также такие вот провидческие строки:

«Все возможно… Возможно и то, что грядущим поколениям даже и наша судьба покажется заманчивой. Ибо окажется, что мы присутствовали всего-навсего при конце капитализма, а их под конец социализма угораздило попасть».

Годы войны Дон-Аминадо с семьей провел в оккупированной немцами Франции. То, что ему удалось выжить в атмосфере тотальных облав и репрессий против евреев и масонов^155, писатель, с присущей всем его текстам иронической коннотацией, относит в одном из писем к его общему с Буниным другу И. М. Троцкому к разряду «чуда».

«<Вот моя> в двух словах – несложная curriculum vitae^156.

В 40-м году, <…>, бегство из Парижа. Пять лет скитался по департаментам и деревушкам Франции. Счастливое избавление царской семьи в Борках^157. Возвращение на старое пепелище. Конец газетной работе. Служба в Agence de Voyages… Надежда Михайловна^158, слава Богу, здорова. Шлет Вам обоим сердечный привет. Леночка, если вы ее еще помните, счастливо вышла замуж. И мы теперь дважды grandsparents»159.

Далее в этом же письме Дон-Аминадо дает высокую оценку активности И. М. Троцкого, руководившего через Нью-Йоркский «Литфонд», секретарем которого он являлся, кампанией по сбору средств для помощи престарелому и больному Бунину. При этом он, чудом избежавший «еврейской участи» человек, делает одно очень интересное, с точки зрения оценки гражданской позиции Бунина во время войны, замечание:

«Кстати, о меценатах: Бунины наперебой рассказывали о Вашей щедрости, отзывчивости, быстроте и проч. Конечно, Вы хорошо сделали, старик этого заслужил больше, чем кто бы то ни было» (sic!).

Здесь следует особо отметить, что и сам Дон-Аминадо относился к числу людей, которые до войны поддерживали Бунина, что называется «на плаву». Об этом, например, свидетельствует письмо писателя к нему от 10 октября 1932 года – когда Бунины находились в исключительно тяжелом материальном положении:

«<…> дорогой, подумайте обо мне! Дайте совет, как быть? Знаю, что Вам сейчас в работах и муках <…> особенно не до меня. Но все-таки улучите свободную минутку – и подумайте обо мне <…>. А в чем дело, Вы знаете. Эту зиму я никак не проживу без доброй руки помощи со стороны моих соотечественников, – совершенно твердо говоря. Дело доходит уже просто до безобразия. И вот скажите: можно ли все-таки надеяться на эту руку? <…> Но в какой форме мне поднять эту руку? Вечер? Или просто сбор – например, под видом продажи с автографом моих “Избранных стихов” (издать которые для этого очень прилично)? <…> Думаю – <как лучше? – М. У.>, но посоветуйте. Это необходимо, как мне не совестно хватать вас за лацканы пиджака – я действительно в <отчаянном? – М. У. > положении. <…>

Ваш Ив. Бунин»160.

После освобождения Франции от нацистов Дон-Аминадо переехал с семьей в городок Йер (Yerres) неподалеку от Парижа, «банлье» (banlieu, фр. – квартал бедноты), как он его иронически называл. Себя же он саркастически именовал «иеромонахом», т. к. по существу отошел от эмигрантского литературного сообщества. Тем не менее, контакты с Буниным он поддерживал до последних дней жизни писателя.

В области поэзии Дон-Аминадо ничего больше интересного не создал и за 12 послевоенных лет жизни выпустил всего две книги – «В те баснословные года» (Париж: 1951) и «Поезд на третьем пути» (Нью-Йорк: «Издательство им. Чехова», 1954), относящиеся к разряду воспоминаний.

Итог же своей эпохе Дон-Аминадо подвел в 1951 г. следующим четверостишием:

В смысле дали мировой

Власть идей непобедима:

От Дахау до Нарыма

Пересадки никакой.

Леонард Розенталь (19 декабря 1875 (1874), Грозный Терской обл. – 16 июля 1955, США)

Русское Зарубежье, формировавшееся в начале века из малоимущих беженцев, потерявших на родине все свое состояние, включало в себя и прослойку богатеев – людей разных национальностей и сословий, имевших солидные капиталы за рубежом. Отдельные представители этой категории беженцев – в большинстве своем из числа состоятельных евреев, для которых русская культура являлась составной частью их личностной идентичности, выступили в качестве опекунов литераторов-эмигрантов. Последние находились в положении действительно «отчаянном», поскольку (здесь Иван Бунин – типичный пример) «в России не приобретали “кормящей” специальности, и лишь немногие из них взялись за другие промыслы, так что русско-еврейская традиционная благотворительность, роль русско-еврейских меценатов, щедрых и культурных русских евреев оказалась особенно важной, спасительной»161.

Так, например, в дневнике Бунина от 11 апреля 1922 года имеется следующая запись: «В 5 у Мережковских с Розенталем. Розенталь предложил нам помощь: на год мне, Мережковскому, Куприну и Бальмонту по 1000 франков в месяц»162.

Леонард (Лазарь) Михайлович Розенталь – ювелир, коммерсант, промышленник, меценат, родился во Владикавказе, в богатой семье горских евреев. Из России его родители перебрались на жительство в Турцию, где взяли себе немецкие имена. Четырнадцатилетним подростком Леонард оставил семью и уехал во Францию. В Париже он учился в «Коммерческой школе на улице Трюдейн» («l’Ecole commerciale de la rue Trudaine»), работал в знаменитой фирме хрустальных изделий «Баккара»163, подвизался на ювелирной бирже^164. Свое состояние Розенталь сделал на добыче и продаже жемчуга, основав с братьями^165 фирму «Leonard Rosenthal et freres», которая вплоть до 1930-х годов была ведущей по торговле жемчугом во Франции.

Розенталь построил в Париже около 30 коммерческих зданий, среди них кинотеатры «Нормандия» («Le Normandie»), «Аркады» («Les Arcades des ChampsElysees») и «Порталы» («Les Portiques») на Елисейских полях.

С 1926-го Леонард Розенталь являлся крупнейшим пайщиком кинокомпании Societe Generate de Films, где, в частности, выступил в качестве продюсера фильма «Сентиментальный романс» («Romance sentimentale») режиссеров Г. Александрова и С. Эйзенштейна (1930)166.

Прославился Леонард Розенталь и как филантроп. После Первой мировой войны он за свой счет содержал 100 русских детей-сирот, построил для них приют и политехническую школу Ecole Rachel (Ecoles d’Enseignement Technique gratuites – Section Feminine, 8 Rue Quinault – Paris. 1930)167. К 1927 году его благотворительной поддержкой было охвачено более 20 тыс. человек. За свою благотворительную деятельность Леонард Розенталь был награжден орденом Почетного легиона.

Удивительным образом этот человек, не имевший по сути своей корневых связей с русской культурой^168, испытывал к ее представителям в изгнании большой интерес и сочувствие. Являясь членом Попечительского совета Комитета помощи русским ученым и писателям во Франции, Леонард Розенталь в течение ряда лет оказывал материальную поддержку И. А. Бунину, Д. С. Мережковскому, А. И. Куприну, К. Д. Бальмонту, М. И. Цветаевой и др.

Из дневника Бунина от 27 /14 июня 1921 года:

«Вчера были у «короля жемчугов» Розенталя <…>. Рыжий еврей. Живет <…> в чудеснейшем собств<енном> отеле (какие гобелены, есть даже церковные вещи из какого-то древн<его> монастыря). Чай пили в садике, который как бы сливается с парком (Monceau) <…> Сам – приятель Пьера Милля^169, недавно завтракал с А. Франсом^170. Говорят, что прошлый год “заработал” 40 миллионов фр.».171

Писатели, совсем еще недавно вполне благоденствовавшие в царской России, «подачки» Розенталя брали, но и мучились от этого ужасно. «Гордость и тщеславие выдумал бес», – утверждал поэт елизаветинской эпохи Александр Сумароков (1717–1777).

У писателя же, особенно знаменитого, этих двух качеств всегда хоть отбавляй, а вот с деньгами туго. В эмиграции, как известно, почти все русские литераторы были «на нуле». Приходилось подлаживаться. Но порой вежливо выслушивать наставления меценатов гордость да заносчивость не позволяли. Вот Бунин и Мережковский, сохранявшие еще, по-видимому, в начале своей эмигрантской жизни «ершистость» русских знаменитостей, и не вытерпели. Посчитав вполне невинные на сторонний взгляд замечания Розенталя, сопровождавшие его «подачки», за унижение, они с ним рассорились. На эту тему имеются письма Зинаиды Гиппиус Владимиру Злобину^172 (от 6 декабря 1922 года) и М. С. Цетлиной (от 8 декабря 1922 года).

«Голубое письмо заставило вас несколько замолчать. Огорчило, обидело? Ой, не надо бы!

А у нас случилась полная финансовая катастрофа. Розенталь на звонок Д<митрия> С<ергееви>ча (Мережковского. – М. У.) с величайшей грубостью ответил: “Послушайте. Послушайте. Вы ведь там что-то такое получили. Позвоните мне в четверг. Мне надо с вами поговорить”.

Словом, конец Р<озенталь>ским благодеяниям! Бунин, можете себе представить, в каком состоянии. Главное – неизвестно, неужели он и Куприну, и Бальмонту тоже отказывает? В каком же мы перед ними положении? Они совсем погибают. На днях и мы начнем погибать <…> Бунин написал Роз<ента>лю письмо объяснительное – как же, мол, вы не предупредили? (На письмо это – никакого ответа. Д<митрий> С<ергеевич> решил завтра и не звонить.) Но ведь это нечто невероятное. Только что накупил ограбленных из церквей изумрудов у б<олыневико>в, а нас побоку. Да и как это нестерпимо унизительно. И, знаете, даже невыгодно жить на благотворительность: тотчас же сами дамы принимают другую аттитюду. Розенталь что-то наговорил. <…> Ну, не стоит входить в это, довольно факта, что мы имеем (с отвращением) эти 12 тысяч, да старых всего 56, и больше – ничего, и никаких перспектив. И мерзкий осадок на душе.

<…> Ваша 3. Н.»

«Дорогая Марья Самойловна.

Вчера вечером поздно, в дождь, пришел к нам Ив<ан> Ал<ексеевич> совершенно расстроенный и разбитый; он только что встретил на улице Куприна, кот<орый> рассказал ему следующее: в понед<ельник>. Куприн и Бальмонт нашли под своими дверями по записке, вызывающие их во вторник к Розенталю. Они явились, и

Розенталь им сказал: “Получите деньги и скажите мне, что Вы думаете о поступке Мережковского и Бунина?” На это – неизвестно что сказал Бальмонт, а Куприн сказал “не мое дело судить”.

Не наше, может быть, дело судить Куприна и Бальмонта (который, по всем вероятиям, еще хуже ответил), можно только обеими руками подписаться под словами Ив. Ал<ексееви>ча, что никто бы из нас на их месте так Роз<ента>лю не ответил (между тем при мне Бунин просил Розенталя тогда включить Бальмонта четвертым, чего Р<озенталь> не хотел и не предполагал). Но оставим их в стороне, тем более что это душевногорькое обстоятельство имеет для нас ту облегчающую сторону, что мы теперь уже и возможности не имеем хлопотать для устроения для них вечера в январе <…> Розенталь их лишит подачки. Но тут интересен Розенталь <…> осмеливающийся стать относительно Бунина и Мережковского в позицию моралиста. Для чего же он хотел в четверг “разговаривать” с Д<митрием> С<ергеевичем>? Очевидно, вызвать его, чтобы сказать: “Послушайте, послушайте, за ваш неморальный поступок, вас и Бунина, я вас лишаю моих благодеяний, ваши же добродетельные товарищи – уже получили”.

Замечательно, что ни Бальмонт, ни Куприн ранее ни словом не обмолвились, встречаясь и с Буниным, и с Д<митрием> С<ергеевичем> уже после своего визита к Р<озента>лю; только вчера случайно на улице Куприн рассказал Ив<ану> А<лексееви>чу, и то с пьяных глаз, м. б., оттого Р<озенталь> и на письмо Бунина ничего не ответил, и, конечно, жаль, что, не зная, Ив<ан> Ал<ексеевич> испил и эту чашу напрасного унижения.

Розенталь не знал, с кем он имеет дело, но и мы виноваты, что не поняли, с кем имеем дело. Есть предел всему, однако, и теперь, конечно, ни одной копейки никогда у него ни Бунин, ни М<ережковский> не возьмут. Но Вам, Марья Самойловна, мы будем бесконечно благодарны, если Вы постараетесь все-таки объяснить, хоть по мере возможности, этому господину истинный смысл его поведения с русскими писателями вроде Бунина и Мережковского.

Вы не поверите, как мне больно смотреть на Ив<ана> А<лексееви>ча; у него его чувство гордости, сейчас особенно обостренное, как вы понимаете, – так оскорблено, что это действует на него прямо физически. С Куприным и Бальмонтом он, кроме того, был ближе и сердечнее связан, чем мы.

Простите за эту длинную экспозицию, но я не могла удержаться, чтоб тотчас же с вами всем этим не поделиться, так как вы это понимаете внутренно и можете некоторую моральную помощь и поддержку нам оказать по отношению к господину Розенталю.

Обнимаю вас. Искренно Ваша

3. Гиппиус.

Р. S. Милая М<ария> С<амойловна>, самый факт этого моего письма конфиденциальный. Бунин вам сам все расскажет, а вы это письмо никому не показывайте, прошу вас – разорвите; мне хочется, чтобы вы сразу же знали все факты, как они есть, и знали quoi Vous en tenir. Удручающие подробности. Но это отчасти документ против Куприна и Бальмонта, которых я не хочу судить, – и пусть он формально как бы не существует»173.

Несмотря на ссору с Буниным и Мережковским, Розенталь продолжал оказывать финансовую поддержку русским писателям и деятелям культуры. В 1926 году он, например, открыл для жены А. Н. Куприна переплетную мастерскую.

Судьба, однако, не была милостива к семье Розенталей. Великая депрессия 1930-х разорила фирму, во время немецкой оккупации в одном из парижских пешеходных переходов, предположительно агентами гестапо, был убит младший брат и компаньон Адольф, а в концентрационном лагере Равенсбрюк погибла его сестра.

Сам Леонард сумел перебраться в Португалию, откуда эмигрировал сначала в Бразилию, а затем в США. Он поселился в Нью-Йорке, где, продолжая заниматься торговлей жемчугом, сумел восстановить свое состояние. О филантропической и культурно-просветительской деятельности Леонарда Розенталя в США сведений почти не имеется^174, но его дочь Рахель Розенталь (1926–2015) вошла в пантеон славы деятелей американского искусства как выдающийся художник.

Илья Фондаминский-Бунаков (17 февраля 1880, Москва – 19 ноября 1942, Аушвиц, Польша).

Постоянную поддержку Бунину оказывал очень им ценимый и привечаемый Илья Исидорович Фондаминский-Бунаков – фигура воистину уникальная даже в довоенном «русском Париже», отнюдь не обделенном выдающимися личностями. Судя по именному указателю второго тома дневников Буниных^175, в их записях 1920–1933 годов имя Фондаминского упоминается чаще всех остальных. Поскольку весь архив И. О. Фондаминского-Бунакова во время его ареста был реквизирован гестаповцами и, по всей видимости, не сохранился, дневниковые записи Буниных являются особо ценным материалом для реконструкции личностных отношений между этими людьми, продолжавшихся более двадцати лет.

Первая запись, касающаяся Фондаминского, сделана Буниным 24 марта/4 апреля 1920 года:

«Сегодня за обедом были Фондаминские. Оба мне нравятся. Он приятный, хорошо разбирающийся во всем человек».

До Революции профессиональный революционер и одновременно очень состоятельный буржуа Фондаминский-Бунаков являлся видным руководителем партии социалистов-революционеров (эсеры). Он не только щедро поддерживал ее материально, но и лично курировал деятельность боевой группы Б. Савинкова, которая планировала и осуществляла террористические акты против высшего руководства России, в том числе самого императора. В Февральскую революцию Фондаминский-Бунаков, проявивший себя как пламенный оратор и оригинальный политический мыслитель^176, был комиссаром Временного правительства и депутатом Учредительного собрания от Черноморского флота.

«Фонд<аминский>, М. С. <Цетлина> и многие другие родились и учились в Москве. <…> потом уехали в университет в Германию. Вернулись к 1905 г. уже соц<иалистами> револ<юционерами>, потом тюрьма, ссылка, эмиграция. Все видели, кроме слона, т. е. народа» (Иван Бунин. 23 <марта>/5 <апреля> 1920 г.)».

«Ян <Бунин> доказывал, что ни один класс не сделал так много бескорыстного, большого, как дворяне. Фондаминский утверждал, что когда дворянин делает что-то большое, то он больше не дворянин, а интеллигент. – Ну, прекрасно, – согласился Ян, – скажем тогда. Что лучшее, что было и есть в интеллигенции, дано дворянским классом» (Вера Бунина, 13/26 декабря 1921 г.)».

«Фондаминский: Вы говорите, мужик лентяй. Но он расковырял шестую часть земного шара. Никуда негодный народ, а создал лучшую литературу в мире, создал лучшее государство по могуществу, обработал большую часть земли. Ян <Бунин>: русский народ также талантлив, как и всякий другой народ. Всякий народ талантлив по-своему. Русский мужик не любит ковырять на одном месте. Поковыряет и идет дальше. Он не любит, не умеет обрабатывать. Фондаминский: Никто так много не обработал земли, как русский мужик, однако. Это колоссальная заслуга перед культурой. Ян <Бунин>: Какая это заслуга – бросил зерно в землю. Вот испанская культура пришла в Америку и создала кое-что. А у нас что? <…> Фондаминский: Франция скорее погибнет, чем Россия. <…> Франция разлагается. <…> Русский пьяница, а душа крепкая. Пьяный, грозный, распутный, а душа есть. Потому и гунны пришли, что Рим разложился» (Вера Бунина, 19 мая 1921 г.).

«Уехал Ил<ья> Ис<идорович> и целый день грустно» (Вера Бунина. 17 июля 1926 г.)».

«Илюша предстал перед нами в новом свете. Да, роль его не малая была, и он увильнул от ответственности, уехав комиссаром в Севастополь. Меня порадовало, что я верно чувствую его. Он вовсе не такой “милый простой человек”, “добрый и умный”, нет, он с большими провалами и ум его не свободен. И не только Керенский забывал “о России” и не понимал ее, но так же и Илюша. Это теперь, 7 лет проучившись, стал понимать, хотя и по-своему, что такое Россия, что такое государство. Да и то я не уверена, что в критический момент он <не> пожертвует партией для России» (Вера Бунина, 11 ноября 1926 г.)».

«Я: Завидую Вам, что вы знаете, что нужно в данный момент. Абсолютной истины нет, и история только и делается людьми, которые знают “истину”. Ил<ья> Ис<идорович>: Да, это правда.<…> Сейчас мне кажется, что правильный путь это духовно-национально-социалистический» (Вера Бунина, 24/14 мая 1928 г.)».

«Скучно как-то без Илюши. У него драгоценная черта – от всего брать maximum и всему радоваться, Как жаль, что у него нет детей, он был бы хорошим отцом. <…>

Перед отъездом он внезапно сказал: – А есть у вас образ? – Я показала ему образок Яна, благословление матери. – Хорошо бы повесить его в столовую. А? – Я поняла, ему самому не ловко, а хочется, чтобы дом был благословен (Вера Бунина, 3 июля 1929 г.)».

«<…> Была у Мережковских, взяла следующие тома Пруста. <…> Они все очень огорчены, что не будет войны с Китаем. – “А вот все Илюши, Милюковы за величие России”. “Илюша очень хороший, но он не русский, не чувствует России по-нашему, он хороший еврей”» (Вера Бунина, 22 июля 1929 г.).

Эмигрировав в апреле 1919 г. из Одессы (где он подружился с Буниными) во Францию, Илья Фондаминский развил в Париже бурную деятельность, играя «большую роль в общественно-культурной жизни русской эмиграции. Он был одним из редакторов ведущего журнала эмиграции “Современные записки” (1920–1940). Благодаря Фондаминскому журнал был открыт для авторов различных направлений общественно-политической мысли и различных литературных течений. Так, в журнале публиковались работы Л. Шестова,

С. Франка, Г. Флоровского, Д. Мережковского; художественные произведения И. Бунина, В. Набокова, А. Ремизова, М. Алданова. Фондаминский оказывал большую помощь деятелям русской культуры. Так, он оплатил издание книг (восемнадцать тысяч франков) тех авторов, чьи работы были напечатаны в журнале, помогал начинающим писателям, занимался организацией различных литературных вечеров, в том числе В. Набокова. По инициативе Фондаминского и во многом на его средства был создан Русский театр в Париже. В эмиграции Фондаминский постепенно стал консервативно-христианским мыслителем. В журнале “Современные записки” публиковалась серия из 17-ти статей Фондаминского под общим названием “Пути России”, где, в частности, самодержавие названо “политической верой русского народа”, а Московское царство – “высшим раскрытием русской идеи в прошлом”. Фондаминский видел спасение России в своеобразном синтезе идей христианства, социализма, самодержавия и свободы. Он считал, что небольшая группа его единомышленников может изменить судьбу России, и мечтал о создании своеобразного “ордена” для осуществления этого. Фондаминский был инициатором и редактором журнала “Круг”, объединившего молодых русских литераторов, многие из которых находились под влиянием <его> идей <…>. Фондаминский был также редактором христианских религиозно-философских журналов “Путь” и “Новый град” и оказывал им финансовое содействие»177.

Из убежденного социалиста-революционера еврейского происхождения Фондаминский очень быстро превратился в верующего христианина. Большую роль в его духовном перерождении, несомненно, сыграло тесное дружеское общение с его однопартийцем, поэтом и общественным деятелем Елизаветой Юрьевной Кузьминой-Караваевой^178. В годы нацистского лихолетья Илья Фондаминский, как еврей, и мать Мария – за помощь преследуемым гестапо евреям, были отправлены нацистами в концлагеря уничтожения^179, где и погибли.

«Илья Фондаминский был праведник. Так говорят о нем все его хорошо знавшие. Не все одинаково, но в долгом о нем разговоре слово это мелькнет неминуемо. Трудно думать, что вот среди нас, в нашей плохой и злой жизни жил человек, которого можно назвать таким именем. Жил нашей жизнью среднего русского интеллигента, не проповедовал, не учил, не юродствовал и был праведником. Достоевский, рассказывая о таком же праведнике, сделал его эпилептиком и даже назвал “идиотом”. Это необходимо было, чтобы легче, убедительнее и приемлемее стало такое чудо – жизнь праведника среди нас. В своей прекрасной статье о нем (Новый журнал, книга 18я) Г. П. Федотов^180, называя И. Фондаминского праведником, делает странное замечание: “Правда, шансов на канонизацию у него, еврея и эсера, не много…”181 Но разве апостолы и святые ранней зари христианства не были почти сплошь евреями? И разве не было среди канонизированных праведников людей с самым лютым звериным прошлым, пострашнее эсеровских речей Илюши Фондаминского? Но в этих строках превосходной статьи Г. П. Федотова очень значительно, что такой вопрос, хотя бы с полуотрицательным ответом, мог быть поставлен. <…> Многие ставили ему в упрек, что в привязанности его нет горячей любви, что он “тепленький” и любит всех одинаково, а каждому другу, естественно, хочется быть исключительным и единственным. <…> Я никогда не упрекала его за тепленькую любовь. Ведь эта всемирная любовь, любовь жертвенная к человеку, а главное, мука за его страдания, это и был его тайный, подспудный огонек, пламени которого мы не видели, но тепло чувствовали. Это и есть идеальная христианская любовь, та самая, которая “не ищет своего” и которую с таким трудом воспитывают в себе монахи. <…> Он очень увлекался своей работой – писал “Пути России”. Но и вся жизнь его, обращенная к людям, была очень деятельная. У него был необычайный организаторский талант. Думаю, что и развился у него этот талант от постоянного старания помочь людям, придумать для них какой-нибудь выход. Так он устроил ряд докладов, чтобы спасти “Современные записки”. Основал орден “рыцарей русской интеллигенции”. Рыцари бегали, продавали билеты, создалось соревнование, и дело удалось великолепно. Чтобы поддержать парижских поэтов, основал “Круг”, члены которого должны были продавать книжку очередного поэта и на вырученные деньги печатать книжку следующего. Все было организовано умно и осторожно, самолюбие не было задето, каждый работал для себя и для других, и не чувствовалась рука благотворителя, которая все-таки создавала и направляла все дело.

<…> Когда началось немецкое наступление, я, по совету Илюши, уехала в Биарриц^182. Сам Илюша тоже скоро уехал. Мне рассказывали его друзья, с которыми он проводил свое последнее лето где-то около По^183, о том душевном смятении, в котором он находился, не зная, как поступить. Его звали в Америку, и уже все было готово для его отъезда. Там были почти все друзья и единомышленники, весь тот культурный центр, к которому принадлежал Илюша. И там была возможность жить и работать. Но во Франции оставались те, которые уехать не смогли. Оставался лучший его друг, Мать Мария, и многие тихие, невидные и безымянные, духовно с ним связанные. И ему было бы стыдно перед ними за то, что поберег себя. Нет, он уехать не мог. Перед ним уже обозначилась другая дорога. И он вернулся в свой пустой жуткий дом. Вернулся ждать – да свершится. <…>

Немецкую победу Илюша переживал очень тяжело. <…> Еще до моего отъезда он часто в каком-то истерическом исступлении говорил мне: “ <…> Не падайте духом! Демократии победят. В конце концов, они должны победить. Верьте мне”. У него была великолепная библиотека. Многие советовали ему до победы демократий раздать ценные книги спрятать их у арийских друзей. Он не слушал и не интересовался такими советами. <…> Какой-то культурный немец заинтересовался его библиотекой. Пришел, посмотрел на книги, посоветовал Илюше их продать. Илюша объяснил, что книги ему нужны для его большой работы. Немец пожалел, что книги нужны, и ушел. А через несколько дней явился в отсутствие Илюши с солдатами и с заранее заготовленными ящиками, уложили и увезли всю его библиотеку. Он тогда не уехал и даже не скрылся, не ушел из дому. Покорно ждал. Иногда входил в свой большой кабинет, смотрел на ободранные полки, на ограбленные шкапы, говорил растерянно: – Как же я буду работать без книг? Но печалился недолго. – Как-то нехорошо, чтобы в распоряжении одного человека была такая масса книг. Ведь я преспокойно могу ходить в Национальную библиотеку. Так он и сделал. И работы не прерывал. Писал свои “Пути России”. <…> Конец Илюши Фондаминского покрыт тайной. Следы потеряны. Прошел слух, будто ему удалось пробраться в Россию, что даже кто-то слышал оттуда его голос по радио. Но это уже легенды. Никто ничего не знает, и никто не хочет простой, злой правды. Утешаем друг друга легендою, хотя правда его выше нашей утекающей фантазии. Жил праведником и принял мученическую смерть добровольно и радостно»184.

Хотя архив Ильи Фондаминского, конфискованный гестапо, считается утерянным, его деловая переписка с Буниным по счастью сохранилась в архиве журнала «Современные записки» и в настоящее время полностью опубликована^185.

Вспоминая Илью Исидоровича Фондаминского-Бунакова, даже отнюдь не склонный курить кому бы то ни было фимиам В. Набоков-Сирин, в своей книге «Память, говори» писал, что с Буниным «мы встречались довольно часто, но всегда на людях, обычно в доме И. И. Фондаминского (святого, героического человека, сделавшего для русской эмигрантской литературы больше, чем кто бы то ни было, и умершего в немецкой тюрьме)» 186.

Сергей Цион (3 октября 1874, С.Петербург – 5 июня 1948, Стокгольм)

Среди лиц еврейского происхождения, помогавших Бунину выживать в годы войны, несомненно, следует отметить Сергея Анатольевича (Самуила Ароновича) Циона (Сиона), который организовывал и координировал материальную и продовольственную помощь, оказываемую Бунину рядом шведских организаций и частных лиц в 1940–1947 годах. Кроме того, Цион в меру своих возможностей всячески способствовал продвижению книг Бунина на шведском рынке. Сын военного врача, штабс-капитан С. А. Цион, являвшийся членом РСДРП, был и одним из руководителей Свеаборгского восстания в Финляндии 18–20 июля 1906 г. Примерно в это же время он порвал с социал-демократами и перешел к эсерам. Чудом избежав смерти (несколько десятков его товарищей из числа восставших были расстреляны полевым судом), бежал заграницу, в Англию. Работал там журналистом. Сотрудничал в изданиях «Школа и Жизнь» и «Северная Правда». Затем вернулся в Финляндию, и в революцию 1917 года был эсером-оборонцем, одним из руководителей финляндской организации эсеров. В 1918 году выехал из России и, поселившись в Швеции, отошел от политики. Занимался литературной деятельностью (под псевдонимом Антон Горемыка) и особенно активно публицистикой. Считался в скандинавской прессе «знатоком» России. Ярым антибольшевиком он оставался до конца своих дней, а к 1932 году отошел даже от умеренно-социалистических взглядов^187.

Один из соратников Циона по революционной деятельности, опубликовал свои воспоминания о нем^188. В целом о Ционе у него «остались самые теплые и дружеские воспоминания», хотя «…тогда меня удивляла какая-то крайняя непоследовательность, неуравновешенность, экспансивность Сергея Анатольевича. Прежде всего, его разнообразные, прямо пестрые интересы. Немного к киргизской музыке, чуть-чуть о русской женщине. Переводит книгу тогдашнего антимилитариста, теперь мракобеса Гюстава Эрве^189. В прошлом среди трудов С. А. перевод полного собрания сочинений Поль де Кока^190. Теперь, в 1905-06 г. С. А. интересуется эсперанто, изучает всевозможные варианты Шекспировского Гамлета. Буквально обо всем знает все. Много пишет то там, то сям, и все о разном».

Бунин наверняка встречался с Ционом в Стокгольме в 1933 г., но произошло ли знакомство именно тогда – неизвестно. К сожалению, Сергей Цион не оставил не только воспоминаний, но даже и самых общих сведений о своей непростой биографии. А следы его многогранной деятельности встречаются порой в самых неожиданных местах. К примеру, в 1906 г. в стокгольмской газете он опубликовал репортаж о землетрясении в Сан-Франциско. В 1930 г. Цион издавал на шведском языке «новую иллюстрированную рабочую газету» «Русские новости» (выходила она в виде ежемесячника тиражом 10 000 экземпляров под лозунгом «Правду о Советском Союзе шведскому народу!» и большое внимание уделяла антирелигиозной кампании и гонениям на церковь в СССР)191. Вот, например, весьма характерная выдержка из переписки Бунина с Ционом:

«En russe

21 февр. 1942 г. Villa Jeannette, Grasse, А М.

Дорогой Сергей Анатольевич, получил за последнее время три Ваших письма – от 24 янв<аря>, 30 янв<аря> и 5 февр<аля>. Простите, что отвечаю не сразу – трудно было (и есть) взяться за перо: во-первых, без топки в доме так дьявольски холодно (особенно последний месяц, когда у нас даже при солнце не тает снег, очень нередкий гость в нынешнем году), что весь день сидишь в меховых (еще из России привезенных) перчатках, а у меня и без того стала леденеть, мертветь и кипеть мурашками правая рука (от задержки кровообращения, по причине такой гнусной и нищей пищи, которой даже и сам св. Антоний не знал), во-вторых, от этой же пищи, начинаю терять всякую волю и решимость сесть за письменный стол, – все больше лежу, как лежат теперь у нас очень, очень многие – и слабею зрением, – в России эта голодная болезнь называется “куриной слепотой”, а в-третьих – новая беда: уже совсем на нет сошла моя несчастная Вера Николаевна от жесточайшего малокровия да вдобавок еще тяжело заболела с месяц тому назад спазмами в желудке, и вот пошли врачи, всякие исследования, просвечивания – и мои новые горести, страхи, хлопоты… Что у нее, еще неизвестно, сейчас она в Ницце (куда и я поеду послезавтра), я отвез ее на новые врачебные испытания, пока же врачи предполагают язву в желудке: вероятно, отравилась теми истинно страшными даже на вид ржавыми и закостеневшими в морской соли рыбками, что мы иногда покупаем как некоторое острое дополнение к гнилым “земляным грушам”192, коими мы почти исключительно питаемся за последнее время, иногда просто вареными в голой воде, иногда же поджаренными на какой-то сальной мерзости, называемой вежеталином^193, каковой вежеталин и эти “груши” добываются у нас теперь уже по записям, по карточкам и в бесконечном стоянии в очередях с пяти, с шести часов утра: Ривьера теперь – унылая пустыня, оживляемая только оазисами отелей, кафе и ресторанов для богатых людей, которые тайком и мясо, и макароны едят, и папиросы курят, платя за 20 штук “Caporal ordinaire” 60 и 70 франков, ибо законно выдается нам на 10 дней всего 40 штук этого черного горлодера, прежде продававшегося в табачных лавках за 2 франка пакет – в эти 20 штук, – вот еще одно тяжкое мучение для меня: не могу писать без куренья, всю жизнь писал с папиросой в руках, а вот теперь даже “Капораля” нет, ибо ведь это издевательство над курильщиком – 4 папиросы в сутки, – равно как и над пьющими вино, – а кто во Франции не пил вина буквально с колыбели? – получающими теперь один литр ординера на неделю (хотя еще имеющими возможность, – если угодно, – находить кое-где, иногда, как редкость, вино с ярлыком, – например, бордо или бургонское, прежде продававшееся за 5 франков бутылка, а теперь 60, 80, 100). Повторяю: Вы вообще не можете себе представить нашу жизнь, да и я сам испытываю в первый раз за все свое земное существование (и еще до сих пор с великим удивлением), как же это так случилось, что стали чем-то сказочным для нас чай, кофе, варенье, настоящий сахар, белый хлеб, сыр, масло коровье, масло прованское, яйца, мясо, рыба, – даже рыба, хотя перед нами целое Средиземное море, – что мы (и мы сами и наши знакомые) со смехом и стыдом рассказываем друг другу, что вот нынче нам снилась во сне ветчина, а вчера колбаса! {Картофель (даже самый дурной) у нас теперь на вес золота; маслины, апельсины и лимоны – великая и очень дорогая редкость.} Представьте же себе при всем этом, каково жить теперь у нас всякому больному человеку, а с язвой в желудке особенно. И что было бы, если бы у меня не было возможности добывать для

В<еры> Н<иколаевны> великими правдами и неправдами то кусочек масла, то горсть рису, то пучок макарон, то пакетик бисквитов? А ведь возможность эта (так же, как возможность купить дров для кухни, заплатить часть налогов и квартирной платы и т. д.) явилась у меня благодаря Вам: ведь это Вы указали мне Викандера и говорили с ним, Вы хлопотали в Ноб<елевском> Комитете и в Шведск<ой> Академии… Никогда не забуду, дорогой Сергей Анатольевич, всего этого, как и всех Ваших хлопот в прошлом году, признателен Вам до глубины души. От Викандера я получил около 10 тысяч франков, от шведского консула в Марселе 3 тысячи (он известил меня, что для меня у него имеется 6 тысяч, но прислал пока 3, написав, что остальное будет высылать мне “по мере моих нужд”, ставя меня таким образом в очень грустное и постыдное положение – сообщать ему о моих “нуждах”). Эти получки прямо спасли меня и прежде всего по отношению к В<ере> Н<иколаевне>, – спасли во всяком случае до поры до времени: половина полученного уже ушла из моих рук, – одно леченье чего стоит по нынешним временам! – но все же я, как говорится, “воспрянул духом”. Страшно, что будет месяца через два, ну, да что ж о том думать!

<…>

Обнимаю Вас сердечно.

Преданный вам Ив. Бунин

P.S. Все-таки я никак не могу понять, почему ни наследник моего прежнего шведского издателя, ни какой-либо другой издатель не находит никакого интереса издать какую-нибудь мою новую книгу, – ведь все-таки я шведский “лауреат” и пишу довольно занятно, – например, мою книгу о Толстом, с большим успехом изданную три года тому назад в Париже и по-русски, и по-французски (“La DeliV.ranсe de Tolstoi”, Edit NouV.elle ReV.ue Franeaise), или мои новые рассказы (часть которых Вы знаете и которые ничуть не менее “приличны” для шведской публики, чем все мои прежние, изданные в Швеции, и легко могут быть “смягчены” мною). <…>

Ив. Б.»194

В заключение этой главы отметим, что «еврейские контакты» Бунина не ограничивались кругом вышеперечисленных лиц. В его обширной переписке упоминаются множество еврейских фамилий, причем всегда в исключительно дружественном тоне, как людей ему симпатичных, готовых к услугам или «быстрой помощи». Среди них такие известные деятели русско-еврейского эмигрантского сообщества, как И. Н. Альтшулер, А. А. Гольденвейзер, Я. Г. Фрумкин, А. А. Поляков и С. Л. Поляков-Литовцев, Л. Галич (Л. Е. Габрилович), М. Слоним, Н. Ханин^195 и др. Именно эта насыщенность «еврейским элементом», не встречающаяся в биографиях других русских писателей современников Бунина, в том числе эмигрантов (исключение составляет лишь Максим Горький, являвшийся, однако, в отличие от Бунина, декларативным филосемитом), и делает, как уже отмечалось, тему «Бунин и евреи» значимой для документально-исторического описания.

ОРТ (WorldORT) – Всемирное общество распространения ремесленного и земледельческого труда среди евреев

ОРТ, сегодня Всемирный союз ОРТ (World ORT) – старейшая всемирная неправительственная еврейская образовательная и просветительская организация. Первоначально аббревиатура ОРТ расшифровывалась как Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев России. История ОРТ неразрывно связана с еврейской историей девятнадцатого и двадцатого веков. Эта связь продолжается и в новом столетии. Сегодня учебные центры World ORT, в которых общество предоставляет техническую помощь и осуществляет профессиональную подготовку в рамках международных программ экономического и социального развития действуют в более чем 36 странах мира, включая Россию, в его системе ежегодно проходит обучение свыше 300 тысяч человек.

В 1880 году пять крупнейших финансистов и промышленников России из Петербурга – Самуил Поляков, Гораций де Гинцбург, Абрам Зак, Леон Розенталь и Меер Фринланд – обратились личными письмами к десяти тысячам российских евреев с призывом жертвовать «на образование возможно значительного фонда, доходы с которого могли бы быть употреблены на вспомоществование и дальнейшее развитие существующих уже для евреев ремесленных училищ, на содействие к открытию новых таких училищ, на облегчение переезда ремесленников из одного места в другое, на вспомоществование еврейским земледельческим колониям, основание новых таких колоний, образование ферм и земледельческих школ».

Призыв оказался действенным: откликнулось более 12 тысяч человек из разных уголков России, было собрано 204 тысячи рублей. Для управления фондом 30 сентября 1880 года был создан Временный

Комитет по образованию Общества и утверждены основные правила его деятельности. В частности, разрешалось расходовать только проценты с основного капитала и годовые взносы. Первым руководителем Временного Комитета ОРТ стал Николай Бакст (1842–1904), писатель и профессор физиологии Санкт-Петербургского университета. Так началась история ОРТ. В 1921 году на международной конференции в Берлине был образован Всемирный союз ОРТ. Его президентом стал Л. Брамсон, секретарем (несколько позднее) И. Троцкий. Ныне World ORT является крупнейшей в мире негосударственной некоммерческой организацией профессионального обучения, которая в 2020 году отметит свое 140-летие. Ее девизом остается максима великого еврейского мыслителя Моисея Маймонида (Рамбама):

«Есть восемь ступеней благотворительности. Высшая состоит в том, чтобы помочь человеку помочь самому себе».

ОРТ до войны вел самую энергичную деятельность в Западной Европе, главным образом в Германии и Франции, привлекая к своей работе как евреев-интеллектуалов из числа ученых и деятелей свободных профессий, так и предпринимателей. Так, например, Леонард Розенталь в 1934 году создал в своем парижском доме – роскошном особняке, по вышеприведенному свидетельству Бунина, – первую школу этой организации.

Постоянным спонсором ОРТа являлся и такой активный еврейский филантроп, как Френк Атран, который, как уже отмечалось выше материально поддерживал и русских писателей-эмигрантов, в частности Бунина.

В своем письме от 22 августа 1950 года (см. гл. V.), обращаясь к И. М. Троцкому, Марк Алданов, к тому времени уже полностью отошедший от общественной активности, без обиняков просит старого товарища (по Народно-трудовой социалистической партии и масонской ложе «Свободная Россия»), подключить к кампании помощи Бунину «его организацию», т. е. ОРТ: «Я знаю <…> что у Вас большие связи в еврейских кругах, в частности по Вашей организации. В этой организации работает и мой старый друг Я. Г. Фрумкин, но он едва ли умеет собирать деньги, а Вы, быть может, умеете и, так же как он, пользуетесь там большим уважением».

Марк Алданов поддерживал с Ильей Троцким до войны весьма близкие отношения и тот, несомненно, знал, что он тоже сотрудничал с ОРТом, хотя в отличие от И. Троцкого, не занимал в этой организации административных постов. Несомненно, Алданов был так же осведомлен о старой дружбе Ильи Троцкого с Яковом Фрумкиным, который в это время возглавил отделение североамериканских друзей ОРТа. Однако война разрушила старые связи и дружеские отношения между многими, некогда очень близкими по жизни людьми. Видимо, учитывая это обстоятельство, деликатный и политесный Алданов предпочитает в своем первом за много лет письме старому знакомому не акцентировать их былую ортовскую общность. Дистанцируясь от прошлого, он, тем не менее, делает попытку восстановить их «дружеский треугольник» и таким образом привлечь силы ОРТа к оказанию помощи больному Бунину.

Алданов не просчитался в отношении Ильи Троцкого, который незамедлительно откликнулся на его обращение материально помочь Бунину и, судя по его письмам к В. Н. Буниной (см. гл. V.), нашел среди активистов «своей организации» понимание и поддержку в этом вопросе.

Итак, еще раз подчеркнем, что из числа друзей, помощников и покровителей Бунина в ОРТе, помимо И. Троцкого, М. Алданова, Я. Фрумкина, Н. Ханина состояли также М. Вейнбаум, А. Седых, И. Фондаминский-Бунаков и даже поэт-сатирик Дон-Аминадо. Поскольку в ОРТе личные инициативы его членов на поприще благотворительности приветствовались независимо от религиозно-национальной принадлежности лиц, коим оказывалась помощь, можно утверждать, что эта Всемирная еврейская организация пусть не напрямую, а в порядке личной инициативы ее членов, в течение 33 лет выступала покровителем русского писателя-изгнанника Ивана Алексеевича Бунина.

___________________________________________

1 Уральский М. Память сердца: буниниана Ильи Троцкого // Вопросы литературы; «Неизвестный Троцкий»: Илья Троцкий, Бунин и эмиграция первой волны.

2 Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). – Koln; Miinchen: Bohlau Verlag, 2007.

3 Немирович-Данченко Василий Иванович (1848–1936), русский писатель и журналист, старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко. В эмиграции с 1921 г., жил и умер в Праге; Дорошевч Влас Михайлович (1865–1922), русский журналист, публицист, театральный критик, один из самых известных фельетонистов своего времени, с 1902 г. – редактор газеты «Русское слово»; Сытин Иван Дмитриевич (1851–1934), российский предприниматель, книгоиздатель, просветитель, владелец газеты «Русское слово», журнала «Нива» и др. печатных изданий.

4Бюлов (В low) Бернгард фон (1849–1929), германский государственный и политический деятель, рейхсканцлер Германской империи (1900–1909); Бетман Гольвег (Bethmann Hollweg) Теобальд фон (1856–1921), германский государственный и политический деятель, рейхсканцлер Германской империи (1909–1917); Вильгельм II (Wilhelm II) (1859–1941), германский император (кайзер) и прусский король (1888–1918).

5 Витте Сергей Юльевич, граф (1849–1915 гг.), выдающийся русский государственный деятель, министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903 гг.), председатель Комитета министров (1903–1906), председатель Совета министров (1905–1906 гг.).

6 Седых А. Памяти И.М. Троцкого//Новое русское слово.

7 Союз русских евреев был основан в Нью-Йорке в 1942 г. группой деятелей парижского Объединения русско-еврейской интеллигенции.

8 Литературный фонд поддержки русских писателей и ученых в изгнании (Литфонд) основан в Нью-Йорке в 1918 г. как Общество помощи русским писателям и ученым в изгнании (Fund for the Relief of Russian Writers and Scientists in Exile). После войны был тесно связан с газетой «Новое русское слово».

9 Марченко Т.В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955).

10 Элиасберг Александр Самойлович (1878–1924), историк литературы, переводчик, эмигрант. С 1905 г. в эмиграции. Жил в Мюнхене. Добился признания как один из лучших переводчиков своего времени. Переводил главным образом произведения Ф. М. Достоевского, Н. В. Гоголя, М. Горького, А. Н. Толстого, И. Эренбурга, М. Кузьмина, А. М. Ремизова и др. Умер в Берлине.

11 Русско-еврейская диаспора: Очерки истории. Автор-составитель и гл. ред. Михаил Пархомовский; Терехина В. Александр Элиасберг и русский Парнас / В сб.: Русское еврейство в зарубежье: Статьи, публикации, мемуары и эссе, т. 1(6). Автор-составитель и гл. ред. Михаил Пархомовский. – Иерусалим: НИ центр Евреи из России в Зарубежье и Израиле, 2012. С. 82, 141; 1998. С. 118–130.

12 Далее цит. по: Троцкий И. Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию? (письмо из Стокгольма) //Сегодня.-1930. – 30 декабря (№ 360). С. 2.

13 Илья Троцкий в 1909–1917 годах был иностранным корреспондентом газеты «Русское слово» в Германии и Скандинавии, где сумел завести обширные знакомства в кругах интеллектуальной и политической элиты.

14 Бёёк (Вбок), или Бёк Фредрик Мартин (1883–1961), шведский историк литературы, профессор Лудского университета, с 1929 г. по 1949 г. был членом Нобелевского комитета по литературе.

15 Бонгард-Левин Г. М. Кто вправе увенчивать?//Наше наследие. 2001. № 59–60, цитируется no: URL: http://www.nasledie-rus.ш/podshivka/6017.php

16 Драматические подробности борьбы за «русского Нобеля» подробно описаны в: Марченко Т. В. Русские писатели. Нобелевская премия (1901–1955). С. 93–265.

17 Поляков-Литовцев (Поляков) Соломон Львович (1875–1945), один из ведущих русских журналистов, поэт, драматург, прозаик, публицист, переводчик, мемуарист. Как корреспондент крупнейшей российской газеты «Русское слово» имел во время заседаний Государственной думы пропуск в ложу прессы. После октябрьского переворота остался на Западе. Жил в Германии, а после 1933 г. – в США.

18 Агрелл Сигурд (1881–1937), шведский рунолог и славист, переводчик произведений И. Бунина.

19 Устами Буниных. Т. 2. С. 192.

20 «Судя по письмам Марка Алданова, бывшего исключительно настойчивым лоббистом бунинской кандидатуры, не только он сам, но и Лев Шестов, которого <Томас> Манн чрезвычайно ценил, также обращался к свежеиспеченному лауреату <Нобелевской премии> с ходатайством выставить кандидатуру Бунина» – см. Марченко Т. В. Русские писатели. Нобелевская премия (1901–1955). С. 263.

21 Шессен Серж де (Сергей Борисович Шерешевский) (1880–1942), литератор и журналист русского происхождения, работал атташе французского посольства в Швеции. Стокгольмский корреспондент французского агентства «Havas». Автор книг о русском коммунизме, а также нескольких романов. Популяризировал и распространял произведения Бунина в Швеции и Франции, опубликовал интервью с ним в шведской прессе (1931).

22 Седых А. Памяти И. М. Троцкого // Новое русское слово //1969. – № 20423 (07.02). С. 1, 3 и 4.

23 Юнггрен М. Русские писатели в борьбе за Нобелевскую премию //На рубеже веков. Российско-скандинавский литературный диалог. – М.: РГГУ, 2001. С. 5–15.

24 Марченко Т. В. Русские писатели. Нобелевская премия (1901–1955). С. 348–354.

25 Русский архив Лидсского университета (LAR/PAJI). MS. 1066/5593.

26 О нем подробно см.: Марченко Т. В. Русские писатели. Нобелевская премия (1901–1955).С. 86–90.

27 «Dagens Nyheter» («Новости дня») – крупнейшая в Швеции стокгольмская ежедневная утренняя газета. Основана 23 декабря 1864 года.

28 Троцкий И. М. Нобелевская премия (Письмо из Стокгольма)// Последние новости.-1933. – 8 декабря. (№ 4643). С. 3.

29 Седых А. Далекие близкие. С. 199–200.

30 Там же.

31 Там же: «Был банкет в Академии, парадный обед в честь нобелевских лауреатов в королевском дворце, еще какие-то нескончаемые приемы. Последний день в Стокгольме Бунин провел в обществе нескольких русских и французских журналистов, – помню И. М. Троцкого и Серж<а> де Шессена. Осматривали мы все вместе город, любовались быстро замерзающими каналами, новой ратушей, чем-то напоминающей дворец венецианских дожей. В полдень, усталые и озябшие, спустились в погребок “Золотой мир”, где когда-то распевал свои баллады шведский национальный поэт Бельман и где до сих пор собираются любители вина и хорошей кухни».

32 Деледда (Deledda) Грация (1871–1936), итальянская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (1926 г.)

33 Льюис (Lewis) Синклер (1885–1951), американский писатель, первый в США лауреат Нобелевской премии по литературе (1930 г.)

34 «Гавас» («Havas») – французское информационное агентство, существовавшее с 1835 года (основано Ш. Гавасом) по 1940 год. В 1944-м на его базе было создано информационное агентство «Франс пресс».

35 Гебер Нильс (1878–1937), последний директор стокгольмского издательства «Hugo Gebers Forlag», слившегося в 1928 году с издательством «Almqvist & Wiksell Forlag».

36 Седых А. Далекие близкие. С. 199–200.

37 Следует отметить, что пророчества Бунина не оправдались: из известных литераторов «первой волны» эмиграции «на Родину», точнее в СССР, возвратились в 1937 г. лишь тяжело больной Куприн (умер в 1938 г.) и в 1939 г. Марина Цветаева (покончила с собой в 1941 г.); через 50 лет, уже в разгар перестройки (1987 г.), вернулась 92-летняя Ирина Одоевцева (умерла в 1990 г.).

38 Коллонтай (урож. Домонтович) Александра Михайловна (1872–1952), российский революционер, государственный деятель и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР. Член ВКП(б) с 1915 г.

39 Гейзенберг (Heisenberg) Вернер Карл (1901–1976), немецкий физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (1932, вручена в 1933), Дирак (Dirac) Поль Адриен Морис (1902–1984), английский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (совместно со Шредингером 1933); Шрёдингер (Schrodinger) Эрвин Рудольф Йозеф Александр (1887–1961), австрийский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (совместно с Дираком, 1933) – создатели современной квантовой механики.

40 Олейников Георгий Павлович (1864–1937), врач, меценат, был женат на племяннице А. Нобеля М. Л. Нобель-Олейниковой (1881–1973), с которой после революции жил в Финляндии и Швеции. В их стокгольмской квартире останавливались Бунины во время нобелевских дней декабря 1933 г.

41 Муратов Павел Павлович (1881–1950), писатель, историк искусства, переводчик, публицист. В эмиграции с 1922 г. Жил в Берлине, затем Париже, перед началом Второй мировой войны переехал в Лондон, незадолго до смерти переселился в Ирландию. Автор известной книги «Образы Италии».

42 Лоло Леонид Григорьевич (собств. Леон Гершкович Мунштейн; 1866–1947), поэт-сатирик, драматург, журналист, переводчик, издатель, театральный деятель, муж В. Н. Ильнарской-Лоло. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже, с 1926 года – в Ницце. Публиковался в газетах «Последние новости», «Возрождение», «Русская газета» и др.

43 Троцкий И. М. Последние бунинские дни в Стокгольме // Сегодня. – 1933. – 22.12. (№ 353). С. 2.

44 Газета «Folkets Dagblad Politiken» – орган коммунистической, а с 1929 г. социалистической партии Швеции, издавалась с 1916 по 1940 г.

45 Милюков Павел Николаевич (1859–1943), русский историк, публицист, теоретик и лидер партии кадетов. С 1917 г. в эмиграции, жил в Париже, где издавал очень авторитетную в русских эмигрантских кругах газету «Последние новости».

46 Этот автобиографический роман увидел свет в Париже в 1933 г., современное переиздание: Кузнецова Г. Н. Пролог. – М.: Эхо Серебряного Века, 2007.

47 Имеется в виду роман Леонида Зурова, изданный в Париже (1933 г.), современное переиздание: Зуров Л. Ф. Древний путь // Север (Петрозаводск). 1996. № 6.

48 Русский архив Лидского университета (LAR/РАЛ) MS. 1066/5534.

49 Beinecke Rare Book and Manuscript Library GEN MSS 106, Vefnbaum, M. E.

50 Проскуров // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. XXV (49). С. 473: URL: http://www.runivers.ru/ lib / ЬоокЗ 182 /10132/

51 Уральский М., Новак М. Новое русское слово: история одной знаменитой газеты русско-еврейской диаспоры в США /РЕВА. Ред. – сост. Э. Зальцберг. Кн. 11.-Торонто; Петербург: 2015. С. 9–61; «Новое русское слово»: 1910–1985 годы // Новый журнал. – 2015. – № 279. – С. 292–317 и № 280. С. 268–284.

52 Карпович Михаил Михайлович (1888–1959), русско-американский историк, один из основателей американской русистики, редактор нью-йоркского «Нового журнала» (1946–1959). В эмиграции с 1917 г., жил в США.

53 Вейнбаум М. Е. 50 лет. Немного истории, немного воспоминаний //Новое Русское Слово. – 1960. – 10.04. С. 3–5.

54 Седых Андрей (Цвибак Як.) Русские евреи в эмигрантской литературе/Книга о русском еврействе (1917–1966)) // Под ред. Я. Г. Фрумкина, Г. Я. Аронсона и А. А. Гольденвейзера Нью-Йорк Союз русских евреев, 1968. С. 443.

55 Вейнбаум М. Е. На разные темы // Н.-Й: Новое русское слово, 1956.

56 Сёмочкина Е. И. Газета «Новое Русское Слово» – организатор патриотических акций русской диаспоры в США в начале Великой отечественной войны //Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки (Челябинск), № 10 (269), 2012. С. 59–61.

57 Там же.

58 Поляков Александр Абрамович (1879–1971), юрист, журналист, редактор. В 1920 г. эмигрировал, жил в Берлине, в 1922 переехал в Париж. В 1922–1940 гг. выполнял обязанности секретаря и заместителя главного редактора редакции газеты «Последние новости». В 1942 г. переехал в Нью-Йорк. До 1970 г. состоял сотрудником редакции «Нового русского слова».

59 Аронсон (.Aronson) Григорий Яковлевич (1887–1968), социал-демократ – член ЦК Бунда, а после 1917 г. и РСДРП, публицист и активный антибольшевик. Выслан из СССР в 1922 г., жил в Европе, ас 1940 г. – в США.

60 Гессен Владимир Иосифович (1901–1982), экономист и публицист, в эмиграции с 1919 г., в США в 1946 г.

61 Абрамович (собств. Рейн) Рафаил Абрамович (1880–1963), политический деятель, меньшевик. С 1920 г. в эмиграции, жил в Берлине, Париже, а с 1940 г. в США; Соловейчик Самсон Моисеевич (1884–1974), юрист, публицист, общественный деятель; Вишняк Марк (Мордух) Вениаминович (1883–1976), публицист, редактор, политический деятель-эсер, в эмиграции с 1919 г… Жил в Париже. Соредактор и секретарь редакции журнала «Современные записки» (1920–1936). В 1940 г. уехал в США.

62 Седых Андрей (Цвибак Як.) Русские евреи в эмигрантской литературе. С. 443–444.

63 Шугайло Т. С. Антисоветская пропаганда в русских эмигрантских изданиях в 1950-е годы (на примере газет «Россия» и «Новое Русское Слово»)//Ойкумена. Регионоведческие исследования (г. Находка), № 4, 2010. С. 24–36.

64 Вейнбаум М. Е. 50 лет. Немного истории, немного воспоминаний.

65 Четыре жизни Аллы Кторовой//Литературная Россия online: URL: http://litrossia.ru/archive/108/writer/2523.php

66 В Феодосии, на Митридатской улице сохранился родительский дом писателя.

67 Цвибак Моисей Ефимович был владельцем магазина игрушек на Итальянской улице в Феодосии, биржевым маклером и журналистом, редактором «Бюллетеня Феодосийской биржи» (1910–1913), членом правления еврейской общины города; дядя будущего писателя владел известной в городе типографией А. Е. Цвибака.

68 Синкевич Валентина. Пути-дороги Андрея Седых / В кн. Мои встречи: русская литература Америки. – Владивосток: Рубеж, 201 °C. 61–72.

69 Фёдоров, Михаил Михайлович (1859–1949), российский государственный и общественный деятель, управляющий министерством торговли и промышленности (1906 г). В эмиграции с 1920 г., жил во Франции, где в 1922 г. основал и возглавил Центральный комитет по обеспечению высшего образования русскому юношеству за границей.

70 «Общество Я. Поволоцкий и К.» – парижское книжное издательство, основанное в 1919 г. проживавшим с 1908 г. во Франции русским культурным и общественным деятелем Поволоцким (Бендерским), Якобом (Яковом) Евгеньевичем (1881–1945), и просуществовало до 1938 г.

71 Седых Андрей Далекие, близкие.

72 Липовская (в замужестве Цвибак), Евгения Иосифовна (1902–1988), актриса, певица, общественный деятель. Жена Андрея Седых. Играла в спектаклях 2-й студии Московского Художественного театра. После революции эмигрировала во Францию. С 1942 г. жила в США, где выступала с концертами под псевдонимом Женни Грэй (Jenny Grey).

73 Пешкова М. Линн Виссон – переводчик-синхронист ООН. Воспоминание о русской эмиграции // «Эхо Москвы», 06.07.2008: URL: http://www.echo.msk.ru/ programs/time/525462-echo

74 Синкевич Валентина. Пути-дороги Андрея Седых.

75 Голлербах, Сергей Львович (род. 1923), российский живописец, график, художественный критик и литератор. С 1942 г. жил в Германии, с 1949 г. живет в США.

76 Седых Андрей Звездочеты с Босфора: иЯЕ: http://litresp.ru/ chitat / ги/ %D0%A1/ sedih-andrej/ zvezdochyoti-s-bosfora/1

77 Седых Андрей Далекие, близкие. С. 204.

78 Здесь и далее: Седых Андрей Далекие, близкие. С. 192–193; 200; 204; 212–213; 217; 218; 221; 228; 230 и 234–236.

79 Кусевицкий (Koussevitzky) Сергей Александрович (1874–1951), русский и американский музыкант-исполнитель (контрабас) еврейского происхождения. Как дирижёр в 1909–1920 гг. руководил российским, а в 1924–1949 гг. Бостонским симфоническим оркестром (США). В эмиграции с 1920 г.

80 Это письмо приводится А. Бабореко в его книге «А. Бунин. Жизнеописание» со ссылкой на личный архив А. Седых Йельском университете (Йельского университета. Нью-Хейвен, Коннектикут, США):URL: http://mreadz.com/new/ index.php?id=17040&pag-es=179

81 Окулич Иосиф Константинович (1871–1949), ученый агроном. В эмиграции с 1919 г., жил в основном в США. Автор статьей по экономическим и политическим вопросам. Автор «Общеказачьего журнала» (Нью-Джерси).

82 Дубовников А. Н. Речь на юбилее «Русских ведомостей»/ В кн.: Литературное наследство. Т. 84. <Иван Бунин>. Кн. 1.

83 Адамович Г. Еще о Бунине. По поводу «Воспоминаний»/ В кн.: Одиночество и свобода. – М.: Республика, 1996. С. 48.

84 Мальцев Ю. Иван Бунин. 1870–1953. – Франкфурт-на-Майне; М.: Посев, 1994. С. 349.

85 Анисимов К. В. Книга И. А. Бунина «Воспоминания» как цикл: опыт реконструкции автобиографического сюжета//Критика и семиотика. – 2011. – Вып. 15. С. 144.

86 Calmann-Levy – знаменитое парижское книжное издательство, основанное в 1836 г. французскими евреями братьями Мишелем (1821–1875) и Кальмусом (1819–1891) Леви. В нем издавались такие крупнейшие писатели XIX–XX вв., как Бальзак, Флобер, Бодлер, Жорж Саид, Стендаль, Ренан, Гюго, А. Франс, М. Пруст.

87 Ум-эль-Банин. Последний поединок Ивана Бунина //Время и мы. – № 41. С. 44.

88 Там же С. 238.

89 Чернышев А. А. Ключи к Алданову: Вступительная статья / Алданов М. А. Собр. соч.:В 6 том. Т. 6. – М.: Правда, 1991. С. 15–18.

90 Алданова (собств. Ландау, урожд. Зайцева) Татьяна Марковна (1893–1968), переводчица, жена М. А. Алданова.

91 «Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера». (Из переписки В. Н. Буниной и Т. М. Ландау) / Публикация Ек. Рогачевской //В кн.: И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I С. 367–401.

92 Устами Буниных. Т. 1. С. 218.

93 Набоков (псевдоним Сирин), Владимир Владимирович (1899–1977), русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог, сын В.Н. Набокова. В эмиграции с 1919 г., жил в Берлине (до 1937 г.), Франции (до 1940 г.), США (до 1960 г.) и Швейцарии (1960–1977 гг.). До середины 1930-х гг. заявлял себя «учеником» Бунина и состоял с ним в дружеских отношениях, впоследствии, сам став знаменитым писателем, высказывался о нем в критически-снисходительном тоне.

94 Лагашина Олеся. Марк Алданов: биография эмигранта. Цитируется по: URL: http://www.utoronto.ca/ tsq/22/ aldanov22.

shtml, см. также Марк Алданов и Лев Толстой: к проблеме рецепции. – Таллин: TLU Press, 2010.

95 Будницкий Олег. 1945 год и русская эмиграция: из переписки М. А. Алданова, В. А. Маклакова и их друзей // Ab Imperio. – 2011. -№ 3. С. 243–311.

96 Ходасевич Владислав Фелицианович (1886–1939) поэт, прозаик, литературовед. В эмиграции с 1922 г., жил в Германии, Италии и во Франции.

97 Бахрах Александр. Вспоминая Алданова // Грани. – № 124. – 1982. С. 155–182 (В оригинале ошибочно «Воспоминания Алданова»). С. 167; 173.

98 Братья Гонкур – французские писатели второй половины XIX.

99 Рогнедов Александр Павлович (?—1958), импресарио, театральный деятель, литератор. В эмиграции жил в Париже и Италии. Опубликовал несколько книг, в том числе об Испании (Мадрид), составитель книги произведений авторов разных стран об Испании.

100 Чернышев А. Начало конца или пятая печать / В кн.: Алданов Марк. Начало конца. – М.: Эксмо, 2012. С. 4.

101 Там же.

102 Бахрах А. В. Бунин в халате. С. 121.

103 Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955); Вокруг Нобелевской премии: М. А. Алданов, И. А. Бунин и Шведская академия // Revue des etudes slaves, Tome 75. – fascicule 1. – 2004.

104 Карлгрен (Karlgren) Антон (1882–1973), шведский славист, долгие годы был экспертом по славянским и в том числе русской литературе при Нобелевском комитете Шведской Королевской Академии наук.

105 Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). С. 548–588.

106 Иван Бунин во Франции. Дневник Я. Б. Полонского.

107 Хазан В. «Общение в высоком плане…». Письма Софии Прегель к М. С. и М. О. Цетлиным // Новый журнал. – 2016. – № 283. С. 265.

108 Хазан Б. «От книги глаз не подыму»/В кн. Цетлин М. О. (Амари) Цельное чувство: Собрание стихотворений/Общ. ред., сост., подг. текста и комм. В. Хазана. – М.: Водолей, 2011. С. 262–303.

109 Гоц Абрам Рафаилович (1882–1940), политический деятель, эсер, многократно арестовывался большевиками, умер в ГУЛАГе.

110 Гавронский Яков Осипович (1878–1948), врач и учёный-медик, химик-органик, эсер, публицист. После 1917 г. в эмиграции, жил в Лондоне.

111 Гавронская (в замуж. Фондаминская) Амалия Осиповна (1882–1935), жена И. И. Фондаминского. Благотворитель, поддерживала нуждающихся, ухаживала за больными. В 1934 г. находилась в Швейцарии на лечении от туберкулеза. В 1937 в Париже ее друзьями был выпущен сборник «Памяти Амалии Осиповны Фондаминской» (авторы: 3. Гиппиус, Д. Мережковский, В. Набоков, Ф. Степун, М. Цетлин, В. Зензинов и др.).

112 Зензинов В. Памяти И. И. Фондаминского-Бунакова// Новый журнал. – 1948. – № 18. С. 299.

113 Хазан В. «От книги глаз не подыму» / В кн. Цетлин М.О. (Амари) Цельное чувство: Собрание стихотворений.

114 Шалит Шуламит. «Россия далекая, образ твой помню…»// Вестник. – 2003. – № 3 (324). – 25.06.: URL: http: / /www.vestnik. сот/issues/2003/0625/koi/shalit.htm

115 Кисти Валентина Серова принадлежат два портрета М. С. Цетлиной, один из которых, написанный в 1910 г. и считающийся шедевром русского модерна, был 24 ноября 2014 года продан на аукционе Christie’s в Лондоне за невиданную для произведений русского искусства сумму в 14 миллионов 510 тысяч долларов. – см. Эпштейн А. Д. Вершина русского модерна: URL: https:/ /lenta. ги/articles/2014/11 /25/serov/. В музее г. Рамат-Ган (Израиль) хранятся так же ее портреты работы А. Яковлева, Д. Стеллецкого, Л. Бакста, Ф. Малявина и Диего Ривера.

116 Мраморный бюст юной Марии Тумаркиной (Цетлиной) работы Антуана Бурделя находится в ГМИИ им. А.С. Пушкина (Москва), а бронзовый в музее Бурделя (Париж), оба произведения созданы в 1911 г.

117 Тумаркина (Tumarkin) Анна Эстер (Анна Павловна; 1875–1941), швейцарский философ, историк философии, психолог российского происхождения; автор ряда монографических трудов по философии, теоретической психологии, эстетике и культурологии, первая в Европе женщина – профессор философии (1909).

118 Авксеньтьев Николай Дмитриевич (1878–1943), видный российский политический деятель, эсер, публицист, масон. Первый муж (1906–1909) М. С. Цетлиной. В 1907–1917 гг. в эмиграции. После Февральской революции министр внутренних дел Временного правительства. С 1919 г. снова в эмиграции. Жил в Париже, в 1940 г.

уехал в США. Председатель Литературного фонда (Литфонд) в Нью-Йорке (1941–1942).

119 См. Цетлин- Доменик Ангелина. Моя семья: Из воспоминаний / /«Новый журнал». – 1991. – №. 184–185.

120 Пикассо Пабло (1881–1973), французский художник; Ривера Диего (1886–1957), испанский художник; Бурдель Эмиль Антуан (1861–1929), французский скульптор.

121 Маревна (собств. имя Мария Брониславовна Воробьёва-Стебельская; 1892–1984), русская художница, с 1912 г. жила в Париже, с 1948 г. в Лондоне.

122 Волошин Максимилиан Александрович (1877–1932), русский поэт, переводчик, художник-пейзажист.

123 Винокур Я. «Всю нежность не тебе ли я несу…». Альбом Марии Самойловны Цетлиной / В кн. Сквозь волны времени // Наше наследие. – 2004. – № 72. С. 142–190.

124 Хазан В. «От книги глаз не подыму» / В кн. Цетлин М. О. (Амари) Цельное чувство: Собрание стихотворений.

125 Там же.

126 Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве И. А. Бунина. С. 320.

127 Там же. С. 323–324.

128 Хазан В. «От книги глаз не подыму» / В кн. Цетлин М. О. (Амари) Цельное чувство: Собрание стихотворений.

129 Устами Буниных. Т. 3. С. 180.

130 Муромцев Николай Андреевич (1852–1933) – отец Веры, служил в Московской городской управе, а ее родным дядей, в доме которого прошли ее детство и юность, был профессор Муромцев Сергей Андреевич (1850–1910), видный российский политический деятель, правовед, социолог, Председатель первой Государственной Думы (1906).

131 Катаев В. Я. Трава забвенья.

132 Логинова-Муравьева (урожд. Хохбаум) Татьяна Дмитриевна (1904–1993), живописец, график, литератор. В 1920 г. эмигрировала с родителями в Париж. В 1973 стала инициатором проведения дней Бунина в Грассе. Благодаря ее усилиям в Грассе была поставлена мемориальная доска в память пребывания здесь И. А. и В. Н. Буниных. Составитель книги «Письма Буниных (1936–1961) к Логиновой-Муравьевой» (1982). Автор воспоминаний о Бунине, сопроводила их рисунками тушью и передала в Бунинский фонд музея

И. С. Тургенева в Орле. В 1975 г. в Париже участвовала в выставке женщин-художников и скульпторов, организованной ЮНЕСКО.

133 Бабореко В. Поэзия и правда Бунина. Предисловие в кн. Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина и Беседы с памятью. С. 8–9.

134 Там же.

135 Яновский В.С. Поля Елисейские: Книга памяти //Яновский В.С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. – М.: Гудьял-Пресс, 2000. С. 313–314.

136 «Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера». (Из переписки В. Н. Буниной и Т. М. Ландау). С. 489.

137 Сообщено С.Н. Морозовым (ИМЛИ АН РФ, Москва).

138 И.А. Бунин: pro et contra. – С. 50.

139 Бунин И. Собр. соч.: В 6 том. Т. 5. – М.: Сантакс, 1996. С. 472.

140 Пархомовский М. А. Конфликт М. С. Цетлиной с И. А. Буниным и М. А. Алдановым / В сб.: Евреи в культуре Русского Зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. 4. – Иерусалим. – 1995. С. 312.

141 Переписка И. А. Бунина с М.А. Алдановым / Публ. А. Звеерса //Новый журнал. – 1983. – № 153. С. 156.

142 Алданов Марк. Письма из Ниццы. Публикация М. Адамович //Новый журнал. – 2012. – № 267:URL: http:// www.newreviewinc.com/?р= 1067.

143 Столкинд Абрам Яковлевич (1882–1964), юрист, журналист, участник общественных организаций, благотворитель. На протяжении многих лет оказывал материальную помощь нуждающейся русской интеллигенции, в том числе Бунину. «Доллары Столкинда и <Лит>фонда получил через Лионе. Кредит…» – сообщает Бунин Алданову в письме от 16/17 ноября 1949 г. – см. Fedulova Rosa. //Lettres d’lvan Bunin a Mark Aldanov. – II. 1948–1953. После войны Столкинд, вернувшись из США во Францию.

144 Это письмо Алданова Бунину от 22 мая 1948 г. хранится в архиве библиотеки Эдинбургского университета (Великобритания): Ed. University Library Special Collection Gen 565. Отрывок из него опубликован в: «Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера» (Из переписки В. Н. Буниной и Т. М. Ландау). С. 489.

145 См. Реале Джованни, Антисери Дарио. Западная философия от истоков до наших дней. Кн. 4. – СПб.: Пневма, 2003. С. 578.

146 Осоргин М. А. Русское одиночество / Публикация А. Разгона Перепечатано из: Рассвет (Париж). – 1925.-№ 7(15 февраля) // В сб.: Евреи в культуре Русского Зарубежья. Т. 1. С. 15.

147 Гукасов (Гукасянц) Абрам Осипович 1878–1969), российский нефтепромышленник, меценат, издатель и общественный деятель. В эмиграции с 1917 г., жил во Франции. Издатель газеты (1920–1940) и журнала (1949–1974) «Возрождение». Основатель «Армянского фонда Гукасянц».

148 «Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера» (Из переписки В. Н. Буниной и Т. М. Ландау). – Примеч. 4 к письму 16 (от 24 сентября 1952 г.).

149 Переписка Бунина с Дон Аминадо хранится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (США).

150 Инбер Вера Михайловна (урожд. Шпенцер; 1890–1972), русская советская поэтесса и прозаик, переводчица, журналистка.

151 Толкачев К.А. Художественный мир прозы Дон-Аминадо: URL: http://www.dissercat.com/content/khudozhestvennyi-mir-prozy-don-aminado; Петровская Катя. Дон-Аминадо, трагический шут: URL: www.judaica.kiev.ua/eg9/eg929.htm; Коровин В. И. Наиболее даровитый поэт эмиграции. В кн.: Дон Аминадо. Наша маленькая жизнь. С. 3; Дон Аминадо. – ЭЕЭ: URL: http: //www.eleven, со. П/article/11457

152 Седых А. Далекие, близкие. С. 51–52, 78.

153 Желтова Н. Ю. и др. Письма И. А. Бунина к Дону Аминадо (А. П. Шполянскому) // Филологическая регионалистика. – 2014. – № 1(11). С. 90–91.

154 Зуров Л. Дон Аминадо // Новый журнал 1968 № 9 °C. 115.

155 Дон Аминадо стал масоном в 1920 г., вступив в парижскую ложу «Космос». В дальнейшем являлся активным членом масонской ложи «Свободная Россия».

156 curriculum vitae (лат.) – биографическая справка.

15717 октября 1888 г. на станции Борки, неподалеку от Гатчины, произошло крушение царского поезда. Все вагоны были разбиты, но по счастливой случайности, вагон, где находился царь Александр III со своей семьей, не пострадал. Под этой шутливой метафорой Дона Аминадо скрывается горькая правда: он, как еврей, чудом пережил время оккупации Франции нацистами.

158 Шполянская Надежда Михайловна – жена Дон-Аминадо.

159 grands-parents (франц.) – дедушка и бабушка.

160 Желтова Н. Ю. и др. Письма И. А. Бунина к Дону Аминадо (А. П. Шполянскому)

161 Русско-еврейская диаспора: Очерки истории // Авт. – сост. и гл. ред. М. Пархомовский. Иерусалим, 2012. С. 61 Отмечая чрезвычайно высокую активность евреев в благотворительности, следует принимать во внимание, что эта сфера индивидуальной человеческой деятельности в иудаизме является исполнением одной из заповедей – цдака (добровольное пожертвование), которая «по важности равноценна всем заповедям, вместе взятым». См. ст. «Благотворительность» в ЭЕЭ: URL: http://www.eleven.co.il/ article/10646.

162 Устами Буниных. Т. 2. С. 85.

163 Curtis Jean-Louis. Baccarat. – New York: Harry N. Abrams, 1992.

164 Cm.: URL: http://www.dommuseum.ru/index.php?m=dist&pid=12042.

165 У Леонарда Розенталя было два младших брата-компаньона – Адольф (?—1941) и Виктор (1880–1962), оба тесно сотрудничали с фирмой «Картье».

166 «…Розенталь предложил Эйзенштейну сделать фильм, став его продюсером, но с условием – главную роль в картине должна была играть его пассия Мара Гри, женщина весьма загадочная. Говорили, что эта красавица бежала с Колчаком из Одессы, что настоящее её имя Мара Гринберг и она родом из России…»: URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Сентиментальный_романс.

167 Les collections du Musee national de l’Education: URL: http://www.reseau-canope.fr/musee/collections/fr / museum/mne?q=Ecoles+d’Enseignement+Technique+gratuites +—+Section+Femi nine%2C+8+Rue+Quinault+—+Paris.+

168 Сорокина M. Аймек-Гуарузим – Fondation Rosenthal / В кн.: Евреи России – иммигранты Франции. Ред. В. Московии, В. Хазан, С. Брейар. – Москва-Иерусалим: Гешарим; Мосты культуры, 2000. С. 35–68.

169 Милль (МШе) Пьер (1864–1941), французский журналист и писатель.

170 Франс (France) Анатоль (собств. имя Франсуа Анатоль Тибо; 1844–1924), французский писатель и литературный критик. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1921), деньги от которой он пожертвовал в пользу голодающих России.

171 Устами Буниных. Т. 2. С. 80.

172 Злобин Владимир Ананьевич (1894–1967), поэт, критик. Бессменный секретарь 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского. Вместе с ними в 1920 г. эмигрировал в Польшу, затем переехал во Францию. С 1927 г. секретарь литературного салона «Зеленая лампа», выступал на его собраниях с докладами и чтением своих стихов.

173 Пахмусс Тамара. Письма Зинаиды Гиппиус Владимиру Злобину, 1922–1923 // Лебедь. 1998. 1 янв. URL: http://lebed. сот/1998/art757.htm

174 В начале 1950-х гг. он выпустил в свет автобиографическую книгу (Rosenthal, L. The Pearl Hunter. An Autobiography of Leonard Rosenthal. New York: Henry Schuman, 1952), иллюстрированную Рахель Розенталь.

175 Устами Буниных.

176 Его доклад (апрель 1917 г.) «О земле» вызвал огромный интерес и был опубликован тиражом в несколько милионов экземпляров.

177 Фондаминский Илья. – 3E3:URL: http://www.eleven. co.il/?mode=article&id=14316& query=

178 Мария (урожд. Пиленко, Елизавета Юрьевна; Кузьмина-Караваева – в первом браке, Скобцова – во втором браке), мать (1891–1945), монахиня, поэт, прозаик, публицист, общественно-религиозный деятель. В 1920 г. эмигрировала, с 1924 г. жила в Париже. Участник французского Сопротивления.

179 Фондаминский был арестован 22 июня 1941 года, содержался в лагере Компьень, где 20 сентября 1941 года крещен в православие. В 1942 г. отправлен в лагерь уничтожения Аушвиц (Освенцим). Мать Мария была арестована 9 февраля 1943 года, отправлена в концлагерь Равенсбрюк, где погибла в газовой камере.

180 Федотов Георгий Петрович (1886–1951), русский историк, философ, религиозный мыслитель, переводчик. В эмиграции с 1925 г. Жил во Франции (до 1941 г.), затем в США.

