Виктор Точинов

Темные игры – 3

(сборник повестей и рассказов)

Знают истину крысы

Екатерине Кузнецовой посвящается

1. Наташа

Наташа подслушала, как парни решают: какую из девчонок убить и съесть.

Случилось это на восьмой день после гибели Стаса, а может и на девятый, – чувство времени под землей у нее сбилось, а если ориентироваться на чувство голода, так вообще минуло не меньше месяца.

Такая тема – кого съесть – уже возникала. Давно, когда у них оставались продукты. Когда никто не сомневался, что их ищут и скоро найдут.

Тогда они шутили, прикалывались: будем тянуть спички, но пусть Светка тянет два раза. Она обиделась и надулась. Не любила шутки про свою полноту. Они поржали. И над идеей со спичками, и над Светкой.

Время шуток прошло.

Сейчас двое парней всерьез выбирали, кому из троих девушек умереть… Без спичек, те давно закончились, а последнюю зажигалку берегли как зеницу ока. Вернее, не последнюю, но про вторую Наташа никому не сказала.

Она затаила дыхание. Так говорят образно, на деле же она дышала тихо, но глубоко и ровно. Если закашляет, а в последнее время кашель донимал все чаще, – облегчит парням задачу. Сделает за них нелегкий выбор. Они пока сомневались: кого? Обсуждали за и против.

– Милку, – сказал Леха. – она теперь бесхозная как бы. Не жалко.

– А ты знаешь, кто у нее папа? – спросил Епифан.

Епифан – не кличка. Имя, дебильное, как из сериала про старину, про гусаров и девиц в кринолинах. Но даже в исторических сериалах Епифанами зовут не гусаров. И уж тем более не девиц, а всяких чмошников. Дворников, или кучеров, или другую прислугу. И под землей это имя тоже носит полный чмошник. Хотя когда-то казался почти нормальным, имя не в счет.

Наташа поняла, что отвлеклась, что совсем не хочет думать о том, что слушает. И слушать тоже не хочет. А слушать надо, и очень внимательно. Потому что выбрать могут ее.

Леха не знал, кто у Милки папа. Хотя по Лехиным словам выходило, что знакомство он с папой водил, и близкое.

– Я ее папу в жопу драл, догоняешь? Хоть он прокурор, хоть мент, хоть хер собачий. Мне насрать. Я должен отсюда свалить. И свалю, догоняешь? И бабу свою схавать не дам. Или ты свою предлагаешь?

– Ну-у… – прогнусил чмошник.

Наверное, если бы Наташа ему все-таки дала, он бы сейчас вел себя иначе. Хотя не факт. Такой уж чмошник. Епифаном нормального парня не назовут. Нет, не так… С именем Епифан парень нормальным не вырастет.

Если бы… Но она не дала. Здесь тем более не даст. Ей хотелось другого – вцепиться ему в рожу. Почувствовать, как расползается под ногтями кожа. Как лопаются под пальцами глаза.

Будь Епифан один – так бы и сделала. Напрыгнула бы кошкой из темноты и выдавила бы глаза. За его «ну-у…». И силы бы нашлись, так разозлилась.

Но их двое. Они убьют ее и разделают Лехиным ножом. Потом скажут девчонкам, что сходили на охоту. Ну вот как-то исхитрились, без фонаря и без приманок. Они уже успели обсудить, что будут говорить, – не зная, что одна из девушек притаилась рядом, во мраке.

Наврут, а потом станут вчетвером есть принесенное «с охоты» мясо. Едва обжаренное, полусырое, топлива мало. И Милка со Светкой не будут смотреть в свете костерка в глаза друг другу. И не будут вслух удивляться, с чего бы здешние крысы, пусть и необычайно крупные, совсем уж разрослись и стали такими мясистыми.

А если в жаркое попадет то, чего у крыс не бывает – женский сосок, например, – Светка (или Милка) сделает вид, что не заметила. И постарается прожевать побыстрее.

Картина ужина стояла перед мысленным взором яркая. Ужина, где она будет пассивным участником, хоть и главным… Главным и единственным блюдом.

Все казалось таким зримым, что хотелось вскочить и убежать в темноту.

Она осталась. Могли выбрать не ее.

Наташе не исполнилось двадцати… Раньше побаивалась этой даты: сменится первая цифра в двузначном числе, обозначающем возраст, – и вторые цифры замелькают, как в последнем окошечке электросчетчика, – не заметишь, как тридцатник подкатит, а там и старость не за горами.

Ей, дуре, хотелось: хоть бы этот юбилей никогда не наступил… Видать, кто-то наверху, – не на поверхности, совсем наверху, – услышал. И поиздевался, исполнив желание.

Теперь она мечтает дожить до неприятной круглой даты. Но тот, кто наверху, не слышит.

В общем, она согласна зажмуриться, если в ее порции окажется что-то, для крыс не характерное. Она хочет жить и не станет спрашивать, куда подевалась Мила или Света. Подевалась и подевалась, крысы сожрали, с любым случиться может.

Однако Светке ничего не грозит… Леха ее парень, и парень с понятиями, – говорил, словно гвозди заколачивал: свою телку ему жрать западло. Точка. Не обсуждается. И Епифанову телку не стоит.

Иное дело бесхозная Мила.

Лично он, Леха, ничего против нее не имеет. Но у нее, у Милки, судьба такая. Не повезло ей. Карта так легла, для нее неудачно. Может, Милка и сама бы доперла, если б не ошизела с голодухи, что кто-то должен собой пожертвовать, чтоб других спасти. А кроме нее, Милки, получается, что и некому.

Такая вот была у Лехи позиция.

Излагать он умел убедительно. Мог убедить хоть словами, хоть руками, хоть ногами. Мог и ножом.

Наташу убедил влет: все логично и здраво, кто-то должен спасти других, и кроме Милки некому. Не придумать другого варианта, как голову ни ломай.

Но недоделанный чмошник Епифан не соглашался. Он, в отличие от Лехи, с Милкиным родителем знакомство свел не фигуральное. Поговорили один раз. Но чмошнику и раза хватило. О чем и как они беседовали, никто не знал. Но утырок стал после того обходить Милку по широкой дуге. А если сама подходила, общался односложно: привет, да, нет, не знаю, пока.

Мила не обиделась, хоть слегка удивилась, – и сделала знак следующему соискателю… Папа с новым претендентом на сердце и постель дочери потолковать не успел. И уже не потолкует – даже если добрый волшебник махнет палочкой и все окажутся наверху. Или если злой волшебник телепортирует сюда папу…

Толковать папе не с кем. Следующим кавалером Милы оказался Стас.

Епифан хотел выбраться отсюда, но не хотел вновь общаться с Милкиным папой, когда тот станет спрашивать, куда девалась дочка. Его и первый разговор пронял до мокрых подгузников.

И сейчас гнусный чмошник сдавал Наташу. Епифан не говорил прямо, что убить надо ее. Он убеждал, что нельзя трогать Милу, что сожрав ее, лучше все попытки выбраться прекратить, – здесь им будет спокойнее и безопаснее.

Между слов торчал толстый намек: выбрать придется Наташу. Чувствовалось: едва только Леха назовет ее имя, Епифан долго ломаться не будет. Скажет, что ему бы, конечно, не хотелось… Но раз уж так получается…

Леха намеков не понимал. Он вообще не понимал, как так можно: сдать свою телку.

Наташа решила: если они выберутся и он захочет, она Лехе даст, хоть он совсем ей не нравился, даже наоборот. Даст один раз, но с душой. За это самое непонимание.

Едва так решила, подкатил приступ кашля. Наташа поняла, что никому и никогда уже не даст. Разве что даст кое-кому чувство сытости…

Они ведь недаром ушли в сторонку. Они понимают, что случится, если девчонки узнают… Леха точно понимает – он прямо сказал в начале подслушанного разговора: о том, какой ценой все выбрались, будут знать только они с Епифаном, вдвоем. Порубают мясо помельче, чтобы двум оставшимся девкам легче себя обманывать. А потом – чтоб легче все стереть из памяти.

Леха был недурным психологом. Интуитивно чувствовал людей. Втолковывал: должны забыть, иначе будут себя винить, накручивать – и сдадут или проболтаются. Тогда они с Епифаном присядут надолго. Если же сделать все тихо – девки сами будут рады позабыть, что тут произошло. Но надо им помочь, поставив подруг перед фактом, – а перед подругами положив еду.

Он, Леха, и в одиночку бы все провернул, да с голодухи ослаб и боится дать маху.

Наташа поняла: сейчас закашляется и подпишет себе приговор. Из отнорка ей не выбраться, парни перекрыли выход. Можно орать, но до большой пещеры звук не долетит. Ее убьют и разделают.

Она прижала ладони к лицу. Зажимала рот, стискивала нос двумя пальцами. Не дышала в самом прямом смысле. Кашель, лишившись выхода, колобродил внутри. Грудь содрогалась в судорожных движениях. Казалось, кто-то шурует в легких сортирным ершиком – но железным и докрасна раскаленным. Было больно. Нестерпимо хотелось впустить воздух внутрь и выпустить кашель наружу.

Спас ее Леха.

– Кончай базар, – сказал он, оборвав недоделка, хотя они ничего так и не решили. – Пошли обратно. Девки всполошатся, искать начнут… После добазарим.

Следующую фразу Леха произносил на ходу, Наташа слышала ее с каждым словом все хуже. Но уразумела, что Леха отложил решение вопроса. Дескать, еще денек поработать на расчистке завала смогут, сил хватит, но потом надо выбирать… Если, конечно, судьба не выберет за них, и кто-то из девчонок в ходе работ не подвернет ногу и не станет бесполезной обузой, – и тогда, будь та хоть Светкой…

Дальше Наташа не расслышала. Поняла главное: останется жить, может ненадолго, но останется.

Она с опаской кашляла в рукав. И думала, что когда и если Леха – потом, наверху – захочет ее трахнуть, она не просто даст с душой, но и согласится на все, что он пожелает. Даже если пожелает необычного, но чтоб не больно… Не слишком больно… Ладно, можно и больно, заслужил.

Получена отсрочка на день… вернее на столько времени, сколько Леха посчитает за день.

Надо сделать так, чтобы выбор пал на кого угодно, только не на нее.

Она вспомнила, для чего сюда пришла. Разыскала ощупью нычку, там лежало наследство Стаса, утаенное от остальных, – полусъеденная плитка шоколада. Наташа с детства не любила молочный шоколад, предпочитала черный, горький. Теперь полюбила. Черноты и горечи вокруг с избытком, хочется светлого и сладкого.

Она сжевала четыре ломтика, хотя пришла за одним, за ежедневной своей порцией. Но теперь не до экономии: чтоб спастись, понадобятся силы. А не спасется – зачем ей шоколад?

2. Епифан

После разговора парни возвращались к лагерю.

Леха шел первым. Подсвечивал путь тоненьким лучиком брелка-фонарика. Тот пока светил: батарейка-таблетка оказалась живучей, настоящей долгожительницей в сравнении с пальчиковыми, давно разрядившимися.

Увы, брелок предназначался для ситуаций житейских: осветить, например, замочную скважину в темноте. Для подземелья пустяковый фонарик годился плохо. Вообще не годился.

Леха часто останавливался, не видя, что впереди. Под ногами валялось много всякой дряни: и камни, выпавшие из свода, и куски окаменевшей глины, мало от камней отличавшиеся. Споткнуться и подвернуть ногу легче легкого.

Епифан шагал следом, как слепец за поводырем, ночное зрение у него оказалось никудышное. В прошлой жизни он не замечал за собой такого, но под землей факт стал очевиден. Сейчас Епифан налетал на Леху, утыкался в спину, когда тот останавливался.

Леха не попрекал, вообще не обращал внимания. Это казалось самым обидным. Епифан не понимал, почему он всегда и всюду оказывается на вторых ролях. Ведомым, а не ведущим. Ему хотелось наоборот. Не здесь, в темном подземелье, – вообще в жизни. Не получалось.

Иногда он думал: корень всех его бед в имени.

Ему не повезло, он родился в пору православного ренессанса. Родители, вчерашние атеисты, воцерковились с размахом. На двунадесятые праздники непременно отстаивали до конца долгую службу. Плюс еженедельные походы в храм за исповедью и причастием. В квартире-двушке появился красный угол, оформленный строго по канону, а в постные дни в холодильнике и с ищейками было не сыскать ничего мясного, даже сосисок, мясных весьма условно.

Имя отпрыску, родившемуся в такой богобоязненной семье, разумеется, выбрали по святцам.

Епифан проверил годы спустя: мог стать Петром, так нет же… Ладно хоть Панакакием не окрестили, поминали и такого святого в тот день. Отчаянно скучает, наверное, небесный заступник Панакакий на небесах – покровительство оказывать некому из живущих.

Он надеялся получить новое имя после двадцатилетия, при замене паспорта. Надеялся до того, как оказался здесь, под землей. Теперь он согласился бы жить даже под старым именем, притерпелся к нему за девятнадцать с лишним лет. Главное не имя, главное – жить.

Жить, даже если ценой станет Наташка.

Она ему никто, по большому счету… Да, интересовался ею, но не как личностью… Как справедливо заметил Стас еще наверху:

– По меньшей мере два достоинства у Натали есть.

– Какие? – полюбопытствовал Епифан.

– Во-первых, большая упругая грудь…

Стас выдержал паузу, и Епифан купился как ребенок.

– А во-вторых?

– Во-вторых: вторая упругая грудь! – объявил Стас. – Два достоинства четвертого номера. Других не вижу…

Стас был из той породы дебильных шутников, что считают: хорошая шутка всегда хороша, сколько ее ни повтори. Когда его заживо сожрали крысы, Епифан ничуть не расстроился.

Но суть приятель ухватил верно: как личность Наташа полный нуль. Всего лишь кусок мяса… Большой, сочный и аппетитный.

…Штольня повернула, стала шире, своды уже не нависали над головой. Подпорок здесь не было, и ход с полным правом мог считаться пещерой. Впереди показалось пламя костерка, идти стало значительно легче, чем в кромешной тьме. Жечь костер приходилось постоянно, не только для приготовления пищи, когда у них случалась пища. Но и для тепла. Здесь было плюс пять, может плюс шесть…

Не так уж холодно для людей, одетых по апрельской погоде. Но только если люди сытые и не сжигают калории на тяжкой работе.

Девчонки сидели рядышком, прижавшись. Мила крутила фитили для «коптючек», выдергивая утеплитель из того, что осталось от куртки Стаса. Света, протянув руки к скудному огню, отогревалась. Наташка куда-то отлучилась.

– Ну как? – немедленно поинтересовалась Света. – Не ушли?

Имелась слабая надежда: крысы уйдут и можно будет пробраться наверх через их владения. Вонь там страшная, но они вытерпели бы.

Пока гарнизон крысиной крепости на месте, туда не пройти. А прорываться с боем после смерти Стаса расхотелось.

– Крысы там же, – ответил Леха и сменил тему: – Воду нацедили?

– Нацедили, – откликнулась Мила.

– Что ж не кипятите?

– Наташка обещала дров поднести, да застряла где-то…

– Чего одна-то поперлась? – спросил Леха. – Приключений мало?

– Надобность у нее… – пояснила Света. – Женская… Ну и дров заодно, сказала, поднесет.

– Нашла время… – сказал Леха огорченно.

Поразмыслил о чем-то и добавил иным тоном:

– Сляжет, работать не сможет… – Он со значением поглядел на Епифана.

У того сжалось сердце от радостного предчувствия. Он-то старался, кружным путем подводил Леху к мысли, что выбрать надо Наташку. А дура сама подставилась с дурацкими месячными. И Мила останется жить…

Тут Света все испортила:

– Нет, у нее это дело легко проходит. Даже но-шпу не пьет, аж завидно.

Вдали затрепетал огонек «коптючки». Наташка, легка на помине.

Наташа вернулась с перекошенной физиономией, словно повстречала крысу с сенбернара ростом. Причем крыса извращенно, многократно и садистски Наташку изнасиловала, а затем пыталась сожрать, но та чудом ускользнула. А кто думает, что это черный юмор, пусть попробует разыскать обглоданные косточки Стаса.

– Там… там… – начала Наташка и застряла на первом же слове.

– Что там? – спросил Леха. – Вдохни, потом выдохни. И базарь понятно.

Она вдыхала-выдыхала, аж свист стоял. Но ничего понятного сказать не могла.

Леха оказался рядом с ней, Епифан подумал: сейчас отвесит пощечину, но тот лишь вынул из ее пальцев «коптючку», загасил и сунул в карман. Взял Наташку за плечи, встряхнул пару раз. Заговорил, глядя ей в глаза:

– Ты не там, ты здесь. Все кончилось. Говори, что? Крысы?

– Н-нет… – выдавила Наташка. – Н-не крысы… Там кто-то был… большой… не знаю, кто.

Умом поехала, понял Епифан. Свихнулась от голодухи и постоянного стресса – все равно что ногу подвернула, только хуже. Вот вопрос и решился. С психопаткой возиться возможности нет.

Леха нагнулся над рюкзаком, достал последний рабочий фонарь, замотанный в тряпки (или предпоследний, если считать брелок). Батарейки в нем сесть не могли, за полным их отсутствием, – напряжение шло от динамки. Древняя штука, еще советская, и жизнь ее подходила к концу, при работе динамки раздавались нехорошие посторонние звуки, – оттого Леха использовал фонарь лишь при расчистке штольни, при охоте или при какой-либо чрезвычайной ситуации.

– Пошли, глянем, – сказал Леха.

Епифан не понял: что, Леха решил ее… прямо сейчас… значит, надо пойти с ними?

Стало не по себе. Одно дело обсуждать, чье мясо спасет остальных… И совсем другое – зарезать девчонку, с которой отучился два года в одной группе. Решили же отложить до завтра… Если сейчас уйти с Наташкой, а вернуться со свежатиной, – Милка со Светкой все поймут, надо как-то иначе, тоньше…

Леха нажимал на широкий рычаг динамки, та с визгом раскручивалась, луч набрал силу, – яркий, мощный – никакого сравнения с дистрофичным лучиком брелка, не говоря уж о «коптючках», дающих больше вони, чем света.

– Пошли! – Леха потянул за рукав Наташу.

Епифан, продолжая сомневаться, шагнул следом… Он бы все-таки отложил на денек… Но если надо…

– А ты куда? – спросил Леха. – Посиди с девчонками. Сам управлюсь.

Сам?! Епифан остановился. Да, пусть сам управится. Пусть вернется с едой и без Наташки. А он, Епифан, постарается поверить, что в ловушки попались несколько крыс, очень крупных и мясистых… А потом постарается все забыть.

Если же забыть не получится – то надолго присядет один Леха.

Туда ему и дорога.

Зря радовался… Проклятие имени вновь сработало: Леха вернулся, притянул к себе, прошептал в ухо:

– Не лыбься, как мудак. Я лишь гляну, что ей привиделось. Догоняшь?

И ушел.

Епифан понял, что ждать подачек от судьбы нельзя. Не с его везением… Надо брать дело в свои руки, впервые в жизни.

Понял и приступил к плану «б».

3. Наташа

Она не раз задумывалась: с чего началась цепочка причин и следствий, – и привела к финалу, какой не мог привидеться в кошмаре? Где и когда надо было сойти с гибельной тропинки? Развилок пройдено много, но каждый раз она сворачивала не туда.

А началось все банально. Весной, в апреле, Наташе захотелось странного…

Такого, что не осознать и не сформулировать, чего же именно хочется. Нет, не о сексе речь, хотя Мила утверждала, что вся Наташина проблема состоит в банальном недотрахе. Дескать, весна, гормоны, – найди себе парня и все мигом наладится.

Подруга многие жизненные проблемы сводила к сексу, но о недотрахе у них с Наташей понятия имелись разные. Мила не была нимфоманкой, однако три-четыре дня без секса вгоняли ее в депрессняк. Наташа тоже не жила по монастырскому уставу, но если случались периоды без парня, переносила их спокойно.

С Вадимом они расстались, но пока, уже больше месяца, она не занималась активным поиском. Даже утешителей на одну ночь не искала. К ухаживаниям парня со странным именем Епифан отнеслась с иронией, он казался Наташе забавным, но сама понимала: в постели они смогут оказаться, только если звезды сойдутся в крайне редкой комбинации.

Дело не в сексе… Хотелось странного. Не то уехать куда-нибудь, где никогда не бывала… Не то заняться чем-нибудь, до сей поры не опробованным… Всё: и талые лужи, отражающие синее небо и белые облака, и набухающие на деревьях почки, и надрывный птичий хор, – всё звало, всё манило куда-то, а вот куда… не понять.