181 16 января 2004 г. Священный Синод Вселенского Патриархата в Константинополе принял решение о канонизации монахини Марии (Скобцовой), протоиерея Алексея Медведкова, священника Димитрия Клепинина, Юрия Скобцова и Ильи Фондаминского. Впервые в истории Церкви причислив к лику святых и священномучеников представителей русского Зарубежья, погибших от рук нацистов, Вселенская Патриархия, таким образом, отметила мученический путь и высокое значение духовной миссии русской эмиграции первой волны в истории XX столетия.

182 Биарриц – город-курорт на юго-западе Франции.

183 По (фр. Раи) – город в департаменте Атлантические Пиренеи, в котором находилось отделение Парижского Земско-Городского комитета (Земгор), оказывавшее материальную поддержку своим соотечественникам.

184 Тэффи. Илья Фондаминский. В кн. Моя летопись. – М.: Прозаик, 2015:URL: http://www.e-reading.club/chapter,php/1031502/ 68/Teffi_-_Moya_letopis.html

185 «Современные записки» (Париж, 1920–1940): из архива редакции/ под ред. О. Коростелева, М. Шрубы. М.:НЛО, 2011.

186 Набоков В. Память, говори/Перевод С. Ильина; Коммент. С. Б. Ильина, А. М. Люксембурга//Собрание сочинений американского периода. Т. 5. – СПб: Симпозиум, 1999. С. 564.

187 Цион: URL: http://socialist-revolutionist.ru/component/ content/article/34-people/823-tsion-s-a

188 Егоров Иван. В сб. Восстания в Балтийском флоте 1905— 06 гг. – Л.: Истпартом и ленинградской комиссии по празднованию 1905 г., 1926. С.18.

189 Эрве (Herve) Густав (1871–1944), французский журналист, профсоюзный деятель, политик и историк. В молодости – ультралевый активист, впоследствии перешёл на национал-патриотические позиции. В 1920-1930-х гг. – деятель французского фашистского движения.

190 де Кок (de Коек) Шарль Поль, (1793–1871), чрезвычайно плодовитый французский писатель XIX века, чьё имя долгое время служило нарицательным обозначением фривольного автора.

191 Письма И. А. Бунина кС. А. Циону (1940–1947). Публикация Ж. Шерона / В кн.: И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 285.

192 Земляная груша, или топинамбур – многолетнее кормовое клубненосное растение.

193 Вегеталин (Vegetaline) – сорт пищевого жира на основе пальмового и кокосового масла.

194 Письма И. А. Бунина к С. А. Циону (1940–1947). С. 293–296.

195 Альтшуллер Исаак Наумович (1870–1943), ялтинский врач, лечивший А. П. Чехова и Л. Н. Толстого. После революции жил в Берлине, Праге и Нью-Йорке; Галич (собств. Габрилович) Леонид Евгеньевич (1878–1953), математик, физик, философ, публицист, масон. В 1921 г. поселился в Париже. Работал журналистом, сотрудничал в отделе публицистики в газете «Общее дело». Зарабатывал на жизнь изобретениями в области радио и электротехники. В 1930 г. в Париже стал основателем и членом правления Русского научно-философского общества. В начале 1940-х переехал в США. Постоянный сотрудник «Нового русского слова»; Гольденвейзер Алексей Александрович (1890–1979), юрист, активный деятель русской эмиграции. В 1921–1937 гг. жил в Берлине, затем в США; Фрумкин Яков Григорьевич (1880–1971), юрист, историк, общественный деятель. В начале XX в. активно участвовал в еврейском национальном движении. После 1917 г. в эмиграции в Германии, позднее в США, где был председателем североамериканского ОРТ и «Союза русских евреев»; Слоним Марк Львович (1894–1976) литературовед, критик, публициста, переводчик, редактора, в эмиграции с 1919 г., после 1928 г. жил в Париже, а с 1941 г. – в США; Ханин (Chanin) Натан (1887–1965), публицист, лидер еврейского социалистического рабочего движения в России, а затем (с 1912 г.) в США. Член совета директоров многих американских еврейских организаций: Джойнт, ОРТ, Конгресса еврейской культуры и др.

Глава IV

«Спасенные Буниным»: Александр Бахрах и супруги лИберман

Мы сели у печки в прихожей,

Одни, при угасшем огне,

В старинном заброшенном доме,

В степной и глухой стороне.

Жар в печке угрюмо краснеет,

В холодной прихожей темно,

И сумерки, с ночью мешаясь,

Могильно синеют в окно.

Ночь – долгая, хмурая, волчья,

Кругом все леса и снега,

А в доме лишь мы да иконы

Да жуткая близость врага.

Иван Бунин

… мы должны знать об этих хороших людях, помогавшим евреям во время Катастрофы. Мы должны учиться у них и помнить их с благодарностью и надеждой.

Эли Визель

Имя Александра Васильевича Бахраха (3 сентября 1902, Киев – 23 ноября 1985, Париж, пох. на клад. Хиетаниеми в Хельсинки) – публициста, литературного критика и мемуариста русского Зарубежья, хорошо известно всем, кто интересуется историей русской культуры в изгнании. Бахрах принадлежит к молодому поколению литераторов-эмигрантов, людей, сложившихся в литературном и духовном отношении уже в изгнании. В 1920 г. он с семьей эмигрировал в Варшаву, в том же году переехал через Берлин в Париж. Учился на юридическом факультете Сорбонны. В 1922 г. поселился в Берлине, стал секретарем берлинского «Клуба писателей» (1922–1923). Писал критические статьи для газеты «Дни». В 1923 г. окончательно перебрался в Париж. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже. Участник литературных собраний «Кочевье» и «Зеленая лампа» (1927–1939). В 1928 г. входил в инициативную группу по организации «Русского художественного цеха». В 1939 г. добровольцем пошел во французскую армию, а после ее капитуляции перед немцами перебрался на юг Франции в Грасс, и все годы войны прожил вместе с Буниными на вилле «Жанетта». После окончания Второй мировой войны Бахрах недолгое время был близок к движению советских патриотов. Участвовал в создании газеты «Честный слон» (Париж, 1945), подвизался в редакции газеты «Русские новости». В 1947 г. вышел из Союза русских писателей и журналистов в знак протеста против исключения из Союза его членов, принявших советское гражданство. Член ревизионной комиссии Объединения русских писателей (1947–1948). В 1950-1960-х гг. проживал в Мюнхене, возглавлял русский литературный отдел радиостанции «Свобода». Печатался в «Русских новостях», «Новом русском слове», журналах «Новоселье», «Мосты», «Континент», «Новом журнале». Многолетний сотрудник газеты «Русская мысль». Автор мемуаров «Бунин в халате» (США, 1979) и «По памяти, по записям. Литературные портреты» (Париж, 1980).

Перу А. Бахраха принадлежат литературные портреты практически всех ведущих писателей эмиграции «первой волны». Венцом мемуаристики Бахраха, несомненно, является «Бунин в халате». Эта книга, сочетающая в себе два противоположенных, казалось бы, качества – субъективность и достоверность, была на редкость доброжелательно встречена современниками.

Уже само название «Бунин в халате» заявляет главную особенность воспоминаний Бахраха – то, что они носят характер личных, даже интимных зарисовок, сделанных человеком, общавшимся с Буниными в течение тридцати лет, а в годину лихолетья – немецкой оккупации Франции, жившим с ним бок о бок под одной крышей^1. Более того, как свидетельствовал сам Бахрах в письме к Глебу Струве от 7 сентября 1976 года, эти зарисовки были сделаны «с натуры», т. е. по горячим следам эпизодов и событий, которые в них отражены.

«…Роясь в моих бывших подвалах, я нашел <…> свыше собственных пятидесяти машинописных страниц записей разговоров с Буниным. Я думал, что они пропали, а теперь, перечитывая их, я не в состоянии вспомнить, когда я их в Грассе отстукивал. Вижу, что в них есть немало любопытного и “неизданного” об области “Бунин ен пантуфль”2».

Но именно в силу такого рода «эскизности», т. е. отрывочности и беглости записей, Бахраху в целом было «…необычайно трудно как-либо систематизировать <свои> воспоминания об Иване Алексеевиче, привести их в логический или хотя бы хронологический порядок. Вероятно, это происходит от того, что даты в моей голове путаются, а воспоминаний накопилось слишком много и у меня такое чувство, что сколько бы я о нем не вспоминал, чего-то очень существенного я не припомнил, что-то основное прозевал, мысленно погнавшись за какими-то мелочами, за тем, что может быть воспринято, как анекдот»3.

Как пишет Бахрах, он «…познакомился с Буниным в Париже в 1923-м году на весьма пышном в эмигрантских условиях балу, ежегодно для пополнения своей кассы устраиваемым “Союзом писателей и журналистов” в ночь под “старый” Новый Год. <…> Если память мне не изменяет, представил меня Ивану Алексеевичу <…> Борис Зайцев. Но “сближение” (намеренно ставлю это слово в кавычки) с ним произошло почти тотчас же. Это было облегчено тем, что Бунины были хорошо знакомы со старшим поколением моего семейства^4 и его дружеское ко мне отношение я получил, так сказать, “по наследству”. Я не могу вспомнить толком, как и под какими предлогами я стал “захаживать” к нему на дом, на ту самую неуютную и едва ли не умышленно неприглядную квартиру на улице Оффенбаха, в которой он и скончался тридцать лет спустя. Иной раз он просил меня заглянуть к нему, чтобы написать письмо какому-нибудь переводчику или иностранному литературному агенту, в другой, чтобы сообща с Верой Николаевной обсудить технические детали предстоящего литературного чтения, уточнить щепетильный вопрос о том, как распространять билеты на этот вечер и составить “проскрипционные” списки, то есть, списки потенциальных “меценатов”, которым эти билеты предстояло – и тут не будет большого преувеличения – “навязывать”»5

Т.о. секретарство Бахраха, о котором упоминают биографии Бунина, на деле было дружеской помощью, оказываемой именитому маэстро со стороны молодого начинающего литератора, а не служебной деятельностью, предполагающей ряд взаимных обязательств, в том числе и материального характера. Секретарские обязанности такого рода, щедро оплаченные Буниным, при нем исполнял лишь «Яшенька Цвибак» он же Андрей Седых в 1933 г., да и то не весь год^6. Что касается знакомства Бунина с родителями Бахраха, то в обширной литературной буниниане, и в частности в бунинских дневниках, этот факт нигде не отмечен. Сам же Александр Бахрах впервые появляется в дневниковых записях Буниных только в 1940 г. (см. «Устами Буниных». Т. 3). Здесь же необходимо отметить, что личность Александра Бахраха, как ни странно, до сих пор детально не прояснена ни в биографическом, ни в литературоведческом, ни в широком культурологическом аспектах истории русской эмиграции. Сведения о человеке, который в течение полувека был весьма заметной фигурой на культурно-общественном горизонте русского Зарубежья, два десятилетия работал на радио «Свобода», носят отрывочный и крайне скудный характер.

Значительная часть зарисовок Бахраха, касающихся Бунина, выполнена им на правах одного из многочисленных свидетелей времени, которым доводилось «…встречаться с Буниным в “нейтральных” местах, то у общих знакомых, то в монпарнасских кафушках, в которых тогда чуть ли не ежевечерне любила сходиться литературная молодежь»7,

Воистину уникальной является часть книги «Бунин в халате», которая относится к периоду «Грасского сидения» 1940–1944 гг. Эти годы Бахрах провел под бунинской кровлей – на вилле «Жанетт» («Жанетта»), что называется «бок о бок» и «нос в нос» с писателем и его домочадцами. Бахрах подтверждает утверждение Бунина о себе как непоседе и даже «страннике»: «Все годы эмигрантского житья он колесил из Парижа в Грасс, из Грасса в Париж..»8.

Грасс (фр. Grasse,основан в 1125 г.) – маленький средневековый город на юго-востоке Франции в регионе Прованс-Альпы-Лазурный берег (фр. Provence Alpes С te d’Azur) в 45 км от Ниццы и 20 км от Канн, примостился на склоне горы (350 метров над уровнем моря), возвышающейся над бесконечным морем лавандовых полей. Благодаря особому микроклимату, здесь с XVI в. процветало цветоводство и производство парфюмерных ароматов. Уже в начале XX в.

город считался не только модным курортом, но и центром французской парфюмерии.

После 1920 г. на Лазурном берегу осело немало беженцев из России, образовавших здесь вторую по численности после Парижа русскую колонию с центром в Ницце. Все это, помимо природных красот и здорового климата, несомненно, играло свою роль в постоянном стремлении Бунина обретаться в Провансе. Долгие годы Бунины в Грассе арендовали виллу «Бельведер», а в октябре 1939 г. поселились на «Жанетт» – как писал Бунин: «чудесной английской вилле на такой высокой горе, что вид кругом необозримый»9.

Вилла за приемлимую для Буниных сумму была на долгое время арендована у одной богатой англичанки, вдове, как пишет Бахрах, ученого англиканского священника. Здесь Бунины, Бахрах, Леонид Зуров, а до 1 апреля 1942 года также Галина Кузнецова и Маргарита Степун^10 жили своего рода небольшой «коммуной». Совместное сожительство сложилось само по себе как форма симбиоза для существования в условиях лихолетья – итальянской, а с сентября 1943 по август 1944 года немецкой оккупации. Сами Бунины навсегда покинули «Жанетт» в конце апреля 1945 года.

«Когда я очутился на “Жаннетте” <22 сентября 1940 года – М. У.>, бунинское “семейство” состояло из четырех человек. Кроме самих Буниных у них жила поэтесса Галина Кузнецова и ее подруга – сестра философа Степуна, Марга, певица, обладавшая сильным характером и недюжинным голосом, в прошлом выступавшая на некоторых провинциальных немецких оперных сценах, а теперь услаждавшая редких гостей пением <…>. Непременный член бунинского окружения, Зуров, тогда еще отсутствовал, он находился на излечении в какой-то санатории и появился несколько позже.

Галя и Марга, именовавшиеся “барышнями”, обитали полусамостоятельно наверху, в так называемой “башне”, и мне почти сразу бросилось в глаза, насколько они были слишком откровенно неразлучны, как редко сходили вниз “в общие покои” поодиночке. Не надо было быть тонким психологом, чтобы обнаружить, что они тяготятся пребыванием в бунинском доме и только ждут случая, чтобы из него “выпорхнуть” и окончательно самоопределиться.

Забегая вперед, укажу, что случай этот нежданно-негаданно представился им примерно год спустя и они смогли перекочевать в Канны, а затем уехать под крылышко Степуна в Дрезден, там их ожидали невеселые события: во время пресловутой бомбежки саксонской столицы они, хоть сами уцелели, потеряли все свое имущество, даже носового платка у них не осталось».11

Через некоторое время к бунинскому «семейству» присоединился Леонид Зуров. С этого момента и без того непростая семейная обстановка в доме Буниных стала особенно взвинченной, взрывоопасной.

По воспоминаниям свидетелей времени из числа бунинского окружения среди своих домашних «И<ван> А<лексеевич> получил прозвище – “Князь литературный”, или “Светлейший”. <…> Опасно было его раздражать. Хорошо еще, что был он “отходчив” и сердился недолго <…> настроение “князя” было барометром дома»12.

Бахрах уважительно, но без какой-либо лакировки, рисует психологический портрет Бунина – человека в быту капризного, раздражительного, склонного затевать ссоры по мелочам. Поэтому на «Жанетте» страсти кипели вовсю. Бунин конфликтовал главным образом с Леонидом Зуровым. Он выказывал жгучую неприязнь к «…человеку, который уже годами живет под его крышей (а Зуров с редкими промежутками прожил у Буниных до самой их смерти, унаследовал часть их парижской квартиры, а заодно с ней и архив Ивана Алексеевича), человеку, которого он сам выписал из прибалтийских стран, которому по началу он всячески литературно покровительствовал. <…> отношения между ними были не только нелегкими, но настолько запутанными, что распутать их уже не было возможности. <…> Если их можно было бы изобразить графически, <они> шли неравномерными зигзагами, иногда подымаясь, чтобы затем резко упасть. Бывали, конечно, периоды, когда Бунин бывал даже рад обществу Зурова, его присутствию, спорам с ним, несмотря на то, что они всякий раз кончались взаимными пикировками и каждый из них пытался всадить в другого какие-то “бандерильи” и тут же, как полагается по правилам тавромахии, отступить, чтобы подготовиться к новому нападению».13

Бахрах пишет, что отнюдь не обращался к Бунину «с просьбой приютить меня», и вовсе не «скрывался» от наци под бунинской кровлей.

«На “Жаннетте” я всегда жил легально, под своим именем, имел все виды продовольственных карточек, получал письма, даже подружился с местным полицейским комиссаром. А когда появились немцы, меня, как и всех грасских жителей поочередно, мэрия вызывала на рытье каких-то ерундовых окопов и установку проволочных заграждений <…>! Затем – и это было много страшнее – получил приглашение явиться для освидетельствования В “S.T.O.” (Service obligatoire du travail – обязательная трудовая повинность), то есть, отправка на работы в Германию. <…> но в результате каких-то черных пятнышек на моих легочных снимках я был признан непригодным “в нулевой степени”. Я сохранил эту бумажонку, которая, вероятно, спасла меня, когда совсем перед освобождением я был арестован “эсэсами”. Можно ли тогда говорить о том, что я “скрывался”?»14.

Тем не менее, в социальном плане Бахрах являлся наиболее уязвимым членом бунинской «коммуны» и «несмотря на то, что под бунинской кровлей он оказался, по собственным словам, забронирован “чистейшим арийством и комбаттантностью”15, и мимо него пронеслись “все враждебные вихри” (из письма Осоргину от 4 октября 1942 г.), <он> испытал душевные муки, сходные осоргинским, от тупикового и бездейственного существования. Это был собственный горький “военный” опыт, приобретенный в “несносные годы оккупации”, пусть в обстоятельствах, далеких от линии фронтового огня, однако потребовавший нелегких драматических испытаний, неизбежных жертв и потерь и оплаченный тревогой за судьбу близких людей, оставшихся в оккупированной зоне, собственными отчаянием и страхом быть в любую минуту арестованным и депортированным в лагерь смерти. Письма этой поры полны обменом известий о родственниках, друзьях и знакомых, которых постигла трагическая участь»16.

Более того, уже в следующей своей мемуарной книге «По памяти, по записям», увидевшей свет через год после выхода «Бунин в халате», в эссе «Последний день Бунина» Бахрах оценивает свое пребывание на вилле «Жанетта» совсем по-иному:

«Одной из больших удач моей жизни я считаю встречи, а иной раз – говорю это без преувеличения или желания прихвастнуть – и очень дружеские отношения с рядом людей, которых принято называть “людьми выдающимися”. Одним из них был Иван Алексеевич Бунин, которому я очень, очень многим обязан (кто знает, может быть, даже жизнью)»17.

Андрей Седых, тоже бежавший из оккупированного немцами Парижа на юг Франции, который до 1943 г. «считался свободной зоной», и где евреи-эмигранты чувствовали себя в относительной безопасности^18, вспоминает, что когда в 1942 г. он встретился в Ницце с Буниным, тот ему жаловался:

«Плохо мы живем в Грассе, очень плохо. <…> Живем мы коммуной. Шесть человек. И ни у кого гроша нет за душой – деньги Нобелевской премии давно уже прожиты. Один вот приехал к нам погостить денька на два… Было это три года тому назад. С тех пор вот и живет, гостит. Да и уходить ему, по правде говоря, некуда: еврей. Не могу же я его выставить…»19.

Александра Бахраха, который числился по документам лютеранином^20, все и вся из его окружения, тем не менее, считали евреем. Например, Марк Алданов – один из самых близких друзей Бунина и хороший знакомый Бахраха, обращаясь в И. М. Троцкому (см. в гл. V. письмо от 22 августа 1950 года) с просьбой подключиться к кампании по оказанию материальной помощи больному Бунину, делает особый акцент на его поддержке Бахраха именно как еврея: «…не только ни одной строчки при Гитлере не напечатал, но и кормил и поил несколько лет других людей, в том числе одного писателя-еврея».

Леонид Зуров в письме к Милици Грин^21 от 2 декабря 1954 года, рассказывая о перипетиях своей жизни в годы войны, пишет: «Во время немецкой оккупации на бунинской вилле скрывался наш общий знакомый журналист, еврей (его даже Вера Николаевна Бунина перевела из лютеранства в православие) и бежавший из Канн во время арестов <евреев – М. У.> один пианист с женой (сейчас они в Америке)»22.

О «пианисте с женой» речь пойдет ниже, а вот странное словосочетание «знакомый журналист, еврей», – т. е. человек, исповедующий иудаизм – и «перевела из лютеранства в православие», нуждаются в комментарии. По российским законам (как, впрочем, и по еврейским) выкрест любой христианской конфессии евреем уже не считался. Но в массовом сознании еврей всегда оставался евреем: «жид крещенный, что вор прощенный», что вполне невинно, без уничижительной коннотации, демонстрирует такой культурный человек, как Леонид Федорович Зуров. Природное еврейство, возможно, не сильно отягчало житие-бытие Бахраха на Лазурном берегу под итальянской оккупацией. Однако с приходом немцев, буквально вынюхивавших повсюду любых евреев, он, обладая выраженной еврейской внешностью, нуждался в дополнительном подтверждении своего неиудейства. Одной «бумажонки» об освобождении от «S.T.O.» было недостаточно. С этой целью и был, скорее всего, организован его переход из лютеранства в православие, – акт, который должен был в глазах «наци» удостоверять его «исконно арийскую» сущность: мол-де, родился лютеранином, затем перешел в православие.

«К Буниным Бахрах попал 22 сентября, а не “поздней осенью”, как сказано в <“Бунин в халате” – М.У.> – см. начало его письма Осоргину от 23 сентября 1940 г.: “Только вчера приехав в Грасс”. Рассчитывая первоначально на короткую остановку, Бахрах “задержался” надолго. “Я забрел сюда на день, другой, – писал он Осоргину 30 сентября 1940 г., – и встретил столько ласковости и теплоты, что застрял уже на неделю и, вероятно, пробуду еще несколько дней”. “Несколько дней”, однако, растянулись на годы: Бахрах провел в доме Бунина более четырех лет, вплоть до освобождения Франции. Покинул Грасс он 23 октября 1944 г., см. в письмах Бунина Б. Зайцеву – соответственно от 22 и 26 октября 1944 г.: “Милый друг, пишу тебе с Александром Васильевичем Бахрахом, который завтра покидает нас после нашего четырехлетнего сожительства, летит ‘в пыли, на тройке борзой’ в Париж”, “В доме стало еще более пусто – 23-го уехал в Париж Бахрах – навсегда”»23.

Итак, на основании последующих заявлений самого Бахраха и высказываний на сей счет близких ему людей – свидетелей того времени, его громогласное утверждение, что он якобы не обращался к Бунину с «просьбой приютить меня» и что я на «Жаннетте» <не>скрывался»24, а проживал на таких же основаниях и с таким же социальным статусом, как и все другие ее обитатели, являются, говоря научным языком, неверифицированными. Все, что известно о «грасском сидении» А. В. Бахраха, свидетельствует о том, что ему, на самом деле некуда было идти и, конечно же, он должен был если не скрываться, то затаиться в укромном месте, чтобы как можно меньше попадать в поле зрения вишистских и немецких властей. Опасность оказаться изобличенным в «еврействе» по доносу какого-либо знакомого «доброжелателя» из числа русских эмигрантов, быть арестованным и депортированным вместе с тысячами других его соплеменников, среди которых было немало лиц христианского вероисповедания^25, как дамоклов меч висела у него над головой.

Один такого рода случай – «о том, как арестован был немцем Аля Б<ахрах>», Бунин вспоминает в письме к Адамовичу от 27 июня 1951 года, прилагая в качестве иллюстрации к нему забавный стишок, рассказывающий, «что случилось с этим немцем, когда он расстегнул штаны Али» – см. публикацию Олега Коростелева и Ричарда Дэвиса в кн.: И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 99–100. По сообщению О. Коростелева ситуация с Александром Бахрахом выглядела тогда отнюдь не «забавной», поскольку некий эсэсовец, заподозрив, что Бахрах – еврей, послал его на освидетельствование на предмет наличия обрезания.

Семейству Буниных, случись такое несчастье, что Бахраха признали бы евреем, тоже пришлось бы не сладко. Русские беженцы без достаточных средств к существованию, живущие на вилле, принадлежащей какой-то англичанке, т. е. врагу, и укрывающие у себя еврея, они в такой ситуации были практически беззащитны. Другими словами, в книге «Бунин в халате» Бахрах по каким-то соображениям, о которых можно только гадать, посчитал за лучшее не выпячивать трагические страницы своей биографии. Тем самым он, явно того не желая, вычеркнул Буниных из списка «Праведники народов мира», к которому причисляются люди, спасавшие во время Второй мировой войны евреев. Хотя об истинных мотивах, по которым ему пришлось всю войну обретаться под «бунинской кровлей», Бахрах предпочитает в своих книгах не распространяться, общая оценка сложившейся в те годы для него ситуации, приводимая им, несомненно, точна:

«Трудно, действительно, учесть, как бы сложилась моя жизнь, если бы я тогда, будучи в силу слепого случая демобилизован в Сент-Максиме, одном из курортов средиземноморского побережья, не вздумал “забрести” к Буниным перед тем, как принять дальнейшие решения. Помимо привязанности к Бунину, этот визит в Грасс был продиктован еще и тем, что пока я был в армии, я вел учащенную переписку с Верой Николаевной. Надо сказать, что ее длинные письма, приходившие по полевой почте <…> были для меня своего рода праздником, и я могу только пожалеть, что мне не удалось сохранить их. Эти письма, несомненно, представляли бы определенный историко-литературный интерес. В них со свойственной ей дотошностью, наряду с описанием всяких мелочей и курьезов парижской литературной жизни в первые военные месяцы, неизменно, пускай даже однобоко и с некоторой наивностью, но все же достаточно выпукло и с крупицей иронии, восстанавливалась некая хроника бунинского осложненного быта»26.

Эта характеристика эпистолярного наследия В. Н. Муромцевой-Буниной вполне приложима к ее письмам М. С. Цетлиной, публикуемым ниже, в гл. V.. Что же касается «праведничества» Буниных, т. е. их участия в спасении преследуемых нацистами евреев, то на этот счет можно привести еще один пример – историю проживания на вилле «Жанетта» пианиста-еврея Александра Либермана и его жены Стефу, о чем в вышеупомянутом письме сообщал Леонид Зуров Милици Грин^27.

Вера Николаевна в письме к М. С. Цетлин в Нью-Йорк^28, посланном, по-видимому, в двадцатых числах января 1942 года сообщает:

«Из новых приятных знакомых: Либерманы… Очаровательные люди, а он такой редкий талантливый человек, что я не встречала. Всегда ему хочется своей музыкой доставить удовольствие. Редкая простота при таланте. Но сейчас его жена только что перенесла серьезную женскую операцию, вероятно, дорого им это обойдется. Жаль, что здесь он не может применить себя. <…> Мы с ними встречали Новый Год по старому стилю».

В это же время – 22 января 1942 года, Бунина писала своей близкой французской знакомой Т. Д. Логиновой-Муравьевой:

«Мы очень мило встретили Новый Год по старому стилю. У нас были наши каннские новые друзья, Анна Никитишна Ганшина^29 и супруги Либерман. Он пианист. Было мясо (на счастье), водка, посильная закуска, каннцы привезли пирог, бульон, торт, пряник, я достала gateau du roi (Gateau du roi – рождественский сладкий пирог), печенья. Словом, поужинали так, как давно не ели, затем в салоне перед камином сначала просто сидели, а затем пили чай с вкусными вещами, а в промежутке Леня сварил глинтвейн. Часть ушла спать в полночь, и мы – mme Ганшина, Либерман, Лёня и я – просидели до 2-х часов, ведя очень интересные разговоры, и чего-чего мы не касались. Много говорили о музыке, литературе. Либерман умный и тонкий человек. Спать гости легли по-вагонному, сняв только верхнее платье. Настроение весь вечер было у всех хорошее, дружеское. Я, кажется, после родного дома никогда приятнее не встречала Нового Года. И, не сглазить, с этих пор и дома хорошая атмосфера»30.

А вот что по поводу спасения Буниным А. Либермана и его жены сообщает А. Бабореко^31, состоявший в переписке с музыкантом:

«Бунин прятал у себя людей, подвергавшихся фашистским преследованиям. Он спас от карателей пианиста Александра Борисовича Либермана и его жену.<…>

А. Б. Либерман писал 23 июня 1964 года:

“Да, мы хорошо знали Ивана Алексеевича и Веру Николаевну. <…> Во время войны они жили в Grasse, а мы недалеко от Grasse – в Cannes, на юге Франции. Иван Алексеевич часто бывал в Cannes и заходил к нам, чтобы потолковать о событиях дня. Как сейчас помню жаркий летний день в августе 1942 года. Подпольная французская организация оповестила нас, что этой ночью будут аресты иностранных евреев (впоследствии и французские евреи не избежали той же участи). Мы сейчас же принялись за упаковку небольших чемоданов, чтоб скрыться ‘в подполье’. Как раз в этот момент зашел Иван Алексеевич. С удивлением спросил, в чем дело, и, когда мы ему объяснили, стал настаивать на том, чтобы мы немедленно поселились в его вилле. Мы сначала отказывались, не желая подвергать его риску, но он сказал, что не уйдет, пока мы не дадим ему слова, что вечером мы будем у него.

Так мы и сделали – и провели у него несколько тревожных дней. Это как раз было время борьбы за Сталинград, и мы с трепетом слушали английское радио, совершенно забывая о нашей собственной судьбе… Пробыв около недели в доме Бунина, мы вернулись к себе в Cannes. В это время Иван Алексеевич был стопроцентным русским патриотом, думая только о спасении Родины от нашествия варваров”»32.

Сведения о пианисте А. Б. Либермане, наличествующие в открытом информационном пространстве, крайне скудны. Как артист он оказался в тени своего более молодого земляка, тезки и однофамильца Александра Семёновича Либермана (4 сентября 1912, Киев – 19 ноября 1999 Майями Бич, США) – знаменитого франко-американского художника, скульптора, денди, поэта, «русского царя» Нью-Йорка, создателя эталона глянцевой журналистики XX в. Тем не менее, общую картину жизни А. Б. Либермана автору настоящей книги удалось, в конечном итоге, реконструировать.

Согласно документам, обнаруженным в берлинском Отделе компенсаций государственного агентства по вопросам гражданского регулирования^33 и в частности его собственного сделанного под присягой заявления на немецком языке (Eidesstattliche Erklarung) от 1957 г.34, Александр Борисович Либерман родился в г. Стародуб Черниговской губернии 31 июля 1896 года, в еврейской семье. Там же в 1914 г. с отличием закончил местную гимназию (в документах имеется копия аттестата зрелости № 508 от 2 июня 1914 года), после чего продолжил свое образование в Киевской консерватории, где учился искусству игры на фортепьяно у профессоров Беклемишева и Блюменфельда.

24 июня 1920 г. А. Либерман был «удостоен диплома на звание свободного художника», на основании свидетельства Художественного Совета Киевской консерватории за подписью ее директора Рейнгольда Глиэра, в котором указано, что он с отличием «выдержал публичное испытание по установленной для получения диплома программе» как в «главном, избранном для специального изучения предмете игре на фортепьяно (по классу профессора Беклемишева)», так и во второстепенных обязательных предметах». Тем не менее, в списке выпускников Киевской консерватории^35 его имя не значится. Впрочем, в нем нет и имени Владимира Горовица, окончившего ее в том же году, с которым, по свидетельству учеников А. Б. Либермана, он был лично знаком.

После окончания Киевской консерватории Либерман работал на факультете фортепьяно ассистентом, а в 1921 г. пианист вместе с женой Стефанией («Стефа»), своей бывшей студенткой, посчитав за лучшее уехать из Советской России, перебрались на жительство в Берлин. Здесь Либерман шлифует свое мастерство у Бузони^36 – выдающегося итальянского композитора, пианиста и музыкального теоретика, большую часть своей жизни проработавшего в Германии.

На одном из концертов Либерман познакомился с голландцем Эгоном Петри (Petri, 1881–1962), также одним из учеников Ф. Бузони, в то время являвшимся уже его ближайшим сотрудником, ставшим впоследствии пианистом с мировым именем.

«Два музыканта подружились, и Либерман стал совершенствовать свое пианистическое искусство у Петри. Вскоре Либерман был приглашен Петри на должность его ассистента в берлинскую Высшую музыкальную школу», – где на основании выданного ему Прусским министерством науки, культуры и народного образования разрешения работал как внештатный профессор в 1925–1926 гг. Получить разрешение на работу и должность в именитом государственном учреждении, для молодого никому не известного беженца без гражданства, несомненно, было удачей, граничащей с чудом!

Впоследствии А. Б. Либерман зарабатывал себе на жизнь исключительно как преподаватель игры на фортепьяно. В одиозной книге Тео Штенгеля и Херберта Геригка^37 «Лексикон евреев в музыке. С реестром еврейских произведений. Составлено по поручению имперского руководства НСПГ на основе официальных документов, проверенных ответственными партийными работниками»38, А. Либерман указан именно как «преподаватель игры на фортепьяно».

В 1926 г. Эгон Петри ушел из Берлинской музыкальной школы и уехал в Закопане (Польша). Вслед за ним Школу покинул и Либерман, который, добившись в 1930 г. от Прусского министерства науки, культуры и народного образования официального звания «преподаватель музыки», получил неограниченную возможность иметь частную преподавательскую практику, вести занятия в консерватории и на музыкальных семинарах. По утверждению А. Либермана, его имя было широко известно в берлинских музыкальных кругах, где он пользовался высоким авторитетом и имел большое количество учеников.

Счастливая и вполне обеспеченная жизнь четы Либерманов закончилась с приходом к власти Гитлера в 1933 г. Из-за проводимых нацистами планомерных акций бойкота евреев во всех областях общественной жизни, А. Либерман потерял большинство своих учеников, а летом 1935 г. его и вовсе лишили права заниматься преподавательской деятельностью.

В этом же году супруги Либерманы перебрались во Францию, в Париж, где получили вид на жительство, но! – без права работать в стране, и два года, по утверждению Либермана, существовали только на собственные сбережения.

Когда немцы оккупировали Париж и северную часть Франции, супруги Либерман перебрались на Лазурный берег, где давно уже существовала русская диаспора. Здесь Александр Либерман открыл в Ницце собственную музыкальную школу. Либерманы пытались получить визу для эмиграции в США, но им это не удалось.

Ницца, вместе с другими близлежащими юго-восточными городами средиземноморского побережья Франции – Каннами, Грассом, Ментоной, входила в итальянскую зону оккупации, где итальянские военные отказывались подчиняться приказам об арестах и депортации евреев. Тысячи французских евреев бежали сюда после ноября 1942 г., дабы избежать преследований в вишистской Франции, где время от времени французская полиция, дабы ублажить немецкие власти, все же делала облавы в поисках коммунистов и евреев.

В дневнике Бунина, хранящемся в архиве Буниных в РАЛ, имеется запись за вторник 01.09. 1942 г.:

«Еврейские дни дошли и до нас. В Париже, говорят, взяли 40.000. Хватают по ночам. 10 минут на сборы. И мужчинам и женщинам бреют головы – и затем человек исчезает без следа. Детей отнимают, рвут их документы, номеруют – будет без роду-племени, где-то воспитают по-своему. Молодых евреек – в бардаки, для солдат… У нас взяли уже, говорят, человек 700–800^39. <…> 25-го авг<уста> до Cannes <Канн> доехал с какой-то блядью, в такси, заплатил 50 фр<франков> (она – 250). Зашел к Л<иберманам>. Вечером они к нам»40.

В сентябре 1943 г., после капитуляции Италии, немецкие войска заняли департаменты, входившие в итальянскую зону оккупации, и приступили к ее «зачистке». Повальные облавы, аресты и депортации евреев в лагеря смерти продолжались вплоть до освобождения Франции союзниками в июне-августе 1944 г. В течение пяти месяцев приблизительно 5000 евреев было схвачено и депортировано.

Когда итальянцев сменили немцы, условия жизни ухудшились, и Стефа, имевшая типично «арийскую» внешность, раздобыла фальшивые документы, по которым числилась одинокой женщиной, и сняла маленькую квартирку в тихом месте, в которой тайно поселила мужа. Либерман прятался в ней до конца войны, носил специальные мягкие тапочки, чтобы соседи не могли слышать его шагов, не выходил на улицу в дневное время, а Стефа, находясь постоянно под угрозой быть арестованной, выполняла все его поручения.

С сентября 1943 года по сентябрь 1944 года супруги жили в условиях постоянной смертельной опасности и нищеты.

«Естественно, было совершенно невозможно как-то зарабатывать. Мы жили в это время на выклянченном мороженом картофеле и гнилой моркови. И при этом в постоянном страхе, что нас в любой момент может обнаружить гестапо во время проведения очередной облавы. Вполне понятно, что мы не имели возможности получить медицинскую или зубоврачебную помощь», – свидетельствует А. Либерман.

После освобождения Франции супруги в сентябре 1944 г. вернулись в Париж. Три года они перебивались с хлеба на квас – с работой было, как никогда, плохо. Наконец, списавшись со своим другом и учителем Эгоном Петри, преподававшем с начала 1940-х в калифорнийском Mills College, Либерман занимает у знакомых несколько тысяч долларов и, оставив жену в Париже, отправляется за океан. Летом 1947 г. он приезжает в Окленд, где живет Петри, с надеждой на то, что старый друг и учитель устроит его на работу.

В статье «Эгон Петри и “петриоты”»41 со слов одного из патриотов рассказывается следующая история.

«Эгон Петри, пригласив в свое время Либермана приехать в Окленд, впоследствии, из-за повседневной бытовой суеты, об этом совсем забыл. Либерман, практически не говоривший тогда по-английски, имея на руках из имущества только несколько чемоданов, пересек всю Атлантику и 3000 миль континентальной части Соединенных Штатов и прибыл в Калифорнию. Когда же он, наконец, появился в доме Петри, тот, открыв дверь, в ответ на приветствие воскликнул: “Что случилось, Саша, что ты делаешь здесь?”»

«Забывчивость» Эгона Петри, являлась, конечно, не более чем шуткой, ибо, как явствует из последующей судьбы Либермана, его старый друг был человеком благородным и ответственным. С лета 1947 г. Александр Либерман, практически не владевший английским, стал преподавать вместе с Эгоном Петри в Mills College – одном из самых престижных музыкальных учебных заведений в Калифорнии.

Несмотря на все трудности новой жизни Либерманы не забывали об Иване Бунине, доживавшем свои дни в Париже. Вплоть до кончины писателя они поддерживали с Верой Николаевной регулярную переписку. Помимо писем Александра и Стефы Либерман к В. Н. Муромцевой-Буниной^42 в РАЛ хранится ее набросок свидетельства на французском языке о тяжелой подпольной жизни Либерманов в Ницце, датированный 1958 г. По всей видимости, документ такого рода понадобился Либерманам как свидетельское показание третьего лица при оформлении ими компенсации у правительства ФРГ.

Где находятся ответные письма Бунина неизвестно, т. к. архив А. Либермана до сих пор не обнаружен.

Гонимый по миру еврей-космополит Александр Либерман – вечный ДиПи, человек без гражданства^43, – обрел в Калифорнии свою новую родину (он стал гражданином США 08 апреля 1953 г.), где в обстановке почета и уважения и скончался после тяжелой, но, к счастью, непродолжительной болезни в 1977 г. Урны с прахом Александра (Саши) и Стефании (Стефи) Либерман, которая пережила его на 6 с лишним лет, покоятся в колумбарии The Chapel of the Chimes г. Окленд (Калифорния, США).

Некролог «Александр Либерман» в Berkely Daily Gazette от 07.02.1978:

«Окленд – Александр Либерман, именитый учитель фортепьяно, многие годы преподававший в регионе залива Сан-Франциско скончался в воскресенье после непродолжительной болезни. Он родился неподалеку от Киева, учился музыке в Киевской консерватории, а во время Революции перебрался в Берлин. Там он стал профессором при берлинской Высшей музыкальной школе. Приход к власти нацистов заставил его перебраться сначала в Париж, а затем на юг Франции. Он прибыл в США в 1947 г. при содействии известного немецкого пианиста Эгона Петри, который преподавал тогда в Mills College в Окленде. Либерман присоединился к коллективу сотрудников факультета «Миллс Колледжа» в 1950 г. и работал там все время, вплоть до своего ухода на покой в 1962 г. Затем, вплоть до недавнего времени, он давал частные уроки, и многие концертные исполнители перед своим выступлением приходили к нему на репетицию, чтобы отточить свое мастерство. Он жил вместе со своей женой Стефанией. По просьбе семьи никаких прощальных церемоний проводиться не будет».

___________________________________________

1 Уральский М. Под бунинской кровлей // Новый журнал. – 2016.– № 281. С. 202–221.

2 «Бунин в тапочках» (фр.).

3 Бахрах А. В. Бунин в халате. С. 9.

4 В списке учеников школы К. Мая (о ней см. Благово Н. В. Школа на Васильевском острове. Историческая хроника. Часть I. Гимназия и реальное училище Карла Мая в Санкт-Петербурге. 1856–1918. – СПб.: Наука, 2005) за 1913 г. значится как отец А. В. Бахраха некто Василий Аронович Бахрах 1872 г.р., купец 1-й гильдии из г. Каунас. Других сведений, касающихся старшего поколения семейства Бахрах, автору обнаружить не удалось.

5 Бахрах А. В. Бунин в халате. С. 6.

6 Бахрах и Седых – два молодых дарования, литературные протеже Бунина, с коими он на всю жизнь подружился в начале 1920-х гг., по типу личности были очень похожи друг на друга. Оба они одногодки, евреи, выходцы и обрусевших культурных и весьма обеспеченных семей, эмигрировавшие сразу же после окончания Гражданской войны в Европу, где подвизались на литературном поприще, заявляя себя в первую очередь как публицисты. Седых, впрочем, подавал надежды стать крупным писателем, но в этом качестве, к сожалению, не состоялся. Личные отношения между Бахрахом и Седых, по-видимому, были весьма прохладные.

7 Бахрах А. В. Бунин в халате. По памяти, по записям. С. 8.

8 Там же. С. 114.

9 Бунин И. А. Письма к М. В. Карамзиной 1937–1940/ Предисловие и публикация А. К. Бабореко / В сб.: Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1. – М.: АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького, 1973. С. 685.

10 Степун Маргарита (Марго, Марга) Августовна (1895 или 1897–1972), певица (контральто). С 1920-х в эмиграции. Сестра Ф.А. Степуна. Солистка оперного театра в Геттингене, затем в театре Нюрнберга. В 1938 г. впервые выступила в зале Русской консерватории в Париже, участвовала в концертах, посвященных П. И. Чайковскому в Русском народном университете (1938, 1939). В 1939 г. по приглашению Ниццкого отделения Русского музыкального общества дала совместный концерт вместе с И.А. Буниным (читал свои произведения) в зале Athene. Вместе с Г.Н. Кузнецовой периодически жила в доме Буниных в Грассе, в 1942 г. переехала с ней в Канны, затем в Дрезден. В 1949 г. поселилась в Америке. Вдвоем с Г. Н. Кузнецовой выполняла поручения И. А. Бунина по корректуре его книг для издательства им. Чехова в Нью-Йорке.

11 Бахрах А. В. Бунин в халате. С. 14.

12 Муравьева-Логинова Т. Д. Живое прошлое: Воспоминания об И.А. и В.Н. Буниных/В кн.: Литературное наследство, т. 84, кн. 2. – М.: Наука, 1974. С. 312.

13 Бахрах А. Б. Бунин в халате. С. 20.

14 Там же. С. 13.

15 Здесь имеется в виду, что Бахраху удалось добиться у местного начальства признания его «комбатантом» – т. е. бывшим военнослужащим в действующей армии, имеющим согласно Женевской конвенции в этом качестве особый юридический статус.

16 Хазан Владимир. «Отблеск чудесного» прошлого. Переписка М. А. Осоргина и А. В. Бахраха в годы Второй мировой войны // Новый журнал. – 2011, цитируется по: URL: /?р = 660.

17 Бахрах А. Б. По памяти по записям: Литературные портреты. С.9.

18,Однако вишисты, в угоду немцам, и здесь проводили, тем не менее, акции по отлову и депортации евреев, особенно лиц, не имевших французского гражданства. В сентябре же 1943 г., после капитуляции Италии, немецкие войска, заняв департаменты, входившие ранее в итальянскую зону оккупации, приступили к ее тотальной «зачистке». Повальные облавы, аресты и депортации евреев в лагеря смерти продолжались вплоть до освобождения Франции союзниками в июне-августе 1944 г. В течение пяти месяцев приблизительно 5000 евреев было схвачено и депортировано.

19 Седых А. Далекие, близкие: воспоминания. С. 212.

20 В царской России евреи, стремившиеся из сугубо прагматических соображений избегать ограничений в перемещении по стране, поступления в учебные заведения и на государственную службу, под которые попадали лица иудейского вероисповедания, крестились («выкресты»), причем очень часто в лютеранских церквах, что было и проще, и понятней. Так, по всей видимости, поступил отец

A. В. Бахраха, а уж его сын автоматически считался лицом лютеранского вероисповедания.

21 Грин (ур. Гартье, в замуж. – Гринберг, в эмиграции – Грин) Милици Эдуардовна (14 февраля 1912, Петербург – 28 февраля 1998, Эдинбург, Шотландия), юрист, доктор философии, исследователь и хранитель наследия Ивана Бунина.

22 Heywood Anthony J. Catalogue of the I.A. Bunin, V. N. Bunina, L. F. Zurov and E.M. Lopatina collections. – Leeds: Leeds University Press, 2011, цитируется no: URL: http://library.leeds.ac.uk/multime-dia/imu /6165/BuninCatalogue2012.pdf. – MS. 1068–2542. C. 319.

23 Хазан Владимир. «Отблеск чудесного» прошлого. Переписка M. А. Осоргина и А. В. Бахраха в годы Второй мировой войны.

24 Бахрах А. В. Бунин в халате. С. 13.

25 В нацистских концлагерях погибло немало русских эмигран-тов-христиан еврейского происхождения, среди них в частности вторая жена В. Ходасевича Марголина Ольга Борисовна (1890–1942), хорошая знакомая Бахраха.

26 Бахрах А.В. По памяти по записям: Литературные портреты. – Париж: La presse libre, 1980. С. 12–13.

27 Впоследствии об этом, как факте биографии Бунина, писали Юрий Мальцев (в книге «Бунин») и Александр Бабореко (в книге «Бунин: Жизнеописание"). Подробные публикации о «праведничестве» Бунина принадлежат автору настоящей книги: Уральский М. «Спасенный Буниным»: Александр Борисович Либерман // РЕВА, ред. – составитель Э. Зальцберг. Кн.10. – Торонто; СПб.-2015. С. 170–188; «Неизвестный Троцкий»: Илья Троцкий, Бунин и эмиграция первой волны. С. 511–522; Под бунинской кровлей // Новый журнал.

28 Письмо хранится в рукописном архиве Иллинойского университета в Urbana-Champaign (США) в собрании С. Ю. Прегель и B. В. Руднева.

29 Личность А.Н. Ганшиной не установлена.

30 Письма Буниных к художнице Т. Логиновой-Муравьевой.

31 Бабореко А. К. Бунин: Жизнеописание. С. 344–345.

32 Там же

33 Entschadigungsbehorde des Landesamtes fiir Biirger-und Ordnungsangelegenheiten (Berlin): Alexander Libermann, Akten Reg. 315 884.

34 Либерман ходатайствовал о получении денежного возмещения от правительства ФРГ как лицо, преследовавшееся при нацистах. Ходатайство было удовлетворено.

35 URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/ Категория: Выпускники Киевской консерватории

36 Бузони Данте Микеланджело Бенвенуто Ферруччо (Busoni; 1866–1924), итальянский композитор, пианист, дирижёр и музыкальный педагог, с 1920 г. и до последних дней жизни, работавший в Берлине.

37 Нацистские «музыковеды» Stengel Karl Theophil (1905–1995) и Gerigk Herbert (1905–1996) после войны жили ФРГ, по-прежнему подвизаясь на музыкальном поприще.

38 Stengel Theo, Gerigk Herbert. Lexikon der Juden in der Musik. Эта книга выдержала 5 переизданий в 1940–1943 гг. и находится в фондах 105 библиотек разных стран мира: URL: http: //www.world-cat.org/ identities / lccn-no99-41723

39 Устами Буниных. Том 3: URL: http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/ text_1810-3.shtml

40 Heywood Anthony J. Catalogue of the I.A. Bunin, V. N. Bunina… – MS. 1066-535. C. 19.

41 Michaele Benedict. Egon Petri and the Petriots: URL: http:// www.rodoni.ch/busoni/cronologia/Note/petri.html

42 Heywood Anthony J. Catalogue of the I.A. Bunin, V. N. Bunina… – MS.1067/3853-3867-MS.1067/3868. C. 260.

43 В списке пассажиров парохода, на котором А. Либерман прибыл из Гавра в Нью-Йорк в графе «Nacionality» (Страна, гражданином или подданным которой являетесь) указано «Indetermined», т. е. «неопределенная».

Глава V

Переписка Алдановых и Ильи Троцкого с Буниными, письма Бунина Марку Вейнбауму и В. И. Буниной М. С. Цетлиной

В настоящей главе приводится в сводной форме переписка М. А. и Т. М. Алданова и И. М. Троцкого с И. А. и В. Н. Буниными, письма Буниных к Цетлиной и Марку Вейнбауму и фрагменты из воспоминаний Александра Бахраха «Бунин в халате: По памяти по записям». Эпистолярная подборка составлена из материалов публикаций Мелицы Грин^1, Александра Зеерса^2, Екатерины Рогачевской^3, Розы Федуловой^4, Алексиса Раннита^5, а также архивных документов, любезно предоставленных автору хранителями библиотек Иллинойского университета в УрбанаЧемпайн (UrbanaChampaign, USA) – Sophie Pregel and V.adim RudneV. Collection, 1926–1974, Йельского университета в Нью-Хейвене (Beinecke Rare Book and Manuscript Library, USA) – Mark Weinbaum Collection, Института еврейских исследований (YIV.O, New York) c I.M. Trotsky Collection (RG 577) и опубликованных им в журнальных статьях (см. соответствующие ссылки в примечаниях). Все собранные воедино материалы представлены в хронологическом порядке и снабжены авторскими комментариями. Самое раннее из публикуемых писем Алданова датируется 18 августа 1921, а наиболее позднее – 1 февраля 1957 года. Переписка Буниных с М. С. Цетлиной датируется 1940–1948, с И. М. Троцким 1950–1953 и М. Вейнбаумом 1947–1960 годами. Письма Буниных М. Цетлиной впервые частично опубликованы Надеждой Винокур^6, и затем, в полном объеме, автором данной книги^7.

Берлинский период Марка Алданова: 1921–1924 годы

Марк Алданов, после бегства из революционной России осевший в Париже, в августе 1921 года по делам поехал в Берлин, где начал сотрудничать в эмигрантской газете «Голос Росси». Вскоре, однако, он посчитал для себя за лучшее перебраться на жительство в Берлин. После сравнительно тихого эмигрантского Парижа, тогда еще не обретшего статус литературной столицы русского Зарубежья, Алданову трудно было привыкнуть к «русско-еврейскому Берлину»8, переживавшему пору своего расцвета. Литературно-издательская жизнь здесь била ключом, но при всем том царила известная сумятица – некоторые эмигрантские писатели, став сменовеховцами, уезжали в Россию, а приезжавшие из России советские писатели становились эмигрантами. Алданов тяжело переживал переход в противный лагерь некоторых бывших друзей, особенно Алексея Николаевича Толстого.

О своих Берлинских впечатлениях Алданов рассказывает Буниным в письмах 1922 года:

17 апреля:

«…Берлином я недоволен во всех отношениях, кроме валютного. <…> Настроения здесь в русской колонии отвратительные. Я почти никого не вижу <…>. Первые мои впечатления от Берлина следующие: 1) на вокзале подошел ко мне безрукий инвалид с железным крестом и попросил милостыню, – я никогда бы не поверил, что такие вещи могут происходить в Германии, 2) в первый же день, т. е. 3 недели тому назад, я зашел к <А. Н.> Толстому, застал у него поэта-болыневика Кусикова… и узнал, что А<лексей> Ник<олаевич> перешел в <сменовеховскую газету> “Накануне”. Я кратко ему сказал, что в наших глазах (т. е. в глазах парижан, от Вас до Керенского) он – конченный человек, и ушел. <…> Сам А<лексей> Ник<олаевич> говорил ерунду в довольно вызывающем тоне. Он на днях в газете “Накануне” описал в ироническом тоне, как “приехавший из Парижа писатель” (т. е. я) приходил к нему и бежал от него, услышав об его участии в “Накануне”, без шляпы и трости, – так был этим потрясен. Разумеется, всё это его фантазия. Вы понимаете, как сильно могли меня потрясти какие бы то ни было политические идеи Алексея Николаевича; ему, разумеется, очень хочется придать своему переходу к большевикам характер сенсационного, потрясающего исторического события. Мне более менее понятны и мотивы его литературной слащевщины: он собирается съездить в Россию и там, за полным отсутствием конкуренции, выставить свою кандидатуру на звание “первого русского писателя, который сердцем почувствовал и осмыслил происшедшее” и т. д. как полагается. <…> Больше с той поры я его не видал. 3) Наконец, третье впечатление, к<отор>ым меня в первый же день побаловал Берлин, – убийство Набокова^9. Я при убийстве, впрочем, не присутствовал^10. Известно ли Вам в Париже, что убийцам ежедневно в тюрьму присылают цветы неизвестные почитатели и что защитником выступает самый известный и дорогой адвокат Берлина, – к слову сказано, еврей и юрисконсульт Вильгельма II?

<…> Работаю здесь очень мало, большую часть дня читаю. <…> Жизнь здесь раза в 4 дешевле, чем в Париже…»

1 июня:

«.. почти вся литература здесь приняла такой базарный характер <…>, что я от литераторов – как от огня. В “Доме Искусств” не был ни разу, несмотря на письменное приглашение <…>. Не записался и в “Союз Журналистов”, так что вчера не исключал Толстого. Кажется, сегодня состоится его шутовское выступление <…>. Я ни Толстого, ни Горького ни разу не встречал нигде. Они здесь основывают толстый журнал. Развал здесь совершенный, и после Парижа Берлинская колония представляется совершенной клоакой…»

26 июня:

«…Мои наблюдения над местной русской литературной и издательской жизнью ясно показали мне, что литература на % превратилась в неприличный скандальный базар. Может быть, так, впрочем, было и прежде. За исключением Вас, Куприна, Мережковского, почти все новейшие писатели так или иначе пришли к славе или известности через скандал. У кого босяки, у кого порнография, у кого “передо мной все поэты предтечи” или “запущу в небеса ананасом” или “закрой свои бледные ноги” и т. д. Теперь скандал принял только неизмеримо более шумную и скверную форму, Вера Николаевна <Бунина> пишет мне, что Алексей Николаевич “дал маху”. Я в этом сильно сомневаюсь. Благодаря устроенному им скандалу, у него теперь огромная известность, – его переход к большевикам отметили и немецкие и английские газеты. Русские газеты всё только о нем и пишут, причем ругают его за направление и хвалят за талант, т. е. делают именно то, что ему более всего приятно. Его газета “Накануне” покупается сов<етской> властью в очень большом количестве экземпляров для распространения в Сов. России (хорошо идет и здесь); а она Алексею Николаевичу ежедневно устраивает рекламу. <…>

<…>

…Недавно я обедал вдвоем с Андреем Белым в ресторане <…>. Он – человек очень образованный, даже ученый – из породы “горящих”, причем горел он в разговоре так, что на него смотрел весь ресторан. В общем, произвел он на меня, хотя и очень странное, но благоприятное впечатление, – в частности, и в политических вопросах, большевиков, “сменовеховцев” ругал жестоко. А вот подите же: читаю в “Эпопее” и в “Гол<осе> России” его статьи: “Всё станет ясным в 1933 году”, “Человек – человека”, тонус Блока был культ Софии, дева спасет мир, был римский папа, будет римская мама (это я когда-то читал у Лейкина, но там это говорил пьяный купец) – и в каждом предложении подлежащее поставлено именно там, где его по смыслу никак нельзя было поставить. Что это такое? Заметьте, человек искренний и имеющий теперь большую славу: “Берлинер Тагеблат” пишет: “Достоевский и Белый”… В модернистской литературе он бесспорно лучший во всех отношениях».

8 сентября:

«…Толстой, по здешним понятиям, “купается в золоте”. Один Гржебин отвалил ему миллион марок (за 10 томов) и “Госиздат” тоже что-то очень много марок (за издание в России). Алексей Николаевич, по слухам, неразлучен с Горьким, который, должен сказать, ведет себя здесь с гораздо большим достоинством, чем Толстой и его шайка. Я по-прежнему их не вижу <…>».

12 ноября 1922:

«…Едва ли нужно говорить, как я понимаю и сочувствую настроению Вашего письма. Знаю, что Вас большевики озолотили бы, – если бы Вы к ним обратились (Толстой <…> говорил <…>, что Госиздат купил у него 150 листов – кстати, уже раньше проданного Гржебину – и платит золотом). Знаю также, что Вы умрете с голоду, но ни на какие компромиссы не пойдете. Знаю, наконец, что это с уверенностью можно сказать лишь об очень немногих эмигрантах.

<…>

…Вижу лиц, высланных из Сов. России: Мякотина^11 (он настроен чрезвычайно мрачно – вроде Вас), Мельгунова^12, Степуна^13. Вчера Степун читал у Гессена^14 недавно написанный им роман в письмах. Видел там Юшкевича, который Вам очень кланялся. Не так давно был у Элькина^15, познакомился там с Бор<исом> Зайцевым; он собирается в Италию, да, кажется, денег не хватает. Был у меня Наживин – я его представлял себе иначе…»

Жизнь в Берлине становилась все тяжелее, поэтому в письмах 1923 г. Алданов уделяет много внимания финансовым вопросам, положению книжного рынка, начавшемуся отъезду русских эмигрантов из Берлина в Париж.

9 марта:

«… Переводы на “высоковалютные языки” для нас спасение. <…> обещали навести справки о том, как устраиваются скандинавские и голландские переводы. Всё, что узнаю, я немедленно Вам сообщу. О Франции и об Англии, очевидно, Вам хлопотать не приходится. <…> Здесь книжное дело переживает страшный кризис. Поднятие марки разорило дельцов, и цены растут на всё с каждым днем. Никакие книги (русские) не идут и покупают их издатели теперь крайне неохотно».

5 августа:

«…Предстоит очень тяжелая зима. Боюсь, что придется отсюда бежать, – не хочу быть ни первой, ни последней крысой, покидающей корабль, который не то, что идет ко дну, но во всяком случае находится в трагическом положении. Немцам не до гостей. Куда же тогда ехать? Разумеется, в Париж. Но чем там жить? Это, впрочем, Вам всё известно. Вероятно, и Вам живется невесело…»

Далее Алданов извещает Бунина:

«…Толстые уехали окончательно в Россию… Так я ни разу их в Берлине и не видел. Слышал стороной, что милостью их не пользуюсь».

22 августа, письмо к В. Н. Буниной:

«…Жаль, что об П. А. Вы только и сообщаете: пишет, – без всяких других указаний. Слава Богу, что пишет. Особенно порадовало меня, что и И<ван> А<лексеевич> и Вы настроены хорошо, – я так отвык от этого в Берлине. Здесь не жизнь, а каторга. <…> Печатанье книг здесь почти прекратилось <…> и мне очень хочется убедить какое-нибудь издательство из более близких <…> перенести дело в Париж и пригласить меня руководителем. <…> Но это вилами по воде писано. Ничего другого придумать не могу. А то еще можно поехать в Прагу, но получать стипендию я не согласен, да и жизнь в Праге мне нисколько не улыбается. Отсюда все бегут. Зайцевы уезжают в Италию <…>, кое-кто уехал в Чехо-Словакию. Читаете ли Вы “Дни”? Если читаете, то Вам известно, что здесь творится <…>».

26 сентября:

«…Отсюда много писателей едет в Париж – Юшкевич, Осоргин, Ходасевич, Поляков, – чем они все будут там жить? Тэффи уже давно в Париже… Здесь в Берлине жизнь становится всё тяжелее…»

22 августа 1923 года Алданов писал Вере Николаевне:

«… Читаю как всегда, т. е. много. Прочел молодых советских писателей и получил отвращение к литературе. <…> я теперь в 1001 раз читаю “Анну Каренину” – все с новым восторгом. А вот Тургенева перечел без всякого восторга, пусть не сердится на меня И<ван> А<лексеевич>16. Ремизова читать не могу, Белого читать не могу… Очень хороши воспоминания 3. Н. <Гиппиус – М. У.>, особенно о Блоке. Прекрасные страницы есть у Шмелева. Очень талантливо “Детство Никиты” А. Н. Толстого, и никуда не годится “Аэлита”».

В январе 1924 года Бунин устроил в Париже вечер, который прошел весьма успешно, с чем его и поздравляет Алданов в своем последнем письме из Берлина.

9 января:

«О триумфе Вашем <…> я узнал из статей в “Руле” и в “Днях” – надеюсь, что Вы видели напечатанное у нас письмо Даманской (А. Мерич)17… <…> Надолго ли поправил вечер Ваши дела?»

В этом же письме он выражает Бунину благодарность в связи с получением от него лестного отзыва о книге «Девятое Термидора»:

«…Не могу сказать Вам, как меня обрадовало и растрогало Ваше письмо. Вот не ожидал! Делаю поправку не на Вашу способность к комплиментам (знаю давно, что ее у Вас нет), а на Ваше расположение ко мне (за которое тоже сердечно Вам благодарен), – и всё-таки очень, очень горд тем, что Вы сказали».

В начале 1924 года Алданов, сложив с себя редакторские обязанности в газете «Дни», навсегда уехал из Берлина в Париж.

Жизнь в довоенной Франции: 1924–1940 годы

Весной 1924 года Алдановы приехали в Париж и вплоть до ноября жили в квартире Буниных, которые, наняв виллу в Грассе, большую часть года стали проводить на юге. Характер их переписки с середины двадцатых годов несколько меняется. По-прежнему много места уделяя литературной среде как таковой, Алданов значительно чаще говорит в письмах о литературных произведениях, как своих, так и чужих. Это был период подъема в творчестве обоих писателей. Многие лучшие вещи Бунина были созданы им именно в эти годы, на юге Франции, да и Алданов в этот период был исключительно продуктивен. Высоко ценя мнение Бунина, Алданов постоянно извещает его о том, над чем работает, и говорит о своих литературных планах, явно радуясь его положительным отзывам. Сам он быстро реагировал на появляющиеся в печати вещи Бунина, но никогда не разбирал их в письмах, ограничиваясь кратким высказыванием мнения.

По письмам можно проследить литературную работу Алданова этого периода.

13 ноября он сообщает:

«…Я все занят “Чёртовым Мостом”, больше читаю, чем пишу».

Но не только о своих вещах говорит Алданов в письмах к Буниным, часты в них и упоминания о появляющихся в печати произведениях Бунина.

30 марта 1925 года:

«…Очаровала меня первая часть “Митиной любви”; второй – я так и не видел. Счастливый же Вы человек, если в 54 года можете так описывать любовь. Но независимо от этого, это одна из лучших Ваших вещей (а “Петлистые уши” – на зло Вам! – все-таки еще лучше). Некоторые страницы совершенно изумительны. Пишите, дорогой Иван Алексеевич, грех Вам не писать, когда Вам Бог (пишу фигурально, так как я – “мерзавец-атеист”) послал такой талант!».

Интересно, что Алданов никогда не поясняет, почему ему нравится или не нравится какое-либо литературное произведение писателей-современников, особенно русских, но литературные взгляды его очень определенны и устойчивы. Иногда в письмах он высказывает свои мнения и об иностранной литературе. Так, например, 4 мая 1925 года он пишет Бунину:

«…Относительно французских авторов не во всем с Вами согласен (Вы, впрочем, имен не называете). Большинство пишет очень плохо, но далеко не все. И любопытно следующее: у нас теперь пишут много хуже, чем прежде, а у них – наоборот. Ведь Золя в свое время – очень недавно – считался гением, а его теперь стыдно читать. Впрочем, я особенно горячо с Вами не спорю. Большая часть (неоспоримо большая) того, что теперь печатается в мире (я читаю и новых англичан и немцев) и пользуется успехом иногда головокружительным, так мало соответствует моему пониманию искусства, что я перестал себе верить, может быть, мое понимание ничего не стоит. Пиранделло – по-моему, совершенно бездарен, а его произвели в гении».

В одном из писем к Вере Николаевне Алданов радуется, что ей нравится Пруст, и добавляет: «…это писатель гениальный, и мне очень приятно, что я, кажется, первый сказал это в русской печати».

Что касается советской литературы, то к ней Алданов, как правило, относится отрицательно, главным образом по причине ее «ангажированности». Об этом он пишет, например, Вере Николаевне 22 июня: «Это самая настоящая “услужающая литература” – выражаясь стилем обозрений печати».

18 июля в письме к Бунину Алданов вновь возвращается к своему роману:

«…Кончаю первый том “Чёртова Моста”, – выйдет в октябре. Второй том, по требованию издательства, придется, вероятно, назвать иначе, так что трилогия превратится в “тетралогию”. Вижу отсюда Вашу улыбку убийцы. Но что поделаешь! В “Ч<ёртовом> Мосте” будет около 600 стр., в одном томе не издашь. А если поставить на обложке том 1-й, никто в руки не возьмет».

И снова добавляет к сказанному ранее комплименту о рассказе Бунина:

«.. Вторую часть “Митиной любви” прочел тоже с наслаждением. Вещь эта всем очень (не очень, а чрезвычайно) нравится, – но я – не без удовольствия слышал от Ваших горячих почитателей, что в “Митиной любви” сильно влияние Л. Толстого. Не всё же меня этим влиянием попрекать!»

В августе того же года Алданов ездил в Швейцарию, чтобы восстановить в памяти «Чёртов Мост»18, «которого не видел ровно

20 лет», а через месяц (27 сентября 1925) он извещает Бунина, что кончил «Чёртов Мост», который, надо отметить, был восторженно принят читателями. Чего стоит один только отзыв Ильи Репина об этом его романе:

«“Обожаемый Марк Александрович! Только Льву Николаевичу Толстому я писал ‘обожаемый’, потому что действительно обожал этого божественного человека…” Для Алданова, самого боготворившего Толстого, такое сравнение было наивысшей оценкой его творчества»19.

3 сентября Ландау-Алданова – Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна,

Теперь я Вам уже не так скоро ответила, тут уж не взыщите, времени не было: как только приехала <из Руана – М. У.>, началась стирка, уборка – знаете наши обычные занятия. Т. е. извините, Вы ведь теперь дама – временная дама. Вы, пожалуй, даже не знаете, что такое плита или тряпка? Люба^20 недавно вернулась <…>. Неудивительно, что она Вам не ответила. Она и мне за месяц не удосужилась даже открытку послать. Она теперь буквально мученица, хотя я ей очень завидую. Но смотрю на нее прямо с ужасом: ни минуты покоя, ребенок^21 всю ночь кричит, они его по очереди на руках носят, чтоб укачать – не дай Бог никому. Я еще никого не видала. Люба видела Осоргину^22, кот<орая> вчера только вернулась. В Париже пусто, хотя уже холодно, тоскливо, мне так не хотелось возвращаться! Как это Вы ухитрились с Иваном Алексеевичем быть в хорошем настроении? С чего это Вы? Мы этим не грешим, наоборот. Если Вам так весело, пишите, может быть, и на нас повлияете. Сердечный привет Ивану Алексеевичу и Вам.

Т. Ландау».

5 сентября Алданов сообщает, что видел французское издание «Митиной любви»:

«…Жду от него для Вас блестящих результатов, даже и в материальном отношении… Одно только: решительно неудачна эта фраза (во всех, кажется, издательских объявлениях и заметках в печати) о том, что Горький назвал Бунина лучшим русским стилистом. Во-первых, Вам по Вашему рангу и взглядам не пристало выходить с какой бы то ни было аттестацией Горького; во-вторых, покупатель подумает, что красота стиля в переводе ускользает и, если это у Бунина главное, то пусть читают его русские».

Осенью 1926 года он сообщает Бунину:

«…через полгода кончу, надеюсь, “Заговор” (черновики давно кончены)…»

Где-то через полгода – 16 июня 1927, а затем 21 июля пишет:

«…Роман – ас ним всю тетралогию – с Божьей помощью кончил и отослал “Слову”. Теперь я свободный художник…

<…>

…Что я пишу роман (“Ключ”, отрывок из к<оторо>го Вы в “Днях” когда-то прочли и, к моей радости, одобрили) – это события не составляет. А вон ходят слухи, что Вы пишете – и даже будто бы кончаете – роман, – это и событие, и огромная радость».

Когда осенью 1927 года Бунин ушел из газеты «Возрождение»23, Алданов пригласил его сотрудничать в «Последних Новостях»:

3 сентября:

«…Ваш уход из “Возрождения” – конечно, ухудшил чувствительно Ваше материальное положение?.. “Последние Новости” были бы чрезвычайно рады печатать Вашу беллетристику и Ваши стихи (вероятно, и Ваши воспоминания – как о Толстом, – одним словом, всё, кроме статей политических, типа “Окаянных дней”). <…> Публицистику же Вашу Вы могли бы печатать в “России” <…>. Сообщаю Вам также, что с 1 октября будут выходить “Дни”. Если почему-либо Вы Керенского любите больше, чем Милюкова, то готов быть маклером и в “Днях!”»

В следующем 1928 году Алданов возвращается к теме о написании своего романа “Ключ” и сообщает Бунину 7 января:

«…Работаю над “Ключом” и над проклятыми статьями…<…>»

Тут же следуют жалобы на тяжелое душевное состояние, на безденежье, на то, что литературная работа надоела:

«…похвала почти никакого удовольствия не доставляет, а дурные отзывы, хотя бы в пустяках, расстраивают, – признак особого, писательского, душевного расстройства. <…>»

10 мая Ландау-Алданова – Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна.

Сердечно благодарю Вас за письмо и пожелания < по случаю дня рождения – М. У.>. Очень рада, что мой деспот часто Вас видит и благодаря Вам не скучает^24. К сожалению, он мало пользуется своим пребыванием в таком чудном месте и, по-видимому, там тоже только работает. Здесь тоже мало нового. <…>

Помимо этого все по-прежнему. На днях было, очевидно, закрытие сезона у Аминадо <по-моему>, где было и пение, и игра на гитаре. <…> Буду очень рада провести лето поблизости с Вами, это зависит от Вас и от пансиона, кот<орый> Вы нам найдете. Крепко Вас целую, передавайте мой сердечный привет Ивану Алексеевичу и Галине Николаевне.

Ваша Т. Л.»

21 сентября в письме Алданова звучит несколько ироничная благодарность Бунину за отзыв о его романе:

«…Спасибо за доброе слово о “Ключе” (хоть, кайтесь, Вы не читали: я знаю, что Вы терпеть не можете читать романы по частям)…»

Будучи человеком неконфликтным и терпимым Алданов, тем не менее, отнюдь не закрывает глаза на то, что и в эмигрантской литературной среде не всё обстоит благополучно. Так в письме Вере Николаевне от 17 ноября 1928 года он пишет:

«…Я недавно на 3 примерах убедился, какой злобой мы все окружены в среде молодых (и даже не очень молодых) писателей, различных новых и не новых толков. Делается это под видом “непризнания” или требования “нового слова”, а на самом деле здесь прежде всего озлобление против людей, которых рады печатать, которым готовы платить журналы, газеты, издательства. Там серьезно убеждены, что мы купаемся в шампанском. Очень это тяжело. Воображаю, как нас всех будет поносить “чуткая молодежь”, когда доберется до всяких мест и редакций! Я, правда, надеюсь к тому времени уже откланяться».

Этим же числом помечено письмо к Бунину, в котором он выказывает свое отношение к нему как к человеку и писателю:

«…Чем больше живу, тем больше Вас люблю. О “почитании” и говорить нечего: Вы, без спора и конкурса, самый большой наш писатель. <…>Рад, что Ваша работа шла так усиленно <речь идет о “Жизни Арсеньева”>. В редакции “Совр<еменных> Зап<аписок>” мне говорили, что новая, еще не появившаяся часть “Арсеньева” еще лучше предыдущих. Помимо тех огромных достоинств, которые можно определить словами, в “Жизни Арсеньева” есть еще какое-то непонятное очарование, – по-французски другой оттенок слова charme. Об этом в письме не скажешь».

2 декабря Алданов опять жалуется Буниной:

«…Работа моя подвигается плохо. Не могу Вам сказать, как мне надоело писать книги. Ах, отчего я беден, – нет, нет справедливости: очень нас всех судьба обидела, – нельзя так жить, не имея запаса на 2 месяца жизни…»

Этот же пессимистический настрой звучит и в письмах следующего 1929 года. 17 января он сообщает Бунину:

«… Подумываю и о химии, и о кафедре в Америке – ей Богу!»

22 июня Ландау-Алданова – Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна.

У нас все еще не выяснилось, куда и когда мы едем < на курорт – М. У.>. С моим мужем надо вообще говорить гороху наевшись, а никто, кроме меня, с ним вообще не выдержал бы. Теперь он капризничает и вообще не хочет ехать, посылает меня одну. Ну, да что говорить, сами за писателем, понимаете. Насчет денег за “Ключ” именно, что Вашими устами… пока что Вам никакого магарыча еще не полагается…

Теперь я хотела Вас спросить серьезно о чем-то. Мне сказали, что Вы давно уже с Рери переписываетесь о том, что Вам известно^25. Я бы хотела знать, насколько это правда, т. е. что именно она знает. Я об этом уже достаточно наслышалась, мне ее было страшно жалко, и я все думала, что с ней будет, когда она узнает. Потом выяснилось, что она что-то знает. Но теперь она опять, как всегда, не грустна – жалуется только на отсутствие денег. Я с ней всегда сижу как на иголках, все боюсь проговориться. Поэтому очень прошу Вас сказать мне, что она из всей этой истории знает, Вы ведь знаете, что я к ней хорошо отношусь. Вас обоих она теперь превозносит до небес.

Крепко Вас целую, сердечный привет Галине Николаевне < Кузнецовой > и Вашему.

Т. Ландау».

17 июля Алданов пишет Вере Николаевне:

«…Настроение мое изменит или могила, или свобода (т. е. в настоящей обстановке миллион франков состояния)… <…> Это не значит, что я целые дни плачу. Напротив, много выхожу».

29 сентября Алданов извещает Бунина:

«…“Ключ” (т. е. первый том) кончил… <…> Теперь займусь, вероятно, “Жизнью Достоевского”, хоть очень утомлен».

Над «Жизнью Достоевского» – писателя не любимого ни им, ни Буниным, он, однако, вскоре работать перестал, о чем 4 ноября пишет Бунину:

«… От “Достоевского” я, потратив много труда, времени и даже денег (на книги), окончательно отказался: не лежит у меня душа к Достоевскому и не могу ничего путного о нем сказать».

Затем Алданов, судя по письму Бунину от 21 ноября, взялся за пьесу «Линия Брунгильды»:

«…Я, так и есть, пишу пьесу! Не знаю, напишу ли (скорее брошу…). На собственном опыте убедился, что театр – грубый жанр: пишу все время с чувством мучительной неловкости, – всё надо огрублять, иначе со сцены звучало бы совершенно бессмысленно… <…>».

20 декабря он пишет Вере Николаевне:

«…Сейчас я занят исключительно пьесой. Если не допишу или нельзя будет поставить (печатать незачем и неинтересно), то буду жестоко разочарован. В общем убедился, какой грубый жанр театр, – перечел множество знаменитых пьес, включая нелепого ибсеневского “Штокмана”, который когда-то всем (и мне) так нравился».

В Новогоднем письме от 2 января 1930 года Алданов, поздравляя Ивана Алексеевича, между прочим пишет:

«…Славы Вам больше никакой не может быть нужно – по крайней мере, в русской литературе и жизни. Вы наш первый писатель и, конечно, у нас такого писателя, как Вы, не было со времени кончины Толстого, который “вне конкурса”».

Это сказано сильно. Такие слова, безусловно, льстили самолюбию Бунина. Но и он в долгу не оставался. Так, сообщая Алданову о своем восхищении его новым романом «Истоки», он пишет:

«читал <…> и всплескивал руками: ей-Богу. Это все сделало бы честь Толстому!»26

Здесь нельзя не отметить, что несмотря на все жалобы и сетования Алданова – человека, как уже отмечалось, пессимистического склада, ипохондрика, – все предвоенные годы (военные и послевоенные годы – тоже) он являлся самым читаемым, покупаемым и переводимым писателем русского Зарубежья (sic!)

О своих литературных планах Алданов говорит и в письме Вере Николаевне от 17 января 1930 года:

«…Решил весь 1930 год уделить роману и пьесе. Для “Посл<едних> Нов<остей>” пишу статьи об Азефе! Задумал <…> ряд газетных статей: низы и верхи. В качестве первого “низа” беру Азефа, как величайшего злодея. Первым “верхом” хочу взять Гёте. Но для этого надо поехать в Веймар… всё жду денег… Проклятые издатели, проклятая жизнь!»

В письме от 21 февраля 1931 года, с обращением «Дорогие бельведерцы»27, Алданов благодарит всех за лестные отзывы об очередном отрывке «Бегства», напечатанном в «Современных Записках», и пишет:

«… Отзывом Вашим, дорогой Иван Алексеевич, особенно тронут и ценю его чрезвычайно, – лишь бы только Вы не “разочаровались”. Но если б Вы знали, как литература мне надоела и как тяготит меня то, что надо писать, писать – иначе останешься на улице (а, может быть, останемся всё равно, даже продолжая писать). “Бегство” я надеюсь месяца через 2–3 кончить, – начал писать (и печатать в “Днях”) “Ключ” больше семи лет тому назад. В газеты я полтора года ничего (кроме “заказов”) не давал, – только отрывки из беллетристики, вследствие чего из этих отрывков образовалась книга (“10 симф<оний>”), которая на днях появится. Но что же дальше?»