Тут-то и подкатил Епифан с идиотской идеей. Вернее, статус «идиотской» идея получила позже, а в тот момент показалась интересной, даже заманчивой.

Задумал он пикник. Не заурядный выезд в лес, сыровато сейчас в лесу, – а диггерский пикник, под землей. Загадочные подземелья, свечи, летучие мыши… в общем, романтика. А уж какие кадры можно сделать…

Последнюю фразу он произнес не зря. Знал, что и Наташа, и Мила, слушавшая разговор, большие фанатки Инстаграма и соревнуются с подругами, чьи селфи круче.

В общем, сумел заинтересовать. Милу даже больше, – и она занялась бурной организаторской деятельностью. Иначе затея могла остаться на уровне намерений, имелась у Епифана черта: придумать что-нибудь интересное и ничегошеньки не делать для воплощения придумки. А потом придумать что-то еще, и еще, и еще… Он был по жизни лентяем с хорошо работающей фантазией. Мила, напротив, если уж собралась что-то сделать, то в долгий ящик не откладывала.

Решили ехать на подземную прогулку в ближайший уик-энд. Вернее, Мила так решила и сама же определила состав: она со Стасом, плюс Наташа с Епифаном, – предполагалось, что под землю отправятся лишь две пары. Но Епифан объявил, что туда не попасть просто так, да оно и к лучшему – что за отдых, что за романтика в местах посещаемых, среди мусора, опустошенных бутылок и использованных презервативов? Короче, с ними пойдет диггер из настоящих в роли гида и проводника.

Услышав, что присоединится третий парень, Мила позвала Светку.

Со Светой у Милы отношения сложились дружеские. Возможно, причиной тому стала Светина внешность: ни с Милой, ни с Наташей подруга конкурировать не могла. Поклонников у нее было не густо, и Мила старалась помочь – знакомила Свету с парнями, и даже пару раз пыталась сплавить своих отвергнутых кавалеров.

Помогали личной жизни Светки эти старания мало… Можно сказать, совсем не помогали. Тем удивительнее было услышать, что она на подземное приключение согласна, но пойдет со своим парнем, – если Мила не против, конечно.

«Мой парень» – надо слышать, как эти слова прозвучали, с какой интонацией.

Мила изумилась. Светкин парень?! А она, Мила, ни сном, ни духом?! Наташа просто порадовалась за подругу.

В затеваемой экспедиции вновь стало нечетное количество участников: четверо парней и три девушки. Но приглашать кого-то еще не стали, уик-энд на носу.

Встречу назначили у касс железнодорожной станции Рыбацкое. Наташа, мягко говоря, удивилась – увидев, с кем пришла Светка.

Мало того, что парень оказался ниже подруги, девушки рослой, – так еще по виду типичный гопник «с раёна». И не только по виду. Если молодой человек представляется не Алексеем, а Лёхой, и первым делом интересуется, где здесь можно «затариться пивасиком», – это кое о чем говорит.

Затем удивление прошло, и Наташа выбросила проблему из головы: для Светы на безрыбье и рак рыба, найдет кого получше – наверняка избавится от своего маргинала. И она перестала обращать на Леху внимание.

Если бы Наташа знала, что ее жизнь напрямую станет зависеть от решений и действий Лехи – постаралась бы держаться к нему поближе, расположить к себе…

Хотя нет… Знала бы – рванула бы без оглядки, плевать, что подумают подруги и парни.

Но она не знала, и пошла со всеми, и оказалась здесь, в лагере, разбитом в пещере.

В лагере смерти.

4. Света

Света лежала у костра на спине.

Лежать было жестко, и холоднее, чем сидеть, сжавшись в комочек, обхватив руками колени. Но лежа – если правильно выбрать точку – можно увидеть маленький кусочек неба. Совсем крохотный пятачок, синее пятнышко на фоне темного свода пещеры. Но это небо. Настоящее.

Увы, протиснуться в лазейку нет никакой возможности. На поверхность ведет обсадная труба пробуренной здесь скважины. Зачем ее бурили, не ясно, – искать тут газ или нефть смысла нет. Возможно, искали воду, артезианский водоносный слой. Не нашли, угодили в пустоту, в подземную каверну, – и бросили скважину вместе с застрявшей в ней трубой. Ее конец свисал примерно на метр со свода пещеры – высоко над головами, не дотянуться. А наверху, скорее всего, виднелся над землей совсем крошечный обрубок. Или не виднелся, скрытый кустарником или зарослями бурьяна.

Место для костра обустроили под трубой в надежде: вдруг кто-нибудь заметит сочащийся из-под земли дымок, заинтересуется, сообщит куда следует… И те, кто получат сообщение, догадаются, что дело как-то связано с исчезновением группы студентов.

Света надеждой себя не тешила. В трубу уходила малая часть дыма, остальной рассеивался по пещере. Если даже заметят слабый дымок и сообщат, – ведь не тем, кто ищет пропавших, а аварийной службе. Те исследовать феномен едва ли станут, заткнут трубу бетонной заглушкой, да и дело с концом.

К мысли, что скоро придется умереть, Света привыкала несколько дней. Потом привыкла. К любой мысли рано или поздно привыкаешь.

Когда-то она смирилась с тем, что будет одна – в смысле, без парня. Долго, а может вообще всегда. У сверстниц-подружек в школьные годы было все: и первые свидания, и первые поцелуи, и первый секс… Она оставалась одна.

Она терпеть не могла зеркал и того, что в них видела. Иные из одноклассниц уже замужем, одна даже успела развестись, – а Света как-то притерпелась, выстроила защитную линию: не это в жизни главное, она будет старательно учиться, станет хорошим специалистом, построит удачную карьеру… и может быть… когда-нибудь потом… а если нет, то нет.

Защита была хилая. Ночные сновидения взламывали ее на счет раз.

Потом в ее жизни появился Леха… Уселся на скамейку в парке, где уже сидела Света с томиком японской лирики в руках. Плюхнулся рядом – и стихотворение Оно-но Комати навсегда осталось недочитанным.

– Привет, меня зовут Леха, – сказал он. – Что читаешь?

Леха не умел знакомиться с девушками. Негде и не с кем было научиться на прямом жизненном пути: детдом – зона для малолеток – взрослая зона.

Он был на полголовы ниже Светы. И весил меньше. И книг в своей жизни видел – всего лишь видел, не открывая – меньше, чем она прочитала… Ей, здраво рассуждая, стоило пресечь на корню попытку знакомства, но…

Но вокруг бушевал апрель, а в крови у Светы бушевали гормоны. Солнце жарило так, словно вообразило, будто здесь и сейчас не то июль, не то флоридский пляж. Талые лужи ослепляли солнечными зайчиками, и Света впервые в этом году надела очки-хамелеоны. От Кронверкской протоки тянуло свежим запахом очистившийся ото льда воды, а от деревьев парка – терпким ароматом пробуждающейся природы. Синицы и прочие малые птахи надрывались, чирикали бесшабашно и оглушительно.

– Я зоопарк намылился, – сказал Леха. – Ни разу не был. Пошли вместе, а?

Они пошли, и не только в зоопарк, и в тот же день, вернее, уже поздним вечером, ближе к полуночи, Света потеряла девственность… И приобрела взамен Леху – через два дня он переехал к ней с вещами; те поместились в полиэтиленовом пакете и отнюдь не грозили его разорвать.

Переезду предшествовал нелегкий разговор с родителями. Света была девушкой покладистой, споры не любила и чаще предпочитала уступить; но если изредка упиралась в чем-то – не сдвинешь. Родители сообразили: чем пригрозила, то и сделает, – и на вечерний перейдет, и работу подыщет, и съемное жилье, – и согласились.

Мать после вселения поглядывала на негаданного как бы зятя с подозрением и начала запирать шкафы, выдвижные ящики столов и прочие шифоньеры, чем раньше не занималась; отцу Леха неожиданно понравился.

Зато как встретила Леху их студенческая компания, – тогда, на станции Рыбацкое, при первом знакомстве… Смотрели на него, словно английские лорды и леди на вонючего бомжа, невесть как затесавшегося на светский раут. На Свету же взирали с недоумением и жалостью, и это было еще обиднее.

Леха все видел и все понял, – ни слепцом, ни дураком он не был. Отреагировал, что называется, асимметрично. Первым делом поинтересовался выпивкой, и речь зазвучала по-иному, сплошная блатная феня, – хотя при Свете никогда ею не щеголял.

Сцена Свету напрягала, но тут, по счастью, подошел Генка – тот самый диггер-проводник, приятель Епифана. В полевой одежде, с рюкзаком, и с известием: никуда не поедет. Был уже, дескать, в пути, когда получил звонок на сотовый, – у младшего брата проблемы, загремел в ментовку, надо вытаскивать.

Стас отменять поездку не хотел, пристал: расскажи дорогу, сами под землю слазаем, легонько, далеко не заходя. Нет, отрезал Гена, без него никаких подземелий, в другой раз как-нибудь… С тем и ушел.

Они решали, где прикончить захваченные с собой припасы, когда Епифана осенило: можно обойтись без проводника, если двинуть к подземелью другому, к тому, где он бывал с Геной раньше. Дорогу найдет, не вопрос. А ехать туда даже ближе.

Все сдуру согласились. Никто не подумал: случись что – искать их будут в Саблинских пещерах, многие знали, куда направляется компания.

…Вход в подземное царство выглядел казенно и уныло. Бетонный квадрат чуть выше уровня земли, размером шесть на шесть метров или около того. Четыре люка – три забраны решетками, четвертый прикрыт тяжеленной чугунной крышкой.

– Что-то мне расхотелось, – капризно сказала Мила и глянула на подруг в поисках поддержки.

– Ништяк, – сказал Стас, глянув вниз. – Зато прикинь, какие будут снимки!

Света размещением фоток в соцсетях не увлекалась. Но не зря ж тащились час на электричке, потом пешком, пустырями и буераками… Раз уж дошли – обидно просто так возвращаться. И она поддержала Стаса.

Позже Света отдала бы многое, чтобы вернуться назад и все переиграть… Увы, такое возможно только в компьютерных играх.

Она лежала, смотрела на крошечный кусочек неба над головой, и сама не заметила, как уснула. А Епифан заметил… Поднес палец к губам и потянул Милу в сторонку.

5. Мила

Она не хотела, не хотела, не хотела… Но ее уговорили спуститься по ржавым скобам-ступеням, – и старательнее всех уговаривал Стас.

После Мила готова была убить его за ту настойчивость. Не убила, не потребовалось, крысы поработали за нее.

Самое обидное, что снимки, сделанные внизу, оказались унылыми… Там все было унылым. Серые камни. Окаменевшая глина, тоже серая. И все, никакой больше романтики.

Раньше здесь, по словам Епифана, добывали камень-песчаник. Недолго, не успели прорубить многокилометровые катакомбы, как в Саблино. Дальнюю часть выработки сейчас используют как скотомогильник, сбрасывают трупы павших животных. Туда им лучше не соваться: вонь, крысы… Полазают невдалеке от этого входа, здесь сухо и чисто.

Еще и вонь с крысами… Но должно же быть что-то, заставляющее диггеров лезть и лезть под землю? Пусть не загадочные находки, но драйв, или адреналин, или хотя бы клевый фон для селфи…

Накликала, порцию адреналина они получили.

…Епифаном провел их к началу длинной штольни. Кое-где здесь сохранились деревянные подпорки, крепившие свод, но большая их часть валялась под ногами, – не целиком, в виде разноразмерных обломков.

– Не обвалится? – встревожилась Света.

Стас привстал на цыпочки, пощупал свод в одном месте, в другом. Успокоил:

– Не обвалится… Штольне лет двести, что могло обвалиться, давно обвалилось, вон сколько камней валяется. Разве что землетрясение ход раздолбает, первое в истории Питера и области.

– Все когда-то случается впервые, – сказала Света.

Всезнайка Стас растолковал: не случится, нет к тому никаких предпосылок с точки зрения геофизики. Тектоническая активность Балтийского щита закончилась во времена динозавров. На ближайший миллион лет он, Стас, сохранность этого хода гарантирует.

Света умолкла, подавленная авторитетом науки геофизики.

А когда они миновали штольню и попали в большую пещеру, вроде даже естественную, подземелье содрогнулось. С грохотом посыпались камни. Большой фонарь, натуральная фара, упал и звонко разбился. Стало темно.

Мила почувствовала удар по руке, сильный и болезненный. Услышала, как кто-то вскрикнул, Наташка или Светка.

– Все целы?

– Что это было?

– Где мой фотик?

Взволнованные вопросы перекрывали друг друга, но оставались без ответов.

Затем раздался новый звук – Леха с визгом раскручивал динамку своего «вечного» фонаря. Луч набирал силу, осветил кучу, образовавшуюся за их спинами, в штольне – камни в ней были перемешаны с кусками окаменевшей глины.

Луч переместился на лицо Стаса.

– Не обвалится, говоришь? – нехорошим голосом спросил Леха. – Мильен лет, говоришь, гнида?

…Они разбили лагерь в пещере, обследовали тянущиеся от нее штольни. Одни кончались тупиками, другие оказались завалены. Лишь одна уводила далеко, к скотомогильнику, и уже на полпути лютая вонь не позволяла усомниться: дорога выбрана правильно.

Камней и там выпало сверху немало, но пройти можно, – до отвесного уступа метра в полтора высотой. Под уступом в несметных количествах кишели крысы, огромные, отожравшиеся. Преодолеть уступ грызуны не могли, да и не стремились, пищи им хватало – дохлую скотину везли со всего района и двух соседних.

Воняло так, что хоть топор вешай. Скотомогильник (и выход наверх!) был совсем рядом. Стас заявил, что агрессивность крыс сильно преувеличена. Крысы людоедством грешат лишь в фильмах-ужастиках. А эти, реальные, испугаются огня и разбегутся.

Леха сказал жестко: один раз сбалаболил, всех подставил, – пойди и докажи, что не гонишь. Стас трусом не был и пошел.

Здешние крысы ужастиков не смотрели и дурных привычек нахвататься из них не могли. Но сделанных Стасом факелов не испугались. Умирал он долго. Казалось, целую вечность ворочался под серым живым покрывалом. Мила впала в истерику, вопила, гнала парней на помощь, хотела спрыгнуть сама…

Леха врезал ей по лицу – сильно, больно, разбив нос и губы. И увел всех обратно, разбирать завал, отрезавший их от выхода.

Разбирают до сих пор… И будут разбирать, пока не обессилеют окончательно. А этот миг не за горами. От первой пойманной крысы девушки воротили нос, и парни съели жаркое вдвоем. Сейчас такая трапеза кажется желанным лакомством… Но крысы поумнели, все реже попадаются в петли-ловушки.

…Когда Епифан отвел ее в сторону от костра и тихонько рассказал о намерениях Лехи, Мила поверила сразу. Ей и самой приходила в голову: если кто-то умрет раньше других, то… Она не заканчивала мысль, какие-то сдерживающие барьеры еще оставались. У отмороженного уголовника таких барьеров нет. Кто чей папа, ему плевать, и ждать, пока кто-то умрет, он не намерен… Предсказуемо.

– Что предлагаешь? – спросила она, тут же поправилась:

– Кого предлагаешь?

– Светку или Наташку… Если ногу подвернет… заболеет… Леха сказал, что тогда и Светку… того… Надо как-то одну из них аккуратно… придумать что-то.

Мила раздумывала около минуты. Потом потянула Епифана еще дальше в темноту.

– Смотри… Тут падают камни иногда, сам знаешь. Этот грохнулся недавно, пока вас и Наташки не было.

В тусклом свете «коптючки» Епифан едва разглядел здоровенный плоский обломок, вздохнул:

– Эх, чтоб он Светке на башку приземлился…

– А он и приземлился. На башку. Светке. Только что, – с нажимом произнесла Мила. – Берись с той стороны.

– Как… так вот сразу… может…

– Берись, гондон! Или Лехе расскажу, как ты его сдал. Ну!

Тяжеленный камень даже вдвоем едва подняли. Хотя, конечно, оба были далеки от лучшей формы.

«Может, она проснулась… – думала Мила, чувствуя, что руки вот-вот оторвутся. – Тогда придется маленьким камнем, в висок… А потом этим».

Света не проснулась. Так и посапывала на том же месте. Под трубой, где только она могла разглядеть кусочек неба… На самом деле, подозревала Мила, та синева лишь в голове подруги. Хотя какая она подруга… Пригрела толстуху из жалости… Но время жалости закончилось. Каждый за себя.

– На счет три, – прошептала она, но сама не дождалась конца отсчета, ослабевшие пальцы соскользнули с холодного камня.

Обломок ударился сначала одним краем о пол пещеры и лишь затем накрыл Светкину голову. Раздался мерзкий хруст и больше ничего, ни крика, ни стона. Тело дернулось и обмякло.

Мила подумала, что надо бы завопить, устроить истерику на телом погибшей от несчастного случая подруги.

Но так и не смогла выдать ничего подходящего до прихода Лехи.

6. Леха

Все и всегда звали его Лехой и эти четыре буквы синели на правой руке, на костяшках пальцев. Он и сам себя мыслил Лехой. Алешей или Алешенькой его никто не называл. Даже мать.

Он рос в Шанхайчике. В трущобах Крестовского острова, в бывшей общаге разорившегося завода, – кредиторам, дерибанящим его активы, ветхая недвижимость не приглянулась. Общежитие, хоть числилось муниципальным жильем, напоминало Воронью слободку: непонятные люди, непонятно по какому праву тут живущие.

Пили по-черному, – и торговали паленой водкой, здесь же набодяженной. Ширялись, – и толкали наркоту. Жестокие драки с поножовщиной не становилась запоминающимся событием, – в редкий день возле унылого фасада общаги не стоял ментовский «луноход».

Поблизости уродовали пейзаж такие же дома, населенные такими же людьми, – и всё вкупе именовалось Шанхайчиком.

Жилось в Шанхайчике нелегко. Слабаки, не умеющие постоять за себя, и получившие ордер на проживание здесь, – не выдерживали, сбегали.

Лехе выдерживать и терпеть не приходилось. Он не чувствовал дискомфорта, – как не ощущают чудовищного давления рыбы, обитающие на океанском дне, на многокилометровых глубинах, в какой-нибудь Марианской впадине.

Но донные рыбы не знают, что наверху иной мир, светлый, – где есть солнце и еще много всего… И не стремятся наверх, не рискуют разорваться на куски от собственного внутреннего давления.

О другом мире Леха знал, благо граница между мирами проходила рядом, в паре кварталов. Он давно хотел попасть туда, но вместо того покатился по колее, накатанной многими юными обитателями Шанхайчика. Не по своей вине – место рождения и родителей не выбирают.

Леха не любил мать. Она была похотливой и вечно пьяной стервой. Но он пожалел, когда вернувшийся с зоны отец забил ее насмерть. Не ее пожалел, и не его, вновь присевшего, – себя: оставшись сиротой в тринадцать лет, угодил в детдом. Там было херово даже ему, жизнью и людьми не обласканному.

Он выдержал недолго. Потом воткнул в брюхо воспитателю по прозвищу Кактус ложку, украденную в столовой и остро заточенную. Воспитатель был отчасти садистом, но в основном активным пидором, в плохом смысле слова.

Кактус выжил, а Леха попал на зону для малолеток. Там тоже жизнь была не сахар, но Леха в нее вписался почти без проблем. Если не считать проблемами три выбитых зуба, сломанное ребро и несколько месяцев, суммарно проведенных в штрафном изоляторе.

Последний год досидел на взрослой зоне, – там оказался курорт в сравнении с жестокими порядками «малолетки».

Вернулся в Шанхайчик – вписаться у прежних знакомых, ненадолго: надо вылезать, выкарабкиваться… Возможно, он лгал сам себе, – и, оказавшись в старой колее, двинулся бы по кругу.

Судьба рассудила иначе: на месте Шанхайчика грохотала обнесенная забором стройка.

Назавтра Леха встретил Свету. Не случайно, – целеустремленно искал, высматривал такую, недотраханную… Он трезво оценивал свои возможности: идеально приспособленный к жизни на глубине и во мраке, – наверху и при свете Леха был беспомощен, ничего не знал об этом мире и не умел здесь жить. Значит, – если не хочешь нырнуть обратно, – кто-то должен помочь, протянуть руку.

На подземную экскурсию Лехе было наплевать, экстрима в жизни хватало, накушался с избытком. Незачем лезть не пойми куда в поисках адреналина. Но Света хотела продемонстрировать своего парня подругам и приятелям, и Леха решил: пускай, не убудет.

И вот как все обернулось…

– Захрен так далеко забралась, чуть не к крысам? – спросил он у Наташи. – Ближе дров не нашла?

Она остановилась, повернулась к нему. Заговорила горячо, быстро:

– Она, Светка, тебя не любит. Презирает. Ее просто некому драть, поэтому она с тобой. А мне ты сразу понравился. Ты сильный, наши парни амебы против тебя.

От удивления Леха позабыл о динамке, луч фонаря ослаб. В теплящемся желтом свете он увидел, как Наташа опустилась на колени, расстегнула его ремень.

Больше ничего расстегивать не требовалось. Он и так не страдал полнотой, а здесь исхудал, брюки сползли сами.

Леха подозревал, что у него не встанет, однако встал. Было приятно, но как-то неправильно… Не должно так быть.

Он решил сказать об этом, пока не кончил, тогда как бы не будет считаться.

– Не надо… Ты клевая, при всех делах, базара нет. Но я со Светкой и тебе…

Не договорил – пах пронзила дикая боль.

Так больно Лехе никогда не было. Даже когда воспитатели в подсобке мудохали по-черному ногами в отместку за Кактуса.

Схватился за пострадавшее место – горячо, мокро, брюки и трусы быстро намокали, становились липкими и тяжелыми. Боль сводила с ума, хотелось одного: упасть и орать, орать во весь голос.

Он вынул ремень из джинсов – наложить жгут, не то ведь истечет кровью. И вскоре понял – на то, что уцелело от зубов сучки, ничего он не наложит. Не на что накладывать.

Куда подевалась Наташа, он даже не задумался. Побрел обратно, вцепившись левой рукой в рану, пытаясь как-то ослабить кровотечение. Ковылял в темноте, фонарь упал, искать его не было сил.

Чем ему помогут в лагере, он не знал: все-таки медики, два года отучились, что-то придумают, не дадут сдохнуть.

Навстречу выбежал Епифан. Не увидел в темноте, что с Лехой, или не хотел замечать: тараторил с выпученными глазами, что Свету придавило камнем, они пытались спасти, но тут медицина бессильна, голова вдребезги… Чем больше трындел и приводил ненужные подробности, тем яснее становилось: врет. Сам прикончил Светку, на роже все написано. И помощи здесь не будет, и вообще ничего больше не будет…

Нож был под рукой. Щелк, тык, – лезвие воткнулось в брюхо Епифана.

Казалось, выкидуха сработала на манер волшебной палочки: Епифан исчез, Леха не видел его и не слышал. Он оплыл наземь, сил стоять не осталось.

В ушах звенело, перед глазами мельтешили светлые пятна и постепенно сложились в картинку: длинный, бесконечный коридор в общаге, дощатый щелястый пол, и по доскам шлепает он, Леха, и лет ему совсем мало, и жизнь впереди длинная, как этот коридор.

7. Наташа

Она осталась в темноте: ни фонарика, ни зажигалки, ни «коптючек».

И где-то в этой тьме был Леха с ножом. Упорно преследовал ее. Наташа надеялась: кровопотеря сделает свое дело, он упадет и больше не встанет… А он не падал, упрямо тащился за ней. Шел без света, ступал осторожно, но Наташа слышала шаги.

А ведь казалось: она выиграла, и теперь самая главная задача – не сблевать Лехе в трусы, разило оттуда так, что вонь близкого скотомогильника отступила на второй план. Наташа знала, что и от нее несет не лучше: воду, едва сочившуюся по стене, они собирали тряпками, потом отжимали, – едва хватало, чтоб не умереть от жажды, не до мытья. Знала и терпела, подавила рвотный рефлекс и смогла взять в рот: победа! мой! эта курица никогда ему такого не делала…

Он заговорил – и весь просчитанный план Наташи рассыпался, и ощущение победы исчезло, и остался только вонючий хер у нее во рту.

Она стиснула зубы. Рефлекторно, не задумываясь о последствиях.

Позже, убегая во тьме, сообразила: так даже лучше, новый расклад всех устроит, плевать, что мужское мясо жестче, чем женское.

Но сначала он должен сдохнуть от кровопотери. А до того не должен зарезать Наташу. Однако Леха был упрям и никак не хотел подыхать…

Она вновь упала, как падала уже несколько раз, но падение показалось странно растянутым, замедленным.

Голова хрустко приложилась о твердое. Наташа так и не сообразила, что к крысиному уступу ее пригнал не Леха – ее собственный страх, превращавший в звук шагов грохот пульса в ушах.

Сознание она не потеряла. Лишь тело стало ватным, бессильным. В щеку ткнулась крысиная мордочка – мягкая, щекотная, даже нежная. Наташа поняла, что надо вскочить, полтора метра – ерунда, подтянется, вскарабкается… И осталась лежать, как лежала.

8. Мила

Епифан не преувеличивал, говоря про Милиного папу. Тот действительно мог многое, и поставил на уши всех, когда после недели поисков в катакомбах стало ясно: Саблино – ложный след.

Прошерстили все станции по всем железнодорожным веткам, куда можно было доехать из Рыбацкого. Не сразу, но сыскались свидетели, видевшие, как шестеро сошли с платформы и двинулись через поля.

Дальнейшее стало делом техники – эмчээсовской, и строительной, и военной – мобилизованной на спасательные работы.

Мила звуки работ игнорировала. И ворвавшиеся в пещеру яркие лучи фонарей проигнорировала. И людей в измазанных спецовках.

Она сидела у костра, осоловевшая от сытости. Воняло подгоревшим мясом, – коптить его впрок Мила толком не умела.

Сидела и блаженно улыбалась: еды много, еды хватит на всю жизнь и даже еще останется.

23.11.2017

Две точки зрения на переселение душ

1. Извне

Детская кроватка роскошная… Со всеми современными наворотами: может изменять глубину по мере роста малыша, и форму тоже, превратившись из круглой в овальную, и снабжена вращающимся «мобилем» с набором забавных игрушек, и прочая, и прочая… И никаких ДСП, разумеется: настоящее цельное дерево, причем не их дешевых, – карельская береза… Хорошая древесина, прочная.

Удар!

На древесине появляется глубокая вмятина, но кроватка выдерживает. Бутылка с виски тоже выдерживает – эксклюзивная ограниченная партия, толстое фигурное стекло, уронишь на пол, хоть бы и на каменный, – не разобьется. Хорошо иметь возможность покупать дорогие и прочные вещи… Но иногда, если возникает душевная потребность что-то разбить и разломать, – случаются такие накладки.

– Сережа… – В дрожащем женском голосе смешалось множество эмоций, но главная из них – страх.

Импозантный мужчина лет пятидесяти не слышит. Или не обращает внимания. Резко дергает пробку, – не столько отвинчивает, сколько срывает с резьбы, припадает губами к горлышку. Благородный продукт кентуккийских винокуров проливается на дорогой костюм, на сорочку. По назначению тоже попадает немало…

– Сережа…

Мужчина, подкрепившись, вновь принимается за кроватку. Теперь он бьет ее ногами. Остервенело, бешено. Продукция итальянских обувщиков более успешна в борьбе с карельской березой, чем изделие стеклодувов. Дерево с хрустом ломается, мобиль с жалобным звуком улетает куда-то в сторону. Кровать повержена, и тайфун вандализма меняет вектор: под атакой игрушки, их в детской множество, – новеньких и дорогих, не распакованных. Теперь некоторые покидают коробки силой обстоятельств, вылетают из них от ударов ногами. Другие гибнут, как были, в упаковках.

Потенциальных объектов для разрушения остается все меньше.

– Сережа…

Других слов не осталось, пропали, попрятались от страха, потому что импозантный мужчина сейчас страшен… С такими лицами убивают, не задумываясь. Мужчина слетел с резьбы, как пробка с бутылки виски.

Женщина на вид вдвое моложе. Лет двадцать пять, двадцать шесть… А месяц – примерно восьмой. Тоже на вид.

Мужчина с бутылкой – ее муж. И отец будущего ребенка… По крайней мере до недавнего времени он считал именно так.

– Сережа, нам надо поговорить…

Другие слова наконец-то нашлись… Они словно переключают триггер в голове мужчины. Эпидемия разрушений прекращается, занесенная нога опускается без удара. Взгляд на бутылку, – в ней осталось не больше четверти, по ходу дела мужчина еще пару раз прикладывался, но куда больше расплескал, размахивая бутылкой без пробки.

Резкий взмах! – почти небьющаяся емкость разбивается-таки, – коричневая клякса на детских обоях, с нее опадают осколки стекла, языки жидкости тянутся вниз, от одного веселенького зверенка к другому.

– Не-е-е-е-ет, – мужчина произносит это слово очень протяжно, покачивая головой. – Говорить мы с тобой не будем… Мы займемся разными делами, общих дел у нас больше нет. Я сейчас вызвоню шлюху, или двух, или трех, сколько захочу, столько и приедет. И я буду их трахать на нашей семейной кровати… Ты ведь, сучка, там трахалась со своим кобелем? Не отвечай, все равно соврешь, и про кобеля можешь не рассказывать, все узнаю сам… Так вот, я буду трахаться, а ты будешь сидеть взаперти и думать, что я завтра с тобой сделаю.

Он говорит, а губы кривятся в улыбке, и та страшнее, чем недавнее бешеное выражение лица. Улыбка намекает: может сделать все, реально все, включая самое страшное…

* * *

За несколько часов до того.

Дорогая фешенебельная клиника, та же женщина на приеме, и сейчас она спокойна, в хорошем настроении, – беременность протекает не просто нормально, она, можно сказать, эталонно протекает.

О чем и говорит сидящий напротив врач, просматривая результаты очередных исследований и анализов. В тоне явственно слышится: у нас иначе и быть не может, запомните, и мужу передайте, и всем подругам расскажите, – потраченные здесь немалые деньги не выброшены на ветер, они инвестированы в здоровье. Его, как известно, не купишь, но сберечь, сохранить можно… Если с умом выбрать клинику. Нашу.

За окном начало лета, солнце и высокая липа. Жалюзи шинкуют солнечный свет ломтиками, и очень стильный медицинский костюм доктора похож на шкуру зебры, – женщина улыбается этому сравнению, муж вчера купил зебру, огромную мягкую игрушку, он все любит запасать заранее, такой уж человек, патологически предусмотрительный…

Эти ее мысли и улыбка – последние в нормальной и мирной жизни, дальше начнется кошмар, но женщина не подозревает о том, и не наслаждается моментом, и не старается его растянуть… Она просто улыбается.

Кошмар начинается заурядно. Доктор, не меняя тона, произносит, кивая на медкарту:

– На самом деле я немного поспешил: здесь подшиты результаты не всех возможных исследований, что мы проводим при беременности… Есть у нас еще одна услуга… дополнительная… Но ее заказывают обычно не будущие матери, а их мужья… В особых случаях… Вы меня понимаете?

– Не совсем.

Взгляд у женщины становится тревожным. Но она пока не понимает… Или не хочет понять, гонит от себя понимание.

Доктор встает, подходит к окну. Поднимает жалюзи. В кабинет врывается поток яркого света. И тени от ветвей и листьев липы. Врач усаживается обратно и говорит все открытым текстом. Только смотрит отчего-то в сторону, будто обращается к шкафу с застекленными дверцами.

– Я имел в виду установление отцовства по ДНК. Надежный метод, очень редко дает сбои…

По докторскому профилю ползает резкая, контрастная тень от ветки липы. Кажется, что из уха высунулся, наполовину выполз какой-то червеобразный мозговой паразит, – и пытается заползти в рот…

Врач вновь поворачивается анфас. Мозговой червь исчезает.

– Но все же ошибки случаются… Примерно с такой вот вероятностью… Вы меня понимаете?

Одновременно со словами он рисует цифры на бумажке, показывает женщине издалека, в руки не давая.

Вероятность выражается не в процентах. И не десятичной дробью. У вероятности отчего-то много нулей. И отчего-то после нее нарисован значок доллара.

* * *

Чуть позже.

Женщина в машине, с водителем, возвращается домой, в свой загородный особняк.

Сидит, смотрит вперед невидящим взором… Мысли далеко. Вернее, одна мысль: где раздобыть деньги?

Срок – три дня. Денег нет. Задача не имеет решения.

Карточка безлимитная, но счет под контролем, снять нужную сумму наличными – мгновенно возникнут вопросы, ответов на которые не придумать…

Украшения?

Да, они стоят немало, наверное, хватило бы… Однако бриллианты так просто не взять, в ломбард не отнести… Они лежат в запертом сейфе, ключи у мужа…

Решения нет… И все-таки она надеется что-то придумать. Вдвоем придумать…

Три дня – большой срок… Вдвоем они что-нибудь придумают… Обязательно.

Она не догадывается, что трех дней у нее нет… Даже одного нет, – муж уже в курсе – он предусмотрительный, все проверяет, ничего не пускает на самотек… У него с потрохами куплен свой человечек в клинике, – и результаты теста получены помимо врача-взяточника.

Она возвращается и вскоре начинается разрушение детской…

* * *

Тот же день, вечер.

Женщина в гостевой комнате особняка. Под домашним арестом. Ни телефона, ни прочих средств связи. Дверь не заперта, но за ней два лба-охранника. На вопросы не отвечают, на просьбы не реагируют. А как, бывало, бросались выполнять любое пожелание хозяйки… Одну просьбу, впрочем, уважили, причем дважды, – отконвоировали до туалета и обратно.

Она сидит на кровати, другой мебели в комнате не осталось, вынесена. Только встроенный книжный шкаф, его не убрать, не разломав стену. Книг в нем нет – лежат стопками глянцевые журналы, рекламные каталоги. На всех – улыбающиеся лица довольных жизнью людей. Ей кажется, что вся эта макулатура оставлена здесь специально, для издевки…

Случайно так получилось или нет, но супружеская спальня невдалеке. Судя по звукам оттуда, муж обещание сдержал… Вызвал шлюху. Или двух. Или трех. И трахает. На супружеской кровати.

Тревожно. Очень тревожно…

Все в доме не так…

Водили ее в дальний туалет, для прислуги, – спартанский закуток с унитазом, никаких излишеств. Прислуга куда-то исчезла, вообще вся… Охраны больше обычного, у всех морды кирпичами, смотрят в сторону… Ни одного сочувствующего взгляда.

Даже пес ведет себя более чем странно… Воздух в доме буквально наэлектризован предчувствием нехорошего, близящейся беды…

Страшно… Боже, как ей страшно…

Семейная жизнь закончилась, и совсем не так, как они планировали с настоящим отцом, – об алиментах можно позабыть, а раздел имущества и без того не предусмотрен брачным контрактом.

Но все это сейчас неважно… Алименты, имущество… Женщина о них не вспоминает.

Вспоминает другое. В бизнесе мужа есть кое-какие темные моменты, о которых она предпочитала не знать… Бродили, бродили слухи о всяком… О смерти конкурентов или компаньонов, например, на редкость своевременной.

Она не брала в голову, не задумывалась… Богатым и успешным всегда завидуют, и чего только не сочиняют о них.

А теперь призадумалась, но не верит, не желает даже мысленно допустить самое страшное… Да, он ее выгонит, как взял, без ничего. И все… Все! Ничего страшнее того не случится…

Успокаивает сама себя и сама себе не верит.

В глубине мозга сидит маленький пессимист… Или маленький реалист… Он знает: произойти может что угодно.

* * *

Чуть позже.

– Тебя убьют. И меня. Без вариантов. У всей охраны взяли кровь на анализ, у прислуги тоже. Результаты будут к утру.

Ему тридцать с небольшим… Чеканный профиль, уверенный голос, – не дрогнувший даже сейчас, когда речь зашла о смерти обоих.

Она не спрашивает, отчего он так уверен в фатальном исходе… Он начальник охраны, он знает, а о большем лучше сейчас не задумываться…

– Мы сбежим, да? Попозже, когда все угомонятся?

Он объясняет: так просто не получится. Бодигардов от дверей он отослал с поручением, но внешняя охрана получила инструкции лично от хозяина. К тому же вырваться отсюда – лишь начало…

– Нас будут искать и найдут. Ничего не готово, нет новых документов, ничего… Долго в прятки не поиграем.

Она не понимает его… Их утром убьют – а он так спокоен?! Что, вообще, происходит?!

Он обнимает подругу, целует, нежно поглаживает торчащий живот.

– Не волнуйтесь, маленькие. Вам сейчас вредно волноваться. Если нельзя сбежать, необязательно сидеть и ждать, когда придет кирдык. Можно планово отступить. Можно напасть самому… Интересно, для беременных шьют черные траурные платья?

За дверью слышатся голоса возвращающихся бодигардов. Он торопливо выходит, шепнув на ухо: «Все разрулю». Она чувствует: не пустые слова, настроен и впрямь решительно… Но ей от той решимости только страшнее.

* * *

Еще позже.

Долгий истошный вопль. Женщина бросается к дверям. Напуганный малыш толкается в утробе. Охранники сами встревожены, ничего не понимают, но женщину не выпускают. Один привалился спиной к двери – не сдвинуть, не выглянуть наружу даже в щелку.

Она не знает, кто и зачем кричал… Но показалось (или не показалось?) что вопил ее муж… Все закончилось? Вдова? Можно успокоиться и пролистать каталог в поисках траурного платья для беременных?

Там, за дверью, какая-то суета. Слышны голоса, слов не разобрать. Кто-то с громким топотом пробежал мимо по коридору. Шум стихает. И все… Ничего не известно, ничего не понятно.

Несколько минут она проводит, как на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз… От надежды к отчаянию. От отчаяния к надежде. Малышу такие качели не нравятся, он протестует все настойчивее.

Не закончилось ничего…

Выстрелы! Один, второй! Короткая пауза – и еще три, один за другим.

Теперь она стоит у дверей и сомнений нет: стреляют в спальне. В процессе превращения во вдову явно что-то пошло не так…

Ноги не держат. Малыш беснуется. Она добредает до кровати, садится, затем заваливается на бок, вцепившись в руками в живот… С ней произошла странная метаморфоза: сил бояться и тревожиться не осталось. Вопрос, что произойдет раньше: ее убьют или случатся досрочные роды? – вызывает вялый интерес… Словно речь идет о судьбе героини на редкость скучного сериала. Хочется спать. Уснуть и проснуться в нормальном мире, убедиться, что привиделся кошмар, – и побыстрее его забыть, и никогда не вспоминать… Малыш притих, и она начинает засыпать.

Но кошмар не желает так просто отпустить свою жертву, позволить ей ускользнуть в бессознательность.

В притихшем доме снова начинается пальба. Не в спальне, кажется… Натуральная перестрелка, беглый огонь. Женщина слышит топот за дверью, ее охранники не усидели, рванули туда.

Ей страшно, ей уже не хочется знать, что происходит. Но и на месте не усидеть, вернее, не улежать. Встает – и тихонько, вдоль стеночки, ноги плохо держат, – туда. В доме происходит странное и страшное, но неизвестность еще страшнее.

Дверь никто не охраняет. Коридор пуст. Действие переместилось в обширный холл первого этажа.

Выстрелы больше не звучат, и все равно в холле – самая настоящая бойня. Главный ее персонаж – Фредди, добродушнейший пес, совершенно безобидный, невзирая на громадный размер.

Мир скатился в кошмар – и добродушие пса исчезло, прихватив с собой безобидность. По холлу мечется окровавленный мохнатый демон. Вокруг него тела, располосованные чудовищными клыками. Змеятся выпущенные кишки. И кровь, очень много крови…

От этого зрелища желание женщины наконец-таки сбывается. Она проваливается в благодатное черное ничто.

* * *

Чуть позже.

Она быстро очнулась, – и прекрасно помнит, что происходило перед обмороком, и безмерно удивляется, что не родила… Она лежит, не в силах встать, и не понимает, как ее любовник умудрился подготовить и сотворить ТАКОЕ. Пса, допустим, можно ввести в бешенство каким-то препаратом… Но остальное?!

Она лежит в коридоре, ведущем в холл, и вдруг понимает: а ведь там ничего не закончилось… Кое-как поднимается на ноги, видит: декорации те же, густо залитые красным, но персонажи поменяли состав… И пьеса другая. Классический любовный треугольник: любовник жестоко избивает ногами мужа, затем мочится на его лицо, а жена – ошарашенная, онемевшая – со стороны наблюдает мизансцену. Выпученными глазами.

Кульминация пьесы явно недотянута: любовник стреляет в голову мужу. Как-то просто и буднично, без финального патетического монолога, без какой-либо театральщины. Короткая фраза – бах! – большая клякса из крови, из частиц костного вещества и мозга.