А 25 апреля испрашивает у Бунина совета: «…Я скоро кончу “Бегство”. Что же делать тогда? Дайте совет (знаю, что не можете, так говорю)».

Но что делать Алданов решил сам – задумал было роман из эпохи XVII-го века, но скоро от этого замысла отказался:

«…Романа из эпохи 17-го века я писать не буду, – только потратил время на чтение множества книг: убедился, что почти невозможно проникнуть в психологию людей того времени. Дальше конца 18 века идти, по-моему, нельзя. Не знаю, буду ли вообще писать роман, но если нужда заставит. <…> то буду писать “современный”»

Но и эти замыслы не осуществились, Алданов стал писать труд по химии, а также продолжать работать над романом «Пещера».

Чрезвычайно высоко ценил Алданов творчество Сирина-Набокова, <прозорливо – М.У.> считая, что «…редкий у него талант и далеко он пойдет, если не сорвется на вынужденном многописании» (письмо Буниной от 21 сентября 1930 года).

А вот интересное признание в письме к Буниной от 28 сентября 1931 года:

«…Очень Вам завидую, что Вы верующая. Я все больше научные и философские книги читаю».

Парижской литературной среде уделено немало места в письмах этого времени, иногда упоминаются литературные вечера – Б. К. Зайцева, Мережковского, французско-русские вечера… <…>. Несколько писем в 1931 году посвящено устройству и описанию вечера самого Бунина, на котором тот не присутствовал и организацию которого взял на себя Алданов.

А вот сообщение от 16 февраля 1932 года:

«…Шлю Вам самый сердечный привет из Секретариата Лиги Наций. Получил от П<оследних> Нов<остей> аванс… и поскакал сюда… Буду писать статьи (если Милюков <главный редактор газеты – М. У.> примет) – и для романа пригодится (это главная причина). Пишу из кофейни секретариата. За столом в нескольких шагах сидят большевики – Литвинов, Луначарский, Радек, <…> и Ланговой^28, <…> эксперт, сын царского министра! – <…> Добавлю, что им латышские журналисты, подходившие ко мне, сказали, что это я, и они с улыбочками шепчутся».

Видимо, ездить на аванс было не так уже приятно. 16 марта Алданов пишет:

«…Видно нет на земле не только “счастья”, дорогой Иван Алексеевич, но и одинакового понимания “счастья”: я больше всего хочу жить как Вы – в глуши и (всё-таки) на свободе (т. е. без обязательной ежедневной работы); а Вы “завидуете” моим поездкам!…. Одним словом я ездить закаялся, – только еще запутал свои дела всеми этими поездками… У Вас хоть надежды на Ноб<елевскую> премию. А мне собственно и надеяться не на что».

16 марта 1932 года Алданов пишет Бунину:

«…Два дня пролежал больной, с горя открыл Св. Писание на псалмах Давида, и очень скоро закрыл. Не сердитесь на меня. <…> А вот после этого открыл “Анну Каренину” и, хоть знаю наизусть, дух захватило (последние сцены)… Вот она настоящая книга жизни!»

Летом в письме уже Вере Николаевне – доброй душе, снова звучат горькие жалобы на тяжелую писательскую долю.

11 июля:

«…Мне литература (т. е. моя) ничего больше, кроме огорчений, не доставляет, – это относится ко всему, от “восторга творчества” до “опечаток”».

В это время Алданов интенсивно работает над последним романом своей трилогии – «Пещера», который надеется закончить в 1933 году, «а с ней и всю трилогию, а с ней и свою деятельность романиста <…>…по окончании “Пещеры”, перейду на химию».

Однако книга окончательно завершена была только к началу 1936 г.

11 января 1933 Ландау-Алданова – Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна.

Вас тоже еще раз сердечно поздравляю с Новым Годом. Всего, всего Вам хорошего. <…> К сожалению, у Ивана Алексеевича год начался неудачно, но, кажется, уже все прошло, правда?29 Я даже не знала, когда они именно уехали. Узнала к большому своему удовольствию, что Вы все собираетесь переехать в Париж? Давно пора. К чему бороться с течением? Все мы кончим Парижем, и это не так уж плохо^30. Я, впрочем, в “городе” уже давно не была. Сижу в Auteuil^31, где хоть нет искушений, ничего не хочется. А то в городе все так дешево, распродажи, а купить ничего нельзя. Подождите, в будущем году, когда Вы расстанетесь с лоном природы, Вы в свою очередь проникнетесь этими мелкобуржуазными настроениями.

Пока, до свидания, сердечно целую Вас и кланяюсь всему дому.

Ваша Т. Ландау».

8 апреля Алданов делится с Буниным своими пессимистическими взглядами на будущее:

«…Человечество идет к черту – и туда ему и дорога. Не думайте, что это я, из самодовольства, изображаю провинциального демона. Нет, это мое самое искреннее убеждение <…>».

Бунину, как и другим писателям, в эмиграции жилось нелегко, но судя по дневникам Буниных, 1933 год в финансовом отношении был для них особенно тяжелым. Парижские друзья старались им помогать. Так, 1 июля Алданов сообщает, что решено устроить бридж^32 в пользу Ивана Алексеевича, и одновременно опять говорит о прекращении своей деятельности романиста:

«…Я сейчас завален работой: проклятые статьи. Роман пока оставил. Помнится, я Вам писал, что он выйдет двумя выпусками. Первый я уже сдал…; что до второго, с которым кончится и вся эта штука, и моя деятельность романиста, то едва ли я его кончу раньше, как к лету будущего года».

10 сентября Алданов в письме Бунину, как бы между прочим жалуется и на свои финансовые затруднения:

«…Очень рад был Вашей открытке, – конец меня особенно поразил. Всем рассказываю о своей новой черте: любви к смерти. Это главное несчастье: и жизнь надоела и утомила до последнего, кажется, предела, – и умирать тоже нет охоты… <…> У меня всё то же: замучило безденежье. <…> Другим еще хуже: Зайцеву, Шмелеву, Осоргину, не говоря о Бальмонте. Только это и слышишь. И ловишь себя на том, что вне работы только об этом и думаешь».

Взрыв возмущения вызвала у Алданова наделавшая много шуму в эмиграции книга «Поднятая целина» присяжного советского романиста Михаила Шолохова. Вот, что он пишет об этом Вере Николаевне 12 сентября 1933 года:

«…Говорят очень хорош роман Шолохова “Поднятая целина”. – “Отлично”. Достал этот роман – Господи! Делаю все поправки на “недостаток объективности”, на свою ненависть к большевикам и т. д. Но и с этими поправками ведь только слепой не увидит, что это совершенная макулатура. А там он большое литературное событие; да и здесь, кажется, обе газеты отозвались благосклонно. Добавьте к этому невозможно гнусное подхалимство, лесть Сталину на каждом шагу. <…> Почти то же самое теперь происходит в Германии…

Нет, надо бросать это милое ремесло. Оно во всем мире достаточно испакощено».

Во время прибытия Бунина в Париж уже в статусе Нобелевского лауреата зимой 1933 года Алданов сетовал в письме к Вере Николаевне:

«…Вот Иван Алексеевич говорит (и не без основания), что и Париж удивил его своим равнодушием. Может быть “обобщать не надо”, как пишут в передовых газетах, но спорить не буду: конечно, все тут очерствели, а уж писателями, даже и знаменитыми, теперь никто в “буржуазии” не интересуется».

26 февраля 1934 года он пишет Буниной о делах благотворительности:

«Устраиваем бридж в пользу Ходасевича. Запрашивает меня о возможности своего чтения в Париже и Сирин. Вечера Ремизова, Шмелева. Всем очень трудно. Еще один я живу своим трудом – из всех, кажется, беллетристов. Для Мережковского Марья Самойловна <Цетлина> устраивает продажу книги с автографами».

5 мая Алданов иронически извещает Веру Николаевну:

«…Одним словом жизнь кипит: похороны и юбилеи, юбилеи и похороны».

20 января 1935 года Алданов сообщает Вере Николаевне, что на днях кончает «Пещеру»: «…работал над этой трилогией ровно 10 лет», – а 14 февраля пишет Ивану Алексеевичу: «…Похвалы Ваши (искренне ими тронут, со всеми поправками на Ваше расположение) пришли, так сказать вовремя: кончена моя деятельность романиста и Бог с ней».

Летом 1935 года в Париже происходил Съезд писателей. На съезд приехали и некоторые советские представители, среди них И. Эренбург и А. Толстой. Алданов спешит поделиться новостями с Буниными (письмо от 22 июня):

«…только что услышал рассказ М<ихаила> Струве^33 о вчерашнем съезде болын<евистских> писателей… Я не пошел “по принципиальным мотивам”, хоть мне очень хотелось издали повидать Алешку, который приехал защищать культуру. Но Тэффи и Струве были. Тэффи окликнула Толстого, – они поцеловались на виду у всех и беседовали минут десять. Толстой спросил Тэффи, “что Иван?”, сказал, что получил Вашу открытку и “был очень тронут”, сказал также, что Вас в СССР читают. Больше ни о ком не спрашивал.

Как ни странно, меня взволновало, что Толстой здесь… Толстая не приехала, – “дорого”».

К этому письму приписка:

«Да, забыл главное: Толстой сказал, что в Москве ходят слухи, что Вы решили вернуться!! Что же Вы скрываете?!»

В следующем письме, уже Вере Николаевне, еще о Толстом.

7 июля:

«…Поляков-Литовцев имел еще приватную долгую беседу с Толстым. Он рассказывал, что в СССР рай, что у него два автомобиля, что Сталин его любит (а он Сталина боготворит) и что его книги разошлись в четырех миллионах экземпляров (все вместе конечно). Поэтому, очевидно, в СССР и рай. <…> О нас больше не спрашивал; впрочем, и при первой встрече спросил только об Иване Алексеевиче».

Завершив работу над свою трилогией – романы «Ключ» (1929), «Бегство» (1932) и «Пещера» (1934–1936) – Алданов взялся за труд по химии – «лучшее мое произведение», как напишет он 31 марта 1936 года об этой своей работе Бунину.

В письме Бунину от 7 июля он опять уничижительно оценивает свое литературное творчество в сравнении с научными работами:

«…Я считаю так: обо мне, например, (кроме моих химических трудов) все забудут через три недели после моих похорон».

При этом Бунину поется дифирамб: Алданов, в частности, ставит его прозу даже выше пушкинской – и это при том, что Пушкина Бунин буквально боготворил.

«Вас будут читать пять тысяч лет. Ну, а Пушкина, скажем, будут читать “вечно” и то больше потому, что от него всё началось. Да и это, если говорить правду, условная фраза. Такого рассказа, как “Петлистые уши” у Пушкина нет, – не повести же Белкина!»

Осенью 1938 года умер вернувшийся в Россию Куприн. В связи с этим печальным событием Алданов пишет Бунину:

«…Не могу с Вами согласиться насчет Куприна. Быть может, оттого, что я всё же знал его меньше, чем Вы, и встречал реже, мне с ним почти всегда, если он бывал трезв, было интересно. Слышал и те рассказы его, о которых Вы упоминаете (кроме одного), но ведь они были забавны. Слышал и другое, – его отзывы о людях, о городах, о книгах <Льва> Толстого. Он был ведь очень умный человек. Я действительно с душевной болью прочел об его смерти в “Фигаро”. Знаю, что и Вы были огорчены».

17 июня 1939 года Алданов пишет Бунину о смерти Ходасевича:

«…Очень меня расстроила смерть Ходасевича. Мы когда-то были очень близки: лет 15 тому назад вместе редактировали литературный отдел “Дней” и тогда чуть не ежедневно подолгу сиживали в кофейнях, – он всё говорил, обычно умно, остроумно. Потом “Дни” кончились, он еще раньше ушел в “Посл<едние> Новости”, затем в “Возрождение”, и частые встречи наши прекратились, но отношения остались очень хорошие, и писал он обо мне всегда очень благосклонно. Почему он вдруг меня возненавидел года три тому назад… мне до сих пор непонятно. <…> Очень рад тому, что недели две тому назад я к нему зашел. Говорили мы очень дружески, о старом не было сказано ни слова и он был очень мил. Последнее слово, которое я от него слышал, было: “еще раз спасибо” (я собрал для него в дни его болезни некоторую сумму денег). Видел его в гробу, спокойное лицо, легкая улыбка. Очень я расстроился. Человек он был очень талантливый и умный».

Нобелевская премия по литературе для Бунина: 1922–1933 годы

Как явствует из истории русской нобелианы, подробно описанной в монографии Т. Марченко^34, в 1922 г. в русских литературных кругах Парижа был поднят вопрос о том, что было бы чрезвычайно важно, если бы Нобелевская премия была присуждена русскому эмигрантскому писателю. М. А. Алданов, пользуясь своими международными литературными связями, принимал в этом деле живейшее участие. В частности он написал по этому поводу письмо нобелевскому лауреату Ромэну Роллану, который в ответном письме предложил выдвинуть в качестве номинантов двойную кандидатуру – вместе Бунина и Горького.

Сам Алданов, как явствует из его переписки с Буниным 1922 г., тоже стоял за совместную кандидатуру – Бунин, Куприн и Мережковский. Однако Горький в его расчеты не входил.

18 июня:

«… Согласитесь, что ответ <Р. Роллана> ставит нас в довольно щекотливое положение. С одной стороны для Вас он имеет огромное благоприятное значение, – Р. Роллан чрезвычайно влиятельный человек. С другой стороны – его условия!… Я писал Вам в последнем письме, что по слухам Горький выставляет свою кандидатуру.

Вы, к сожалению, до сих пор не известили меня, заявлена ли официально (Акад<емической> Группой) Ваша или Ваши кандидатуры. Мой совет: авторитетный русский орган (Комитет помощи писателям или Акад<емическая> группа) должен выставить Вашу тройную кандидатуру. Затем, “в честном соревновании” Вы и Дм<итрий> Сергеевич Мережковский> и Алекс<андр> Иванович <Куприн> заручаетесь каждый поддержкой тех лиц, которые Вам представляются полезными. Р. Роллан, напр<имер>, будет поддерживать Вас, а Клод Фаррер^35 – Мережковского и т. д. Бог и жюри решат. <…> <…> Напишите, пожалуйста, в каком положении всё это дело у Вас, у Мережковского, у Куприна. Я стою за fair play» 36.

Бунину с самого начала русской нобелианы^37 была не по душе идея «коллективного кандидата», сердили и раздражали планы тройной кандидатуры. Поэтому, видимо, Алданов поясняет в письме от 15 августа:

«… По поводу предложения моего, касающегося Нобелевской премии, напоминаю, что я никогда не предлагал ходатайствовать о присуждении премии какому-то коллективу. Кто выдумал коллектив, не знаю (напишите). Я предлагаю совместную кандидатуру трех писателей, главным образом по той причине, что думал и продолжаю думать, что единоличная кандидатура (какая бы то ни было) имеет гораздо меньше шансов на успех, – и у шведов, и у тех органов, которые ее должны выставить. Три писателя это не коллектив, – и вместе с тем это как бы hommage^38 русской литературе, еще никогда Нобелевской премии не получавшей, а имеющей, казалось бы, право. Вдобавок, и политический оттенок такой кандидатуры наиболее, по моему, выигрышный: выставляются имена трех знаменитых писателей, объединенных в политическом отношении только тем, что они все трое изгнаны из своей страны правительством, задушившим печать. Под таким соусом против нее будет трудно возражать самым “передовым” авторитетам. А ведь политический оттенок в данном случае особенно важен <…>. Шведский посланник сообщает, что можно выставить только двойную кандидатуру. Так ли это? Нобелевская премия по физике была как-то присуждена трем лицам. <…> Но если это так, то как, по Вашему, лучше поступить? По-моему, Вашу тройную кандидатуру должны были официально выставить в письме на имя жюри (с копией шведскому посланнику) <…> от имени нашего комитета <…> – после чего (или одновременно с чем) должны быть пущены в ход все явные и тайные пружины и использованы все явные и закулисные влияния. На Вашей тройной кандидатуре К<омите>т, конечно, остановился бы единогласно (особенно если б Вы согласились на отчисление известного процента в его пользу в случае успеха, – иначе могут сказать, что это не дело Комитета). Но если будет речь только об одном писателе, то боюсь, единогласия не добьешься. А я не вижу, кто другой (кроме К<омите>та) мог бы официально предложить русскую кандидатуру. Вслед за нашим Комитетом это, по-моему, должна сделать Академическая группа. Нужны ли также Комитеты журналистов, – не знаю. Как по Вашему? Если Вы находите, что чем больше будет коллективных выступлений в пользу Вашей кандидатуры, тем лучше – напишите. <…> Но, повторяю, необходимое условие – чтобы не было разнобоя. Поэтому, по-моему, надо опять запросить шведского посланника: объяснить, что насчет коллектива вышла ошибка, – и спросить, возможна ли тройная кандидатура. Если же невозможна, тогда, ничего не поделаешь, необходимо сделать выбор. Возможен ли добровольный отказ наименее честолюбивого кандидата, если два других примут формальное обязательство выплатить ему, в случае успеха, третью часть премии? Думаю, что это едва ли возможно. Если отпадет тройная кандидатура и Вы выставите единолично Вашу собственную и если Комитет не найдет возможным официально обратиться в Стокгольм, то, по-моему, лучше всего сделать так. Пусть Р. Роллан, как нобелевский лауреат, предложит Вас в качестве кандидата Стокгольмскому жюри. Если хотите, попросить его (т. е. Р. Роллана) об этом могу и я. Но, насколько мне известно, <…> Р. Роллан нашел мою книгу о Ленине слишком реакционной, и едва ли я пользуюсь его милостью… <…> Говорю откровенно, – при нескольких русских кандидатах провал почти обеспечен… <…> Со своей стороны обещаю сделать всё возможное. <…> Из немцев я уже кое с кем говорил: сочувствуют. Между прочим, они интересовались, как Вы относитесь к Германии и к Польше (поляки здесь пользуются такими симпатиями, которых даже евреи не возбуждают в Сов. России). Должен сказать, что от немцев зависит очень многое: Швеция в культурном отношении всецело подчинена Германии, – и из французов, как Вы знаете, получили в последние годы Нобелевскую премию только «германофилы» Р. Роллан и Ан. Франс, которых поддерживали и немцы. Поэтому воздержитесь, дорогой Иван Алексеевич, не ругайте Гауптмана, – Ваши статьи могут быть ему переведены^39. Послали ли Вы Ваши книги в шведские и датские газеты? Не мешало бы послать экземпляр с надписью Георгу Брандесу» 40.

Судя по письму Брандеса от 4 сентября 1922 года^41 по поводу получения им двух авторских книг Бунина, в котором знаменитый критик рассыпается в комплиментах: «Вы умеете описать жизнь и в малом, и в мировом масштабе. Позвольте выразить Вам, милостивый государь и дорогой собрат, мое восхищение и мою признательность», – Бунин последовал совету Алданова.

8 сентября:

«… Не хотел отвечать Вам до разговора с С. Л. Поляковым, которого я повидал только вчера <…> Сол<оломон> Львович обещал принять со мной деятельное участие в агитации о Нобелевской премии. Мы условились, что он будет писать об этом деле в “Берлинер Тагеблат”, а я <…> в “Фоссише Цейтунг”. Это две самые влиятельные газеты в Германии. Кроме того Поляков напишет Георгу Брандесу, с которым он был хорошо знаком, а я – Ром. Роллану <…> На заседании Союза журналистов мы можем поднять вопрос; но, по-моему, Берлинский союз журналистов сам по себе недостаточно авторитетен и лучше годится на подмогу Русской Академической Группе (получили ли Вы ее согласие?) Сообщите также, желаете ли Вы, чтобы заметки о премии появились в местных русских газетах? Письмо Роллана к Вам, как Вы знаете, полностью появилось в “Новостях Литературы” <…>».

12 ноября:

«… От Р. Роллана еще не получил ответа. Его переводчица уверяет, что он путешествует и скрывает свой адрес. В “Фоссише Цейтунг” были о Вас и о Вашей кандидатуре на премию Нобеля 2 заметки, – одна довольно большая и сочувственная <…> Давно уже не видел Полякова и не знаю, удалось ли ему сделать что-либо в “Берлинер Тагеблат” и у Брандеса. <…> Работа эта по подготовке русской кандидатуры долгая и нелегкая. Но я всё-таки надеюсь, что рано или поздно она увенчается успехом. <…> Говорят, будто кто-то выдвинул кандидатуру Горького, но я толком об этом ничего не мог узнать <…>»

4 и 11 декабря:

«…Ваши шансы получить премию если не в ближайший год, то в следующий, по-моему, значительны: “конъюнктура” благоприятна и слава Ваша в Европе растет и будет расти с каждым месяцем… правда, то же можно сказать и о Дм<итрии> Серг<еевиче>. Поэтому я продолжаю думать, что тройная кандидатура лучше и вернее единоличной. Но что же поделаешь?<…>

<…>

О славе Вашей я писал, поверьте, без всякого “глумления”. У Вас теперь в Европе немалая, так сказать, количественно и очень большая качественно известность. <…> Ваша кандидатура заявлена и заявлена человеком <Ромен Роллан – М. У.> чрезвычайно уважаемым во всем мире. Теперь нужно, по-моему, всячески пропагандировать Ваше имя в видных журналах и газетах Запада. <…> О кандидатуре Горького я больше не слышал. Он живет под Берлином, редактирует издания Гржебина: по слухам, здоровье его плохо. А что Д<митрий> С<ергеевич>? <…> Успешны ли его хлопоты?»

О шансах Мережковского и Куприна справляется Алданов у Бунина и в переписке 1923 г., например, письмо от 19 января. Он усиленно хлопочет по поводу Нобелевской премии, запрашивает Бунина, сообщить ли о его кандидатуре в газеты, ведь «Горький, вероятно, и так знает о ней от Р. Роллана», обещает позаботиться о том, чтобы статьи о Бунине появились в немецких и скандинавских органах печати, сообщает о том, что Поляков-Литовцев будет хлопотать «у влиятельных людей» в Швеции (письмо от 9 марта), извещает, что статью о Бунине общего характера склонен написать некий Ганс Форет, «известный всей Германии литератор, специалист по России и по русской душе» (письмо от 25 марта).

И по-прежнему мысль о тройной кандидатуре не дает Алданову покоя.

10 апреля: «… По поводу Нобелевской премии. Я узнал от людей, видящих Горького, что он выставил свою кандидатуру на премию Нобеля. Об этом уже давно говорят – и не скрою от Вас, и немцы и русские, с которыми мне приходилось разговаривать, считают его кандидатуру чрезвычайно серьезной. Многие не сомневаются в том, что премию получит именно он. Я не так в этом уверен, далеко не так, и думаю вообще, что премия это совершенная лотерея. <…> но всё-таки бесспорно шансы Горького очень велики. Поэтому еще раз ото всей души советую Вам, Мережковскому и Куприну объединить кандидатуры, – дабы Ваша общая (тройная, а не “коллективная”) кандидатура была рассматриваема, как русская национальная кандидатура (я навел справку, случаи разделения Нобелевской премии между 2 и 3 лицами уже были). При этом условии, я уверен, все русские эмигрантские течения и газеты (разумеется, кроме “Накануне”) и большая часть иностранной прессы будут Вас поддерживать, а шведское жюри должно будет выбирать между одной небольшевистской и другой, большевистской кандидатурой. По-моему (и не только по-моему) это чрезвычайно повысит шансы. И каждому из Вас в случае успеха придется до 200 тыс. франков, – т. е. материальная независимость. При нескольких же одновременных кандидатурах шансы Горького, боюсь, увеличиваются чрезвычайно. Подумайте, дорогой Иван Алексеевич, попробуйте поговорить с Дм<итрием> Серг<еевичем> и с Алекс<андром> Иван<овичем>, – которым я думаю об этом тоже написать, – и ради Бога постарайтесь достигнуть соглашения. Будет крайне неприятно, если премию получит Горький».

Усилия Алданова и иже с ним успехом не увенчались. Не оправдались и его предсказания, за исключением одного – «здесь чистая лотерея». Ни немцы, ни русские Нобелевской премии в 1923 г. не получили. Вопреки всеобщим ожиданиям она была присуждена ирландскому англоязычному поэту Уильяму Балтеру Йейтсу (William Butler Yeats 1865–1939). На вопрос, заданный Алдановым в письме от 26 сентября: «…А что Нобелевская премия? Решение приближается…», – ответа пришлось ждать полных десять лет.

Тем не менее, осенью 1926 года Алданов вновь упоминает в письме к Бунину о Нобелевской премии.

19 сентября:

«…Думаю, что у русских писателей, т. е. у Вас, Мережковского и – увы – у Горького, есть очень серьезные шансы получить Нобелевскую премию. С каждым годом шведам всё труднее бойкотировать русскую литературу. Но это всё-таки лотерея^42».

Начало следующей, увенчавшейся успехом кампании по номинированию Бунина на Нобелевскую премию положили статьи Ильи Троцкого «Оскорбленная литература» (1929 г.) и, год спустя, «Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию?»43. Алданов принял самое деятельное участие в начавшихся вслед за этим организационных и кулуарных акциях ряда литераторов – своего рода еврейской «группы поддержки» Бунина, в которую помимо него входили Соломон Поляков-Литовцев, Серж де Шессен, И. Троцкий и Андрей Седых^44.

28 декабря 1930 года, видимо, в ответ на просьбу Бунина написать о нем Томасу Манну, Марк Александрович отвечает:

«…ведь я Вам давно писал и говорил, что у Вас и у Мережковского очень большие шансы на Ноб<елевскую> Премию.

Собственно это становится математической необходимостью, – разве только опять выскочит Горький. Но премию русскому должны дать. Я очень охотно напишу Манну и даже составил было текст письма, но, каюсь, у меня серьезные сомнения. Брат Томаса Манна, Генрих Манн, тоже знаменитый писатель и назывался в числе кандидатов. <…> Если у Т. Манна есть свой близкий кандидат, благоразумно ли сообщать о серьезном сопернике? <…> Как же быть? По-моему, естественнее всего попытать почву у славистов. Французских славистов всех знает Кульман. Хотите ли Вы, чтобы я с ним поговорил? Слависту, независимо от его национальности, естественно предложить кандидатуру русского писателя. <…> И, наконец, думаю (хоть не уверен), что и Милюков сам имеет формальное право предложить кандидата. Не сомневаюсь, что он охотно Вас предложит, если имеет право. Без Вашего одобрения я, однако, ни одного из этих шагов не сделаю, – это ведь очень ответственно. Напишите мне тотчас, дорогой Иван Алексеевич, что сделать и чего не делать».

Бунин, видимо, всё же попросил, чтобы Алданов написал Томасу Манну, т. к. в письме от 2 января 1931 года тот пишет:

«…Сейчас же, получив Ваше письмо, начал работу. 1) Написал Манну. <…> 2) Повидал Б. Мирского, – он обещал сделать всё от него зависящее. Мы перебрали всех славистов. <…> Худо то, что точно никто не знает, кто именно может представлять кандидатов: всякий ли профессор литературы или только университетские, ординарные, определенных кафедр. Кроме того Мирский обещал сделать другое: он хорошо знаком с дочерью Бьернсона^45, к<отор>ая будто бы имеет огромное влияние в Сканди<навских> литер<атурных> кругах. <…> Милюков только что вернулся из Праги, я его еще не видел».

В письме от 10 января Алданов сообщает, что получил ответ от Т. Манна, который, видимо, был приложен к письму:

«…Как видите, он чрезвычайно любезен, но несколько уклончив. Пишет о том, что не уверен, имеет ли право представить не немецкого кандидата, и запросит об этом, – как уже он писал Шестову, который тоже просил его представить Вас. Чрезвычайно Вас хвалит, особенно “Г<осподина> из С<ан>-Франциско”, но – тут очевидно одна из важных загвоздок еще Шмелев. Хотя он и не имеет в своем активе такого произведения, как “Г<осподин> из С<ан>-Франциско”, но (перевожу точно): “я могу только сказать, что мне чрезвычайно трудно произвести выбор между обоими и что я от всего сердца желал бы премии также Шмелеву, у которого обстоятельства (вероятно денежные, М. Л.) еще неблагоприятнее, чем у Бунина”. По совести думаю, что Манн, вероятно, уже обещал Шмелеву похлопотать за него. Но, может быть, я и ошибаюсь… Обращаю еще Ваше внимание на его слова о “Жизни Арсеньева”. Если у Вас есть возможность издать эту книгу поскорее на одном из трех главных языков, сделайте это, не слишком торгуясь, – по-видимому, это имеет большое значение, – знакомство с последней книгой».

Следующее письмо от 16 января тоже посвящено вопросу о Нобелевской премии:

«…Только что получил… <…> письмо Мирского. Дама эта дочь Бьернсона и, говорят, имеет огромное влияние… <…> О шагах Милюкова Вы, конечно, всё знаете от Полякова-Литовцева. Павел Николаевич <Милюков> всё сделал с очень большой готовностью. <…> Будет хорошо, если Вы напишете Мирскому <…> – он много по этому делу работает и это надо ценить в виду его “радикально-демократического разреза”… Вы, конечно, тоже радикал-демократ, но другого оттенка».

В письме Вере Николаевне от 20 января 1931 года Алданов пишет, что получил материалы (вероятно, относительно переведенных на иностранные языки книг Бунина) и передал их Мирскому, «…получив заверение, что дочь Бьернсона завтра же всё пошлет в Скандинавию».

Вере Николаевне Алданов советовал поддерживать в муже мысль, что получение Нобелевской премии проблематично, чтобы не было слишком большого разочарования.

25 апреля:

«…Я считаю, что шансы Ив<ана> Ал<ексеевича> на премию Нобеля огромные, но Вам советовал бы поддерживать мысль, что всё это очень проблематично: я и то боюсь, что, если, не дай Господи, премию Ив<ан> Ал<ексеевич> не получит, то удар будет для него очень тяжелый: внутренне он всё-таки не мог не считаться с мыслью о получении премии».

Через неполных два месяца Алданов извещает Веру Николаевну об отказе Т. Манна выставить кандидатуру Ивана Алексеевича.

16 мая:

«…Во вторник я обедал в Пен Клубе с Том<асом> Манном и долго с ним разговаривал, в частности о кандидатуре Ив<ана> Ал<ексеевича>. Должен с сожалением Вам сообщить, что он мне сказал следующее: ему с разных сторон писали русские писатели, просили его выставить Ив<ана> Ал<ексеевича> в качестве кандидата на Ноб. премию, и он считает необходимым прямо ответить, что он этого сделать не может: есть серьезная немецкая кандидатура и он, немец, считает себя обязанным подать голос за немца. <…> Бог даст, обойдется и без Манна».

Следующее упоминание о Нобелевской премии появляется в письмах почти через полтора года Алданов пишет Вере Николаевне 6 сентября 1932 года:

«…Осоргин мне сказал, что к нему по делу заходил какой-то влиятельный шведский критик и в разговоре сообщил, что Иван Алексеевич имеет серьезные шансы на получение Нобелевской премии. Дай-то Бог, – я убежден, что они должны дать премию русскому писателю – скандал растет с каждым днем. Но исходить, конечно, нужно из худшего».

Наконец, осенью 1932 года, после того, как была опубликована Гавасовская телеграмма^46, Алданов пишет:

9 октября:

«…довольны ли Вы Гавасовской телеграммой о Нобелевской премии? Я был ей очень рад. Шансы Ваши очень велики и в этом году, – Вы один из 6 или 7 кандидатов. А если даже и верно сообщение Стокгольмской газеты, что в этом году премия будет, скорее всего, поделена между Валери и Георге, то, значит, в будущем году отпадут сразу Франция и Германия, – тогда Ваши шансы еще очень вырастут. И, наконец, даже независимо от денег, самое появление во всех французских газетах сообщения о том, что Вы один из немногих кандидатов, очень важно, как “реклама” и как способ воздействия на издателей. Забавно, что французские газеты сообщили о Вас, как кандидате СССР! “Посл<едние> Новости” не поместили Гавасовской телеграммы, так как Вы просили ничего не сообщать о Вашей кандидатуре».

Через неделю в очередном своем письме Алданов делает точный прогноз.

15 октября:

«…Много говорили об Иване Алексеевиче в связи с Нобелевской премией, – одни говорили: получит, другие сомневались, – русскому не дадут. Я держал пари на сто франков, что И<ван> Ал<ексеевич>получит премию в течение ближайших двух лет. Так что, пожалуйста, не подведите, – получите. Вернувшись домой… застал письмо И<вана> А<лексеевича>. <…> Повторяю, на мой взгляд шансы И<вана> А<лексеевича> в этом году значительны, а в “перспективе” двух лет очень велики».

Узнав, что в этот раз премии Бунину также не дали, Алданов сообщает Вере Николаевне подробности о реакции на это печальное известие русского писательского сообщества.

12 ноября: «…Очень мы были огорчены результатом шведского дела. Всё говорило за то, что в этом году дадут премию русскому писателю, и я думал, что шансы И<вана> А<лексеевича> большие. <…> Иван Алексеевич, по крайней мере, не оказался в неловком положении, как Мережковский, – Вы видели эти его интервью, биографии и портреты после Гавасовской телеграммы. Он был очень корректен: сказал, что всё равно, присудят ли премию ему, Бунину или Куприну, лишь бы присудили русскому; но всё же лучше было бы отказать интервьюерам в каком бы то ни было сообщении: газеты только поставили его в неловкое положение. <…> Во всяком случае, и у него, и у Ивана Алексеевича теперь одним опасным конкурентом меньше: Голсуорси^47 выбыл. Лотерея будет продолжаться дальше, подождем будущего года»

Но жизнь продолжалась, а материальное положение Бунина было не из легких. Одним из шансов на его улучшение казалось предложение Голливуда поставить фильм «Господин из Сан-Франциско»48. Об этом Бунин известил Алданова и, видимо, спросил совета относительно гонорара. Алданов по этому поводу пишет.

15 октября 1933 года:

«…в материальном отношении это большой успех, да и для славы Вашей в Америке это будет очень полезно, – хоть в художественном отношении от фильма Вам ждать радости не приходится <…> если Вы продадите только заглавие, то требовать надо тысячу долларов, а если и рассказ, то три тысячи, самое меньшее две тысячи».

В конце октября 1933 года опять началось томительное для Бунина ожидание результатов присуждения премии. Алданов из

Парижа в письме, как может, подбадривает находящегося в Грассе Бунина.

30 октября:

«…Насчет Нобелевской премии я тоже не уверен, что она уже присуждена этому неведомому Зилленпе^49. Обычно газеты ошибаются в подобных сообщениях. Думаю однако, что и Вы ошибаетесь, усматривая в молчании французских газет симптом. Французские газеты ничего не знают, кроме того, что им сообщает агентство Гавас. <…> Я считал очень высокими шансы немецкого кандидата из эмигрантов, – Генриха Манна. Если он не получит премии и если в этом году ее не получите и Вы, то придется признать, что эмигранту и вообще неугодному своему правительству человеку премии никогда не дадут!<…> вдруг всё-таки не Зилленпе, а именно Вы. Если же не Вы, то не огорчайтесь свыше меры. Мережковский говорил мне, что он ни малейшей надежды на премию не возлагает».

4 ноября:

«…Одно странно – почему из Копенгагена, а не из Стокгольма? Но по-моему, вопрос о Вашем подданстве ясно показывает, что дело идет о Ноб<елевской> премии. Ну, если не 90 %, то, скажем, 75. Вот только не волнуйтесь слишком до 9-го.

Дорогой Иван Алексеевич.

Только что узнал о пересланной Вам с час тому назад телеграмме Карлгрена, запрашивающей редакцию о Вашем адресе и подданстве. Все у нас (и я) думают, что это <…> означает присуждение Вам Нобелевской премии. Не дай Бог ошибиться, – но уже сейчас сердечно Вас поздравляю и обнимаю. <…>

Ваш. <…>

Редакция ответила (еще до моего прихода) Карлгрену: Bounine refugie russe. Adresse^50 такой-то».

Алданов, по-видимому, поздравил Бунина в связи с получением Нобелевской премии телеграммой, во всяком случае, письма не сохранилось. Следующее письмо от 27 декабря написано уже в Дрезден, где Бунины гостили на обратном пути из Стокгольма. Алданов усиленно уговаривает их распроститься с Грассом: «Нет ничего печальнее Вашего Грасса», – и купить виллу в Каннах. Бунины все же остались в Грассе и, в конце концов, никакой недвижимости не приобрели. Алданова это сильно огорчало. В обычном для него пессимистическом тоне он пишет Вере Николаевне.

5 мая:

«..Стоило получать Нобелевскую премию, чтобы сидеть в Вашей дыре! Ездили бы по Франции, по Европе, нас в Париже навещали бы. Хотя радостей у нас тут очень немного. Все стонут».

Осенью 1934 года Иван Алексеевич на длительное время приехал в Париж. Алданов пишет Вере Николаевне 5 января 1935 года:

«…я редко вижу Ивана Алексеевича. Раз он у нас обедал, раза три были мы вместе в кофейнях (нет, больше, раз пять, но почти всегда в большом обществе <…>), и недавно провели вечер у Цетлиных. На Вашей квартире я так и не был, но это лучше: уж очень мне досадно. <…> По-моему, надо было снять квартиру получше. <…> и мебель купить порядочную, чтобы можно было принимать и французов, и иностранцев: у И<вана> А<лексеевича> всё-таки есть состояние, он единственный, кто мог бы быть нашим культурным “послом” в Европе, каким был Тургенев. <…> Ну, да Вам виднее».

На эту же тему Алданов пишет Вере Николаевне еще раз через две недели.

20 января: «…Мне, – говорю серьезно, – очень больно, что И. А. так мало (если не говорить о Швеции и, разумеется, об эмиграции) использовал во всем мире свою премию и в интересах русского дела, и в своих собственных интересах. <…> Нет, не быть Ивану Алексеевичу нашим “послом”, – и это очень, очень жаль».

Пеняет он Бунину и за то, что тот бросил писать

14 февраля:

«…А вот отчего Вы больше не пишете? Ходят слухи, что со времени получения премии Вы не написали ни одной строки! Арсеньев сердится, и Ваши друзья тоже, не говоря о публике».

Военное лихолетье: 1940–1944 годы

В начале войны^51 Алдановы находились в Париже. Несмотря на налеты, на затруднения в передвижении, жизнь в литературной эмиграции как-то продолжалась. Алданов сообщает Бунину в Грасс новости русской культурной жизни.

27 апреля 1940 г.\ «…Готовится чествование Мережковского (75 лет): сбор с обращением к иностранцам… Очень приятно прошло чтение Бориса Константиновича <3айцева> и читал он хорошо, и публики было много, и сбор хороший. Сирин <Набоков> недели через три уезжает в Соединенные> Штаты, очевидно, навсегда^52. Вот все литературные новости».

На несколько месяцев переписка прерывается и лишь в августе, после капитуляции Франции, Алданов сообщает Бунину о своих личных обстоятельствах.

23 августа: «…Я получил вызов к американскому консулу в Марселе и предполагаю, что получена для меня виза в Соединенные > Штаты. Пока ее не было, мы плакали, что нет; теперь плачем… что есть. В самом деле, я пускаюсь в величайшую авантюру всей моей жизни. Но так как делать мне и во Франции нечего, то, помимо других причин, надо ехать.

Приписка: В Нью-Йорке я решил первым делом заняться поиском денег для создания журнала».

5 сентября Вера Николаевна Бунина пишет письмо супругам М. С. и М. О. Цетлиным, которые в ожидании виз в США пребывали в Марселе, где располагалось американское консульство:

«…В отеле, где Вы живете, мы не раз останавливались. Неужели Вы не вернетесь? Это будет очень грустно. Бабье лето очень свежее. Бывают и очень пасмурные дни. Но сегодня солнце, и немного веселее на душе»,

Затем Бунина переходит к общественным делам, волнуясь о деньгах, которые должны получить, по-видимому, при посредничестве Цетлиной, их общие друзья-литераторы Даманская и Лоло^53. Далее следуют искренние, сугубо личные высказывания, которые можно позволить себе только при обращении к близкому человеку:

«…Получила письмо от Лени <Зурова>. Он решил при наступлении первых холодов приехать к нам “на два месяца”. Я, конечно, очень обрадовалась. А в то же время стало и жутко. Как тяжелы всякие даже самые дозволенные незаконные привязанности. Как Вы счастливы, что у Вас свои дети, свой внук! А ведь и к чужому можно быть привязанной. И как нужно всегда себя сдерживать в проявлении не только чувств, но и дел. Помню, когда в 1932 г. у него впервые оказалась задета верхушка легких, я, когда мы вернулись все из Парижа, стала ему по утрам готовить кофе и квакер. Боже, что поднялось и у нас, и у Фондаминских. Как все начали возмущаться! Дошло это и до Лени, и пришлось прекратить, так как мораль в этой болезни самое главное. А если бы он был моим сыном или даже племянником, то на это никто не обратил бы внимания. <…> Но это прошлое. Вспомнила потому, что вот-вот наступит будущее. Дай Бог, делать так, чтобы никто не огорчался. <…> Получила сумасшедшее-радост-ное письмо от Бахраха. Надеется скоро повидаться. Если Ваша виза не готова еще, зачем же Вам сидеть в Марселе? Неужели Вы будете ждать в этом шумном городе! <…> Читаю Герцена по-английски, Паскаля по-французски, Бунина по-немецки, а по-русски “Северный Вестник” 1897 года – много интересных статей. Написала свои воспоминания о Ходасевиче».

9 сентября Цетлиной пишет сам Бунин, сообщая о том, что Алданов «подает прошение о пропуске в Марсель», и что он получил письмо «от писателя Гребенщикова (он уже чуть не 20 лет живет в Америке). Пишет, что американцы народ грубый, материальный до крайности, что даже большому писателю там легко умереть с голоду». Таким образом Бунин дает понять, что он не решается на переезд в США^54. Преклонный возраст, страх неизвестности, боязнь сорваться с насиженного любимого места и, как последняя капля, очернительское и по сути своей лживое письмо Гребенщикова – литератора-эмигранта, весьма преуспевавшего в «бездуховной и малокультурной» Америке, – все подталкивало Бунина в пользу выбора «остаться».

11 сентября Вера Бунина пишет Цетлиной:

«Милая и дорогая Марья Самойловна, я все это время душой с Вами и Мих<аилом> Осип<овичем>, все думаю и молюсь о Валечке^55. Уповаю, что он останется невредим. Моя надежда вообще крепчает. Очень грустно, что я не увижусь теперь с Вами. После вашего отъезда в Каннах стало пусто. Вчера провела три часа там с Верой Рафаиловной^56. Она осталась у Рашель^57, все обошлось, слава Богу. Очень больна Есфирь Соломоновна^58, но вчера от ее племянника слышали, что ей стало немного лучше. У нас тихо. Стало свежо. Наступили волшебные лунные ночи. Сегодня послала Лене “приглашение”. Надеюсь, что он не ринется в Париж. Сейчас климат наш ему очень полезен, только жили бы все в мире и любви^59, да удалось бы его прилично питать. С рынка пропал картофель, но я привезла за несколько дней перед этим целый мешок, прямо Бог помог. Такси в Грассе найти нельзя, я на последнем <дыхании? – М. У.> подняла картошку. Получили ли вы мое письмо, адресованное на Terminus^60? У нас опять гостила Любченко^61, которую Вы встретили у нас как-то. Мы все любили ее и все довольны, а ведь это самое главное. Она тоже уезжает в Париж к мужу со следующим поездом после сегодняшнего. Ельяшевичи^62 на днях переезжают в Париж на машине. Она очень слаба и боится повторения припадка. К Шурочке^63 ни в каком случае не попадут. Сегодня письмо от Фенички^64 и Serge’a Михельсона^65. Ал<ександр> Михайлович^66 еще три недели будет в клинике. Значит, операция серьезная. Serge после выздоровления отца хочет приехать в Канны. Заходил к нам. Бахрах в St. Maxinrt Hotel ProV.encol. Жду его к нам. Мы с Яном Вас обнимаем. Г<алина> Н<иколаевна> и М<аргарита> А<вгустовна> кланяются Вам».

Алданов продолжал звать Буниных в Соединенные Штаты. Он пишет 13 сентября:

«…Очевидно, Вы решили остаться. Не решаюсь Вас уговаривать… Но сообщаю Вам следующее. Я вчера получил письмо от Осоргина. Он сообщает, что получил без всяких хлопот визу в Соединенные > Штаты как писатель (через Американскую федерацию труда, как и я), и может тоже устроить еще для нескольких писателей. Я тотчас написал ему о Вас. Но очень Вам советую и лично написать ему об этом тотчас, не откладывая ни на день».

Следующее письмо Веры Буниной к Цетлиной помечено 16 сентября:

«Дорогая Марья Самойловна, спасибо за письмо, всегда радостно получать весточку. Как было бы прекрасно, если бы Вы еще раз сюда возвратились^67. Ян послал Вам письмо сегодня утром, так что о нем я не пишу. По вечерам мы гуляем по нашему волшебному от луны саду, по тихой, безлюдной наполеоновской дороге^68. Радуемся, когда в небе бегут, крутятся облака с запада. Много говорим и о текущих делах, и о литературе. Душевно я спокойна, тревожусь только за Леню, он все еще колеблется, боится расходов. Знаете, что я придумала, если только это Вас никак не стеснит. Я написала письмо С. В. Рахманинову^69, Вы можете прочесть его. Мне думается, что он <…> достанет для Лени деньги. Не могли бы Вы несколько сотен перед отъездом мне оставить с тем расчетом, что <…> Вы возьмете столько, сколько Вы оставили <затем из денег, предназначающихся ему от Рахманинова – М. У>. Пришла мне эта комбинация в голову после письма М<арка > А<лександровича> которое мы получили на днях, что оттуда^70 денег пересылать нельзя. В случае же, если Вам ничего не удастся получить для Лени, эти франки <я> передам Ангелиночке тем или иным путем. Мне кажется, Вы ничем не рискуете, а даже будете иметь несколько бумажек в запас. Весь вопрос в том, будут ли у Вас свободные деньги перед отъездом к Шурочке. Если же эта комбинация вам не подходит, то напишите просто одну фразу “мол, что Ангелиночке пока ничего не нужно передавать”. А если это возможно, то Вы передадите мне перед Вашим отъездом <неразб. – М. У>, или пришлете перевод с припиской “для Ангелиночки”, а если мои надежды оправдаются, то вы от Шурочки напишете и сделаете распоряжение, что мне делать с Вашим переводом. До вашего письма оттуда я ничего не скажу Лене. Меня еще это устроило бы потому, что сейчас его “Золотую Легенду”71 не время издавать, а вдруг экстренно понадобятся все его деньги. Тогда мне будет и трудно и обидно. Кстати, Нат<алья> Фед<оровна> Любченко едет к мужу <в Париж. – М. У. >. Не нужно ли вам что-нибудь передать? Она человек толковый и верный. Сейчас ее очень жаль: у нее больна серьезно мать, которая живет у О. Л. Еремеевой^72. <У ее матери была температура – М. У.> 400, воспалилась вена, а муж требует <Наталью Федоровну – 714. У.> к себе. Она уже записалась на поезд. Конечно, хорошо если бы вы повидались лично и от себя рассказали бы обо всем – и о Лене, и о нас, ему <по видимому, имеется в виду С. В. Рахманинов – 714. У. >. Питание становится все хуже и хуже, но еще жаловаться рано, мясо можно доставать a Volonte^73. Скоро Вам напишу. Лоло хотят к Шурочке тоже <т. е. в США – 714. У.>, пишут, что она предлагает на полгода бесплатное содержание! О Господи! Да как Вы думаете, не мог бы Долгополов^74 прислать мне оставшиеся деньги. Любченко отвезла бы их Фаине Осиповне <Ельяшевич>. Она уже у себя. Уехали они 10 сент<ября> “en convoi”75.

Обнимаю. Целую. Ваша. В. Б».

20 сентября Бунина пишет Цетлиной:

«Дорогая Марья Самойловна, спасибо за письмо.

Не убивайтесь очень о Валечке, верьте, что он уцелеет^76. Я надеюсь, если буду здорова, поехать в церковь – Рождество Пресвятой Богородицы, и помолюсь о нем. Не расстраивайте своего здоровья, Вы ведь всем нужны, особенно своим. Оказывается Л. Г. Добрая^77 в Монте Карло, Кантор^78 забыл мне “передать от нее поклон”. Ее брат и belle souer^79 очень много перенесли во время бегства из Парижа “по пяти километров в час”, приходилось во время налетов прятаться в кусты и нельзя было достать нигде куска хлеба…А у нее было еще воспаление вен на ногах. Л<юбовь> Г<ермановна> пишет, что у нее самой ощущение, что она перенесла тяжелую болезнь. Бахрах на этой неделе написал, что приедет в четверг-пятницу, сегодня пятница, уже четвертый час, а его нет, как нет. Он писал, что он должен решить “в какую пропасть бросаться”, и хочет перед этим повидаться со мной. Но, видимо, не очень спешит. У нас декрет – опять закрывать окна, к<а>к во время войны. Консервы и картофель будут выдавать по карточкам. Получили письмо от сына Струве^80. Он пишет новый большой труд, давно уже им подготовленный – Историю экономических учений, и с увлечением над ним работает. Это при встрече сообщите Мих<аилу> Ив<ановичу> Ростовцеву^81. Струве^82 событиями был потрясен, даже заболел, Что-то с сердцем. Теперь следит с большим интересом за развитием событий, встает с сыном в 4 ч<аса> утра ради какой-то газеты. Вот живой человек! Много бы дала, чтобы его теперь послушать. Я вообще очень люблю его слушать, даже когда не согласна с ним. Есть такие люди, к ним принадлежит и Карташов^83, но он даже художник слова – все у него внутреннее. Ян, слава Богу, стал подолгу сидеть за письменным столом. Войдешь, у него невидящие глаза. Но это не художественное произведение, а что-то другое, сужу по некоторым признакам. Марка Алекс<сандровича> не видим, они, вероятно, у Вас <в Марселе – 714. У.> теперь. Не было у Вас известий об Ангелиночке, хотя бы через Шурочку? Жизнь наша течет пока тихо, тем мало. Дежурство, чтение, мысли о питании – походы за продуктами в полупустые магазины, краткие завтраки и обеды, письма, постукивание на машинке, вечерние прогулки – вот, собственно и все. Храни Вас и всех ваших Бог. Не теряйте мужества. Мы с Яном вас и Мих<аила> Ос<иповича> обнимаем и целуем. Гал<ина> Ник<олаевна> и Мар<гарита> Авг<устовна> имеют Вам сердечные приветы.

Ваша Вера Бунина».

В письме от 25 сентября Бунина благодарит Цетлину «за обещание в случае возможности пойти навстречу моей комбинации» (см. выше письмо от 16 сентября) и сообщает:

«У нас гостит Бахрах. Очень приятно. Он изменился к лучшему и внешне, и внутренне. Загорелый, подтянутый. Много и интересно рассказывает, кратко, ясно и с юмором. Он вносит в нашу атмосферу спокойствие и душевный уют. <…> Леня решил ехать к нам. <…> Мы <…> в Канны почти перестали ездить, <они> очень опустели. Я только в церковь, но нечасто. <…> Ян, слава Богу, пишет, иногда по целым дням. <…> Мы теперь можем в 9 ч<асов> 30 <минут> вечера слушать Москву и бой на Спасских часах. Устроили антенну, которой целый год не было. <…> Я стараюсь выдерживать диету, в награду похудела еще – линия налицо – что, впрочем, вызывает не восхищение у моих мужчин, а страх, и меня стараются пичкать. У нас месяца за два были гости раза два – мало кто решается взять нашу гору, а я за это время была всего раз на именинах. Но скуки не испытываю и духом бодра. Если все здоровы, то жить еще можно. Если есть деньги, то питаться еще можно хорошо, несмотря на то, что на рынке нет яиц, почти никогда масла, рису, многое дается по карточкам и в небольшом количестве, но все же еще можно есть вкусно. Появилось новое блюдо – кус-кус – африканская каша, среднее нечто между манной и пшенной крупами. Встаю я с солнцем, слава Богу, оно теперь встает не рано, и часто на рассвете ухожу на базар, и как этот час бывает несказанно прекрасен. Во всем есть и хорошая сторона, умей только отыскать ее. <…> Я послушалась Вас – разрезала Вашу простыню на две, и теперь в них спит Бахрах».

9 октября Бунина пишет:

«Дорогая, Марья Самойловна, давно не писала Вам. День за днем идет. Жизнь однообразная. Прибавилась работа: Ян дает перестукивать. Бахрах еще у нас. Очень приятный. Уезжает в Ниццу на следующей неделе со всякими планами, но осуществляться ли они, один Бог знает. Книгу, которую вы взяли <для нас – М. У.> мы не получили. Послали ли Вы ее? Или она еще у Вас? Я запамятовала, Вы что-то о ней писали в письмах к Ив<ану> Алек<сеевичу>.

Если все будет благополучно, то 17 октября – на следующей неделе, Леня приезжает к нам. Доктор ему сказал, что в Париж или какое-либо другое место он не посоветовал бы ему ехать, но в Грассе для него жить хорошо. Но жить он должен по-санаторски год. Не утомляться. С одной стороны хорошо, но с другой над нами висит угроза: хозяйка написала, что на срок сдать виллу нам не может, так как сама думает вернуться на Janette, и, когда предупредит, очистить виллу мы должны быстро. И тогда неизвестно, куда мы кинемся… Но не будем гадать, надо жить настоящим и самым ближайшим будущим. Галя и Марга будут с нами четыре дня в неделю, а три у маркизы^84. Марго очень утомляется переездами, вот и придумали этот «week епсГы»85. Может быть, это и не так и плохо! Тем более, у них там комната с ванной, пианино и письменным столом, и М<арго> может заниматься не только педагогикой, но и пением, да и атмосфера там музыкальная. Что для нее очень приятно; будет в лучшем настроении, а то она чувствовала себя и физически плохо в последнее время. А как Вы? Ваши планы? Неужели не увидимся? Ян вчера был в Ницце, но Мар<ка> Ал<ександровича> <Алданова> не застал, да и никого не было дома. Не уехали ли они? Как-то к нам приехал М<арк> Александрович>. Вид у него – Вы знает – какой… Они в полном восхищении от Вас. Рассказали, как Вы живете, и я пожалела, что Марсель не в Каннах. Осень ранняя, совсем иной раз холодно, и солнце не всякий раз показывается. Нет ли у Вас известий от Валечки? Оттуда письма приходят? А что Ангелиночка? Кто уже у Шурочки. Что жалуется? Открытку от Мих<аила> Ос<иповича> получила, спасибо, что написал. Браславские (Злата Давыдовна^86) уже в Ницце, слышала про это от Мар<ка> Ал<ександровича>. В Раи^87 времени не теряют. Они сняли дом для докладов и концертов. Приходят и французы. Михельсоны снимают виллу. В Каннах я не была уже целую вечность, с 23 сен<тября>. Пойду в церковь в понедельник, мой любимый праздник – Покров. Обнимаем Вас и милого Михаила Осиповича. Галя и Маргарита Ав<густовна> шлют вам сердечный привет. Бахрах целует вашу руку и кланяется Мих<аилу> Ос<иповичу>. Целую Вас ваша Вера Бунина.

P.S.

А. Даманская, несчастная, тоже деньги, но не получила. Я написала Нат<алье> Иг<натьевне> <Михельсон>, чтобы Долгополов сделал заявление на post»88.

11 октября 1940 г. перебравшийся в Ниццу в ожидании визы Алданов просит Веру Николаевну сказать, наконец, твердо, едут ли они в Америку, т. к. «каждая виза в списке на счету». Бунин, однако, медлил с ответом.

20 октября Вера Бунина писала Цетлиной:

«Дорогая Марья Самойловна, во-первых, простите, что пишу на машинке – очень некогда, а во-вторых, что красной лентой, но синей пишу рассказы И<вана> А<лексеевича>, и нужно так или иначе истратить и красную часть: двойную ленту мне поставили самовольно, когда поправляли машинку. Вчера И<ван> А<лексеевич> с Бахрахом ездил в Ниццу и видел М<арка> Александровичам Сегодня они, как Вы знаете, покидают наши места. Как-то очень грустно. Но климат им вреден89. Слышала, что Вы еще в Марселе, потому решаюсь еще писать. Спасибо за открытку. Где же будет жить Ангелиночка? Нет ли известий о Вале? Приехал Леня, пока все, слава Богу, только началась возня, чтобы ему остаться тут. Надеюсь, что его оставят, так как он жил в Грассе 7 лет и собственно во Францию приехал именно сюда. У него и нансенсовский паспорт выдан из департамента Альп Маритим. Вид у него хороший, но вести должен еще минимум с полгода, а, может быть, и год правильную жизнь, если не хочет повторения, так ему внушительно говорил французский врач и отпустил из санатория домой только в Грасс, в Париж или другое место с плохим климатом его не отпустили бы. Он наслаждается отдельной комнатой и уже стал понемногу писать. Привез два чемодана рукописей. Говорит, что первую часть он может здесь написать. Галя и Марго “уикэнды” теперь проводят у маркизы, а мне эти дни напоминают прежнее время, когда я одна жила среди мужчин. И знаете, время очень приятное, хотя работы по дому гораздо больше. Мы теперь так распределили, когда они здесь, то работают они, когда их нет, то мы, то есть я. Бахрах помогает тем, что носит нам снизу продукты. Благодаря ему, мы кое-что теперь имеем. Стали есть новую кашу кус-кус. Вкусно. Нет картофеля, это чувствительнее всего. Без него трудно обходиться, а между тем до открытия Америки его не существовало в Европе, и никто о нем не думал, как думаем мы теперь… Как вы ездили в Виши, видели ли кого-нибудь из знакомых? Или там никого нет уже. Приехал Лунц^90, но то, что он сообщает, Вы узнаете от М<арк> Ал<ександровича>. Я рада, что Любовь Александровне <Полонской> будет не так одиноко. Я у них была в Ницце и вид их разорвал мне сердце. У Л<юбовь> Ал<ександровны>, которая очень похорошела, в глазах такая скорбь, что только на картинах видала. Сам Полонский тоже подавлен. А Ляля, сын их, стал красавцем, конечно, еще ничего путем не понимает, а потому его еще больше жалко. Они мне сказали, что не могут найти человека, который бы за них поручился. В Каннах я не была месяц. Любченко уехала в Париж к мужу в бесплатном поезде. Умер доктор Хофбаум здесь, отец художницы Логиновой<Муравьевой>, которая стала химичкой и получает в Лионе хорошее жалованье. Ее муж ученый, они тоже подумывают о Шурочке <т. е. о переезде в США – М. У.>. Погода у рас очень прохладная. Хуже всего у нас женщин с чулками, я до сих пор хожу только в носках. Наша с вами милая педикюрша сказала, что если я запущу, то могу охрометь и колено может распухнуть. Вот поэтому я и держу его в относительном тепле. Бахрах и Леня целуют вашу руку, шлют привет со всякими пожеланиями Вам и Михаилу Осиповичу. А мы с Яном Вас обоих целуем с большой нежностью. Храни Вас Бог и всех близких Ваших. Ваша Вера Бунина».

Приписки на полях: «Боюсь, что это письмо Вас не застанет. Пишу на всякий случай. На всякий случай адрес наших друзей в Базеле. Doctor Elsa Mailer (Эльза Эдуардовна) Tiillenger str.56, Basel Suisse. Если что будет нужно Ангелиночке, и я в состоянии буду сделать, сделаю».

Следующее письмо, полученное Буниным от Марка Алданова, написано уже из Лиссабона, где он ожидал парохода в Нью-Йорк. В нем он опять поднимает вопрос о переезде в США.

13 декабря

«…Я понимаю, как Вам трудно собраться в Америку: дороговизна жизни, переезд, риск и т. д. Однако, если Вам, по бытовым условиям, будет очень тяжело в Грассе (недостаток еды, топлива), то не переедете ли Вы временно в Лиссабон? <…> Знаю, что сюда въездную визу получить трудно. Однако <…> дадут и Вам».

В этом же письме упоминается Нобелевская премия, поскольку в 1937 г. Бунин по своей инициативе выставлял кандидатуру Алданова. Теперь Алданов пишет:

«…Имеете ли Вы известия о Зайцевых? Где Мережковские? Я считал весьма возможным, что он в этом году получит Нобелевскую премию… Кстати, уж будьте милы: в этом году тоже напишите заказное письмо в Стокгольм: никаких надежд не имею, но ведь покупал же я билеты в Национальную лотерею. <… > Редакцию Вы знаете: переведен на 23 языка, есть статья в “Британской Энциклопедии”. Я никогда не просил бы, если б Вы этого первый не сделали».

Бунин 22 декабря записывает в своем дневнике:

«Письмо от Алданова из Лиссабона (послано 13 Дек.). 1Цетлины тоже в Лиссабоне, визу в Америку еще не получили. Алдановы уезжают 28 Дек.)»91.

27 декабря, накануне отъезда из Лиссабона в США, Алданов писал Вере Николаевне:

«…Мы завтра уезжаем на португальском> пароходе. <…> В третьем классе, но получили каюту на двоих… Перспективы в Америке не блестящие. <…> Я всё же думаю, что какое-нибудь издание мы там наладим. <…> Сведения Ваши о нужде писателей – удручающие. Особенно я боюсь за Зайцевых, которых так люблю.

<…> Если я буду зарабатывать деньги в Америке, попытаюсь участвовать и в деле помощи оставшимся».

На это письмо Бунин пишет Алданову:

«…Дорогой, милый друг, нынче (8 янв<аря>) получено Ваше письмо В<ере> Н<иколаевне> от 27 дек<абря>. Да хранит вас Бог в пути – Вас и дорогую Т<атьяну> М<арковну>. Ваше письмо с советами давно получил, спасибо. Рассказы не посланы Вам мною по боязни – дойдут ли? – почта теперь плохая. У меня теперь готова новая книга в 25 новых рассказов (все о любви!), из коих только 9 было напечатано в газете, называется по первому рассказу чудесно – “Темные аллеи”. Но куда, куда их девать! Надеюсь переслать вам копии их – для хранения (ибо Бог ведает, буду ли жив, здоров). <…> мне будут посылать немного на мою нищету от Комитета Толстой <Толстовский фонд – М. У.>, но пока еще ничего нет, а холодно, страшно холодно и голодно, а В<ера> Н<иколаевна> бледна как полотно. <…> Горячо целую вас обоих. <…> Ваш Ив. Бунин».

Последнее письмо Буниной 1940 года – от 15 декабря, было отправлено уже на адрес А. Н. Прегель в Нью-Йорке. Оно начинается с поздравления по случаю дня рождения Шурочки. Затем следует подтверждение, что из неоккупированной зоны в оккупированную можно посылать «почтовые переводы до 2.000 франков» и подробный отчет об удручающем финансовом положении их общих знакомых, литераторов-эмигрантов:

«…Помощь Тэффи необходима <…> Чек, посланный д<октором> Долгополовым, видимо, не попал в руки Фаины Осиповны – месяц тому назад она просила меня выслать ей эти деньги… Александра Львовна^92 известила, что посылка денег запрещена. Мережковские получают из мэрии по 8 франков в день на человека. Лоло гонят с квартиры. Даманская в полном отчаянии – так и не дошли до нее 300 франков из По. Зайцевы известили “besoin de provisions et d’argent”93 <…>. Ремизовы и Шмелев тоже без всяких средств. От Алексея Петровича Струве знаю, что Рощин94, Михаил Струве и Лоллий Иванович Львов^95 без работы. Относительно писателей из “Объединения”96 у нас имеется мало сведений: Ладинский^97 уехал из нашей зоны, адреса не оставил. Адамович в Ницце, слышала, что он нуждается. Червинская^98 в La Favi re^99, Яновский в Тулузе. Кнут^100 в Тулузе. Варшавский^101 в плену. Об остальных ничего не знаем, никто почти не пишет».

Письмо Буниной, несмотря на описанные бытовые трудности и дурные вести о близких^102 – «За один месяц три смерти!» – заканчивается на весьма оптимистической ноте:

«…Встаю я с солнцем, слава Богу, оно теперь встает не рано, и часто на рассвете ухожу на базар, и как этот час бывает несказанно прекрасен. Во всем есть и хорошая сторона, умей только отыскать ее. Еще раз шлю Вам поцелуи, приветы, поклоны, всем на выбор. Да хранит Вас Бог. В.Б.».

Далее следует приписка рукой Бунина:

«Дорогие мои, обнимаю Вас от всей души. Передайте мои поцелуи Алдановым. Храни Вас Бог».

В новом 1941 году Вера Николаевна опять-таки говорит «о делах», сообщая пофамильно (Лоло, Даманская, Тэффи, Зайцевы, Рогнедов, Ивановы и др.) «…все, что я знаю о тех, кто по ту сторону < имеется в виду оккупированный немцами Париж и вишистская часть Франции – М. У.>», – а затем в первых январских письмах 1941 года дает «Милой и дорогой Марье Самойловне… отчет о нашей маленькой жизни» на «Жанетте».

13 января:

«У нас уже в три мясные дня нет мяса. Сегодня спасались колбасой, я больше вприглядку. Зато получили <неразборчиво> масло сливочное и вместе с ним кус-кус. Морковь исчезает, сегодня на рынке удалось достать лишь фрукты. Пока есть капуста. Но лука – нет, чеснока тоже нет. Относительно картофеля – время до открытия Америки <т. е. полное его отсутствие – М. У.>. Много фиников, есть мандарины, яблоки, но дорогие. Сыр я сегодня видела, но купить не могла: теперь каждый обыватель должен быть приписан к какому-нибудь магазину, и может покупать тот или иной продукт не только по карточкам, но и в одном только своем магазине. Очередь большая за кониной и перед колбасными < изделиями – М. У.>. Пропали все консервы с овощами. Остались лишь фруктовые соки. Здоровье мое не очень хорошо. Бывают и припадки <сердечные – М. У.>. Сижу на строгой диете. Устаю быстро. Утомляет беганье по магазинам. Стояние в мясном, в счастливые дни, когда он открыт. Из конфет остались лишь fruits confits^103, но они дороги. Марг<арите> Авг<устовне> и Лене дано молоко – это украшает и наш утренний завтрак. Леня меня очень радует в духовном отношении. Он поддерживает атмосферу. Много работает над своей книгой. Старается вести правильный образ жизни. Не расходует зря своих сил. Редко куда выезжает. В Каннах еще не был. Если бы было настоящее питание, то, вероятно, он бы быстро поправился. Но все терпимо, если он будет вносить в общий котел 300 фр<анков>. Бесплатно ему жить, где он живет, нельзя. Вы знаете его средства. <…> Да, Лене разрешено жить до 1 апреля. Но я надеюсь, ему продлят. Сегодня вызывают Алю <Бахраха – М. У.> в полицию. Читала в последнее время Чехова. Понятно, почему у нас произошла революция. Много замечательного он написал. И когда читаешь его сплошь, то понимаешь, что главная беда это в безрелигиозности всей жизни. От нее <религии – М. У.> все качества. Жизнь должна быть проникнута религиозным, так сказать, ощущение, а без этого будет то, что есть в мире. Гуманизм без религии – слабая вещь. Но, конечно, религия должна быть свободна от всяких изуверств и свободна до бесконечности. И каждый человек должен быть бы внутренне свободен и религиозен, но это, конечно, утопия. <…> А у Илюши <Фондаминского> нет больше книг^104. А Софья Михайловна З.105 заболела, видимо, затяжной болезнью. Все шлют дружеский привет. Мужчины <Бахрах и Зуров> целуют Вашу руку. Кланяются все Мих<аилу > Ос<иповичу>. Мы с Яном обнимаем Вас».

14–16 января. «Дух у меня бодр. Я легко переношу продовольственные лишения. Убивает быстрое утомление – нужно много лежать. <…> Теперь, чтобы попасть в автобус и сидеть, нужно потратить час для получения билета, а так как у меня были еще дела в городе, то я вышла во вторник за два часа. Покупки оставила в знакомом магазине. Простояла часа в очереди, была вознаграждена, получила первое место. <…> Зашла в магазин узнать: взяты ли продукты, купленные утром. Обогрелась немного. Узнала, что Леня заходил и взял. Еще кое-что купила. В это время поднялась луна. Безлюдье. Тишина. Морозец. Очарование почти мистическое. Тихо поднималась, но все же чувствовала утомление с каждым шагом. Дома. Крик Лени: “Что с Вами, Вы – серая, на вас лица нет?!” – “Устала”… они уже обедали. Я села, похлебала супа манного, вкусного, а потом – тушеная капуста, второй раз в день. Вкусно, но думаю, мне вредно. Сразу легла. Немного першило в горле. Да так и пролежала почти весь вечерний день. Был и припадок, возможно, от капусты и усталости. Держать диету сейчас почти невозможно. Даже не всегда возможно приготовить “легюмный” суп^106. Ян и Леня волнуются, что я худею, трогательно уделяют от себя орехи, варенье… Говорят, что трудны будут следующие три месяца. Но я надеюсь на Бога. Мама во времена большевизма писала: “Бог даст день, Бог даст пищу”. Хуже там, где Борис – Вера <3айцевы>. Как они там крутятся? <…> Алек<сандр> Васильевич> <Бахрах> делает вылазки в Канны и Ниццу. Есть какие-то виды на будущее. Его присутствие развлекает Ив<ана> Ал<ексеевича>. Он думает с ним поладить, так что мы все рады, когда он у нас. К тому же он единственный, кроме Гали, кому не опасно носить тяжелые мешки, хотя носили мы все, но когда он у нас, то он это берет на себя. Галя <Кузнецова> и Марг<арита> Авг<устовна> <Степун> переболели – грипп. Давно не ездили в Канны. Думаю, что Марг<арита> Авг<устовна> больна серьезно, но она перемогается, конечно, ей необходимо усиленное питание, «но где его замызить», – как говорил один мужик. Кстати, если будут давать что-нибудь^107 <…>, не забудьте и о Гале. Ведь ее положение тоже трудное».

В отличие от своей неунывающей жены сам Бунин, явно испугавшийся навалившихся на него бытовых проблем, шлет Цетлиной в начале 1941 года подряд два исполненных отчаяния просительных письма.

24 января:

«Дорогие Марья Самойловна и Михаил Осипович, надеюсь, что вы уже у Александры Николаевны. Спешу сообщить Вам, что до сих пор я из Америки не получил еще ничего и что мы находимся в положении совершенно катастрофическом – доживаем последние гроши, в полном голоде и адском холоде. Помогите через кого-нибудь ради Бога. Целуем Вас и кланяюсь А. Н. и ее мужу

Ваш Ив. Бунин.

Приписка: У Веры Николаевны все припадки и слабость от пищи св. Антония крайняя. Едим один голый кус-кус».

29 января:

«Дорогая Марья Самойловна, материальное положение наше с тех пор, как мы расстались, ухудшилось до крайности – я никогда в жизни не был в таком отчаянии, как теперь. И ниоткуда помощи. Расходы, при всем нашем страшном холоде и голоде, страшные (не говоря уже о налогах по Парижу и по Грассу, по taxe de sejour^108, по электричеству и т. д.) и при том нас 6 человек – ибо куда, куда я дену М<арго>, Зурова, Бахраха!! Они все без гроша и все больны. Не могу писать – руки трескаются от холода. От Я. Б. Полонского узнал, что деньги для меня от А. Л. Толстой давно пришли в По, но я их не получил и не получу, верно. Почему послали через По, а не прямо? Гроши, но вот я и их теряю. Целую Вас и Михаила Осиповича, поклон Александре Николаевне. Ваш Ив. Бунин».

Следует отметить, что интимные записи за это время – в дневнике 109 – выдержаны во вполне спокойных тонах, по крайней мере, «вопль отчаяния» из них не прочитывается.

Приехав в Нью-Йорк, настойчивый Алданов возобновил вопрос о переезде в Америку Буниных.

1 февраля 1941 года:

«…Но отчего же Вы всё-таки ничего не сообщаете о своих планах? Я Вам писал о Лиссабоне, о Нью-Йорк е, меня здесь все первым делом опрашивают, приезжаете ли Вы и когда, а я ничего ответить не могу! Повторяю, советовать Вам ничего не могу и не хочу. Я Соединенными Штатами доволен… Если журнал создастся, то мы хотим в первой же книге поместить начало “Темных Аллей” (и включим Вас в список “при ближайшем участии”. Можно?). Ради Бога, пошлите мне тотчас один экземпляр… Но тоже ради Бога: помните о существовании в С<оединенных> Штатах законов! (Это относительно сюжета). <…>Если же журнал не создастся, то плохо наше дело во всех смыслах, на своем языке нам тогда печататься негде».

Главные темы всех следующих писем – это журнал и возможный переезд Буниных в Америку.

21 марта:

«…Толстый журнал будет почти наверное. <…> можно будет выпустить книги две. А потом будет видно. <…> Вы должны быть в первой книге… Напишите же мне, наконец, приедете ли Вы сюда или нет. Для Вас и Веры Николаевны будут и виза и билеты, – это мне твердо сказали».

Бунина, в свою очередь, заботит мысль о собственных творениях, да о том, как выживать. 10 апреля он сообщает Алданову:

«Дорогой друг, нынче отправляется к Вам совсем готовая книга моих новых рассказов под общим названием (по первому рассказу) “Темные аллеи” (вся о любви). <…> Посылаю ее, не надеясь, что она будет напечатана, а для сохранения для потомства – мало ли что может случиться со мной, пусть же будет один экз<емпляр> у Вас. А если что-нибудь и где-нибудь можно будет напечатать по-русски или в переводе, буду рад, конечно. <…> Новость у нас одна – все страшно растущая наша нищета (а нас ведь шесть человек110) – форменная погибель. Целую Вас и Т<атьяну> М<арковну>. Ваш Ив. Бунин.

Подарков Ваших мы так и не получили. Едим дикую репу, свеклу для скота без масла».

14 апреля:

«…Вчера писал Вам, что рукопись моей новой книги (“Темные аллеи” по первому рассказу), в которой 21 рассказ, послана Вам. Если печатать из нее, над каждым <рассказом – М. У.>, м<ожет> б<ыть>, следует ставить: из книги “Темные аллеи”. Но это не обязательно. <…> Но вот что главное: ведь Вы понимаете, что я могу быть в журнале только таком, где одна беллетристика. А то как же? Я ведь художник и больше никто. В<ера> Н<иколаевна> так стала худа, бела и суха, что смотреть страшно. Я тоже хорош – руки, ноги – палки… Борис <3айцев> пишет про себя: “Я стал похож на Ганди”. – Виза, билеты – хорошо, но чем же, чем буду я существовать? <…> Все Вам обоим кланяются, я Вас обоих очень люблю и целую. <…>».

Алданов пишет Бунину 15 апреля:

«…если Вы питаетесь одной брюквой и если у В<еры> Н<иколаевны> “летают мухи”, то как же Вам оставаться в Грассе?! Подумайте, дорогой друг, пока еще можно думать. Возможность уехать Вам вдвоем – есть… Как Вы будете жить здесь? Не знаю. Как мы все, – с той разницей, что Вам, в отличие от других, никак не дадут “погибнуть от голода”. Вы будете жить так, как жили во Франции тринадцать лет до Нобелевской премии. <…> Только что я позвонил Александре Львовне <Толстой>. Она мне сказала, что для Вас собрано уже пятьсот долларов, из которых 50 и 150 уже Вам переведены… Кроме того послана посылка. Кроме того, по её словам Вам обеспечены… два билета для поездки из Лиссабона сюда. <Что касается журнала, то в начале – М. У.> обещали золотые горы. Когда дело дошло до выполнения, то оказалось, что немедленно можно получить 500! <…> Одну книгу мы всё-таки выпустим осенью, а там видно будет. <…> я кое-как живу своим трудом. <…> Пишу в американских журналах, – по-русски или по-французски. <…> а они переводят сами».

К концу апреля 1941 года настроение у Буниных явно стабилизировалось, состояния страха и безысходности отступили перед человеческой приспособляемостью к условиям реальной жизни. Это видно из письма Буниной Цетлиной от 27 апреля, где, например, есть такие строки:

«Вообще установился новый быт, в который мы уже вжились. И если бы у меня было больше сил, то я с удовольствием проводила бы иногда время в очередях. Много новых черт узнала я во французском народе, больше почувствовала страну. Надо сказать, что я очень бодра духом и даже нахожу, что в такой трудной жизни есть и своя хорошая сторона. Все стали менее требовательны. Капризам места нет, но это, конечно, хорошо с духовной стороны, а с физической – трудновато

<…>

За последнее время я стала из Лиссабона^111 получать разные съедобные вещи и сразу почувствовала прилив сил! <…> Мы пита<емся> почти исключительно овощами, но без картофеля, почти стали травоядными животными. Мясо имеем два раза, а иной раз и один в неделю, раз в неделю, а иногда раз в две недели выдается что-нибудь из колбасной, в последний раз по 50 гр. на лицо. Но были и этим довольны: на пасху была ветчина! Правда по лепестку, но и это было приятно. Было и несколько крашеных яиц. Вот и все из пасхального стола! <…> На праздниках все, кроме меня, побывали в гостях, и кто-то покушал курочки, кто уточки. А у меня на первый день был длительный припадок <желудочные боли – М. У.>, и я не поехала, куда была приглашена. Но курицу тоже попробовала, мне прислал хозяин <одного дома – М. У.> вместе с И<ваном> А<лексеевичем>. И, нужно сознаться, вкусной она мне показалась такой, что и сейчас вспоминаю с волнением».