Теперь-то она точно вдова… Медицина такое не лечит. Но как объяснить все произошедшее людям в погонах, от которых скоро здесь будет не продохнуть?

Вдову крайне интересует этот вопрос… Больше, чем все остальные: кошмар закончился, но надо избежать его последствий, не допустить, чтобы они обернулись новым кошмаром… Она зовет любовника по имени, времени мало, надо срочно сочинить съедобную для следствия версию.

С любовником происходит нечто странное… Смотрит на подругу, поднявшуюся наконец на ноги, словно бы не узнавая. И движется странно, пластика как не своя… Женщина вдруг понимает: перед тем, как пристрелить ее супруга, любовник произносил что-то непонятное. И каким-то не своим голосом…

Вдова вновь обращается к убийце мужа, – громче, тревожнее, словно рассчитывает докричаться сквозь невидимую стеклянную стену… Он будто не слышит. Поднимает пистолет, берет ее на прицел… Чужие движения. Чужой взгляд чужого человека.

Но стреляет он все же не в нее, в себя. Бах! – и вторая кроваво-костно-мозговая клякса. На общем фоне она почти не заметна. Тело любовника падает на тело мужа.

Женщине нестерпимо хочется проснуться. За окнами воют сирены.

Она падает, корчится, хватается за пах – и чувствует, как по пальцам течет мокрое и горячее.

2. Изнутри

Многие используют выражение «Мой дом – моя крепость», но мало кто воспринимает его буквально, как руководство к действию.

Однако господин Трушин воспринял затертый словесный штамп именно так, буквально. Настоящий укрепрайон отгрохал на своем загородном участке. Благо участок не маленький, навскидку этак с половину гектара, – нашлось, где развернуться.

Высоченная кирпичная стена, по периметру окружавшая владения г-на Трушина, тянулась к небу метра на три, три с половиной, – если смотреть издалека. Подобравшись поближе, можно было убедиться: Великая Трушинская Стена как минимум в полтора раза выше, поскольку у самого ее подножия начинался натуральный крепостной ров, в девичестве – водоотводная канава, но изрядно углубленная, расширенная, с забетонированными берегами и дном. Воды во рву-канаве не было. Возможно, г-н Трушин дожидался, когда подвезут заказанных крокодилов. Или планировал чуть позже заполнить рукотворный водоем более смертоносной жидкостью, – серной кислотой, например.

А вот что в гости к нему пожалует кто-то вроде меня, г-н Трушин явно не планировал…

Однако я взял да явился. Встречайте.

Но никто меня не встречал, не останавливал… Ни двуногие охранники, в количестве двух персон бдящие в сторожке у массивных кованых ворот. Ни четвероногие охранники-ротвейлеры в количестве трех голов, выпущенные погулять по участку ввиду вечернего времени. Ни хитрая электроника, надзиравшая за безопасностью… Никому я не интересен, даже немного обидно.

Но я стал необидчивым в последнее время, не замечают – ну и ладненько.

Движусь по участку, исследую обширные владения г-на Трушина.

Размашисто он живет, ничего не скажешь… Жизнь удалась.

Летняя кухня… Гараж… а под особняком, судя по забетонированному въезду, еще один, целый автопарк тут у них. Небольшая детская площадка: грибочки, качельки-карусельки, песочница… Для кого, интересно? Своих детей у владельца недвижимости нет, насколько я знаю.

На отшибе стоят два дома-близнеца из финского клееного бруса, в обоих окна светятся. В каком-нибудь шестисоточном дачном садоводстве любой из них вполне сойдет за главную усадьбу, но в этих, разумеется, живет прислуга или охрана… Мою догадку подтверждают несколько машин плебейского вида, припаркованных там же.

В ближнем доме аж восемь человек, и все – молодые крепкие мужчины. Охрана… Шестеро упакованы в камуфляж, сидят в одной комнате на первом этаже, на работающий телевизор внимания почти не обращают. Еще двое наверху, отдыхают: один спит, другой возится с ноутбуком, не то играет, не то странствует по Сети…

Немного поразмыслив, понимаю систему здешней охраны. Дежурят они по шесть человек, в три смены по восемь часов. Экономные люди заставляют охранников отрабатывать по двенадцать часов, а то и сутки через двое… Но г-н Трушин, как я уже убедился, экономить не привык. Или сам знает, или кто-то понимающий ему растолковал, насколько падает бдительность и скорость реакции телохранителей к концу двенадцатичасовой смены, не говоря уж о суточной.

Шестеро в камуфляже сидят наготове – скорее всего, пересменка произойдет в полночь, до нее чуть более получаса. Следующая смена заступит утром, и как раз из нее те двое, что отдыхают сейчас наверху. Остальные же, вероятно, здесь не живут и ездят на службу из дома. Но мне до них, до остальных, дела нет: тех, кто меня интересует, я уже увидел.

Ну вот, теперь пора в особняк. Предварительная информация собрана – переходим к официальной части визита.

И тут меня наконец-то замечают… Не люди и не техника – сторожевой пес, ротвейлер. Стоит в боевой стойке, напружинившись. Демонстрирует клыки, низко и еле слышно рычит.

Смотрю на него, посылаю мысленный сигнал: «Уйди!!!»

Сигнал не действует… Пес чуть ниже припал к земле, но и только. Наверное, придется по-плохому… Не хотел, но придется.

Медленно движусь в его сторону и ротвейлер не выдерживает. Разворачивается и скачками уносится прочь. Вот так-то… нечего тут зубищи скалить.

* * *

В особняке, как я и предполагал, четверо охранников. Они хозяйскому досугу не мешают. Двое зачем-то обосновались в дальнем крыле, еще двое – в небольшой пультовой при входе. Там целую стену занимают экраны, транслирующие все, что видят камеры наблюдения, наружные и внутренние. Апартаменты на втором этаже камерами не оборудованы, или же оборудованы, но сигнал идет не сюда, незачем челяди пялиться на хозяйские интимные секреты.

Мои надежды, что под конец смены эта парочка расслабится, не оправдались. Оба самым внимательным образом уставились на один экран, где крутиться не какая-нибудь порнушка, как можно было бы ожидать. Нет, на экране воспроизводится в записи недавнее происшествие: ротвейлер, рычащий вроде бы на пустое место.

Хваткие ребята, наблюдательные, – обратили внимание на неправильное поведение собаки. Один из охранников возится с настройками экрана, регулирует контрастность и яркость, – и на очередном повторе они наконец-таки видят, на что рычал пес: смутное, едва различимое в полусумраке пятно неопределенного контура. Словно из земли в том месте поднимаются какие-то испарения, несколько иначе преломляющие и рассеивающие свет, чем обычный воздух.

Именно такая версия, с испарениями, принята после короткого обсуждения. Решают нанимателя не беспокоить, но запомнить место и завтра взять пробы грунта – вдруг там пролита ртуть или еще какая-то гадость, совсем не полезная для здоровья?

Меня не интересует кино, что я смотрю из-за спин камуфляжников, – как я теперь выгляжу, уже имел оказию полюбоваться в зеркале. Пустые догадки касательно ртути и прочих вредных для здоровья веществ тоже не интересны: лишнее здоровье этим ребятам уже не понадобится, на остаток жизни им хватит и того, что есть…

Ладно, пора переходить к главному.

Господин Трушин здесь, на месте, я видел, как прикатил его пульман-лимузин, – а эта громадина на колесах возит только хозяина да тех, кого он пригласил составить компанию. И никого больше, без исключений.

До визита наверх, в хозяйские апартаменты, на первом этаже особняка происходит еще одна встреча.

Вновь собака… Но какая! Бегающие по улице ротвейлеры в сравнении с ней – как малолитражки охранников в сравнении с лимузином шефа. Ростом с теленка, вес, наверное, под центнер, а уж пасть… Испанский мастиф. Стоило назвать эту породу испанским мастодонтом.

Мастиф-мастодонт меня чует или как-то еще ощущает. И явно не понимает, с кем столкнулся. Но агрессии не проявляет, не натаскан на нее против всех чужаков, в отличие от ротвейлеров. Громоздкая туша даже на лапы не соизволила подняться или порычать для приличия… Но внимательный взгляд мастифа направлен на меня, сопровождает мой подъем по лестнице.

Молодец, хорошая собачка. Пожалуй, я чуть позже воспользуюсь твоими услугами. Ведь ты не возражаешь? Впрочем, можешь возражать, мне без разницы…

* * *

А вот и главный объект моего визита – господин Трушин. Владелец заводов, газет, пароходов и букмекерского агентства «Фортуна-лайн». Депутат муниципального совета, кандидат в Думу на минувших выборах (впрочем, не прошедший), директор-распорядитель благотворительного фонда своего имени и прочая, и прочая…

Ему пятьдесят четыре года. На вид и не скажешь: держит себя в форме, выглядит моложе… Внизу в ходе ознакомительной экскурсии я обнаружил тренажерный зал на одного ВИП-клиента, и видно, что клиент ходит туда не для проформы. Оно и правильно: если уж живешь такой устроенной и обеспеченной жизнью, грех отчаливать на тот свет раньше срока из-за пренебрежительного отношения к здоровью.

Поджарое и накачанное тело г-на Трушина я имею возможность рассмотреть во всей красе, никакими одеждами оно не прикрыто. Поскольку владелец особняка, лимузина и испанского мастифа занимается сейчас сексом.

Подсознательно я ожидал, что и секс у столь незаурядного человека окажется каким-то особенным… Например, с победительницей последнего конкурса «Мисс Россия» и с парочкой вице-мисс, – со всеми тремя одновременно. Или что-нибудь на редкость извращенное, садо-мазо с маленькими мальчиками (для кого-то ведь возведены на улице грибочки-качельки-песочницы). На худой конец азиат-трансгендер – но тогда уж в джакузи, наполненным шампанским…

Действительность оказалась заурядной и обыденной.

Обычная кровать. Вернее, обычная для роскошных спален, обставленных в стиле «ампир», – здоровенный траходром с балдахином, здесь запросто поместятся все финалистки «Мисс России» и останется еще место для парочки членов жюри.

Однако партнерша в единственном числе и тоже достаточно обычная. Молода, конечно, на десятилетия моложе господина Трушина. Но все же не настолько, чтобы затевать дело о педофилии: девушке на вид лет восемнадцать-двадцать и тянет она на «Мисс района», самое большее. Не повезло ей. Под несчастливой звездой родилась, хотя сама наверняка считает сейчас обратное.

Никаких изысков из репертуара «Камасутры» на ампирном траходроме не происходит – вполне стандартная коленно-локтевая позиция.

Некоторое время наблюдаю за ними – без малейшего интереса, прикидывая, как лучше начать. Эротическое шоу близится к концу, к финалу, к пароксизму страсти… Проще говоря, к оргазму. Исключительно со стороны г-на Трушина близится: он не видит сейчас лицо партнерши, а я вижу, – сосредоточенное у нее лицо, даже несколько скучающее. Понятно… О поздней любви, сокрушившей все преграды, в том числе разницу в возрасте, речь не идет, девушка на работе… Впрочем, постанывает в такт толчкам она вполне убедительно, словно и впрямь все происходящее ей весьма приятно.

Ритм толчков и стонов учащается. Но закончить выступление г-н Трушин желает иначе. Извлекает свое орудие… да уж, отнюдь не «Большая Берта»… без слов, легким похлопыванием отдает команду девице. Та понятливая, быстренько разворачивается, открывает рот…

Выражение ее лица мгновенно меняется и изображает теперь райское блаженство. Словно ничего вкуснее отростка г-на Трушина эта шлюшка в жизни не пробовала.

Ну что же, удачно они заканчивают… Подходящий момент, чтобы мне начать. Лучше не придумаешь.

Вперед!

* * *

Говорят, что опытные шлюхи-минетчицы специально тренируются с фаллообразными предметами, подавляют у себя рвотный рефлекс. Если так, то эта, несмотря на молодость, из бывалых и опытных профессионалок… «Берта» между ног у Трушина или нет, но пушечный ствол девица заглотала по самое дальше некуда.

Беда в том, что ее рефлексы сейчас там же, где она сама, – а где она, я на самом деле понятия не имею. Может, вышвырнута из тела в черное ничто… Может, забилась куда-то в глубины бывшего своего организма, так что ее не видно и не слышно, – и воет там в бессильном ужасе, не в силах ничем повлиять на происходящее.

Не знаю, да и плевать. Важно только одно – у этого грудастенького мягонького тельца сейчас в наличии лишь мои навыки и память. И мои рефлексы… В том числе рвотный. Он, рефлекс, немедленно заявляет о себе. Я-то не тренировался в минетах, ни на фаллообразных предметах, ни на живых людях…

Изо всех сил сдерживаю рвоту. Сил, кстати, не так уж много, мускулатура досталась в наследство изнеженная и слабая. Но мышцы челюстей у любого человека самые развитые из всех. Уж их-то регулярно тренируют, три раза в день, а кое-кто и чаще. А большего сейчас и не надо.

Пока я осваиваюсь с телом, г-н Трушин удивляется: с чего бы это шлюшка прекратила возвратно-поступательные движения головы? Не время останавливаться, не тот момент… Чувствую его ладони на затылке – нетерпеливо давят, подталкивают. Г-ну Трушину хочется его законных и оплаченных ощущений.

Получай!

Стискиваю зубы. Они у шлюшки острые, хоть в чем-то повезло. Но разом откусить не получается – вязну в упругой, словно резиновой плоти.

Дикий вопль бьет по ушам. В рот хлещет горячая и соленая кровь. Кулак бьет по голове, и еще раз, и еще… За дверью слышны громкие голоса.

Не разжимаю челюсти. При нужде так и умру, как питбуль, – не разжав. Вернее, умрет чужое тело. А я продолжу то, зачем пришел.

Не прекращая вопить, г-н Трушин выдает мне страшный прямой удар в лицо. Нос разбит, может, даже сломан. Верхняя губа – в кровавую кашу. Я отлетаю, как тряпичная кукла. Отлетаю со столь дорогой Трушину деталью организма во рту.

Упав с кровати, хрустко ударяюсь затылком обо что-то. И отключаюсь.

* * *

Нет, сам-то я не отключился. Просто перестал что-либо видеть, слышать и как-либо еще ощущать.

Черное ничто… Здесь невозможно куда-то двигаться за отсутствием направлений. Здесь нет течения времени, потому что ничего не происходит. Космический вакуум прямо-таки переполнен вещами и процессами – в сравнении со здешней абсолютной пустотой.

Пустота – и я в ее середине, не способный хоть что-либо сделать, – только думать.

И я думаю… Сомневаюсь и тревожусь. А вдруг я теперь здесь застрял навеки? Дважды удалось выбраться, но кто сказал, что так будет всегда?

Остается лишь надеяться, что и в третий раз я отсюда уйду. Когда тело юной шлюшки оклемается либо умрет, – уйду. Потому что иначе старый добрый ад с кострами, котлами и чертями покажется заветной и недостижимой мечтой.

* * *

Тело предпочло еще пожить… И вернулось в реальность, не особо для него радужную.

Болит все… Рот наполнен кровью и обломками зубов, и никак эту гадость не выплюнуть, губы заклеены скотчем. Левый глаз ничего не видит: может, опух и закрылся, может, залит кровью… Туда г-н Трушин не бил, возможно, постарались его охранники, попинали бесчувственную злоумышленницу.

Сейчас она валяется на полу, по-прежнему голая. И я валяюсь, разумеется. Почти ничего не вижу с этой позиции, но и на меня никто внимания не обращает. В спальне, вне поля зрения, происходит какая-то возня, там оказывают помощь пострадавшему… Судя по обрывкам реплик, никак не могут остановить кровь.

Но удобным моментом не воспользоваться – рука прикована наручниками к ножке кровати. Обычно приковывают к батарее или трубе, но здесь не тот случай, труб в спальне нет ни одной, упрятаны под обшивку стен. Но мне оттого не легче: подозреваю, что шлюшка даже в лучшей своей физической форме не смогла бы приподнять монументальный траходром.

Возможно, поднимать ничего не потребуется… Возможно… У Трушина мозгов больше, чем у всей его камуфлированной банды. Должен сообразить, что врачи могут пришить утерянное. Если сразу, не мешкая, положить откушенный орган в холод… В идеале – в специальный криоконтейнер, но по беде сойдет и пакет со льдом из морозилки.

Вопрос в другом: а где сейчас откушенное? С кровати я летел с мыслью: проглотить, немедленно проглотить! Успел ли рефлекторно сглотнуть, когда приложился затылком?

Если успел – пристрелят и выпотрошат. Или заживо вскроют желудок, с Трушина станется… Будет больно, зато получу свободу и продолжу начатое.

Не получу и не продолжу – понимаю я секунду спустя, когда в спальню с громким топотом врывается еще один камуфляжник.

– Принес! – радостно выкрикивает он. – Кидайте скорей!

И я соображаю, что ничего не проглотил… Трофей остался во рту, его оттуда извлекли, – не церемонясь, поломав зубы. А если так – чужое тело превращается в ловушку, в капкан. Слишком много свидетелей, чтобы пойти на мокруху… У г-на Трушина есть двое или трое охранников, способных на все. Но сейчас его дикий вопль собрал тут всю охрану, обе смены… Проще сдать шлюшку в лапы закона, чем обеспечить молчание всех свидетелей, – тем более что Трушин в данном конкретном эпизоде чист и невинен, аки младенец.

Ну я и попал…

* * *

Было следствие и был суд, а до него – две неудачных попытки покончить с собой в следственном изоляторе.

Приговор… Вместо зоны – спецпсихушка, что еще хуже. Будут держать до исцеления, а я не исцелюсь никогда… Никогда не вспомню, как звали обладательницу этого тела, кем она была: память у меня совсем иная, моя. А рассказать правду – поставят еще один диагноз в дополнение к имеющимся.

Пометка в личном деле о склонности к суициду… Она делает практически невозможным добровольный уход из жизни, но я все же пытаюсь. Вариантов не так уж много: попытка уморить себя голодом привела к насильному внутрижелудочному кормлению; все попытки не дышать заканчивались одинаково – сучий организм цеплялся за жизнь и, едва я терял за ним контроль, вдыхал воздух.

И так год за годом, год за годом, – в тоскливом ожидании, когда живая тюрьма состарится и наконец-таки сдохнет… Ну зачем, зачем, зачем я влез в такое молодое тело? Идиот…

* * *

Разумеется, ничего этого не произошло. Вся невеселая картинка грядущей жизни лишь мелькнула перед мысленным взором, когда я все же попытался – безуспешно – приподнять монструозное ложе.

Ну уж нет, годами ждать смерти в палате с мягкими стенами не буду… Я заставлю вас меня убить, черт подери! Даже если для этого придется отгрызть себе руку! Не говоря уж о том, что перегрызть пару чужих глоток и заработать тем пулю в упор, – для меня не повод для сомнений.

Но прежде чем заняться самоедством, пытаюсь протянуть кисть сквозь браслет. Он защелкнут второпях и сидит на запястье не очень плотно, а ручки у шлюшки тоненькие, хрупкие… Нет, не пролезает. Вазелину бы сюда… Или те лубриканты, что использовал г-н Трушин в интимной жизни, – ему все равно не скоро потребуются…

Идиот! Есть же отличный лубрикант… Свободной рукой отдираю с губ скотч, наклонюсь над прикованной рукой. Ох, сколько ж крови скопилось во рту, и это я еще сглотнул пару раз.

С кровавой смазкой дело движется куда лучше, кисть потихоньку протискивается. Да только моя возня незамеченной не осталось. Шаги за спиной, резкий окрик:

– Не балуй, сучка!

Голос старается звучать сурово и грозно, но, судя по тембру, принадлежит молодому парню, ровеснику шлюшки…

Рву руку изо всех сил, так, чтобы оторвать или освободить. Кожа лопается, обдирается, плевать…

Есть! Свобода!

Вскакиваю, разворачиваюсь.

– Стоять! – командует мне другой охранник, похоже, старший смены, именно он отдавал распоряжения остальным.

В его руке «Иж», – служебная, под укороченный патрон, модификация «Макарова» для охранных структур.

Ствол направлен мне в живот, но кто же будет без крайней нужды палить по живым людям из легального оружия, отстрелянного для Федеральной пулегильзотеки? Для таких дел имеются левые, нигде не засвеченные пушки…

Тут я замечаю, что на меня уставился еще один ствол: камуфляжные брюки охранника бугрятся от мощной эрекции. Фу-у-у… Ну и вкусы у него, так возбудился на окровавленную, с разбитой мордой голую тварюшку… Вроде и не мальчишка, лет тридцать на вид.

Бью носком босой ноги прямиком в бугрящуюся ткань. Изо всех сил, отбиваю пальцы, может, даже выбиваю их из суставов.

Парень рефлекторно давит на спуск. Выстрел, еще один!

Обе пули попадают в живот. До чего же больно…

Пытаюсь отключить боль, абстрагироваться от нее, уговариваю сам себя: потерпи чуть-чуть, сейчас освободишься… Получается плохо.

А самое поганое, что с этими ранами (и с этой болью, с этой чертовой болью!) можно прожить еще несколько часов… Хуже того, врачи могут спасти и вылечить, – тогда все вернется к прежнему алгоритму: суд, психушка, долгое и мучительное ожидание естественной смерти.

Стрелявшему немногим легче, чем мне. «Иж» падает на паркет, его владелец вцепляется двумя руками в ширинку.

Ныряю рыбкой, тянусь к пистолету.

Пальцы уже вцепляются в рукоять, когда высокий шнурованный ботинок бьет мне в лицо, это вмешался один из коллег пострадавшего…

Резкая боль в сломанной челюсти даже заставляет на миг забыть об огне, пылающем внутри, в простреленных внутренностях. Но о том, зачем я тянулся к оружию, не забываю: давлю на спуск, первые две пули – в обидчика, сломавшего мне челюсть, третья – во владельца «Ижа».

Четвертый раз выстрелить не успеваю. Яркая вспышка перед глазами, короткий полет в никуда, – и снова черное ничто и я в его центре.

* * *

Шлюшка лежит на полу, так и не выпустив из руки пистолет. Пуля попала в голову, агония не затянулась. Наконец-то я смотрю на нее со стороны, выбравшись из живой тюрьмы.

Правильные рефлексы оказались у кого-то из охранников: если уж по вам открыли пальбу, не миндальничайте и не разглядывайте голые сиськи, – стреляйте сразу наповал. Интересно, он еще здесь? Я даже не успел разглядеть, чья пуля поставила точку в предыдущей фазе моего существования.

В комнате трое живых, трое мертвых, ну и я, не знаю уж, по какому ведомству сейчас проходящий… Пока возвращался из темноты, г-на Трушина успели куда-то эвакуировать. Пакет со льдом и откушенной частью тела тоже унесли.

Двое из оставшихся в спальне наклонились над убитым сотоварищем, что-то с ним делают. Третий стоит за их спинами, в его опущенной руке пистолет. Не он ли застрелил девицу? Какая разница… Главное, что пистолет наготове, не надо тратить время, разбираясь, где у охранника кобура. Менты, хе-хе, свихнутся, распутывая это дело, пытаясь восстановить ход событий и мотивы действующих лиц… Вперед!

Бах! Бах! Два выстрела в упор, в затылки. Повезло ребятам, даже не успели понять, что умирают.

Баланс живых и мертвых в спальне изменился. Трупов теперь пять – и я, пока живой. Но что-то мне подсказывает – и это тело долго не протянет. Да и хрен-то с ним.

Внизу, на первом этаже, раздаются какие-то крики. Там услышали выстрелы и встревожились. Так легко, как здесь, прикончить остальных не получится… И я дополнительно вооружаюсь: забираю пистолеты у двух мертвецов, один затыкаю за пояс, второй беру в левую руку.

«Ну чем не Рембо?» – с такой мыслью я выхожу из спальни, и мгновенно выясняется, что супермен из меня хреновый. Тело в моем подчинении теперь молодое, мускулистое, натренированное, – но его умение прыгать под пулями и стрелять в ответ (если даже такое имелось) унес с собой прежний владелец. А мои навыки стрельбы, полученные в тире да на охоте, помогают мало.

Едва ли враги сумели понять, что происходит. Но дверь спальни держат под прицелом – и моя попытка начать стрельбу завершается быстро и плачевно. Успеваю сделать три шага и один выстрел, никого не зацепивший.

Первая пуля попадает ниже левой ключицы. Откидывает к стене. Больно, мать твою… Мог бы привыкнуть после стольких смертельных ранений, но все никак не привыкну.

Еще один болезненный удар – в бок. Камуфляж быстро намокает красным. Левая рука повисла плетью. Пытаюсь стрелять правой, но рука ватная, словно не своя: оружие в ней болтается, как маятник, спусковой крючок стал неимоверно тугим и не поддается усилиям пальца.

Пуля в плечо прекращает мои бесплодный попытки. Тотчас же еще одна, чуть выше колена. Качусь с лестницы живым сгустком боли, желая лишь одного: сломать шейные позвонки и освободиться побыстрее. Не получается, болезненная агония затягивается на несколько минут.

За эти минуты вспоминаю про испанского мастифа… Я ведь кое-что обещал этому мохнатому парню. Пора исполнить обещанное.

* * *

Позже я пойму, какой ошибкой стало решение влезть в собачье тело.

Дело даже не в том, что трудно управляться с мышцами, непривычно сгруппированными. И не в особенностях собачьего зрения, хотя по человеческим меркам я стал изрядно близоруким дальтоником, не способным отличить синий цвет от зеленого, и мир вокруг меня казался совсем иным, словно я угодил на похожую, но все же другую планету.

Но главная проблема в размерах и возможностях невеликого собачьего мозга… Запихнуть в него личность человека – все равно, что поставить современную программу на старенький компьютер. Даже если встанет и заработает, быстродействие станет удручающим, а многие опции окажутся недоступными. А может и вообще не заработать… Я сильно рисковал. Вполне мог задержаться в собачьем теле лет на десять-пятнадцать в статусе «не активизированной программы», не способной принять управление на себя…

Но все эти мысли придут позже. А сейчас я не знаю слов «программа» и «управление», не понимаю, что означают эти сочетания звуков.

Мыслить получается примерно так:

Горло. Мягкое. Рву клыками. Кровь. На морду. Вкусная. Выстрелы. Не боюсь. Мимо. Прыжок. Лапами в грудь. Горло. Выдираю. Одним укусом. Кровь. Запах пороха. Резкий, терзающий нос. Ненавижу. Рука. В ней пистолет. Откусываю. Запах крови. Приятный. Боль. Неважно. Прыжок… Не получается. Неважно, все равно вперед. Хоть как. Хоть ползком. К горлу. Кровь. Вкусная. Звуки исчезли. Ничего не слышу. Теперь исчезает картинка. Весь мир из запахов. Неважно. Вперед. К горлу. По запаху.

У-ф-ф-ф…

Отмучался пес. Но до чего же был живучий и до чего же имел высокий болевой порог… Но в собачье тело меня теперь не заманишь.

Обширная гостиная на первом этаже напоминает разделочный цех бойни. Красное, красное, всюду красное… И не нужно обладать чутким собачьим носом, чтобы ощутить сильный запах крови. Даже острый запах сгоревшего пороха не в силах его перебить.

Минус еще трое охранников… Одного я узнаю, коллеги его звали, не знаю уж почему, Дыркой, – и к нему у меня имелся отдельный счет. Получено по счету сполна: умер Дырка крайне мучительно. Теперь он вполне соответствует прозвищу: разворочанное брюхо – одна сплошная дыра. Лохмотья окровавленной ткани, лохмотья окровавленного мяса… Страшная штука – зубы испанского мастифа. Кишки из Дыркиной дыры тянутся на несколько метров, выпали, когда он до конца пытался уползти, спастись, спрятаться… А я не мешал попыткам, не подарил гаду легкой смерти. В маленьком собачьем мозгу нашлось-таки местечко для мстительности.

Трушин еще жив. Лежит на диване, задрапированный в халат. В недавней бойне он никак не участвовал, обессилел от потери крови. А я его не тронул, он должен умереть, зная, почему и зачем умирает.

Но как его прикончить? Чьим телом?

Я-то планировал оставить в живых кого-то из охранников, намеревался в конце схватки позволить последнему изрешетить собаку, – а уж затем с помощью его тела разобраться с Трушиным. Не сложилось. Собачий мозг оказался не способен запомнить и воплотить немудреный план. Пес прикончил всех, кто в него стрелял, – и сдох от множественных пулевых ранений.

Двое охранников, наверное, до сих пор в караулке у ворот. И где-то еще двое, их сменщики… Плюс те, что отдыхали в доме охраны.

Искать кого-то из них и приводить сюда – большая потеря времени. Наверняка «скорая» и полиция спешат сюда на всех парах, а ни медики, ни полицейские ничем передо мной не провинились.

Однако и дарить г-ну Трушину легкую смерть не хочется. Прикончить его не вопрос: скатится с дивана, отыщет в кровавом месиве пистолет и добавит свои мозги к натюрморту. Но он не заслужил легкой смерти.

Пока я терзаюсь сомнениями, сверху доносится стон. Вроде бы из спальни… Недоработка? Кто-то уцелел? Спешу туда.

Так и есть. Охранник, получивший от меня удар в пах, еще жив. По причиндалам ему прилетело от души, а вот пуля лишь скользнула по черепушке. Но что ни делается – все к лучшему.

Обосновавшись в новом теле, ищу взглядом оружие. И не нахожу… Сам же утащил вниз, когда решил поиграть не то в Рембо, но то в Терминатора… Все пистолеты сейчас лежат на первом этаже, среди трупов, кишок и крови.

Ковыляю по лестнице – голова кружится, пах болит нестерпимо. Потерпи, уговариваю я новое тело, скоро все закончится…

Внизу тоже кое-что изменилось. Господин Трушин сполз со своего диванчика и побрел куда-то, согнувшись буквой «г». Не на улицу побрел, в глубину дома.

Оружие искать некогда. Да и не нужно… Мои новые ботинки лишь внешне напоминают форменные «берцы». На самом деле это «гады» – излюбленная обувь футбольных фанатов и прочих агрессивных неформалов. Носки укреплены прочными металлическими вставками, – очень удобно, когда в драке или после нее бьешь кого-то ногами. Или когда надо разобраться с владельцем заводов, газет, пароходов, депутатом муниципального совета и прочая, и прочая…

Я тоже двигаюсь медленно и с трудом, но все же быстрее, чем Трушин. Догоняю, подсекаю ему ногу. Владелец и прочая валится. «Гады» лупят его, тяжелые, как кувалды. Хорошо слышен хруст ребер. Мне нравится этот звук.

Когда Трушин перестает прикрывать руками голову, я останавливаюсь. Не из человеколюбия – чтобы не убить раньше времени.

Жив… На губах булькает, пузырится кровь. Я расстегиваю ширинку и мочусь ему прямо на лицо. Так же, как Дырка мочился в лицо мне, поставленному на колени.

Процесс мочеиспускания для меня крайне болезненный – и тем не менее очень приятный, такой вот парадокс. Моча подкрашена кровью. Парню стоило бы обратиться к врачу… но уже ни к чему.

Живительная влага приводит Трушина в чувство. Отфыркивается, в глазах дикое непонимание происходящего: что случилось? Что за повальная эпидемия сумасшествия сразила всех окружающих, от любовницы до собаки?

Я не хочу, чтобы он умер, так ничего и не поняв. Говорю ему хриплым и чужим голосом, застегивая ширинку:

– Помнишь Савицкого?

Он не помнит… Ну в самом деле, зачем такому важному человеку забивать голову фамилиями всякой мелкой сошки? Даже если сошка доставила определенные проблемы? Проблемы решены, забыто.

– Вспоминай, гнида! Савицкий, экспресс из тридцати позиций, восемь миллионов! Вспоминай!

Наконец-то… По глазам вижу, что вспомнил. Даже пытается что-то сказать, но вместо слов снова кровавое бульканье. Но меня не особо интересует, что этот полумертвец собирался произнести.

– Привет он, Савицкий, тебе передает с того света, – говорю я и понимаю, что говорил зря: Трушин вновь отключился.

Ладно, черт с ним, главное сказано. Пора ставить точку.

Ищу – среди трупов и луж крови – и нахожу пистолет, но он пуст. Все пули улетели в мастифа. А возле дома уже воют сирены, так что стоит поторопиться. Ни к чему втягивать в наши разборки посторонних.

Новые поиски… Что за ерунда, здесь ведь хватало оружия, куда ж оно все подевалось… Перевернув один из трупов, наконец обнаруживаю искомое. Заодно узнаю мертвеца, и понимаю: разыскивать остальных охранников уже не нужно. Я не знаю ни его имени, ни прозвища, но это он выстрелил мне в затылок, – когда затылок у меня был еще свой собственный.

Мерзавец сдох слишком легко – истек кровью из располосованного клыками горла. Жаль… Не узнал его, находясь в собачьей ипостаси, не то заставил бы дольше мучиться.

Хочу хотя бы помочиться на мерзкую рожу, но уже нечем, и я всего лишь несколько раз впечатываю в харю рубчатую подошву. Ну вот, теперь она на мой вкус стала гораздо симпатичнее.

Трушин все еще булькает кровью, но в себя не пришел… Приставив дуло к его голове, давлю на спуск.

Женский голос. Хриплый, сорванный, еле слышный… Что за чудное видение тут образовалось?

Супруга? Трушин был женат, но я посчитал, что супруга его сегодня не дома, раз уж вечер оказался посвящен любовнице.

Женщина что-то говорит, я не понимаю слов. Целюсь в нее, но вдруг замечаю торчащий живот. Беременная… Вот, значит, для кого была загодя отгрохана детская площадка… Живи, черт с тобой.

Голоса и топот ног слышны совсем рядом. Пистолет приставлен к виску, но я медлю секунду-другую, не спешу разнести нынешнюю свою голову. Есть сильное подозрение: дело сделано, долг выплачен с лихвой, – и очередной уход станет последним. И я тяну время, любуюсь напоследок тем, что натворил.

– Стоять!!! Оружие на пол! – лупит по ушам вопль и я спускаю курок.

* * *

Раннее утро. Пригородный лес. Наверное, сейчас прохладно, но я не чувствую холода.

Зато чувствую недоумение: а что дальше-то?

Не знаю, отчего я решил, будто задержался в этом мире лишь для того, чтобы отомстить, – но решил неправильно. Месть завершена, а я все еще здесь. Не появился передо мной туннель со светом в конце. Не разверзлась земля, открывая путь в места, предназначенные для грешников. Не начались увлекательные посмертные приключения души, описанные в «Тибетской книге мертвых».

С другой стороны, утверждать, что все религии лгут нам о загробной жизни, тоже несколько опрометчиво. Если бы души безвинно убитых массово бродили по земле в поисках мести, мир превратился бы в кровавый дурдом, в один огромный особняк Трушина, залитый кровью.

Скорее всего, случился какой-то уникальный феномен, какая-то редчайшая аномалия, связанная… поди знай, с чем она связана… но локализовалась конкретно на мне.

…Вот и знакомая полянка. Дерн в одном месте слегка просел, обрисовав контуры вытянутой ямы. Ее выкопал я, работая под прицелом двух стволов. И там, на глубине чуть больше метра, лежит мое родное тело. Как бы мне хотелось его воскресить, но увы, в мертвую органику путь заказан. Проверял, не получается.

В первый раз и в родном теле меня привела на эту полянку страсть к азартным играм. Не то чтобы я был конченым игроманом, способным спустить все до последней рубахи. Азарт любил, но умел вовремя остановиться, – и проигрывая, и выигрывая. Твердо соблюдал правило: если не везет, проигрывать за визит в казино лишь заранее отведенную на эти цели сумму, и ни рублем больше.

Потом казино позакрывали, и салоны игровых автоматов тоже, и я поневоле увлекся спортивным тотализатором. Опять-таки без фанатизма: каждые выходные делал несколько ставок-одиночек на футбольные матчи, с переменным успехом. А еще ставил сто рублей на длиннейший экспресс – за счет перемножения коэффициентов возможный выигрыш получался баснословным, но вероятность его измерялась ничтожной цифрой… Однако самое маловероятное событие когда-нибудь да случается – и в один злосчастный день ставка-экспресс сыграла… И привела меня сюда, на укромную лесную полянку.

Интересно, когда в ягодно-грибной сезон здесь будет бродить немало людей, – обратит кто-нибудь внимание на просевшую почву? Присмотрится к дерну, увидит, что он был вырезан аккуратными квадратами, затем уложен обратно? Шанс невелик… Когда-то давно здесь шли бои, в лесу множество таких едва заметных понижений почвы, отмечающих давно заплывшие воронки и окопы.

У меня оставалась надежда: если вернусь на место смерти, – может быть, как-то определится дальнейшая посмертная судьба?

Не определилась. Все остается, как было.

Можно, разумеется, завладеть еще чьим-то телом. Отчего бы и нет, раз уж в рай за грехи не берут, а в ад Сатана не пускает… Завладеть, и установить здесь крест с фамилией и двумя датами, а заодно написать для ментов подробный отчет о произошедшем.

О том, как управляющий «Фортуны-лайн» – толстяк, выглядевший достаточно безобидно – предложил сделку: вместо восьми миллионов я получаю триста тысяч, но в рекламных целях изображаю, что получил все, – и раздаю интервью со счастливой улыбкой победителя на лице… Иначе, дескать, не приобрету ничего, кроме судебного преследования за попытку мошенничества: квитанцию объявят поддельной.

Попросив время на раздумья, час спустя я позвонил толстяку и прокрутил запись наших переговоров. И предложил приготовить всю сумму. Если бы я знал, что из-за кризиса дела Трушина весьма пошатнулись и каждый миллион у него на счету, – действовал бы иначе. Да кто ж знал…

Дальнейшее известно: полянка, яма, пуля в затылок.

Ментам будет интересно узнать эту историю, но никакой практической пользы они не извлекут: центральный офис «Фортуны» уже сгорел, толстяк-управляющий умер, застреленный собственным внезапно сбрендившим охранником (а перед смертью поведал, что решение о ликвидации принял владелец заведения, г-н Трушин, а исполнили его личные телохранители). Так что не стоит губить чье-то безвинное тело, чтобы сообщить людям в погонах информацию, переставшую быть актуальной… Какая разница, где лежать? Местечко живописное, ничем не хуже кладбища.

Ладно, надо двигать отсюда… Вот только куда? И зачем?

Придумаю что-нибудь… Разве мало на свете респектабельных мразей вроде Трушина? Поискать, так отыщутся без труда. Подозреваю, что кое-кто из них вскоре начнет удивлять окружающих изменившимися привычками и вкусами, иной манерой речи, другой пластикой движений…

Хватит, надоело получать в своем странствии по телам лишь удары да выстрелы в упор. Попробую, наконец, как живут богатые хозяева жизни… Путешествие предстоит увлекательнейшее, ни один туроператор такого не предложит. Кстати, не стоит зацикливаться лишь на мужских телах. Можно, например, детально прояснить вопрос, чем женский оргазм отличается от мужского…

А когда все удовольствия тела прискучат – а они, наверное, быстро меня утомят – займусь чем-нибудь более глобальным. Политикой и экономикой, например. В планетарных масштабах.

Заманчивые перспективы – будь у меня голова, точно бы закружилась от необозримых возможностей. Завидное посмертие, что ни говори, не у каждого так получается.

Смерть удалась!

2017

Голубой квадрат неба

Пролог

Глубокая ночь. Одинокая машина на загородном шоссе. Фары вспарывают темноту как скальпель. Как световой скальпель джедая, увлекшегося на досуге патологоанатомией. Рукоять джедайского скальпеля – «хонда-цивик», недавно разменявшая второй десяток. Не окончательно еще превратилась «ведро с гайками», но процесс превращения зашел далеко.

Водитель – парень лет двадцати пяти – в салоне «хонды» один. Голос Шнура из динамиков – не слишком громко, просто чтобы не задремать. И все равно клонит в сон. Визуальных впечатлений почти нет: монотонно мелькают обочины, изредка появляются на них дорожные знаки, издалека видимые, светящиеся отраженным светом – неприятным и неживым, словно вдоль дороги растут гигантские поганки-люминофоры на тонких ножках.

Фары выхватывают из темноты фигуру человека, стоящего на обочине. Но какую-то странную фигуру… Голова… Что у него вместо головы? – недоумевает водитель. Нога перестает давить на газ, но тормозить парню тоже не хочется. Он всего лишь пытается понять, что же такое видит…

Будь владелец заслуженной «хонды» более подкован в гуманитарных науках, – наверное, сразу бы подумал о древнеегипетских богах. О жутковатых созданиях, сочетающих тело человека с головой птицы или собаки.

Но парень в науках не искушен. И думает проще: «Что за хренотень…»

Руку, вытянутую в останавливающем жесте, водитель игнорирует. Еще чего… Все его внимание сосредоточено на непонятной мохнатой голове.

Загадочный силуэт мелькает за боковым стеклом, совсем рядом. И опасливое недоумение водителя тут же исчезает без следа.