Теме «отсутствие картофеля» заметное внимание уделяет и Бахрах, иронизируя по поводу одной фразы Бунина, цитируемой в воспоминаниях А. Седых:

«…“В прошлом году еще мог писать, а теперь не имею больше сил. Холод, тоска смертная, суп из картошки и картошка из супа…”112

Надо тут отметить, что департамент Приморских Альп, в котором находится Грасс, картошки да и вообще овощей почти не производит, и в военные полуголодные годы, то есть, в тот период, когда я у Бунина жил, картошка была у нас величайшей редкостью. Ее почти невозможно было достать даже на черном рынке, и только несколько драгоценных картофелин иногда, крайне редко, преподносили Бунину в знак почитания знакомые русские куроводы из окрестностей Грасса, которые разводили эту изысканную овощ только для себя. Эти полузабытые нами плоды земли Бунин тотчас же уносил к себе наверх, хранил за семью замками и ни с кем, конечно, ими не делился.

Не менее непонятно в этом письме заявление о том, что он не имеет сил писать: это был как раз период его напряженнейшего творчества, когда над рассказами, составившими сборник “Темные аллеи”, он работал с утра до вечера, почти без передышки, точно торопясь их дописать» (Бахрах. С. 31).

И все же весной 1941 года Бунин продолжал паниковать настолько, что решился написать даже Алексею Толстому:

2 мая: «Алексей Николаевич, я в таком ужасном положении, в каком еще никогда не был, – стал совершенно нищ (не по своей вине) и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной. У вас издавали немало моих книг помоги, пожалуйста, не лично, конечно: может быть, Ваши государственные и прочие издательства, издававшие меня, заплатят мне за мои книги что-нибудь? Обратись к ним, если сочтешь возможным сделать что-нибудь для человека, все-таки сделавшего кое-что в русской литературе. При всей разности наших политических воззрений, я все-таки всегда был беспристрастен в оценке современных русских писателей, отнеситесь и вы ко мне в этом смысле беспристрастно, человечно. Желаю тебе всего доброго.

Ив. Бунин»113

6 мая Бунин пишет Алданову большое письмо, в первой части которого подробно описывает свои бытовые трудности:

«…Живем мы все хуже и хуже, истинно на пище Св. Антония, но и та пища становится уже до смешного дорога. Кроме того, пропадаю от налогов – плачу taxe de sejour 114 за всех своих домочадцев, – не выгнать же их на улицу без гроша в кармане! – выплачиваю квартирный налог (почти 2 тысячи) и должен, оказывается, заплатить еще около четырех тысяч налога, причитающегося с хозяйки нашей виллы, уехавшей из Грасса еще 3 сент<ября> 39 года: раз, говорят, она уехала и не может платить, платите Вы, Monsieur Bunin, из той суммы, которую вы должны ей заплатить за виллу; я отвечаю, что я ей за первый год уже все заплатил и имею на это расписки, а за второй не плачу и не буду платить до окончания войны, не имея на это никакой возможности; но меня не слушают, – мы, говорят, ничего этого знать не хотим и, если не заплатите, будем вас преследовать. Написал в Виши министру финансов, но навряд он мне поможет < Да, требуют еще за парижскую квартиру 2900 фр.!>. Но оставим мы все это – равно как и все то прочее, что я переживаю.

<…>

“Темные аллеи” Вы теперь, верно, уже получили – от Сергея Николаевича Барсукова, русского американца, известного пианиста, жившего в Cannes <Каннах> (хорошего знакомого Рахманинова)…

<…>

Повторяю: эту книгу я послал Вам прежде всего потому, что мне часто приходит в голову: мало ли что может со мной случиться, пусть будет один экземпляр моей новой (и, верно, последней) книги в сохранности, в надежных руках – для потомства»

На печатание книги Бунин, судя по его высказываниям в письме, не надеется. Более того, сомневается в возможности печатания его сборника в журнале, т. к. неясно «будет ли журнал и сколько времени он просуществует. <…> Ведь журнал не альманах».

В заключительной части письма Бунин переходит к главному – сообщает, что его официально уведомили о выдачи ему американской визы и тут же, не взирая на отчаянное положение, в котором он находится, пространно объясняет своему другу, почему он якобы не может позволить себе уехать в США.

«…что же мне теперь делать? Очень, очень благодарю Вас за Ваши заботы и прошу передать благодарность Александру Федоровичу <Керенскому>. Но – как решиться ехать? Доехать, как Вы говорите, мы можем. Но опять, опять: что дальше? Вы пишите: “погибнуть с голоду Вам не дадут”. Да, в буквальном смысле слова “погибнуть с голода”, м<ожет> б<ыть>, не дадут. Но от нищеты, всяческого мизера, унижений, вечной неопределенности? Месяца два-три будут помогать, заботиться, а дальше бросят, забудут – в этом я твердо уверен. Что же до заработков, то Вы сами говорите: “будут случайные и небольшие – чтение, продажа книги, рассказа…” Но сколько же раз буду я читать? В первый год, один раз…, м<ожет> б<ыть>, и во второй еще раз… а дальше конец. И рассказы, книги я не могу печь без конца – главное же продавать их. И самое главное: очень уж не молод я, дорогой друг, и В<ера> Н<иколаевна> тоже, очень больная и слабая… <…> Короче сказать – ни на что сейчас я не могу решиться. Визу иметь на всякий крайний случай (который, конечно, вполне возможен) буду рад. И если ее длительность будет хоть полугодовалая, может быть, мы ею воспользуемся. Целую Вас и дорогую Т<атьяну> М<арковну> с большой любовью и грустью. <…>

Поклон друзьям.

Ваш Ив. Бунин»

2 августа Алданов пишет Бунину:

«…Ваши рассказы я получил и страшно вам благодарен. Они чудесны. От многих я в полном восторге. Но смелый Вы человек, дорогой Иван Алексеевич! Ведь ругать вас за вольности некоторых сцен будет всякий, кому не лень: будут говорить “порнография!”, “лавры автора леди Чэттерлей” и т. д.»

Трудности с журналом, на которые жаловался Алданов, удалось преодолеть. «Новый журнал» был основан. 25 октября Алданов сообщает:

«… наш журнал почти осуществлен, иными словами обеспечена уже одна книга и есть надежда на вторую. В первой <книге “Нового Журнала”> на первом месте появятся “Руся” и “В Париже”. Я Вам говорил о 100 франках за печатную страницу <…>, но фактически Вы получите несколько больше. <…> Оба рассказа небольшие. Но во второй книге, если она выйдет… мы напечатаем “Натали”; это, по-моему, самый лучший и просто изумительный рассказ, одна из лучших Ваших вещей вообще… Журнал мы редактируем с Цетлиным».

11 декабря Бунин пишет:

«Дорогой Марк Александрович, с радостью и облегчением получил Ваше письмо (от 25 окт<ября>), ибо стал уже думать, что Вы меня не только забыли (как забыли М<арья> С<амойловна> и М<ихаил> 0<сипович> <Цетлины>), но что я Вам сделался даже несколько противен своими однообразными жалобами (как Денисов в тифозном лазарете Ростову). Благодарю Вас за дружеские слова и за некоторые добрые вести».

Далее он сообщает о посылке своего для второго номера «Нового журнала» исправленного варианта рассказа «Натали» и с гордостью рассказывает:

«Вот Адамович, которому я недавно прочел у нас “Генриха” – и который впрочем из всех моих новых рассказов знает только один этот – вдруг сказал мне с совсем необычной для него горячностью: “Знаете, я слушал ‘Генриха’, как князь Андрей пение Наташи!”. <…>

Прислать ли мне книгу журнала? Конечно, страшно желал бы видеть ее, но Вам видней – следует ли? (О, Господи, Господи!). Во всяком случае, пришлите мне, пожалуйста, хоть оттиски <…>, если уже нельзя всю книгу. – Почему Вы пишете, что здоровье Ваше стало хуже? Что с Вами? Вот мое так очень портится: недели 2 тому назад пошел вниз завтракать (можете себе представить, что это за “завтрак”!) и вдруг почувствовал дурноту и морскую болезнь – вскочил, сблевал и упал без сознания. Скоро прошло, но едва не умер. Камфара и т. д. Постепенно дохнем от нищеты, недоедания. Крепко целую Вас и дорогую Т<атьяну> М<арковну>».

26 апреля 1942 года в письме Бунина звучит просто вопль отчаяния:

«Дорогой Марк Александрович, Вы мне не пишете уже почти год, А<лександра> Л<ьвовна> тоже, мне поэтому особенно тяжко, стыдно, мерзко опять и опять писать о своей погибельной жизни. Зимой кое-что получил, ранней весной тоже, но все уходит как в прорву, несмотря на то, что дохнем с голоду, а тут еще уже давно больна язвой в желудке В<ера> Н<иколаевна>, которую надо лечить и питать всякими правдами и неправдами особо, – и надежд на ближайшее будущее, когда совсем уж опустеет моя казна, никаких. Поэтому опять – и, клянусь, в последний раз – прошу Вас обратиться к кому-нибудь помочь мне. Пишу заранее, ибо что впереди? И когда получите это письмо? И когда придет помощь, если таковая будет?»

Читая письма Веры Николаевны военных и послевоенных лет (см. ниже), нельзя не обратить внимание на некоторую навязчивость темы о недостатке мясной пищи. Она как-то не вяжется с ее образом воцерковленной православной женщины^115, даже с учетом того, что по медицинским показаниям^116 Вера Николаевна постов могла не соблюдать. Возможно, что ее горькие сетования на сей счет, это, скорее всего, калька с эмоциональных выплесков мужа, который был весьма требователен к разнообразию пищевого ассортимента. В свою очередь Бахрах, сделавший особый акцент на воцерковленности Буниной, дает интересный комментарий, позволяющий более отчетливо высветить ее образ:

«Вера Николаевна утверждала, что в драматические периоды ее парижской жизни, когда она стояла на каком-то распутье, не зная какой избрать выход, потому что ни один из тех, которые могли ей тогда представляться, внутренне ее не удовлетворял, ее спасла “вера”.

Конечно, это было для нее несомненным облегчением, отчасти возвратом к дням юности, потому что ее отец, будучи сам человеком верующим, не мог не внушать своей дочери религиозных чувств. Но все же, если я осмелился поставить в данном случае слово “вера” в кавычки, то только потому, что мне всегда казалось, что в ее религиозных побуждениях было меньше внутренней одухотворенности, чем внешнего тяготения и церковности. Ее внутренние переживания, поскольку об этом можно хоть как-то судить со стороны, вызванные в каком-то смысле “крушением” нормального жизненного пути женщины определенного возраста, словно удовлетворялись ритуалом. <…> Как мне кажется, сама церемония евхаристии была ей созвучнее и нужнее, чем слова Нагорной Проповеди» (Бахрах. Сс. 133–134).

Алданов, переживавший за Буниных, пишет 26 мая:

«…Господи, как Вы ошиблись, что не приехали. <…> Не сомневаюсь, что Вы здесь не голодали бы. <…> Меня постоянно о Вас спрашивают и не только русские, но и американские писатели.

<…>

Будет ли четвертая книга “Нового Журнала” – я не знаю»117.

8 июля Бунин шлет Алданову короткую записку по-французски:

«Мой дорогой друг, я прошу Вас сделать все возможное для получения визы для меня и Веры. Обнимаю Вас и Татьяну Марковну».

Через месяц, в последнем Алданову письме военного времени следует горькое признание.

8 августа:

«Наконец-то письмо от Вас, дорогой друг. Да, я очень ош<ибся>, что не поехал. <…> <Вера> <Николаевна> так худа и слаба от язвы желудка и голода, что твердит, что не доедет. Ну а здесь, что будет с нами осенью и зимою. Которые будут гораздо хуже прежних всячески, да еще при том, что я теперь ничего ниоткуда не получаю, живу тем, что распродаю последнее, и должен еще заплатить за парижскую квартиру. Которую одно время уже описали вместе с 9 чемоданами моего архива… <…>. Нас теперь четверо <Галина> Н<иколаевна Кузнецова> и М<аргарита А<вгустовна> Степун бросили нас еще 1 ап<реля> – нашли богатую сумасш<едшую> старуху^118, которая их прекрасно содержит – нас четверо, еще не мало при одном моем пустом кармане. <…> Оч<ень> благодарю за теплые слова о моих писаниях. Рад буду, если Цвиб<ак> издаст в своем издательстве мою книгу – надеюсь прислать уже совсем, совсем исправленную рукопись. Кнопфу^119 я продал мои прежн<ие> книги не за единовр<еменную> сумму, а за проценты, горячо прошу М<ихаила> О<сиповича> <Цетлина> поговорить с ним. <…>».

Затем переписка между Буниными и их заокеанскими друзьями прекратилась вплоть до осени 1944 года.

Как видно из писем Буниных военного времени и воспоминаний Бахраха, несмотря на нервозно-угнетающую атмосферу продуктового дефицита, «Грасские сидельцы» отнюдь не чувствовали себя «объедающими» местный народ чужаками. Даже в нескончаемых очередях отношение к русским оставалось неизменно доброжелательным. Об этом свидетельствует хотя бы такое высказывание Веры Николаевны, режущие ухо человеку, знакомому с практикой советских очередей: «если бы у меня было больше сил, то я с удовольствием проводила бы иногда время в очередях» (sic!).

Это провансальское дружелюбие по отношению к русским, по-видимому, позволило Бахраху утверждать, что Бунин:

«В Грассе <…> чувствовал себя совсем “дома”. Ведь в каком-то смысле он мог бы, не кривя душой, повторить крылатые слова знаменитого датского астронома: “Мое отечество там, где видны звезды”. Бунину было хорошо там, где он мог спокойно работать, совершать прогулки, иногда встречать людей, ему симпатичных. А что было на заднем плане в сущности было для него второстепенным. <При этом он> всегда оставался вполне русским человеком со всеми его достоинствами и недостатками, со всеми его пристрастиями и отталкиваниями. Но только Россию он носил в себе и никогда не напоказ. Она выливалась в его писаниях, более чем вероятно заполняла все его мысли в течение все учащавшихся бессонных ночей. Оттого-то было не так уж существенно, где он проживал, и так случилось, что подобно Гоголю, Тургеневу, Герцену, а отчасти и Горькому лучшее из написанного им было создано заграницей» (Бахрах. С. 126).

Послевоенный период: 1944–1953 годы

«На рассвете 24-го <августа> вошли в Грасс американцы. Необыкновенное утро! Свобода после стольких лет каторги!»120

Прошли, наконец, тяжелые годы войны, те «…пять лет <в течении которых – М. У.> сидели мы безвыездно в Грассе, в голоде, а зимой в лютом холоде, в нужде, – заработков, конечно, не было никаких (да они и теперь очень, очень слабы), – а кроме того, еще под игом оккупантов» (письмо Бунина Н. Д. Телешову от 8 декабря 1945 года^121).

Бахрах в книге «Бунин в халате» пишет, что в послевоенные годы:

«И. А. почти беспрестанно болел, то был подолгу прикован к постели затяжным гриппом, то обнаруживались еще другие, более неприятные органические недомогания. <…>Он все трезвее чувствовал, что все кончается, все от него ускользает, что вот-вот придет час расставания с этим миром, который он ругательски ругал, но все же считал прекрасным. Раньше он исчислял время годами, теперь строил планы только на месяцы вперед и все чаще стал, в разговорах и письмах, применять толстовское “е. б. ж.” <“если буду жив”> (Бахрах. С. 120). <…> Болезнь Бунина, доктора, лекарства, его путешествия в “Русский дом” в нелюбимый им Жуан ле Пен 122 были основной темой, которую мы еще обсуждали, да еще Вера Николаевна то и дело негодовала, что Ивану Алексеевичу до зарезу нужен тот или другой том писем Чехова, а его все нет, как нет. Иногда у Буниных, кажется, по четвергам еще сходились гости, кое-как отпраздновали восьмидесятилетие Ивана Алексеевича» (Бахрах. С. 137).

Сразу после окончания войны переписка Алданова с Буниными восстановилась. В своем первом письме Алданову из только что освобожденной Франции от 19 декабря 1944 года Бунин пишет:

«Дорогой друг, наконец-то первые вести от Вас! Открытка от 10 окт<ября>, телеграмма и деньги (чуть не заплакал – вышло всего меньше 5 тысяч – это сейчас гроши у нас – не посылайте больше таким способом, – если есть у Вас еще что-нибудь для меня, – лучше подождите). <…> С нетерпением ждем от Вас длинного, подробного письма. Что напечатано из моих рассказов в журнале за все время? <…> Издал ли мою книгу “Темные аллеи” Цвибак? Если нет, молебен отслужу! Я написал к этой книге еще немало новых рассказов, из них посылаю Вам авионом три. Известите о получении и судьбе их. Сколько раз в год выходит “Нов<ый> журнал”? Что нового написали Вы? <…> Очень благодарю Вас за устройство продовольственных посылок – погибаем от голода (и холода). Жили все эти годы ужасно, теперь еще хуже. Я продал почти дотла все, что мог продать, – даже из белья. (А как мы жили в других отношениях до бегства отсюда немцев, Вы теперь, конечно, уж знаете от Полонских). Здоровье мое очень ухудшилось <…>. Сидим все еще в Грассе – в Париже уж совсем замерзнешь. А вообще куда нам придется деваться – и ума не приложишь: Вы представляете себе, конечно, что будет в Европе почти повсюду! Был слух, что Вы собираетесь вернуться в Париж – правда ли? <…>. Теперь мы живем втроем – Марта <Степун> и Г<алина> Н<иколаевна> уже 1^1Л года в Германии, Бахрах, проживший у нас 4 года, уехал недавно в Париж. С нами только Зуров <…>. Целую Вас, Т<атьяну> М<арковну> и всех друзей. В<ера> Н<иколаевна> тоже. Она стала совсем скелет».

17 января – первый вопль о помощи с просьбой о деньгах, что станет постоянным лейтмотивом переписки оказавшихся в полной нищете и болезнях Буниных в послевоенные годы:

«Получил Ваши деньги – всего лишь 4900 франков. Ужас! А тут холод, голод, болезни – нечто вроде “Смерти Ивана Ильича”. Пишите мне хоть немного, имейте сострадание!»

Сострадания Алданову было не занимать. В ответном письме он зовет Бунина в Америку, обещает раздобыть для них билеты “в кредит”, уверяет, что визу они получат без затруднений, хлопочет об издании бунинских рассказов… 23 марта 1945 г. он сообщает:

«…Прежде всего “Темные Аллеи”123. Согласно вашему указанию, я передал их Цвибаку. Они были изданы^124. Но <…> некоторые Ваши рассказы не могут быть здесь напечатаны: на издание сразу же был бы наложен арест с преследованием. <…> Здесь “насчет нравственности строго”. Отзывы в немногочисленных пер<иодических> изданиях были восторженные, но русская колония в Америке книг вообще не читает… Один из рассказов удостоился большой чести: его взяло в антологию мировой литературы рассказов американское издательство Фишера…»

23 апреля, когда советские войска штурмовали Берлин, Бунин пишет в Париж чудом выжившим при нацистском терроре против евреев Я. Б. и Л. А. Полонским – родным Марка Алданова, с которыми очень сблизился за годы «Грасского сидения» во время войны:

«Милые друзья, надеемся быть в Париже 1 мая. Поздравляю с Берлином. “Mein Kampf…” Повоевал, так его так! Ах, если бы поймали, да провезли по всей Европе в железной клетке! Сердечно обнимаю. Ваш Ив. Бунин»125.

В освобожденном «русском Париже» в это время жизнь буквально кипела от появившихся надежд, ожидания скорых перемен к лучшему и сиюминутных восторгов. Знаменательным событием в послевоенной жизни парижской эмиграции явился прием, устроенный в советском посольстве 12 февраля 1945 года^126 для группы ее видных представителей, в число которых входили хорошие знакомые Буниных – В. А. Маклаков^127, Е. Ф. Роговский^128 и В. Е. Татаринов. Прием прошел в приподнятой и весьма дружелюбной обстановке. В эмигрантской среде закипели жаркие дискуссии на тему «Что делать?» и «Как в нынешних условиях бытия позиционировать себя по отношению к Москве?», сопровождавшиеся ссорами, громкими скандалами и взаимными обвинениями в предательстве «идеалов». Отзвуки парижских баталий звучали и в Грассе. Под их аккомпанемент Бунин стал задумываться о возможности возвращения на родину. В письме Я. Б. Полонскому он писал:

3 марта: «Вы <…> знаете, что еще давным-давно меня три раза приглашали “домой” – в последний раз через А. Н. Толстого (смертью которого я действительно огорчен ужасно^129 – талант его, при всей своей пестроте, был все-таки редкий!) (Теперь я не отказываюсь от мысли поехать, но только не сейчас и только при известных условиях: если это будет похоже на мышеловку, из которой уже не дадут воли выскакивать куда мне захочется, – слуга покорный!»130 В вою очередь Я. Б. Полонский пишет Бунину подробное письмо^131, в котором, с одной стороны, предлагает ему не медля переезжать в Париж: «Вам никак нельзя больше там оставаться и не только по состоянию здоровья: уж очень Вы там оторваны от всего. Вам не хватает уверенности в самом себе, и эту уверенность Вы, конечно, обретете снова в Париже. <…> В Вашем захолустье вы как-то сами себя снижаете, – ас другой, спешит упредить старого писателя: «Но Париж таит для Вас лично и опасности… <…>. Политическое безразличие сейчас невозможно больше, а особенно невозможно оно будет для Вашего имени. <…>…какая-то линия проходит между людьми, к этому все теперь весьма и весьма чувствительны. Все определяется вчерашним отношением к России и Германии. А Вам нетерпимо никакое навязывание. Вы определяете свое отношение к людям личными симпатиями. Тут-то и появятся сложности, которые могут поставить вас в деликатное положение».

Далее Полонский затрагивает тему сотрудничества Бунина с просоветской газетой «Русский патриот»132, вокруг которой в это время сгруппировалось большинство из бунинского литературного окружения, в котором сильны были возвращенческие настроения:

«Вы, вероятно, полагаете, что при содействии “Русского патриота” легче вернуться домой. Думаю, что этот способ возвращения не для Вас. Вам, конечно, надо, если не окончательно вернуться домой, то уж во всяком случае съездить туда на побывку…»

7 апреля, за месяц до отъезда в Париж, Вера Николаевна записывает в дневнике:

«В Париже опять началось разделение. Одни против других. Опять одним нужно “уходить в подполье”, а другие берут на себя роль полицейских и сыщиков. Буду в Париже общаться только с теми, кто не занимается политикой и не вмешивается в чужую жизнь. А ото всех других подальше. Нервы и здоровье тратить на всякие дрязги – довольно»133.

12 апреля Бунин подробно изложил Алданову, как он представляет себе свое положение в настоящем и будущем. Охваченный, как и большинство из его близких и друзей, просоветской эйфорией, он, находясь в состоянии беспросветной нужды и отсутствия малейшей перспективы на улучшение своего материального положения, задумывается о том, чтобы вернуться в Россию:

«…Теперь о деле, “наиболее важном”, как Вы говорите. Очень благодарю Вас, дорогой, и всех друзей, думающих о нашем будущем. Да, и я думаю о нем так, что “обо всем не напишешь”. Материально мое настоящее и будущее, повторяю, таково, что я иногда только головой мотаю – очень, очень белой головой! И вижу, что нет здесь никакой надежды дожить свои истинно последние дни не в нищете, не в голоде, не во всяческих прочих лишениях и унижениях. Вот даже временно нельзя, очевидно, вздохнуть хоть немного свободнее – Вы ни слова не пишете о том, есть ли у Вас что-нибудь для меня в смысле денег, – нет, очевидно, ничего? Так что же мне делать? Единственный ресурс, оставшийся мне, это моя книга “Темные аллеи” (увеличившаяся вдвое за последние два года), но куда же мне ее деть, кому она нужна в такое время? И что может дать в самом лучшем случае? И что будет дальше? А я все-таки погибать еще не хочу! Горячо благодарю Вас за повторение приглашения. Напишу Вам о нем подробнее из Парижа. Но думаю, что, если и доберусь “до Вас” с “великими слезами” и хлопотами, то буду и “у Вас” в унижении, на “прожиточном минимуме”… <…>. Словом, вижу, что не миновать мне ехать домой – очень, очень зовут и говорят всякие лестные слова и обещания выше всякой меры».

14 апреля Бунин сообщает Алданову:

«…В Париж едем 29 апр<еля>. На веки покидаю юг! Грустно! И переезд будет долгий, тяжкий. Напишите обо всех и, главное, о себе: что писали и пишете, как себя чувствуете и т. д. Пожалуйста скажите Цвибаку, чтобы он прислал мне хоть 12 экз. моей книги, изданной им, и дал мне подробные сведения о ней. Дивлюсь ему! Ничего не пишет!

Оба горячо обнимаем Вас обоих. И Цетлиных».

3 мая 1945 года Бунины вошли в свою парижскую квартиру на улице Жака Оффенбаха 1. В Париже их благие намерения – избегать общественной активности, – как и предсказывал Я. Б. Полонский, уступили диктату реальной действительности и, никак того не желая, Иван Алексеевич оказался своего рода «знаменем» настроенного в тот момент достаточно просоветски литературного большинства. К этому кругу лиц принадлежало и все его ближайшее окружение: Бахрах, Зуров, В. Варшавский, Адамович, Тэффи, Даманская, Н. Рощин Л. и Я. Полонские и др. Со своей стороны Москва, заинтересованная – из сугубо пропагандистских соображений, – в возвращении Бунина на родину, засылала в Париж своих эмиссаров, которые должны были убедить писателя принять такого рода решение. 28 мая Бунин сообщает Алданову, что тотчас по приезду послал ему «коротенькое письмо», а 14 мая телеграмму насчет денежной помощи Т. А. Осоргиной, составленную вместе с Я. Б. Полонским. Далее он пишет:

«Повторяю то, что уже писал Вам об Америке: чем же мы там будем жить? Совершенно не представляю себе. Подаяниями! Но какими: очевидно, совершенно нищенскими, а нищенство для нас, при нашей слабости, совершенно уже не под силу. А главное – сколько времени будут длиться эти подаяния? Месяца 2, 3, а дальше что? Но и тут ждет нас тоже нищенское, мучительное, тревожное существование. Так что, как-никак, остается одно: домой. Этого, как слышно, очень хотят и сулят золотые горы во всех смыслах. Но как на это решиться? Подожду, подумаю… хотя, повторяю, что ж делать иначе? <…> Здесь, как Вы, верно, уже знаете, стали выходить “Русские новости” (еженедельно). Я дал в 1-й № рассказ <“Холодная осень” – М. У.>. Газета приличная. И вообще – ничего не поделаешь»134.

Получив сообщение, что Бунин подумывает о возвращении, Алданов шлет ему 30 мая длинное ответное письмо:

«…С большой душевной болью прочел вчера полученное письмо Ваше от 12 апреля. <…> Перехожу к главному. Не пишу пока снова о переезде в Америку, так как жду Вашего обещанного письма об этом. Хочу только коснуться поездки “домой”. Марья Самойловна <Цетлина> чуть не заплакала, когда я сегодня ей прочел Ваше письмо. Она только восклицала: “Это безумие!”, “Боже мой!” и т. д. Я хочу подойти к этому “объективно”, как если бы дело шло не о Вас и не о том тяжком горе, которое для меня означала бы разлука с Вами (ведь навсегда, – Вас назад не отпустят). Я прекрасно понимаю, что такое опять увидеть “дом”, какой бы он теперь ни был. Это ведь большое общее горе. Если спокойно обсуждать “плюсы” и “минусы”, то это такой плюс, с которым минусы несоизмеримы. Но я эти минусы перечислю: 1) Читали ли Вы воспоминания Телешова? Он очень тепло пишет о Вас и сообщает, что Вы скончались в 1942 году и что последнее письмо Ваше было: “хочу домой”. Очевидно, там говорили и писали, что Вы умерли (помните примету: очень долго жить). Письмо же, вероятно, – то Ваше письмо к Алексею Николаевичу <Толстому>, о котором и здесь были слухи? Повторяю, книга Телешова написана, в общем, в благородном тоне, с любовью к Вам. Однако он сообщает о покаяниях Куприна (нам бывших неизвестными). Боюсь, что это обязательно, как бы ни приглашали и что бы ни обещали. Вы ответственны за свою биографию, как знаменитый русский писатель. 2) Кто Вас зовет и что именно Вам обещают?… Думаю, что часть обещаний исполнят, некоторые книги Ваши издадут, отведут квартиру и Вы получите много денег, на которые и там сейчас ничего купить нельзя: там голод и нищета такие же, как почти везде в Европе. Однако и это во многом зависит от того кто обещает. 3) У Вас там, кажется, ни одного близкого человека не осталось, – разве Телешов, если он еще жив? Алексей Николаевич умер. Молодые писатели Вас встретят почтительно и холодно, – так, по крайней мере, я думаю. А некоторые будут напоминать об “Окаянных днях”135. 4) Если у Вас еще есть остатки премии, то их Вы никогда не получите, – разве их эквивалент, вероятно, не очень ценный.

Повторяю, перечисляю только минусы. На всё это Вы совершенно справедливо можете мне ответить: “А что же Вы можете мне тут гарантировать?” Действительно, мы, друзья Ваши, можем только обещать всячески для Вас стараться делать всё, что можем. Знаю, что это немного.

Я прекрасно понимаю, как Вам тяжело. Мои чувства к Вам не могут измениться и не изменятся, как бы Вы ни поступили. Извините, что пишу Вам обо всем этом. Никакого совета в таком вопросе я Вам дать не могу и не даю. Мне казалось только при чтении Вашего письма, что Вы хотите знать мое мнение».

12 июля Бунин пишет Алданову:

«…Дорогой Марк Александрович, уже с месяц тому назад получил 6 книг «Нов< ого > журнала» (от 4-ой до 9-ой включ< ительно >, с большим сожалением, что не получил 1-ой, 2-ой, и 3-ей) и, конечно, первым делом прочел Ваш роман < “Истоки”– М. У> – на этот раз особенно интересный и широкий, – поистине удивительный Вы человек и писатель! – несколько непонятный мне только в одном (пока, м<ожет> б<ыть>) – в личности художника, который почему-то хочет или должен – видеть Бакунина и Маркса; с большим нетерпением жду продолжения; <… > Книги же своей и до сих пор не получил, хотя уже несколько раз просил о ней Цвибака, – помогите, дорогой друг, в этом!

<…>

Теперь о Вашем письме от 29-го июня. Не очень я “балую” Вас сведениями о себе? Но, дорогой мой, на то есть две причины; о первой из них я Вам уже писал: мы добрались сюда бесконечно усталые от ликвидации нашей жизни на V.illa Jeannette, здесь бесконечно устали от разборки великого множества чемоданов с нашим жалким имуществом и приведения в мало-мальски сносный вид нашей квартирки, совершенно дьявольски загаженной моими постояльцами; сбились с ног и от посетителей; а кроме того почти тотчас я заболел – сперва грипп, жар, насморк, потом кашель, мучивший меня – особенно по ночам – месяца полтора беспрерывно и ослабивший меня, и без того ужасно слабого, уже до полной потери воли и способности написать сносно даже открытку; прибавьте к этому хлопоты и заседания у нас по устройству моего вечера, – 19 июня я читал <…> – с ужасной болью в груди, надорванной кашлем, но, слава Богу, с успехом, при переполненном зале и с заработком тысяч в тридцать (из чего нельзя однако заключить, что дела мои очень поправились <т. к. нужно выплачивать много долгов – М. У.>. <…> Очень благодарю, что поправили мою ошибку в “Чистом понедельнике”. Вы спрашиваете: “Пришлете ли Вы нам другие Ваши рассказы? Или Вы предпочитаете “Русс<кие> Новости>?” Но, дорогой мой, ведь у Вас еще есть 2 моих рассказа (“Мадрид” и “Второй кофейник”) – или они Вам не нравятся, не подходят? Сообщите, пойдут ли они? Я просто стеснялся слать Вам еще, а никак не “предпочитаю” – просто очень нужны были те 4 тысячи, кои я получил за “Холодную осень”; “хорошей” газету я вовсе не нахожу, убедился в этом тотчас после того, как прочел первый №. Ехать я никуда не собираюсь – поживем – увидим… хотя, на что, чем поживем? Сердечно обнимаю Вас и Т<атьяну> М<арковну>».

Интересно, что в своих воспоминаниях Бахрах полностью игнорирует тему взаимоотношений «Бунины – Цетлина». Он явно не любит Марью Самойловну и если и упоминает ее, то единожды, при описании событий послевоенных конфликтов в эмигрантском литературном сообществе, как некую заокеанскую «любительницу литературы», и не более того.

Между тем, в 1947–1948 гг. общение Буниных с Цетлиной по переписке носило особенно оживленный характер. Цетлину интересовали парижские новости, сведения об общих знакомых и своей дочери Ангелине Доминик. Бунины, со своей стороны, как всегда нуждались во всепомоществовании. В голодный Париж из-за океана поступали продовольственные и вещевые посылки, витамины и лекарства, а также денежные пожертвования. Роль Цетлиной в инициировании и организации этих поступлений была очень значительной. В этом контексте обращение к Цетлиной «Милая и дорогая моя Благодетельница», которое использует в одном из своих писем, цитируемых ниже, Вера Бунина, явно свидетельствует о степени ее зависимости от щедрот Марьи Самойловны.

25 июля Вера Бунина пишет Цетлиной:

«Вы и представления не имеете, как я похудела. Но, вероятно, к зиме пополнею, что мне не очень нравится. Легче и приятнее быть худой. Но ничего не поделаешь: нужно питаться, так как кроме приятной худобы я получила еще неприятность с зубами – за зиму, так как осенью грасский дантист ничего не нашел, чтобы пломбировать, а у меня пришлось запломбировать в этом месяце одиннадцать зубов! И весь мой заработок за июль ушел на временные пломбы – 1100 франков. Было и жаль, но было и приятно, что я не должна была обращаться к Ивану Алексеевичу. <…> Надеюсь, что мой ученик не откажется от моих уроков, и я опять справлюсь своими средствами^136 Время тяжелое. Душа с трудом принимает все, что приходится слышать и о прошлом, и о настоящем. Порадовались только вчера: Наташа <дочь Зайцевых – М. У. > родила сына. <… > Завтра Зайцевы и отец Киприан^137 у нас завтракают, тогда узнаем все подробности. Очень нас огорчает нездоровье Михаила Осиповича. Передайте ему, что его “Кучка”138 мне очень нравится, но я читала только отрывки. Очень мы соскучились и по Вас, и по нем. Как-то странно в Париже без Вас… Ангелину не видала. Впрочем, мы мало с кем общаемся. Уж очень трудна жизнь. <…> Живем без всякой фам де менаж^139, приходится даже стирать, иной раз и простыни, так как можно отдавать только те прачке, которые крепкие, а их у нас мало. <…> Знаете ли вы, какая стряслась с Лялей <Жировой>140 беда. Ворвались фифи^141, забрали хозяев, а с ними и ее. И ей пришлось пройти весь крестный путь вплоть до плевков и побоев, хорошо еще, что не тронули вполне. Ее хозяев по требованию англичан выпустили через десять дней, а ей, ни в чем не повинной, пришлось просидеть сто десять дней, так как ко всему затеряли ее досье. Все, кто мог, из моих друзей помогали, особенно Зернова, в конце концов, освободили. Но на нее это все очень сильно подействовало. Там она себя держала с царственным спокойствием. Все удивлялись. Но, по мнению врачей, это тяжело отразилось на ней, как и шоки. Кроме того, по выходе ей пришлось жить в нашей квартире, когда она еще была занята нашими “оккупантами”142, которые оказались очень неприятными людьми. У нее начались головокружения, онемение пальцев, оказалось не в порядке сердце, да и с психической стороны не совсем все было нормально. Один раз она упала так, что треснули ребра. По нашему возвращению ей стало легче. Она успокоилась. Теперь стала упражняться на пишущей машинке – русских машинисток недостает, <потому – М. У.> надеемся, <что> на пишущей машинке она будет зарабатывать хорошо. Пробовала подрублять платки, но средние пальцы рук в таком онемелом состоянии, что это очень трудно. Пришлось отказаться. Олечка жила в пансионе сестер Головиных, откуда ходила в русскую гимназию, <а> по средам и субботам приходила к нам, проводила свободные дни у нас. Она стала очень хорошенькой девочкой. Хорошо учится: перешла с наградой и без экзаменов в следующий класс, хотя когда поступила, была очень отставшей. Она очень тяжело переносила заключение матери, хотя от нее скрывали, но она догадывалась. Писала мне письма, которые нельзя было читать без слез. Сейчас она в лагере, в Тури. Там ее назначили “капитаном”, чем она гордится. Родители были у нее на именинах. Остались более или менее довольны. Питание среднее, но можно кое-что присылать. Ей Николай Саввич <Долгополов > дал пару ботинок, два чудесных платьица, одно летнее, которое ей необыкновенно идет. Но в лагерь мать его не дала. Дал банку молока и сырок. Ей вообще эти годы иногда помогал Красный Крест – Эльза Эдуардовна Маалер устраивала ей кое-что. Они ведь все четыре года жили в очень тяжелых условиях. И потому все особенно было жалко Лялю. Чего-чего она там не навидалась. Я тоже очень мучилась и волновалась, помогала, чем могла, писала всем – и кому можно, и кому нельзя. Одно время я боялась за ее психическое состояние. Сейчас приходил Михайлов^143 за Яном. Поехали завтракать к какому-то не то американцу, не то англичанину, у которого повар русский – будут блины и жареный кролик. Немного глупо <есть> блины летом, но охота пуще неволи. Третьего дня были у Бененсон^144. Они очень много перенесли. Он был в лагере. Затем они скрывались. Одно время жили у какой-то портнихи, и только в 6 часов утра можно было ходить в ватерклозет, который был на лестнице. Затем в их дом пришла полиция, которая жила в нем 19 дней, но к ним наверх не поднялась. Но все же Бененсоны говорят, что они жаловаться не могут. Такие ужасы стекаются со всех сторон. Кажется, все стерилизованы, кто даже вернулся обратно <из концлагерей – М. У. >. У женщин вырывали без всякого наркоза матки и яичники… Времена ужасные. Как будто Христос и не приходил в Мир! Но до утонченных садистических пыток еще нигде никогда не доходили в таких размерах. Я не политик, а потому мало что понимаю. Чувствую одно, что без Добра и Веры мир не спасется. Страшно очень за детей, молодежь. Вы знаете, что самыми жестокими немцами были подростки! Всего не напишешь. Мы с Вами в разлуке почти пять лет. За эти годы я узнала французский народ так, как не узнала его за двадцать лет. И многое поняла до конца. Трудно обо всем писать – нужно время. А мне всегда надо куда-то спешить. И всегда много не переделанных дел. Вот и сейчас нужно бежать что-нибудь купить на завтра. А я уже сегодня раз выходила и принесла молоко, мясо для Леонида Федоровича – ему, как больному, выдается больше, чем нам, и он четыре раза в неделю ест по 90 гр., а мы только раз. Здесь его здоровье стало лучше. Он много работает. Пока я достаю здесь те лекарства, что мне нужны. Больше всего нужны чулки, летом мы ходим на босу ногу. Цены здесь на них очень высокие, и достать их трудно. Трудно и с мылом, особенно для стирки. <…> На что живет Тэффи – не знаю.

Большой посылке и башмакам она чрезвычайно обрадовалась. Вид у нее “молодой”. Но, кажется, аорта в дурном состоянии».

Помечтав о возвращении в Россию, Бунин довольно быстро к этой идее охладел, о чем и сообщил Алданову в письме от 12 июля: «Ехать я никуда не собираюсь – поживем – увидим… хотя, на что, чем поживем?» – чему тот был несказанно рад.

16 августа Бунин в письме благодарит Алданова за еще одну посылку, которую только что получил, и пишет, что:

«…очень смущен: мне очень совестно, что Вы на нас все тратитесь! Уже просил Вас больше не делать этого – и опять прошу!

Где Вы? Отдыхаете где-нибудь? Мы, конечно, сидим в Париже, слишком бедны для выезда куда-нибудь на несколько дней; да если бы были и богаты – не поехали бы никуда – так безобразно сложны и тяжки эти выезды. <…> Бываю только у Зайцевых и Полонских, писать, конечно, ничего не пишу… А как Вы с вашим романом? кончили?

<…> На днях был у меня только что приехавший из Америки И. Л. Френкель^145 (адвокат, милейший человек), привез вести о многих из вас и мою книжку <“Темные аллеи”>, составленную оч<ень> непонятно для меня. Очень жалею, что решился на это издание!»

После войны отношение Бунина к творчеству Набокова-Сирина стало крайне неприязненным, и он не упускает случая кусануть его при всяком удобном поводе. Возможно, Бунин ревновал к нему Алданова, который, как он прекрасно знал, Набокова-Сирина высоко ценит и, более того, дружески к нему расположен. Так, например, в письмах 17 августа Бунин с наигранным возмущением восклицает: «Воображаю, что набрехал про Гоголя этот, с<тыдно> с<казать>, Сирин!»

Этим же днем помечено другое его письмо, в котором он пишет:

«Милый Марк Александрович, дорогой друг, мне нестерпимо стыдно, но что же делать – я опять о своей нищете! Ехать мне некуда, а прожился я совершенно… <…> вот-вот (в октябре) мне 75 лет: так нельзя ли под эту милую годовщину собрать для меня хотя бы некоторую сумму у Вас, в Америке?

С полным отчаянием написал я эти строки – и кончаю, обнимая Вас и целую руки Т<атьяне> М<арковне>».

27 августа Алданов сообщает о высылке Бунину 7500 франков за его рассказы «Мадрид» и «Второй кофейник», опубликованных в «Новом журнале», где «Мих<аил> Ос<ипович> теперь главный редактор», сообщает о подготовке к публикации в журнале большой статьи о Бунине в честь его 75-летия, напоминает еще раз о действие в США ограничительных правил на открытую публикацию пикантных подробностей, чем объясняется «непонятное» для Бунина составление американского издания «Темных аллей», а также осведомляется о достоверности слухов насчет планирующегося якобы издания собрания сочинений Бунина СССР:

«Я страшно рад, что Вы “никуда” не едете. Понимаю, что и так не сладко, – всё же рад больше, чем могу сказать. <…> Правда ли, что Российская Академия наук купила полное собрание Ваших произведений? Неужели и заплатила? Да и как же так “полное”? Не будут же они печатать “Окаянные Дни”?»

3 сентября Бунин пишет Алданову подробное письмо, в котором благодарит друга за хлопоты по поводу устройства его 75-летнего юбилея, сетует на американское ханжество:

«Очень огорчен судьбой “Мадрида” и “Вт<орого> кофейника”, – не понимаю, что в них похабного, – они так чисты, простодушны, “героини” их, по-моему, просто очаровательны – и что это за “богатые дамы”, кои вообще гневаются на меня? – ведь все, что у Вас было напечатано, так невинно\ <…>…да что же это за институтские нравы у Вас!? и как же это Вы все с ними все-таки считаетесь!? <…> Вообще, на редкость грустна судьба моей последней книги (она, кстати сказать, теперь стала вдвое больше того, что Вы знаете) – очевидно, что напечатать ее по-русски мог бы я все-таки только во Франции, если бы была тому материальная возможность».

Затем, передав «А. В. Коновалову, Зензинову, Николаевскому и всем прочим друзьям самый сердечный привет», Бунин делает очередной уничижительный выпад в адрес Набокова: «Перечитываю некот<орые>старые книжки «Совр<еменных> записок». Сколько интересного! Но сколько чудовищного! Напр<имер>, “Дар” Сирина! Местами Ипполит из «Войны и м<ира>!»

В следующем письме к Алданову – от 9 сентября, Бунин, наконец, отвечает на его вопрос о готовящемся якобы в СССР издании его сочинений:

«Об издании моих сочинений Академией Наук было в газетах. Правда ли это, не знаю – знаю одно: не покупала у меня, не платила и, если издаст, то, конечно, не заплатит. Ведь не получал же я ничего (и, конечно, ничего не получу) за все, что было уже издано из моих писаний в России (да еще в каком количестве экз<емпляров>!). А получить бы следовало…».

Бунина – Цетлиной 15 сентября:

«Дорогая Марья Самойловна, пришлите, пожалуйста, столько книг^146, сколько всегда присылали. Я думаю, заранее спрашивать не стоит. Лучше сказать цену, принеся книгу. Труднее будет отказаться. Если кто и откажется, то всегда можно передать кому-нибудь. Иной раз спрашивают. Итак, жду 15 книг (пятнадцать) новых. А там, что Бог даст. На днях была у Ангелиночки. Взяла еще пять книг о пятерых^147. У меня <от первых – М. У.> 15 к<ниг> остался только 1 экземпляр, от Последующих – М. У.> 10 – 2 экз<емпляра>, 11 – 1 экз<емпляр>, 12 – 9, 13 – 4 экз<емпляра>, 14 – семь. Недавно продала от 10–15. Но все же книги покупают не все, кто мог бы.

Целую Ваша В. Б.»

11 октября Бунин в благодарит Алдановых «за поздравление с моим столь грустным “юбилеем” <75-летие – М. У.>) и за хлопоты обо мне» и сообщает:

«…О моем приезде в Америку я говорил с Полонским <…>: очень это было бы интересно, но уж очень трудно во всех смыслах! И хлопот куча, и, пожалуй, не хватит у меня сил на такое путешествие и все прочие “переживания”… Письмо в Стокгольм пишу, но надежды у меня почти никакой нет. Вообразите себе: на днях получил письмо оттуда (от Сиона <Циона>, ведающего там моими литературными делишками): все мои книги по-шведски разошлись, но наследник моего издателя <…> заявил <…>, что сейчас переиздавать “эмигранта” не психологично. А в самой Москве меня, между тем, продолжают издавать – на днях прочел в московской “Литературной газете” о выходе в свет каких-то моих избранных произведений. Было в “советских газетах” (весной) еще известие, что выходит академическое собрание моих сочинений. Это меня ужасно взволновало и продолжает волновать: навалят в это издание Бог знает что, без разбору перемешают путное с ничтожным, ранним – и т. д., словом, сделают то, отчего многие, так уже изданные, в гробу переворачиваются! <…>… я все-таки не вытерпел, спросил у <советника советского посольства> Грузовского, как и с кем связаться мне с Академией насчет этого академического издания, и он обещал мне все это разузнать и известить меня об этом. Думаю, впрочем, что Академия вряд ли пожелает со мной разговаривать».

14 октября Алданов извещает Бунина:

«…Получил Ваше коротенькое письмо от 1 октября. Помилуйте, почему мне было обидеться за то, что Вы сказали о стихах Цветаевой?!!. Во-первых, ясовершенно с Вами согласен в оценке этих стихов. Во-вторых, я отроду не был редактором “Современных записок”. В-третьих, я так Вас люблю, что не обиделся бы даже, если бы была серьезная причина – а здесь нет и не было ни малейшей мне обижаться».

24 октября Алданов вновь зовет друга в США: «Умоляю Вас, приезжайте. Если бы мои, Вы и Зайцев, были здесь, я, кажется, больше ничего не желал бы».

Бунин пишет 5 декабря:

«Дорогой Марк Александрович, Получил то, что вы и Цвибак написали обо мне, получил телеграмму, подписанную Вами <и др. лицами – М. У.> – всех благодарю от всей души. Получил письмо Ваше от 24 окт<ября>. <…> И не могу выразить, как тронут я тем, что вы приписали к этому (“Если бы мои, Вы и Зайцев…”). <…>. Ужасно огорчен болезнями Сол<омона> Л<ьвовича<Полякова-Литовцева> и М<ихаила> 0<сиповича> <Цетлина> передайте им, пожалуйста, мои самые горячие чувства»148.

28 октября Бунина – Ландау-Алдановой:

«Милая и дорогая Татьяна Марковна,

Очень виновата, что так долго не отвечала на Ваше милое письмо. Но я хотела узнать адрес Фенички, который я не знала. Мне сказали, что она скоро приезжает в Париж. Стала ждать. Не сразу и с ней увидалась – так теперь трудно куда бы то ни было выбраться. Сижу иной раз по неделям дома, никого не видя, кроме тех, с кем или непрерывно общаюсь, или с кем имею деловые отношения. Наконец, повидалась и с Феничкой. Очень измученное, похудевшее лицо, изуродованная рука, но сама стала милее, чувствуется, что она много перестрадала. Теперь она живет у Михельсон <…>, спит в комнате для прислуги, а день проводит у них. Квартира Михельсона была вся разгромлена – все почти увезено. Но теперь несколько комнат обставлены, и хорошо. Пустой остается их огромный салон. <…> Очень благодарим мы и Вас, и милого Ма<рка> Александровича за телеграмму, поздравления, за милые дружеские письма и за все Ваши заботы о нас. Очень Вы нас ими трогаете.

Были как-то в Русском театре. Смотрели и Лилю Кедрову^149, которая была гениальна в миниатюре “Шарманка”, где она изображала уличную певичку так, что жутко было, и в пьесе <…> Грибоедова, где она тоже была очень мила и талантлива. Действительно, она <актриса> “милостью Божьей”. Я ходила к ней за кулисы, и она была очень <привет>лива и мила. Совсем не похожа на обычных актрис. В <ней есть> какая-то простота истинных талантов, какая была в Марии Николаевне Ермоловой, хотя они, кроме “милости Божьей”, ничем друг на друга не похожи. <…> Был на этом спектакле сам Богомолов^150, сидел в четвертом ряду. Я видела его издали, как он разговаривал с одной нашей общей знакомой. По внешности он мне понравился: высокий, в очках, лысеющий, с острым приятным лицом. Возмущался, по словам нашей знакомой, что русский язык очень в эмиграции загрязнен: “например, говорят ‘камионы’ вместо грузовики!”. Сказал, что купил книгу Бунина: “Вот у него язык не загрязнен… ” Жена его хорошенькая, скорее похожа на эмигрантку, чем на советскую женщину. Темные волосы до плеч, правильные черты лица, стройная тонкая фигура.

Я, к сожалению, не видела Вашей <сестры> Веры. Но “мой” провел с ней у Полонских целый вечер. Говорит, что она “мила, интересна и что она окрепла физически, а, может быть, и духовно…”

Рери все никак не соберусь ответить. Уж очень трудно выбрать время для “переписки с друзьями”. Так много хочется сказать, передать, а времени совсем нет. <…> А тут, когда ты “одна за все” плюс еще твои личные дела и хоть минимальная “светская жизнь”, ты совсем лишена возможности письменно общаться с теми, о ком так хочется все же знать. Да и с парижанами видаемся редко. Вчера вот “на встрече” со многими встретились впервые, а ведь мы уже полгода здесь! Той парижской жизни, которую мы вели до войны, мы уже вести не в состоянии. Что же делать, поведем другую. Может быть, и она даст нам что-нибудь незабываемое, как дала нам довоенная эмиграция.

Похоронили Зинаиду Николаевну <Гиппиус>. <…>.

Обнимаю, целую Вас всех, мои дорогие друзья.

Ваша В. Бунина».

Следующее письмо Буниной Цетлиной, датированное 1 ноября /19 декабря, содержит помимо сообщения о текущих бытовых проблемах, связанных в первую очередь с неустроенностью жизни в послевоенном Париже, так же и любопытные с культурологической точки зрения подробности: «есть у меня занятие для души. С моей кузиной^151, Наташей Барановой^152, мы разбираем письма Шестова153, ее отца. Очень много интересных и значительных мест находим в них. Готовим материалы для его биографии. <…> А вчера был “вечер Адамовича”, он читал о четырех поэтах: Маяковском, Есенине, Ахматовой и Ос<ипе> Мандельштаме. К сожалению, о последнем он сказал мало: в одиннадцать часов раскрылась за ним дверь и рослый дядя громко заявил, что пора кончать <…>. Это первый вечер как бы из прошлой, забытой жизни. <…>…публика прежняя, наша, только два три лица из нового мира, но как все изменились! Постарели, посырели, настоящих молодых лиц не было. Один, приехавший из России, спрашивал: “А где же Ваша молодежь?” Так она интересуется литературой!? Но мы, вернее, многие те, что провели лихие годы на юге, испытали новые чувства – трудно передаваемую радость свидания: спаслись! Уцелели! И грусть непередаваемую. Что многих из тех, кто всегда бывал на подобных “Встречах” – вечер был устроен под флагом “Встреч”154, уже нет с нами… Зал был полон, но сбор небольшой в несколько тысяч всего франков (4.500 фр.) – билеты стоили сто и пятьдесят франков. Но большинство было истинно “приглашенными”… <…>. Теперь на очереди у меня вечер <3айцева>, вернее, “матинэ”155 – 25 ноября он будет читать в зале Токио о Лескове и прочтет что-то из этого писателя».

Переписка Буниной с Цетлиной 1945 года, как всегда интимно-искренняя и в целом выдержанная в бодрых тонах, заканчивается на печальной ноте – соболезнующем письмом от 6 декабря по поводу преждевременной кончины М. О. Цетлина:

«С самого вечера, когда звонок по телефону сообщил мне о кончине дорогого Михаила Осиповича, я ни о чем другом не могу думать, как о нем и о Вас. <…> Вы знаете, что я очень люблю его и очень ценила его беседы со мной, и я очень горюю, что еще одна мечта о встрече здесь рухнула. Знаю Ваш сильный Дух, а потому уверена, что Вы стойко переносите свое горе. <…> Пережила за эти недели наши встречи и в Москве, и в Одессе, и нашу дружбу в Париже. Много хорошего и приятного было за эти годы в наших отношениях. Всегда с благодарностью вспоминаю и Вас обоих. Передайте Вале и

Шурочке наше сочувствие. Иван Алексеевич болен, сильнейший кашель и сердце, и очень занят. Продал “Темные аллеи” Зелюку^156. Он Вас обнимает, как поправится, так напишет. Целую Вас со всей нежностью. Ваша В. Б. Посылку с туфлями и чулками (2 пары) получила. Очень благодарю. Скоро напишу еще».

В свою очередь письма Бунина к Алданову последних месяцев 1945 года выдержаны в характерных для него минорных тонах. Помимо денежных затруднений, жалоб на бытовые условия: «Зимы парижской вообще боюсь ужасно – как пережить ее во всех смыслах!», – болезней: «пишу вам пока эти несколько строк в первый раз после трех недель в постели (очень порядочный грипп, чуть ли не воспаление легких)», – печальных событий: «Кончиной М<ихаила> О<сиповича> огорчен бесконечно», – они посвящены также проблемам, связанным с печатанием рассказов Бунина в «Новом журнале» и «Новоселье» (этот журнал, издававшийся в Нью-Йорке С. Ю. Прегель^157, Бунин явно ставил ниже уровнем), празднованию его юбилея в США, замечаниям на разного рода литературные темы, в том числе оценка написанного Алдановым в свое время некролога Мережковскому: «извините, дорогой друг, Вы его таланты преувеличили!», – печатанию в Швейцарии нового издания «Темных аллей» и др. темам.

26 декабря Алданов пишет Бунину обильно насыщенное комплиментами письмо:

«…“Речной трактир” и в журнале всех приводит в восторг, даже Ваших нынешних политических недругов: у нас ведь есть читатели всех взглядов. <…> Мы всему, всему Вашему рады бесконечно. Мое личное мнение: самое лучшее, что вы напечатали в “Новом журнале” это “Таня”, потом “Натали” и “Генрих”. Но все решительно превосходно, никто так не напишет. Описание Волги в…“Речном трактире” и трактира – верх совершенства…»

В своем последнем письме, тоже от 26 декабря, Бунин вместе с поздравлениями по случаю наступающего 1946 года сообщает интересные подробности о своих контактах с советским посольством:

«…Вы, верно, многое, касающееся меня, от Полонских узнаете. Но все же кое-что, на всякий случай, скажу… <…>…была телеграмма из Москвы на имя писательницы Триоле^158 (с которой познакомился, побывав у нее, ибо она, возвратясь из Москвы, привезла мне небольшое письмо от писателя Телешова) – эту телеграмму она передала мне по телефону и в этой телег<рамме> была просьба прислать “немедля” сборник моих последних рассказов. Я тогда отправился к Борису Данил<овичу> Михайлову, заведующему здесь “бюро прессы” по назначению Москвы, и попросил его запросить Москву, зачем и кому именно нужны мои рассказы (которые я все-таки уже продал для издания О. Г. Зелюку, кстати сказать); недели через три пришел ответ из Москвы – там желают издать эти мои рассказы (только для России) и еще что-нибудь из моих последних книг (что привело Полонских в искренний восторг), и я попросил Бахраха отвезти Михайлову рукопись моих рассказов (1/4 их), “Освобождение Толстого” и “Жизнь Арсеньева”, а также письмо к Телешову: вот, мол, посылаю по желанию Москвы кое-что из своих писаний “для осведомления”, не будучи вовсе уверен, что это может быть интересно для Вас, ибо “я для вас человек уже ‘исторический’, могу быть интересен разве только с этой точки зрения или с точки зрения искусства”. Почти в то же время я получил от <…> старшего советника русского посольства в Париже извещение, что г. Посол желает со мной познакомиться и за мной был прислан из посольства автомобиль <…> и я поехал в 5 ч. дня и познакомился с г. Послом и вел с ним полчаса совершенно не политическую беседу – только светскую – и откланялся, после чего заболел уже основательно, слег – и все имел слухи, будто я потому был в посольстве, что собираюсь в Россию…

Вот, кажется, все, что я считаю долгом сообщить Вам…

<…>

P.S. Сейчас пришел один господин: М<арк> В<ениаминович> Вишняк, кажется, Вами, И<ван> А<лексеевич> весьма не доволен. Вам так легко судить из прекрасного далека!»

Явно обеспокоенный «шумом из русского Парижа» Алданов пишет Бунину 5 января 1946 года:

«Дорогой друг, вчера получил Ваше письмо от 26 декабря и очень встревожился относительно Вашего здоровья. Что же это такое, – этот бронхит, который не проходит так долго и при котором Вы выходите из дому (понимаю, впрочем, что дома, может быть, холоднее, чем на улице) <…>. Дорогой друг, Вы почти всё письмо уделили этому визиту. Я Вам давно писал (когда Вы мне сообщили, что подумываете о возвращении), – писал, что моя любовь к Вам не может уменьшиться ни от чего. Если Вы вернетесь, Вас, думаю, заставят писать, что полагается, – заранее “отпускаю” Вам этот грех. Добавлю к этому, что я, чем старше становлюсь, тем становлюсь равнодушнее и терпимее к политике. Не говорите, что в Вашем случае никакой политики нет. Это не так: визит, каков бы он ни был и какова бы ни была его цель, помимо Вашей воли становится действием политическим. Я солгал бы Вам (да Вы мне и не поверили бы), если б я сказал, что Ваш визит здесь не вызвал раздражения. (Есть, впрочем, и лица, одобряющие Ваш визит). Насколько я могу судить, оно всего больше, с одной стороны, в кругах консервативных, дворянских, к которым тут примыкает и 95 процентов духовенства (гитлеровцев тут, к счастью, почти нет и не было), с другой стороны, у дворянства политического… Вам известно, какую бурю вызвал визит Маклакова, – значит, Вы знали, на что идете… Мое личное мнение? Если Вы действительно решили уехать в Россию, то Вы были правы, – повторяю, там придется идти и не на то. В противном же случае я не понимаю, зачем Вы поехали к послу? Не знаю, заплатят ли Вам за книги, но если заплатят (что очень вероятно), то сделали бы это и без визита: ведь они Вас оттуда запросили до визита. Против того же, что Вы согласились на печатанье там Ваших книг (оставляю в стороне вопрос о гонораре), могут возражать только бестолковые люди: во-первых, Вашего согласия и не требовалось, а во-вторых, слава Богу, что Вас там будут читать. Как видите, я подхожу к этому делу практически. Что сделано, то сделано. Не слишком огорчайтесь (если это Вас вообще огорчает): раздражение со временем пройдет. Я делаю всё, что могу для его “смягчения”. <…> Ради Бога, решите для себя окончательно: возвращаетесь ли Вы или нет? По-моему, все дальнейшие Ваши действия должны зависеть от этого решения».

Насчет возвращения на родину Бунин, как он утверждал позднее, никогда всерьез не помышлял, а вот возможность, как тогда казалось, издать собрание своих сочинений в России очень волновала писателя. Однако он непременно желал, чтобы при этом были непременно учтены его авторские права и пожелания. 23 января Бунин писал Алданову:

«…Визиту моему <в советское посольство – М. У.> придано до смешного большое значение: был приглашен, отказаться не мог, поехал, никаких целей не преследуя, вернулся через час домой – и все… Ехать “домой” не собирался и не собираюсь.

Открытка мне от Телешова из Москвы: “Государств<енное> издательство печатает твою книгу избранных произв<едений>.

Листов в 25”. Это такой ужас, которому имени нет! Ведь я еще жив! Но вот, без спросу, не советуясь со мной, – выбирая по своему вкусу, беря старые тексты… Дикий разбой! (Открытка от 10 ноября <1945 г. – М. У.> – теперь уже поздно вопиять)».

30 января Бунин написал Н. Д. Телешову следующее:

«Может быть, еще есть время что-нибудь исправить в этом поистине ужасном для меня деле с изданием 25 листов моих произведений… издание, о котором идет речь, есть, очевидно, изборник из всего того, что написано мною за всю мою жизнь, нечто самое существенное из труда и достояния всей моей жизни – и избрано без всякого моего участия в том (не говоря уже об отсутствии моего согласия на такое издание и о том, что оно лишит меня возможности переиздавать собрание моих сочинений на русском языке во Франции или в какой-либо другой стране, то есть единственного источника существования в нашей с В<ерой> Н<иколаевной> старости и близкой полной инвалидности моей: дорогой мой, ведь мне 76-ой год идет!) Я горячо протестую против того, что давно издано в Москве несколько моих книг… без всякого гонорара мне за них… особенно же горячо протестую против этого последнего издания, того, о котором ты мне сообщил: тут я уже прямо в отчаянии… Я даже не знаю, известно ли в Москве, что в 1934–1935 г.г. вышло в Берлине в издательстве “Петрополис” собрание моих сочинений, в предисловии к которому… я заявил, что только это издание и только его тексты я считаю достойными»159.

7 февраля Алданов утешает и успокаивает Бунина в свете слухов о готовящемся издании его произведений в СССР:

«…Сочувствую в огорчении по поводу того, что советское издательство поступает так бесцеремонно. Но всё-таки я чрезвычайно рад, что Вас там выпустят в огромном числе экземпляров. Кстати, не сохранилась ли у вас копия нашего с вами общего сценария (из жизни Толстого по “Казакам”). Моя была увезена гестапо со всей моей библиотекой, рукописями, тетрадями, письмами… Хотя шансов очень мало и связей у меня в Холливуде нет, но можно было бы попытать счастье? Получим каждый по миллиону долларов и купим по замку?…»

В развернутом письме от 8 февраля (с припиской от 18 февраля) Бунина рисует четкую картину повседневного существования уцелевших остатков русской эмиграции в послевоенном Париже. В начале своего письма она извещает Цетлину, что «от воспаления легких Ян поправился и уже расплатился с доктором. <…> Не знаю вообще, как Вас, дорогая, благодарить за все, что Вы делаете. Я лично без Вас бы пропала. Ведь у меня никогда не было ничего теплого из нижнего белья. Теперь хожу во всем мужском, кроме чулок. И если бы не это, то, вероятно, ишиас, который все мне угрожает, разыгрался бы. У нас ведь топится только комната, где живет Ян, то есть столовая. А в остальных бывало очень прохладно, хотя я к холоду отношусь очень стойко, да и зима была “сиротская”. В Грассе я больше мерзла, чем здесь… Болезнь была серьезная и тяжелая. Я больше двадцати дней не раздевалась, спала около Яна на той же постели. Приходилось иногда раз пять в ночь подыматься. Теперь уже сплю у себя, и ночью он меня не тревожит. Но полного выздоровления еще нет. Он все время чувствует “какое-то подташнивание”. <…> Вчера узнала о смерти Веры Николаевны Ильнарской, жены Лоло. Кончилась ее страдальческая жизнь. Из-за болезни Яна я ничего не написала ей к Новому Году, не побывала у своей тетушки^160, а она тоже скончалась в тот же день. Умерла она так, что Московскому Землячеству пришлось взять на себя расходы по ее погребению. После нее остался потрет Поленова^161, написанный, когда она была молодая и когда он был в нее влюблен^162. Говорят, что стоит он очень дорого. Его теперь продают, чтобы расплатиться за похороны. Вероятно, продадут в Россию, это было и желание покойной. Портрет очень хороший^163. Поленов вообще никогда не писал портретов^164, как сказала мне его дочь^165, которая живет в Париже и работает как портниха, а тетя Маня моя ‘была любовь его всей жизни’… Я получила в “наследство” акварельный портрет своей не то прабабки, не то прапрабабки. Единственная вещь, сохранившаяся из наших родовых вещей, но это по линии Костомаровых или Барщевых, а не Муромцевых. Работаю я и в “Быстрой помощи”166 которая очень многим помогает. Несмотря на полную невозможность полностью отдаться этому делу, я все же как-то умудрилась собрать им в два месяца три с половиной тысячи франков и продать уже несколько билетов в синема в пользу этого общества. Нищета здесь ужасная.

Трудно очень многим священникам, конечно, не на рю Дарю^167, а в дальних приходах. Я стараюсь как можно больше завербовать членов. Опыт “Амора”168 очень помогает. Жизнь наша здесь совершенно иная, чем была при Вас. Никаких почти сборищ. Даже у соседей не бываем. <…> Видишься лишь с теми, кто заходит. Нужно признаться, что на гостей собственно сил нет. Очень уж все измотаны. Только на днях повидалась с Т. С. Конюс^169. Она много рассказывала мне об Америке. Общее впечатление у нее, что тамошние не представляют ни нашей жизни, ни того, что мы все пережили за это лихолетье. Зуров последнее время очень намучился с квартирой, его чуть не выселили, вернее, хотели выселить, да не удалось. Ему обещана комната <…>, но те, кто теперь ее занимают, все никак не дождутся освобождения квартиры, хотя по суду уже получили ее. Вообще квартирный кризис здесь очень тяжелый».

11 февраля Бунин пишет Алданову с укором:

«Дорогой Марк Александрович, давно нет от Вас ни словечка, – последнее ваше письмо было от 5 янв<аря>, а я за последний месяц послал Вам три записочки…<…>. Неужели не дошли мои записки? Или вы решили порвать со мной переписку по причине моего “визита”?…

14 февраля тон бунинского письма уже совсем другой:

«Дорогой друг, получил ваше письмо от 7 фев<раля>. Рад и благодарю, что предупредили Марью Самойловну (как она? Как переносит свое горе? Ох, как мне режет душу эта смерть! <М. О. Цетлина – М. У.>. Передайте ей наши горячие чувства – и благодарность за посылки и чтобы написала нам).

20 февраля Алданов пишет:

«…Вы, конечно, пошутили, что я “решил порвать с Вами переписку из-за визита”, но меня и шутка огорчила. Вообще я самый терпимый из всех Нью-Йоркцев».

В ответных письмах ему Бунин опять сетует на советскую бесцеремонность в отношении его произведений, сообщает издательские новости из Парижа, жалуется на язвительность друзей…

26 февраля:

«… я <был> вчера у Полонских. Як<ов> Б<орисович> очень много интересного рассказывал о Нюрнберге и сообщил мне еще одну страшную для меня весть: Федин (который, хотя и незнаком со мной, прислал мне “самый сердечный привет”), сказал ему, что мои писания издаются сразу и в Москве и в Петербурге – по 80 печатных листов каждое издание!!! Я убежден, что я за все это и гроша не получу, но черт с ним, с грошом, ужасно то, повторяю, что мною распоряжаются как своими собственными штанами, и без всякого моего ведома. Храни Вас Бог и дорогую Т<атьяну> М<арковну>!»

12 марта:

«Яков Б<орисович>, наверное, Вам писал, что Федин сказал ему, что даже не одно печатается издание моих изб<ранных> сочинений, а два – в Москве и П<етербурге> – совсем пропал я, если даже и заплатят что-нибудь (во что я почти совсем не верю) – ведь все-таки не в деньгах дело, а в том, что выберут и как будут сокращать, выкидывать им не подходящее.

<…>

Мои “Темные аллеи” выйдут полностью у Зелюка в конце апреля, а по-французски (в “Le Pavois”, новое издательство), вероятно, в мае, июне.

<…>

Еще моя острота: говорю, что горячо завидую Ною: пережил один потоп и был тогда в мире один Хам.

Вера Зайцева раз поддела меня насчет моего визита.

“А ты разве не бывала у сестры Льва Дав<идовича> <Троцкого>?” спросил я. Замолчала».

27 марта Алданов вновь высказывает утешительные соображения по поводу переживаний Бунина:

«…Напрасно Вы так огорчаетесь из-за этих изданий в России. Пушкин писал Бестужеву: “мне грустно видеть, что со мной поступают, как с умершим, не уважая ни моей воли, ни бедной собственности”. Допустим, что подберут материал очень плохо, – а всё-таки это будет Бунин, и прочтет вся Россия, много лет Вас не читавшая. Нет, я на Вашем месте не огорчался бы».

Но для Бунина это был вопрос большой важности, он хотел, чтобы Россия читала его в «достойных» текстах, да и нужны были деньги на существование.

1 апреля Бунин сообщает Алданову, что получил телеграмму из Москвы на французском, о том, что «согласно Вашему желанию» издательство «Художественная литература» «приостановило подготовку издания Ваших избранных произведений». Он сразу же послал ответный запрос: «как это понимать: suspendu <приостановило, фр. – М. У.> вообще на неопределенный срок или до выяснения моих пожеланий насчет выбора моих oeuvres <произведений, фр. – М. У.> и текста их?»

Дополнительных разъяснений Бунин из Москвы не получил. По-видимому, в связи с началом в СССР кампании по ужесточению идеологического давления на интеллигенцию – «ждановщина», в которой яростно обличались «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада», было принято решение, собрание сочинений Бунина не издавать.

Затем в «русском Париже» разразился скандал. Из Союза Русских Писателей Правлением во главе с Борисом Зайцевым были исключены все его члены, взявшие советские паспорта. В знак протеста большинство именитых литераторов и среди них вся «бунинская команда» – В. Бунина, Л. Зуров, Г. Кузнецова, А. Бахрах, Тэффи и др., также демонстративно вышли из Союза. Сам же Бунин чуть раньше тоже покинул Союз писателей и журналистов, но сугубо по личным причинам.

История раскола парижского Союза, наделавшая в свое время много шуму, и выход из него Бунина, поссоривший его со многими старыми друзьями, являются предметом многочисленных публикаций^170. Факты показывают, что Бунин, оказавшись втянутым в этот конфликт, вел себя крайне непоследовательно и противоречиво.

В письме к Алданову от 3 мая он однозначно увязал свой поступок с поведением Правления, что явствует из ответа последнего:

«…Вы мне сказали, причиной Вашего ухода была односторонняя нетерпимость Союза, т. е. исключение людей, взявших советские паспорта, при неисключении бывших друзей немцев».

В то же время в письме к секретарю правления Зеелеру с просьбой освободить его от членства в Союзе Бунин указывает в качестве причины для этого шага свое крайне слабое здоровье.

6 мая Алданов, уже извещавший ранее Бунина о пуританских нравах, царящих в американских изданиях, пишет ему в связи с публикацией его рассказа «Галя Ганская» в «Новом журнале»:

«Рассказ чудесный. Карпович умоляет Вас о разрешении выпустить три строчки (о поцелуях по ножке. Вдоль чулочка). <…> Редакция “Нового журнала” получила письма протеста против эротики и отдельных слов в Ваших рассказах. Одно пришло от ученого… “Как же можно? У меня жена” и т. д. Мы не ответили, со всем тем Карпович, естественно не настаивает. Если не хотите, оставьте эти три строки. И умоляем, не забывайте журнал. Гонорар причисляется к вашим суммам, хранящимся у Марьи Самойловны».

В этом же письме Алданов просит Бунина рассказать ему подробности событий в парижском Союзе писателей и заклинает его держаться в стороне от каких-либо новых групповых объединений литераторов-эмигрантов:

«…Вы, по-моему, отлично сделали, что не согласились стать председателем Союза писателей. <…> Не напишете ли Вы, что такое там произошло?… Вот мы в нью-йоркском фонде работаем дружно, хотя в Фонд входят люди разных взглядов^171. А у Вас, очевидно, будут теперь два союза? О Господи… Не входите, ради Бога, и во второй».

10 мая:

«Дорогой Марк Александрович, только что получил ваше письмо от 6 мая. <…> Очень буду рад познакомиться со Столкиндом. “Галя” без эротики никуда не годится, поэтому лучше не печатайте. Ах, уж эти болваны и лицемеры…<…> Впал ли я в “немилость” <в СССР – М. У.> не знаю. После той телеграммы и моего ответа на нее нет больше никакого движения дела, молчание».

Далее Бунин переходит к теме издания книги «Темные аллеи»:

«….когда выйдет книга, неизвестно – должно быть еще через 2 месяца, три тысячи экземпляров; печатает в Швейцарии – у <3елюка – М. У.> и там типография и бумага, он туда ездит то и дело. По-французски моя книга выйдет, вероятно, еще позднее. Кое-что из нее будет напечатано в еженедельнике «Cavalcade», где литературн<ым> редактором Henry Troyat^172 – помните, тот, что получил премию Гонкуров, русский армянин Тарасов».

Имелись у Бунина и другие причины волноваться в то время по поводу задевавшего всех и вся политического брожения в «русском Париже». В письмах от 27 июня и 5 июля он жалуется Алданову на то, как его «просто на удивление дико оболгали» в парижской газете «Советский патриот». В опубликованном ей интервью с ним, он будто бы выказывал горячее одобрение Указу Советского правительства о «Восстановлении в гражданстве СССР граждан бывшей Российской империи…», заявил что «Молодым – прямая дорога на Родину» и благосклонно воспринял слова корреспондента газеты, что «И на Родине Вас, И<ван> А<лексеевич> встретят с цветами и почестями… Поверьте, иначе и быть не может». От этого текста Бунин был буквально в ярости:

«Читали ли вы, дорогой Марк Александрович, это гнусное интервью? <…> Каково!! Мне и не снилось этого говорить. <…> Бесстыдство этой стервозной газеты дошло до того, что я послал “привет и пожелание успеха ей”».

По словам Бунина он уже написал и послал в газету опровержение (прилагается копия письма в редакцию «Советский патриот» от 1 июля) и пригрозил подать на нее в суд за клевету. Что весьма показательно с точки зрения характеристики тогдашней атмосферы в эмигрантском сообществе, – в последних строках своего письма Бунин через Алданова попросил дружественное ему «“Нов<ое> Рус<ское> Слово” не делать бума – мне это будет опасно».

29 июня Бунина – Ландау-Алдановой:

«Дорогая Татьяна Марковна,

Наконец, я нашла в себе силы, чтобы написать Вам, поблагодарить Вас за милую память. Вы очень тронули меня своей посылкой, особенно тем, что Вы первая их всех моих друзей решили побаловать меня. И прямо спасли. Она из Грасса гналась за нами и попала к праздникам, когда мы только что приехали в Париж и еще не успели освоиться с новыми обычаями “нашего маленького городка”173 – могла угощать чаем и кофием гостей после пятилетней разлуки. Впрочем, у нас были и кулич, и пасха, и крашеные яйца, чего не было уже целых четыре года! Все сделали Ляля <Жирова> и Б.С. Нилус.

Сборы в Грассе, уборка Jeannette <“виллы Жанет” – М. У.>, хлопоты по переезду, сам переезд, приезд, встречи с друзьями, говенье (мы приехали в Париж на Страстной), долгие службы, Светлая ночь, праздники, метро, разборка вещей дома, всякие пакеты, записи, “радиасион”<вычеркивания из списка, фр. – М. У.> – все меня очень утомили, и от моего грасского бодрого настроения, неутомимости и энергии осталось немного. Мой вид стал пугать. Сзади – восемнадцать лет, а о лице и писать не хочется… <…> С нами опять живет Ляля <Жирова>, много помогает, но она тоже, пожалуй, еще даже больше нездорова, чем я, после всего того, что ей пришлось пережить, но все же вдвоем легче. Стараюсь отдыхать днем, но все же стирка утомляет сильно, и всего прачке не отдашь – держат иной раз более трех недель! Плохо очень с мясом, а мы еще из-за переезда потеряли право на получение “американского”, и имели в месяц по крохотному кусочку. <…>

Однако же я понемногу прихожу в себя, вид лучше, сил больше, правда, метро почти не пользуюсь. В гости хожу редко, у некоторых еще до сих пор не была.

Прошел и вечер “моего”. Прошел хорошо. Удачно во всех отношениях. Читал “Чистый понедельник” и “Генрих”.

На вечере видела “далеко не всех” – кого уж нет, а те далече, но все же человек сто было знакомых из четырехсот. Знаете ли Вы, что у бедной Фенички < Шлезингер > отрезали палец указательный на правой руке. Как теперь ей массировать? Страдала она, по-видимому, очень. Десять раз резали.

От Рери имею два письма. <…>

Ваших <Л., Б. и В. Полонских> видаю. Старшее поколение изменилось мало. А Лялю <Полонского> не узнать. Даже за нашу разлуку он стал другим. Утерял прелесть первой юности, стал красивым молодым человеком. Увлекается геологией. Очень мил, но у них “отцы и дети” при взаимном обожании. До конца я его еще не поняла. Редко вижу и не вполне его чувствую.

Ни с кем из парижан часто не вижусь, кроме Б. С. Нилус, с которой живем на одной площадке, реже – с Н. И. Михельсон, ибо записаны в одной молочной.

У меня новое занятие – преподаю русский язык одному ученому физику, морскому офицеру, которому пришлось бежать через Испанию в Англию. Он уже говорит по-русски, читаем с ним “Детство” и “Отрочество”. Приходится учить его по новой орфографии… Платит хорошо и пока доволен. Я повторяю грамматику Кульмана. Вспомнила и о залогах и видах. Узнала, что, по Кульману, только три залога – действительный, страдательный и средний, вмещающий в себя остальные все. Бедная Наталья Ивановна <Кульман>очень подалась. Горе ее безутешно. Забывается лишь в работе над лекциями мужа. Морально ей очень трудно. Вот бы кому следовало устроить посылочку. Я думаю, < Литературный> Фонд мог бы ей послать.