Кот!

Всего лишь кот, устроившийся на плече своего хозяина. Вернее, хозяйки… Парень толком не рассмотрел ее, вглядываясь в загадочную голову, оказавшуюся вовсе не головой. Но успел понять, что на обочине голосует женщина.

Нога жмет на тормоз. Возможно, водитель испытывает некое чувство благодарности за то, что странная заморочка разъяснилась легко и буднично. Или просто любит кошек.

«Хонда» останавливается. Водитель смотрит в зеркало. Никого не видно, далеко укатил, пока сомневался, тормозить или нет… Решает проехать полсотни метров задним – и не успевает воплотить решение в жизнь.

Пассажирская дверь распахивается. Он изумлен – как? когда успела выдать рекордный спринт?

Через мгновение изумление сменяется другим чувством, – когда водитель в тусклом освещении салона видит, кого он решился подвезти…

Он выкатывается из «хонды» и бросается в ночь. Стремглав пересекает проезжую часть, спрыгивает в кювет, каким-то чудом не сломав и даже не подвернув ногу, карабкается по откосу, затем долго несется не то по полю, не то по пустырю, покрытому кочками и рытвинами, споткнуться и упасть здесь плевое дело, но он не спотыкается и не падает. Потом нога все-таки за что-то цепляется, водитель валится лицом вниз. Кровь грохочет в ушах и кажется, что это топот погони.

Но его никто не преследует. «Хонда» уже развернулась и покатила обратно – туда, где горизонт подсвечен огнями огромного города.

До рассвета остается несколько часов.

Глава первая. Не прячьте ваши денежки по банкам и углам

1.

Систему «Банк-Клиент» пришлось устанавливать на компьютер заново. А недолго время спустя придется вновь снести. Не слишком-то удобно, но рисковать Кристина не привыкла. Муж к ее компу никогда не подходил, даже через плечо не заглядывал: чем там благоверная занимается? Но в жизни случается всякое, и впустую рисковать она не желала.

Вдруг ее не будет дома и что-то случится сразу с обоими ноутами Михаила, а ему срочно понадобится выйти в Сеть? Мобильные устройства он не любил за их крохотные экранчики, но по беде конечно бы воспользовался. Однако банкиры – люди консервативные, по меньшей мере в этом отдельно взятом банке… В корпоративный «Банк-Клиент» можно зайти лишь при помощи одного-единственного браузера, старого доброго Internet Explorer, причем не с мобильных версий, а с тех, что на планшет или телефон не установить.

И что бы Михаил сделал при поломке своих ноутов? Он в таком гипотетическом случае наверняка воспользовался бы техникой супруги… Поставить пароль недолго, разумеется, но сразу возникнет вопрос: с чего бы? Пятнадцать лет не ставила, а тут вдруг…

Скинутые с флешки файлы распаковались, на рабочем столе компьютера появился значок с логотипом банка, она кликнула по нему.

Вскоре браузер доложил: сертификат данного веб-узла либо просрочен, либо отсутствовал изначально, – так что пользователю настоятельно рекомендуется покинуть страницу и не связываться с этим крайне подозрительным узлом.

Она проигнорировала предупреждение, выбрав опцию «продолжить открытие веб-узла». Все правильно, это всего лишь первый, самый простенький слой защиты, – от людей, случайно заскочивших сюда в странствиях по Интернету. Чтобы не баловались, пытаясь подобрать пароль…

Экран окрасился серым. В центре появились два окошечка и клавиша «Авторизироваться». Она ввела две последовательности из десяти цифр каждая, кликнула по клавише. Недолгая пауза показалась бесконечной. Сейчас в ее действиях появился неизбежный риск… Если пароль сменился, сообщение о попытке введения неправильного пароля тут же уйдет к владельцу счета. Как она предполагала, вместе с координатами точки входа.

Конечно, и эта проблема вполне решаемая. Для других. Она лишь теоретически представляла пути решения: тайно купить ноут, избавиться от опеки охранников, устроиться на лавочке где-нибудь в городском дворе, присосаться к чужому незапароленному wi-fi… Но если регулярно, раз в неделю, в один и тот же день, избавляться от охраны, то… Ничем хорошим не закончится. Она надеялась на консерватизм Михаила, никогда и ничего без веских причин не менявшего. «Не чини, что работает», – любит он говорить. А еще: «Лучшее враг хорошего…»

Авторизация прошла успешно. «Вас приветствует система ДБО BS-Client АКБ „Техстройпромбанк“», – сообщил экран. «Вас» означало человека с абсолютно неизвестными ей фамилией и именем: Эдгар Соловьев. И не просто Эдгар, а Эдгар Макарович.

Ей иногда при виде этаких анкетных данных представлялся алкоголик Макар Соловьев, неделю не просыхающий после рождения чада – и работницы ЗАГСа, расшифровавшие как «Эдгар» его пьяное мычание… А иногда представлялась мадам Соловьева, подсевшая на мыльные оперы и именно из них позаимствовавшая имечко для сына.

Но как бы ни заполучил Макарович свое имя, несомненно одно – где-то такой человек и в самом деле существует. Но едва ли подозревает о счете в «Техстройпромбанке», распоряжаться которым номинально имеет полное право. Реально счетом фирмы управляет Михаил, де-юре никаких прав не имеющий.

Тем временем виртуальный банкир попросил подготовить носитель с ключами СКЗИ. Носителем была все та же флешка. Как Кристина раздобыла записанные на ней данные – эпическая история, способная составить сюжет нескольких глав авантюрного романа. Цифры логина и пароля она заполучила относительно легко, незаметно установив в нужной точке камеру с хорошим разрешением. А вот скопировать ключи и электронную подпись… О, то была самая настоящая шпионская операция: с акцией отвлечения внимания, с хронометражем, выверенным тщательно, до секунд.

Она кликнула по клавише «Дальше» и оказалась в личном кабинете Интернет-банка. Не в своем, разумеется. В принадлежащем ООО «Сириус», генеральным директором именно этой организации числился господин Эдгар Соловьев. Но если у гендиректора имечко было запоминающимся, то с фирмой дело обстояло с точностью до наоборот: Михаил как-то под настроение растолковал, что для коммерческой структуры космическое название «Сириус», «Вега» или «Альтаир» – все равно что для человека фамилия Петров, Смирнов или Кузнецов. Легко затеряться в толпе однофамильцев.

Нажимая виртуальную клавишу «Сформировать выписку», Кристина хорошо представляла, что сейчас увидит. Сумму, поступившую на счет в пятницу. За год с лишним еженедельный платеж не поступал лишь дважды…

А через сутки деньги уйдут со счета. Уйдут в ООО с таким же безликим названием. Не все, за вычетом четырех процентов. Четыре процента могут оставаться на счету несколько дней, но тоже уйдут: или на счет основной фирмы Михаила, или куда-то еще, получатели бывали самые разные. Из этого же остатка банк в конце каждого месяца удерживал оплату за рассчетно-кассовое обслуживание.

Других движений средств на счету ООО «Сириус» не случалось. Никогда. Судя по всему, и счет, и фирма только для того и предназначались – получить деньги и переслать их дальше.

Кристина могла сейчас воспользоваться пришедшей в пятницу суммой – обладая правом электронной подписи, можно заслать деньги куда угодно. Но как это сделать, не засветив конечного получателя, она не представляла даже теоретически. У нее имелся другой план.

Кристина знала, что сейчас увидит в сформированной выписке. Но не имела понятия о конкретной цифре, суммы на счет «Сириуса» приходили разные. От пятисот тысяч до… Верхний предел она не знала, но ждала по-настоящему большое поступление. Вот уже три с лишним месяца ждала… Ее план сработает один-единственный раз, и размениваться на мелочевку не с руки.

Шапка выписки появилась на экране. Кристина медленно крутила колесико мыши, ощущая себя охотником, проверяющим капкан, или рыбаком, вытягивающим из реки снасть: что попалось сегодня? Захудалый ёршик или громадная щука?

Сумма в графе «Оборот по кредиту» заставила зажмуриться. Открывала глаза она медленно-медленно… Цифры никуда не исчезли.

Пульс грохотал в ушах. Лежащая на мыши ладонь мгновенно вспотела. Кристина несколько раз глубоко вдохнула-выдохнула и лишь после этого смогла сосчитать нули.

Ей попался не ерш. И даже не огромная щука. Чудо-юдо рыба-кит, по меньшей мере…

Теперь главное – не упустить добычу. Увы, на первом этапе от нее ничего не зависело. Один шанс из трех, что чудо-рыба не улизнет, не исчезнет в мутных волнах финансового моря. Два дня придется ждать, какой стороной упадет монета… Странная монета с тремя сторонами. Или не менее странный кубик с тремя гранями.

Один шанс из трех – очень много, любой игрок в рулетку может лишь мечтать, чтобы шарик останавливался на выбранном номере с такой вероятностью…

Но вероятность проиграть – два шанса из трех – еще больше.

2.

С Михаилом она познакомилась четырнадцать лет назад… Кристине шел двадцать первый год, но наивной девочкой она себя не считала… Совершенно необоснованно, как выяснилось, не считала.

Но тогда она казалась сама себе образцом здравомыслия и практичности по сравнению со сверстницами-подружками. Родилась Кристина Королёва в маленьком райцентре и оттуда же поехала покорять Питер – но не сразу после школы, как несколько ее одноклассниц. На дворе стояли девяностые, веселое время, названное после лихим, все преграды и препоны казались рухнувшими, а возможности – безграничными, и тихвинские глупышки считали, что их молодости, красоты и напора вполне хватит, чтобы многого достичь в северной столице.

Ну-ну… Кажется, лишь одна из того девичьего десанта сумела зацепиться – вышла в Питере замуж, родила двоих детей, но и та, уезжая, едва ли мечтала о муже-автомеханике и о карьере швеи-мотористки. Остальные и такого скромного результата не добились: частью вернулись в родные пенаты, у двоих не вернувшихся дела обернулись скверно: Маша Голицына сторчалась и загнулась от передоза, а Соньку из параллельного (фамилию ее Кристина не помнила) зарезал по пьяни сожитель. Еще о двоих или троих ни слуху, ни духу, – но едва ли благоденствуют, иначе непременно вернулись бы в Тихвин похвастаться жизненными успехами…

Кристина выбрала другую стратегию. Получив школьный аттестат, не ринулась немедленно в большой город. Поступила в местный техникум, промышленно-гуманитарный. Название будущей специальности душу не грело: «Техническая эксплуатация и обслуживание электрического и электромеханического оборудования», фу-у-у, – и Кристина не собиралась ни дня работать техником. Но туда принимали без экзаменов всех желающих, а на «Экономику и бухучет» был хоть небольшой, но все же конкурс… Рисковать Кристина и тогда не любила.

После первого года досдала несколько дисциплин, перевелась на другую отделение, как раз на бухгалтерское, окончательно убедившись: она и премудрости электротехники – две вещи несовместимые.

Премудрости бухгалтерии, балансы-дебеты-кредиты, тоже оказались неимоверно скучными, но все же более понятными. До выпуска дотянула, в лучших ученицах не числилась, но диплом есть диплом. Разумеется, она не планировала похоронить себя в бухгалтерии какого-нибудь местного предприятия, да и не изобиловали там вакансии, честно говоря. Кристина получила диплом и немедленно уехала в Питер.

Ей исполнилось девятнадцать… Можно было не спешить, но и медлить не стоило. Кристина не без оснований полагала, что ее молодость и красота – капитал, способный принести больше дивидендов, чем корочки техникума и полученные в нем знания… Но капитал это расходный, и расходуется быстро. Тратить его на пустяки она не собиралась.

Кристина продолжила образование. Не в вузе, вуз никуда не убежит, а если все пойдет по плану, так и вообще не понадобится.

Она пошла в «Катюшу» – дипломы гособразца там не выдавали, но всерьез учили конкретным и полезным вещам, причем учили за деньги. Перековывали для рыночной экономики наплодившихся советских специалистов, ставших вдруг никому не нужными… Кристина выбрала специальность секретаря-референта, – разумеется, не претендуя на роль секретутки, услужливо раздвигающей ножки перед шефом. Несколько месяцев изучала делопроизводство и корпоративную этику, стала на «ты» с компьютером и прочей офисной техникой, подтянула английский – тихвинские преподаватели языков едва ли могли объясняться с иностранцами без переводчиков. И еще много чего изучила, вплоть до краткого курса делового макияжа.

И психология… Психологией Кристина занималась с особым тщанием – в «Катюше» давали самые азы, она записалась в две библиотеки, брала все книги, хоть как-то касавшиеся взаимоотношений между людьми; многое в трудах теоретиков казалось заумным и весьма далеким от жизни, но кое-что весьма пригодилось…

Обучение стоило дорого. За питерских соучениц платил центр занятости, ей же, как приезжей, пришлось выкладывать свои. Вернее, мамины, та отнеслась с пониманием, помогала чем могла. Мама зарабатывала неплохо, зубные техники при любых кризисах остаются востребованными, – но неплохо по тихвинским меркам. В Питере родительской помощи хватало в обрез, на съемную квартиру не оставалось, ютилась на птичьих правах у дальних родственников. Попробовала подработать в ларьке, продавщицей, выдержала неделю – владелец, как выяснилось, считал своей собственностью все торговое оборудование, включая продавщиц. Она не отказалась бы замутить с бизнесменом, но не ларечного же уровня…

Вторая попытка оказалась удачнее – устроилась кассиром в Ольгино, в казино при мотеле-кемпинге. Платили немного, но представление о кое-каких реалиях российского бизнеса Кристина получила – о тех, которые на лекциях «Катюши» предпочитали не упоминать. Казино, похоже, принадлежало одной из группировок братков и служило никак не для извлечения прибыли, скорее для легализации денег, – клиенты не изобиловали и обязанности кассира много времени и сил не занимали.

На распределении сокурсницы старались перещеголять друг друга – у кого будет юбка короче и вырез поглубже. Работодатели, выбиравшие секретарш по экстерьеру, Кристину не интересовали, – и, поразмыслив, она надела юбку длинную, до каблуков. Мамину, на свою денег не было…

В результате выбирали не ее, она сама приглядела фирму в списке вакансий. Не слишком маленькую, но и не слишком большую (начальство не будет парить в заоблачных высотах, недосягаемое для простых смертных), занимающуюся оптовой торговлей электротехникой (вот и пригодился первый год в промышленно-гуманитарном).

Получить желаемое не составило труда. Ее козыри: бухгалтерский диплом, справка об изученных электротехнических дисциплинах, опыт работы кассиром, – били влет все вырезы и разрезы конкуренток.

Первый барьер был взят. Кристина стала офис-менеджером – никаких секретуток! – в фирме «Орион».

О том, что фирмы с такими названиями являются своеобразной визитной карточкой Михаила, она, разумеется, не знала.

3.

Сумма завораживала. Нули, выстроившиеся в длинную шеренгу, буквально гипнотизировали Кристину. Надо было выходить из системы и стирать ее из памяти компьютера, но она медлила… Оцепенела, застыла. Казалось: сделает движение мышью, уберет это чудо с экрана – и никогда, ни в каком виде больше его не увидит.

От участи жены Лота, оглянувшейся на финансовый Содом, ее спас Дарт Вейдер, или попросту Дарт. Запрыгнул на колени, бросил презрительный взгляд на экран, потянулся лапой к клавиатуре… Что за ерундой тут занимается хозяйка, когда кот до сих пор не накормлен?

Она очнулась. Аккуратно и ласково сняла с колен семикилограммового зверя, затем быстро совершила необходимые манипуляции: закрыла систему, затем стерла «Банк-Клиент», не забыв удалить файлы из корзины, в журнале посещений браузера ликвидировала все следы сегодняшней прогулки по Интернету.

Кристина хорошо понимала, что может что-то не предусмотреть, на чем-то проколоться, – знаток компьютеров из нее аховый, полученные в «Катюше» познания давно и безнадежно устарели, а все минувшие годы у нее не было нужды подниматься над уровнем «юзер-чайник». В последние месяцы она лихорадочно занималась компьютерным самообразованием, но без особого успеха, поезд ушел слишком далеко…

Зеленые глазищи Дарта внимательно наблюдали за действиями Кристины. Был он трехлетним рыжим котом, с весьма независимым и гордым характером. Вот и сейчас – сидел рядом, следил неотрывно, но на то, что голоден, больше не намекал…

– Скоро мы отправимся путешествовать, малыш, – сказала ему Кристина, направляясь за порцией кошачьего корма. – Уедем далеко-далеко и построим свой дом…

Михаил кота не любил. Она подозревала, что не любил, – свои чувства супруг умел скрывать очень хорошо.

Глава вторая. Не прячьте ваши денежки, иначе быть беде

1.

Фирма «Орион», куда она устроилась после «Катюши», была молодой. И по сроку своего существования, и по возрасту сотрудников.

За рабочими столами сидели парни и девушки, все по двадцать с хвостиком – и изо всех сил старались выглядеть солидными менеджерами. Прочий персонал примерно того же возраста. Оба директора, генеральный и коммерческий (или исполнительный? сейчас Кристина уже не помнила…) – чуть постарше, примерно по тридцатнику. Единственное исключение – главбух Нина Ивановна, той исполнилось пятьдесят, юбилей справляли спустя две недели после появления Кристины. Но деньги в фирме крутились очень даже приличные. По ее тогдашним меркам, разумеется.

Разумеется, корпоративы в «Орионе» проходили весело – в коллективе молодых людей, по большей части холостых и незамужних, иначе и быть не могло. Кристина на этих вечеринках, начатых юбилеем Нины Ивановны, заслужила у коллег мужского пола прозвища «Снежная Королёва» и «Динамо». Ей было все равно. Служебные романы с молокососами в ее планы не входили.

А вот директора… Куда более интересный вариант. Вернее, два варианта. Оба были женаты, но чему в наше время сей факт мешает и кого останавливает?

Кое-что в этом направлении она предпринять успела… А потом встретила Михаила.

Первая встреча не запомнилась… Кристина даже не поняла, что за человек вошел в офис: рост средний, внешность средняя, одет неброско. Быстро проследовал в комнату для переговоров, она решила: очередной клиент, из постоянных, судя по тому, как уверенно держится…

Потом-то она пригляделась к той самой неброскости и убедилась: кургузый пиджачок Михаила – из самой последней, весенней, коллекции популярнейшего модельера и именно так, слегка кургузо, должен смотреться (через полгода фасон докатился до питерских бутиков, а еще позже заполонил вещевые рынки, но Михаил к тому времени, разумеется, носил другое). А слегка потертый портфель, небрежно зажатый под мышкой, – не из поддельной крокодиловой кожи. Из натуральной. И стОит… да уж наверное не меньше, чем вся одежда на сотрудниках «Ориона», причем вместе с аксессуарами.

Тогда, в первый раз, она не заметила эти детали, неброские, но знаковые. И никак не связала визит Михаила (и его портфель) с тем фактом, что в конце рабочего дня выдавали зарплату. Платили в «Орионе», разумеется, «серыми», как в те годы повсеместно было принято – меньшая часть по ведомости, под роспись, большая часть в конверте.

Спустя две недели визит повторился. Как раз под аванс… Она опять ничего не поняла. В комнату для переговоров, где вновь обосновался визитер, сначала зашли оба директора, вдвоем, затем к ним присоединилась главбух, а когда Нина Ивановна вышла, то пригласила туда же начальника отдела маркетинга и одного из менеджеров… В принципе, ничего странного, если ведутся переговоры о крупной сделке – сначала достигается договоренность с руководителями, затем ставят в известность непосредственных исполнителей…

И лишь в очередной визит — накануне очередной получки — Кристина сообразила связать воедино эти два факта. Черный инкассатор? Видывала она в Ольгино таких вот, неприметных... Расспрашивать что-либо о них в казино считалось крайне дурным тоном.

Но здесь она поинтересовалась, словно невзначай, — не успевшему до конца освоиться сотруднику любопытство простительно... Ей объяснили: это наш финансовый директор, не больше и не меньше. И не только наш, оттого и появляется так редко. Имя и фамилия — Михаил Кронов — показались знакомыми, Кристина проверила, заглянув в штатное расписание — ну точно, финансовый директор числился в «Орионе» всего лишь охранником.

Маша, второй бухгалтер, пояснила тет-а-тет за чашечкой кофе: ну да, оформлен в охрану, ну ты же понимаешь... И улыбнулась очень многозначительно.

Даже при желании Маша большего рассказать не смогла бы, сама была не в курсе, — поняла Кристина значительно позже. А тогда просто подивилась второй ипостаси финдиректора.