О Гале и Марге пришла весть, что они живы, но после разрушения города двенадцать дней не могли выбраться оттуда. Борис < Зайцев > же с <дочерью > Наташей с августа месяца где-то в деревне, в замке у друзей.

Уже поздно. Пора спать. Дружески обнимаю Вас, моя милая.

<…>

“Мой” целует Вашу руку. Леонид Федорович <Зуров> кланяется.

Ваша В. Б.»

На тему «Брать или не брать советские паспорта» Алданов пишет Бунину 1 июля:

«…Теперь “много толков”… вызывает история с паспортами. Я никому никаких советов давать не буду, но для меня, конечно, вопроса нет: я останусь эмигрантом. Политика вызывает у меня глубокое отвращение, но газеты я естественно читаю и хандра моя всё увеличивается. <…>…Как же оказалось: будут ли Вас издавать в Москве или Вы “впали в немилость”?»

В. Н. Бунина записывает в своем дневнике от 1946 года:

«27 мая

… предлагают Яну полет в Москву, туда и обратно, на две недели, с обратной визой.

24 июня:

Напечатан Указ президиума Верховного Совета СССР от 14.6.1946 г. о восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции… Везде волновались. Во многих семьях произошел раздел. Одни хотели ехать, другие – оставаться.

30 июня:

Пришел Леня <Зуров – М. У.> с заседания. Хорошо рассказал, представил, как говорил Богомолов. Его скороговорку. Повторение фраз. <…> Приходилось 20 раз вставать. От всего собрания послано приветствие Советам. Очень тяжело. Безотрадно. Бессмысленно. Здесь тоже согнут, кого можно, в бараний рог!

11 августа:

Вечером приезжал Симонов^174, приглашал на завтра на его вечер. <…> Понравился своей искренностью, почти детскостью. <…> Симоновское благополучие меня пугает. <…> Когда он рассказывал, что он имеет, какие возможности в смысле секретарей, стенографисток, то я думала о наших писателях – и старших, и младших. У Зайцева нет машинки, у Зурова – минимума для нормальной жизни, у Яна – возможности поехать полечить бронхит. <…> Симонов ничем не интересуется. Весь полон собой. <…> Ему нет времени думать о тех, кого гонят. Ему слишком хорошо.

15 августа:

Третьего дня был у нас московский ужин: водка, селедка, кильки, икра, семга, масло, белый и черный хлеб – все прислано на авионе по просьбе Симонова»175.

7 июля Иван Бунин пишет Марку Алданову:

«Дорогой милый друг, получил ваше письмо от 1 июля – какой Вы редкий. Благородный. Добрый человек! Горячо благодарю Вас за Вашу сердечность! <…>… я принимаю то одни, то другие возбуждающие капли и держусь молодцом, хотя и излишне возбужденным. И еще вот что: никакой Вишняк не имеет право меня упрекать в чем бы то ни было: я сделал то, что, не знаю, как бы другой сделал – истинно, в самые последние годы, а м<ожет> б<ыть> дни своей жизни, нищий, старый отказался от большого богатства, от всяческих больших “возможностей” и т. д. и т. д. – “комментарии излишни”… Прилагаю письмо мое в Сов<етский> Патриот, – подробнее я не мог написать, хотя все же решился на большой словесный скандал. Только опять прошу: не раздувать этого дела в “Н<овом> Р<усском> Слове”.

О “Союзе” Вам напишет В<ера> Н<иколаевна>, я это дело плохо знаю, знаю только одно – бывшие “германофилы” тут не причем, их якобы “обеление” тоже. <…>».

7 июля Бунина – Ландау-Алдановой:

«Милая и дорогая Татьяна Марковна.

Прошу прощения за мое долгое молчание. Я уже объясняла М<арку> А<лександровичу> причину его, повторяться скучно. Но лучше поздно, чем никогда.

Очень нас порадовала Марья Самойловна, что вы скоро будете с нами. Счастлива за вас, что Вы отдохнете от Вашей Америки и поживете хотя и в новом, но все же Париже.

Марья Самойловна произвела на всех нас очень хорошее впечатление. Таких женщин здесь или очень мало или совсем нет. Поражает в ней спокойствие, уверенность в завтрашнем дне, благонастроенность, она мне напомнила шведских дам, когда мы были в Стокгольме, – людей, не переживших ни войн, ни революций. Мы все стали не совсем такими, какими были: у большинства чувствуются пережитые страдания, некоторое изменение и к миру, и даже к “светской жизни”. Мы почти перестали ходить в гости. Мне кажется странным пойти днем “на чашку чая”, сидеть за столом с милыми знакомыми и плести ерунду. Когда приглашают, всегда нахожу предлог, чтобы отказаться. С друзьями общаться приятно, но и это удается редко за неимением времени и сил. В кафе не ходим, в театрах не бываем, в синема почти не заглядываем. Много читаем. Большинство мало спит. Я часто бывала на беседах, лекциях духовного содержания. Слушала бедного Мочульского^176 о Достоевском, когда И<ван> А<лексеевич> стал уже поправляться. Очень интересный цикл прочел он о нем. Но, к большому нашему горю, он серьезно болен, сейчас в санатории. Что-то с горлом, говорят, дело его плохо, но от него, конечно, скрывают. <…>Видела фильм: избрание патриарха и Смерть, похороны Патриарха Сергия^177. Сильное впечатление. Интересен народ, отдельные лица. Совсем забыла, что меня удивило – это подушки целой горой на постели у Патриарха в его келье. Мелочь, а очень характерная. А главное, это уже вызывает удивление, как это так вплотную было забыто. Поразили ризы, их блеск, богатство. Почувствовалось, что там нельзя владык по плечу трепать, как это у нас в эмиграции делают, там “чина почитай”.

Сегодня вечер – 25-летие Союза писателей. Зайцев будет читать о Павле Николаевиче: “Милюков в Союзе”. Тэффи – о Бальмонте. Зеелер^178 скажет вступительное слово. Остальные писатели и поэты прочтут свои произведения во главе с И<ваном> А<лексеевичем>. На каждого полагается 10 минут. Слава Богу, сегодня прохладно, а то в прошлом году было нестерпимо жарко на вечере И<вана> А<лексеевича>.

Лето странное, больше похоже на осень. Только дня три было нестерпимо жарко, а со вчерашнего дня опять стало прохладно. Можно идти в костюме.

На юге, где мы жили, есть совсем нечего. Кило сахара, по слухам, доходит до 1000 франков, масло – до 800 фр<анков>, да его всегда трудно там доставать.

Мы никуда не поедем. Везде и дорого, и голодно. Уж лучше дома. Наташа Зайцева уехала с ребенком к одним знакомым нашей Ляли <Жировой>, которые держат пансион в чудном замке, и где Ляля с Олечкой в прошлом году отдыхали шесть недель. Зайцевы никуда тоже не поедут. Но многие уезжают, несмотря на то, что самый дешевый пансион 250 фр<анков> в день и еще нужно кое-что прикупать.

И<ван> А<лексеевич> шлет Вам дружеский привет. Я крепко целую и жду.

Ваша В. Бунина».

В записках «Глазами человека моего поколения»179 Симонов утверждает, что с постановкой вопроса о возможности возвращения Бунина в Россию впервые столкнулся летом 1946 года во Франции. Послом во Франции тогда был Богомолов, который, кстати, и устанавливал уже прежде контакты с Буниным, не приведшие, как рассказывал Симонов, к успеху. Симонов говорит, что был послан в Париж: «по личному указанию Сталина. <…> В Кремле <пришли> к мысли, что надо бы отрядить в Париж молодого, знаменитого, дворянских кровей, княжеского рода, боевого офицера, лауреата, поэта, – классический, по сути хрестоматийный для отечественной истории тип барда, – у которого много больше шансов обольстить строптивого своего коллегу по цеху изящной словесности и склонить к возвращению в родные Пенаты. <…>“Я не знал деталей, но знал, что контакты с Буниным, которого хотели вернуть в Россию, уже устанавливались прежде, но ни к чему не привели. А теперь ожидалось, что у меня сложится успешнее”»180.

Симонов, как явствует из вышеприведенных дневниковых записей, понравился Буниным, но дальше этого дело не пошло.

«Перед моим отъездом в Москву Бунин просил уладить кое-какие дела с Гослитиздатом. Настроение у него держалось прежнее. До меня доходило, что Алданов сильно накручивал его против большевиков. Но старик все-таки не уклонялся от разговора. Видно, оставалось чувство недосказанного, незавершенного. Когда я воротился в Москву <…> как раз взяли в оборот Зощенко с Ахматовой, так что Бунин отпал само собою. <…> Нет <…> в Россию он не вернулся бы. Это чепуха, что Бунин пересмотрел позицию, ничего он не пересмотрел»181.

Бунин действительно ничего не пересмотрел.

Да, он откликнулся на приглашение посла Богомолова, прибыл в советское посольство и имел с ним беседу, – «поступок немыслимый для Бунина, каким он был в первые два десятилетия эмигрантской жизни»182.

Да, он колебался, у него, как, впрочем, и у всего его дружеского круга в Париже, были иллюзии. Здравый смысл, однако, быстро пересилил искушение «зовом Родины». Другое дело, что мудрый Алданов как всегда был прав в том, что каждое его действие «становится действием политическим». Вследствие высокого градуса страстей, кипевших в расколотом надвое лагере русской эмиграции, любой контакт Бунина «с Советами» трактовался одним лагерем, как стремление писателя вернуться на родину, а другим, как свидетельство того, что он «перекинулся» к большевикам. Ничего, в сущности, не предпринимая, в ответ на то, что ему «твердо предлагали возвратиться в Россию, издаваться там», – ибо считал, что «слишком стар для того, чтобы столь резко ломать жизнь!»183 – Бунин в 1946 году оказался под прессингом беспочвенных обвинений, ложных домыслов и обид.

9 октября Бунина пишет Цетлиной:

«Милая и дорогая Марья Самойловна, очень перед вами виновата, что сразу не известила вас о получении посылки с гречневой крупой, рисом и банкой сухого молока. Пришла она 1 октября, и я каждый день с утра хотела засесть за письмо, но все не удавалось: то усталость после именин мешала, то всякие хозяйственные дела. То хлопоты по устройству вечера И<вана> А<лексеевича>. Шесть книг XV номера журнала <«Новый журнал» – М. У.> тоже получила. Немного разочаровалась, думала, что это шестнадцатая книжка, которую ждут. Как всегда новая книжка хоть немного тащит прежние. Надеюсь, что скоро получу новоиспеченные. Теперь просьба о витаминах. Нельзя останавливаться на полпути. Хорошо было бы мне принять еще штук двадцать пять. <…> 30 сентября^184, как это уже завелось, у нас было много гостей. Не доставало вас, но все же Софья Юльевна <Прегель> была представлена от Америки, а Павловские от Азии. Народу было немного меньше: 27 человек, а в прошлом году 39. Угощение тоже слабое: во-первых, цены стали совершенно сумасшедшие, а во-вторых, Ляля <Жирова> начала служить в ресторане и была лишена возможности блеснуть своими кулебяками и пирогами, пекла ее мать, но одна она могла спечь 60 пирожков, пирог с капустой, пирог с мясом и пирог с грибами и рисом. Сделали мы с одной приятельницей два больших рулета из мяса и еще к ним несколько салатиков с винегретом. Сладкие торты и пироги приносились, как и виноград. Сидели все в комнате Яна. Мы раздвинули стол на три доски и приставили еще два стола. А один маленький поставили к стене, так что все уместились. Правда, один край стола вышел в коридор наш, а чайники стояли на наших чемоданах. Мне пришлось в этот день четыре раза выйти из дома и возвращаться сильно нагруженной. Днем пили чай в моей комнате. Было человек восемь, а потому могла быть общая беседа и спокойное наслаждение от вкусных тортов и пирогов. Я такая была уставшая, что мало что понимала, накануне возилась в кухне до 4 ч<асов> ночи. Олечки не было, она с отцом после океана уехала на ферму^185, а затем в шато, к знакомым. Ждем со дня на день. Теперь все заботы о вечере. Нужно сознаться, что мне помогают все близкие друзья по продаже билетов, а цены высокие. Первые два ряда считаются “почетными” и решено было их продавать от тысячи франков. И представьте, дорогие билеты идут пропорционально лучше дешевых. Если вечер пройдет удачно во всех отношениях, то мы будем в состоянии уехать на юг. Пока относительно дома^186 вопрос остается открытым. Оттуда уходит Беляев^187, а без Беляева мне страшно везти туда Яна. Присутствие врача вообще на него хорошо всегда действует, а такого, как Борис Никандрович, особенно. Он переезжает в Ментону. Это нас очень огорчает, и мы еще не знаем, на чем остановимся. Ян здоров, но после летних жаров у него ослабело сердце, стали лечить его всякими лекарствами, которые опять вызвали кровь. Уже раза два опять он с Айтовым^188 ездили на уколы <…>. Не всякий день, но часто по вечерам он начинает задыхаться. Против этого есть средство – какой-то пульверизатор в рот, и становится легче. Вид же <внешний – М. У.> не плохой. Но больше раза в день никогда не выходит. По-прежнему бывает блестящ и остроумен, но иногда впадает в пессимизм. Мой костюм вышел очень хорошо. И погода как раз для него, так что щеголяю. О шляпе не беспокойтесь. Мне дал свою Ян, синюю бархатную, и она подошла, а из двух старых черных я себе делаю для зимы. Мне Татьяна Сергеевна <Конюс> подарила свое совсем новое пальто, и к нему необходима новая шляпа, вот я и изворачиваюсь. Теперь на очереди теплый халат, материя уже куплена. Вообще я теперь одета более или менее. Нужен еще только теплый свитер, если будут деньги, то куплю. Не очень хорошо у меня с глазами. Но об этом в следующий раз. Сейчас у меня гостит Вера Рафаиловна <Мартынова>, все такая же милая, и Наташа Любченко. Пьют чай, а я спешу докончить письмо. Очень Вас за все благодарю и очень скучаю, что вы не приехали в этом <году>. Ваша Вера Бунина».

6 декабря 1946 года Бунина посылает Цетлиной почтовую открытку сугубо уведомительного характера, а вслед за ней письмо от 11 декабря, в котором в частности подробно расписывает свою активность по распространению в местных эмигрантских кругах номеров присылаемого ей Цетлиной на реализацию «Нового журнала»: «Дорогая, милая Марья Самойловна, спасибо за весточку. Посылаю Вам конспект своего длинного письма кот<орое> посылаю на днях.

1. О посланных книгах Екат<ерине> Дмитр<иевне>. Юти экземплярах. 2. О Лялином представительстве после Вашего отъезда. 7 новых. Восьмой на примете. 3. О Зайцевых (В<ера> А<лексеевна>, слава Богу, выходит) и других друзьях. 4. О “Пришествии Марка”189. Имеем открытку. 5. О выходе “Темных аллей”190. 6. О поездке И<вана> А<лексеевича> на юг. 7. О банкете в честь И<вана> А<лексеевича> в связи с появлением на рынке его новой книги. 8. О сторожевой работе <Владимира> Варшавского и Зурова^191. 9. О нашей ночлежке. 10. О себе. Целую обнимаю, моя дорогая».

11 декабря новое письмо Буниной:

«Милая и дорогая моя, как будто меня сейчас никто не оторвет от письма, и мне удастся написать его и послать Вам. Вашу милую открытку получила, целую Вас за нее. В ответ послала Вам конспект этого письма, но, вероятно, оно придет раньше открытки. Прежде всего, о делах. После Вашего отъезда Ляля <Жирова> поместила <имеется в виду продала – М. У.> 22 книжки «Нового журнала» 10-ти лицам, из которых 7 новых. У нее накопилась сумма в 3608 франков журнальных денег. Сегодня Ян отправился обедать к Полонским, и я просила его спросить, хочет ли он, чтобы эти деньги ему <Полонскому – 714. У.>переданы. Он сказал, что ему все равно <приписка от руки – 714. У.>. Получила письмо от Е.Д. Кусковой^192 с просьбой прислать ей 4 эк<земпляра> Х-той книжки, а остальные по три. Для этого сходила с Олечкой <Жировой> к Вам на квартиру и взяла 20 экземпляров 10-х, а остальные по пяти. За отсылку книг в Швейцарию взяли на почте 242 франка. Можно было на 9 франков сделать дешевле, но Полонский сказал, что посылать надо по три книжки, а их было десять, вот и пришлось сделать четыре пакета. Но на почте я узнала, что дело не в книгах, а в весе: можно посылать только до двух кило. Думаю, что все уместилось бы в трех пакетах. В будущем буду вешать дома (у Нилус есть весы). За работу и упаковочные материалы заплатила 60 франков. Мне кажется, что лучше все же посылать в Швейцарию из Америки прямо, а то ведь двойные расходы. Хотя, если Е. Д. < Кусковой >опять потребуется, я пошлю, так как думаю, что нужно ковать железо, пока оно горячо. А затем будем ждать Ваших распоряжений. Деньги на почту и за работу взяла из денег журнальных, так что продано на 3910. Не беспокойтесь обо мне. У меня в комнате до сих пор терпимо. И сейчас я пишу в нетопленной комнате и ничего, немного холодно ногам. Зайцевы теперь здоровы. А одно время Верочка болела что-то сердцем. Мы с ней как-то были у Веры Рафаиловны <Мартыновой>, у которой очаровательная квартира. Она стала подписчицей “Нового журнала”, пока взяла два номера, но постепенно возьмет все. Тэффи уже давно не видела. Нет совершенно времени. Боюсь, что она на меня обиделась, и по праву. Но ничего не могу успеть. Алданов вернулся из Германии. Уехал в Лондон, с нами не повидавшись… Его не пустили дальше Баден-Бадена. <Приписка от руки – М. У.> Отъезд на юг Яна остается до сих пор открытым. Пока он здоров и в хорошем сравнительно духе. Беляев написал, что комната его ждет. Но, конечно, там не все удобства, например, проточной воды нет, умываться надо с тазами, поднимать кувшины тяжелые и так далее. Как будто пустяки, а для задыхающегося человека трудно. Был слух, что будет банкет в честь И<ван> А<лексеевича> по поводу выхода в свет “Темных аллей”. Устраивает Маковский, которого выбрали председателем “Объединения писателей и поэтов”.193 Боннер – завтрак в <неразборчиво – М. У. консерватории назначен на 29 декабря. Очень жаль мне Зурова и Варашавского. Работа трудная инертная. Вчера заметили, что кусок на крыше подпилен, значит готовятся… По соседству, у англичан, уже было одно нападение, обокрали гараж. А солдаты крепко спали… Леня говорит, что Варшавский (он уже работает там полгода) стал отупелым. Сам он первые недели по ночам работал, а теперь чувствует, что это не по силам. И<ван> А<лексеевич> все время уговаривает его бросить это место. Встретила на днях Серова^194, который знает состояние здоровья Зурова, и сказала об этой службе, он всплеснул руками. Обещал зайти и поговорить с ним. Главное плохо, что днем у нас ему нет возможности хорошо выспаться. Комната рядом со звонком и другим учреждением… меня очень пугает судьба Мочульского… У нас, несмотря на тесноту, все же бывают гости. Вчера обедал приехавший из Италии “мой друг детства”. Много интересного рассказывал и об Италии – там почти все есть, даже битые сливки. Коммунизм в моде. О фашизме почти забыли. Сын Амфитеатрова^195 дает концерты, вдова жива. Сижу в новых очках. Вдаль смотреть изумительно хорошо, а вблизи еще не прилажусь. Устают глаза…».

Приписка на полях письма: «Приехал Роговский, завтра будет у нас. В такой холод опасно…<ехать> в вагоне. Клягин^196 говорил <по-видимому, о том, как нужно ездить в вагоне – М. У.>. Он дал Вам двух подписчиков. Одного на все. Другой взял две книги. Варшавский уже отказался от места. Зуров упорствует, на ногах перенес грипп, остался бронхит. Очень холодно в гараже. У нас стоят морозы. За месяц службы он получил 8.300 фр<анков>. Литературную работу почти не может продолжать. Надеюсь, что он последует примеру Варшавского, но не будет ли это поздно? Неделю не удосужусь отправить письмо это. За эти дни получила послание от Кусковой. С нее взяли пошлину 4 фр<анкав>20 цен<тов>. Обнимаю, целую всех нежно. Привет друзьям. Ваша В.Б».

Алдановы в самом начале 1947 года приехали из Нью-Йорка в любимую ими Ниццу.

19 января:

«…Я благополучно приехал в Ниццу и снял небольшую квартиру без обязательств о сроке. Сколько останусь здесь, не знаю…».

Бунин в Париже сильно болеет. У него развилось острое малокровие, врачи опасались белокровия. Алданов утешает больного:

«Дорогой друг! Только что получил Ваше письмо от 18-го. Я солгал бы Вам, если бы сказал, что оно меня не встревожило. Но меня очень успокаивает то, что когда-то, когда опасались перехода Вашего малокровия в белокровие, известный врач сказал о Вашем состоянии то же самое. А это было 25 лет тому назад. Бог даст, Вы скоро оправитесь совершенно. Но, ради Бога, не жалейте денег ни на леченье, ни на питанье. Я тотчас пишу Цетлиной, Зензинову, Николаевскому 197, чтобы Фонд дал Вам новую ссуду».

26 января Бунина пишет Цетлиной:

«Милая и дорогая моя Благодетельница, пользуясь визитом очередной красавицы у Яна, пишу Вам. Замучена я сверх сил. Почти месяц как Ян болен. Спим на прошлогодний манер под красным пледом. Было три доктора: Серов, Зернов^198 и Вербов^199. Все успокаивают, но меня начинает пугать его состояние. Особенно ночной кашель, отчего я должна проводить ночи в его комнате – нужно иной раз бывает в кухню и подогревать что-нибудь. Жара нет. Но он очень ослаблен от потери крови. Чуть ли не шесть недель она не останавливается. Кроме того и печень не в порядке, и он на строгой диете, которую он покорно переносит. От поездки на юг он не отказался. А соблазнил и Тэффи, которая тоже решила там отдохнуть. Но точного срока поездки не назначено. Во всяком случае, это будет не раньше двадцатых чисел февраля. Сейчас здесь морозы “крещенские”. В моей комнате по утрам лед на окне. В кухню войти приятно – настоящий ледник. На юге тоже выпал снег, а юг при снеге не очень приятен, хотя и колоритен. Вот уехала после операции жена Клягина в Грасс, да там схватила такой грипп, что он осложнился воспалением уха. Да и вообще на юге зимой доктора нарасхват, так что я не очень жалею, что Ян не уехал. Болеть дома все же лучше, чем в самом образцовом Доме отдыха. Книги ваши продаются, но не очень шибко. Отчасти мешает и болезнь Яна, нельзя отлучаться от дома, да и дел столько, что ничего не успеваешь делать вне дома. Никого почти не вижу. Наталья Владимировна <Кодрянская^200> была у нас на католическое Рождество, а затем пропала без вести. Вы, вероятно, больше знаете о ней, чем мы. Может быть, она занята устройством квартиры? А, может быть, уехала в Швейцарию? Ляля <Жирова> передала Марку Александровичу <Алданову> 5108 франков. А после его отъезда еще получено для вас 1020 франков, но не всем еще розданы последние книги. Ваши пакеты по три экземпляра приходят, на днях получила еще два. Клягин дал три адреса. Зайцевых видела на днях <…>. Теперь они заняты устройством “Вечера Блока”, все-таки мне оставили десяток билетов для тех, кто к нам заглядывает, но их очень мало – гости редки. Многих не видела почти с вашего отъезда. Институт “гости” и “в гости” почти не существует у меня. Получаю письма от Гали <Кузнецовой>, получила одно письмо от Марги <Степун> в очень дружественном тоне.

Галя между прочим пишет: “Вообще я давно хотела воззвать к столь сильному в Вас духу общественности: здесь много писателей в Мюнхене, все они, правда, не организованы, как следует быть, но все же их много, многие из России. Никто из них не имеет понятия о нашей парижской эмигрантской культуре (поднимают брови, когда я говорю об этом), ничего не читали, не знают никаких имен. Из Парижа не приходит ничего, ни газет, ни журналов. Вот теперь есть несколько журнальчиков и книга Зензинова, но ведь люди, желающие заниматься литературой, ничего этого не знают и не могут достигнуть <в смысле достать’ – М. У>, довольствуются дешевыми во всех смыслах книжечками, издающимися случайно и продающимися за баснословные деньги. Вот я и хотела через Вас, зная, что вы всегда добивались того, чего хотели, попытаться наладить присылку сюда хотя бы по одному номеру всех издающихся за границей журналов – ‘Нового журнала’, ‘Новоселья’, не знаю еще каких. Зензинов присылает только ‘За свободу’ и ‘Социалистический вестник’, который у меня все просят и они нарасхват. Гагарин^201, обожающий Бунина, в сущности его плохо знает, а Зурова прочел только тот кусочек ‘Бегство’, который он прислал в альманах, и сказал мне с удивлением, что он очень хорош. И это еще самый, как говорится, начитанный и интеллигентный, и, несомненно, очень талантливый. К сожалению, печатается он только по-немецки – уже четыре книги вышло. Марья Самойловна в свое время прислала Степуну <Федору> проспект ‘Нового журнала’ с просьбой распространить и содействовать подписке, но отсюда нельзя посылать деньги, так что при всем желании это остается только желанием. Я просто считаю, что сюда необходимо посылать хоть один номер того и другого журнала на один адрес: прочтя его, я бы его распространяла дальше. Ведь подумайте, здесь все лишены первоклассной литературы, и ведь это ‘жаждущие’ русские, в большинстве случаев новое поколение. Словом, я полагаюсь на Ваше общественное чутье и такт и, вероятно, что-нибудь из этого выйдет”.

Я уже сказала об этом <Михаилу> Струве, он обещал списаться с Галей и послать кое-какие номера “Современных записок” и другие книги, которые у него имеются в двух или трех экземплярах. Хорошо было бы, если бы “Новый журнал” туда посылался: во-первых, благая польза, а во-вторых, все же это пропаганда его. Наступит время, когда и оттуда возможно будет посылать деньги, и тогда легко будет получить подписчиков. Ведь Степуны всегда стоят в центре колонии. Если Вы решитесь на этот щедрый шаг, то напишите и я пошлю пять Ваших книг. Пересылку беру на свой счет. Или же узнайте от Владимира Михайловича <Зензинова>, по какому адресу он посылает Гале журналы, и пошлите сами. Мне кажется, что это сделать необходимо. На днях я напишу об этом и Софье Юльевне <Прегель>. Иногда бывает у меня Паша М.202, я тоже ей об этом говорила, но они так заняты здешним, что едва ли у них хватит сил еще на посылку книг туда. Мне, к сожалению, совершенно нет времени заниматься какими-нибудь делами, кроме комнатных. Я уже и так переутомлена: все время хочется спать. В “Быстрой помощи” большое огорчение: здоровье Сергея Федоровича Штерна. Ему уже сделали две операции и еще будут делать две. По-видимому, у него рак на челюсти. В последний раз, когда я его видела, на заседании, он уже не мог раскрыть рта, питается только жидкой пищей. Все ему делается в клинике Кюри. Он переносит это совершенно геройски, скрывает свое состояние от жены, которая слепнет. Во время заседания он, как всегда, оживленно обсуждал все вопросы, радовался по-детски удачной продаже лотерейных билетов. Посылки на эту лотерею, Вы знаете, послал Б. Ю. Прегель. Я уже продала на нее на 3000 франков. Хотим собрать сто тысяч, чтобы хоть на некоторое время быть обеспеченными. Боюсь, что Сергей Федорович…. Не хочется писать. Это одно из самых больших моих огорчений. Его заменить будет некем, если что-нибудь случится. Олечка на рождество повеселилась, была на нескольких елках. В гимназии у них была устроена вечеринка, где она танцевала. У нас тоже была елка. Приглашены были десять девочек и мальчиков. Играли в птиже, кричали сильно, но И<вана> А<лексеевича> не беспокоили, так как это было в моей комнате. А затем перешли в Лялину <Жировой>, где стояла елка и дети по очереди декламировали. Олечка прочла “Россию” Блока, “Чуден Днепр” и “Веселый месяц мая” Алексея Толстого. Она очень хорошо читает, это у нее от матери <Ляли Жировой>, которая ее и научила чтению стихов и прозы. Леня Зуров продолжает дежурить по ночам, охраняя американское имущество. Сегодня третью ночь подряд, а завтра 4-ю, так как его один из сослуживцев женился. Сегодня была свадьба, и он его заменяет. Володя Варшавский уже ушел, больше полгода не выдержал. Лене еще плохо, что там пыльно и грязно. Спать приходится на цементном полу, подложив лишь брезенты. Словом, буду счастлива, когда он оттуда уйдет. Но как это сделать? Из Америки он давно ничего не получал. Карпович тоже никак не отозвался на его присылку. Мне жаль, что он не работает ни в Трокадеро, где его ждут, ни над своим романом. Очень трудно совместить творческую работу с бессонными ночами. Вы правы, он стал спать все меньше и меньше. Вид у него пока хороший, он даже пополнел, так как должен много есть, но нервы его никуда и печень стала давать себя знать. Недавно забегала Вера Рафаиловна в новой шубке. Очень хорошо сшита, только для зимы очень маленький воротник, но, говорят, это модно, больших никто не носит. Я очень рада, что в этом году не шью себе шубу, радуюсь, что у моей воротник такой, хоть в Москву поезжай, что значит, шил москвич Солдатский. Был сегодня Роговский. Назначили отъезд Яна между 6 и 9 февраля. Роговский тоже хочет ехать в том же поезде. Бог даст, к тому времени потеплеет. Сегодня письмо от Беляева. Советует не приезжать раньше 5 февраля – ужасная погода! Целую Вас. Ваша В. Б.».

Приписки на полях письма: «Только сегодня отправляю письмо. Яну лучше, но все же он кашляет. Вчера был Зернов. Думают ехать Тэффи, Роговский, Пантелеймонов и Ян. Пантелеймонов, конечно, будет жить в отеле. Устала я очень. Ночью был небольшой припадок. Зайцевы у Шуры были, с ними все в порядке. У Кука^203 сказали, что раньше 21 февраля нельзя достать билетов. Я рада. Читаю Кравченко^204. Интересно, но времени на чтение очень мало, поэтому больше просматриваю книги. Утром был приступ печени. <…>….Ален <Кривицкий, внук Цетлиной от Ангелиночки – М. У.> действительно очень способный и умный ребенок.

Зернов женится на швейцарке (немецкой). Свадьба 16 февраля на рю Дарю».

Следующее письмо Буниной Цетлиной датировано 19 февраля и 9 марта:

«…у Яна оказалось после анализа крови всего 300000 красных шариков, а нужно их у мужчин четыре с половиной миллиона или даже пять! Вы представляете, в каком мы волнении. Дело в том, что у него больше чем два месяца назад было кровотечение^205, и он обескровил, как это было 26 лет тому назад.<…> Он до сих пор в постели и так слаб, что пройти по комнате – целое дело. Большое упущение было сделано, что анализ произведен был так поздно. Всех врачей и нас пугал его кашель, который и до сих пор продолжается и имеет характер коклюшечного, есть мнение, что и кашель отчасти зависит от ослабления всего организма. Одно время думали, что дело в сердце, так как пульс порой бывает очень слабый и частый, после анализа врачи говорят, что это тоже от сильнейшей анемии. А сердце, к счастью (это единственное утешение), в хорошем состоянии. <…> И раньше во время его болезни его питание стоило дорого – Вы, вероятно, от Ангелиночки знаете, какие теперь цены, а последнюю неделю (анализ был получен в прошлую пятницу) его питание и отопление мне иной раз в день обходится 2000 франков, а самое малое 500 франков. Его необходимо кормить, например, телячьей печенкой, кило которой стоит 600 франков. Ему всегда холодно, порой он дрожит и приходится топить, и на одну лишь растопку идут бешеные деньги. <…> Чтобы его не расстраивать, я скрываю от него наше финансовое положение. <…> О себе могу сказать, что я устала очень. Ведь с 1 января этого года я проводила до последних дней ночи с ним. Он кашлял так, что приходилось раза по три в ночь вставать и давать ему что-нибудь теплое. Последние три ночи я сплю в своей ледяной комнате, не раздеваясь, так как если позовет, то нужно как можно скорее к нему добежать и дать пить или посмотреть, не погасла ли печка. <…> Тэффи тоже заболела, у нее что-то с сердцем, какие-то шумы. Ее уложили на три дня в постель, запретили двигаться, и она, бедная, лежит одна в холоде. Трудно достать билеты на юг. Ведь нужны спальные места. Иначе ни она, ни И<ван> А<лексеевич> не доедут. Больше месяца уже хлопочут и все никак не получат. Теперь надеются на середину марта. Получила на днях два пакета книги 12-й. Почему послали именно этот номер, не совсем понимаю. Сегодня пришла посылка от милой Татьяны Сергеевны Конюс, и как она кстати. Кое-что отдала И<вану> А<лексеевичу> как мед, чернослив, изюм. Жаль, не было кофе, здесь выдали только за декабрь… Милая, дорогая моя, только что пережили ужасные моменты: Яну было дурно. Я вошла в его комнату, когда он сел обедать, и увидела, что он, опустив левую руку, сидит в наклонном положении. Я спросила, что с ним, он ответил: “Ничего”. Но позы не переменил, тогда я поняла, что ему плохо, позвала Лялю, а затем ее мужа <Алексея Жирова>, который был, к счастью, у нее. Ляля стала приводить Яна в чувство, а я бросилась к Нилус, чтобы позвонить Айтову, который, к счастью, оказался дома. Это был обеденный час. И попросила Берту Соломоновну <Нилус> пойти и посмотреть, так как у нее большой медицинский опыт. Ей показалось, что дело совсем плохо, и она еще раз позвонила Владимиру Давыдовичу <Айтову>, напугав его так, что когда он приехал к нам, у него тряслись руки. Жиров помог Яну перейти на постель, и когда доктор явился, то он уже был в полном сознании. Айтов думает, что это желудочное: его мутило. Он впрыснул камфару и дал на ночь принять морфию. Сегодня у нас были гости: Тэффи, Пантелеймонов, Струве <Михаил Александрович> и Наталья Ивановна <Кульман>, и все, конечно, его утомили, а он еще очень слаб. Теперь никому не позволю больше четверти часа быть около него. Может быть, и съел что-нибудь, что не переварилось.

<…> Очень жаль, что вместо 14-й книжки мне прислали 12-ю. Их у меня теперь 23, а четырнадцатых только четыре. Нужно последних дослать. Сейчас ими занимается моя приятельница Наталья Федоровна Любченко, очень живой и деятельный человек. У Ляли <Жировой> все повышенная температура, и врачи до сих пор не доискались причины, а потому ей трудно быть энергичной, и я предложила Наталье Федоровне заняться Вашим делом. Сегодня она пристроила в одном месте весь комплект. <…> Вы спрашиваете, что нам нужнее всего из вещей. Я как-то так далеко сейчас от этого, что затрудняюсь сказать. Конечно, всегда нужны чулки. Хорошо было бы, если бы Вы могли достать у кого-нибудь летнее пальто для меня – у меня нет никакого, а что-либо себе покупать я считаю невозможно. И так деньги у нас теперь “с крылышками”. Читаю теперь книгу о Чехове трагически погибшей Немировской^206, хорошо написана, и не понимает она в Чехове сравнительно мало. Попросите и милую Софью

Юльевну <Прегель> послать Гале <Кузнецовой> “Новоселье”. Галя пишет, что прямо рвут книги. <…> Я хотела сама написать Софье Юльевне, но боюсь, что времени не будет, да и очень я утомлена. Не судите строго мой стиль. Когда хожу по улицам, то мне кажется, что я вот-вот засну. Поздравьте и от меня Софью Юльевну за ее энергичную деятельность. Надеюсь, что тоже в этом году прилетит в Париж. Я не совсем понимаю, в чем будет состоять юбилей, это юбилей только “Новоселья” или ее? Если ее, я приветствую ее тоже как поэтессу, а не только как редактора журнала. Вы спрашиваете, кто мне помогает? Конечно, Ляля, мадемуазель Имбер^207, очень Наташа Любченко, Феничка, Тамара Бродская^208. Б. С. Нилус присылает иногда котлетку, которую Ян ест с большим удовольствием. Она ведь повариха. Леня часто приносит провизию: рыбу и другое. Бахрах иногда ходит со мной за растопками, так что все-таки есть добрые люди».

В нижеследующем письме Буниной, помимо бытовых подробностей и сведений о состоянии здоровья Ивана Алексеевича, много внимания уделяется вопросу распространения в Париже «Нового журнала». Усилиями всего бунинского окружения дело было налажено на удивление – с учетом тогдашней неустроенности общего быта! – все грамотно и толково. При этом Вера Николаевна, несмотря на плохое самочувствие и необходимость денно и нощно ухаживать за постоянно хворающим Буниным, явно играла в нем роль организатора и координатора.

14 марта:

«Милая, дорогая Марья Самойловна, послала Вам авион^209, а сегодня опять нужно писать. Пришлите экземпляры XIV. номера, – на складе осталось всего 4 экземпляра! Десятой книжки тоже нет. Постараюсь достать у Якова Борисовича <Полонского>. На <улице – М. У.> Николо не нашли. На складе (на Яшкиной улице) оказался один экземпляр. Обидно, если придется пристраивать, начиная с одиннадцатой книжки. Очень прошу немедленно прислать XIV. – и как только выйдет XV. книжка послать и ее. Уже двое заплатили за будущую книгу. В Вашей кассе 5060 + 4408, переданных Е. Н. < Кусковой > Марку Александровичу <Алданову>.

18 марта: Только что пришла вещевая посылка. Спасибо. Сердечно благодарю и Вас и Вашу приятельницу. Ей напишу отдельно. Костюм и башмаки пришлись Ляле, красненькое платье Олечке.

Ей на днях исполнилось 14 лет. Материю советуют мне взять на пальто. Конечно, сейчас о шитье и думать нельзя. Пока спрячу.

Очень Вас благодарю за все. С Яном прошлую неделю повозились. Был один раз обморок. Появились боли в груди. Но все это вторичного происхождения. Главное – это анемия, которая за месяц не улучшилась.

Объяснение: 1) между первым и вторым анализом он терял кровь, т. к. не сразу решился на уколы. 2) очень нервничал. Жизнь вел не для больных малокровием: без воздуха, почти все время в постели. 3) от бессонницы. Сегодня первую ночь спал. Вчера кончились уколы. Три было сеанса. На втором выжигали электричеством еще что-то. Стоило это 3500 фр<анков> по пониженному тарифу – устроил Айтов. Со вчерашнего дня пошел в <носку? – неразборчиво> «второй» подарок. Как долго он проносится, не знаю.

В субботу назначен отъезд. Билеты во II классе спального <вагона? – неразборчиво> 4.000 <франков> с чем-то. Едет один. Тэффи и Роговский уехала вчера, не достав мест в вагоне<купе^210>, довольствуясь кушетами^211.

Конечно, я сильно беспокоюсь, как он доедет один, но ничего не вышло. Едва достали (через Клямина) билеты для Яна. Дам хорошо на чай проводнику, чтобы он заглядывал и делал все, что Ян попросит. Поедем его провожать скопом. Вещи отправлю багажом через Du che-min^212, чтобы он имел при себе только самое необходимое. В Антибе его встретят Беляев, Роговский и Тэффи на автомобиле. Там живут Ставровы^213. Жена в хороших отношениях с Яном, будет ему исполнять поручения.

Я так устала, что у меня одна мечта: лечь и пролежать не 24 ч<аса> сряду, а 48. Если он там уживется, то есть морской воздух ему будет на пользу, думаю в мае тоже туда поехать.

Поцелуйте милую Софью Юльевну за термос. Он очень облегчает мне жизнь. Варю кофе с вечера и ночью не нужно бегать в кухню. С.Ю. напишу на днях. Целую крепко. Ваша В.Б.».

Приписки на полях письма: «Сегодня письмо от Гали <Кузнецовой>. Очень благодарит Вас за журналы, они нарасхват. Пришла вторая посылка от Диона, она очень хорошая, есть кофе, варенье и т. д. Ян целует и благодарит. Ляля шлет сердечный привет».

Получив, наконец, деньги из США, Бунин 22 марта поехал отдыхать на юг в Жуан ле Пэн. «Процесс» отправки Бунина на юг подробно был описан Буниной в письме от 29 марта:

«Милая и дорогая Марья Самойловна, неделю тому назад мы проводили Яна на юг в “Дом отдыха”. Поехал он один, так как удалось достать только один билет в спальном вагоне, и то через Клягина <…>. Яну был добыт билет на верхней полке, и мы все очень волновались, ибо понимали, что при его слабости ему лезть наверх нельзя. Решили просить кого-нибудь, кто помоложе, перемениться с ним местом, в поезде было 40 спальных мест. Но все же волновались, особенно он. <…> И пока мы шли по платформе – вагон был первый, дальний – он все прибавлял, сколько дать проводнику, если он найдет “милого господина”. Провожали: вся семья Жировых, Михайлов, Любченко, Бахрах, Адамович, – Леня был на службе. И вот вся наша орава вошла в вагон, а потом ввалилась в купе, где уже сидел пожилой человек, с которым Ян весело поздоровался, и они оба стали шутить.

Я, увидав, что они знакомы, непосредственно обратилась к нему: – Уступите, ради Бога, свое место Ивану Алексеевичу, он был очень серьезно болен… – Хорошо, – ответил он, не задумываясь, – я слышал, что он был серьезно болен. – Ни в каком случае я этого не допущу, – возразил Ян, – идите и говорите с проводником. – Что Вы, Иван Алексеевич, я с удовольствием полезу наверх и, если надо, буду давать Вам лекарство…

– Конечно, оставайтесь, – сказал кто-то. – Нет, нет, – продолжал настаивать Ян, – идите к проводнику. Тогда мы все хором стали уговаривать его, чтобы он воспользовался любезным согласием своего спутника. И он сдался. Я сначала приняла этого господина за еврея, а затем стала вслушиваться и уловила армянский акцент.

И вдруг я слышу: “Абрам Осипович!” Да это Гукасов, как же я его не узнала! Правда, я была так взволнована, что почти ничего не видела. Измучена последнюю неделю я была очень. И много грехов Бог простит Гукасову214 за ту доброту, какую он проявил в тот вечер к Яну. Потом на платформе я подошла к нему еще раз, поблагодарила, сказала, что это чудо, что Бог помог, рассказала вкратце о болезни Яна и просила, чтобы он с ним не очень разговаривал. Когда поезд трогался, Ян стоял у открытого окна и был очень возбужден и в то же время спокоен. Конечно, ему было приятно, что едет со знакомым человеком. И знаете, он спал до самого Марселя так, как давно не спал. Ведь последнюю неделю он лишился сна, и даже снотворное не действовало. <…> Не знаю, как все же он там себя чувствует. Тэффи обещала подымать его дух. Ставрова, которая с мужем уже живет там второй месяц, надеюсь, исполняет для него маленькие поручения, они дружат. Беляев ежедневно его осматривает, а его подруга жизни, по слухам замечательная женщина, очень хорошая хозяйка; заведующий хозяйством и всеми этикетами, бывший моряк Протасьев^215, по матери Бунин, очень нравится Яну, так что окружение приятное. Был один недостаток – твердые постели, но ему кровать переменили, и он не жалуется. <…> Хотелось бы здесь провести Страстную неделю, встретить в церкви Пасху. Сегодня была на рю Дарю панихида по Павлу Николаевичу <Милюкову>. Устраивал ее Коновалов. Я видела там много знакомых, и как все осели! Завтра будет другая панихида у Серафима. Сегодняшнюю служил Владыка Владимир^216. <…> Леня все служит. Вы правы: он перестал днем спать, так что его сон ограничивается иногда тремя, четырьмя часами. Его друзья во главе с Тамарой Бродской решили устроить вечер^217, чтобы дать ему возможность на лето уехать, отоспаться и продолжать писать – нужно дать последний удар кисти “Зимнему дворцу”218. Боюсь, что не очень много, то есть недостаточно для нужного отдыха ему соберут, жаль, что Литературный фонд ему ничего не уделил. Живет он очень экономно, даже кое-что старается отложить, чтобы быть в состоянии писать. Вообще у него есть подвиж<нече>ские черты в характере. Последнее время он стал напряженно нервен, видимо, от недосыпания нервы его очень натянулись».

Через неделю с небольшим сам Бунин, находившийся в большом нервном напряжении из-за кажущейся ему катастрофической нехватки денег на его пребывание в доме отдыха, пишет жалостливое письмо Цетлиной.

8 апреля:

«Милый друг, дорогая Мария Самойловна, не сообщал Вам ничего о себе потому, что знаю, что все обо мне писала Вам Вера, и еще по той простой причине, что написать даже несколько строк для меня еще очень трудно – нет не только воли, но и сил. Я здесь уже две недели. И все говорят, что вид у меня лучше, но так ли это? <…> Плачу я здесь за комнату с маленькой другой, туалетной, прилегающей к ней, и за пропитание 8000 в месяц, но пропитание это столь бедно, что приходится многое и очень дорого прикупать: масло коровье, масло оливковое, яйца, апельсины, лимоны, квакеры, сгущенное молоко, сахар, кофе – на все это уходит каждый день порядочная сумма… Я бы совершенно пропал, если бы не помощь Ваша! Болезни нынешней зимы сразили меня смертельно, умирать же вообще не легко, а что мне было бы, если бы к этому прибавился голод, отсутствие врачей, лекарств, топки! А тут еще Вера, едва живая от бессонных ночей со мной, которые она проводила в Париже, замученная горем за меня и даже недоеданием – ведь она так лишала себя всего, лишь бы мне купить какую-нибудь печенку, которая стоила нам в Париже 600 франков кило! На днях Марк Александрович <Алданов>, который у меня был уже несколько раз, сказал мне, что будет еще некоторая сумма помощи – горячо благодарю вас всех! Это меня очень успокоило!

Целую Вас, дорогая моя, от всей души.

Ваш Ив. Бунин».

14 апреля Бунина пишет Цетлиной:

«Милая, дорогая моя, давно хочу Вам написать, да все не было времени – много сил и часов отнимает церковь – удалось хорошо поговеть, была на всех службах, а в Святую ночь^219опять причащалась. От Яна получаю разные по настроению письма. Одно время ему было лучше, он начал спать и перестал кашлять, а последнее письмо его меня очень расстроило:…“да навряд я тут пробуду долго, скорей всего вернусь в Париж не позднее середины мая: вот уж третья неделя, что я тут, а чувствую себя не лучше, чем в Париже, три последние ночи опять были плохи – кашель, бессонница. Сердцебиение при малейшем движении… Писал тебе: 'Питание сносное’. Нет, не очень сносное, а для меня и совсем плохо: прикупки дороги и тоже плохи: ветчина всегда жесткая и не в меру соленая, грюар^220 тугой безвкусный, апельсинов нету…” Конечно, за 200 фр<анков> в день трудно хорошо кормить, но жаль, что нельзя иметь хороших прикупок как в Париже. Правда, мы его питали очень вкусно, но тогда у него не было совсем аппетита. А теперь аппетит есть, да, видно, вкусного мало. Я раз ему посылала апельсины. Но с пересылкой выходит очень дорого.

Написала Баранову в Тунис, чтобы оттуда он выслал, но, видимо, ему не удалось послать, так как до сих пор ничего не получено. Манухин^221 мне сказал, что для кровотворения жить у моря вредно, и для быстрого выздоровления Яну следует поехать или в горы, или просто в зелень, а у моря он будет чувствовать себя слабым. Может быть, он и прав. Я надеялась, что он быстрее там будет поправляться. И если бы ему понравилось, и летом можно было жить там, то я сама бы поехала туда, а на короткий срок вышло бы и мне очень дорого – ведь даже без комфорта проезд дорог. В последних письмах он спрашивает меня о деньгах, которые по словам Марка Александровича < Алданова > он должен получить <…>? Правда ли это? В предпоследнем письме он стал даже просить, чтобы я ему кое-что выслала из его писаний, так как он стал немного разбирать свои бумаги, а затем опять – кашель, бессонница, дурное настроение. А Тэффи тоже в то время писала, что он стал поправляться и что глаза у него стали совсем не те, какие раньше были во время болезни. Его видела Вера Рафаиловна <Максимова>, и она говорила, что вид у него был лучше, чем до болезни. Не могу понять, почему это? Может быть, рано стал работать? Он, кажется, за три недели ни разу не вышел. Комнаты же его ему нравятся, как и место, где стоит дом. Получила сегодня шесть книг XIV. Я уже думала, что это XV. Спрашивают, когда она выйдет? Я передала пять тысяч Полонскому, раньше передавала Алданову, но он все еще на юге, пишет какую-то философскую книгу… Слышала, что скоро приезжает Шурочка <Прегель>. Очень буду рада ее повидать. Завтра позвоню Ангелине и узнаю, когда она ждет Прегелей? На днях выходит новая газета^222, которую будет редактировать Зеелер. Туда приглашен и Шмелев, <…> участие принимает Лазаревский^223, он раньше работал вместе с Сергеем Петровичем <Мельгуновым>. Что из этого выйдет, не представляю. Зайцев, вероятно, тоже будет там участвовать. Кажется, их будут поддерживать французские христиане, только я не знаю, католики или протестанты. 16 апреля будет вечер поэтов, мы с Лялей <Жировой>хотим туда отправиться. 26 апреля будет вечер Зурова. Его гараж закрывается и ему пора отдохнуть и приняться за свой роман. Устраивает этот вечер Тамара Бродская и Тото Познер^224, я им помогаю и учу, как это делается. Билеты продавать на Зурова легко, я даже не ожидала, что у него такая хорошая “пресса”. Вероятно, в середине мая он кончит свою службу и куда-нибудь уедет, чтобы отоспавшись, начать писать. Была, наконец, у нас Наталья Владимировна <Кодрянская>, была и я у нее. Квартира великолепная, со всеми удобствами и очень приятная».

15 апреля:

«Написала Вам, дорогая моя, вчера письмо, а сегодня утром пришел экспресс от Яна, который меня очень расстроил. Делаю из него выписки: “не могу написать несколько слов – слаб и умом, и волей, и физически очень. Думая, что напрасно поехал – никакого пока улучшения и ночью одиноко и страшно, и тревожно за тебя. Письма твои (два) получил. Вот уже сутки мистраль. В общем питаюсь плохо и траты большие. Плата 200 фр<анков> в день. Кроме того, за вторую комнату – 2 тысячи в месяц, так что нынче заплатил за месяц вперед всего 8 тысяч. И прикупаю: лимоны, апельсины. Сгущенное молоко, вино (простое) и все очень дорого. А дают то колэн^225, то картофель, который я поливаю маслом, тоже купленным очень дорого за свой счет, то Что-то из рубленного лилового гадкого мяса. Кофе пью свое – пока, потому что скоро его не будет, а будут ли давать от дома потом – не знаю. Все это не исключает того, что обо мне очень заботятся и доктор и Шиловская^226 (подруга его жизни) и заведующий хозяйством Протасов, о котором я тебе писал. Днем дремлю, ночью бессонница, кашель. Слаб так, что еще ни разу не вышел из дому. И тревога: деньги тают, и что дальше, откуда взять? У меня осталось уже всего 13 тысяч… Очень заботливы обо мне Ставровы, все прикупки делают они. Да еще зубы: кляну себя, что не вырвал, все ноют и не могу ничего в рот взять мало-мальски тугого, крепкого”… Конечно, мистраль очень действует на нервы, особенно на его теперешние – ведь пошел четвертый месяц его страданий. Я расстроилась бы еще больше, если бы не письмо Марка Александровича <Алданова>, который мне сообщает, что был у него накануне, и вид его, то есть вид Яна, его порадовал еще больше, чем при первом свидании. Хотя это обманчиво: когда навещает кто-нибудь, кто приятен, Ян оживляется и кажется совсем другим, чем знаю я его. Пишет, что Беляев не настаивает, чтобы он выходил на воздух – погода еще холодная. А у него тепло. Конечно, тяжелы ночи. Я ведь с ним их проводила. И знаю, что это такое. У меня есть немного кофе, которое я предназначила для него. На днях с оказией пошлю ему его. Да, я пропустила еще одну фразу из письма Яна: “Заботятся. Да толку от этого немного: повторяю – питание для моего малокровия в общем… – тут слово, которое я не могу Вам передать, – жалкое по сравнению с тем, что я имел дома”. Мы, действительно, его питали как в лучших санаториях, баловали из всех сил, но это можно только дома, да при деньгах. Я все же надеюсь на ампулы, которые должен прислать из Лондона Гавронский^227. И когда прибавятся красные шарики, то будут и силы, начнет гулять и не так будет тосковать. После мистраля обычно наступает хорошая погода, и он, Бог даст, сразу будет себя лучше чувствовать. Если, конечно, в нем нет еще чего-то. Вербов думает, что ему полгода тому назад следовало сделать анализ крови – при его вечной потери ее нужно было следить. Марк Александрович пишет, что собирается опять поехать к нему, везет ему “Бесы” Достоевского, а то ему нечего читать. Когда выйдет пятнадцатая книжка? Пошлите ему сразу, напишите ему письмо…<…>» Приписка на полях первой страницы письма: «Вы не ответили мне на каком языке я должна поблагодарить вашу приятельницу за ее великолепную посылку? Кто она, русская или американка? А кто эта Estelle Coleman? Если знаете, то поблагодарите за меня. А я напишу тоже».

2 мая Бунин просит Алданова заказать ему обратный билет на поезд до Парижа в первых числах июня:

«Мне очень трудно ехать с кем-нибудь даже вдвоем, поэтому я был бы просто счастлив получить купе первого класса одноместное. <…> дайте понять тому, с кем будете иметь дело у Кука, что он получит очень приличную взятку (какую именно, по-Вашему?) или же (если найдете нужным) просто дайте эту взятку заранее».

3 мая Бунина пишет Цетлиной:

«Милая и дорогая моя, неделю тому назад я, разрешившись от бремени Лёниным вечером, немного отдохнувши, по пути устроивши у нас в складчину 1 мая обед в честь всех устроительниц, Адамовича и Лени, я, наконец, могу побеседовать с Вами и поделиться впечатлениями обо всем, что встречается на пути моем. Прежде всего, радость: Ян почти выздоровел, даже стал спускаться в кафе. Душевное его состояние тоже хорошо, он пишет мне очаровательные письма. Беспокоится только о 50 книгах^228, почему-то он надеялся, что передаст <их> ему Ваша Шурочка, – может, спутал ее с сыном Глаши^229…

Но я понимаю, что сейчас не до книг. Нужно подождать. Нужно записаться в какую-то библиотеку. Я так ему и посоветую. Сегодня он пишет, что хочет уже хлопотать о билетах, конечно, в спальном. На чем я очень настаиваю, – чтобы он вернулся домой в форме. Вероятно ему придется сделать еще несколько уколов. Так он на них не решается. Нам рассрочили налог на три раза. Первый взнос нужно сделать 15 мая. Размер этого взноса 6 тысяч с чем-то. Он, конечно, тревожится. У меня тоже мало денег. Один его билет будет стоить около пяти тысяч. Вчера мне звонили Ставровы, которые только что оттуда приехали. Вести о нем прекрасные, но, кажется, он решил остаться там до половины июня. Но подтверждения я от него еще не получила. Вечер Лени прошел очень удачно. Зал был переполнен. Адамович сказал очень много лестного о Лени, говорил о нем, как о крупном писателе. И это искренне, так как зимой он тоже самое говорил Яну о Зурове. Балет Гржебиной^230 танцевал с успехом. Хуже читал Леня. Он был совершенно простужен, хрипел, боялся, что не достанет дыхания, от этого спешил, а кроме того в этой зале очень дурной резонанс – почувствовали все, когда пел Гришин^231. Все романсы Рахманинова, первый на слова Бунина. Но зато атмосфера на вечере была редкая. Был устроен буфет на покрытие расходов. Дороги были стулья – по 16 франков. Пришлось заплатить 2000 фр<анков> за них. Мне было очень жаль, что американцы отсутствовали: Ваши уехали как раз в этот день на юг, а Кодреи^232 в Швейцарию – заболел сильно в Цюрихе муж сестры самого. И они позвали на помощь. Доход с вечера тоже очень хороший. Конечно, мы хотели, чтобы он был еще больше, но… Во всяком случае он <Зуров> теперь может бросить службу, и, отоспавшись, приняться за окончание романа. Обед первого мая, о котором я упомянула, прошел тоже очень оживленно и приятно. Из приглашенных не пришли Нат<алья> Иг<натьевна> <Михельсон> и Зайцевы. У первой муж кого-то пригласил к обеду. Вторые, вероятно, боялись обратно идти пешком, так как в этот день метро прекратились в 8 ч<асов> 30 м<инут>. Но отец Олечки <Алексей Жиров> и <…> жена Бродского, урожденная Миллер^233, – Шурочка ее знает, имеют машину, и всех метрош-ников развезли. Были все “друзья человека” – Адамович, Володя Варшавский, поэтесса Зинаида Шаховская^234 с мужем^235, к слову, они были очень довольны, что в этот день обедали у нас, так как в отелях не давали ничего из съестного, а рестораны были заперты. Берта Соломоновна <Нилус> с дочерью^236 первая спекла 90 пирожков очень вкусных – с мясом, капустой и рисом, трех сортов, и замечательную ватрушку – верх, настоящая “пасха”. Потом, конечно, те, кто помогал устройству вечера: Фенечка, Вера Рафаиловна <Максимова>, Наташа Любченко, уже упомянутая Тамара <Бродская> с мужем, которая собственно его <вечер – М. У.> и сделала. Я только помогала. Был и Михайлов, Хигерович^237 и, конечно, Олечка <Жирова>. Стол раздвинули, он занял всю комнату почти, подставили еще стол из моей <комнаты – М. У.> всех было 18 человек. На Вашем месте в мои именины сидел Леня, рядом две дамы, в первый раз обедавшие у нас, – Шаховская и Стамбулли^238, которую Леня пригласил, как председательницу самого младшего кружка поэтов, а напротив его сидела Олечка, так что <обе эти троицы – М. У.> возглавляли наш стол. Много было ландышей. Да еще был сослуживец Лени, Красовский^239, который только что выпустил афоризмы Дон Жуана. Кроме пирожков я приготовила руками Наташи Любченко котлеты, картофельный салат и летю^240, она сама принесла очень вкусную рыбу, я купила еще колбасы, а для Б<ерты> С<оломоновны> ветчины, так как она на строжайшей диете. Красовский <принес – М. У. > домашний сладкий пирог. Остальные – вино. Леня приготовил водку. Дал муки на пирожки. Фенечка <дала – М. У.> очень вкусную свинину, варенье и сахару, Вера Рафаиловна – сахару. Кофе был мой. Варила его Б<ерта> С<оломоновна> в стеклянном кофейнике – священнодействовала. Было шумно и весело. Разошлись после полуночи. И вот, наконец, я принадлежу самой себе. Поздравляю с выходом книги, жду их. Многие спрашивают».

14 мая: «Дорогая и милая Марья Самойловна, разве Софья Юльевна <Прегель> не передала вам, что Ваши книги <“Новый журнал” – М. У.> пришли? Шура <А. Тумаркин> мне их передал. Он переплел их в II тома. Очень благодарю. Я их переслала Яну, и он их читает. К сожалению, пятнадцатая книжка журнала еще до сих пор не дошла до меня. А очень хочется почитать. Не забыли Вы послать? От Яна имею утешительные вести. Он поправляется, хотя порой бывает кровь. Нужны еще уколы. Марк Александрович <Алданов> сказал мне – он только что оттуда вернулся, и мы говорили по телефону с ним, что он испугался, когда увидал Яна, приехавшего из Парижа. Теперь он уже его проводил до вокзала. Спускается к морю. Сидит в кафе. Жизнь его там стоит дорого, так как он три четверти из того, что подают там, не ест, и приходится прикупать. Дело в том, что ему нужно поправить зубы: он не может ничего есть мало-мальски твердого. Кроме того он не ест ничего молочного. Словом, дома ему легче готовить, чем в пансионе. Я не скажу, что он прихотлив, он может есть одно и то же, но диапазон его вкусов не очень широк. Кроме того ему нужно поправить зубы – здесь много дешевле, сделать уколы, а потому я нахожу, что он правильно поступает, что возвращается 2 июня сюда. Марк Александрович достал ему билет в первом классе, будет ехать один, это ему доставит удовольствие. Но за это удовольствие пришлось заплатить дорого – 5400 фр<анков>! Но я рада. Ему так мало в жизни осталось этих удовольствий, что я всегда радуюсь, если он или судьба их ему доставляют. Он заслужил. Я теперь много сижу дома. На очереди привести его в чистый вид. Уже сговорилась с «ом де менаж», достала пылесос, купила все почти, что следует для мытья стекол и карнизов. Потом позову полотера, и к приезду Яна, Бог даст, наша “ночлежка” заблестит. Сама я здорова, чувствую себя сносно, но похудела. Живем мы без всякого черного рынка. Немного помогли посылки, но их было за это время не много. Одну мы не распечатали – оставляем к приезду Яна. О Ваших ничего не знаю. Слышала, что они уже вернулись с юга.

К сожалению, они в Жуан ле Пен не ездили. Тэффи поправляется. Хочет вернуться в Париж в середине июня. Штерн безнадежен. Это великое горе для всех, кто нуждается в его помощи. Второго такого человека нет! За пребывание в клинике Кюри он поседел – может быть, от радия, а может быть, от <чего-то – М. У.> другого. Он, конечно, понимает свое положение. Становится совсем жарко. Но я все еще не решаюсь снять теплую фуфайку. Весенние простуды бывают очень длительные. Слава Богу, я за весь год не была больна. Теперь о витаминах: когда будете посылать И<вану> А<лексеевичу> – он писал, что просил вас об этом, то прибавьте и для меня тюбиков двадцать пять. Мне хочется сшить себе летнее пальто из материи, полученной от Вашей приятельницы. Очень я ей благодарна за такой подарок! Зайцевы в плохом состоянии. Им не заплатил ничего из того, что должен был заплатить, Шузьвилль^241, а должен был заплатить 20.000 фр<анков>! Нужно будет делать вечер. Но сколько они соберут, не представляю, теперь пошла серия вечеров. Мы сняли сливки. Вовремя сделали для Лени. Он пока еще служит. Выясняет, когда закроется гараж. Если скоро, то останется до конца, чтобы получить ликвидационные деньги. А уж тогда начнет жить для себя. То есть, отдохнув, примется за роман. Он хочет ехать в деревню, куда-нибудь в Бретань. Там хорошее питание и не так дорого. Есть ли у Вас планы на будущее, приедете ли в Париж? Татьяна Сергеевна Конюс в полном восторге от перелета. Я ее еще не видела. Но Леня был у нее раза два. Они осенью опять уезжают в Америку. Летом будут жить в Швейцарии. Всякие люди существуют! Завтра приглашена на завтрак к Михельсон, день рождения Фенички, и она угощает. Но празднества не будет. Из чужих только я. Приехала Олечка <Жирова>. Принесла хорошие отметки. Сама побледнела. Питание стало тощим. Она шлет Вам привет, так же как и Ляля. Я целую Вас. В. Б.».

Приписки на полях письма: «От Гали <Кузнецовой> письмо – большая ей радость Ваш журнал. Очень благодарит. Он нарасхват. Только что был Марк Ал<ександрович>, жаловался, что Вы не пишите ему. Он немного похудел. Думает ехать в Америку, хотя жить в Ницце ему очень нравится».

9 июня: «Милая моя, дорогая Благодетельница, сейчас получила ваше письмо от 5. V.I. 47. И почувствовала великую вину перед вами. Маленькое оправдание есть: тропическая жара, длившаяся дней десять, и возвращение Яна. И то и другое меня утомили и вывели из колеи. Перед его приездом я наняла мужиков – одного для мытья карнизов и стекол, другого для натирки пола. Тут я немного (500 фр<анков>) заработала, и это тоже пошло на приведение его ночлежки и моей в приличный вид. Конечно, оправдание слабое. Но, я надеюсь, Вы простите. Ян получил витамины ровно 20 тюбиков, а ему хотелось бы немного больше, ведь в каждом тюбике пять комп-принэ^242, значит, еще нужно пять тюбиков. А мне врачи говорят, что следует принять десять, то есть вдвое, чем я думала – я за последние дни устала. Видела Нину, знаете, Олечкину взрослую подругу. Она шьет, вернее, решилась сшить пальто, нужна подкладка, работа стоит теперь дорого – так чтобы не было как у диккенсовского героя: брюки новые, а пиджак потертый. Башмаки с заплатами. При новой вещи старое очень выделяется. Но в общем она “одета”, платья из “дома Мэри” подойдут к ее старому пальто. Она переменялась материей с В. А. Очень благодарю mme Estelle Colman за посылку, как получу ее, в тот же день извещу с благодарностью. Деньги постараюсь собрать. Единственно куда мне не хочется идти самой, это к Каплану^243. Он написал Яну очень хамское письмо. Могу попросить Наталью Федоровну Любченко отправиться в “Дом Книги”, ведь теперь она Ваш контрагент. У нас с ней 1250 фр<анков>. М.6., Вам нужно ей написать письмо для Каплана? Впрочем, в отсутствии Каплана я могу сходить в его магазин с Вашим полученным <мною> письмом. Была на выставке Шурочки^244. Нахожу, что она сделала очень большие успехи, и это мнение всех. Мне очень понравились цветы перед открытым окном, где видны дома Нью-Йорк, натюрморт – на столе книги, очень красивый лиловый тон там, мастерски написано все белое: яйца, молочник, сахарница. Хорош очень один портрет женщины. Словом, браво! Была рада увидеть ее. Посмотреть, какая она. Была мила и оживлена. Наконец познакомила меня, как он сказал, с “совсем родным мужем”. А Ангелиночка стала опять красавицей. Ян поправился. Но не совсем. Ему нужны еще уколы. Следовало ему бы куда-нибудь поехать в жаркое время, например, в имение Шаляпиных, там пансион – дорогой, обещали мне “сделать цену”, это в 30 км. от Парижа. Говорят, отлично кормят и много зелени. Но он сказал, что “капитал не дозволяет”. Целуем, обнимаем. Шлем приветы. Ваша В. Б.».

1 июля: «Дорогая и милая Марья Самойловна, спешу известить Вас, что все витамины, посланные в последнюю отправку, пришли и ко мне, и к Яну, так что все в порядке. И мы начали поправляться, что очень способствует семейному счастью. Еще раз сердечно благодарю Вас за Вашу заботу и хлопоты. Ника – это я. Раве вы не знали, что так меня зовет Олечка? Собой я не могу похвастаться. Очень утомлена. Доконал меня вечер в пользу дома, где жили Ян и Тэффи. Были столики, кабаретная программа, выступали цыганки, Хмара^245, который теперь кричит как зарезанный, или, вернее, недорезанный; уж не знаю кто, но темперамент такой, что не понимаешь, откуда еще силы берутся… Выступала и Тарасова^246. Затем была американская лотерея, которую делал де Кальве^247 вместе с нашей Лялей <Жировой>, они получили 36200 фр<анков>. Публика новая. Были Павловские^248, Компанейцы^249, Маги^250, Левины^251. Из прежних почти никого. Из писателей были только Ян и Тэффи, Ставровы и Адамович. Дамы тоже почти все новые, из прежних только Лидия Абрамовна Каминская, Ляля, я и мте Ставрова. Нам с ними не очень уютно. Председательствовал Роговский над двадцатью дамами, и было впечатление курятника, почти все время разговаривали все разом. Валовой доход свыше ста тридцати тысяч, не знаю, какие расходы. А в ближайшую субботу синема, билеты по 200 фр<анков>. Я едва уговорила, чтобы передние ряды продавались по сто <франков – М. У>. В этот день была нестерпимая духота и было очень жарко. Меня, вероятно, продуло и теперь у меня с левой стороны опухоль, воспалена десна, трудно есть и состояние соответствующее. Сегодня пришло <письмо – М. У> от мадам Каплан, что она согласна выплатить мне указанную Вами сумму, то есть 2400 фр<анков>. Вчера был у нас Зайцев и сказал, что он получил, не совсем поняла, 900 фр<анков>из “Возрождения”252, то есть, что эти 900 фр<анков> новые, или всего, так как первый раз получено <им было – М. У.>. 600 фр<анков>. Но я его встретила у подъезда и он спешил. На днях я надеюсь его увидеть и тогда выясню. Он сказал, что в “Возрождении” нет больше журнала “Новое слово”. Я посоветовала обратиться за нужными экземплярами к Ангелиночке, согласно Вашему распоряжению, что в случае нужды брать у нее. Простите за мой стиль. Чувствую себя так паршиво, как давно не чувствовала. Я на следующий день после вечера в пользу дома проспала 15 часов. И сейчас хочется спать. Леня все еще служит. Он надеялся кончить свою службу вчера, но оказалось, что ликвидация затягивается. А он тоже устал очень. Представьте, легкие поправились, а на сердце отозвалась ночная работа. Он решил ехать отдыхать в Бретань, кажется, туда едут многие из самых молодых поэтов и писателей обоего пола. Очень было приятно взглянуть на Шурочку. Она нам всем была по душе. Было жаль, что мы так мало ее видели. Ляля просит передать Вам благодарность за сочувствие^253. Закиньте словцо, чтобы ее матери послали посылку из Одесского землячества. Действительно, она в сильнейшем горе, да и материально ей теперь будет труднее. Главное шло ей от покойного сына. Обнимаю и целую Вас крепко и нежно. Сегодня Олечка выдержала три экзамена: все с “гео”, геометрию, географию, геологию. Сейчас она с подругой готовится по-немецки под руководством Ляли. Еще раз прошу простить меня за такое письмо. Но и его мне было написать трудно. Еще раз целую Ваша Вера – Ника. Вот откуда произошло имя Ника». Приписка на полях письма: «Целую вас крепко, дорогая моя! Ваш Ив. Б. “Темные аллеи” послал с Шурочкой».

Вернувшись в Париж, Бунин стал опять жаловаться Алданову на здоровье. Алданов в ответ пишет ему ободряющие письма.

28 июля:

«…Вера Николаевна меня успокоила относительно Вашего здоровья, а Вы, дорогой друг, хотите опять меня расстроить! Ради Бога, не говорите о Вашей “близкой смерти”: Вы мне этого не сделаете! Какова будет моя жизнь, если я Вас переживу?

<…>

…Перечитываю классиков, чтобы отдохнуть от немецких философских книг, которых прочел за последние полтора года видимо-невидимо… По-моему, “Соборяне” слабая вещь, а “Некуда” просто негодная. Но вот в “однотомнике” есть настоящие шедевры. Я в первый раз в жизни прочел “Разбойник”. Читали ли Вы? Рассказ написан без малого сто лет тому назад, а из него, думаю, вышел Чехов, в частности “Степь”, одна из самых моих любимых вещей. Очень неровный и странный был писатель Лесков. Перечел и Аксакова, – он изумителен. Теперь собираюсь перечесть всего Гончарова и всего Бунина, хотя, кажется, и Вас, и Гончарова знаю хорошо».

31 июля/ 1 августа Бунин пишет Алданову, сильно переживающему по поводу его «просоветских колебаний»:

«Дорогой Марк Александрович, ставя в своё время на карту нищеты и преждевременной погибели своей от всего сопряжённого с этой нищетой свой отказ от возвращения домой, я мысленно перечислял множество причин для этого отказа, и среди этого множества мелькала, помню, такая мысль: Как! И Марка Александровича я тогда уже никогда больше не увижу и даже письма никогда от него не получу и сам ему никогда не напишу!! Из этого следует, что я Вас действительно люблю (и, конечно, больше, чем Вы меня, чему я, кстати сказать, даже радуюсь, как частенько в подобных случаях, – радуюсь потому, что всегда боюсь, что кто-нибудь несколько любящий меня вдруг о мне разочаруется, – так пусть же поменьше любит меня). <…>“Мережковский слышал, как Боборыкин в присутствии Тургенева” – это конечно ерунда. Но что Боборыкин хлопал себя по ляжкам и говорил, что он пишет “много и хорошо”, очень похоже на Боборыкина: он был милый и веселый человек, любил шутить. “Разбойника” Лескова не помню, – верно не читал, – непременно достану и прочту (или перечту). Да, очень неровный был писатель, даже и в самых лучших своих вещах почти всегда не в меру болтлив и с прочими недостатками, а все-таки редкий. Аксаков конечно изумителен каким-то совсем особым очарованием. Страшно буду рад, если перечитаете меня, – убежден, что Ваше мнение обо мне повысится, – Вы, например, м.б. впервые заметите, что я разнообразен как мало кто и, кажется, ни на кого не похож, – но горячо прошу, прямо умоляю не читать меня, если у Вас не будет собрания моих сочинений “Петрополиса”254, – до всех других изданий, ради Бога, не касайтесь: я идиотичен, психопатичен на счет своих текстов – вспомню вдруг, например, что в таком-то рассказе моем не вычеркнуто в первом издании какое-нибудь лишнее, глупое слово – и готов повеситься, кричу, как Толстой, когда вспоминал что-нибудь неприятное из своих слов или поступков, на весь дом: ааа! <…> Вчера заехали за мной и В<ерой> Н<иколаевной> Конюсы (Т<атьяна> С<ергеевна>, дочка Рахманинова и ее муж), и повезли нас смотреть пансион в MarlyLe Roi<МарлиЛе Руа>, уговаривали меня пожить там хотя бы полмесяца, и какое бы это было наслаждение – дышать загородным воздухом и лететь в их совершенно изумительном автомобиле! Великое дело, дорогой друг, богатство! Пансион, как вы знаете, прекрасный, только надо платить 700 фр<анков> в день <…>, что для меня “немножко дорого”. Я вежливо ухмылялся, когда Конюсы уговаривали меня как можно скорее переехать в этот пансион, и идиотски бормотал, что подумаю, подумаю… Приписка: Только что прочел книгу В. Ермилова^255 (В. Ермилов. Чехов. Молодая Гвардия, 1946). Очень способный и ловкий с<укин> с<ын> – так обработал Ч<ехова>, столько сделал выписок из его произведений и писем, что Ч<ехов> оказался совершеннейший большевик, и даже “буревестник”, не хуже Горького, только другого склада. <…>».

В письме от 4 августа Алданов пишет по поводу Чехова:

«…Цитаты повыдергивать Ермилов мог, но уж какой Чехов был большевик! Он был “правый кадет” и если бы дожил до революции, то писал бы в “Совр<еменных> Записках” и в “Последних Новостях”, ходил бы с нами в Париже в рестораны, а в Москве Ермиловы другими цитатами доказывали бы, что он белобандит. Или вернее не писали бы о нем ни слова, и его книги там не издавались бы».

Бунина – Цетлиной

11 августа:

«Дорогая и милая Марья Самойловна, сколько раз начинала Вам писать и не доканчивала письма! Очень я устала к концу сезона. Сейчас мы вдвоем с Яном. Наши все в Vendee^256, Ляля и Олечка в скаутском лагере, а Леня по соседству в собственной палатке в “Touring Club”257. Он в полном восторге от океана, отдыхает после тяжкой зимы. Если не перекупается, то будет хорошо. Олечка перешла в следующий класс с наградой I степени, на <неразборчиво – М. У.> читала “Еще одно последнее сказанье” из “Бориса Годунова”. По единодушному признанию читала очень хорошо. Получила книгу в награду “Иоанн Грозный” А. Н. Толстого. Я прочла это произведение, много нового, <но> тенденциозно и пригнано к современным событиям. Зайцеву, как Вы знаете, передано уже больше одиннадцати тысяч. Сейчас сезон мертвый и “никто не покупает содовой воды”. Через нас продано 10 экз<емпляров> “Пятеро<и другие>”, за пять я передала Ангелиночке 850 фр<анков>. За остальные передам по возвращению домой. В Париже в этом году была такая жара, которой и “старожилы не запомнят”, и Ян очень пострадал – ослабло сердце, и Вербов назначил сердечное лечении. Часто опять стал говорить о смерти… Был поднят вопрос, чтобы он поехал куда-нибудь в зелень. Конюсы нас возили в Marly le Roi^258. Там хорошо, но очень дорого. Вышло бы 1000 фр<анков> в день! А у нас сейчас тесно. Да и стало прохладнее. А при слабом сердце мне отпускать его одного очень не хотелось бы. Кроме того ему два раза в неделю нельзя есть ни мяса, ни рыбы, ни яиц. Я слежу строго, готовлю вкусные блюда из зелени, а в пансионах на режимных мало обращают внимания, а сам он тоже с радостью будет есть мясо и в “постный” день, если оно подано на стол. Очень хорош рис, а у нас ни зернышка, нет и гречневой крупы. Если бы Вы организовали такую постную посылку, прибавив туда сухого молока, можно взять деньги у Ники^259 на это. Я хотела бы еще попросить у Вас витаминов, половинную порцию того, что Вы мне уже прислали. Очень полезно для здоровья, и особенно для нервов. Нет причин для ссор и недоразумений, тем более, что мы одни. Живем, не сглазить, очень дружно. Конечно, это не к спеху. Когда будет оказия. Костюм мой сшит. Очень хорош. Купила себе немного белья. Клеенку на стол – скатерти больше не держим. Лупу. Мое зрение очень ослабело. Необходимо опять пойти к Бронштейн^260. Я купила американское одеяло, выкрасила его. Стоило 1000 фр<анков>. Отдала шить. Наконец, у меня будет теплый халат. Отдала дешевой портнихе, но все же придется 1000 или 1500 фр<анков>. Получила от милой Estelle Colman <из США – 714. У.> вещевую посылку. Завтра поблагодарю ее за нее, хотя мне пришлась одна блузка, зато Ляле и Олечке по чудесному костюму. Ляле еще были ботиночки, а Олечке годная для зимы юбочка. А материю Ян забрал себе на костюм. Пальто он сшил. Вышло хорошо. Мне нужно лечить еще зубы. Будет ли существовать дом в Juan^261 неизвестно. Если будет, то на холодные месяцы нужно туда уехать. Ян ничего не пишет, все лежит и читает. Опять ослабел. Сегодня получил письмо от Карповича. У нас много книг по истории литературы и мы их читаем с удовольствием. Прочла том о салонах начала XIX в<ека> и захотелось написать о парижских между двух войн. Материала у меня много, но сил и времени много меньше. Сейчас у нас чисто, я брала и на «свои» деньги homme de menage^262 и мне теперь легче убирать дом. Наша ночная femm’a^263 с февраля не ходит. Обнимаю и целую. Скоро еще напишу.

Ваша В. Б.»

Из Ниццы в конце лета 1947 года Алданов написал Ивану Алексеевичу интереснейшее «литературное» письмо.

22 августа:

«…Едва ли не самая лестная рецензия обо мне на русском языке за всю мою жизнь была написана именно несчастным генералом Красновым264. Он писал о моих романах и политики совершенно не касался. Не упомянул даже о моем неарийском происхождении. Впрочем, это было еще до прихода Гитлера к власти. <…> Самое изумительное, по-моему, <Ваши – 714. У.>: “Хорошая жизнь” и “Игнат”. Но какой Вы (по крайней мере тогда были) мрачный писатель! Я ничего безотраднее этой “Хорошей Жизни” не помню в русской литературе… Это никак не мешает тому разнообразию, о котором Вы мне совершенно справедливо писали. Да, дорогой друг, немного есть в русской классической литературе писателей, равных Вам по силе. А по знанию того, о чем Вы пишете, и вообще нет равных: конечно язык “Записок Охотника” или Чеховских “Мужиков” не так хорош, как Ваш народный язык. Вы спросите: “откуда ты, старый дурак и городской житель, можешь это знать?” Я не совсем городской житель: до 17 лет, а иногда и позднее, я каждое лето проводил в очаровательной деревне Иванково, где был сахарный завод моего отца, с очаровательным домом, парком и заросшей рекой. (Позднее, окончив гимназию и став “большим”, начал ездить заграницу, а с 1911 в этом раю не бывал совсем). Но эта деревня была в Волынской губернии, т. е. в Малороссии. Великорусской деревни я действительно не знаю, – только видел кое-что, как Ясную Поляну в 1912 году. Однако писатель не может не чувствовать правды, и я понимаю, что нет ничего правдивее того, что Вами описано. Как Вы всё это писали по памяти, иногда на Капри, я просто не понимаю. По-моему, сад, усадьбу, двор в “Древнем Человеке” можно было написать только на месте. Были ли у Вас записные книжки? Записывали ли Вы отдельные народные выражения (есть истинно чудесные, отчасти и по неожиданности, которой нет ни у Тургенева, ни у Лескова в его правдивых, а не вымученных со всякими “мелкоскопами” вещах)».

Ответное письмо от 23 августа Бунин начинает с желчной насмешки в адрес своих зоилов, обвиняющих его в «измене белому делу»:

«Огорчили Вы меня, дорогой Собрат (так любил писать и говорить чудесный Боборыкин!). Если бы я знал, что Кр<аснов> так хорошо рецензировал ваши романы, я бы ни за что не предал его!265

<…>

Вы пишите: “что ж мне хвалить Вас!” Нет, хвалите, пожалуйста хвалите! Ужасно рад нравиться Вам! А то, если хвалит Адамович, это полрадости Ул радости – ведь он не читает меня, едва знает <…>. Что иногда, да даже и частенько я “мрачен”, это правда, но ведь не всегда, не всегда. Я сейчас, благодаря Вам, стал перечитывать свое “Собрание” (изд<ание> Петрополиса). Кое-что правлю (чуть-чуть) и, поправив книжку, подписываю по-дурацки на ней: “Для нового издания!” – потому по-дурацки, что не видать мне как своих ушей этого нового издания при жизни (да и после смерти будет ли оно такое, какое мне было бы нужно, ведь где ж издадут, кроме Москвы, ну а Москва есть Москва, чтоб ей в тартарары провалиться!). Да, так вот я и хотел сказать: наряду с “мрачным”, сколько я написал доброго, самого меня порой до слез трогающего! <…>

Насчет народного языка: хоть вы и жили только в Волынской деревне, – и как жили, Бог мой! – такой писатель, как Вы, с таким удивительным чутьем, умом, талантом, конечно, не может не чувствовать правды и языка великорусского, и пейзажа, и всего прочего. И опять я рад вашим словам об этом. Только я не понимаю, чему Вы дивитесь. Как я все это помню? Да это не память. Разве то память у Вас, когда Вам приходится говорить, напр<имер>, по-французски? Это в Вашем естестве. Так это и в моем естестве – и пейзаж, и язык, и все прочее – язык и мужицкий, и мещанский, и дворянский, и охотницкий, и дурачков, и юродов, и нищих – как в Вас русский (и теперешний и разных старинных людей Ваших романов) и французский, и английский. И клянусь Вам – никогда я ничего не записывал; последние годы немало записал кое-чего в записных книжках, но не для себя, а для “потомства” – жаль, что многое из народного и вообще прежнего и былого уже забыто, забывается; есть у меня и много других записей, – лица, пейзажи, девочки, женщины, погода, сюжеты и черты рассказов, – которые, конечно, уже никогда не будут написаны, – я, верно, “уже откупался”, как говорил Толстой в свои последние годы про свое “художественное” (и, увы, все еще писал кое-что, что больно и совестно читать – “От нее все качества”, например), – но и тут: клянусь, что 9/10 этого не с натуры, а из вымыслов: лежишь, напр<имер>, читаешь – и вдруг ни с того ни с сего представишь себе что-нибудь, до дикости не связанное с тем, что читаешь, и вообще со всем, что кругом. И опять, опять твержу (бесстыдно хвастаясь и, верно, уже будучи тем противен Вам): как д<ума>ю всего написанного мною на 99 процентов выдумано, так и “Игнат” и “Хорошая жизнь” выдуманы…<…>».

В письме от 31 августа Алданов укоряет Бунина:

«…меня чрезвычайно огорчило, что Вы себя считаете уже “откупавшимся”. Что же ссылаться на вещи престарелого Льва Николаевича? Если они нехороши, то не от старости, а от того презрения к художественному делу, какое у него создалось в последние годы. Помните, что он между “Войной и Миром” и “Анной Карениной” написал слабую комедию “Нигилист”, хотя тогда был в расцвете сил. В ту пору это объяснялось верно “тенденцией”, – разоблачу-ка их, а для этого настоящее искусство не нужно; на старости это объяснялось “проповедью” – сделаю их добрее, а для этого настоящее искусство и не нужно. Однако некоторые несравненные главы “Воскресения” и “Хаджи Мурата” были им написаны в старости. Но главное, скажу правду, я не понимаю, чем же Вы теперь живете, не в материальном, конечно, а в высшем смысле слова, если больше и писать не хотите. У Толстого было “толстовство”, а что же у Вас? Я спрашиваю и только опрашиваю, потому что меня вопрос этот очень волнует. Если хотите сделать тысячам людей (больше же всего мне) великую радость, то пишите второй том “Жизни Арсеньева”. А уж потомство рассудит, откупались ли Вы к 1947 году или нет».

На это Бунин в письме от 2 сентября ответил словами, приведенными впоследствии в предисловии М. А. Алданова к его посмертно изданной книге «О Чехове»266:

«А чем я живу теперь “в высшем смысле слова” – об этом очень трудно говорить. Больше всего, кажется чувствами и мыслями о том, чему как-то ни за что не верится, что кажется чудовищно-неправдоподобным, изумительным, невозможным, а между тем дьявольски-непреложным, – о том, что я живу, как какой-нибудь тот, к которому вот-вот войдут в 4 ч. 45 м. утра и скажут: “Мужайтесь, час ваш настал”».

2 сентября Бунина пишет Цетлиной:

«Дорогой наш друг Марья Самойловна, наконец выбрала я минутку, чтобы написать Вам. И не отсутствие времени мешает “переписке с друзьями”, а вечная усталость – все клонит ко сну. Стала хуже спать по ночам после наших тропических жаров, а потому приходится почти ежедневно часа два отдыхать после завтрака, и все же голова какая-то тусклая, вялая.

<…> Получили витамины на 225 приемов: Ян – на 200, я – на 25. У Яна из-за жаров ослабло сердце, и ему нужно было серьезное лечение. Витамины очень помогли, по мнению врачей. Ника у вас взяла половину того, что у Вас для нее было, а одну четверть она взяла взаймы у И<вана> А<лексеевича>. Так что четверть, при случае, передайте И<вану> А<лексеевичу>. Очень я тронута заботами Вашими о себе. Вы спрашиваете, что мне нужно из одежды для поездки на юг? Если бы вы достали pullover^267 с рукавами или в серых или в синих тонах, тогда я бы обошлась, а то нечего будет надевать к костюму, все старые рубашечки с короткими рукавами. И еще, если бы достали хотя бы старый, но настоящий фетр, со шляпами у меня плохо. Летом обхожусь без них. А зимой холодно. Это главное, что мне недостает. Остальное как-нибудь приобрету своими силами. Боюсь, что на зубы придется потратиться, что-то стала распухать десна и болеть. Платьев у меня достаточно: и из «дома Мэри», и одно с длинными рукавами от “Pakin”, подарила Татьяна Сергеевна <Конюс>. Подарила она мне и свое теплое пальто, которое я возьму на юг. В октябре Ян хочет устроить свой вечер, чтобы запастись деньгами для “Дома отдыха”. Живем мы очень тихо эти месяцы, отдыхаем от людей. Нигде почти не бываем, и к нам мало кто заходит. Много читаем по истории литературы. “Салоны первой половины XIX века”268, записки артиста П. А. Каратыгина^269, две книги о Чехове. Все очень интересно. Чехова я в некотором отношении воспринимаю по-новому. Немного беседую со своей памятью, но, к сожалению, мало. Ян редактирует свои книги. Иногда он с удивлением говорит: “А ведь это хорошо написано!..” Передайте Яше Цвибаку, что его детские воспоминания “чудо, как хорошо”, молодец! Ждем следующих. Ян тоже хвалит. Наши все еще на океане. Леня в восторге, а Ляля кашляет. Олечка здорова и несет службу скаутки. С августа новая подписчица на “Н<овый> Ж<урнал>”. Я послала ей 10ю книгу и каждый месяц буду посылать следующую. Это хорошо, но вообще дело идет вяло, нет энергичных людей. А у меня нет времени. Жаль, что вы не приехали в этом году. Для Ангелиночки еще есть 850 фр<анков>. Обнимаю и целую крепко. Ваша В.Б.»

Приписка сверху, на первом листе письма: «Милая дорогая наша, целую Вас от всей души. От Карповича получил очень сердечное письмо, просит дать что-нибудь для “Нов<ого> ж<урнала>”. Посмотрю, есть ли что подходящее. Ваш Ив. Б.»

Алданов, в свою очередь, написал Бунину 12 сентября:

«…Вы пишете, что живете мыслями о “час ваш настал”. И я так живу, и, думаю, почти все немолодые или старые люди. Но именно поэтому ведь и надо что-то иметь еще: для Вас, по-моему, это “что-то” может быть только в художественной работе. Иначе уж слишком тяжело. <…>

…Рассказ “Астролог” Вы напрасно хвалите в кредит. Я его испортил тем, что с самого начала взял какой-то неправильный, немного иронический тон. Итальянский мой рассказ будет, кажется, лучше. <…> Работаю очень много. Никогда, кажется, так много не читал и не писал. Это одна из причин, почему мне очень не хочется уезжать в Америку. Ницца – чудесное место».

15 сентября Бунин извещает Алданова:

«…Нынче письмо от Телешова – писал <…> очень взволнованный (искренне или притворно, не знаю) дневными торжествами и вечерними электрическими чудесами в Москве по случаю ее 800-летия в этот день. Пишет, между прочим, так: “Так все красиво, так изумительно прекрасно и трогательно, что хочется написать тебе об этом, чтобы почувствовал ты хоть на минуту, что значит, быть на родине. Как жаль, что ты не использовал тот срок, когда набрана была твоя большая книга, когда тебя так ждали здесь, когда ты мог быть и сыт по горло, и богат, и в таком большом почете!” Прочитав это, я целый час рвал на себе волосы.

А потом сразу успокоился, вспомнив, что могло бы быть мне вместо сытости, богатства и почета от Жданова и Фадеева, который, кажется, не меньший мерзавец, чем Жданов. <…>».

Переписка Бунина сМаркомВейнбаумом – главным редактором Нью-Йоркской газеты «Новое русское слово» открывается письмом от 17 октября, в котором Бунин язвительно критикует эмигрантского писателя В. Крымова^270, обнаружившего якобы курьезные неточности в знаменитом бунинском рассказе «Господин из Сан-Франциско». Гневная реакция Бунина на крымовскую статью интересна в литературоведческом плане, т. к. наглядно иллюстрирует исключительно серьезное отношение Бунина к зрительной точности и достоверности в деталях его описаний. Ссылаясь на авторитет Чехова, Бунин утверждал, что «Писателю надо непременно в себе выработать зоркого, неугомонного наблюдателя… Настолько <…> выработать, чтобы это вошло в привычку… сделалось как бы второй натурой»271.

А тут на тебе, – у него находят неточности, «литературные курьезы». Глубоко уязвленный Бунин пишет гневное письмо Вейнбауму, в котором доказывает, что Крымов «сам дурак» и к тому же делает курьезные ошибки в словоупотреблении с точки зрения лексических нормативов русского языка:

«Многоуважаемый господин редактор, в Вашей газете от 21 сентября напечатана статья В. Крымова “Литературные курьезы”. Это довольно большой список кое-каких “курьезов”, замеченных Крымовым в произведениях Толстого, Гоголя, Чехова, Куприна и некоторых других писателей – курьезов, например таких: Толстой написал в одном месте, что на войне кн. Андрей носил на груди серебряный образок, а в другом – что золотой; в рассказе Куприна “Жанетта” профессор Симонов покупает для своего кота печенку, дает ее дома коту – и кот “ест грудинку”; у Чехова в “Степи” и в “Вишневом саду” издалека слышно звук оборвавшейся в шахте бадьи, между тем, по мнению Крымова, “такого отдаленного звука вообще быть не может”… Нашел Крымов “курьезы” и в моем “Господине из Сан-Франциско”. И вот тут потрудился он уж совсем напрасно: приписал мне “курьезы” опрометчиво. Говорит, что на том пароходе, в трюме которого везли гроб господина из Сан-Франциско, не могло быть мраморных ванн, как сказано у меня, – что на всех пароходах ванны бывают будто бы только чугунные эмалированные; не могло быть и стен, отделанных мрамором, и хрустальных люстр в двухцветной зале этого парохода, ибо мрамор от качки осыпался бы, а люстры звенели бы хрусталем; но ужели он не знает, что бывают и такие хрустальные люстры, которые не звенят ни в каком случае, ужели не мог понять, что я писал о стенах, отделанных не мрамором, а под мрамор? “От сильного курения лица бледнеют”, говорит он далее, опровергая мою фразу о пассажирах, которые в курительной комнате пили ликеров и “до малиновой красноты лиц накуривались гаванскими сигарами”; могу заверить его, что здоровые люди бледнеют от хмеля и курения только тогда, когда они близки к дурноте или удару. А еще дальше он пишет так:

“Когда подъезжают к Неаполю, дует трамонтана, а господин из С<ан>Франциско стоит на палубе в цилиндре: несколько раз объехавши вокруг света, я ни разу не видал кого-либо на палубе да еще при сильном ветре в цилиндре”.

Советую писателю и кругосветному путешественнику Крымову не писать, как пишут некоторые дамы: “Корабль наш въехал в гавань…” на морском языке нет слова “ехать”. Корабли не едут – на чем, на ком они могут ехать? – и не “подъезжают”, а подходят к гавани входят в гавань. Это во-первых. А во-вторых, господин из С<ан>Франциско, очень пожилой и старомодный человек, надел цилиндр, уже сходя с парохода в гавани Неаполя, где никакая трамонтана уже не дула и не могла дуть: ужели Крымов, такой знаток всего на свете, не знает, какая она, эта гавань?

Под конец он делает такую выписку из моего рассказа:

“В шикарном отеле к одиннадцати часам вечера по всем номерам горничные разносили каучуковые пузыри с горячей водой для согревания желудков…”

Спрашивается: во-первых, какое имеет право Крымов вставить в мой текст то пошлое слово – “шикарный”, – которое я не раз встречал в его собственных произведениях и которого нет и не может быть ни в одном из моих? – и, во-вторых, что тут “курьезного”, невероятного? Но вот, поди же! Он довольно развязно сравнивает меня с каким-то своим “приятелем”: “Это напоминает сцену из романа английского писателя Паншона^272, моего приятеля, где он, описывая жизнь богатой русской усадьбы, рассказывает, что утром в богатом помещичьем доме многочисленным гостям каждому в комнату несли кипящий самовар, а что в тюрьме Чеки на Лубянке арестованным разрешили обвенчаться и для этого пригласили священника с хором… Паншон обиделся на меня, когда я указал ему на эти курьезы, но обещал не писать больше романов из русской жизни”.

Убийственно остроумный человек “приятель” Паншона, но не писать больше рассказов о пароходах и отелях я ему все-таки не обещаю.

Ив. Бунин»273.

Ни в одном из своих послевоенных писем Бунины не информируют Цетлину ни о событиях политического характера, столь волновавших «русский Париж», ни о своих соображениях по поводу заигрывания с Буниным Москвы. Лишь 25 октября Бунин в письме к Цетлиной крайне резко высказался по поводу заметки Глеба Струве о нем, опубликованной в американской газете «Русская жизнь»:

«Начал у Вас писать Глеб Струве – не только дурак и графоман, но и негодяй. Вот посмотрите, какую подлую, хитрую, двусмысленную роль сыграл он, якобы “защищая” меня от какого-то мерзавца (или кретина) Окулича. Еще летом я получил следующую вырезку из русской американской газеты “Русская жизнь”: “В No Вашей газеты от 19 с.м. июля напечатана статья уважаемого И. К. Окулича, в которой он, как о факте, говорит о поездке И. А. Бунина, после войны, в СССР и возвращении его оттуда, сопоставляя почему-то при этом этот факт с судьбой выданного Москве американцами и расстрелянного большевиками ген<ерала> П. Н. Краснова. Не вдаваясь в оценку по существу этого сопоставления, я считаю своим долгом внести поправку в статью И. К. Окулича. И. А. Бунин в Сов. Россию не ездил и, насколько мне известно, ездить не собирается, хотя попытки ‘соблазнить’ его поехать туда делались. Можно так или иначе оценивать морально-политические некоторые действия И. А. Бунина после освобождения Франции, но нельзя взваливать на человека обвинение в поступке, которого он не совершал. Глеб Струве”. Дорогая моя, как видите, “уважаемый” Окулич приписал мне “поступок”, связанный с расстрелом Краснова! Каково! И как уклончиво, двусмысленно “защищает” меня этот рыжий сукин сын Струве! “Не вдаваясь в оценку по существу этого сопоставления…”, “Некоторые морально-политические действия И. А. Бунина…”. Я написал Струве <…>, что он, Глеб Струве, “низкий клеветник”, и сказал: “Почему Вы не сказали прямо, какие именно совершил я “морально-политические действия”, позорящие меня? Что я сделал, кроме напечатания нескольких рассказов в “Русских новостях”274 и поездки в посольство Богомолова, по его, Богомолова, приглашению – в связи с предполагаемым изданием моих сочинений в Москве? Ровно ничего большей А в Москву я не поехал, несмотря на то, что мне предлагали там буквально золотые горы, – обрек свою старость на нищету, истинно ужасную в мои годы! Ведь, скорее всего, Вере Николаевне придется собирать по грошам на мои похороны! И неужели всего этого не понимает Глебка Струве, бездарность, помешанная на Блоке? От всей души обнимаю Вас. Ваш Ив. Бунин».

В письме Буниной Цетлиной от 2 декабря как всегда ни слова о политике – только быт да дела общественные:

«Дорогая Марья Самойловна, начала Вам уже давно длинное письмо, но вижу, что здесь его не окончу. Допишу в Juan les Pins. <Жуан ле Пен>Мы едем, если все будет благополучно 25 дек<а-бря>. Спальные места взяли. Дорога будет стоить очень дорого. Но ничего не поделаешь – Ян уже чуть было не заболел, – простудился на вечере Тэффи, который прошел с большим успехом, Н<адежда> А<лександровна> выполнить программу не могла, отдувалась за нее Рощина-Инсарова^275. Доктор Вербов запретил ей <Тэффи>выступать второй раз во втором отделении, а ночью пришлось прибегать к морфию. Вчера я была у нее. Она на ногах. Застала у нее <доктора – М. У. > Беляева. Вид <у нее – М. У. > плохой. Теперь забота о вечере Зайцева. А тут забастовки. Вчера пешком ходила к Черняку^276 – он тоже не в блестящем состоянии из-за сердца – а он живет дальше Place de Ternes^277. Правда, я сделала хороший привал у Тэффи. Затем от Черняка к Жене Поллак^278. Она живет с матерью, бедной, ослепшей. У Жени вид хороший, вчера она была очень интересна. Представьте, за билет она дает 1000 фр<анков>, а книги покупать отказалась: “Нет денег”. От них с Anatole de la Foye пошла к Place Maillo^279. Metro не ходят из-за забастовки электричества, а на автобус хвост за версту. Домой доехала на сантюре^280, было свободно. Даже пусто! Дома меня ругали в два голоса – и И<ван> А<лексеевич> и Л<еонид> Ф<едорович>. Но я рада, что обошла тот район. У меня уже собрано на Б<ориса> К<онстантиновича> < Зайцева > больше 5000 фр<анков>. Но это вступление, теперь о делах. 12 книг получила – это мало. Пришлите скорее. У А. П. Струве нет ни одной, он занял у меня две. Понемногу пристраиваю и “Пятерку”. Очень прошу Вас написать Глаф<ире> Ис<аковне> <Шик – М. У.> о витаминах мне. Если у Вас осталась половина того, что мне советовал врач, то пришлите четверть дозы, а если только четверть, то все. Была у Ники. Шьет теплый халат из американского одеяла, ищет шерстяные чулки. Нужны теплые туфли. Очень уж стало холодно. Она собирается на юг, а там зимой очень холодно, особенно в дни мистраля, а у нее нет теплого свитера, кроме одного черного, что очень не подходит к новому костюму. Всего одна ночная рубашка с длинными рукавами. Я к вечеру И<вана > А<лексеевича> из двух шляп очень старых переделала себе одну. Вышло чудо как хорошо! Пальто, благодаря милой Татьяне Сергеевне <Конюс> превосходно и я получаю комплименты, как бывало в Москве. А я уже думала, что сдана в Архив – в прошлом, а оказалось, что дело в шляпе или la coillete fart le femme^281. Ян опять по ночам кашляет, слаб. Задыхается по вечерам, но на вечере был в форме: помолодел, похорошел и читал превосходно. Читал и стихи. Сбор был хороший. Усердно и с большим успехом работает на всех Б. С. Нилус, но кто ее клиенты покрыто тайной. На Тэффи я тоже запряглась и после Б. С. <Нилус> пришла вторым номером, хотя мне было сейчас трудно трогать тех, кто купил <билеты – М. У.> на И<вана > А<лексеевича>. Теперь на очереди Б. К. <Зайцев>, а события такие, что можно всего ожидать: и отмены вечера, и невозможности уехать на ночь. Обнимаю и с нежностью целую. Беляев здесь и мы очень грустим, что их выставили»282.

8 декабря Бунин в письме к Цетлиной косвенно упоминает о скандале, связанном с расколом Парижского Союза писателей и журналистов (ПСПиЖ):

«Милая, дорогая Мария Самойловна, Вы, конечно, знаете, что у нас происходит, – и один Бог знает, что еще будет. Все же мы с Верой Николаевной должны ехать на юг, в Juan les Pins, потому что я в Париже уже опять не сплю от кашля по ночам, опять задыхаюсь от бронхита, – взяли билеты на 25 декабря. На юге надеюсь работать»283.

29 декабря, уже из дома отдыха, Бунин вопрошает Алдановых:

«Милые, дорогие, не понимаю, что с Марьей Самойловной: Зайцев переслал мне копию ее письма ко мне не в запечатанном конверте! Зачем нужно было ей, чтобы Зайцев знал все столь странное содержание этого письма?

Целую Вас. Ваш Ив. Бунин».

Итак, в письмах Буниных к М. С. Цетлиной 1945–1947 годов никак не упоминаются события общественного характера, касавшиеся как лично Ивана Бунина, так и общей ситуации в литературном сообществе «русского Парижа». Исключением является лишь выше публикуемое письмо Бунина от 25 октября. В искренних и подробных по форме излияниях души Буниной всегда имеется, так сказать, фигура умолчания – о сложной политической ситуации, в которой оказался Бунин в те годы, в переписке с «благодетельницей нашей» она предпочитает не говорить. И это при том, что сам Бунин в непрерывном дискурсе с Марком Алдановым – их общим другом, тесно сотрудничавшим с Цетлиной в «Новом журнале», как видно из публикуемых нами писем, подробно обсуждает данную тему. М. С. Цетлина, которая после войны первый раз приехала в Париж как раз в 1946 году и по свидетельству дочери прожила там несколько месяцев^284, не могла не быть в курсе происходящих вокруг Бунина событий. За это время, по словам Буниной (запись от 2.12.1946): «Она часто бывала у нас, много подарила мне платьев и других вещей. Хотела собрать ему на поездку на юг. Она очень заряжена. В ней сидит политик»285.

Как «политик», Марья Самойловна, пристально следившая за тем, как росли просоветские настроения среди ее парижских знакомых и близких, несомненно, хотела бы из первых рук знать, в какой степени сами Бунины были ими охвачены. Демонстративное нежелание Буниных, в первую очередь Веры Николаевны, делиться с ней своими мыслями на сей счет, несомненно, обижало и настораживало Цетлину, настроенную непримиримо антисоветски.

Ангелина Цетлин-Доменик пишет, что «у Марии Самойловны был вспыльчивый сильный характер»286. Это качество личности Цетлиной во всей полноте проявилось, когда недомолвки Веры Николаевны, нежелание самого Бунина обсуждать с ней актуальные события и соответствующая интерпретация его поступков со стороны многочисленных ее парижских информаторов окончательно укрепили ее в мысли о том, что боготворимый ею человек перешел в стан врага. Она взорвалась и 29 декабря 1947 года написала Буниным горячечное, сумбурное, но искреннее письмо. В нем, утверждая: «Разлюбить я Вас не могу. Вы – мой милый Иван Алексеевич, над которым я себя никогда не поставлю», – она, тем не менее, объявляет Буниным: «Я должна уйти от Вас».

Другими словами, речь шла о полном разрыве их тридцатилетних дружеских отношений. Непосредственным поводом для этого письма послужил выход Бунина из состава членов парижского Союза писателей и журналистов (СПиЖ), о коем шла речь выше. История послевоенного раскола в СПиЖ и роли Ивана Бунина в конфликте между различными группами писателей-эмигрантов достаточно известна287,288,289 и в подробном изложении не нуждается. Однако для создания ясной картины возникшей тогда ситуации некоторые факты следует здесь все же привести.

Закадычный друг молодости Буниных Борис Зайцев^290, сыгравший, по мнению «бунинского круга», которое вполне разделяли и сами Бунины, роль злокозненного подстрекателя в конфликте Бунин-Цетлина, сообщал ей по поводу событий в СПиЖ в письме от 20 декабря:

«…на общем собрании Союза нашего^291 прошло большинством двух третей голосов (даже более) добавление к Уставу: советские граждане не могут теперь быть членами нашего Союза. Это вызвало некоторый раскол. С собрания ушли 14 человек в виде протеста, среди них Сирин, Зуров^292 и Вера Бунина. Позже еще <и другие – М. У.> к ним присоединились – в общем, мы приняли 25 отказов. Среди ушедших оказался и Иван Бунин. Единственно это было для меня тягостно – за него. Ночь я не спал. Считал: действие его – предательством – мне»293.

В книге воспоминаний Зайцев впоследствии писал:

«В эмиграции в это время начался разброд. “Большие надежды” на восток, церковные колебания, колебания в литературном, даже военном слое. Все это привело к расколу. Некоторые просто взяли советские паспорта и уехали на этот восток. Другие заняли позицию промежуточную (“попутчики”). Странным образом мы оказались с Иваном в разных лагерях – хотя он был гораздо бешенее меня <в своем неприятии Советов – М. У.> в этом (да таким, по существу, и остался…). Теперь сделал некоторые неосторожные шаги. Это вызвало резкие статьи в издании, к которому близко я стоял. Он понял дело так, что я веду какую-то закулисно-враждебную линию, а я был именно “против” таких статей. Но Иваново окружение тогдашнее и мое оказались тоже разными, и Ивану я “не” сочувствовал. Прямых объяснений не произошло, но он понимал, что я “против”»294.

Под: Иваново окружение тогдашнее и мое оказались тоже разными, – следует понимать две основные послевоенные группы парижских эмигрантов – «обновленцы», сочувственно относившиеся к СССР как стране, победившей фашизм, и «непримиримые», выступавшие против любых контактов с Советами, исходя из принципа: «от худого семени не жди доброго племени». Среди последних, кстати говоря, находились такие писатели, как Сургучев^295 и Шмелев, запятнавшие себя в годы войны сотрудничеством в профашистской прессе, да и другие «неколебимые» антисоветчики – Г. Иванов, И. Одоевцева и Н. Берберова, в то время вынуждены оправдываться от обвинений их бывших товарищей в коллаборационизме. Они же стали ведущими сотрудниками новой правоконсервативной газеты «Русская мысль». В числе литераторов-«обновленцев», вместе с Буниным покинувших СПиЖ, были Г. Адамович, В. Андреев, А. Бахрах, В. Бунина, В. Варшавский, Г. Газданов, А. Даманская, Л. Зуров, Н. Кодрянская, А. Ладинский, Л. и Я. Полонские, А. Ремизов, Н. Рощин, В. Сирин, В. Татаринов, Ю. Терапиано, Н. Тэффи и др., – т. е. по сути, все первые имена эмигрантской литературы.

Бахрах, который в момент издания своей книги воспоминаний являлся сотрудником радиостанции «Свобода», обходит стороной тему его личной просоветской активности как публициста в 1945–1948 гг. Да и вообще политическую атмосферу первых послевоенных лет в «русском» Париже он воспроизводит вскользь, «блекло», без деталей.

Тем не менее, он подробно излагает свою версию событий тех лет:

«…1947-ой год был для Ивана Алексеевича годом, полным всяческих невзгод, в некотором отношении краеугольным. <…> И как раз в этот самый период произошел непредвиденный инцидент, который испортил ему много крови, хотя, не будь он в изнуренном состоянии, он, вероятно, с полным безразличием прошел бы мимо него. С первых лет эмиграции существовал в Париже “Союз русских писателей и журналистов” <…>. Нельзя не признать, что Союз этот делал немало добра. <…> Но миновала война. <…> и престиж Союза сразу поблек, а число его членов сильно сократилось <…>. Пост председателя Союза занял тогда Борис Зайцев, а фактически его заправилой оставался секретарь Зеелер, ростовский городской голова эпохи Временного Правительства, человек неплохой, хоть и чуть меднолобый, любивший заниматься тем, в чем мало разбирался <…>. Тут-то Союзу и показалось нужным чем-то себя проявить.

В результате обычных в общем в таких собраниях происков и свар, кое-кто из членов правления по инициативе своего секретаря решил демонстрировать белоснежность своих риз, и, вопреки уставу Союза, исключить из его состава весьма малочисленную группу членов, соблазнившихся получением советского паспорта. Надо отметить, что до этого никто никогда политической платформой или паспортами членов Союза не интересовался: Союз был организацией профессиональной и поэтому предложение правления для многих явилось полной неожиданностью. Но для проведения его в жизнь требовалось изменение устава, другими словами, созыв правомочного общего собрания. Собрание было вскоре созвано и на него густой толпой явились все “мертвые души”, числившиеся в списках членов Союза, и совсем незначительное количество людей пишущих. <…> Устав был изменен и по правленческой шпаргалке советские граждане исключены. В знак протеста против таких “антидемократических” мер, явно нарушающих дух старого Союза, группа <…> литераторов, к ним присоединилась и Вера Бунина, которая издавна была членом Союза – покинули его. При этом главным мотивом ухода было не столько политическое его содержание, – о нем мало кто думал, – сколько обида за приятелей, с которыми общались и дружили годами, то есть, попросту желание проявить с ними известную солидарность. Сам Бунин, числившийся почетным членом Союза, но никогда прямого отношения к нему не имевший и активно в нем не участвующий, отказался присоединиться к группе “протестантов”. Тем не менее, аналогичный шаг он предпринял двумя неделями позже, так сказать, в строго индивидуальном порядке, мотивируя свой уход причинами чисто личного характера. Тут-то и началось! Его уход вызвал не в меру острую реакцию и, в первою очередь, буквально “вспыхнула” проживавшая в Нью-Йорке любительница литературы, госпожа Ц<…>… связанная с Буниными долголетней дружбой. На правах меценатки она стала циркулярно рассылать “открытые письма” всем общественным и литературным деятелям зарубежья. <…> Но дело было не в том, что в письме, написанном в вызывающе поучительном тоне, говорилось о якобы “крестном пути”, избранном Буниным (“крестный путь” – выход из Союза! До чего можно договориться!), – не это оскорбило писателя. Главная бестактность послания заключалась в том, что прекрасно зная его парижский адрес, отправительница направила письмо в открытом виде для передачи по назначению – Зайцеву, который совмещал обязанности председателя Союза с редактированием литературной страницы газеты “Русская мысль” (по своему облику мало похожей на то, что она представляет сегодня). Газета уже до того затеяла весьма злостную и мелко-язвительную кампанию против Бунина, которую литературный редактор пропускал, а, по словам Бунина, над которой “не без радости ухмылялся”. Как бы то ни было, Нью-Йоркское письмо стало чуть ли не на следующий день после получения его самим Буниным известно всему русскому Парижу. “Делать из мухи слона” – было то, что больше всего раздражало Бунина. Он был подлинно удивлен – не тем, что нелепости, которые появлялись на “всетерпящей” газетной бумаге, никак не соответствовали действительности, а именно тем, что они распространялись с ведома старого приятеля, Зайцева. Это и привело к разрыву между ними, причем этот разрыв задел Бунина гораздо глубже, чем он это показывал. Но – странным образом – человек незлопамятный, в данном случае он проявил необычайное упрямство и не поддавался ни на какие уговоры Веры Николаевны, искавшей путей к примирению. Нанесенная ему рана или ранка не зарубцевалась до самых последних его дней. Как курьез, отмечу, что Бунин “в отместку” сочинил тогда несколько довольно колких эпиграмм по адресу Зайцева <…>. Услужливых друзей у обоих было вдосталь! Кроме того, Бунин не переставал язвить над некоторыми не вполне удачными зайцевскими фразами из его книги о Жуковском, которого – стоит ли повторять – Бунин считал своим предком по прямой линии и всегда лелеял его престиж. <…> Трудно судить, кто в происшедшей ссоре прав, кто виноват и есть ли тут вообще правые и виноватые. <…> Одно все же несомненно – Союз, руководимый Зайцевым, и газета, часть ответственности за которую он разделял, не предприняли никаких шагов, чтобы эту кампанию пресечь, как, кстати сказать, не предпринимали ничего против тех своих сочленов, которые почти накануне распевали хвалебные гимны “освободителю России” <Имеется в виду Гитлер – М. У.>. Выход Бунина из состава Союза – факт в его биографии совершенно незначительный, тем более, что общественным человеком он никогда не был, да и по своему характеру не мог им быть. Но этот шаг был не в меру раздут некоторыми буниноведами (в частности, советскими), которым была недостаточно знакома подлинная его подоплека. Впрочем, “из песни слова не выкинешь”. Факт ухода из писательского Союза был для Бунина, главным образом, прискорбен тем, что разъединил двух старых друзей, близких еще по Москве, со времен телешовских “сред”, тем немногим, чем еще – хотя бы полусерьезно – Бунин мог иной раз аукаться в наступающих для него сумерках» < Бахрах. С. 120–124>.

Итак, в декабре 1947, когда Цетлина предъявила Буниным обвинение:

«…Вы ушли в официальном порядке из Союза писателей с теми, кто взяли советские паспорта. Вы нанесли этим очень большой удар и вред всем, которые из двух существующих Россий признают только ту, которая в концентрационных лагерях, и не могут взять даже советского паспорта. Я должна уйти от Вас, чтобы чуть-чуть уменьшить Ваш удар. У Вас есть Ваш жизненный путь, который Вас к этому привел. Я Вам не судья. Я отрываюсь от Вас с очень глубокой для меня болью, и эта боль навсегда останется со мной»296,

Ее якобы сугубо личное письмо, по стечению непредвиденных обстоятельств ставшее циркулярным, прозвучало в эмигрантских литературных кругах как удар грома. 2 января 1948 года Вера Николаевна – в это время Бунины находились на отдыхе в Русском Доме в Жуан ле Пэн – записывает в дневнике:

«Ян был в большом возбуждении. Его вывело из равновесия <…> письмо Марьи Самойловны. Письмо бессмысленное, несуразное, трудно понимаемое. Она порывает с нами отношения, т. к. мы ушли из Союза. <…>“она уходит от нас” <…> пишет о каком-то “крестном пути Яна” – словом, белиберда ужасная. А вчера мы узнали, что М.С. циркулярно рассылает свое чудесное послание по всему Нью-Йорку»297.

Затем там же идет запись от 10 января с кратким изложением письма Тэффи – также одной из «подопечных» Марии Самойловны, которая 8 января писала Бунину^298:

«Ужасно взволновало меня письмо Марьи Самойловны, о котором гудит весь Париж. Эдакая дурища! Понимает ли она, что Вы потеряли, отказавшись ехать? Что Вы швырнули в рожу советчикам? Миллионы, славу, все блага жизни. И площадь была бы названа сразу Вашим именем, и станция метро, отделанная малахитом, и дача в Крыму, и автомобиль, и слуги. Подумать только! – Писатель, академик, Нобелевская премия – бум на весь мир! И все швырнули им в рожу. Не знаю – другого, способного на такой жест, не вижу (разве я сама, да мне что-то не предлагают, то есть не столько пышности и богатства). <…> Меня страшно возмутила Марья Самойловна. Папская булла. Предала анафеме. А ведь сама усижена коммунистками, как зеркало мухами: Шура, Ангелина, сам толстопузый Прегель^299 “отдает должное советским достижениям”. Пишу бессвязно, но уж очень меня возмутила ее выходка. Эдакая дура наглая».

Последнее замечание Тэффи интересно не столько в психологическом смысле – как пример отношения облагодетельствованных интеллектуалов к своим благодетелям, но и тем, что проливает свет на сопутствующие причины столь бурного «взрыва» Цетлиной. Все ее дети и многие близкие друзья были настроены просоветски, что в те годы было повальным явлением в кругах западной интеллектуальной элиты. В первую очередь, здесь следует назвать «Ангелиночку», сотрудничавшую с газетой «Юманите», чей муж Жан-Франсуа Доменик^300, как и значительная часть участников движения Сопротивления (la Resistance), вероятней всего, в те годы был членом Французской компартии. Психология этих людей, с оружием в руках сражавшихся с немецкими и французскими фашистами на территории Франции, где их жизни повседневно грозила смертельная опасность, была иной, чем у их заокеанских родственников и друзей, иным было и их отношении к Советскому Союзу. Таким образом, «разрывное» письмо Цетлиной явилось результатом не только не откровенности с ней Буниных и «непроверенного (и как оказалось – неточного, известия»)301, но и ее конфликтных внутрисемейных отношений на политической почве. Сам же Бунин в письме к Зайцеву от 15 января 1948 года без обиняков обвинял своего старинного друга в подстрекательстве Цетлиной, в том, что он «способствовал ее неумеренному опрометчивому письму» к нему^302. Из писем В. А. Зайцевой от 15 декабря и Б. К. Зайцева от 20 декабря 1947 года и 20 января 1948 года^303 видно, как супруги буквально «обрабатывают» в нужном им направлении Цетлину, внушая ей мысль о практической недееспособности Бунина, который, мол де, настолько «болен, слаб и жалок», что «поддался напору окружения (Зурова и компании)».

О негативной роли Зайцева в истории с Цетлиной писала и Вера Николаевна, о чем косвенно свидетельствует замечание Т. М. Ландау-Алдановой в ее письме к Буниной от 16 февраля:

«Я вполне разделяю Ваше раздражение по поводу этой истории с Марьей Самойловной. Все, что Вы мне пишете о Зайцевых, тоже очень грустно, и у меня пропала всякая охота со всеми <ними> – Алдановы, Бунины и Зайцевы дружили семьями! – встречаться».

В подстрекательстве Цетлиной открыто Бориса Зайцева обвиняла также их общая близкая приятельница Надежда Тэффи^304.

Иван Бунин, человек весьма вспыльчивый и резкий в конфликтных ситуациях, ответил Цетлиной 1 февраля 1948 года на удивление спокойным письмом, разослав его копии нескольким знакомым.

«Дорогая Марья Самойловна, ваше письмо обращено и ко мне, и к Вере, но Вера отвечает вам сама. Она ушла из Союза раньше меня и по соображениям другим, чем мои, и потому я пишу вам только о себе, однако, и я должен сказать прежде всего, что тоже, так же, как и она, изумлен, поражен чрезвычайно тем, что вы это письмо к нам предали гласности с целью, очевидно, очень недоброй, переслали его мне незапечатанным через Зайцевых, а в Америке <…> разослали его копию. Что же до содержания этого письма, то я поражен еще больше: вы написали его с какой-то непомерной страстностью, <…> а главное, поступили уж так несправедливо, так поспешно, не разузнавши, как, почему и когда я вышел из Союза. Мало того: вы приписали мне нечто совершенно противоположное тому, что я думал и думаю о соединении в Союзе советских граждан с эмигрантами! <…> Почему я не ушел из Союза уже давным-давно? Да просто потому, что жизнь его текла незаметно, мирно. Но вот начались какие-то бурные заседания его, какие-то распри, изменения устава, после чего начался уже его распад, превращение в кучку сотрудников “Русской мысли”, среди которых блистает чуть не в каждом номере Шмелев, участник парижских молебнов о даровании победы Гитлеру. <…> Я отверг все московские золотые горы, которые предлагали мне, взял десятилетний эмигрантский паспорт – и вот вдруг: “Вы с теми, кто взяли советские паспорта… Я порываю с Вами всяческие отношения…” Спасибо»305.

Исключительно уважительным и примирительным по тону было и помеченное тем же числом письмо Веры Николаевны Муромцевой-Буниной, в котором она писала, что «после тридцатилетних дружеских отношений» и «такой заботы и доброты» по отношению к ней со стороны Цетлиной, та, несомненно, должна была бы: «сначала запросить <их> о причинах ухода, а потом уже вынесла бы свой приговор, если таковой уж так необходим. Мы живем, как жили. Ничего нового с нами не произошло. И как были эмигрантами, так и остались, ни на какие приманки никуда не пошли. Но лишить меня права быть в том или другом союзе никто не может»306.

В своих письмах Алданову от 2, 4 и 9 февраля Бунин высказывал предположение, что Цетлиной «или оч<ень> неловко и ложное самолюбие не позволяет сказать: “извините – ошиблась” – или ей поспешили написать (Зайцевы, по-моему): “не обращайте внимание на письмо Б<унина> – он просто хочет вывернуться как-нибудь”… Ведь 3<айцев> недавно так почти и написал мне: “Все-таки твой поступок так почти всеми понят как протест против исключения советских”. И я ему ответил, что это “всеми” – его выдумка – и т. д.».

Он сообщал, что «Яша Цвибак» написал: «Я сказал ей, что я думаю, осуждал ее решительно. <…> Все это ужасно наивно и по-бабьи. Но я видел, что ей ужасно неприятно, что она жалеет <…>».

Бунин писал Тэффи 3 февраля 1948 года:

«Только что отправил Вам, дорогой друг, большое вчерашнее письмо, как получил письмо от Яши Цвибака. Пишет, что, узнав о письме М. С. ко мне, пошел к ней и “очень решительно осуждал ее”. И дальше: “Получив ваше письмо, я вторично говорил с ней и опять ее упрекал. Она оправдывалась, – не знала, дескать, что вы больны; послала письмо в адрес Зайцевых, так как считала, что вы уехали и что Зайцевы перешлют. Надеялась, что Зайцевы, зная подлинное Ваше состояние, не перешлют письма, а они переслали – и т. д. Все это ужасно наивно и по-бабьи. Но я видел, что ей ужасно неприятно, что она жалеет и отправила вам телеграмму и напишет письмо, которым все исправит… Мне казалось, что Берберова была ее информатором и косвенно, своей нелепой и клеветнической информацией явилась виновницей ее разрыва с Вами. Не хочу повторять, что Берберова ей писала о Вас, – выходило так, что Бунин за свои поступки не отвечает…” Каково, дорогая моя? И что я сделал этой суке Берберовой? За что она так отплачивает мне? За то, что я долго защищал ее в гитлеровские времена, когда ее все ниццские евреи ругательски ругали за ее гитлеризм, – говорил, что не могу ее осуждать до тех пор, пока не узнаю что-нибудь точно?»307

Бунин также выслал Алданову копию письма Марьи Самойловны, обращенного только к В. Н. Буниной от 4 февраля, в котором она извинялась за предание гласности ее послания, что явилось результатом якобы случайного стечения обстоятельств: «о чем я очень жалею и в чем я самым искренним образом перед Вами извиняюсь. По всей вероятности, я это сделала от большой взволнованности, или, как пишет Иван Алексеевич: “непомерной страстности”, что меня, понятно, не оправдывает. Поэтому я принимаю все Ваши упреки по этому поводу…<…>».

Комментируя эти слова, Бунин особо подчеркнул:

«…извиняется М<арья> С<амойловна> только в одном – в посылке своего “знаменитого” письма через Зайцева. “По существу же”, несмотря на то, что я ей писал, “характеристика” моего “поступка” осталась для нее в полной силе. Это, знаете ли, уже некоторая пощечина мне! <…> В “Нов<ом> Жур<нале> больше никогда ноги моей не будет. В<ера> Н<иколаевна> помогать распространению его тоже не будет больше».

Алданов сразу же выразил готовность поддержать акцию Бунина. 10 февраля он пишет:

«Дорогие друзья,

Получил только что ваше письмо. Ну что ж, нечего сказать, значит, мы оба ушли из “Нового журнала” <…>».

11 февраля:

«Марк Александрович, дорогой, милый, я страшно тронут вашими товарищескими чувствами ко мне, но умоляю Вас – ради Бога не уходите из “Нового журнала”! Ведь это будет такой большой вред ему! Я – другое дело. Но и я ни в коем случае не предам гласности свой уход из него, чтобы ему не повредить».

Однако Алданов был тверд в своем решении уйти из созданного им в 1942 г. совместно с М. О. Цетлиным «Нового журнала», о чем и известил Марью Самойловну в письме от 7 января 1949 года:

«…позвольте Вам сказать (хотя это всем совершенно ясно и не может не быть ясно), что финансовые расчеты не имели и не имеют ни малейшего отношения ни к моему уходу из “Н<ового> Журнала”, ни к прекращению наших давних дружеских отношений. <…> единственной причиной было Ваше письмо к Бунину, – Вы это знаете. <…> Бунин был вместе со мной инициатором “Нового Журнала”. <…> Он был также и самым ценным и знаменитым из его сотрудников… Вы сочли возможным написать ему то письмо. Сочли возможным, даже не запросив его, в чем дело, почему он ушел из парижского Союза, – вещь совершенно неслыханная, Ваше действие после 30 лет дружбы. Это письмо Вы послали открытым по адресу Зайцева, под предлогом, что адреса Ивана Алексеевича в Жуан ле Нэн не знали (почта, однако, письма пересылает). Мой адрес Вы во всяком случае знали… Письмо Ваше было для Бунина оскорбительным. Оно было причиной его ухода из “Нового Журнала”. Бунин тотчас объявил мне, что из “Нового Журнала” уходит. Таким образом, ушел и я. Я грубо солгал бы Вам, если бы сказал, что после такого Вашего действия в отношении моего лучшего друга Бунина (а косвенно и в отношении меня) наши с Вами отношения могли бы остаться хотя бы только близкими к прежним…»308

После 10 февраля переписка Буниных с Цетлиной прекращается и даже в их дневниковых записях имя Марии Самойловны никогда больше не упоминается. Их личные отношения так никогда и не восстановились.

Произошло также резкое охлаждение между Буниными и Зайцевыми. Полувековая дружба уступила место обидам и, со стороны Бунина, желчному недоброжелательству по отношению к старому товарищу. Таким образом, союз друзей – Алдановы, Бунины, Зайцевы и Цетлины, связанных между собой более чем тридцатилетними узами духовной и личной близости, распался.

С Буниными остался лишь Марк Алданов, который для себя: «давно сделал вывод, что больше всего надо держаться за “принципиальность” и хранить ту самую “чистоту политических риз”, над которой принято насмехаться у наших великих политиков»309.

16 февраля Ландау-Алданова – Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна,

Спасибо за милое письмо. Мне очень жаль, что я Вас до сих пор не видела. Надеюсь все же повидать Вас и Ивана Алексеевича перед отъездом. У меня была надежда, что Вы соберетесь к нам в Ниццу? Я вполне разделяю Ваше раздражение по поводу этой истории с Марьей Самойловной. Все, что Вы мне пишете о Зайцевых, тоже очень грустно, и у меня пропала всякая охота со всеми встречаться. Относительно “Нового Журнала” я с Вами не согласна. У меня – увы – нет такого уж влияния на моего, но на этот раз я и не попробую влиять на него, чтобы он остался в “Новом Журнале”. Бог с ним, с “Новым Журналом”. Потеряют наших “мужиков”, как говорит Вера Алексеевна, зато приобрели Берберову, пусть ее и печатают.

Но как же Вы пополните дефицит в 20.000 долларов?310 Довольно чувствительная потеря! Разве что большевики вознаградят Вас как потерпевших. Требуйте с них 40.000, никак не меньше. А в общем, не стоит даже очень и огорчаться, до того все это глупо и противно.

Целую Вас, передайте мой сердечный привет Ивану Алексеевичу, всего хорошего.

Ваша Т. Ландау»

По ходу развития конфликта обе стороны апеллировали к «третьей стороне» – заокеанским друзьям из Литфонда, «Нового журнала» и газеты «Новое русское слово». В YIVO-архиве И. М. Троцкого сохранилось письмо Н. В. Кодрянской – близкой знакомой Буниных и Цетлиной, от 23 июля 1948 года, адресованное Я. Г. Фрумкину, человеку в литературном мире известному и весьма авторитетному, но не считавшемуся литератором, и по этой причине являвшегося фигурой нейтральной. Н. В. Кодрянская пишет по поводу раскола в парижском СПиЖ следующее:

«Дорогой Яков Григорьевич, посылаю Вам третье письмо с документами по поводу И. А. Бунина, М. А. Алданова и меня. Очень Вас прошу дать прочесть прилагаемое письмо Якову Моисеевичу Цвибаку <А. Седых – М. У.> и попросить его оказать мне услугу и сообщить, кто из прилагаемых членов коллоборанты. Мы, сотрудничающие с Обществом Пис<ателей> и Журн<алистов> в Париже, непременно хотим знать, является ли это обвинение клеветой (как утверждают гг. Зайцев и Зеелер – председатель и генеральный секретарь парижского союза) или гг. Бунин (Вера Ник<олаевна> это утверждала в письме ко мне) М. Алданов и Я. М. Цвибак не ошибаются, а правы. Письмо это пишу по собственной инициативе, но доложу о нем собранию исполните<льного> бюро Литфонда, которое соберется в ближайший понедельник. <…> Хотела бы к этому дню иметь от Вас ответ, если это возможно, по поводу мнения Якова Моисеевича, если это Вас не затруднит. Всего лучшего. Ваша Кодрянская».

К письму прилагался именной перечень литераторов, вышедших из СПиЖ.

Весной 1948 года Алдановы на время вернулись в Нью-Йорк. В письме Бунину от 9 марта Алданов позволяет себе похвастаться своей международной известностью как писателя:

«…Вчера вечером, вернувшись домой, нашел в ящике письмо от своих американских издателей. Они получили из Калькутты предложение издать “Истоки” на бенгальском языке! “Бенгальцы” предлагают всего пять процентов, – но издатель… весело пишет, что надо принять “хотя бы из любопытства”: отроду бенгальских переводов не продавал. Я уже ответил согласием… Это мой двадцать четвертый язык. Когда будет двадцать пятый, угощу Вас шампанским. Вы верно за 25 языков перевалили? После смерти Алешки <А. Н. Толстого – М. У.>, “Правда” сообщала, что он переведен был на 30 языков, – но из них, кажется, десять были языки разных народов СССР».

Письма Алданова этого Нью-Йоркского периода полны извещений о том, что там-то и там-то ему удалось получить для Бунина известное количество денег. 2 апреля он, например, сообщает: «…вчера я случайно встретился с одним добрым знакомым… он меня огорченно спросил: “Что же это, неужели Бунин стал большевиком?” Я ему немедленно изложил, как было дело. Он пришел в ярость, вынул чековую книжку и тут же вручил мне чек на пятьдесят долларов, “с просьбой передать Ивану Алексеевичу, как дар, свидетельствующий о моем глубоком уважении к нему”».

21 июня Бунин извещает Алданова:

«…деньги (20 т<ысяч> франков) от г. Атрана мы получили (в его парижской конторе), будьте добры передать ему мою большую благодарность. Очень благодарю и Вас, ведь это, конечно, “дело Ваших рук”. <…>

Сотрудников “Нов<ого> Ж<урнала>” очень благодарю, но возвратиться в “Н.Ж.”, конечно, не могу. Пишу об этом и Карповичу, от которого только что получил самое сердечное письмо. <…>

Пришло мне страшно нежное письмо С<офьи> Ю<льевны> Прегель… <…>. Она, как вы, верно, уже это знаете, переселяется вместе с “Новосельем” в Париж <…>».

1 июля:

«Дорогой, милый Марк Александрович,

Не знаю, как благодарить мне Вас и Я<кова> Моисеевича Цвибака> за Ваши заботы обо мне. Никогда не забуду их!»

31 октября Бунин рассказывает Алданову о своем авторском вечере, состоявшемся 23 числа и вызвавшем в целом недовольство в «русском Париже» из-за резко критической оценки Буниным своих современников-литераторов, а по существу всей эстетики «серебряного века»:

«На вечере я имел “безумный” успех, поэтому не верьте “Рус<ским> Новостям”, что я “не оправдал ожиданий публики”… Что ж иное могли сказать “Новости”, которые так рекламировали мой вечер и которые я так подвел, закативши под конец чтения такое, что, верно, привело в бешенство “советское” посольство. В четверг будет обо мне фельетон Адамовича, ему, бедняге, тоже, должно быть, придется ругать меня».311

При всем том в материальном плане вечер прошел с явным успехом, дал больше двухсот тысяч франков. Об этом Алданов пишет 5 ноября: «…Ваш вечер дал больше двухсот тысяч! Поздравляю, – это, конечно, мировой рекорд, до которого никто в эмиграции дойти не мог бы…»

Однако бунинским вечером был недоволен не только «левый» лагерь в лице газеты «Русские новости». В органе «непримиримых» газете «Русская мысль» появился анонимный – за подписью «Удостоившийся присутствия» – «Маленький фельетон. Ему Великому», в котором в ернически-оскорбительном тоне описывался бунинский вечер. В фельетоне без обиняков объявлялось, что «Великий <читай Бунин – М. У.> перескочил в тот лагерь, против которого в течение тридцати лет метал громы и молнии».

Таким образом, в конфликте между «симпатизантами» и «непримиримыми» аполитичный Бунин попал между молотом и наковальней. Более того, своей достаточно спорной позицией в оценках литературного процесса «серебряного века» и его основных представителей, другими словами – своим самовидением, он болезненно задел чувства многих интеллектуалов-эмигрантов вне зависимости от их политической ориентации в то время. Для многих, особенно эмигрантской молодежи, его личность стала восприниматься как пример старческой косности и необузданного эгоцентризма. На сообщение Бунина о фельетоне в письме от 11 ноября Алданов 14 ноября пишет:

«Дорогой Иван Алексеевич,

Прочел присланную Вами статью, – сказать нечего. Не обращайте внимания. Вдобавок, статьи, написанные в таком тоне, всегда или почти всегда вызывают у читателей чувства, обратные тем, на которые автор рассчитывал. <…>».

Но Бунин был глубоко оскорблен и позднее решил ответить на выпад «Русской мысли» публично, о чем речь пойдет ниже.

Поздней осенью 1948 года Алдановы вернулись в Ниццу, Бунин поздравил их с этим событием 4 декабря:

«Дорогие друзья, с Новосельем! Дай Бог вам всего доброго!

А вчера у меня в руках оказалось американское “Новоселье”, которого я никогда не видал, – за 1942 г. – ив котором я с удивлением увидал свой рассказ (“Три рубля”) – и с истинным восхищением прочел Ваш рассказ, дорогой Марк Александрович, – “Тьма”: как чудесно в нем все и как страшно! Редкий рассказ!»

Кульминацией конфликта Бунина с Союзом русских писателей и газетой «Русская мысль» явилось разъяснительное письмо, которое он 8 декабря 1948 года направил Марку Вейнбауму и которое тот опубликовал в «Новом русском слове» 30 декабря:

«Многоуважаемый господин редактор! Сделайте одолжение, напечатать в “Новом русском Слове” нижеследующие строки.

Осенью прошлого года парижский союз писателей, который когда-то избрал меня своим почетным членом^312, исключил из своей среды лиц, взявших советские паспорта. В знак протеста против этого исключения большинство других членов Союза, оставшихся эмигрантами, опубликовало в печати заявление о своем выходе из него, предварительно прислав ко мне своего представителя с предложением присоединиться к заявлению, но я от этого отказался, считая неестественным присутствие советских подданных в эмигрантском союзе. Недели через две после того я также покинул Союз, но единолично, и, как явствует из предыдущего, не потому, что тоже решил протестовать, а в силу того, что мне не хотелось оставаться почетным членом Союза, превратившегося в союз кучки сотрудников парижской газеты “Русская мысль”, некоторые из коих были в свое время к тому же большими поклонниками Гитлера. Естественно, было поэтому сугубое раздражение против меня, как человека с именем, со стороны этой кучки, тотчас пустившей слух, будто я своим выходом из Союза хотел “поддержать советских подданных”, поневоле покинувших Союз, а иные во главе с Б. К. Зайцевым, председательствующим в Союзе и принимающим ближайшее участие в “Русской мысли”, послали сообщение такого рода даже в Нью-Йорк, в “Новый Журнал”. Но этим дело не кончилось. Вскоре после моего вечера 23 октября этого года, когда я прочел свои “Автобиографические заметки” (Эти “Автобиографические заметки” напечатаны в “Новом русском слове” 26, 27 и 28 декабря), свои воспоминания о том ужасном “новом”, что я встретил в литературной среде при своем вступлении в нее, и кончил свое выступление эпохой Маяковского, величайшего хулигана русской литературы, “Русская мысль” напечатала анонимный “Маленький фельетон”, посвященный моему вечеру, – нечто беспримерное по всякой низости и пошлости, где уже прямо было сказано, что я “недавно совершил сальто-мортале, перескочил в большевистский лагерь”. Статейка эта была встречена с большим негодованием со стороны прочитавших ее, и тогда уже сам редактор “Русской мысли”, В. Лазаревский напечатал статейку под заглавием “Буря негодования” (взяв эти слова в иронические кавычки), в которой подтвердил ложь насчет моего “сальто-мортале”. Но и этого оказалось мало “Русской мысли”: 8 декабря она опять солгала, будто я “перескочил” к большевикам, – на этот раз за подписью Совершенно падшего старика> Сергея Яблоновского^313: он, наконец, признал, что он автор “Маленького фельетона” – он и пытается защитить его, утверждает, что он написал на меня не “пасквиль”, а памфлет. Помимо лжи о моем большевизме он повторяет и другую, – ту, что была в его “памфлете” и статейке Лазаревского: будто я только тем и занимаюсь всю жизнь, что горжусь собой, а всех прочих писателей, всех поголовно, порочу последними словами. Но, проговаривается он, это еще туда-сюда: “Еще важнее – самое важное – выход Бунина из Союза русских писателей”. Опрометчиво признается, он.

Париж, 8.XII.48 Ив. Бунин

Приписка (зачеркнуто):

Очень прошу редакцию, не смягчать моих резких выражений – всю вину за них беру на себя! Ив. Б.»

Американские друзья «русского Парижа» соблюдали публично строгий нейтралитет. При этом Литфонд и «Новое русское слово», в которых заправляли М. Вейнбаум, И. Троцкий и А. Седых, явно держали сторону Бунина и иже с ним, тогда как «Новый журнал», где царила властная и энергичная Цетлина – Бунин называл ее даже «как бы хозяйкой журнала»314 – с «пониманием» относился к линии Правления парижского СПиЖ. Впрочем, Михаил Карпович – главный редактор «Нового журнала», от этой склоки был явно не в восторге. Он без промедления послал Бунину «хорошее, умное, благородное письмо», в котором выказал искреннее сожаление по поводу сложившейся ситуации. Да и в последствие, оставаясь в стороне от конфликта, Карпович одновременно не упускал случая подтверждать свою симпатию по отношению к Бунину и Алданову и готовность с ними сотрудничать. Когда в начале 1950-х годов М. С. Цетлина посчитала за лучшее полностью отойти от дел в «Новом журнале»315, Бунин и Алданов вновь стали его авторами.

В итоге Цетлина, порвавшая с Буниным и всеми, кто вышел из СПиЖ, а все эти литераторы в большей или меньшей степени поддерживали долгие годы с ней дружеские отношения, этой акцией сама очень «многих восстановила против себя и в Париже, и в Нью-Йорке»316. На баланс противоборствующих сторон в литературном Париже ее демарш тоже не повлиял – конфликт между «обновленцами» и «непримиримыми» затух сам по себе по мере нарастания волны репрессий против творческой интеллигенции в СССР. Уже к середине 1949 года практически вся литературная элита «русского» Парижа однозначно стояла на позициях антисоветизма. Конечно, Бунин испытывал «и чувство оскорбления», и горькую обиду: ведь вместо высокой оценки того, что он «отверг все московские золотые горы, которые <ему> предлагали», его обвинили в просоветской политической акции. Под воздействием этих чувств он дезавуирует все то, что в течение тридцати лет воспринималось им как постоянная, необыкновенная по своей трогательности и вниманию заботливость о его персоне. Все повести о «разрыве» одинаково печальны, сотканы из взаимных несправедливых упреков и обвинений. История разрыва дружеских отношений Буниных с Цетлиной – не исключение, а лишь одна из них, причем типичная. И по прошествии десятков лет она не вызывает в нас ничего, кроме сожаления и сочувствия по отношению к высшей степени достойным людям, ставшими жертвой мелочных интриг третьих лиц и собственной гордыни.

Алданов, успокаивая Бунина, как всегда оказался прав. Фельетон Яблоновского никаких негативных последствий для Бунина не имел, скорее, наоборот. Так, в конце года Алданов с Я. М. Цвибаком (А. Седых) устроили в пользу Бунина сбор денег в Америке и сбор был весьма успешным. Алданов сообщает об этом своему другу в письмах 17 декабря:

«…вечером получил письмо от Цвибака с приятными для Вас новостями… Он начал – и очень успешно – кампанию по сбору денег для Вас. Сто долларов уже есть, еще сто обещаны твердо, и он надеется, что в течение зимних месяцев будет собирать по сто долларов ежемесячно: это только надежда и только на несколько месяцев… Однако люди… те же, к которым мы обратились бы и для юбилея… Яков Моисеевич очень Вас любит (а всё-таки я больше)… Всё-таки, дорогой друг, теперь прошу Вас дать мне определенные инструкции. Мы с Цвибаком начнем подготовку юбилейного сбора. Для этого необходимы будут, думаю, даже заметки о подписке в газетах… Разрешаете ли Вы это или нет?.. Секретно это сделать совершенно невозможно».

21 декабря он напоминает Бунину, мучительно стыдящегося публичных деклараций о своей бедности, что такой вид сборов для него отнюдь не зазорен:

«Ради Бога, не говорите, что это “постыдное дело” и т. д. Во все времена – даже и в лучшие времена – знаменитейшие писатели часто не могли прожить своим трудом, и, от Горация до Гоголя и до наших современников, жили в значительной мере тем, что их друзья собирали для них деньги. Нет, умоляю Вас, не говорите таких вещей и напишите Якову Моисеевичу, чтобы он сбор продолжал… Если Вы не хотите юбилейного сбора, мы придумаем что-либо другое… Поверьте мне, ничего “постыдного” в сборе в Вашу пользу нет, и я сам мог убедиться в том, как Вас почитают люди, дающие деньги».

1 июня 1949 года Бунин пишет:

«Милый, дорогой Марк Александрович, спешу Вам ответить, горячо поблагодарить Вас за Ваши постоянные заботы обо мне и попросить передать С. С. Атрану, что я чрезвычайно тронут им и шлю ему мой сердечный поклон. Буду очень рад познакомиться с ним, когда он будет в Париже. <…> Что до моего материального положения, то Вы его знаете…<…>. Жить чуть ли не на краю могилы и сознавая свою некоторую ценность, с вечной мыслю, что м<ожет> б<ыть> у тебя, больного вдребезги старика, постыдно, унизительно доживающего свои последние дни на подачки, на вымаливание их, не будет куска хлеба, – это знаете, нечто замечательное! Вы говорите о Цвибаке: у него моих капиталов осталось теперь всего 150 дол<ларов>… – никаких “сборов” он больше уже чуть не год не делает, да, конечно, и не будет делать – есть лишь всего 5–6 человек, которые кое-что дали ему для меня в прошлом году, и не думаю, что будет ему приятно снова клянчить на мою подлую, нищую старость. <…>…если бы я стал, наконец, чувствовать себя хоть несколько более обеспеченным благодаря С. С. Атрану и другим, было бы большим успокоением для меня».

На следующий день 2 июня Бунин опять пишет Алданову:

«…Опять и опять горячо благодарю Вас за ваши неизменные заботы обо мне – это, конечно, благодаря Вам решил подарить мне 20 тысяч г. Атран. Пожалуйста, передайте ему мой низкий, благодарный поклон. <…> Если найдете с Яшей женщину, могущую устроить бридж в пользу моей постыдной старости, буду страшно рад, – цены у нас на все растут поистине сказочно».

Стало сдавать здоровье и Алданова – гипертония. О своем образе жизни он пишет в письме от 23 июля:

«…Хочу похвастать. Сегодня я встал в шесть часов утра, вышел в 6.45 гулять и вернулся в 8.30. Был в старом порту. Решил делать это часто, – <…> отчасти потому, что это единственное время для прогулок: днем слишком жарко, а вечером я уже так устаю, что гулять не могу. Но было очень приятно, юг в эти часы очарователен. Было бы еще приятнее, если бы можно было, как в прежние времена, заходить в бистро и у стойки выпивать по рюмочке, – но давление крови не позволяет. Вернувшись домой, как каждое утро, сел в холодную ванну, – врать не буду, сел всего минуты на три, в отличие от Чайльд Гарольда и Онегина, не “со льдом”, – просто в холодную воду из-под крана, так как горячей нет».

27 июля:

«Дорогой Марк Александрович,

…. <…> Холодными ваннами вы “угробите” себя очень быстро. Дорогой друг, я не шучу. Какой злодей вам это посоветовал?»

3 августа Алданов пишет Бунину:

«Чрезвычайно, больше, чем могу сказать, Вы меня огорчили сообщением о том, как плохо себя чувствуете, особенно же словами о моей прогулке и Вашей “зависти”. Я никак не думаю, что это состояние будет у Вас продолжаться. Быть может, оно связано именно с этой жарой?… <…> Вы должны писать. Я думаю, что и чувствовать себя Вы тогда будете лучше. Я понимаю. У меня мысли о смерти постоянные, с пятидесяти лет. У Державина есть стихи, и глуповатые, и очаровательные:

И смерть как гостью ожидает

Крутя задумавшись усы.

Такой человек, как Вы – конечно, Вы думали о смерти всю жизнь. – “Да, но это было не то, совсем не то!” А почему же уж совсем не то? Мне еще недавно врач по поводу Вас сказал: “ни от эмфиземы, ни от астмы, ни от геморроя не умирают”. Значит, всё-таки главное сводится к тому, что радостей жизни становится всё меньше. Это так. Ну, что ж, надо себе доставлять те, которые еще остаются».

25 августа Бунин пишет:

«Дорогие Друзья, как поживаете? Когда в Париж? Позавчера был у меня Яшенька Цвибак, заходил прощаться, послезавтра отплывает в Америку. Сообщил, что завтракал с С. С. Атраном и что Атран решил выдавать мне помощь каждый месяц (начиная с 1-го октября) в размере десяти тысяч франков. Как его отчество, Соломонович или Самойлович. Яша точно не знает. Напишите поскорее».

26 августа:

«Дорогой друг,

вчера написал, а сегодня получил Ваше письмо. Атрана зовут Соломон Самойлович. Он мне обещал давать вам 600 долларов в год, то есть более пятнадцати тысяч франков в месяц, а дает, Вы пишете, только десять тысяч. Нехорошо. Но и эта сумма имеет значение. Конечно, поблагодарите его».

Осенью 1949 года Алданов побывал в Италии. Об этом он рассказывает в письме Бунину, которое интересно еще и тем, что в нем описывается процесс «делания» его документально-исторической беллетристики.

21 октября:

«…Я вернулся из Италии, где пробыл всего неделю… Очень приятно было опять увидеть Милан, Флоренцию, Сиенну. Мы с Т<атьяной> Марковной> в 1938 году поехали в Италию “прощаться” с ней перед ожидавшейся войной. До того я был в Италии и в 1913 году. Как бы эта поездка не оказалась новым прощанием! В окрестностях Донго <…> я с трудом нашел <…> дом, в котором Муссолини провел свою последнюю ночь. (Дом, около стены которого он был убит, всем известен). В этой комнате я провел с хозяйкой, очень простой женщиной Бордоли, с полчаса, и ее рассказ, особенно жуткий на этом месте, у двери, через которую вошли убийцы, был бы для меня чрезвычайно полезен… <…> если б я уже не напечатал в свое время по-русски в “Н<овом Р<усском> Слове”, а потом в английской книге рассказов, тот свой рассказ “Номер 14”, где всё это описано: в общем я описал обстановку довольно верно, но были и неточности… Дом совершенно средневековый и просто страшный, даже независимо от того, что там тогда произошло».

10 декабря Бунин посылает рукопись своей новой вещи для публикации в газете и в сопроводительном письме пишет Вейнбауму:

«Многоуважаемый Марк Ефимович,

Позвольте предложить Вам прилагаемое – моего “Третьего Толстого”. Если в чем (м<ожет> б<ыть>, насчет Блока) Вы будете не согласны со мной, будьте добры сделать пометку, что редакция не во всем согласна со мной, что престарелый Бунин заслужил себе право говорить о литературе и с ошибками, что это все-таки некоторый историко-литературный материал, что он, Бунин, берет всю ответственность за свои литературные суждения на себя, – что-нибудь в этом роде. Ни на какие смягчения, сокращения никак, к сожалению, согласиться не могу. Если не напечатаете^317, будьте добры сохранить рукопись и возвратить мне заказным пакетом. Сердечный поклон мой Вам и всей редакции.

Ваш Ив. Бунин».

Письмо Алданова Бунину от 26 февраля 1950 года посвящено алдановскому роману «Истоки»:

«…Рад, что Вы тотчас по выходе получили “Истоки” <… > я в душе надеюсь, что некоторые (немногие) сцены Вам, быть может, и в самом деле понравятся: операция со смертью Дюммлера и цареубийство. Всё же это наименее плохая, по-моему, из всех моих книг <… > Нехорошо вышло только посвящение. Именно потому, что мне “Истоки” кажутся наименее слабым из всего, что я написал, я решил посвятить эту книгу Тане. Писать “моей жене” или как-нибудь так – не мог: это одновременно и сухо, и для постороннего читателя слишком интимно. Решили поставить одну букву “Т” <… > вышло как-то незаметно… А вот, если б можно было бы при помощи каких-нибудь рентгеновских лучей прочесть то, что Вы действительно думаете? Вы понимаете, что Ваше мнение значит для меня гораздо больше, чем мнение всех других людей».

19 марта 1950 года Алданов пишет Бунину:

«…Мое впечатление от Ваших последних писем: то большая, необыкновенная радость – от того, что Вы пишете об “Истоках” <Алданова – М. У.>, то очень большое, чрезвычайное огорчение – от того, что Вы сообщаете о себе».

Бунины вновь собирались поехать на юг, но отъезд пришлось отложить. В здоровье Ивана Алексеевича наступило ухудшение.

13 апреля:

«Дорогие друзья, мы огорчены тем, что Вы, милая Вера Николаевна, сообщаете о режиме, предписанном Ивану Алексеевичу. <…> меня посадили на еще худший режим. Худший потому, что мне запретили и вино, и даже кофе, а Вы о вине ничего не сообщаете. Неужели яйца и молоко запрещены, а вино разрешено? Соль мне тоже запрещена, но о ветчине доктор, очевидно, забыл мне сказать, и я этим пользуюсь. Конечно, Вы хорошо сделали, что отложили отъезд».

Бунину становилось всё хуже, у него началась бессонница. Ухаживающие за ним Вера Николаевна и Л. Ф. Зуров сбились с ног. 17 апреля Алданов спрашивает:

«Почему же Вы, дорогой друг, окончательно превратили ночь в день? Разве уж никак нельзя править корректуру днем? Думаю, что в дневные часы Вы спите хуже и меньше, чем следовало бы».

Летом здоровье Бунина несколько улучшилось и в письме от 17 июля помимо вопросов: «…Как Ваше здоровье? Ослабели ли… боли? Идет ли кровь? Спите ли? А Вы, милая Вера Николаевна?» – появляются «вопросы литературы» – Алданов возвращается к теме своего восприятия «Жизни Арсеньева»:

«…Какой шедевр Ваша “Жизнь Арсеньева”! Перечитываю в четвертый или в пятый раз. И как Вам не совестно, что не написали и не пишете продолжения! Помните, что еще не поздно. Только работа и поддерживает человека. А к слову надо сказать правду: жизнь, которую Вы описывали, была очень счастливой – не для всех конечно, но для очень многих. Да и крестьянам и беднякам жилось в России много лучше, чем теперь».

4 июня Бунин пишет Вейнбауму из Жуан ле Пена:

«Многоуважаемый Марк Ефимович,

Эти странички из книги моих “Воспоминаний”, которая выйдет в свет в конце августа или в начале сентября – в Париже – поблизости к моему печальному “юбилею” (80 лет!). Если эти странички Вам покажутся интересны будьте добры напечатать их.

Извините за эти каракули, – я тяжко болен, – смертельная слабость, астма. Только что перенес воспаление легких.

29 июня возвращаюсь в Париж.

С сердечным приветом.

Ив. Бунин».

По всей видимости, «эти странички» показались Вейнбауму очень интересными, поскольку уже 2 августа 1950 года Бунин в короткой записке просит его:

«Дорогой Марк Ефимович,

Кланяюсь и прошу напечатать возможно скорее.

Сердечный привет!

Ваш Ив. Бунин».

В 1950 году материальное положение Бунина, как всегда тяжелое, особенно усугублялось его болезнью. Марк Алданов, непрестанно ищущий денег для друга, пишет из Ниццы письмо И. М. Троцкому – их общему с Буниным хорошему знакомому, контакты с которым прервались из-за войны.

22 августа:

«Дорогой Илья Маркович, Вас, вероятно, удивит это мое письмо: то мы с Вами годами не переписываемся и не видимся <…>, то от меня длинное письмо, да еще с большой просьбой. Просьба эта об И. А. Бунине. Он лежит в Париже тяжело больной. Боюсь, что он умирает. Я вчера получил от его жены Веры Николаевны письмо: три врача признали, что необходимо сделать ему серьезную операцию (мочевой пузырь). На ее вопрос, вынесет ли он такую операцию в свои 80 лет, при многих других болезнях, осложняющих одна другую, ответили, что гарантировать ничего не могут, но если операции не сделать, то он скоро умрет в сильных мучениях! Денег у них нет. Я от себя делаю что могу (иначе не имел бы и права обращаться к другим). Нобелевская премия за 16 лет проедена Буниным. Он всегда в эмиграции зарабатывал мало, а в годы оккупации прожил остатки. Вел себя, как вы знаете, очень достойно, – не только ни одной строчки при Гитлере не напечатал, но и кормил и поил несколько лет других людей, в том числе одного писателя-еврея, который у него все эти годы жил»318.

Обращаясь к Илье Троцкому – в то время Секретарю Литфонда, Алданов, без сомнения, знал, что «через его руки проходили все письма о помощи, он составлял списки нуждающихся, он вел со многими литераторами, учеными, артистами постоянную переписку»319. Несомненно, Илья Троцкий был в курсе и бунинской ситуации, т. к. писатель уже не раз получал литфондовское вспомоществование, и Алданов это знал. Однако он считает нужным сделать вид проинформировать Троцкого что называется ab ovo.

Будучи тактичным и очень щепетильным человеком – «последний джентльмен русской эмиграции», – по определению Ивана Бунина, Алданов формулирует свою просьбу об оказании материальной помощи в очень осторожных по отношению к третьим лицам выражениях:

«Я знаю (и мне как раз вчера сказала об этом А. Даманская), что у Вас большие связи в еврейских кругах, в частности по Вашей организации^320. В этой организации работает и мой старый друг Я. Г. Фрумкин, но он едва ли умеет собирать деньги, а Вы, быть может, умеете и, так же как он, пользуетесь там большим уважением. <…> Быть может, Вы хороши с Ханиным? Он очень добрый хороший человек, большой культуры и отзывчивости. Писать ему бесполезно, – так как он завален делами. Но при личном обращении <…> он едва ли Вам откажет. Он знает и любит Бунина».