Если бы кто-то сказал в тот день, что ей тринадцать лет придется носить эту фамилию, быть Кроновой, — Кристина Королёва рассмеялась бы звонко и весело, как умеют смеяться девушки на двадцать первом году жизни.

2.

Банк — не «Техстройпром», другой, Михаил не любил складывать все яйца в одну корзину — находился в Кузнечном переулке, в небольшом и уютном двухэтажном доме, целиком занимая здание. Центр, место достаточно многолюдное, но публика совсем не та, что в двух шагах отсюда, на Невском; нет досужих туристов — рядом рынок, и в переулке снуют покупатели и смуглые разноязыкие продавцы.

Припарковаться пришлось в отдалении. Денис, совмещавший обязанности водителя и охранника, проводил Кристину до дверей банка, но внутрь не зашел, остался на улице, закурил...

Она не пошла налево, в оперзал для физических лиц, поднялась — по шикарной парадной лестнице, широкой, мраморной, — наверх, на второй этаж. Там находились кабинеты руководства филиала, а чуть дальше по коридору — зал для юридических лиц. Кристина наверху не задержалась, прошла на другую лестницу, узенькую, тесную, — и спустилась по ней на подвальный этаж. Только так, через второй этаж, здесь и попадали в подвал. Было ли это сделано специально, для пущей безопасности банковского хранилища, или же просто не стали переделывать прежнюю неудобную планировку, Кристина не знала.

В зал с ячейками сразу попасть не удалось, кто-то там уже был, а сразу двоим клиентам находиться возле сейфовых ячеек запрещали правила. Пришлось ждать. Недолго, минут десять, — но тянулись они как десять часов, десять лет, десять жизней... Двое суток, минувших после того, как Кристина увидела цифры в графе «Кредит», прошли не так тягостно. Все таки она что-то делала, чем-то могла занять и отвлечь себя, а сейчас стояла, тупо уставившись в стену и мысль в голове билась одна: да или нет?

Томительное ожидание завершилось, безупречно вежливый молодой человек провел Кристину в хранилище, отпер своим ключом замок на дверце ячейки, после чего удалился.

Она осталась в одиночестве. Низкий потолок нависал, давил. Шаги уходившего банковского служащего отдавались громким эхом. В спину пялился немигающий глаз видеокамеры.

Этот момент ее всегда угнетал — одна под землей, в леденящей тишине, перед стеной из нержавеющей стали; дверцы ячеек, выстроившиеся несколькими рядами, отчего-то напоминали ей о морге, о его многоместной холодильной камере... Черт знает почему родилась и закрепилась такая ассоциация, — может, из голливудских фильмов? В морге Кристина была единственный раз, перед похоронами отца. И, разумеется, в заведении при районной больнице не имелось в те годы заморской холодильной техники.

Она помедлила секунду-другую, затем шагнула к ячейке, достала свой ключ, от второго замка. Щелк, щелк... Затем набрала код на внутренней дверце... Готово, можно открывать недра секретного хранилища.

Но Кристина не спешила, достала из сумочки футляр с серьгами — сегодняшний визит был идеально замотивирован: забрала из починки дорогое украшение, которое хранить дома нет никакого резона.

Других предлогов для затягивания времени не нашлось. Надо или открыто и честно признаться самой себе: она боится сменить томительную неизвестность на жестокое разочарование, или...

Кристина потянула дверцу. Ячейка открылась.

Прозрачная папка с застежкой-кнопкой лежала справа, у самой стенки. Вернее, стояла, прислоненная к ней. Сквозь пластик было видно, что внутри нетолстая пачечка каких-то распечатанных на принтере документов, и верхний из них — либо накладная, либо счет-фактура, Кристина не приглядывалась, документы ее не интересовали абсолютно. Интересовал значок, начертанный маркером в углу папки.

Глаза неожиданно заслезились. Она видела, что значок есть, но не могла его разглядеть.

Смахнула слезы, наклонилась к ячейке. И показалось, что в хранилище грянул взрыв! Не замуровавший, не похоронивший Кристину под развалинами здания банка, — наоборот, зашвырнувший ее высоко-высоко, не то в райские сферы, не то в космическое пространство... Скорее все же в космос: тело стало невесомым, воздуха не хватало, воздух куда-то исчез, подевался из подземного банковского хранилища.

Причина взрыва выглядела заурядно: в углу папочки красовалась надпись: «№2», обведенная в кружочек.

Чудо-юдо рыба-кит не оборвала леску, не сорвалась с крючка. Устало покачивается на волнах возле самого берега... Но вытащить добычу таких размеров — задача не из легких.

Однако Кристина не сомневалось: теперь у нее все получится.

Серьги в ячейку она не положила. Наоборот, забрала остальные драгоценности, хранившиеся в банке. Все, до последнего колечка. Ссыпала в сумочку, оставив футляры и коробочки в сейфе и даже разложив их в прежнем порядке. Для беглого взгляда все в порядке: документы на месте, семейные драгоценности на месте.

А когда придет время взглядов внимательных, она будет уже далеко...

3.

Как выяснилось, процесс был обоюдным: Михаил тоже к ней присматривался. И не только как к новому сотруднику...

Выяснилось это еще две недели спустя, в очередной визит Михаила. Кристину неожиданно пригласили в комнату переговоров, где по обыкновению устроился финансовый директор, он же охранник ООО «Орион».

Они впервые сидели лицом к лицу, разделенные нешироким пространством стола. Михаил сказал, что первым делом, во избежание неясностей и недоразумений, он желает сообщить: эта фирма принадлежит ему, чьи бы фамилии ни значились в учредительных документах. Соответственно, два других директора принимают решения в рамках поставленных им задач и отведенных полномочий, но последнее и решающее слово остается за ним. Все понятно?

Что ж тут непонятного... Она с интересом изучала нового начальника. Постарше тех двоих, лет тридцать пять или тридцать семь, пожалуй (она ошибалась — к моменту их знакомства Михаилу исполнилось сорок два, но выглядел он моложе). Очень короткая стрижка не могла скрыть, что финансовый директор начал лысеть, и процесс зашел достаточно далеко. Ну и что, какой толк от мужчин, у которых на голове густо, а в бумажнике пусто? В общем, вполне симпатичный, вынесла вердикт Кристина. Гораздо симпатичнее, чем показался ей с первого взгляда... Интересно, женат? До этого разговора она не имела оказии присмотреться к правой руке Михаила, точнее говоря — к ее безымянному пальцу. А теперь в течение всей беседы он держал правую руку под столом, не то случайно, не то преднамеренно... (Позже Кристина поняла, что случайно Михаил Кронов ничего не делал. Ничего и никогда.)

Он тем временем задавал вопросы. Об учебе, о работе в Ольгино, о том, что нравится и не нравится на новом месте, о карьерных планах... Вопросы были четкие и конкретные. Михаил к разговору явно подготовился, по меньшей мере изучил все, что Кристина сообщила о себе при оформлении в «Орион». Скорее всего, знал он и кое-что другое. Прозвища «Динамо» и «Снежная Королёва», например.

Она старалась отвечать так же: коротко, конкретно и исчерпывающе.

После двадцатиминутной беседы Михаил поздравил: дескать, испытательный срок завершен успешно, можно заключать постоянный контракт.

И поинтересовался, — без перехода, тем же тоном, — что она делает сегодня вечером?

Кристина выдержала паузу, умеренно долгую. И сказала, что вечером она занята. И завтра занята, и послезавтра. Но к концу недели, вполне возможно, расхлебает накопившиеся дела.

Он, словно бы случайно, положил правую руку на стол, побарабанил ногтями по лакированной поверхности. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо.

Глава третья. И в полночь ваши денежки заройте в землю там...

1.

Она многое успела за двое суток, что прошли с того момента, когда Кристина увидела своего чудо-кита в электронной выписке «Техстройпромбанка». Разумеется, готовиться она начала заранее, за несколько месяцев. Но привела все подготовленное в режим пятиминутной готовности именно за эти два дня.

Оставалось дать сигнал — и лавина, нависшая над фирмой «Сириус», покатится вниз. Нависшая над головой Михаила...

На верхней площадке шикарной белокаменной лестницы Кристина помедлила несколько мгновений с айфоном в руке. Еще можно оставить все как было... Не рисковать... Ничего необратимого пока не сделано, вернуть побрякушки в сейф не проблема...

Следующий шаг — за черту. За красную линию. Лавина сорвется вниз, и ее не остановить.

Колебания не затянулись. Она быстро набрала номер, произнесла несколько слов. Отправила короткое SMS другому абоненту.

Лавина двинулась вниз, медленно и неотвратимо набирая ход... И Кристина тоже двинулась вниз, ступив на мраморные ступени. Но удержалась от того, чтобы перейти на бег... Хотя очень того хотела. Теперь каждая минута на счету.

Она вышла из банка, стараясь держаться непринужденно, — держа айфон возле уха, имитируя разговор. Денис должен был услышать якобы прощальную фразу: дескать, Кристина перезвонит, как только закончит дела у ветеринара.

Визит в ветеринарную клинику стал важным пунктом плана. Одним из важнейших... Бросать Дарта она не хотела. Если бы пришлось выбирать, что взять: кота или драгоценности, — бранзулетки так и остались бы в банковской ячейке. Но выбирать не пришлось, побрякушки лежат в сумочке, а Дарт сидит в «вольво», в клетке-переноске... Ничего, малыш, скоро твое заточение кончится. И мое тоже.

А со всем остальным, нажитым за тринадцать лет, можно без сожалений расстаться. Вот если бы дети... тогда все было бы гораздо сложнее. Но Михаил заводить детей не желал категорически. Хватает, мол, двоих от первого брака. Слишком дерьмовое место этот мир, чтобы обрекать кого-то еще на существование в нем... Кристина такую позицию не разделяла. И несколько лет назад, когда все было иначе, тайком прекратила употреблять противозачаточные таблетки. Не помогло, за два года — никаких сдвигов. Она, опять-таки тайком, прошла обследование, — доктора заверили, что с ней все в порядке, неплохо бы проверить и супруга...

Как бы то ни было, детей они так и не завели. Наверное, к лучшему... Все впереди. Тридцать пять — далеко не критичный возраст для современной женщины, желающей родить ребенка. Было бы от кого...

— В клинику? — спросил Денис, заранее оповещенный о сегодняшнем маршруте.

— В клинику... — подтвердила Кристина. — А потом домой.

Даже не соврала... Почти не соврала. Никакого «потом» в доме, в котором она прожила последние годы и который даже в мыслях не называла своим, у нее не будет. Но дорога к ее новому дому, к настоящему дому, начнется именно сегодня...

Денис плавно тронул машину с места.

2.

Избранник оказался женат, и это осложнило роман. Но в тоже время придало ему определенную пикантность... Так по крайней мере казалось тогда Кристине. Запретная любовь всегда более романтична, не правда ли? Дружили бы родители Ромео и Джульетты, отнеслись бы благосклонно к роману между чадами, — тишь, гладь, ни бурления страстей, ни конфликтов, — Шекспир уныло отправляется искать сюжет в другое место...

Михаил сумел сделать так, что с Людмилой, его женой, Кристина ни разу не встретилась лицом к лицу. Но всегда имелась вероятность, что парочке, уединившейся в загородном доме, свалится, как снег на голову, законная супруга.

Ни малейшего сочувствия к сопернице Кристина не испытывала. Не способна удержать мужика — поделом тебе.

Разумеется, ее не интересовало мимолетное любовное приключение. И даже роль постоянной пассии состоятельного бизнесмена — не интересовала. Кристина хотела получить всё.

Она добилась своего... Но, как выяснилось, не получила ничего. Случаются такие парадоксы.

А тем летом она разыгрывала свою партию, как по нотам. Задачу облегчало то, что к сексу Кристина относилась спокойно... Нет, она не была фригидной, но и никогда не позволяла сиюминутным желаниям взять верх над долгосрочными перспективами. Навидалась, знаете ли, маминых подруг-разведенок, думавших не головой, а вагиной.

До постели дело дошло не сразу. Кристина смотрела на вещи реалистично: изображать недотрогу-девственницу, выжидая, когда Михаил разведется и преподнесет коробочку с обручальными кольцами, — у нее не получится. Не те времена. Плюнет и найдет другую, более доступную. Но и запрыгивать в койку после первого же ужина в ресторане она не могла себе позволить. Все произошло в точно рассчитанный момент, когда появилась твердая уверенность: добыча не сорвется с крючка.

Когда-то давно отец Кристины, самозабвенно увлеченный рыбалкой, пытался пристрастить к любимому делу единственную дочь, коли уж сыновей в семье не было. Не преуспел, результат получился обратный запланированному: рыбную ловлю дочка невзлюбила. Но многие поучения отца прочно застряли в памяти. В частности, такое: крупную и сильную рыбу не тащат к берегу напролом — ее утомляют, то отпуская леску и давая иллюзию относительной свободы, то вновь осторожно подводя к сачку.

Весь арсенал отцовских приемов она использовала. И еще кое-что, почерпнутое в книгах по психологии... Иногда ей приходило в голову: а помогли бы все эти приемники законченной дурнушке? Риторический вопрос, ей на внешность жаловаться не приходилось...

И завершилось все согласно науке старого рыболова: сачком и сковородкой. В смысле, разводом (с прежней женой) и браком (с Кристиной).

Позже она не раз задумывалась: когда яростно борются два существа, соединенные прочной и невидимой леской, мы не ломаем голову, кто объект, а кто субъект разворачивающегося действия — рыбак по определению навязывает свою волю рыбе. У них с Михаилом все оказалось сложнее...

По крайней мере о разводе он наверняка задумался еще задолго до встречи с Кристиной. Людмила, во-первых, была на пять лет старше Михаила — а этот фактор мало что значит, когда оба супруга едва разменяли третий десяток. Но когда мужу едва за сорок, а жене уже ближе к полтиннику, разница в годах куда заметнее. Во-вторых, Людмила, целиком и полностью, была из прошлой жизни, из тех давних времен, когда молодой специалист Миша Кронов настойчиво и целеустремленно строил карьеру в советском НИИ, — брак с дочерью начальника стал одним из краеугольных камней кропотливо возводимого здания... В новой жизни бизнесмена прежняя жена стала чужеродным элементом.

Кристина считала, что роман развивается по ее плану. С допустимыми погрешностями, разумеется. Но любопытно, что документы на развод Михаил подал через месяц после того, как его младшему сыну исполнилось восемнадцать. Вопрос об алиментах, соответственно, не вставал...

Сыновей своих Михаил в результате не забросил — но все блага от него, и немалые, поступали им напрямую, минуя мамашу. Оба мальчика (сейчас уже, конечно, не мальчики) неплохо устроились в жизни: один в Москве, другой в Канаде, оба женаты, но пока без детей, у обоих хорошее образование, хорошая работа, немалые доходы... Кристине с пасынками доводилось общаться нередко, и у нее сложилось подспудное впечатление: отца сыновья не любят. Никаких доказательств тому не имелось, неприязненных чувств своих, если те и в самом деле имелись, и Кирилл, и Андрей никак не проявляли.

Оба удались в папашу.

3.

Разумеется, в ветклинику Денис потащился вместе с ней. Инструкция есть инструкция. Банк иное дело, место надежное, там своя охрана имеется, да и выход всего один. А у ветеринаров мало ли что случится может... Сорвется у кого-нибудь питбуль с поводка... Без телохранителя не положено.

Кристина знала, что так все и произойдет. И при планировании учла этот момент.

В холле она двинулась было к окошечку регистратуры, но остановилась на полпути.

— Вот ведь склеротичка... Оставила в машине ветпаспорт Дарта и историю болезни... Дэн, будь дружком, сбегай? Там папочка, синяя, на заднем сиденье... Давай переноску.

Денис любил, когда его называли Дэном. И вообще Кристине казалось, что парень к ней неравнодушен. Ничем себя не выдавал, не желая разменивать выгодную работу на любовную интрижку с непонятными перспективами. Но женская интуиция в таких вопросах подводит редко...

Можно было надеяться, что Денис позволит себе небольшое отступление от инструкции. А если не позволит, у Кристины имелся план «би»...

Но все прошло ожидаемо: Денис протянул клетку-переноску с котом.

— Передай документы в регистратуру, они отнесут. Я буду у семнадцатого кабинета, — сказала Кристина. — Или уже внутри, если врач свободен — номерок у нас на двенадцать ноль пять.

Денис кивнул и пошагал к выходу. От охраны и опеки она избавилась.

Самое смешное, что некогда она сама настояла на постоянном присутствии телохранителя, поначалу даже двух... Да и как было не настоять после той дикой истории, когда она почти сутки провела в темном сыром подвале, прикованная наручниками к ржавой трубе... Ее не били, не насиловали, даже не угрожали... Но малую нужду пришлось справлять под себя. Ее держали как козырь на каких-то неведомых ей переговорах... На дворе стоял недоброй памяти девяносто восьмой год, экономика трещала по швам, банки лопались, деньги у людей, — даже у весьма авторитетных людей — исчезали в никуда, и возвращать их пытались порой самыми дикими способами. В тот раз все закончилось благополучно, в подвал пришел Михаил, отомкнул наручники... Что ему пришлось сделать для этого, он никогда не рассказывал. Расстался ли он с немалой суммой, или же похитители не рассчитали силы и гниют сейчас в яме где-то в пригородном лесу, — Кристина не хотела знать. У нее случился нервный срыв, истерика, в первый и последней раз за время совместной жизни. Она кричала и рыдала, она потребовала охрану, самую лучшую, самую надежную... Будет охрана, успокоил муж. Самая надежная. И сдержал обещание. Сам Михаил после того случая начал красить волосы, поседевшие резко и неравномерно. Младше своих лет он уже не выглядел.

...У нее и в самом деле лежал в сумочке номерок на двенадцать ноль пять. Но к семнадцатому кабинету Кристина, вопреки своим словам, не отправилась. Дело происходило в типовом четырехэтажном здании — некогда здесь располагалась ведомственная поликлиника, принадлежавшая одному из крупнейших предприятий города. Завод давно дышал на ладан, избавившись от всех непрофильных активов, и в бывшую поликлинику въехали другие доктора, врачующие домашних питомцев от всевозможных болячек. А их состоятельных хозяев — от избытка наличности.

Но планировка осталась прежняя, стандартная для подобных заведений и весьма подходящая для целей Кристины. Кроме главного входа, имелись два запасных, выйти сквозь них можно было на другую сторону здания. Как она убедилась заранее, одна дверь наглухо закрыта, а вторая лишь заперта изнутри на засов, через нее часто разгружают машины, доставляющие в клинику медикаменты и прочие грузы.

Кристина прошла на лестничную площадку, но не двинулась к лифту, пошагала вниз. Подозрительным ее маршрут не выглядел — там, в цокольном этаже, располагался гардероб. Спустившись на один пролет, Кристина оглянулась — никого поблизости нет — и опустила айфон в бачок, полный использованных полиэтиленовых бахил. Затем скользнула в тамбур запасного выхода. Засов бесшумно отодвинулся, она толкнула дверь.

Дверь не шелохнулась.

Кристина поняла, как глупо все спланировала... Слишком многое в плане завязано на эту дверь. И вот именно сегодня ее заперли на ключ, никогда не запирали, но закон подлости, он же закон бутерброда, никто ведь не отменял...

Она толкнула сильно, отчаянно, готовая при нужде врезаться с разбега плечом, попытаться выломать.

Дверь распахнулась. В глаза ударило яркое майское солнце. Дарт недовольно мяукнул.

Язычок оказался втянут в замок. Просто дверное полотно или слегка разбухло, или перекособочилось... в общем, дверь туго открывалась.

Она оказалась на улице и пошагала прочь, с трудом удерживаясь от того, чтобы не перейти на бег. Казалась, что вот-вот сзади окликнет Денис, слишком быстро вернувшийся с документами и успевший заметить маневр хозяйки.

И лишь завернув за небольшой двухэтажный флигель, приткнувшийся на задах клиники, Кристина поняла: погони не будет. По крайней мере на данном этапе. Имеется даже некий запас времени. Насколько большой, зависит от того, как сейчас идет прием в семнадцатом кабинете... Но даже если очередной мохнатый пациент покинет его очень быстро и Денис убедится, что объект охраны внутри отсутствует, сразу тревогу он едва ли поднимет. Подумает, что не расслышал: семнадцатый кабинет или восемнадцатый, ошибиться легко... Или решит, что Кристину перенаправили к другому специалисту. В любом случае задел минут в двадцать-тридцать есть.