Алданов, конечно же, знал о многолетних дружеских отношениях между И. М. Троцким и Я. Г. Фрумкиным, завязавшихся еще в России и продолжавшихся в эмиграции. Используя в качестве эвфемизма оборот а Вы, быть может, умеете, Алданов дает понять, что он, Троцкий, принадлежит к числу ходатаев по делам русских писателей в изгнании. Именно этим людям, а их в русском зарубежье можно было буквально пересчитать по пальцам, известные артисты, ученые, общественные деятели, а также меценаты из среды «отзывчивого еврейства» (по выражению М. А. Осоргина) доверяли свои пожертвования, чтобы те могли их с толком и по справедливости распределить среди нуждающихся литераторов.

Без сомнения, и Я. Г. Фрумкин – председатель Нью-Йоркского Союза русских евреев и старый знакомый Бунина, был из их числа (его имя часто мелькает среди активистов, занимавшихся организацией помощи Бунину), но способности И. Троцкого на этом поприще были, по-видимому, из ряда вон выходящими с точки зрения результативности, и Алданов на это обстоятельство намекает. Поэтому он просит:

«Не могли бы Вы что-нибудь собрать для Бунина? Я был бы Вам страшно благодарен. Нельзя же дать первому русскому писателю умереть без того, чего требуют врачи!»

Стараясь оградить имя Бунина от пересудов, Алданов, выделяя слово «нельзя», предупреждает своего адресата:

«Печатать об этом в газетах нельзя, но, если Вы согласитесь исполнить мою просьбу, то, разумеется, каждому жертвователю можете прочесть мое письмо».

27 августа Алданов считает необходимым дать И. М. Троцкому разъяснения по поводу обстановки, сложившейся с конца 1940-х годов в кругу бывших друзей и почитателей таланта Ивана Бунина:

«…конечно, не знаю, согласитесь ли Вы исполнить мою просьбу о Бунине. Но на случай, если Вы любезно согласитесь, дополнительно сообщаю Вам то, о чем забыл сказать позавчера. Нельзя просить о Бунине М. С. Цетлину, так как они в ссоре, и это было бы Ивану Алексеевичу чрезвычайно неприятно. Нельзя также просить М. В. Вишняка, так как он Бунина ненавидит. <…> Это второе мое письмо конфиденциально, – пожалуйста, никому о нем не говорите».

Тот факт, что отношения между Буниными и Цетлиной с Вишняком окончательно испорчены, ни для кого из литераторов в «русском Нью-Йорке» не было секретом. Однако Алданов, тем не менее, считает необходимым напомнить об этом И. М. Троцкому, полагая, возможно, что его адресат, стоящий, в силу особенностей своего положения добытчика и распределителя материальной помощи, над эмигрантскими конфликтами и интригами, может просто-напросто не принять в расчет все «тонкие обстоятельства», связанные с именем И. А. Бунина.

5 сентября 1950 г. Ландау-Алданова – Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна,

Сердечно Вас поздравляю с благополучным исходом операции. Слава Богу, надеюсь, что все и дальше пойдет хорошо. Спасибо, что Вы находите время нас каждый день извещать. Только что пришла Ваша открытка, кот<орая> привела меня в восторг перед Иваном Алексеевичем: меня уже несколько раз оперировали, и ни разу после этого не хотелось ни <сыра> cantal’a, ни тем менее курить. Молодец Иван Алексеевич! Теперь Вы можете наконец и о себе подумать, воображаю, как Вы измучены! Надеюсь, выздоровление пойдет скоро, целую Вас обоих (можно и И<вана> А<лексеевича> по случаю операции?). Всего хорошего!

Ваша Т. Ландау»

Приписка М. А. Алданова:

«Дорогие друзья, Вы не можете (а, впрочем, можете) себе представить, как нас обрадовала эта телеграмма! Я сейчас побежал на почту, чтобы телеграфировать Вам (надеюсь, получили?), а затем зашел в винный магазин и купил бутылку шампанского, хотя мне строго запрещено пить. К обеду из Монте-Карло приехал Ляля <Полонский>, очень обрадовался телеграмме, и мы с ним выпили всю бутылку, и даже Таня, которая никогда вина не пьет, выпила полбокала. Вы догадываетесь, за кого и за что был тост. Слава Богу. Но Вы мне не ответили на вопрос моего последнего письма: что же это было – в дополнение к простату? Что теперь говорят врачи? Продолжаются ли боли? Кажется, в первое время после операции боли еще не исчезают. Сколько надо лежать? Какой был наркоз?

Вчера получил первый ответ на мои письма. Лунц пишет: “Через несколько дней, как только вернусь в Нью-Йорк, пошлю Вам деньги для Ивана Алексеевича”. Цифры не называет. Он где-то в горах. От других пока ответа не получил, но это естественно, никого в Нью-Йорке нет. Я поместил в “Н<овом> Р<усском> Слове” статью о Бальзаке и Бланки (ужасные опечатки), за которую на меня могли незаслуженно обидеться “фанатические поклонники февральской революции” вроде Вишняка, но я ни к кому из них не обращался.

Целую Вас обоих. Сердечно благодарю и Наталью Владимировну <Кодрянскую>. Им <Кодрянским – М. У.> обоим и всем наш самый сердечный привет.

Ваш Марк Алданов».

И. М. Троцкий не заставил себя ждать и без промедления включился в кампанию по оказанию материальной помощи больному писателю. 15 сентября он пишет Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна! Прочтя мою подпись, вероятно, вспомните и меня. Воскреснут перед Вами, быть может, и невозвратные стокгольмские дни, когда мы вместе праздновали получение Иваном Алексеевичем Нобелевской премии. Увы, много воды с тех пор утекло и много тяжкого пережито. Вчера, с трехнедельным запозданием, мне передали письмо М. А. Алданова, в котором он мне пишет о болезни Ивана Алексеевича. <…> я был осведомлен об операции, счастливо перенесенной Вашим мужем, но и только! О привходящих обстоятельствах <…> мне рассказало письмо Марка Александровича. Я тотчас же обратился к моему другу, мистеру Н. Ханину, вождю местного еврейского рабочего движения и горячему поклоннику таланта Ивана Алексеевича. Он мне вручил чек на 75 $ <…>, которые спешу перевести^321. Нажал я кнопки и в других организациях, которые, надеюсь, откликнутся на мое обращение.

Предполагаю в середине октября быть в Париже и не премину случая засвидетельствовать Вам и дорогому Ивану Алексеевичу свое уважение. <…> Душевно Ваш И. Троцкий».

20 сентября И.М. Троцкий сообщает:

«Дорогая Вера Николаевна! Вы, конечно, первый чек на 75 $ уже получили. Посылаю второй чек на 50 $ от Союза еврейских писателей в Нью-Йорке. Сейчас мне Андрей Седых сообщил, что он, со своей стороны, посылает Вам 50 $. В ближайшие дни состоится заседание Литературного фонда, членом правления которого я состою, и там, конечно, будет принято надлежащие постановление. <…> Очень прошу передать <Ивану Алексеевичу> мой сердечный привет и пожелания скорее возвратиться домой с восстановленными силами. В надежде на скорое свидание, остаюсь искренне преданный И. Троцкий».

19 сентября Вера Бунина посылает И. М. Троцкому благодарственное письмо, в котором говорилось:

«Дорогой Илья Маркович, Иван Алексеевич просил Вам передать сердечную благодарность за Вашу заботу о нем и сказать, что он всегда Вас вспоминает с неизменной любовью. Благодарю Вас и я со своей стороны. Ваша посылка очень кстати: завтра мы выписываемся из клиники, где операция и трехнедельное пребывание стоило нам совершенно непосильных трат. Мне пришлось повсюду занимать, чтобы все оплатить. <…> И<ван> А<лексеевич> собственно страдал от опухоли на простате с мая месяца, и по ошибке одного специалиста нужная операция не была сделана в июле. И какие страдания перенес в августе И. А.! Слава богу, что хирург Дюфур^322 успел сделать операцию и тем спасти И<вана> А<лексеевича> от верной смерти. Передайте от нас большую благодарность мистеру Н. Ханину за чек в 75 долларов. С благодарным приветом. Душевно Ваша В. Бунина».

Практически одновременно И. Троцкий получает письмо и от М. Алданова, датированное 22 сентября, в котором тот сообщает:

«Бунин уже вернулся домой из клиники. Операция сошла удачно, но Вы, верно, знаете, что все операции вначале кажутся удачными. Маклаков, только что посетивший Ивана Алексеевича, пишет мне, что вид у него ужасающий и что говорит он только о близкой смерти. Стоила ему болезнь уже более двухсот тысяч франков».

24 сентября И. М. Троцкий вновь пишет Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна! Рад был получить от Вас письмецо, а еще более тому, что Иван Алексеевич уже переведен домой. Не сомневаюсь в том, что домашняя обстановка и ваши заботы скоро поставят дорогого пациента на ноги. Вчера состоялось заседание Литературного фонда. <…> Сумей симпатии, <выраженные Ивану Алексеевичу, – М. У.> отразиться на процессе болезни, <он> должен был бы уже сидеть за письменным столом. Но <с> симпатиями, как известно, на базар не пойдешь. Между тем, касса нашего фонда почти пуста, а нужда среди пишущей братии огромна <…>. С большим трудом выкроили 25 $, правление просит меня принести Ивану Алексеевичу не только пожелания скорейшего выздоровления, но и свои извинения за столь ничтожную сумму. Наша касса пополнится не ранее второй половины ноября, после традиционного вечера, устраиваемого ежегодно литературным фондом <…>. С дружеским приветом, душевно Ваш И. Троцкий».

27 сентября И.М. Троцкий сообщает М. А. Алданову:

«Вашу просьбу относительно И. А. Бунина по мере сил выполняю. Перевел Вере Николаевне помимо 75 $ Ханина еще две посылки: 50 $ от Союза еврейских писателей (ферейн им. И. Л. Переца) и 25 $ от Литературного фонда. Вам покажется, быть может, странным тот факт, что евреи легче и сердечней откликаются на помощь И<вана> А<лексеевича>, нежели христиане. Как только стало известно, благодаря Вашему письму, что И<ван> А<лексеевич> поддерживал во время оккупации еврейского писателя, тотчас же переменилось отношение к боль<ному Ивану> Алексеевичу. Увы, в Литературном фонде пришлось натолкнуться даже <на возражения – М. У.> одной особы (разрешите, имени не называть^323), которую пришлось поставит<ь на место – М. У.>. К сожалению, касса Литфонда почти пуста, а нужда среди писательской брати<и огромна – М. У. >. Только к концу ноября, после традиционного вечера Литфонда, касса, вероятно, пополнится. Очень меня огорчило Ваше сообщение о душевной подавленности И<вана> А<лексеевича> и о его мрачных мыслях о смерти. Ближайшего шестого октября еду в Женеву по <ОРТ>овским делам и не премину, конечно, навестить И<вана> А<лексеевича> в Париже. Пробуду в Париже несколько дней. Не собираетесь и Вы, дорогой Марк Александрович, в Париж? Рад был бы Вас повидать и потолковать. Есть, что Вам рассказать».

Через шесть дней после написания своего первого благодарственного письма, В. Н. Бунина обращается к И. М. Троцкому с трогательным посланием, в котором, помимо темы «материальной помощи», дается комплементарная оценка его собственной литературной деятельности.

25 сентября:

«Дорогой Илья Маркович. Еще раз шлем от всего сердца Вам спасибо за Ваши заботы и хлопоты, – Вы один из самых трогательных друзей. <…> И. А. очень еще слаб и многое не в состоянии делать сам. Много спит днем и мало ночью, когда бывают удушья. Еще плохо стоит на ногах и едва ходит, – уж очень он намучился с мая месяца!

Поблагодарите Литературный фонд и за их дружеские чувства, и за 25 д., и они были кстати. Уже нужно расплачиваться с долгами, мне пришлось занять более ста тысяч франков. Двадцать тысяч с Вашей помощью мне удалось уже выплатить, – брала на срок.

А теперь мне хочется сказать, что я только что прочла Ваше о Левитане, о моем любимом художнике. Вы его дали очень хорошо. Я много слышала о нем от Е. А. Телешовой^324, но о друзьях и о родных ничего не знала. И.А. тоже хвалил этот портрет. Он просит Вам написать, что ждет Вас с нетерпением и обнимает Вас. <…> Душевно Ваша В. Бунина».

9 октября Алданов пишет Бунину развернутое письмо на литературные темы:

«…Не отвечал Вам, так как хотел сначала прочесть “Воспоминания”. Я почти всё читал в газете, и всё же впечатление чрезвычайно сильное. Книга бесстрашная – и страшная. Написана она с огромной силой. Люди, ругающие ее, лучше сделали бы, если бы точно указали, что в ней неправда! Я же могу только поставить Вам вопрос: нужно ли говорить всю правду?… В связи с Вашей книгой хотел бы сказать Вам следующее. Я на днях послал “Новому Р<усскому> Слову” отрывок о смерти Бальзака (из моей еще не появившейся повести. Это повесть о смерти). И вот там есть страница о великих писателях вообще. Кажется, ничто мне никогда не давалось так тяжело, как эта страница: я два раза вырезывал ее из рукописи и два раз вклеивал опять! Там вопрос: есть ли великие писатели, не служившие никакой идее? простите пошлые слова, – я огрубляю. Вы понимаете, что я говорю не о том, что писателю надо быть меньшевиком или народником! Но я пришел к выводу, что Бальзак был единственным большим писателем, никакой идее не служившим. Проверял себя и проверяю. В русской литературе, конечно, Толстой, Достоевский, Гоголь, Тургенев “служили” (самому неловко писать это слово, но Вы меня поймете не в опошляющем смысле). Однако служил ли Пушкин? Служил ли Чехов и Вы? Я ответил себе утвердительно: да служили. Чему именно? Какой идее? Если б такие слова не были невозможны и просто не произносимы, я ответил бы, что и Пушкин, и Чехов, и Вы служили “добру и красоте”. Вязнут слова, но, по-моему, это так. И с этой точки зрения я рассматриваю и Ваши “Воспоминания”. Они жестоки, но и “Что такое искусство” было тоже очень жестоко, – у Толстого это сглаживалось тем, что писал он преимущественно об иностранцах».

В канун бунинского восьмидесятилетия Алданов публикует 26 ноября в газете «Нью-Йорк Таймс» «великолепную» – по отзывам современников – статью о Бунине, и 29 ноября Бунин просит Алданова предоставить ее журналу «Дело», который готовит специальный выпуск в его честь, а 5 декабря уже утешает друга, расстроенного из-за того, что в «Нью-Йорк Таймс» редакция неудачно сократила его статью:

«…“пусть свинья издохнет на могиле его бабушки”, – как говорят турки, – да разве вы не знаете газетчиков да литературных агентов!? Вон как сократил Caiman Levy вместе с моим Гофманом мои “Воспоминания”, а я обложил их матом, выражаясь по-советски, и махнул рукой».

Однако сам Бунин был отнюдь не равнодушен к литературным «зацепам» на свой счет, а их было немало, главным образом по поводу его недоброжелательных высказываний в «Воспоминаниях» по адресу поэтов-современников – Блока, Есенина, Маяковского… Бунин, например, утверждал:

«Память, которую оставил по себе Есенин как человек, далеко не светла. И то, что есть теперь люди, которые называют ее светлой, – великий позор нашего времени».

Литературный критик Георгий Александров в статье «Памяти Есенина» («Новое русское слово». Нью-Йорк, 1950, 27 октября) выступил в защиту Есенина, полагая возмутительными «суждения Бунина о нем в его “Воспоминаниях”, необъективных, порочащих поэта, которого читала и пела вся “советская Русь”».

Бунин был глубоко уязвлен и «сразу после публикации статьи Г. Александрова <…> прислал редактору газеты “Новое русское слово” А. Седых гневное письмо с бранью в адрес ее автора и угрозой: “И это (т. е. выступление Александрова о Есенине) совершенно отбивает у меня охоту продолжать печататься у Вас”»325

Однако поостыв, ответил Александрову гневной статьей^326, сопроводив ее текст в редакцию 16 декабря письмом Вейнбауму:

«Уважаемый Марк Ефимович,

Я уже давно получил ваше дружеское письмо, извините, что отвечаю так поздно, слаб, нездоров…

Нет, я не был “обижен” Александровым, – дело тут вообще не в обиде: я возмущен был им по другой причине, – не личной: уж очень непристойно пишет он. Я должен ему ответить не по личной обиде, чтобы уже никогда не возвращаться ни к Есенину, ни к нему, чтобы он не писал еще, какую-бы ни нес дерзкую чепуху. Сделайте одолжение, напечатайте прилагаемое возможно скорее, это мне очень нужно. Заранее благодарю Вас и сердечно желаю Вам всего доброго.

Ваш Ив. Бунин

P.S.

Ни на единое сокращение или изменение никак не могу согласиться».

20 декабря И. М. Троцкий посылает Алданову письмо-просьбу:

«Дорогой Марк Александрович! Пишу вам в срочном порядке и по делу литературно-общественному. Литфонд решил организовать вечер в ознаменование восьмидесятилетия И. А. Бунина. <…> Собирались мы <имеются в виду также И. Л. Тартак и В. М. Берг^327 – М. У> этот вечер устроить в первой половине января и уже хотели на сей счет списаться с В. Сириным, намечавшимся нами в качестве лектора. Но вот мы от М. Е. Вейнбаума, а затем и от Я. Г. Фрумкина узнали, что Вы собираетесь возвратиться в Нью-Йорк в январе. Это сообщение опрокинуло наши планы. Мы решили обратиться к Вам с дружеской просьбой, украсить наш вечер Вашей лекцией об И. А. Бунине. Кому, как ни Вам, столь близка эта тема!? Выдвигается и кандидатура Веры Александровой^328 в качестве второй докладчицы, буде Вы против этого не возразите. Так вот, дорогой Марк Александрович, откликнитесь, пожалуйста, и по возможности скорее. Мне не надо подчеркивать, какое приобретение для Литфонда явится Ваше участие в бунинском вечере, и как это обрадует Ивана Алексеевича».

Однако Алданов просьбу И.М. Троцкого и, в его лице, Нью-Йоркского Литературного фонда отклонил. В письме 25 декабря он сообщает о мотивах своего отказа:

«Дорогой Илья Маркович. <…> Я сердечно благодарю Вас, И. Л. Тартака, В. М. Берга и Литературный фонд за приглашение выступить на вечере Бунина. В другое время я был бы очень рад его принять и выступить вместе с Верой Александровой. Но, к сожалению, это невозможно: <…> мне по приезде в Нью-Йорк придется все время отдавать поискам заработка или службы, так как материальные дела мои нехороши, и леченью, так как здоровье мое еще хуже, чем дела <…>. Очень прошу комиссию извинить меня: никак не могу. Нигде вообще выступать не буду. Да я, впрочем, и не мастер говорить. Всецело одобряю и приветствую вашу мысль, пригласить В. В. Сирина. Он после Бунина наш лучший современный писатель и читается отлично и охотно. <…> Ваш М. Алданов.

Приписка:

Перечел это письмо – мне пришла мысль, наверное, совершенно неосновательная, вдруг кто-нибудь подумает, что я выступил бы за плату в свою пользу!!! – разумеется, нет, ни в коем случае, и даже такое предположение, не скрою, показалось бы мне обидным. А вот было бы хорошо, если бы сбор от чтения В. А. и В. В. пошел в пользу Ивана Алексеевича, – сбор или часть сбора».

30 января 1951 года И. М. Троцкий пишет Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна! Спешу исправить неточность, вкравшуюся в мое предыдущее письмо. Литфонд перевел Ивану Алексеевичу, как мне сообщил наш секретарь, не 52, а 42 доллара. <…> Надеюсь, дорогая Вера Николаевна, Вы с меня не взыщите за невольную ошибку. На днях у меня состоялось специальное совещание по поводу организации бунинского вечера. Присутствовали также М. А. Алданов и М. Е. Вейнбаум. <…> М. А. Алданов взял на себя миссию пригласить к участию в этом вечере В. Сирина, профессорствующего в одном из провинциальных американских университетов. Кстати, нельзя ли получить от Ивана Алексеевича десятка два экземпляров «Воспоминаний» с автографом. Мы смогли бы, вероятно, их здесь удачно продать. <…> Не считаю возможным лично тревожить Ив<ана> Алек<сеевича>, зная, что Вы скорее и легче это наладите. Вот пока и все! Моя жена и я шлем Вам и Ивану Алексеевичу сердечнейшие приветы. <…> И. Троцкий».

Что касается Вейнбаума, то он просьбу Бунина в письме от 16.12.1950 г. напечатать его ответ Александрову «возможно скорее» уважил. Полемический бунинский текст «Мы не позволим» (О статье Александрова о Есенине) был напечатан в газете 7 января 1951 года. А 31 января Бунин уведомляет Вейнбаума:

«Многоуважаемый Марк Ефимович!

С благодарностью получил от Вас, при письме Вашем от 27 янв<аря> 1951 г., чек на 50 долларов, который пожертвовал литфонд на мою нищую старость.

Сердечно благодарю Вас и за Ваш вопрос о моем здоровье. Плеврит, три недели державший меня в постели, пока оставил меня. Но слаб я ужасно, астма не дает мне покоя.

Ваш Ив. Бунин».

10 февраля И. А. Бунин, уже сам, пишет письмо И. М. Троцкому:

«Дорогой Илья Маркович. Очень благодарю Вас за Ваши заботы обо мне, за попытку что-нибудь собрать мне. Вы просите меня выслать Вам для продажи на бунинском вечере десятка два моих “Воспоминаний”. Это невозможно и технически, и материально. <…> А главное – для меня тяжело, унизительно, что на вечере будут навязывать мою книгу, и многие, конечно, будут от нее отмахиваться^329.

Диктую Вам это письмо, потому что все лежу в постели. Недавно перенес тяжелый плеврит, и было долгое лечение, был <пенициллин – М. У.>, сульфамиды, каждый день доктор… До сих пор я ужасно слаб, все лежу, иногда поднимается температура.

Рогнедова мы уже давно не видим, не знаем даже, где он? За все время его “деятельности”, то есть с начала сентября и до сих пор, получили чистых сто тридцать тысяч, при валовом сборе двести тысяч франков. А что же Перль Бел^330? От нее ни слуху, ни духу, ни пуху, ни пера. <…>

Шлем дружеский привет Вашей жене, целую Вас. Ваш Иван Бунин».

К письму имеется приписка В. Н. Буниной, по доброте душевной хлопочущей уже не о себе, а за одного из своих бедствующих парижских знакомых:

«Дорогой Илья Маркович. Меня интересует очень, почему Литфонд отказал Щербакову^331. Он самый, вероятно, нуждающийся из всех парижских писателей. У него больная жена, которая должна скоро родить, и маленькая дочка. Они оба по мере сил работают, но иногда работы не бывает, и тогда им очень плохо. Паспорт у него нансенский, пишу об этом потому, что прошел слух, что ему отказали из-за красного паспорта. Вот и все, что мне хотелось бы Вам сказать. <…> Душевно Ваша В. Бунина».

Зимой 1951 года Алданов в очередной раз временно поселяется в Нью-Йорке, где помимо устройства своих собственных дел организует сбор денег для Бунина и устраивает, наконец, вечер, посвященный его состоявшемуся 10 (22) октября 1950 года 80-летнему юбилею.

20 марта Бунин пишет приватное письмо Вейнбауму, направленное опять-таки против В. Ф. Зеелера и редакции газеты «Русская мысль», с которой Бунин враждовал с первых дней ее основания и до последних дней своей жизни. Не углубляясь в суть этого конфликта, отметим только, что он был в первую очередь политически мотивирован: правоконсервативная «Русская мысль», стоявшая на непримиренческих позициях по отношению к СССР, обвиняла Бунина в контактах с советскими представителями и намерении вернуться на родину. Другая причина касалась сугубо литературных позиций Бунина, который раздражал бывших сотоварищей из числа пишущей братии – отметим, что не без оснований! – своей, как им казалось, непомерной гордыней.

В свою очередь «Новое русское слово» – газета, хотя, безусловно, антикоммунистической и антисоветской направленности, но с выраженным либеральным уклоном, однозначно, в лице своей редакции, в первую очередь Вейнбаума и Седых, держала сторону Бунина, являясь своего рода его полемической трибуной. Как видно из публикуемых нами материалов, обе стороны в выражениях по отношению друг к другу себя не стесняли. Более того, оскорбительно отзываясь о «кусающем» его в печати Зеелере, Бунин заодно намекает на симпатии к нацистам своего бывшего друга Зайцева, которого, к слову сказать, так же как и самого Бунина, окармливал руководимый Вейнбаумом Литфонд:

«Дорогой Марк Ефимович, Вы недавно писали о “маниловских мечтателях” этой гориллы, Вл. Зеелера (в свое время весьма прославившимся своим “казачьим банком”). А читали ли вы его фельетон в “Рус<ской> мысли” 13 марта по поводу 13-ой тетради “Возрождения”? Это нечто совершенно беспримерное по той наглости, с которой шельмуется в этом фельетоне Ф. А. Степун, а вместе с ним и ваш покорный слуга, на которого (совершенно непостижимо, почему) уже третий год выливаются в “Рус<ской> мысли” ушаты самой дикой лжи и грязи – при полном попустительстве Бориса Зайцева, который уже не раз и весьма нахально называл в печати англичан, бросавших бомбы на парижские заводы, работавшие на немцев во время войны, “черчелевскими молодцами” – и даже в прошлом году написал в своих “Днях”, вспоминая то время: “Возвращаемся с женой в свой квартал и видим: опять налетали на него с бомбами враги…”

Если не читали Зеелера о Степуне и обо мне, прочтите: повторяю, это нечто изумительное.

Ваш Ив. Бунин».

26 марта 1951 Алданов извещает о прошедшем вечере (на обороте письма автограф Бунина: «О вечере 25 марта»):

«…Пишу Вам… чтобы сообщить о вчерашнем вечере в Вашу честь. Он сошел превосходно. Зал на 470 мест был совершенно переполнен. Настроение было именно такое, какое требовалось. Все говорили о Вас исключительно в самых восторженных выражениях. <…> кажется, несмотря на дорогой зал, останется чистой прибыли долларов 5060».

В следующем письме от 30 марта Алданов пишет:

«…Конгресс защиты свободы и культуры… Мы просили о тысяче долларов и она была… почти обещана. Сегодня принято их американским исполнительным бюро решение немедленно послать Вам сто тысяч франков… это никак не значит, что они вместо тысячи долларов дали Вам триста: они обещали, что и остальное будет Вам дано в ближайшие месяцы… В “Н<овом Р<усском> Слове” вчера появился отчет о Вашем вечере. Должен сказать, что мое “слово” о Вас там переврано и очень плохо изложено».

В свою очередь Бунин 4 апреля посылает благодарственное письмо Вейнбауму:

«…Позвольте мне печатно выразить мою большую благодарность Фонду помощи писателям и ученым, почтившем меня устройством этого вечера и Вам лично за возглавление его и за ту речь обо мне, которой Вы его открыли, всем говорившим о моих писаниях и читавшим некоторые из них, а также и аудитории, столь сердечно откликнувшейся на предложение устроителей, послать мне дружеское приветствие. <…>»

Летом 1951 года в Америке было основано Издательство имени Чехова. Это, естественно, явилось радостью для эмигрантских писателей. 16 июля Алданов, в последнем письме из Нью-Йорка перед своим отбытием во Францию, сообщает Бунину:

«…Сегодня я имел второе и последнее свидание с новым директором Чеховского издательства… Это Николай Романович Вреден^332. <…> Он подтвердил, что принимает все три Ваши книги и будет выпускать по одной в год. Условия – лучше желать нельзя. Платить будут 1.500 долларов за книгу».

С издательством им. Чехова у Бунина вскоре возникли напряженные отношения, о чем он не раз сетовал в своих письмах Вейнбауму и Алданову. В частности Бунин поставил издательству ультиматум, чтобы его книги печатались по старой орфографии. Конфликт опять-таки улаживает Алданов. 14 сентября он пишет Вере Николаевне:

«…Не могу Вам сказать, как я удручен тем, что произошло… <…> У меня еще есть маленькая… <…> надежда на то, что совершенно справедливый довод Ивана Алексеевича подействует: действительно, без твердых знаков старая орфография размера книги не увеличивает. Верно и то, что Ди-Пи^333 отлично могут читать по старой орфографии. Все остальные доводы И<вана> А<лексеев>ча никак на них подействовать не могут: вполне возможно, что наборщиков, знающих старую орфографию, больше нет. <…> Слово “Бог”, конечно, будут печатать с большой буквы, как и все в Америке. И само собой разумеется, <…> не заменили бы слова “Петербург” словом “Ленинград” <… > Но я очень боюсь, что Вреден даже не имеет возможности снова поднять… <…> вопрос об орфографии <…> Что же Вы тогда будете делать? Ведь, помимо прочего, это был бы для Вас обоих кусок хлеба до конца дней каждого из Вас… Я ни в коем случае не хочу волновать дорогого Ивана Алексеевича. Конечно, это самое важное. Поэтому пишу не прямо ему, а Вам».

Следующее письмо Алданова от 21 сентября обращено непосредственно Бунину:

«…Что теперь делать? Вы написали Александровой, что подумаете. Решите вопрос возможно скорее. Я как раз сегодня получил длинное письмо от Вредена. Он говорит, что они хотели “Жизнь Арсеньева” напечатать первой книгой, с нее начать свою издательскую деятельность, – “но Бунин взял ее назад”».

В конце концов, Бунин пошел на уступку и «Жизнь Арсеньева» была всё же издана первой книгой Чеховского издательства. 3 ноября Бунин посылает Вейнбауму полемическое письмо, направленное опять-таки против В. Ф. Зеелера, редакции газеты «Русская мысль» и Бориса Зайцева:

«“Господин Зеелер солгал”

Так озаглавила свою заметку о Зеелере, недавно напечатанную в Нов<ом> Рус<ском> Слове, Е. Д. Кускова. Которую оболгал этот самый Зеелер, променявший свою прежнюю банковскую должность^334 на “Мысли вслух” в парижской “Русской мысли”, в редакции которой горит в одном углу лампадка, а в другом восседает он сам во всем своем пещерном величии. Не раз лгал он и обо мне. Вот, например, в марте нынешнего года в своей статейке в 13-й тетради издательства “Возрождение”:

“Вспоминаю с грустью, – говорит он, – все, что было написано Буниным в журнале ‘Современные Записки’, когда он вспомнил А. П. Чехова:

Почетный академик по разряду изящной словесности описал, как писатель Чехов ночью, в дождь, под зонтиком, со свечой в руках отправляется во двор в отхожее место”.

Никогда в жизни ничего подобного не писал я о Чехове. Это такая глупая, низкая ложь, перед которой меркнет даже ложь супругов Мельгуновых^335, все еще продолжающих приписывать мне в “Тетрадях” “Возрождения” какие-то “переговоры” мои с парижским “советским” посольством относительно моего возвращения в СССР.

Не лгать Зеелер, очевидно, не в состоянии: в той же статейке он говорит и о моем рассказе “Ночлег”, где он нашел “похождения испанского гидальго, которого загрызла собака”, хотя в рассказе этом я написал мужика марокканца <далее испорчено – М. У.>.

Вся же статейка посвящена Ф. А. Степуну, который сказал много лестного о моей литературной деятельности в прошлом году, когда мне исполнилось 80 лет: Зеелер шельмует в ней Ф<едора> А<вгустовича> с такой грубостью, наглостью, развязностью, которая просто беспримерна, если вспомнить, что такое Зеелер.

Впрочем, не один Зеелер, а и прочие сотрудники “Русской Мысли” уже три года занимаются мною. А началось это в 1948 году, тотчас после публичного чтения моих литературных воспоминаний, началось с пасквиля С. Яблоновского, который на моих чтениях не был, но которому поручили разделать меня в пух и прах.

И он даже, я читал и некоторые политические воспоминания, не пожалел самых последних для большевиков, аЯблоновский брякнул, что я “совершил сальто-мортале к большевикам”<, а кончил и совсем скверно: сказал, что я “взрылю навоз на литературном дворе”>.

Дивлюсь юбиляру Зайцеву: как это он, главный (после Шмелева) столп “Русской Мысли” ни разу не одернул своих соратников по ней.

Ив. Бунин»

4 ноября:

«Дорогой Марк Ефимович, я послал Вам вчера заказной avion со статьей моей о Зеелере. Я в ней на память говорил о пасквиле С. Яблоновского по поводу моих литер<атурных> «Воспоминаний», читанных мною публично в 1948 г., и правильно передал то, что он сказал о моем «сальто-мортале» к большевикам, но конец этого пасквиля спутал: будьте добры поэтому все, что я сказал об этом в конце, просто вычеркнуть. Он подписался: “Удостоившийся присутствия”. Но он присутствовать не мог: он уже давным-давно лишен возможности ходить, и я его на вечере не видал. Сознался он в своем авторстве вскоре после того – говоря, что это “не пасквиль, а памфлет”.

Ваш Ив. Бунин»

29 апреля 1952 года Бунин собственноручно пишет И. М. Троцкому письмо, посвященное сугубо литературным делам:

«Дорогой Илья Маркович, пожалуйста, передайте Тартаку, что я прошу его извинить меня за то, что я писал ему <…>, вообразив на основании неверных сведений, дошедших до меня о его статье обо мне, как о поэте, будто бы только пейзажисте: я только теперь прочел подлинный текст этой статьи в Нов<ом> Р<усском> Слове, наконец дошедшем до меня, и увидал, как я был неправ и как напрасно указывал ему на не пейзажные темы моих стихов. Я прошу Вас передать это ему вместе с самой сердечной благодарностью за все, что он сказал обо мне в своих двух статьях: он оказался в них таким добрым другом моим вообще! Пишу плохо, нескладно тут, но это потому, что пишу в постели, болен в последнее время всячески особенно, обнимаю Вас, милый.

Ваш Ив. Бунин. Привет Вашей дорогой нам жене».

30 июня Алданов радостно сообщает Буниным:

«…сегодня утром я получил сразу с трех сторон известие, чрезвычайно меня обрадовавшее: Чеховское издательство решило допечатать еще немалое количество <…> экземпляров “Жизни Арсеньева”! <…> Это даже не успех “Жизни Арсеньева”, а триумф!»

Из письма В. Н. Буниной Троцкому от 16 августа явствует, что летом Илья Маркович все же был в Париже и посетил Буниных:

«Дорогой Илья Маркович… Б. С. Нилус не послала письмо Вам потому, что денег на отдых Л. Ф. 3<урову> хватило<…> так что Лит<фонд> не нужно беспокоить. Конечно, Б<ерте> С<оломоновне> следовало Вас об этом известить, но вскоре после Вашего отъезда мы все были потрясены болезнью юной студентки, выдержавшей только что экзамен и уехавшей на <отдых>, а через три дня вернувшейся домой в сильнейшем нервном расстройстве. Вероятно, на переутомленный организм подействовала высота в 1000 метров. Все ее очень любят, а в нашем доме она своя^336. Они с матерью несколько лет жили у нас и на юге, и в Париже. Она говорит мне и И<вану> А<лексеевичу> “ты” и зовет его Ваней. Положение было настолько острым, что пришлось поместить ее в первоклассную клинику. А родители ее люди далеко не богатые, и пришлось нам с Б<ертой> С<оломоновной> напрячь все силы, и мы ни о чем не могли больше <думать – М. У. >. <…> И<ван> А<лексеевич> в таком же состоянии, в каком вы видели его. Возится с архивом. Отношения с Ч<еховским> Издательством> наладились».

10 декабря Бунин посылает Вейнбауму письмо, наполненное горькими жалобами на Чеховское издательство:

«Дорогой Марк Ефимович,

Рад буду послать что-нибудь для Н<ового> Р<усского> С<лова> и к Рождеству и к Новому году, если хватит на то сил, которых, увы, весьма мало, ибо доживаю я свою жизнь поистине ужасно. Моя старость, моя астма, моя сердечная слабость, мое душевное состояние – все требует жизни на юге, на солнце, на воздухе, в комфорте, но доступно это человеку состоятельному, а не мне с моей несчастной женой, тоже старой и слабой, которая несет все домашние тяготы и весь уход за мной – и все это в дьявольском Парижском климате, при котором я безвыходно сижу в четырех стенах, и при дороговизне тоже дьявольской.

А ведь доходы мои Вам известны и идут они только от этого самого “И-ва имени Чехова”, которое, как Вы говорите, надо “холить и лелеять”, а меня “лелеет” весьма оскорбительно. Я так и написал ему недавно… <…>. Я написал (очень сдержанно, очень вежливо), начав с того, что Чехов написал обо мне Амфитеатрову из Ялты 13 апр<еля> 1904 г. (и что напечатано в московском издании писем Чехова, в 8-м томе, на странице 268-й):

“Пишу я теперь мало, читаю много. Сегодня читал первый ‘Сборник’ изд. ‘Знания’, между прочим Горьковского ‘Человека’, очень напомнившего мне проповедь молодого попа, безбородого, говорящего басом, на о, прочел и великолепный рассказ Бунина ‘Чернозем’. Это в самом деле превосходный рассказ, есть места просто на удивление!”

Я выписал это и продолжал так: “И вот прошло с тех пор почти 50 лет, и я завоевал за это время одно из первых мест в европейской литературе – и как был бы поражен Чехов, если бы узнал, как оскорбительно относится ко мне Из-во его имени! За почти двухлетнее существование свое это Из-во издало всего одну мою книгу. Книга эта вызвала единодушное не только восхищение, но даже удивление критиков своими достоинствами и идет, дай Бог не сглазить, неплохо, но повлияло ли это на Из-во? Ничуть! Вот еще в конце лета сдал я ему две новых книги <…>, но настал уже декабрь. а книги еще и не начаты набираться, валяются где-то, уступая эту честь томам других авторов… Следовало бы прибавить: “И поистине бесконечным ‘Антологиям’”. Все это между нами, дорогой Марк Ефимович, а то ведь обидятся: мол, жалуется на нас! А сказать это следовало бы даже публично, ибо вот уже лет 60 имею я дело с издательствами и ни одно из них не обращалось так со мною!

Ваш Ив. Бунин»

19 января 1953 года Бунин в своем письме Вейнбауму, извиняясь за то, что из-за болезни не исполнил его просьбу «дать что-либо Вашей газете к Рождеству и к Новому году», сообщает:

«…А я как раз хочу начать писать к 1954 году (пятидесятилетие со времени смерти) небольшую биографию (вместе со своими личными воспоминаниями) Чехова, с которым “я был столь близок”, – книжку для издания на русском и на иностранных языках. Может быть, и напишу. Но это весьма прошу Вас хранить пока в секрете – чтобы не перебил дорогу какой-нибудь болван вроде Б. Зайцева, совершенно исказившего своей книжкой гордость нашего рода, Василия Афанасьевича Бунина, ставшего по своему “незаконному рождению” Жуковским, Василием Андреевичем (по своему крестному отцу).

Ваш Ив. Бунин <…>»

Тяжело больной, практически прикованный к постели Бунин, тем не менее, продолжает полемику со своими зоилами. 6 мая 1953 года он пишет Вейнбауму свое последнее в жизни письмо:

«Дорогой Марк Ефимович,

Будьте добры, напечатать прилагаемое по возможности не откладывая в долгий ящик. Если что-либо не понравится вам, сделайте на моей статье оговорку, что вы в том или ином не согласны со мной. А если и это не удовлетворит Вас, не печатайте ее совсем: ни на какие, даже малейшие, сокращения и изменения моего текста я, к сожалению, не могу согласиться. А если напечатаете, распорядитесь, пожалуйста, чтобы Ваша контора выслала мне две или три вырезки по воздуху.

Сердечно жму Вашу руку и желаю всего доброго.

Ив. Бунин P.S.

Зеелер уголовный преступник, которого спасли от тюрьмы А. М. Михельсон и М. А. Алданов. Последний вскоре будет в Нью-Йорке и может подтвердить вам, что я говорю сущую правду.

И. А. Бунин

Милые выдумки

Года три или четыре тому назад в какой-то русской газете, – не помню точно ее названия, – издававшейся, кажется, в Сан-Франциско, какой-то Окулич сообщил, что я, вскоре после мировой войны с Гитлером, летал в Москву и принимал какое-то участи в расстреле Краснова <см. выше письмо Бунина Цетлиной от 25 октября 1947 года – М. У>. А узнал я о существовании этого Окулича, ныне, кажется, уже умершего, и его удивительном сообщении благодаря ныне благополучно здравствующему американскому профессору Глебу Струве: кто-то прислал мне вырезку из той же газеты, – “Письмо в редакцию” ее, – в каковом письме этот самый почтенный профессор сделал некое возражение Окуличу: написал, что насколько ему, Глебу Струве, известно “уважаемый Окулич” (так буквально выразился Глеб Струве) ошибается: Бунин в Москву не летал, но что от Бунина, судя по его поведению по отношению к большевикам, всего можно ожидать. В чем именно это мое поведение выражалось, Глеб Струве не сказал и глаза Глеба Струве ничуть не лопнули от стыда после его “Письма в редакцию” по адресу “уважаемого Окулича”.

Не менее милую выдумку прочел я на днях и в одном парижском журнале: в четырнадцатой “Тетради” издательства “Возрождение”. “Тетради” эти редактирует С. П. Мельгунов, вот появилась в последней из них статейка о книге моих “Воспоминаний”, подписанная девичьей фамилией его жены, – П. Степанова, – и начинающаяся так:

“Они (эти ‘Воспоминания’) написаны, конечно, с большим мастерством и читаются с огромным интересом”.

Начало хоть куда. И даже скреплено словом “конечно”. Но, увы. Продолжение сделало бы честь Окуличу и Глебу Струве: в нем есть сообщение, что я “вхож” в советское посольство в Париже. Что значит “вхож”? Значит, что я свой человек там. Но ведь это чудо из чудес! В книге моих “Воспоминаний” напечатано такое количество и такое качество строк и целых страниц, посвященных большевикам, что они посадили бы меня на кол, будь я в их руках. В большой просак попала госпожа П. Степанова, благодаря той на редкость злобной запальчивости, с которой (совершенно непостижимо, почему и зачем?) ей взбрело в голову кинуться на меня: не только в пух и прах разнести мои литературные воспоминания, оклеветать их, – я будто бы ни одного доброго слова не сказал ни об одном из писателей, современных мне, – я, который с такой сердечностью и даже восторгом помянул Гаршина, Короленко, Чехова, Куприна (времени расцвета его таланта), – но и унизиться до позорной выдумки политической.

Ив. Бунин».

10 мая Бунина – Ландау-Алдане в ой:

«Дорогая Татьяна Марковна,

Только сегодня вспомнила, что вчера был Ваш Новый Год^337. Поздравляем с прошедшим днем рождения и желаем здоровья, успехов, словом, “ни пуха, ни пера”, а главное, чтобы Ваша будущая старость была бы легче нашей.

Последние дни были очень тревожные: у “моего” опять его “любимая” болезнь, раз по семи мне приходилось выносить… А у меня, как на грех, печень взыгралась<…>. Меня клонит в сон, но не всегда удается поспать. <…>. Хорошо, что Л<еонид> Ф<едорович> вернулся, он помогает. Последние два дня у меня прошла тупая, ноющая боль вверху печени. Надеюсь, вывернулась.

Кончаю архив^338. И много читаю и делаю выписки из Чехова^339 и все больше и больше восхищаюсь этим замечательным писателем и человеком с необыкновенным чувством достоинства, умом и твердым характером и большой ответственностью. Книпер, конечно, была от лукавого, тут обострилась его болезнь, и он несколько свихнулся, потерял свою сдержанность, почитайте его письма к ней – это не Чехов пишет.

Когда мы вас увидим?

Целуем и обнимаем вас.

Л<еонид> Ф<едорович> шлет поздравление Вам.

Привет. Ваша В. Бунина

Приписка:

Получила письмо от Рери».

Положение Чеховского издательства за все время его существования было не особенно прочным. Так, например, 21 июня Алданов из Америки извещает Бунина:

«…Приятное: 1) никто в Чеховском издательстве не сомневается, что Фордовская организация осенью <…> даст еще деньги, так что издательство будет существовать и в 1954 году. <…> Неприятное: 1) Теперь денег у них нет и “до осени” они ни с кем новых договоров подписывать не могут. <…> 2) Старых книг, т. е. уже вышедших отдельным изданием, они ни у кого больше принимать не будут кроме Вас».

24 августа Бунина – Ландау-Алдановой:

«Дорогая Татьяна Марковна.

Только что прилетело письмо (от 20 авг<уста>) от “Вашего” “моему”, которое меня встревожило. Что собственно с Вами, какие боли? У меня года два были боли в области позвоночника от недостатка кальция, теперь прошли – я вовремя захватила. Запускать, по словам Зернова, рискованно, как вообще всякую болезнь.

<…>

Я была в <клинике – М. У.> у Л<еонида> Ф<едоровича> дважды – возили друзья, от нас через лес 4 километра, путь приятный. Парк, в котором разбросаны дома разных размеров, очень хорош. Находится на берегу Сены. Воздух превосходный, зеленый луг, столетние деревья. Есть и кедр ливанский. Второе лето я изредка дышу там свежим воздухом.

Л<еонид> Ф<едорович> радуется, когда к нему приходишь. Он тихий, не сглазить, никаких неприятностей персоналу не доставляет, сон хороший, аппетит нормальный, всем доволен, недостает ему только фруктов, конечно, я привожу их. Главное его занятие – писание, исписывает много бумаги. Обо всем расспрашивает, всем посылает привет, интересуется, кто где проводит лето. Послал как-то “моему” папирос, вернее дал денег на покупку хороших турецких папирос: “Хочу Ивану Алексеевичу доставить удовольствие”. Но порой сбивается на бред: ему кажется, что его знали многие, когда он был ребенком, есть и другие “поньки”.

“Мой” не радует: задыхается. <…> Сегодня взяла последние деньги из банка и завтра возьму этот аппарат к себе: залог 5000 фр<анков> и 1500 f. за десять дней + лекарства. Может быть, и поможет. Ослабел очень от потери крови. Нервен донельзя.

Уж месяц живем в долг. Ждем деньги из четырех мест. Но почта хорошо сравнительно ходит только воздушная. Из Германии письмо шло 20 дней. “Русские Новости” вчера пришли к нам от 7 августа! Шли две недели! Скажите “Вашему”, что скончался Н. Д. Зелинский^340 на девяносто третьем году жизни. Я знала его близко, он бывал у нас. Читал на курсах341 органическую химию и задавал нам задачи в лабораториях на разных курсах. Он – одна из постоянных связей прошлой моей жизни. От последней жены у него остался сын. Их у него было три. Два после 50-ти лет… А как он любил первую! И как он горевал после ее смерти. Люб<ови> Алекс<андровне> <Полонской>звоню ежедневно: никто не подходит. Не пойму, куда она уехала. Ляля поехал на юг один, и она получила от него письмо: вот все, что я знаю. Ляля с Олечкой <Жировы> в лагере близ Биарриц, 20 дней сидели без денег. Пришлось, наконец, послать отцу по телеграфу. На почте денег до сих пор не принимают, как и заказных писем. <…> Если увидите Кодрянских, сообщите то, что я пишу Вам о Л<еониде> Ф<едоровиче>. Я не знаю, долго ли она пробудет в Нью-Йорке. Надеюсь, что Ис<аак> Вен<иаминович> <Кодрянский> в океане поправился.

Обнимаю Вас обоих.

Ваша В. Бунина».

24 сентября Бунина – Ландау-Алдановой:

«Дорогая Татьяна Марковна.

Получила сегодня письмо от Вашего и хочу ответить Вам, т. к. его теперь не поймаешь, а Вы передадите ему содержание при случае.

1) Давление мое невелико, но соответствие между верхним и нижним не вполне нормально, но я принадлежу к людям с низким давлением – раньше выше 14 не поднималось, а теперь 16/10. <…> И если бы мы куда-нибудь поехали, то болезнь Олечки <Жировой> все равно на мне отразилась бы. Я Бога благословляю, что мы были в Париже, без меня ей было бы хуже, а теперь она почти здорова. Осталась лишь быстрая утомляемость от разговоров.

2) Теперь почему мы никуда не могли поехать:

a) Денег всех мы до сих пор не получили, а я в долгах – опять уже заняла 30.000 фр<анков> и еще нужно занимать. <…>.

b) Представьте, деньги налицо: поехать возможно – куда? Вам могу объяснить. Ведь мой должен иметь возле себя удобное судно. Как с этим быть? <…>.

c) Его неожиданные заболевания. Он на днях перенес в легкой степени грипп <…>. Он уже дня четыре в постели.

d) И как его перевезти? Везде комнаты в верхнем этаже. Значит, все равно будет сидеть безвыходно в своей берлоге.

О будущем годе думаю, если будет возможно, снять виллу в месте, где есть доктор. Но разве можно все предвидеть…

Некоторые мне не советуют И<вана>> А<лексеевича> куда-нибудь везти… Он мечтает о Монте-Карло. Я не возражаю.

<…>

Поздравляю с окончанием “Вашим” философской книги <имеется в виду “Ульмская ночь” – М. У>. Очень хотелось бы прочесть ее. Прислали бы в рукописи, и я, прочтя, возвратила бы в сохранности. Впрочем, это мечты.

Завидую, что Ваш побывает и в Венеции, и на Капри, “где мы были так счастливы”, не сознавая этого. Многое дала бы я побывать на этом чудном острове, где кончается пядь земли нам известная, где мы пережили столько несказанно прекрасных дней и даже ночей за пенистым исти^342 <в 1912–1913 гг.>. Иной раз кажется, было ли все это? И уже скольких нет из тех, кто делили наши досуги. А сколько там было написано моим! И как быстро, весело и легко творил он. Когда мы в последний раз приезжали на Капри, то, поднимаясь в коляске с парохода по дороге с апельсинными садами, я почувствовала, что мы приехали домой… Но как всякий “дом” теперь для нас ничего не существует, осталась лишь память о нем.

Простите за длинное послание.

Слышала, что у Фенички было хорошо, сытно, вкусно по-домашнему. Она поправилась.

Люб<овь> А<лександровну> <Полонскую>видела раз. Разве Ляля опять на юге? Думаю, что они оба пережили тяжелые дни из-за смерти их соквартиранта <…>, так же всех поразившей, как и смерть Якова Борисовича^343. Мы вас обоих обнимаем.

Л<еонид> Ф<едорович> шлет привет.

Ваша В. Бунина»

3 октября Вейнбауму пишет уже Вера Николаевна. Она благодарит его «за то, что вы сделали для Л. Ф. Зурова». Имеется в виду материальная помощь Литфонда находящемуся на лечении в психиатрической клинике Зурову. Бунина сообщает, что половину ее она для него уже получила и: «… буду очень признательна, если вы передадите В. И. Кодрянскому вторую половину и попросите мне послать обычным путем. <…> Простите, что я беспокою вас. Иван Алексеевич, который все недомогает, шлет вам свой поклон. <…>

Всего хорошего. Уважающая Вас В. Бунина».

Последние письма Алданова к Бунину почти исключительно посвящены Бунинским делам с Чеховским издательством, вопросу об издании книги о Чехове, книги рассказов, пособию из Литературного Фонда.

8 ноября 1953 года Иван Алексеевич Бунин скончался. 18 ноября 1953 Алданов писал из Ниццы Вере Николаевне: «…Очень нас взволновало Ваше письмо. С ужасом представляю себе, какую ночь Вы тогда провели? Не буду писать об этом».

Первое письмо после кончины И. А. Бунина, которое Вера Николаевна Бунина 26 ноября шлет Вейнбауму и Правлению Литфонда, содержит ее сетования на большие расходы:

«…уж очень дорого обходились аптеки и вообще болезнь И<вана> А<лексеевича>, но я надеюсь, что если Чех<вское> Из<дательство> будет жить, то все будет в порядке. Надеюсь на переводы книг И<вана> Алексеевичам.

Далее следует «приятное»: «Л. Ф. Зурова можно 12 дек<абря> выписать из клиники», – и благодарность от них обоих за помощь:

«…Литературный Фонд действительно помог его спасти. Он и физически очень поправился, – ведь он туберкулезный».

Вера Николаевна Бунина переписывалась с Марком Вейнбаумом вплоть до 1960 года, ходатайствуя перед Литфондом за Леонида Зурова и некоторых своих знакомых, обсуждая публикацию в «Новом русском слове» фрагментов своих воспоминаний об И. А. Бунине и прочитанную ей книгу самого Вейнбаума – «На разные темы» (Н.-Й., 1957). По поводу последней она писала ему 18 мая 1957 года:

«Многоуважаемый Марк Ефимович,

Сердечно благодарю за интересную книгу. <…> Начала путешествовать с Вами, очень много для меня открывается нового.

Нашла одну неточность: за “Деревню” и другие деревенские рассказы Бунина из “марксистского лагеря” на автора не нападали, нападали из лагеря народников. “Деревня” печаталась в “Современном мире”, журнале, сочувствующем социал-демократам. Особенно обрушились на Бунина <…> критики из “Русского богатства” <народнический журнал, долгие годы ведший полемику с марксистами – М. У>».

Через полтора месяца после кончины Бунина И. М Троцкий пишет его вдове соболезнующее письмо.

20 декабря:

«Дорогая Вера Николаевна! Не изумляйтесь моему запоздалому отклику на постигший Вас удар. Сознаюсь, сознательно медлил, опасаясь, как бы мои строки не затерялись в потоке соболезнований, наводнивших Ваш дом. Для меня лично писать соболезнующие письма – тяжкая моральная пытка. Как найти слова, которые не казались бы банальными, не напоминали стертую монету? И чем можно утешить Вас, дорогая Вера Николаевна, потерявшую не только долголетнего спутника жизни, но и светоча русской литературы. Быть может, Вашу душевную рану утешит сознание, что заодно с Вами оплакивает уход из жизни незабвенного Ивана Алексеевича весь культурный мир. <…> со смертью Ивана Алексеевича ушел из русской литературы – ее хозяин и путеводитель. И хотя угасание И. А. для нас, живущих по другую сторону океана, не была тайной, тем не менее, смерть его положительно всех потрясла. Литературный фонд, литературный кружок и несколько других культурных организаций готовятся почтить память Ивана Алексеевича организацией специального вечера <…>. Вам Андрей Седых, вероятно, уже переслал вырезки из американской печати, равно как и то, что он лично написал. На днях получите и от меня две статьи, напечатанные в Но<вом> Русс<ком> Слове и в крупнейшей еврейской газете The Day <Der Tog, День – M. У. >, причем еврейская газета отвела покойному Ивану Алексеевичу втрое больше места, чем Н<овое> Р<усское>

С<лово> Написал я также и в аргентинской печати о значении И.А. в мировой литературе. Как только получу тамошние газеты – не премину их Вам послать. <…> Считаю <…> нужным поставить вас в известность о решении правления Литфонда откликнуться надлежаще на привходящие обстоятельства, сопряженные с уходом из жизни Вашего бессменного спутника. Анна Родионовна и я разделяем Ваше тяжкое горе, выражаем свое глубокое соболезнование и шлем пожелания душевной бодрости и воли к дальнейшей, длительной жизни. Душевно Ваш И. Троцкий».

Письма И. Троцкого, Алдановых и В. Н. Муромцевой-Буниной 1950-х годов

После кончины мужа Вера Николаевна Бунина оказалась в очень трудном материальном положении. Об этом печальном обстоятельстве и о неприязненном отношении к Л. Ф. Зурову, существовавшем в кругу близких к Буниным людей, свидетельствует письмо М. А. Алданова, написанное им И. М. Троцкому из Ниццы 6 декабря 1953 года:

«Дорогой Илья Маркович. Как вы поживаете? Как здоровье Вашей супруги? Мы оба хорошо понимаем с Татьяной Марковной, как Вам теперь тяжело живется из-за ее болезни: у всех горе, трудная стала жизнь.

<…>

Относительно же Веры Николаевны, я тотчас после кончины Ивана Алексеевича написал Вейнбауму, просил о 500 долларах ей для уплаты по похоронам и на жизнь. Марк Ефимович поставил этот вопрос, и в принципе принято решение послать не менее пятисот, но по частям, так как члены Правления опасаются, что деньги будут тотчас истрачены на Зурова < который уже получал крупную дотацию от Литфонда на лечение. – см. выше, М. У.>. Пока послали 200. Может быть, это и правильно. Однако я хочу Вас просить – следить за тем, чтобы это не было забыто и чтобы деньги высылались каждый месяц, правда, Вера Николаевна теперь живет преимущественно на деньги друзей и почитателей. В Париже собрали всего 162 тысячи франков, а только похороны стоили больше. Разумеется, сбор продолжается, но ведь друзей не так много. Все же, если деньги от фонда… будут приходить, то как-нибудь она проживет: если Чеховское издательство будет существовать, то оно, наверное, будет издавать старые книги Ивана Алексеевича и тогда В<ера> Н<иколаевна> сможет жить. Вот только будет ли существовать это издательство? Я об этом никаких сведений больше не имею. Не знаете ли Вы^344?

Иван Алексеевич, знаменитейший из русских писателей, умер, не оставив ни гроша! Это memento mori^345. У всех у нас дела не блестящие, не очень хороши они и у меня. Я подсчитал, что из всех моих 24 рынков, т. е. стран, на языки которых переводились мои романы, теперь осталась половина: остальные остались за Железным Занавесом (меня прежде немало читали в Польше, Чехословакии (два языка), балканских странах и т. д.). Сначала Гитлер, потом большевики <…> Прежде была еще маленькая, крошечная надежда на нобелевскую премию, – Иван Алексеевич регулярно, каждый год в конце декабря выставлял мою кандидатуру на следующий год. Теперь и эта крошечная надежда отпала: я не вижу, какой профессор литературы или союз или лауреат меня выставил бы. Слышал, что другие о себе хлопочут, что ж, пусть они и получают, хотя я думаю, у русского эмигрантского писателя вообще шансов до смешного мало.

Мы оба шлем Вам и вашей семье самый сердечный привет и лучшие наши пожелания. Напишите о себе. Ваш М. Алданов.

Приписка:

Я поместил о Бунине статью в Le Monde^346».

На следующий день Алданов, волновавшийся по поводу сохранности своей переписки с Буниным, спрашивает в письме Вере Николаевне.

7 декабря:

«…Всё это время перечитываю книги Ивана Алексеевича, а также его (и Ваши) письма ко мне. Обычно после этого иду к буфету и выпиваю для некоторого успокоения большой глоток коньяку. У меня есть письма только с 1940 года, всё старое досталось немцам. Да и между 1942 и 1945 гг. письма ведь не доходили. Иван Алексеевич писал пером, без копий. Значит, его писем ко мне за двадцать лет с начала эмиграции до войны больше нигде нет. Это огромная потеря. Не знаю, сохраняли ли Вы мои письма».

Переписка Ильи Троцкого с Верой Буниной завершается ее поздравительным письмом по случаю Нового года с очередной просьбой, касающейся отягчающих ей жизнь финансовых проблем.

25 декабря:

«…Дорогой Илья Маркович, сердечно благодарю Вас и милую Анну Родионовну^347 за сочувствие моему вечному горю. А Вас еще благодарю за Ваше чудесное письмо, а что оно было позднее других, то это хорошо. Спасибо и за статью о И. А., она всколыхнула нашу дружбу воспоминаньем.

Ведь он ушел от меня накануне двадцатилетия присуждения ему Нобелевской премии, и он вспоминал о тех днях и всех вас.

Желаю Вам и Анне Родионовне в 1954 году здоровья, всяких удач и радостей.

Эти святки я провожу пока тяжело, как никогда, и не только оттого, что нет около Ивана Алексеевича, но еще потому, что у меня ничего нет, кроме долгов, а я к ним не привыкла, и уже некоторые кредиторы нуждаются в деньгах, большинство из них бедные, а нужно внести нотариусу за утверждение в правах наследства <…> Много денег ушло на праздничные чаи, мы сидим на рисе и чечевице, – только сегодня будем есть курицу, подарила одна добрая душа, моя приятельница. А кто виноват? Ваша Америка! До сих пор не получила блокированные деньги с 1943 г. Бедный Иван Алексеевич так и не дождался, а сколько маленьких его желаний мы хотели сделать на эти деньги. Их блокировали (550 д.) во время войны. За хранение и налоги взяли 120 д. Значит, осталось 430 д. 10 % – агентам, мне 387 д. Это бы как раз мне хватило бы до получения из Ч<еховского> И<здательства> за книгу И<вана> А<лексеевича>. А то ведь после его смерти я получила всего 2 раза по 100 д. из Лит<фонда>, и они ушли на ремонт, на переделку матрасов. Вы помните, в каком виде была квартира, и мне передали, что хозяин хочет придраться, он, конечно, спит и видит выселить меня из нее. Адвокаты посоветовали начать красить, проремонтировали половину, столовая была приведена в хороший вид еще в прошлом году. Я уже писала Марку Ефимовичу <Вейнбауму>, что мне именно сейчас нужны деньги и что, если я буду в состоянии, то я отдам их из второй получки за Петлистые уши из Ч<еховского> И<здательства>. Очень прошу Вас поторопить мне выслать, было бы хорошо, если 200 дол<аров> <…> Простите, что пишу об этом, но я уже не могу спать. Стала худа. К зеркалу подхожу с отвращением. Слава Богу, Леня поправился^348 и очень меня поддерживает и помогает всячески, но я пока измучена, это на меня все остро действует: бедные дают взаймы, а богатые дают советы и иногда очень неприятным тоном, а я не сплю. А тут еще и квартирный вопрос поднимается: 4 коми., а нас двое. Надоела я Вам, обнимаю Вас, дорогой друг, и Анну Родионовну. Л. Ф. шлет Вам новогодний привет. Ваша В. Б.

Приписка:

Берта Соломоновна больна гриппом, да и вообще больна. Она шлет Вам свой новогодний привет».

После 1953 г. И. М. Троцкий и В. Н. Бунина, по всей видимости, не переписывались. В РАЛ, однако, сохранилось одно письмо И. М. Троцкого от 21 октября 1958 года, в котором он от имени Литфонда обращается по «общественному делу» к В. Н. Буниной и Л. Ф. Зурову.

«В нынешнем году Литфонду исполняется сорок лет – срок достаточный, чтобы публично быть отмеченным. Никаких торжеств, в интересах экономии сил и денег, правление не собирается организовывать. Согласно традиции Литфонд организует ежегодно, в ноябре, кампанию сборов на пополнение кассы и на обеспечение бюджета в плане помощи. <…> В этом смысле Литфонду нужна моральная поддержка и извне. Просьба правления Литфонда к вам, дорогие Вера Николаевна и Леонид Федорович, откликнуться несколькими теплыми строками в пользу этого учреждения, столь ценного для поддержания единства эмигрантской интеллигенции. Письма будут опубликованы в Нов<ом> Русс<ком> Сло<ве>.

С искренним приветом Ваш И. Троцкий. Секретарь Литфонда.

P.S. Пользуюсь случаем поблагодарить Леонида Федоровича за ценный подарок – Марьянку^349, о которой Нов<ое> Русс<кое> Сло<во> поместила интересный отзыв».

После кончины И. А. Бунина Алдановы продолжают переписку с его вдовой. Эти годы – период подведения итогов прожитой жизни и старческих болезней Алданова. Из переписки почти совсем исчезают литературные и отвлеченные темы, остаются только повседневные вопросы да заботы. Еще при жизни Бунина Алданов не раз ставил в письмах вопрос о сохранности «Бунинского архива». Алданов высказывал мнение, что весь «Бунинский архив», в первую очередь его эмигрантская часть, должен оказаться на родине лишь в том случае, когда она станет свободной от диктатуры большевиков страной. Он уговаривал Бунина продать его библиотеке Колумбийского университета. Однако Бунин под разными предлогами все не решался это сделать. Он сетовал в частности на то, что часть его, переданная им до войны в Прагу, в созданный там усилиями секретаря Льва Толстого В. Ф. Булгакова^350 «Русский заграничный культурно-исторический музей», «целью которого явилось бы хранение, изучение и экспозиция памятников и материалов, относящихся к истории, жизни, творчеству и быту русской эмиграции и русского зарубежного населения вообще», – была реквизирована советскими властями после освобождения города от немцев Красной армией и ее местонахождение ему не известно. Это были почти все документы, относящиеся к российскому периоду жизни и деятельности Бунина (сейчас они хранятся в РГАЛИ). В конечном итоге после кончины Бунина вопрос о передачи архива так и остался не решенным и его наследницей стала Вера Николаевна. Особенно волновала Алданова судьба его писем.

15 февраля 1954 года Алданов вновь ставит вопрос о «Бунинском архиве». Свой собственный архив он уже разместил в Колумбийском университете и настоятельно советует Вере Николаевне поступить аналогичным образом.

Однако для Веры Николаевны в это время представилась непредвиденная возможность передать имевшиеся у нее документальные материалы в переживающий период «оттепели» СССР. Советские литературоведы, имея, естественно, на то согласие верховных властей, засыпали ее по этому поводу письмами и просьбами. Заинтересованы они были в первую очередь рукописями Бунина. Более того, советское правительство стало выплачивать через Союз писателей приличную пенсию Вере Николаевне – факт, который она тщательно скрывала от всех своих близких, включая Алданова. Бунина стала передавать некоторые документы в Россию^351, что, естественно, не вызывало у Алданова большого восторга. Тема «Бунинского архива» будет звучать в его письмах Буниной вплоть до его внезапной кончины.

Алданов в своих письмах активно побуждал Веру Николаевну написать биографию Ивана Алексеевича. Так, 5 марта он пишет ей:

«…Хочу Вам сделать одно предложение, которое, по-моему, много важнее вечеров. Очень советую Вам написать биографию И<вана> А<лексееви>ча. Вы лучше всех знаете его жизнь, знаете то, чего никто не знает, и не будет знать. Поэтому это гораздо важнее, чем все статьи о нем и тем более, устные доклады с общими местами. Это была бы долгая работа. Она будет Вам приятна. Судя по нынешнему положению, далеко нельзя сказать с уверенностью, что Чеховское издательство издало бы эту книгу. Может быть, оно вообще больше ничего покупать не будет. <…> Мы могли бы объявить предварительную подписку… Несколько глав наверное напечатало бы “Новое Русское Слово”. Теперь же вся Ваша энергия и силы уходят на вечера. Что в вечерах? Что от них остается? (а статьи об И<ване> А<лексееви>че будут писаться всегда). Пропасть Ваша книга никак, по-моему, даром не могла бы: так или иначе, рано или поздно, она будет напечатана. А если Вы не напишете, то многое уйдет с Вами: мы все уже стары. Но я имею в виду именно биографию, а не воспоминания».

18 марта:

«…Как хорошо, что Вы склонны написать биографию Ивана Алексеевича! То, что Вы плохо знаете время его молодости, никак не может быть препятствием. Во всяком случае, Вы ее знаете по его рассказам лучше, чем кто бы то ни было другой… Я помню, например, что из гимназии он ушел тринадцати лет. Для дальнейшего Вам очень пригодятся Ваши дневники за долгие годы и письма его к разным людям».

Алданов был также главным советчиком Буниной в вопросах издания книг его покойного мужа, в частности, книги Ивана Бунина «О Чехове», к которой он написал предисловие. 28 апреля он пишет Буниной:

«…Я получил рукопись первой части книги. Читаю с волнением. Надеюсь написать и без второй части, однако это для меня большое препятствие. Вы наверное получите ее корректуру очень нескоро? Просто не знаю, как быть. Пожалуйста, пришлите всё, что еще найдете. Трудно и с книгами. В Ницце не оказалось ни “Чехова в воспоминаниях современников”, ни даже писем Чехова… Из “Писем” мне нужен был бы хоть один том, тот, где чаще всего упоминается имя Ивана Алексеевича. И уж совершенно необходим мне точный текст той заключительной фразы из письма Чехова к Телешову, где говорится “Скажите Бунину” и т. д. (с датой)».

К этому времени здоровье Алданова резко ухудшилось, ему предстояла операция.

30 мая 1955 г. он писал Буниной:

«Дорогой друг, Вера Николаевна. Согласно Вашему желанию, сообщаю Вам о дне операции. Она состоится в среду, 1 июня, в 11 утра. К вечеру моя сестра, верно, уже получит телеграмму. Вы у нее можете узнать <…>. Спасибо. Обнимаем Вас. Сердечный привет Леониду Федоровичу.

Ваш М. Л.»

Здоровье Алданова оставляло желать лучшего. 2 июня Ландау-Алданова пишет Буниной:

«Дорогая Вера Николаевна. Спасибо большое за милое письмо. Я бы очень хотела, чтобы “мой” сидел с заломленным картузом, вместо того, чтобы подвергнуть нас такому страху. <…>…у него сейчас же после операции ослабел пульс, давление, ему давали кислород, вливали в вену физиол<огический> раствор. К вечеру состояние улучшилось, сегодня врачи им вполне довольны, хотя он и киснет. Мужчины, знаете, гораздо хуже переносят неудобства, неприятности, чем мы. Не спал он всю ночь, но сегодня ему сделают укол и дадут снотворное. Еще спасибо, целую Вас, сердечный привет Л<еониду> Ф<едоровичу> и Вам от нас обоих.

Ваша Т. Ландау»

К концу 1956 года, когда книга Веры Николаевны была почти готова, поднялся вопрос как же ее издать. В письме от 28 декабря Алданов пишет:

«…Для книг у нас остается только одна возможность: предварительная подписка. <…> Если Вы на это согласитесь, то лучше сделать это немедленно. Я с радостью обращусь за “рекламой” для Вас к “Новому Русскому Слову” или в “Русскую Мысль”<…>».

Книга Веры Николаевны Муромцевой-Буниной «Жизнь Бунина (1870–1906)» вышла в Париже, увы, уже после смерти Алданова (в 1958 г.). Осенью 1956 года в Америке справлялся юбилей М. А. Алданова, о чем он пишет Буниной в своем отнюдь не жалостном письме от 12 октября:

«…Сердечно Вас благодарю за добрые слова. Действительно мои похороны (юбилей ведь всегда похороны) назначены на 7 ноября. Об этом я получил письма от “Нового Русского Слова” и от С. А. Водова^352. А я не только не думал о чествовании, но и дату отказался сообщить, – они ее узнали не от меня, а верно из какого-нибудь словаря. Цвибак мне сообщил, что она им известна и что они готовят “специальный номер” и публичное собрание трех организаций!!! А Водов хотел устроить в Париже банкет, со всем, что полагается!!! Я обоим ответил одно и то же: приятным статьям буду искренне рад (что же врать: все писатели рады приятным статьям), но самым решительным образом возражаю против вечера или банкета или обеда.

И тот, и другой тогда твердо обещали таковых не устраивать. А статьи будут, – слышал, что принимаются редакциями».

По-видимому уже тогда Алданов предчувствовал, что конец его близок. В письме по случаю наступающего Нового года от 28 декабря он пишет:

«…Новый год, по крайней мере в теории, признается радостным днем, – люди ведь и шампанское пьют, – естественно и поздравлять. Напротив, большое у меня сомнение в том, нужно ли и можно ли писать письма в дни траурных годовщин».

Алданова по-прежнему беспокоил вопрос «Бунинского архива», в первую очередь судьба написанных им Бунину писем. Вера Николаевна, заверяла его, что не собирается отсылать их в Россию и наводит справки о возможности передачи этих документов в Эдинбургский университет (Шотландия).

Алданова такой вариант вполне устраивал. В своем последнем письме от 1 февраля 1957 года он пишет:

«…Таким образом всё в порядке…<…> Уверен, что Вы меня переживете, но моих писем и тогда ни в коем случае большевикам не отдадите. Кстати, сохранились ли они у Вас? Ведь их было верно до тысячи, если не больше: считая за многие годы по одному письму дней в восемьдесят. Очень хотелось бы их перечесть, ведь вся моя жизнь в эмиграции прошла с Вами и с покойным Иваном Алексеевичем. Если сохранились, попрошу Вас дать их мне в Париже».

В этом же письме Алданов пишет и о своем последнем романе:

«…Спасибо за то, что Вы говорите о “Самоубийстве”. Роман печатается без авторской корректуры. <…> Вы и не ждите в романе Марии Федоровны <Андреевой^353>. Я и Горького не вывожу, только упоминаю о нем. А интимные дела Андреевой, его и Морозова, конечно, меня и никого не касаются, я и в мыслях не имел их изображать. Я ее знал. Да, была красивая женщина. Я раз обедал с ней в Петербурге у Горького, в 1918 году, когда он был крайним врагом большевиков. Вы, впрочем, не говорите, что ждете в романе появления Марии Федоровны. Но другие мне пишут, что ждут. И спрашивают с кого писаны Джамбул, Люда, Ласточкины, Тонышевы и другие!!! Разумеется ни с кого. Когда появляется действительно существовавшее, хотя бы и неисторическое лицо, я его обозначаю настоящим именем, как, например, Савву Морозова».

Немногим больше, чем на 3 года пережил Марк Алданов своего друга Ивана Бунина. Он скоропостижно скончался 25 февраля 1957 года в Ницце, где и был похоронен на кладбище Кокад.

Вдовы писателей, жившие первое время в разных городах – Бунина в Париже, Алданова в Ницце – продолжали изредка переписываться:

28 февраля 1958 года Ландау-Алданова пишет из Ниццы:

«Дорогая Вера Николаевна.

Спасибо за письмо и за память. Все мы знаем, что это такое. За этот год прибавилось нашего полку^354. Надежда Михайловна^355 мне раз написала. Все-таки у нее Леночка, внуки. Я здесь совсем одна, со своими старухами^356, с кот<орыми> много хлопот. Зайцевы мне тоже написали, бедная Вера Алексеевна < будучи парализованной – М.У.> левой рукой. Я даже ни о чем их не спрашиваю. Ведь поправиться она не может?

Читала, что Вы окончили и сдали Вашу книгу^357. Вот молодец! Как Вам живется? Как здоровье? Еще раз спасибо, всего хорошего Вам и Л<еониду> Ф<едоровичу>.

Ваша Т. Алданова».

1 марта 1959 года:

«Дорогая Вера Николаевна.

Сердечное Вам спасибо. Я очень тронута, что Вы не забываете меня. Как Вы себя чувствуете? И по каким признакам решили делать анализ крови? Я тоже очень сдала. Так устала, что по утрам с трудом заставляю себя встать. Мне действительно живется трудно. Вижу только моих старух, кот<орые> требуют все больше ухода. А я ведь сама стара.

Я удивляюсь, что в письмах из России не боятся сказать, что любят романы Алданова. Один наш молодой кузен, служащий в O.N.U. <ООН>, был в России, и в Киеве видел в городской библиотеке “Ключ”. Но ведь там действие происходит до революции. Я не вижу, как решились бы издать другие его вещи, если так травят Пастернака. <…> Что же мне писать о М<арке> А<лександровиче>? Что Вы? Никакого писательского дара у меня нет. Письма другое дело. Да я никогда и не могла бы взяться за это. Вы совсем другое дело, и у Вас действительно есть талант. Что же могли бы выдумать о М<арке> Александровиче>? 2/3 своей жизни он, по собственному выражению, провел в библиотеках. Не знаю, почему Люба <Полонская> смущалась передать разбор рукописей Софье Юльевне <Прегель>. Это трудное дело и очень неблагодарное. Зайцевы мне изредка пишут. Я не представляла себе, что В<еру> А<лексеевну> <3айцеву> только три раза в неделю водят по квартире и не знала, что правая часть парализована до сих пор. Очень тяжело, а Б<орису> К<онстантиновичу> и Наташе честь и слава.

Целую Вас, дорогая. Еще спасибо.

Сердечный привет Л<еониду> Ф<едоровичу>.

Ваша Т. Алданова»

28 сентября:

«Дорогая Вера Николаевна,

Сердечно поздравляю Вас с именинами. Желаю всего хорошего.

Я была в августе в Париже, но только два дня и по невеселому поводу, приезжала похоронить маму. Не знаю, знаете ли Вы, что она умерла? А через две недели умерла и моя няня. У меня теперь нет здесь никого, очень хотела бы переехать в Париж.

Только на днях прочла рецензию Гуля о Вашей книге – очень лестную. Прочла в газете, что Галина Николаевна <Кузнецова> переехала в Женеву. Заезжала ли она в Париж?

Целую Вас, всего хорошего. Сердечный привет Леониду Федоровичу.

Ваша Т. Алданова»

Последнее письмо Ландау-Алдановой Буниной датируется 3 октября:

«Дорогая Вера Николаевна,

Спасибо за письмо. Я и не знала, что Вы были в Швейцарии. Гостили у Павловских^358?

Мама до прошлого года держалась молодцом. А потом все вдруг пришло сразу: сердце, воспаление легких, в конечном счете, зрение. Ей было 88 лет, а Нине Дмитриевне – 91. Это, собственно, было главной их болезнью.

Конечно, я бы очень хотела уехать поскорее в Париж, как ни трудно там найти комнату. Меня задерживает распродажа книг М<арка> Александровича>. Все идет очень медленно и плохо. Куда мне против книгопродавцев! А взять мне с собой много немыслимо.

Я знаю, что и у Вас скоро годовщина^359. Думаю о Вас и желаю бодрости и здоровья. Обнимаю Вас и сердечно кланяюсь Леониду Федоровичу и благодарю его.

Ваша Т. Алданова».

После переезда Т. М. Ландау-Алдановой в Париж они с Буниной встречались, о чем имеется упоминание в дневнике Веры Николаевны.

Вера Николаевна Муромцева-Бунина скончалась в Париже 3 апреля 1961 года на 80-ом году жизни и была похоронена рядом с мужем на кладбище в Сент-Женевьев де Буа.

Татьяна Марковна Ландау-Алданова умерла 23 ноября 1968 года на 76-ом году жизни и была похоронена в Ницце в семейном склепе на кладбище Кокад

___________________________________________

1 Письма М. А. Алданова к И. А. и В. Н. Буниным / Публикация и комментарии Милицы Грин / / Новый журнал. – 1966. – № 80 и 81, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/а/aldanow_m_a/text_0300.shtml

2 Переписка И. А. Бунина с М. А. Алдановым / Публ. А. Звеерса / / Новый журнал. – 1983. № 150. С. 159–191; № 152. С. 153–191; № 153. С. 134–172; № 154. С. 97–108; № 155. С. 131–146; № 156. С. 141–163.

3 «Жаль, что так рано кончились наши бабьи вечера»: Из переписки В. Н. Буниной и Т. М. Ландау. С. 367–401.

4 Fedoulova Rosa. Lettrs DTvan Bunin A. Mark Aldanov I: 1941–1947; II: 1948–1953. – Cahiers du monde russe et sovietique// 1981. – Vol. 22. – № 4. Pp. 471–488; 1982. – Vol. 23. – № 23-3-4. Pp. 469–500.

5 Письма Ивана Бунина Марку Вейнбауму / Публ. А. Раннита / / Новый журнал. – 1978. – № 133(дек.). – С. 177–188.

6 Винокур Надежда. Сквозь волны времени. – Raleigh: Lulu Enterprises, 2011; Новое о Буниных / / Семь искусств. – 2015. – № 1: URL: http://litbook.ru/article/7574/.

7 «Милая и дорогая Марья Самойловна»: Письма В. Н. Буниной М. С. Цетлиной / Публикация Марка Уральского//Знамя. – 2017. – № 4. С. 162–192.

8 Будницкий О. В., Полян А. Л. Русско-еврейский Берлин (1920–1941). – М.: Новое литературное обозрение, 2013.

9 Набоков Владимир Дмитриевич (1859–1922), юрист, политический деятель и публицист, один из организаторов и лидеров Конституционно-демократической партии, отец писателя Владимира Набокова-Сирина, погиб во время покушения эмигран-тов-монархистов на П. Н. Милюкова.

10 Теракт произошел во время выступления П. Н. Милюкова с чтением публичной лекции 22 марта 1922 года.

11 Мякотин Венедикт Александрович (1867–1937), русский историк, писатель и политический деятель. Один из основателей Партии народных социалистов (энесы), к которой принадлежал Алданов. В 1922 г. выслан большевиками из России.

12 Мельгунов Сергей Петрович (1879–1956), русский историк, публицист и политический деятель (вначале кадет, с 1907 г. – энес), участник антибольшевистской борьбы, после Октябрьского переворота был приговорен к смертной, заменённой 10 годами тюремного заключения, а в октябре 1922 г. выслан за рубеж.

13 Степун Федор Августович (1884–1965), русский философ, публицист. В 1922 г. выслан из Советской России, жил в Берлине, затем в Дрездене (с 1926 г.) и Мюнхене (с 1946 г.). БратМ. А. Степун.

14 Гессен Иосиф (Осип) Саулович (с 1891 Владимирович) (1865–1943), русский публицист, юрист, редактор. Один из лидеров партии кадетов, член II Государственной думы. В 1919 г. эмигрировал жил в Берлине, с 1936 г. в Париже, с 1942 г. в США.

15 Элькин Борис Исаакович (1887–1972), адвокат, публицист, общественный и политический деятель. В 1919 г. эмигрировал до 1933 г. жил в Берлине, затем в Париже, а с 1940 г. в Лондоне.

16 Бунин был большой поклонник Тургенева, который тоже заявлял себя как лирический поэт и прозаик.

17 Даманская (урожд. Вейсман, лит. псевдоним А. Мерич) Августа Филипповна (1877–1959), русская писательница и журналистка. В 1920 эмигрировала и с 1923 г. обосновалась в Париже. Член Союза русских писателей и журналистов.

18 Чёртов мост (нем. Teufelsbrucke) – название трёх мостов через реку Рёйс в Швейцарии близ селения Андерматт, в Альпах, в 12 км к северу от перевала Сен-Готард. В 1799 г. в ходе Швейцарского похода Суворова русские войска, продемонстрировав высокое тактическое искусство и героизм, с боем прошли по Чёртову мосту. Это событие, в частности, описывается в одноименном историческом романе Алданова.

19 Партис 3. Марк Алданов / / Слово/Word. – 2007. – № 54. Раздел 4. Цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/slovo/2007/54/pall.html

20 Полонская Любовь Александровна (урожд. Ландау; 1893— 1963), писательница, жена Я. Б. Полонского, сестра М. А. Алданова.

21 Речь идет о рождении Полонского Александра Яковлевича (1925–1990), сына Л. А. и Я. Б. Полонских. 13 июня 1925 г. Алданов писал Бунину об этом событии в своей ироничной манере: «Сестра моя немного на Вас дуется, что ни Вы, ни Вера Николаевна не написали ей после радостного события (одним несчастным на свете больше)». В дальнейшем А. Я. Полонский фигурирует в переписке под своим домашним именем – «Ляля».

22 Имеется в виду Рери-Осоргина (урожд. Гинцберг) Рахель (или Роза) Григорьевна (1885–1957), общественный деятель и журналистка, первая жена писателя М. А. Осоргина. Последние 20 лет своей жизни она провела в Израиле, где и умерла. В. Н. Бунина и Т. М. Ландау дружили с Осоргиной и переписывались до самой ее смерти. Письма Осоргиной Вере Николаевне хранятся в РАЛ. MS.1067/5706-5815.

23 Бунин ушел из «Возрождения» в знак протеста против отставки ее главного редактора П. Б. Струве и никогда больше в этой умеренно-консервативной газете не публиковался, став постоянным автором либерально-демократических газет «Последние новости» и «Сегодня». В свою очередь толерантный Алданов продолжал сотрудничать с «Возрождением».

24 В мае Алданов навещал Буниных в Грассе, о чем см. дневниковые записи Веры Николаевны – см. Устами Буниных. Т. 2. С. 178.

25 По-видимому, речь идет о женитьбе М. Осоргина на Татьяне Алексеевне Бакуниной (в замуж. Осоргиной; 1904–1995), профессоре Парижского университета, историке масонства, наследнице масонского архива мужа.

26 Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). С. 553.

27 Бунин и его домочадцы в это время жили в Грассе на арендуемой ими вилле «Бельведер».

28 Ланговой Александр Алексеевич (1895–1964), офицер царской армии, затем военачальник Красной армии, орденоносец, дипломат, в 1939–1954 гг. узник ГУЛАГа.

29 Намек на то, что Бунин и Кузнецова встречали новый 1933 г. вместе в Париже. Вера Николаевна и Зуров оставались в Грассе.

30 Алданов в письмах к Буниным, не раз выражая желание переехать на «лоно природы», писал, что в Париже его держат не только литературная деятельность и работа, но и жена.

31 Auteuil – район на западе Парижа.

32 Игра в робберный бридж организовывалась для филантропов, которые по ее окончанию жертвовали свой выигрыш в пользу того или иного литератора.

33 Струве Михаил Александрович (1890–1949), поэт, прозаик, критик, редактор. В эмиграции с 1920, жил в Париже.

34 Марченко Т. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955).

35 Фаррер Клод (Claude Farrere; собств. имя Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876–1957), французский писатель крайне правой ориентации.

36 fair play (англ.) – справедливое решение.

37 Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955); Вокруг Нобелевской премии: М. А. Алданов, И. А. Бунин и Шведская академия / / Revue des etudes slaves, Tome 75. – fascicule 1. – 2004.

38 hommage (фр.) – дань.

39 Имеется в виду политическая статья И. Бунина «Голубь мира» (Слово. – 1922. – № 6, 31 июля. С 1), в которой он жестко критикует примиренческую позицию Гауптмана по отношению к большевикам.

40 Брандес (Brandes) Георг Моррис Кохен (1842–1927), датский литературовед, публицист, теоретик натурализма еврейского происхождения, в последние десятилетия XIX в. и в начале XX в. пользовавшийся большим авторитетом в Европе и России. Был большим почитателем русской литературы. Бунин, с которым Брандес состоял в переписке, всю жизнь гордился его вниманием к своей особе и даже в начале 1950-х гг. пытался опубликовать его старое письмо к себе в «Новом русском слове», полагая, что оно послужит рекламой для сборника его рассказов.

41 Переписка И. А. Бунина с Г. Брандесом (1922–1925) / В кн.: И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 225.

42 Эта присказка на протяжении 30 лет стала постоянным рефреном писем Алданова, касающихся выборов лауреата Нобелевской премии по литературе.

43 Троцкий И. Оскорбленная литература (По поводу Нобелевской премии // Сегодня. – 1929. – 17.11. (№ 319). С. 3; Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию? (Письмо из Стокгольма). – 1930. – 30.12. (№ 360). С. 2.

44 Уральский М. Память сердца: буниниана Ильи Троцкого.

45 Бьёрнсон (Bjornstjerne), Бьёрнстьерне Мартиниус (1832–1910), выдающийся норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1903). Автор текста норвежского гимна «Да, мы любим этот край».

46 Гавасовская телеграмма – 5 ноября 1931 года в газете «Возрождение» со ссылкой на французское телеграфное агентство «Гавас» («Havas») было опубликовано сообщение о том, что Д. С. Мережковский «является самым серьезным кандидатом на премию Нобеля по литературе, которая будет присуждена на следующей неделе. <…> Кроме кандидатуры Мережковского, говорят также о Бунине, произведения которого переведены недавно на шведский язык». – Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). С. 381.

47 Голсуорси (Galsworthy) Джон (1867–1933), английский прозаик и драматург, автор знаменитого цикла «Сага о Форсайтах», лауреат Нобелевской премии по литературе (1932).

48 В переговорах по этому поводу Бунину помогал Осип Дымов, а своим агентом Бунин попросил быть Марка Львовича Слонима.

49 Имеется в виду финский писатель Силланпяя (Sillanpaa) Франс Эмиль, лауреат Нобелевской премии по литературе 1939 года.

50 Bounine refugie russe. Adresse (фр.) – Бунин русский беженец. Адрес.

51 Франция объявила войну Германии 3 сентября 1939 года в связи с нападением последней на Польшу, а 10 мая 1940 года немцы начали наступление на Францию, закончившееся ее полной капитуляцией 22 июня 1940 года. В Париж немецкие войска вошли 14 июня 1940 года.

52 В мае 1940 года вместе с женой, еврейкой по происхождению, В. В. Набоков бежал из Парижа от наступающих немецких войск и вскоре переехал в США последним рейсом пассажирского лайнера «Champlain», зафрахтованного американским еврейским агентством ХИАС с целью спасения еврейских беженцев. В память о смелых выступлениях Владимира Набокова-старшего против кишинёвских погромов и во время дела Бейлиса семью его сына поместили в шикарную каюту первого класса.

53 Поэт-сатирик Лоло (Леонид Мунштейн) жил вместе с тяжело больной женой – Ильнарской (Ильнарская-Lolo, урожд. Ильинская) Верой Николаевной (1880–1946), актрисой и театральным критиком.

54 Устами Буниных. Т. 3. С.54.

55 Валечка – сын Цетлиных Валентин-Вольф Михайлович Цетлин.

56 Мартынова Вера Рафаиловна (?—1958), общая приятельница Буниных и Н. А. Тэффи, жила в Каннах.

57 Веру Рафаиловну местные власти, возможно, из-за отсутствия надлежащих документов пытались выселить из ее пансиона и заставить уехать в Париж. Но при помощи друзей ей удалось остаться.

58 Эсфирь Соломоновна, годы жизни не известны – общая знакомая В. Н. Буниной и Цетлиных.

59 Теплые дружеские отношения между Буниным и Зуровым с начала 1930-х гг. сильно испортились и они постоянно ссорились друг с другом.

60 Terminus – название отеля.

61 Любченко (урожд. Гетье) Наталья Федоровна (1894–1973), сестра милосердия Никольской общины. Участник мировой и Гражданской войн. Георгиевский кавалер.

62 Ельяшевичи: Ельяшевич Василий Борисович (1875–1956), историк, правовед, благотворитель и его жена Фаина Осиповна (1877–1941), общественный деятель эмиграции.

63 «Шурочка» – дочь Цетлиных Александра Николаевна Прегель.

64 Феничка – Шлезингер Фанни Самойловна (?—1959), врач-массажист, общественный деятель. В конце 1930-х гг. участвовала в создании кружка «Атаиг», близкая приятельница В. Буниной и М. Цетлиной, подолгу жила в семье Михельсонов.

65 Serge – Михельсон Сергей Александрович, сын А. М. и Н. И. Михельсонов.

66 Михельсон Александр Михайлович (1883–1976), экономист и публицист, впоследствии член-корреспондент Французской Академии моральных и политических наук (1949), кавалер ордена Почетного легиона. Его жена Наталья Игнатьевна Михельсон была близкой приятельницей Буниной, помогавшей ей в организации благотворительных вечеров и сборе средств для нуждающихся писателей.

67 Имеются в виду Канны, где жила в то время младшая дочь Цетлиных «Ангелиночка» – Ангелина Михайловна Доминик (тогда, в первом браке Кривицкая), которая, из-за того что ее муж Кривицкий Павел Романович (1913–2000), офицер французской армии, находился в немецком плену, рискуя жизнью, осталась во Франции.

68 Дорога Наполеона (Route Napoleon) – 325-километровый путь от Канн через Грасс до Гренобля, который в марте 1815 г. прошёл Наполеон I, возвращаясь в Париж, после побега с острова Эльба. Вилла «Жанетт» находилась на улице Route Napoleon.

69 Поддерживавший с Буниными дружеские отношения композитор и пианист Сергей Васильевич Рахманинов (1873–1943), в это время жил в Швейцарии, в деревне Хертенштейн под Люцерном, где он построил дом-виллу «Сенар» с видом на Фирвальдштетское озеро и гору Пилатус.

70 По-видимому, из США.

71 Произведения с таким названием среди работ Л. Ф. Зурова не обнаружено.

72 Еремеева Ольга Александровна, годы жизни не известны – общественный деятель, благотворитель. В эмиграции во Франции устроила в г. Биот (департамент Приморские Альпы), неподалеку от Грасса детский приют-санаторий для ослабленных детей.

73 a volonte – при желании.

74 Долгополов Николай Саввич (1879–1972), врач-педиатр, общественный деятель. Член II Государственной думы. Министр народного здравоохранения во Временном правительстве. В 1919 эмигрировал, с 1920 г. жил в Париже. Председатель Российского земско-городского комитета (Земгор). Во время Второй мировой войны находился в По, продолжал управлять Земгором.

75 en «convoi» – здесь «с сопровождением».

76 Валечка – В-В. М. Цетлин, благополучно вернулся с фронта и перебрался в Англию, где и пробыл все годы войны.

77 Добрая (урожд. Барац) Любовь Германовна (1873–1955), общественный деятель. Во время Первой мировой войны была вице-председателем Киевского комитета помощи евреям-жертвам войны. С 1920 г. жила в Париже, участвовала в деятельности еврейских и русских общественных организаций. Председатель Общества помощи русским евреям (с 1936 г.). Член бюро Комитета помощи русским писателям и ученым. Учредила в Израиле научную стипендию в память мужа А. Ю. Доброго (1873–1936), известного в эмиграции общественного деятеля, мецената и коллекционера живописи, и своего отца.

78 Кантор Михаил Львович (1884–1970), юрист, поэт, литературный критик, редактор. После революции эмигрировал в Берлин, руководил издательством «Библиофил». В 1923 переселился в Париж.

79 belle souer (фр.) – невестка.

80 По всей видимости, речь идет о Струве Алексее Петровиче (1899–1976), сыне П. Б. Струве, библиографе который с начала 1920-х жил в Париже, где владел в Париже антикварным книжным магазином «Аи vieux livre» в Латинском квартале.

81 Ростовцев Михаил Иванович (1870–1952), историк, филолог, археолог, искусствовед, общественный деятель. Академик Берлинской (с 1914) и Российской академии наук (с 1917). Член ЦК партии кадетов. В эмиграции с 1918 г., жил в Париже, затем уехал в США, преподавал в Висконсинском и Уэльском университетах. Президент Американской исторической ассоциации (1935).

82 Имеется в виду Струве Петр Бернгардович (1870–1944), отец А.П. и Г.П. Струве, политик, экономист, философ, историк, издатель, критик, публицист. С 1905 член Центрального комитета партии кадетов. Теоретик «легального марксизма». Академик Российской академии наук (1917). Участвовал в организации Белого движения. В 1920 г. эмигрировал, обосновался в Париже, жил в других центрах русской эмиграции. В 1930–1934 гг. председатель Союза русских писателей и журналистов Югославии. В 1934 г. отошел от политической и активной общественной деятельности. В 1941 г. был арестован гестапо. С 1942 г. снова жил в Париже.

83 Речь идет о Карташеве Антоне Владимировиче (1875–1960), историке, философе, политическом и церковном деятеле. В 1919 г. эмигрировал в Финляндию, в 1920 г. переехал в Париж. Преподавал историю России на русском отделении Парижского университета (1922–1939).

84 Речь идет о приятельнице Андре Жида г-же Эмилии Майриш (Mayrisch), урожд. Алины де Сент-Хуберт (de Sain-Hubert; 1874–1947) или, по другим данным, – см. Степун М. А. в кн. Российское зарубежье во Франции. 1919–2000, – о графине де Сент-Экзюпери (матери писателя-летчика), под патронажем которой М. Степун давала сольные концерты в Грассе как певица.

85 «week епй’ы» – уикенды.

86 Браславская Злата Давыдовна – по-видимому, первая жена Браславского Александра Яковлевича.

87 Раи – г. По.

88 Post (фр.) – почта.

89 Известно, что М. А. Алданов очень любил Ниццу, куда он вернулся после войны. Здесь он доживал свои последние годы, здесь же закончил свои дни и здесь же похоронен. Поэтому слова о «плохом климате» – это явно завуалированный намек на опасность для евреев Алдановых находиться на оккупированной фашистами территории.

90 Лунц Григорий Максимович (1887–1975), коллекционер редких книг, меценат, член благотворительных организаций, в нач. 1940-х гг. библиотекарь Университета Калифорнии (Лос-Анджелес), владелец фирмы Office des Editions Francaises, поставлявшей в библиотеки и музеи США европейские книги, многолетний друг М. А. Алданова. В эмиграции с 1919 г., до 1940 г. жил в Париже, с апреля 1942 г. в США.

91 Устами Буниных. Т. 3. С. 76.

92 Толстая Александра Львовна (1884–1979), дочь Л. Н. Толстого, основательница Толстовского фонда в США, осуществлявшего помощь русским эмигрантам.

93 besoin de provisions et d’argent (фр.) – нужда в провизии и деньгах.

94 Рощин Николай (псевд. Николая Яковлевича Федорова; 1896–1956), писатель, постоянный сотрудник газеты «Возрождение» с конца 1920-х. Был близок с Буниным, подолгу жил у него в доме. Участник французского Сопротивления. В 1946 вернулся в СССР.

95 Львов Лолий Иванович (1888–1967), поэт, прозаик, историк литературы, литературный и художественный критик, журналист. В 1919 эмигрировал, в 1924 обосновался в Париже. В годы Второй мировой войны сотрудничал в пронацистских изданиях.

96 Имеется в виду парижский «Союз молодых писателей и поэтов», созданный в 1925 г.

97 Ладинский Антонин Петрович (1896–1961), поэт, член «Союза молодых писателей и поэтов», сотрудник «Последних новостей», а позднее – газеты «Русский патриот» (впоследствии «Русские новости»). После войны репатриировался в СССР.

98 Червинская Лилия Давыдовна (1907–1988), поэтесса, прозаик, литературный критик. В эмиграции с 1920 г., в Париже – с 1922 г. В послевоенные годы некоторое время жила в Мюнхене, работала на радиостанции «Свобода».

99 La Faviere – русский пансион на Лазурном берегу.

100 Кнут Довид (псевдоним Давида Мироновича Фиксмана, 1900–1965), участник «Союза молодых поэтов», организатор общества «Chamber of Poets» в Париже. Участник французского Сопротивления. После войны жил в Израиле.

101 Варшавский Владимир Сергеевич (1906–1977), прозаик, публицист. Друг Л. Ф. Зурова.

102 17 октября в Париже умер Николай Карлович Кульман (1871–1940), филолог, литературовед, общественный деятель, муж Н. И. Кульман, эмигрировавший в 1919 г. и с 1922 г. преподававший во французских лицеях в Париже. Вел отдел критики журнала «Современные записки». 19 ноября в По скончался – Вадим Викторович Руднев (1884–1940) – главный редактор «Современных записок», и, как на основании ложных слухов считала Вера Николаевна, в США – М. И. Ростовцев.

103 fruits confits (фр.) – старинный, известный с XIV в. в Авиньоне, вид сладостей (цукаты)) из засахаренных фруктов и ягод.

104 22 июня 1941 года Илья Фондаминский-Бунаков был арестован в Париже германскими оккупационными властями в числе большой группы примерно из 120 русских масонов. Содержался в лагере Компьень, где 20 сентября 1941 года был крещён в православие. В то время как большинство арестованных, русских по национальности, были освобождены, он как еврей был оставлен в лагере, и в 1942 г. отправлен в лагерь в Драней, а затем в Освенцим, где и погиб.

105 Возможно, речь идет о Зёрновой Софье Михайловне (1899–1972), педагоге, общественном деятеле, мемуаристке и благотворителе. Сотрудничала в «Вестнике РСХД» (1920-е). В 1932–1934 заведовала бюро по приисканию труда для русских при Русском общевоинском союзе (РОВС). В 1935 основала в Париже Центр помощи русским беженцам, до 1969 была его председателем.

106 «легюмный» суп от фр. soupe de legumes – суп с большим количеством различных овощей.

107 Имеется в виду помощь продуктовыми и вещевыми посылками, оказываемая русским эмигрантам в Европе общественными организациями в США в деятельности которых семья Цетлиных принимала самое активное участие.

108 taxe de sejour (фр.) – налог на проживание.

109 Устами Буниных. Т. 3. С. 77–80.

110 Вместе с Буниными на вилле «Жанетт» в Грассе жили в то время Галина Кузнецова, Маргарита Степун, Александр Бахрах и Леонид Зуров.

111 Посылки из США во Францию шли через Лиссабон, поскольку Португалия во Вторую мировую войну сохраняла нейтралитет.

112 Седых Андрей. Далекие близкие. С. 208–210.

113 А. Н. Толстой. Материалы и исследования. – М.: Наука, 1985. Стр. 191

114 taxe de sejour – налог за проживание.

115 Человек, строго соблюдающий предписания православной церкви касательно постов, в течение более 200 дней в году отказывается от яиц, молочной и мясной пищи, а в дни строгих постов – еще и от рыбы.

116 Вера Николаевна страдала от язвы и опущения желудка.

117 Несмотря на постоянные финансовые затруднения журнал, пережив своих создателей, существует и по сей день.

118 Речь идет или о приятельнице Андре Жида г-же Эмилии Майриш (Mayrisch) или о графине де Сент-Экзюпери, см. примечание выше.

119 Кнопф (Knopf) Альфред Абрахам старший (1892–1984), нью-йоркский издатель, основатель издательского дома «Alfred A. Knopf».

120 Устами Буниных, Т. 3. С. 169.

121 Переписка И. А. Бунина с Н. Д. Телешовым (1897–1947).)/ Предисловие и публикация А. Н. Дубовникова / / В кн. Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1. С. 627.

122 «Русский Дом» в Жуан ле Пен (Juan-les-Pins) – курорте, расположенном на Лазурном берегу между Каннами и Ниццей (деп. Приморские Альпы), был основан в 1892 г. как лечебница для российских военных. С 1908 г. он существовал как военный санаторий под патронажем вел. княгини Анастасии Михайловны. После 1922 г. стал пансионатом санаторного типа для русских эмигрантов, а затем превратился в дом престарелых.

123 Над сборником «Тёмные аллеями» Бунин работал с 1937 г. по 1944 г. В 1953 г. писатель, добавил к своему сборнику еще два рассказа. Бунин считал «Тёмные аллеи» своим лучшим произведением.

124 Благодаря активности А. Седых первый вариант сборника «Темные аллеи» увидел свет в издательстве «Новая земля» (Нью-Йорк, 1943 г.).

125 Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей/В кн.: Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 398.

126 Белобровцева Ирина. Русская литературная эмиграция о «Визите в советское посольство» (1945): События и реакция: URL: http://www.ruthenia.ru/reprint/blok_xiii/belobrovtseva.pdf

127 Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957), юрист, дипломат, общественно-политический деятель, публицист, масон. Член ЦК партии кадетов. В июле 1917 г. был назначен послом Временного правительства во Францию и до октября 1924 г. находился на положении посла, затем возглавил Офис по делам русских беженцев при французском Министерстве иностранных дел. Принимал участие в организации русского движения Сопротивления во Франции.

128 Роговский Евгений Францевич (1888–1950), адвокат, публицист, общественно-политический деятель, бизнесмен, масон. Занимал видные посты во Временном правительстве. В начале 1920-х гг. эмигрировал во Францию. Участвовал в движении Сопротивления на Юге Франции, спасал евреев в Ницце. С 1945 г. директор Русского дома в Жуан ле Пэн (деп. Приморские Альпы) «для небогатой русской интеллигенции». Прихожанин Русской католической церкви Св. Троицы в Париже. В 1946 г. член Комитета русско-еврейского Очага для беженцев.

129 Писатель Алексей Николаевич Толстой скончался 23 февраля 1945 года в возрасте 63 лет в Москве и был с великими почестями похоронен на Новодевичьем кладбище.

130 Лавров В. Холодная осень: Иван Бунин в эмиграции (1920–1953). – М.: Мол. гвардия, 1989. С. 329–350.

131 Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей. С. 399.

132 «Русский патриот»: Орган Союза русских патриотов во Франции: 1943 – 17 марта 1945 г. С 24 марта 1945 г. стал называться «Советский патриот». Нелегальный листок, затем легальная газета, издававшаяся в Париже. Газета антинацистской, просоветской направленности.

133 Устами Буниных. Т. 3. С. 177.

134 Газета «Русские новости» с момента своего основания была «ярко политическая» и имела репутацию просоветского органа. По этой причине Бунин вначале не желал с ней сотрудничать: «я уже давно потерял всякую охоту к какой бы то ни было политике», см. Письмо к А. Ладинскому от 8 февраля 1945 г. /Литературное наследство, Т. 84. Кн.1. С. 688. Однако в силу того, видимо, что в газете печатались А. В. Бахрах, Л. Ф. Зуров, Тэффи и др. его хорошие знакомые, согласился. До 1947 гг. в этой газете было напечатано шесть рассказов из цикла «Темные аллеи», стихотворение «Дни близ Неаполя…», некролог «Памяти П. А. Нилуса», полемическая заметка «Панорама» и др.

135 «Окаянные дни» – книга Бунина, содержащая дневниковые записи и размышления писателя с 1918 по 1920 год, резко критические по отношению к большевикам, впервые напечатанные в парижской эмигрантской газете «Возрождение» в 1925 г. (начали публиковаться 4 июня 1925 года), затем в десятом томе его собрания сочинений, выпущенного издательством «Петрополис» в Брюсселе в 1934–1935 гг., а отдельной книгой только в 1973 г. (канадское издательство «Заря» в провинции Онтарио, в честь 20-летия со дня смерти Бунина).

136 Вера Николаевна подрабатывала перепечаткой на машинке и частными уроками русского языка.

137 Киприан (в миру Константин Эдуардович Керн; 1899-1960), архимандрит Вселенского Патриарха, богослов, историк церкви, профессор Парижского богословского института.

138 Книга М. О. Цетлин «Пятеро и другие» (Нью-Йорк, 1944) о композиторах «Могучей кучки». Была посвящена его падчерице А. Н. Прегель и ею иллюстрирована.

139 фам де менаж (фр. femme de menage) – приходящая домработница.

140 Жирова Елена (Ляля) Николаевна (урожд. Лишина; 1903–1960), близкий друг Буниных; подолгу жила с дочерью Олечкой у Буниных сначала на юге, а потом в Париже. В годы войны Е. Жирова, чтобы прокормиться, работала машинисткой в каком-то немецком учреждении, за что была обвинена в «коллаборационизме». В 1945–1948 гг. Елена Жирова с Олечкой жили вместе с Буниными в их парижской квартире.

141 Фи-фи (фр. FFI) – прозвище сотрудников спецслужбы (Les Forces franchises de l’interieur – Внутренние французские силы), занимавшейся после войны в частности выявлением и арестом лиц, сотрудничавших с немецкими оккупантами (коллаборационистов).

142 Во время отсутствия Буниных в Париже их квартиру заняли сторонние люди.

143 Михайлов Павел Александрович (1878–1962), правовед, коллекционер, библиофил. В 1922 г. был выслан из России. Приехал во Францию, жил в Париже.

144 Бененсоны: Бененсон Леопольд Моисеевич (1888–1954), специалист по банковскому и финансовому делу, общественный деятель. Муж А. К. Бененсон. Во время войны был арестован, заключен в лагерь Компьень. Жене – Бененсон (урожд. Вейсбрем) Александра Карловна (1901–1979), удалось вызволить его из лагеря.

145 Френкель Исай Львович (1893–1965), юрист, общественный деятель. Эмигрировал в 1920 в Париж. Окончил Парижский университет, работал адвокатом. Под его председательством в 1937 в Париже прошло собрание партии Еврейского государства. Во время Второй мировой войны был лишен адвокатского звания и французского гражданства. Уехал в Америку. Издавал журнал «Заря». После окончания войны был восстановлен в правах, вернулся во Францию, продолжил адвокатскую деятельность. Активно занимался общественной деятельностью в еврейских организациях: председатель партии сионистов-ревизионистов, член правления французского отдела Всемирного Еврейского конгресса и Федерации еврейских организаций во Франции.

146 Речь идет о книге М. О. Цетлина «Пятеро и другие» и ее распространении в эмигрантском кругу Парижа.

147 Т. е. книги «Пятеро и другие».

148 Оба эти близкие знакомые и помощники в литературных делах Бунина вскоре скончались от злокачественных заболеваний крови.

149 Кедрова Елизавета Николаевна (1910–2000), известная актриса, деятель культуры, общественный деятель. В эмиграции с 1923 г., жила во Франции.

150 Богомолов Александр Ефремович (1900–1969), посол СССР во Франции (1944–1950).

151 Никаких сведений о родственных отношения В. Н. Муромцевой и Н. Л. Барановой не имеется, см., например, весьма подробную биографическую книгу Барановой-Шестовой Н. Л. Жизнь Льва Шестова.

152 Баранова (урожд. Березовская-Шестова) Наталья Львовна (1900–1993), инженер, мемуарист. Дочь Л. И. Шестова. Во Франции с 1921. Окончила Высшую электротехническую школу в Париже. Помогала отцу в работе, после его смерти занималась его архивом и изданием его книг. Автор книги «Жизнь Льва Шестова» (Париж, 1983). Сотрудничала в газете «Русская мысль». Передала архив отца в Сорбонну.

153 «С Буниным у Шестова были дружеские отношения, они и их семьи бывали друг у друга». – пишет Н. Баранова в книге «Жизнь Льва Шестова» (Т. 2): http://mreadz.com/new/index.php?id= 75498&pages=17 и….=18.

154 «Встречи» – литературный журнал русской эмиграции. Выходил ежемесячно в Париже с января по июнь 1934 года, всего 6 номеров. Главные редакторы: Георгий Адамович и Михаил Кантор.

155 «матинэ» (Matinee, фр.) – литературно-художественное мероприятие, музыкальный концерт и т. п., организуемые, как правило, в утренние часы.

156 Зелюк Орест Григорьевич (1888–1950), издатель, журналист. В 1919 г. эмигрировал, в 1921 г. перебрался в Париж. Создал акционерное издательское дело «Общество художественной печати Вольтер». Один из основателей русского издательского дела во Франции. С 1921 г. владел типографией «Франко-русская печать», которая с 1923 г. печатала газету «Последние новости». Во время Второй мировой войны жил в Марселе, представлял швейцарские газеты, печатал нелегальные издания. Был арестован, затем освобожден. В 1946 г. в своем парижском издательстве «La Presse Fran^aise et Etrangere» выпустил книгу И. А. Бунина «Темные аллеи».

157 Прегель (в третьем браке – Равницкая, Ровницкая) София Юльевна (1897–1972), поэт, прозаик, критик, мемуарист, редактор, издатель, меценат, сестра Б. Ю. Прегеля. Эмигрировала в 1921 г. до 1932 г. жила в Берлине, затем в Париже. С 1934 г. член Объединения русских писателей и поэтов, входила в его правление. В 1942–1947 гг. жила в Нью-Йорке. Редактор-издатель журнала «Новоселье». В 1947 г. вернулась в Париж, куда перенесла издание журнала «Новоселье».

158 Триоле Эльза (собств.: Каган Элла Юрьевна 1896–1970), писательница, журналистка, переводчик. Во Францию переехала в 1918 г. С 1928 г. (второй брак) жена Луи Арагона. Член французской коммунистической партии. В годы оккупации Франции скрывалась в подполье. В 1944 г. первой из женщин была удостоена Гонкуровской премии.

159 Переписка <И. А. Бунина> с Н. Д. Телешовым (1897–1947). С. 628.

160 Муромцева (урожд. Климентова) Мария Николаевна (1856–1946), известная в конце XIX в. оперная певица (сопрано), затем педагог и музыкальный деятель, жена дяди В. Н. Буниной С. А. Муромцева. В эмиграции во Франции, жила в Париже. Руководила вокальной студией Общества истории и искусства (1924). Профессор Русской консерватории в Париже.

161 Поленов Василий Дмитриевич (1844–1927), мастер исторической, пейзажной и жанровой живописи, педагог. Народный художник РСФСР (1926).

162 Из письма В. Д. Поленова от 1877 г.: «Да, я Вас беззаветно люблю, Мария Николаевна, – да что я говорю! Я не Вас люблю, а я тебя люблю, люблю тебя всей силой моей души, всей страстью моего сердца, – ты мое горе, ты моя радость, моя жизнь, мой свет…». – См. Копшицер М. И. Поленов. С. 180–185.

163 Портрет Марии Климентовой был написан Поленовым в 1878 г. и ей же подарен. Его местонахождение в настоящее время неизвестно. В этом же году, а затем в 1883 г. портрет М. Н. Климентовой написал также И. Репин.

164 Это утверждение ошибочно, кисти В. Поленова принадлежит целый ряд портретов, в т. ч., например, Ильи Репина, тоже исполненный им в 1877 г.

165 Поленова (в замуж. Ляпина) Мария Васильевна (1891–1976), художник по прикладным видам искусства, деятель культуры. В эмиграции с 1924 г., жила в Париже.

166 Общество «Быстрая помощь» было создано в 1931 г. с целью поддержки нуждающихся в помощи деятелей культуры «русского Парижа». Бунина, Цетлина, Добрая, Шлезингер и др. лица из бунинского окружения были его активными членами.

167 Имеется в виду Свято-Александро-Невский кафедральный собор имени св. Александра Невского, принадлежащий экзархату православных русских церквей в Западной Европе (Константинопольский патриархат) и находящийся в Париже, в 8-м округе, на улице Дарю (rue Daru); освящён в 1861 г.

168 Имеется в виду довоенная работа в AMAUR (Amicale des Auteurs Russes), по-русски «Общество помощи русским авторам», созданное под патронажем И. Бунина в 1934 г..

169 Конюс (урожд. Рахманинова) Татьяна Сергеевна (1907–1961), пианист, педагог, общественный деятель. Дочь С. В. Рахманинова. В 1918 г. с семьей обосновалась в Нью-Йорке. В 1930-е переехала в Париж. Организовала с сестрой частное издательство «Таир», где были опубликованы книги А. М. Ремизова, И. С. Шмелева и др. Активно занималась благотворительностью.

170 Пархомовский М. А. Конфликт М. С. Цетлиной с И. А. Буниным и М. А. Алдановым / В сб.: Евреи в культуре Русского Зарубежья; Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей / Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2 Сс. 398–407; Винокур Надежда. Сквозь волны времени; Зайцев Б. К. Дни. Иванов Георгий. Избранные письма разных лет. Примеч. 140; Бахрах Александр. Бунин в халате. По памяти, по записям. С. 120–124.

171 Имеется в виду Литфонд.

172 Troyat Henry он же Труайя (собств.: Тарасов или Торосян) Анри (Лев или Левон) Асланович (1911–2007), французский писатель армянского происхождения, родом из России. В 1917 г. выехал с родителями в Германию, с 1921 г. жил в Париже. В 1935 г. издал свои первые романы. Лауреат Гонкуровской премии и член Французской Академии.

173 Так, с аллюзией на рассказы Тэффи, называли русские эмигранты «русский Париж».

174 Симонов Константин (собств. Кирилл) Михайлович (1915–1979), советский прозаик, поэт, киносценарист, журналист и общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1974). Лауреат Ленинской (1974) и шести Сталинских премий. Член КПСС с 1942 года.

175 Устами Буниных. Т. 3. С. 180–183.

176 Мочульский Константин Васильевич (1892–1948), литературовед, критик. В эмиграции с 1920 г., с 1922 г. жил в Париже, преподавал в Богословском институте имени Св. Сергия. Речь идет о его лекции «Жизнь и творчество Достоевского», состоявшейся 2 апреля 1946 года в Обществе духовной культуры.

177 17 мая 1946 года состоялось торжественное собрание, посвященное памяти Патриарха Московского и всея Руси (с 1943 г., после восстановления в СССР института патриархии, с 1937 г. – местоблюстителя патриаршего престола) Сергия (в миру Ивана Николаевича Страгородского, 1867–1944). Патриарх Сергий был похоронен 18 мая 1944 года в Богоявленском патриаршем соборе в Москве. Согласно его воле, митрополит Ленинградский Алексий был назначен местоблюстителем патриархии, а 31 января 1945 года был избран патриархом Поместным собором. На собрании, на котором присутствовала Вера Николаевна, показывали фильм о похоронах патриарха Сергия и об избрании патриархом Алексия I.

178 Зеелер Владимир Феофилович (1874–1954), адвокат, журналист, общественный деятель, министр внутренних дел в правительстве А. И. Деникина (1920 г.). В эмиграции с 1920 г., жил во Франции, с 1924 г. Генеральный секретарь парижского Союза русских писателей и журналистов, участвовал в деятельности общества «Быстрая помощь», один из основателей и редактор газеты «Русская мысль».

179 Симонов Константин. «Глазами человека моего поколения». Размышления о И. В. Сталине; Львов Аркадий. Неудавшаяся миссия: как Симонов возвращал в Россию Ивана Бунина.

180 Там же.

181 Там же.

182 Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей. С.400.

183 Письмо И. А. Бунина к С. А. Циону № 26 от 5 августа 1946 г. / В кн.: И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. I. С. 311.

184 30 сентября – на Руси праздновали православный «женский день», т. н. «Вселенские бабьи именины» – Вера-Надежда-Любовь и мать их София.

185 У Алексея Жирова неподалеку от Грасса имелась небольшая ферма.

186 Речь идет о курортном «Русском Доме» в Жуан ле Пэн (деп. Приморские Альпы).

187 Беляев Борис Никандрович (1880–1956), доктор медицины, прозаик (литературный псевдоним: Б. Н. Щербинский), масон. Специалист по внутренним болезням. Практиковал в Париже (1930-е). Член правления Общества «Быстрая помощь» (1931–1932), член Общества русских врачей имени Мечникова (с 1934). Работал врачом в Русском Доме в Жуан ле Пэн. Пользовался, как врач, большим доверием И. А. Бунина. Написал роман-дневник «Postscriptum» (Париж, 1938), публиковался в журнале «Числа». Хранитель архива Ложи Юпитер (1932–1933). Увлекался музыкой, был незаурядным пианистом, избирался в правление и административный совет Российского музыкального общества за границей.

188 Айтов Владимир Давыдович (Давидович) (1879–1963), доктор медицины, кардиолог, общественный деятель, масон, спортсмен. Занимался регби. Получил золотую медаль на Олимпийских играх в Париже (1900). В 1918 г. навсегда уехал во Францию. В 1920 г. один из создателей организационного комитета помощи беженцам при Красном Кресте. В 1923 г. вошел в комитет Лиги борьбы с антисемитизмом. Оказывал больным безвозмездную помощь, призывал к этому своих коллег. Во время оккупации Франции был депортирован в лагерь Бухенвальд. Освобожден в 1945 г.

189 Имеется в виду приезд Марка Алданова.

190 Вторую дополненную версию книги «Темные аллеи» Орест Зелюк выпустил в своем издательстве «La Presse Fransaise et Etrangere» в конце ноября 1946 г. Большинство рассказов было написано во время Второй мировой войны в Грассе.

191 В. Варшавский и Л. Зуров работали ночными сторожами одного парижского гаража.

192 Кускова (урожд. Есипова) Екатерина Дмитриевна (1869–1958), политический и общественный деятель, публицист, издатель. В 1922 г. вместе с мужем была выслана за границу. Жила в Берлине. Была избрана председателем Берлинского комитета помощи заключенным и ссыльным в России (Политического Красного Креста).

В 1924 г. переехала в Прагу, с 1939 жила в Женеве. Автор воспоминаний «Давно минувшее» («Новый журнал», 1955–1958).

193 Маковский Сергей Константинович (1877–1962), надворный советник, поэт, литературный и художественный критик, искусствовед, издатель, деятель культуры, масон. Основатель и редактор журнала «Аполлон» (1909–1917). В 1920 г. эмигрировал, с 1925 г. жил в Париже. Член-основатель Общества «Икона» в Париже (1925), соредактор газеты «Возрождение», ее секретарь и руководитель литературно-художественного отдела. Член Союза русских писателей и журналистов, в 1947 вышел из Союза в знак протеста против исключения из Союза его членов, принявших советское гражданство. Директор и редактор издательства «Рифма», издававшего поэтические сборники русских эмигрантов (1949–1959).

194 Серов Сергей Михеевич (1884–1960), военный врач, общественный и церковный деятель. С начала 1920-х жил в Париже. Работал в госпитале Лаэннек. Заведовал амбулаторией имени Св. Патриарха Тихона при Сергиевском подворье, оказывал безвозмездную медицинскую помощь русским эмигрантам. В 1930-е гг. вошел в Союз деятелей искусства, бесплатно лечил его членов. Член Союза ревнителей памяти императора Николая II. Семейный доктор Буниных, Зайцевых, Шмелевых, Осоргиных.

195 У А. В. Амфитеатрова было двое сыновей-музыкантов. По-видимому, у Буниной речь идет о младшем сыне – Амфитеатрове Максиме Александровиче (1907-?), концертирующем виолончелисте.

196 Клягин Александр Павлович (1884–1952), инженер-технолог, предприниматель, благотворитель, масон. С 1924 г. жил в Париже. Работал как инженер и техник-изобретатель в области автомобилестроения. С 1929 г. владел отелем «Наполеон» в Париже. В 1936 г. пожертвовал средства на строительство храма Александра Невского в Бизерте. Во время Второй мировой войны жил в Грассе по соседству с семьей И. А. Бунина, помогал писателю материально. Два своих имения около Грасса предоставил французскому Сопротивлению. Несколько раз был арестован, содержался в лагерях Драней и Компьень. Строил для немцев Атлантический вал. Для этих работ приглашал военнопленных из Германии, устраивал им свободные документы и отпускал. В ноябре 1944 г. был обвинен в пособничестве немцам и приговорен к денежному штрафу.

197 Николаевский Борис Иванович (1887–1966), революционер-меньшевик, историк, архивист, публицист, прозаик, общественный и политический деятель. В 1919–1921 гг. возглавлял Московский историко-революционный архив. В 1922 г. был выслан из Советской России, жил в Берлине, где заведовал Русским социал-демократическим архивом. В 1933 г. переехал в Париж. В 1940 г. уехал в Нью-Йорк. Свой архив по истории русского освободительного движения и литературе передал Гуверовскому институту войны, революции и мира при Стэнфордском университете, оставаясь его хранителем.

198 Зернов Владимир Михайлович (1904–1990), доктор медицины, профессор, крупный гематолог. Эмигрировал в 1921 г. С 1929 г. жил в Париже. Работал в Пастеровском институте. Был врачом амбулатории при Сергиевском подворье. Участвовал в работе Русского студенческого христианского движения (РСХД). В 1942–1943 гг. осуществлял в своем врачебном кабинете бесплатный прием больных и нуждающихся прихожан Введенской церкви в Париже.

199 Вербов Самуэль (Сергей) Федорович (1883–1976), доктор медицины, уролог. В эмиграции жил сначала в Берлине, а с 1930-х в Париже. Работал врачом.

200 Кодрянская (урожд. фон Гернгросс) Наталья Владимировна (1901–1983), детский писатель, литературовед, мемуарист. Жена И. В. Кодрянского. Окончила Московский институт благородных девиц. Эмигрировала в Женеву. В 1927 г. переехала в Париж. В 1940 г. уехала в США, проживала в Нью-Йорке. После войны подолгу жила во Франции. Публиковалась в «Новом журнале», «Новоселье», «Новое русское слово», «Русская мысль».

201 По-видимому, речь идет о Гагарине Евгении Николаевиче (1895–1973), капитане лейб-гвардии, авторе мемуаров и поэте. После войны жил в Аргентине.

202 Паша М. – личность не установлена.

203 Контора Кука – туристическое и транспортное агентство

204 Французский перевод документальной антибольшевистской книги В. А. Кравченко «Я выбрал свободу» вышел в 1947 г., тогда же получил премию Сент-Бева и одновременно стал объектом клеветнической кампании коммунистов и различного рода просоветских групп.

205 Бунин в продолжение многих лет страдал сильными геморроидальными кровотечениями.

206 Немировская Ирина Львовна (Арьевна) (1903–1942), французский прозаик русско-еврейского происхождения. Родилась в Киеве, в 1918 г. эмигрировала и в начале 1920-х гг. поселилась в Париже. Училась в Сорбонне, получила степень лиценциата. С 1923 г. выступила как романистка и драматург. Автор большого числа книг на французском языке, в том числе La Vie de Tchekhov» («Жизнь

Чехова», 1946), опубликованной посмертно – именно о ней говорит Бунина в своем письме на французском языке. В 1930 г. по ее роману «David Golder» режиссером Ж. Дювивье был снят кинофильм. После оккупации Франции германскими войсками арестована и 17 июля 1942 г. отправлена в концлагерь Аушвиц, где и погибла.

207 Мадемуазель Имбер – француженка, помогавшая Буниной по дому.

208 Тамара Бродская – это, по всей видимости, Величковская-Жаба (урожд. Прядченко, по др. сведениям Миллер) Тамара Антоновна (1908–1990), поэт, прозаик, журналист, танцовщица, певица. Жена поэта Алексея Величковского (1904–1972), который через Е. Н. Жирову был близок к дому Буниных (впоследствии он стал мужем Е. Жировой), публицистов Сергея Жабы (1894–1982) – во втором браке, и Бориса Бродского (1901- не ранее 1951). В эмиграции с 1920 г., во Франции – с 1925 г. Работала на ткацкой фабрике в Лионе. С 1927 участвовала в культурной жизни Лиона и Гренобля. После войны перебралась в Париж, где вела активную литературно-общественную деятельность.

209 Авион – корреспонденция, отправленная с авиапочтой.

210 Французский вагон-купе второго класса – 3 полки одна над другой, в свободном углу столик, под ним умывальник.

211 Французский вагон-кушет – закрытое отделение с 6-ю полками, по 3 с каждой стороны.

212 Du chemin (L’Esprit du Chemin) – известная туристическая компания.

213 Ставровы – Ставров (собств. Ставропуло) Перикл Ставрович (1895–1955), поэт, прозаик, литературный критик, переводчик, редактор, общественный деятель. Участник литературного кружка в Одессе, где в 1918 г. познакомился с Буниным. С 1920 г. в эмиграции, в 1926 г. обосновался в Париже. Член Союза русских писателей и журналистов. В годы оккупации Парижа в своей квартире нелегально проводил заседания Объединения, встречи литераторов. В 1945 г. вместе с С. Маковским выпускал литературный журнал «Встреча» (вышло два номера) с участием И. Бунина, Б. Зайцева, А. Ремизова и др. Муж художника-декоратора Ставровой Марины Ивановны.

214 Отношения Бунина с Гукасовым были испорчены еще в 1927 г., когда вследствие отставки П. Б. Струве с поста главного редактора гукасовской газеты «Возрождение» он с большой группой единомышленников покинул авторский коллектив этой газеты, и долгие годы оставались неприязненными. С конца 1940-х гг. Бунин вновь стал с ним сотрудничать, опубликовав в его издательстве «Возрождение» в 1950 г. свои «Воспоминания»

215 Фамилия написана Буниной неправильно, имеется в виду Протасов Николай Иванович (1880–1957), капитан I ранга, педагог, общественный деятель. В эмиграции жил на юге Франции. Был директором ряда русских школ, в последние годы жизни заведовал хозяйством в Русском Доме в Жуан ле Пен (деп. Приморские Альпы).

216 Митрополит Владимир (в миру Вячеслав Михайлович Тихоницкий; 1873–1959), епископ Константинопольской православной церкви, митрополит Белостокский, экзарх Западноевропейского Экзархата русских православных приходов.

217 Вечер Зурова состоялся 26 апреля 1947 года, см. ниже.

218 «Зимний дворец» – название неоконченного романа Л. Зурова.

219 Святая ночь – последняя пасхальная субботняя ночь (Великая суббота) перед Воскресением.

220 Грюар – грюйер (фр. Gruyere) – традиционный швейцарский сыр, получивший своё название по региону, где он производится. Это твёрдый жёлтый сыр без дырок, имеющий острый пикантный аромат и слегка ореховый вкус.

221 Манухин Иван Иванович (1882–1958), врач-терапевт, ученый-иммунолог, общественный деятель. Специализировался по иммунологии. Был врачом А. М. Горького, при содействии которого в 1921 г. с женой выехал во Францию. Жил в Париже. Имел частную практику. Лечил многих русских бесплатно, помогал неимущим.

222 Имеется в виду «Русская мысль»

223 Лазаревский Владимир Александрович (1897–1953), журналист, редактор, переводчик, общественный деятель. С середины 1920-х гг. жил в Париже. Выпускающий редактор парижской газеты «Возрождение». Во время Второй мировой войны входил в Комитет по организации представительства русской национальной эмиграции, занимался вопросами выдачи пропусков. После войны организовал Российский национальный союз. Основатель и первый редактор парижской газеты «Русская мысль» (1947). Вложил в издание первого номера почти весь свой капитал.

224 Тото Познер – Спири-Меркантон (урожд. Познер) Виктория (Тото) Александровна (1911–2006), киномонтажер, режиссер, редактор, руководитель кинопродукции. Эмигрировала с родителями в 1922, до 1925 жила в Берлине, затем в Париже.

225 Колэн (фр. Le colin) – блюдо из рыбы хек.

226 По-видимому, Шиловская Софья Никитична.

227 Гавронский Дмитрий Осипович (1883–1949), философ, общественный деятель, брат А. О. Гавронской-Фондаминской. В Париже до и после войны бывал наездами.

228 По-видимому, имеются в виду книги для чтения.

229 Глаша – по-видимому, Шик (урожд. Александрова) Глафира Исааковна (1885–1959), близкая знакомая В. Н. Буниной и М. С. Цетлиной, жена богатого меховщика-предпринимателя и благотворителя А. И. Шика (1878–1959), в эмиграции после 1918. Жила в Париже. Участвовала в работе общественных организаций. В 1933 г. была избрана в Комитет помощи нуждающимся евреям в России.

230 Гржебина (Гржебина-Воловик) Лия Зиновьевна (1906–1989), балерина. В эмиграции с 1921 г. После войны солистка Русского балета Ирины Гржебиной. Выступала в концертах и на вечерах. В 1969–1972 преподавала в Школе русского балета Ирины Гржебиной.

231 Гришин (собств.: Пошивайло) Григорий Евгеньевич (1909–1988), оперный певец (тенор). В 1929 г. приехал в Париж. Сотрудничал в качестве хориста с Русской оперой в Париже. Окончил в 1935 г. Русскую консерваторию в Париже (класс В. А. Бернарди). Вел активную концертно-исполнительскую деятельность, в 1971 г. провел свой 200-й концерт.

232 Кодреи – имеются в виду супруги Кодрянская Н. В. и Кодрянский Исаак Вениаминович (1894–1980), представитель фирмы лампочек «Tungsten», меценат, сионист. При переезде в США в 1940 г. они англизировали свою фамилию и стали писаться Codray (Кодрей).

233 По-видимому, имеется в виду Тамара Бродская (см. выше).

234 Шаховская (в замужестве Малевская-Малевич, графиня) Зинаида Алексеевна, княжна (1906–2001), поэт, прозаик, мемуарист, журналист, редактор. Жена С. С. Малевского-Малевича. В 1920 г. эмигрировала. В начале 1930-х гг. обосновалась в Брюсселе. Во время Второй мировой войны – сестра милосердия во французском военном госпитале (1940), участник Сопротивления (1941). В 1942–1945 гг. работала в Лондоне редактором Французского информационного агентства (AFI), в 1945–1947 гг. – военным корреспондентом в Германии. Вела репортажи с Нюрнбергского процесса. Поселилась в Париже. Главный редактор газеты «Русская мысль» (1968–1978). Занималась общественной и благотворительной деятельностью.

235 Малевский-Малевич Святослав Святославович, граф (1905–1973), дипломат, химик, художник. Муж 3. А. Шаховской. В 1964–1973 работал администратором газеты «Русская мысль».

236 Голубовская Валентина Лазаревна (1907–1995), дочь Б. С. Голубовской-Нилус и приемная дочь художника Петра Александровича Нилуса (1869–1943) – близких друзей Буниных.

237 Хигерович – по-видимому, сын Льва Григорьевича Хигеровича, директора Московского промышленного банка, в эмиграции жившего в Париже (ум. 1929 г.).

238 Стамбулли – прав. Стамболли Вера Иосифовна (1912–1996), общественный деятель, предприниматель, артистка-любительница. С начала 1930-х гг. жила в Париже. Член Караимского общества во Франции. В 1946 г. организовала Союз ревнителей искусства (для творческой молодежи, с 1947 г. Объединение молодых деятелей русского искусства), проводила литературно-музыкальные вечера с участием членов Союза, выступала на них как чтец и конферансье.

239 По-видимому, Красовский Георгий Антонович (1915–2011, Париж), спортсмен, редактор, общественный деятель. В 1920 г. эмигрировал с родителями, в 1924 г. приехал во Францию. Окончил Русскую гимназию в Париже, Институт физического воспитания. Работал шофером. В 1949 г. основатель Клуба застенчивых в Париже.

240 Летю (фр. Laitue) – салат латук.

241 Шузвилль Жан – Jean Chuzeville (1890? – не ранее 1968), французский переводчик художественной литературы с немецкого, итальянского и русского языков, работал в частности вместе с А. Ремизовым.

242 Компринэ – отдельная упаковка.

243 Каплан Михаил Семенович (1894–1979), книготорговец, издатель. В 1929 г. возглавил издательство и книжный магазин «Дом книги» (9, rue de ГЕрегоп, 6-е). Сотрудничал с берлинским издательством «Петрополис». Во время Второй мировой войны был трижды арестован. После войны наладил перевозку книг из СССР, сотрудничал с «Международной книгой». Обслуживал университеты, библиотеки по всему Западу. В 1955 г. создал вторую фирму с сыновьями «Инокнига».

244 Персональная выставка живописных работ Александры Прегель проходила в галерее de l’Elysee.

245 Хмара Григорий Михайлович (1887–1970), актер театра и кино, режиссер. С 1910 г. актер в 1-й студии Московского Художественного театра (МХТ). В 1922 г. после гастролей МХТ остался в Германии. В начале 1930-х гг. поселился во Франции.

246 Тарасова (урожд. Оробченко) Ирина Игоревна (189?-1964), хористка, общественница.

247 де Кальве – личность не установлена.

248 Павловские – возможно, супруги Павловский Сергей Павлович (1896–1957), лейтенант флота. В эмиграции с 1921 г., жил в Париже. Работал шофером такси. Член Союза русских шоферов; Павловская Евгения Кузьминична (1896–1973), общественный деятель.

249 Копанейцы – Компанеец Нина Яковлевна (Род. 1937), сценарист, кинематографист, дочь Я. Компанейца. Компанеец Яков (Жак) (1906–1956), инженер, сценарист. Отец Н. Я. Компанеец. Учился в Ленинградском университете и Политехническом институте в Берлине. В эмиграции жил в Берлине. С 1931 г. работал в кинематографе. В 1936 г. приехал в Париж. Автор 80 киносценариев к фильмам известных французских кинорежиссеров.

250 Мага Михаил Израилевич (1908–1988?), ученый-физик, преподаватель, занимался исследовательской деятельностью в центре научных исследований (CNRS). В 1942–1944 гг. преподавал в Принстонском университете (штат Нью-Джерси), затем в Высшей свободной школе в Нью-Йорке. С 1957 г. директор по исследовательской работе в CNRS и профессор факультета наук Парижского университета.

251 Левины – возможно, Левин Семен Яковлевич (1890–1958), предприниматель, масонский деятель или Левин Борис (1911–1978), кинорежиссер, монтажер. В эмиграции во Франции.

252 «Возрождение» – журнал, издававшийся А. О. Гукасовым в Париже в 1949–1974 гг.

253 По поводу смерти брата.

254 Имеется в виду последнее прижизненное собрание сочинений Бунина, выпущенное издательством «Петрополис» в 1934–1936 гг., принадлежавшем Я. Н. Блоху (1892–1968) и А. С. Кагану (1888–1983). Согласно «Литературному завещанию» Бунина, «“Собрание сочинений”, изданное “Петрополисом”, следует считать последней авторской редакцией вошедших туда произведений». – См. Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 9. С. 481.

255 Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965), советский литературовед, критик. Лауреат. Проводил «линию партии» в литературе. Непременный участник всех «проработочных кампаний» 20-50-х годов. Имел репутацию крайнего догматика и отъявленного реакционера.

256 Vendee – Вандея, департамент на атлантическом побережье северо-западной Франции.

257 Touring Club – организация, поддерживающая моторизованный туризм в различных европейских странах.

258 Marly-le-Roi – город, расположенный примерно в пятнадцати километрах к западу от Парижа, в десяти километрах к северу от Версаля.

259 Ника – личность не установлена.

260 Окулист Бронштейн – личность не установлена.

261 Имеется в виду дом отдыха в Жуан ле Пен.

262 homme de menage (фр.) – уборщица.

263 Femm’a – сиделка.

264 Краснов Петр Николаевич (1869–1947), генерал, атаман Всевеликого Войска Донского, военный и политический деятель, писатель и публицист. Во время Второй мировой войны занимал пост начальника Главного управления казачьих войск Имперского министерства восточных оккупированных территорий. В мае 1945 года выдан британским командованием советской военной администрации, этапирован в Москву, где по приговору Верховного Суда СССР был повешен в Лефортовской тюрьме в январе 1947 года.

265 Намек на обвинения со стороны «непримиримых» в предательстве Буниным «белой идеи» и косвенной причастности вследствие этого к выдаче англичанами Советам генерала Краснова, верой и правдой служившего нацистам.

266 Бунин И. А. Собр. сочинений в 9 томах. Т. 7. С. 353. Алданов М. Предисловие к книге И. А. Бунина «О Чехове».

267 pull-over (англ.) – пуловер.

268 Возможно, речь идет о книге: Литературные салоны и кружки: первая половина XIX века / Под ред. Н. Л. Бродского. – М.; Л.:1930.

269 Каратыгин Петр Андреевич (1805–1874), русский актёр и очень плодовитый драматург. Его «Записки» впервые были изданы в 1880 г. (СПб: Издание П. П. Каратыгина, типография А. С. Суворина).

270 Крымов Владимир Пименович (1878–1968), предприниматель, прозаик, журналист, издатель. До Революции, много путешествуя за рубежом, издал две книги путевых очерков и рассказов. Коммерческий директор издательства «Новое время» и редактор-издатель журнала «Столица и усадьба» (1913–1917). В 1917 г. выехал из Петербурга в кругосветное путешествие. В 1923 г. поселился в Берлине. Редактировал газету «Голос России», был ее владельцем. В Берлине издал целый ряд своих книг. С 1933 г. жил во Франции, имел виллу в Шату, на которой устраивал приемы для русских писателей, великих князей, политических деятелей. Член Союза русских писателей и журналистов. Публиковался в журналах «Молодая Россия», «Сполохи» (Берлин), газетах «Время» (Берлин), «Новое русское слово», «Русская мысль», альманахе «Мосты» (Мюнхен) и др.

271 Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 томах. Т. 9. С. 219.

272 Паншон (Punshon) Эрнест Робертсон (01.01.1872 – 01.01.1956), – английский писатель и литературный критик, мастер детективного жанра.

273 Письмо в редакцию / В кн.: И. А. Бунин: Публицистика 1918–1953 годов. – М.: Наследие, 1998. С. 123.

274 Газета «Русские новости» имела репутацию просоветского органа.

275 Рощина-Инсарова (урожд. Пашенная, в браке графиня Игнатьева) Екатерина Николаевна (1883–1970), драматическая артистка, педагог, деятель театра, общественный деятель. С 1919 г. в эмиграции, с 1925 г. жила в Париже. На сцене играла до 1949 г… В последний раз выступила в 1957 г. на вечере памяти Н. А. Тэффи.

276 Черняк – личность не установлена.

277 Place de Ternes – площадь в Париже.

278 Поллак Евгения – личность не установлена.

279 Anatole de la Foye, Place de la Porte-Maillot – парижские улица и площадь.

280 Сантюр (фр. Ceinture) – поезд окружной железной дороги.

281 la cueillette fart le femme (фр.) – одежда делает женщину.

282 Видимо, речь идет о том, что доктор Беляев и его супруга вынуждены были покинуть Русский Дом в Жуан ле Пэн.

283 Винокур Надежда. Новое о Буниных.

284 Цетлин-Доменик А. Моя семья: Из воспоминаний / / Новый журнал. – 1991. – №. 184–185. С. 410.

285 Устами Буниных. Т. 3. С. 184.

286 Цетлин-Доменик А. Моя семья: Из воспоминаний / / «Новый журнал». – 1991. – №. 184–185. С. 405.

287 Дубовиков А. Н. Выход Бунина из Парижского Союза писателей. С. 388–407.

288 Пархомовский М. А. Конфликт М. С. Цетлиной с И. А. Буниным и М. А. Алдановым. С. 310–325.

289 Уральский М. «Нетленность братских уз»: переписка И. М. Троцкого, И. А. Бунина и М. А. Алданова / / Новый журнал-2014. – № 277. С. 256–306.

290 Писатель Борис Зайцев был знаком с Буниным с начала 1900-х гг. и в течение более 40 лет поддерживал с ним тесные дружеские отношения.

291 В Союзе русских писателей и журналистов состояло в то время 128 членов.

292 Леонид Зуров в 1945–1946 гг. сотрудничал в газетах «Советский патриот», затем «Русские новости», финансируемых Москвой.

293АлдановМарк. Письма из Ниццы / Публикациям. Адамович / / Новый журнал. – 2012. – № 267, цитируется по: URL: http://www.newreviewinc.com/?р=1067.

294 Зайцев Б. Дни. Тринадцать лет. (Об Н. А. Бунине) / / Русская мысль, 1966, а также в кн.: Дни. – М.-Париж: YMCA-Press: PyccKnft путь, 1995. С. 402–403.

295 Сургучев Илья Дмитриевич (1881–1956), писатель, драматург, очеркист, литературный критик, филолог (синолог), коллекционер, общественный деятель. Во время оккупации Франции сотрудничал в газете «Новое слово» (Берлин), руководил секцией литераторов в газете «Парижский вестник». В 1945 г. был приговорен к шести месяцам тюремного заключения за ряд публикаций. С 1955 г. был литературным советником журнала «Возрождение».

296 Из письма М. С. Цетлиной – В. Н. и И. А. Буниным от 20.12.47 в: Алданов Марк. Письма из Ниццы / / Новый журнал. – 2012: http:/ /www.newreviewinc.com/?р=1067

297 Устами Буниных. Т. 3. С. 186.

298 Переписка Тэффи с Н. А. и В. Н. Буниными. 1939–1948 / Публ. Р. Дэвиса и Э. Хейбер / / Диаспора. <Вып.> 2. – СПб.: 2001. С. 548–549.

299 Имеется в виду Прегель Борис Юльевич (1893–1976), ученый-физик, крупный предприниматель, общественный деятель и благотворитель, второй муж А. Н. («Шурочка») Цетлиной.

300 Доменик (Dominique; собств. Dreyfus) Жан-Франсуа (1921–1989), активный участник французского Сопротивления, второй муж А. М. Цетлин-Доминик.

301 Устами Буниных. Т. 3. С. 187.

302 Письма И. Бунина к Зайцеву / Публикация А. Звеерса / / Новый журнал. – 1980. – № 138. С. 173.

303 Пархомовский М. А. Конфликт М. С. Цетлиной с И. А. Буниным и М. А. Алдановым. С. 314–317.

304 Тэффи Н. А. Переписка Н. А. Тэффи с Буниными 1939–1948/ Публикация Ричарда Дэвиса и Эдит Хейбер. – Диаспора. Вып. 2. – СПб.:2001. С. 548–556.

305 Дубовников А. Н. Выход Буниных из парижского Союза писателей. С. 402–404.

306 Ibid. С. 404–405.

307 Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture: Nadezhda Aleksandrovna Teffi Papers, 1900–1953.

308 Партис 3. Марк Алданов.

309 Алданов Марк. Письма из Ниццы: Письмо М. Алданова М. Г. Лунцу от 06.01.1946 г.: http://drupal.newreview.webfactional.com/марк-алданов-письма-из-ниццы

310 Намек на денежную ренту, выплачиваемую по слухам якобы Бунину Цетлиной.

311 Георгий Адамович в своем отзыве об этом вечере писал: «Бунин отнесся к своему времени с высокомерием, наполовину основательным, наполовину ошибочным, и оттого, слушая его, хотелось воскликнуть: как верно и как неверно… <…> Произошло всего-навсего недоразумение, когда-нибудь разъяснится и оно». – Русские новости. – 1948, № 179. С. 4.

312 Союз русских писателей и журналистов в Париже был создан в июле 1920 г. (до декабря 1922 года – Союз русских литераторов и журналистов). Первым председателем Союза избран был И. А. Бунин. В октябре того же года был принят устав Союза. С 1921 г. Союз возглавил П. Н. Милюков, в течение многих лет он был почти бессменным его председателем. Функции секретаря Союза многие годы исполнял В. Ф. Зеелер. Ежегодно производилось переизбрание правления Союза, которое постоянно пополнялось новыми членами. В правление Союза за время его существования входили также А. А. Яблоновский, К. Д. Бальмонт, В. Ф. Булгаков, А. И. Куприн, М. Л. Слоним, С. И. Варшавский, Б. К. Зайцев, И. С. Шмелев, М. А. Алданов, Дон-Аминадо, Н. А. Тэффи, Саша

Черный, К. И. Зайцев, В. В. Руднев и др. Бунин 24 ноября 1933 года был избран почетным членом Союза.

313 Яблоновский (собств. Потресов), Сергей Викторович (1870–1953), писатель, журналист, литературный и театральный критик, преподаватель, общественный деятель. Работал в редакции московской газеты «Русское слово» (1901–1917). Активный член Партии народной свободы. В начале 1920 г. эмигрировал во Францию. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже, парижского комитета Партии народной свободы, комитета Лиги борьбы с антисемитизмом. С 1947 г. член бюро Издательского фонда «Русской мысли».

314 Купченко В. П. Послания Максимилиана Волошина / / Наше наследие.-1989. – № 1(7). С. 99–100.

315 В 1953–1958 М. С. Цетлина издавала в Нью-Йорке свой собственный литературный журнал «Опыты», вышло девять номеров.

316 Пархомовский М. А. Конфликт М. С. Цетлиной с И. А. Буниным и М. А. Алдановым. С. 311.

317 Очерк «Третий Толстой» был напечатан: Новое русское слово. – 1950. – № 13764-13766 (1,2, 3 января).

318 Алданов имеет в виду А. В. Бахраха

319 Седых А. Памяти И. М. Троцкого.

320 Имеется в виду ОРТ.

321 В начале 1950-х 1 доллар США стоил около 350 франков.

322 «…хирург был первоклассный, русский француз Дюфур, потомок того книжника, у которого был при Пушкине книжный магазин». Бабореко А. К. Последние годы И. А. Бунина: (новые материалы) / / Вопросы литературы.-1965. – № 3. С. 253–256

323 Возможно, речь идет о М. С. Цетлиной.

324 Телешова (урожд. Корзинкина) Елена Андреевна (1869–1943), художница, ученица В. Д. Поленова, жена старого друга Бунина писателя Н. Д. Телешова.

325 Бунин И. А. Публицистика 1918–1953 годов. С. 191–192.

326 Бунин И. А. Мы не позволим (О статье Александрова о Есенине)// Новое русское слово. – 1951. – 1951. – № 14136 (7 января). С. 3.

327 Тартак Илья Львович (1889–1981), педагог, критик. В Канаду, по-видимому, попал в середине 1910-х гг., в 1918 г. окончил университет Макгил в Монреале. Литературный критик «Нового русского слова» с 1926 г. В 1946–1976 гг. преподаватель New School of Social Research в Нью-Йорке; Берг В.М. – член Литфонда, ответственный за связи с общественностью.

328 Александрова (урожд. Мордвинова) Вера Александровна (1895–1966), литературный критик, публицист, редактор. В 1922 г. эмигрировала в Берлин, в 1933 г. переехала в Париж, в 1940 г. вместе с редакцией «Социалистического вестника» – в Нью-Йорк. В 1952–1956 гг. главный редактор Издательства имени Чехова в Нью-Йорке.

329 Буквально теми же словами Бунин пишет о своем отказе удовлетворить просьбу И. М. Троцкова в письме к М. Алданову от 9 февраля 1951 года, см. Переписка И. А. Бунина с М. А. Алдановым / / Новый журнал. – № 154. С. 102.

330 По всей видимости, здесь имеется в виду американская писательница и общественная деятельница Перл Бак (Pearl Buck, 1892— 1973), лауреат Нобелевской премии по литературе в 1938 г., которая согласилась возглавить в США комитет по празднованию 80-летия Бунина и собрать для него некоторую сумму денег, но из этой затеи ничего не вышло.

331 Щербаков Евгений (1917–1974), поэт, в эмиграции жил во Франции. Член Союза русских писателей и журналистов в Париже (в 1947 вышел из Союза). Опубликовал стихи в сборнике Объединения молодых деятелей русского искусства и науки (Париж, 1947, был редактором сборника) и в сборнике «Эстафета» (Париж; Нью-Йорк, 1948). Близкий знакомый Л. Зурова.

332 Вреден Николай Романович (1901–1955), переводчик, издатель, редактор. С 1920 г. в эмиграции, жил в Нью-Йорке, в 1951–1955 гг. был директором «Издательства им. Чехова».

333 Под Ди-Пи – «перемещённое лицо» – калька с англоязычного термина «displaced person», аббревиатура которого произносится как «ди-пи», здесь понимаются послевоенные беженцы, будущие эмигранты «второй волны».

334 В. Зеелер до 1940 г. руководил парижским банком «Credit mutuel».

335 Имеется в виду статья П. С. Степановой-Мельгуновой (1881–1974) в одной из книг в журнале «Возрождение». Усмотрев в ней обвинение своей персоны в просоветских симпатиях, Бунин посчитал, что это не только мнение автора статьи, но и ее мужа С. П. Мельгунова.

336 Речь идет об Олечке Жировой, которую Бунин знал с 6 лет, очень любил.

337 Рош Ха-Шана – еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей (тишри) по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). С этого дня начинается отсчёт дней нового еврейского года.

338 Речь идет о разборе архива Бунина, который Алданов уговаривал его продать Колумбийскому или какому-то иному университету США.

339 Эти выписки И. А. Бунин использовал в работе над книгой «О Чехове», вышедшей в издательстве им. Чехова в 1955 г.

340 Зелинский Николай Дмитриевич (1861–1953), выдающийся химик-органик, один из основоположников органического катализа и нефтехимии в России, Марк Ландау-Алданов, сам весьма известный ученый-химик, был с ним, несомненно, знаком.

341 Имеются в виду Московские высшие женские курсы В. И. Гернье, химическое отделение которых закончила Вера Муромцева-Бунина.

342 Исти – скорее всего имеется в виду, «Асти спуманте» – сладкое белое игристое вино, которое производится в южном Пьемонте, в основном в окрестностях городов Асти.

343 Я. Б. Полонский неожиданно тяжело заболел в середине ноябре 1951 года и 28 ноября скончался. – см. запись В. Н. Буниной в дневнике 1 декабря 1951 года: «Вчера хоронили Я. Б. Полонского. Сгорел в одну неделю от болезни сердца». – Устами Буниных. Т. 3. С.204.

344 Издательство им. Чехова, созданное в рамках проекта Фонда Форда и Восточноевропейского фонда в 1951 г., просуществовало до 1956 г. и за эти годы выпустило в свет 3 книги Марка Алданова.

345 memento mori (лат.) – помни о смерти.

346 Le Monde (фр. Мир) – популярная французская ежедневная вечерняя газета леволиберальных взглядов с тиражом более 300 тыс. экземпляров.

347 Троцкая (урожд. Шварцберг) Анна Родионовна (1882–1957), филолог, выпускница историко-филологического факультета Венского университета, жена И. Троцкого, с которой Бунины и Алдановы были лично знакомы.

348 Л. Ф. Зуров вернулся домой после лечения в клинике 12 декабря 1953 года.

349 «Марьянка» – последняя книга прозы и лирики Л. Ф. Зурова (Париж, 1958). См. Белобровцева Ирина. Видно, моя судьба, что меня оценят после смерти / / Звезда. – 2005. – № 8. С. 52–60.

350 Булгаков Валентин Фёдорович (1886–1966), последователь и последний секретарь Л. Н. Толстого. Руководитель ряда литературных музеев. Активный христианский анархист-толстовец и антимилитарист, пережил и царские застенки и немецкий концлагерь (1941–1945). В 1923 г. выслан из СССР, жил в Праге. В 1934 г. в Збраславском замке близ Праги основал Русский культурно-исторический музей, в котором собрал богатые коллекции русского искусства, рассеянные по многим странам мира (картины, предметы старины, рукописи, книги). В 1948 г. Булгаков принял советское гражданство и вернулся в СССР. Поселился в Ясной Поляне, где в течение почти 20 лет был хранителем Дома-музея Л. Н. Толстого.

351 В. Н. Бунина, с 1955 г. получавшая от СП СССР пожизненную пенсию в размере 80000 франков в месяц, была склонна передать весь архив мужа на родину. Однако после ее скоропостижной кончины наследником архива оказался Леонид Зуров, который, последовав совету Милицы Грин, передал архив на хранение в Лидский университет. Сегодня архивы Бунина сосредоточены в двух крупнейших хранилищах: Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ, г. Москва) и Русского архива Лидского университета (LAR/PAP, г. Лидс, Великобритания), кроме того, материалы И. А. Бунина присутствуют в других государственных и частных собраниях.

352 Водов Сергей Акимович (1898–1968), юрист, журналист, редактор. В эмиграции с 1920 г., с 1925 г. жил в Париже. Сотрудничал в «Последних новостях» и еженедельнике «Борьба за Россию». Генеральный секретарь Русского национального комитета в Париже (1930-е гг.). Один из основателей (1947 г.), член редакционной коллегии (с 1949 г.) и редактор (с 1958 г.) газеты «Русская мысль». Печатал статьи по вопросам международной политики и политики СССР, а также посвященные Н. В. Гоголю, А. П. Чехову, Б. К. Зайцеву, М. А. Алданову и др.

353 Андреева Мария Фёдоровна (урожд. Юрковская, в первом браке Желябужская; 1868–1953), русская актриса, общественная и политическая деятельница (большевичка), гражданская жена Максима Горького (1904–1921 гг.).

354 Имеется в виду вдовство Татьяны Марковны. Марк Алданов скончался 25 февраля 1957 года.

355 Речь идет о Н. М. Шполянской, жене Дон-Аминадо, также скончавшегося в 1957 г.

356 Имеются в виду мать Т. Алдановой Анна Григорьевна и ее няня Нина Дмитриевна (1868–1959). После смерти Алданова

Татьяна Марковна еще некоторое время жила в Ницце и только после смерти матери и няни переехала в Париж.

357 Имеется в виду Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина; 1870–1906.

358 Павловский Михаил Наумович (?—1963), издатель, предприниматель, в прошлом эсер. В эмиграции с 1919 г., жил в Китае. Издатель журнала «Русские записки» (Париж-Шанхай, 1937–1939). Выпустил книги Тэффи, Зайцева и др. В 1950-е – начале 1960-х гг. жил в Париже и Швейцарии.

359 Семь лет со дня кончины И. А. Бунина.

Примечания

1

Уральский Марк. Неизвестный Троцкий: Илья Троцкий, Бунин и эмиграция первой волны. Иерусалим-Москва: Гешарим – Мосты культуры, 2016.

Content

Марк Уральский
Бунин и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Предисловие

Введение: к постановке темы

Да исполнятся сроки

Глава I Евреи в литературно-публицистической жизни России начала XX века

Глава II Образ Бунина в воспоминаниях современников

Глава III Еврейские друзья и покровители Бунина

Глава IV «Спасенные Буниным»: Александр Бахрах и супруги лИберман

Глава V Переписка Алдановых и Ильи Троцкого с Буниными, письма Бунина Марку Вейнбауму и В. И. Буниной М. С. Цетлиной

Берлинский период Марка Алданова: 1921–1924 годы

Жизнь в довоенной Франции: 1924–1940 годы

Нобелевская премия по литературе для Бунина: 1922–1933 годы

Военное лихолетье: 1940–1944 годы

Послевоенный период: 1944–1953 годы

Письма И. Троцкого, Алдановых и В. Н. Муромцевой-Буниной 1950-х годов

Примечания