Затем Денис встревожится, начнет ей звонить, убедится, что телефон отключен или находится вне зоны приема. Можно было бы ответить на звонок, наврав, что сидит с Дартом в процедурной и выгадать еще сколько-то времени, — но Кристина отказалась от такого варианта. Через полчаса она рассчитывала быть далеко от клиники, а вычислить, через какую соту шел разговор, легче легкого.

Где-то она слышала или читала, что мобильник, если не вынуть из него батарею, можно запеленговать даже без разговора. Пусть пеленгуют... Бак с грязными бахилами наполнен доверху — если повезет, айфон уедет на мусоровозе или будет унесен нечистым на руку санитаром. В любом случае память приборчика сейчас девственно чиста.

Кристина вышла на параллельную улочку и сразу увидела машину, красную «шкоду-фабиа»... Колонна припаркованных вдоль улочек машин по дневному времени поредела, но все же автомобилей достаточно, чтобы «шкода» не бросалась в глаза, не торчала одинокой красной занозой.

Вскоре она сидела за рулем, Дарт в своей переноске устроился на заднем сиденье.

Теперь можно уделить пару минут макияжу. До того маскироваться не имело смысла, клетка-переноска в руке — слишком броская примета.

Парик лежал в бардачке, пакет с кофточкой яркой вызывающей расцветки — на пассажирском сиденье. Яркую помаду Кристина принесла с собой. Алле-гоп! — и вполне приличная женщина превратилась в блондинку, вызывающе накрашенную и вульгарно одетую. Все правильно, как раз таким и полагается кататься на ярко-красных машинах. От платья тоже надо избавиться, но это позже, стекла не затонированы и сеанс стриптиза совершенно ни к чему, джинсы она наденет потом, в спокойной обстановке. Солнцезащитные очки дополнили новый имидж. Все в порядке, можно ехать.

«Я сбежала от мужа», — мысленно констатировала Кристина, выруливая из ряда припаркованных машин.

А теперь предстояло его, мужа, обокрасть. Впрочем, она даже в мыслях предпочитала не называть предстоявшее такими словами... Взять свое, так будет вернее.

— Я сбежала от мужа, — произнесла Кристина вслух, обращаясь к Дарту.

Дарт ничего не ответил.

Глава четвертая. Мы не сторонники разбоя

1.

Все ее тихвинские подруги выходили замуж либо по расчету, либо по любви, либо по беременности.

В двух последних категориях соотношение удачных и неудачных браков было примерно одинаковым, а вот удачного брака по расчету Кристина не смогла бы вспомнить... Ее сей факт не смущал: тихвинские лохушки не умеют правильно рассчитывать, только и всего. Она — сумеет.

Самое интересное, что в браки по любви Кристина верила. И для себя желала именно такого замужества... На двадцать втором году жизни душа требует романтики. Но не влюбляться же по этому поводу в кого попало?

С другой стороны, ждать принца на белом «порше-кайене» можно всю жизнь. Ждать и не дождаться. В реальной жизни принцы и золушки существуют в разных измерениях, не пересекающихся. Даже в старой сказке встречу Золушки с будущим женихом тщательно спланировала и организовала фея-крестная, та еще интриганка.

Михаилу в своих жизненных планах Кристина отводила именно эту роль — феи-крестной. Или роль первой, разгонной ступени ракеты, — если вернуться из сказки в мир современных технологий. Михаил должен был вывести ее на новую орбиту. Ввести в новый круг общения... Туда, где встречаются принцы. Молодые, холостые и богатые. На белых «порш-кайенах».

Разумеется, просчитывая такой брак, необходимо заранее просчитать и развод. Кристина просчитывала, но... Но как выяснилось, с этой арифметикой не помогли справиться не бухгалтерские корочки, ни опыт маминых подруг-разведенок.

Перед свадьбой Михаил предложил подписать брачный контракт. Зачем? — неприятно удивилась Кристина. Ведь у них любовь, разве ее можно изложить на канцелярите, разбить на пункты и параграфы? Хотя она и сама подумывала о таком документе, составленном на ее условиях, разумеется, но понятия не имела, как подойти к вопросу, не спугнув жениха.

Михаил объяснил: его смущает разница в возрасте. Да, сейчас у них все прекрасно, но ключевое слово — «сейчас». Что будет через десять лет? Через пятнадцать? Захочет ли она — молодая, полная сил — жить со стареющим мужчиной? Лучше предусмотреть все заранее.

Звучало убедительно. Его слова всегда звучали именно так. Кристина взяла контракт и попросила день на раздумья. Михаил не возражал.

Адвокат успокоил: эта пришедшая с запада мода на брачные контракты, — всего лишь мода. Любой российский суд моментально аннулирует пункты договора, не соответствующие Гражданскому кодексу РФ. Но вот если вы собираетесь жить за границей... Кристина подумала, что где бы они ни жили, развод оформят здесь. И на следующий день подписала контракт.

К тому же документ оказался на удивление либеральным. Обещал, опять же на западный манер, разведенной супруге — даже при отсутствии детей — четверть всех доходов бывшего мужа. И половину всего приобретенного в браке имущества, что вполне соответствовало российским законам.

Позже, годы спустя, Кристина заподозрила, что эти пункты были утонченным издевательством. Но тогда она решила, что Золушка после развода из нее получится вполне даже ничего, состоятельная... Если не подвернется принц, можно будет удовлетвориться графом или бароном. На безбедную жизнь хватит...

Дура.

Она оказалась ничем не умнее тихвинских лохушек. Просчиталась во всем.

Да, материально жизнь улучшилась, глупо отрицать. Но разве это главное? К достатку она привыкла быстро и с улыбкой вспоминала те дни, когда донашивала мамину юбку... С грустной улыбкой. Потому что тогда была цель, были надежды, и весь мир, казалось, только и ждал, когда его завоюет Кристина Королёва. Надежды Кристины Кроновой потускнели очень быстро.

Принцев вокруг не наблюдалось. Вообще. Ни единого.

Молодые холостые олигархи по-прежнему обитали где-то в своей вселенной, не в той, куда перенеслась Кристина. Пожилые олигархи (вместе с холостыми сыновьями-наследниками) обитали там же. И, вероятно, панически боялись контактов с инопланетянками.

Она пробовала разные подходы...

Например, отдых в разных экзотических местах, когда-то казавшийся тихвинской девчонке уделом избранных. Ну да, пальмы, ну да, пятизвездочные отели с вышколенной прислугой... Но вокруг все те же бизнесмены уровня Михаила Кронова или чуть выше. Истинные хозяева жизни обитали совсем рядом, но словно бы за прозрачной стеной, невидимой и непреодолимой, — лишь потом в разделе светской хроники Кристина узнавала, что отдыхала в одно время и на одном курорте с олигархом А. и банкиром Б.

Они были рядом, возможно, за поворотом с дороги, ведущей к отелю, где жили Кристина и Михаил, — но там стоял щит с надписью «Частное владение. Въезд запрещен» и разделял две вселенных надежнее, чем миллиарды парсеков...

Выход на новую орбиту не состоялся.

2.

Она вела «шкоду» очень аккуратно, очень осторожно. Но нервничала... Права Кристина получила давно, однако суммарный водительский стаж был у нее невелик. А сегодня никак нельзя засветиться в ДТП. И даже быть остановленной скучающим инспектором крайне нежелательно...

Преодолела Московский проспект, — движение было плотное, на светофорах пришлось постоять, — и выбралась на Пулковское шоссе. Город, куда она не собиралась никогда возвращаться, Кристина покинула буднично. Наверное, надо было вспомнить годы, проведенные здесь — пропавшие, убитые годы. Возможно, стоило произнести пафосную тираду, обращенную к городу или к Дарту... Она не вспомнила и не произнесла, полностью сосредоточившись на процессе вождения.

За Гатчиной машин на шоссе стало меньше, но Кристина не успокоилась. Напротив, нервное возбуждение нарастало... Близился решающий момент. Главное звено в тщательно проработанном плане — именно сейчас какая-нибудь непредвиденная случайность способна поставить жирный крест на всей ее затее.

Свернув на трассу ????, Кристина была вынуждена остановиться и выйти из машины. Постояла на обочине, покурила — курила она крайне редко, чаще всего такое желание появлялось после пары бокалов шампанского. Но пачку сигарет всегда имела с собой.

Жадно глотала дым, успокаивала сама себя: даже если вдруг ее чудо-кит в последний миг сорвется с крючка, жизнь не закончится. Это будет не та жизнь, о которой Кристина мечтала пятнадцать лет, но все же из замкнутого круга она вырвется.

Уговоры помогали слабо. Сигарета не помогала вообще... Тогда она пустила в ход физиологию: стала контролировать дыхание, глубоко и медленно вдыхая, тщательно отмеривая паузы между вдохами и выдохами... Один вдох-выдох на четыре удара пульса. Нехитрая техника осечек не знала, помогла и на сей раз. Через пару минут Кристина вновь села за руль.

Если ехать из Гатчины в сторону Волосова, довольно скоро начинается ничем не примечательный участок шоссе. Ни деревень, ни отдельно стоящих строений, за снегозащитной полосой деревьев — какая-то непонятная пустошь, и не лес, и не поле, редкие рощицы и заросли кустарника перемежаются с небольшими луговинами. Единственное, что отличает это место от прочих похожих мест, не занятых ни жильем, ни сельхозугодьями, — знаки «Остановка и стоянка запрещена», густо утыкавшие обочины. Количество знаков превышает все разумные пределы. Хотя обочины на вид широкие, и кажутся вполне пригодными для остановок и даже для стоянок... Немногочисленные съезды с дороги, грунтовки и бетонки, все до единого украшены другим знаком, именуемым в ПДД «Въезд запрещен», а в народе — «кирпичом» или «шпалой».

Одни водители проезжают мимо, даже не задумываясь о странной прихоти дорожников. Другие же считают, что им известна причина — на многие километры здесь протянулся военный полигон... Они, другие, ошибаются: полигон давно умер, знаки охраняют его непогребенный труп. А больше не охраняет никто и ничто.

Кристина старательно отсчитывала повороты, и на четвертом свернула на бетонку — давно не езженную, с травой, зеленеющей между бетонными плитами. Свернула, беспардонно проигнорировав «кирпич». Далеко, впрочем, не поехала —сразу же зарулила на луговинку, выглядевшую сухой и ровной, поставила машину в тень и так, чтобы от взглядов с дороги «шкоду» прикрывала снегозащитная полоса деревьев. Пытаться проехать дальше нет смысла. В прошлый раз попробовала: вскоре бетонные плиты закончились и она с трудом выбралась, чуть не угробив подвеску прокатной машины на яминах и колдобинах, оставленных тяжелой техникой. Дойдет пешком, не дальний свет...

А вот сумеет ли унести всё за раз — большой вопрос, — размышляла Кристина, торопливо стягивая платье и надевая джинсы, — и ответ зависит исключительно от номинала купюр. Ничего, сходит два раза. Было бы за чем ходить...

Она аккуратно пробиралась краем дороги — ямы и колдобины наполняла вода, хотя дождь не шел уже несколько дней. На календаре была еще весна, но вокруг царило самое настоящее лето: деревья полностью оделись листвой, травы поднялись высоко, цвели, над ними деловито жужжали шмели, в кустах чирикали птицы. Идиллия.

Кристина на красоты природы не отвлекалась. Она тревожилась за Дарта: не спекся бы в запертой машине. Тень от деревьев не сплошная, с разрывами, а солнце жарит все сильнее. Надо бы вернуться, опустить все стекла в салоне.

Она остановилась, но не успела сделать даже первый шаг назад. Сообразила: шутит шутки подсознание. Подсознательный страх неудачи, подсознательное желание оттянуть решительный момент. Не такой уж жаркий день, ветерок достаточно прохладный... Ничего с Дартом не случится. Кристина пошагала дальше, обходя не просыхающие лужи.

Метров через триста-четыреста она дошла до ограды — бетонные столбы, натянутая между ними колючая проволока, изрядно поржавевшая. Грунтовка заворачивала вдоль преграды, путь же Кристины лежал дальше, прямо.

Но как-либо преодолевать полосу препятствий нужды не было, в десятке метров ограда как-то неожиданно и резко заканчивалась, последние два столба были лишены своих колючих украшений: словно кто-то когда-то получил приказ демонтировать ограду, и частично его исполнил, — а потом плюнул на это дело... У конца ограды красовался натюрморт, удививший Кристину еще в прошлый раз — куча старых деталей от легковых автомобилей, причем сплошь бамперы и сплошь пластмассовые. Кто и зачем устроил эту мини-свалку на бывшем военном объекте, — загадка природы. Лежали бамперы здесь давненько, прошлогодний сухой бурьян торчал прямо сквозь них. Напротив, через дорогу, виднелась другая мини-свалка, более понятного происхождения — груда старых истертых покрышек от грузовиков.

Кристину сейчас не интересовали эти детали постармейского пейзажа. Она пошагала через поле к видневшимся невдалеке серым коробкам зданий. В одном из них и находилась цель ее похода... По крайней мере она очень надеялась, что главный приз большой игры лежит на месте.

3.

Разумеется, Кристина не сдалась, обнаружив полное отсутствие принцев в своей новой жизни. Она не умела сдаваться.

Она пробовала многое... Например, самой стать бизнес-вумен — Михаил не возражал, и в очередной открытой мужем фирме Кристина заняла должность коммерческого директора. Поначалу новое дело увлекло — она с упоением изучала на практике науку руководства людьми и выстраивания отношений с партнерами и контрагентами... В общем и целом, получалось неплохо, хотя не только Кристины в том была заслуга, советы Михаила весьма и весьма помогали.

Но через полгода новизна ушла, работа превратилась в рутину. А еще через год Кристина поняла, что буквально заставляет себя ехать утром в офис. Она села и спокойно проанализировала ситуацию, поняла: взялась не за свое дело. Вполне способна с ним справляться, но — не за свое.

Снова поговорила с мужем, Михаил вновь не возражал.

Через две недели в фирме «Альтаир» начал трудиться новый коммерческий директор. А еще через месяц Кристина завела первого любовника. Завела от тоски, от опустошенности, от незнания, чем заняться... Ей тогда шел двадцать седьмой год.

Закончился тщательно зашифрованный роман быстро, несколько торопливых и банальных случек ничему не помогли и никаких жизненных перспектив не открыли. Но все-таки какая-то отдушина, позволившая легче вернуться в ипостась домохозяйки. В жизни должна быть цель, пусть даже самая примитивная: как скрыть очередное свидание от мужа и охраны...

Позже у нее случилось еще несколько похожих приключений — старательно законспирированных, ни к чему не обязывающих и недолгих. Хотя один юноша, пожалуй, мог... Нет. Не мог. В рай в шалаше Кристина не верила. Эта сказочка хороша для принцесс, выросших во дворцах. Ее детство и юность прошли как раз в шалаше. И вокруг стояли сплошные шалаши, но раем ни в одном даже не пахло...

Потом было еще одно знакомство... В закрытом гольф-клубе — она вновь пыталась попасть в запретную для себя вселенную, другим путем, на сей раз через то, что называется «светской жизнью». Тогда показалось: клюнула по-настоящему крупная рыбина. М., проявивший к ней интерес, был не слишком молод, но и не стар, — тридцать семь, идеальный возраст. Симпатичный... Разведенный... И очень, очень богатый. Не олигарх, но лишь чуть-чуть ниже рангом.

Она азартно начала просчитывать новую игру... И обломалась. Уже на первом этапе, на стадии разведки, сбора информации — полтора года в должности директора и уроки Михаила не прошли даром, Кристина привыкла первым делом проверять всю подноготную новых деловых партнеров.

Завидный кавалер оказался жиголо, охотящимся на богатых дур. Или же аферистом, занимающимся бизнес-разводками. Или тем и другим одновременно. АО с громким «нефтяным» названием действительно существовало, М. был его настоящим, без дураков, генеральным директором. Но руководил он крохотным офисом (квартирующим, впрочем, в одном из престижных бизнес-центров) и штатом, состоявшим единственно из девицы, сидевшей на телефоне; иных активов за организацией не числилось... Ничего больше М. не имел, если не считать двух судимостей за мошенничества.

Она не стала устраивать скандальное разоблачение, просто дала понять, что кавалер ее не интересует абсолютно. Человек занимается своим делом — и пусть занимается... Богатых дур и их доверчивых богатых мужей ничуть не жалко.

Через неделю после завершения знакомства с аферистом Кристина обнаружила в их с мужем общей банковской ячейке чемодан. Там и раньше иногда обнаруживались папки с документами или небольшие кейсы, принадлежавшие Михаилу. Но такой — впервые. Здоровенный чемоданище, поблескивающий металлическими боками, два кодовых замка, и еще один, с прорезью для электронного ключа. От ручки шла короткая цепочка с браслетом наручников. Кристина для интереса попробовала поднять находку — тяжелый, но унести при желании сможет даже она.

Вечером поинтересовалась у мужа: что за металлический монстр занял почти всю их ячейку? Может, стоит абонировать еще одну?

Михаил пояснил, что ячейка потребовалась ему для проведения расчетов с одним из клиентов. Он, дескать, и сам понимает, что негоже держать в их семейном сейфе чужие деньги, случай этот первый и последний, дальше он продумает другую схему передачи наличности. Так что не надо ничего дополнительно абонировать.

В чемодане лежали деньги. Много денег, раз уж потребовались такие предосторожности при передаче... Кристина — поначалу не всерьез — подумала, что если бы она заранее была в том уверена, могла бы... Могла бы расстаться с Михаилом, прихватив чемодан на память о знакомстве.

Что в случае развода она останется ни с чем, Кристина поняла давно. Не совсем уж нищей — свои драгоценности и личные деньги она бы сохранила, но это мелочь, пустяк в сравнении с тем, что есть у мужа. Но официально у него ничего нет. Фирмы зарегистрированы на подставных лиц, на машинах и он, и Кристина ездят по доверенностям, загородный дом, где они живут — и тот собственность одной из контор с астрономическим названием. Никакого совместно нажитого в браке имущества. Вообще никакого. Делить нечего.

Стремление Михаила ничего официально не иметь напоминало манию... А может и в самом деле было своего рода манией, последствием юношеской психологической травмы. Дело в том, что отец Михаила, проректор по АХЧ одного из питерских ВУЗов, получил при Андропове семь лет с конфискацией за какие-то махинации. С зоны Кронов-старший так и не вернулся, не выдержало слабое сердце. А сынок-первокурсник в одночасье из категории советской золотой молодежи скатился... ну, примерно туда, откуда стартовала Кристина.

Но почему она должна страдать из-за юношеских проблем мужа?!

Не должна и не будет. Кристина неторопливо — камешек за камешком — мостила себе дорожку для ухода в другую жизнь — без Михаила, но достаточно обеспеченную. И вдруг поняла, что имеется иной путь...

Чемодан из банковской ячейки мог бы стать достойной компенсацией за угроханные впустую годы. Мог бы, но не станет. Она упустила свой шанс... Гипотетический шанс, честно говоря. Куда бежать с набитым деньгами чемоданом? К маме в Тихвин? Зарыть сокровище в огороде, а самой затаиться на чердаке? И сколько бы она там таилась? Недолго. Исчезнуть без следа, изменить внешность, раздобыть новые чистые документы — все это надо суметь, необходимо знать нужных людей, иметь заранее проработанный план ухода...

Вот М., наверное, сумел бы. Может, она поспешила с ним расстаться?

Мысли о деловом сотрудничестве с М. по-прежнему были несерьезными. Пустая игра ума... Прошло бы какое-то время, и Кристина позабыла бы и о чемодане, и об упущенном шансе...

Не позабыла.

Потому что вскоре поехала в Тихвин — их школа справляла юбилей, а Кристина не упускала случая пообщаться с одноклассниками. По их меркам ее жизнь более чем удалась...

После торжественного общего собрания в актовом зале выпускники былых лет разбились на группы по годам выпуска, оккупировали школьные кабинеты: выпивка, закуска, задушевные разговоры и ностальгические воспоминания, все как положено...

Кристина случайно — или не совсем случайно — разговорилась с Дашулей Прядкиной (вернее, давно уже не Прядкиной), та столицы покорять не рвалась, никуда из Тихвина не уезжала, вышла замуж, родила троих, раздалась-раздобрела, трудилась в местном ЗАГСе паспортисткой или кем-то вроде того...

Паспортисткой.

Не бывает случайностей в жизни...

Начать новую жизнь с новыми документами? Нет ничего проще, уверяла Даша, разомлевшая от дешевого ликера и водки (жуткая смесь, приготовленная одноклассниками специально «для дам» — Кристина едва пригубила и больше не притрагивалась). По словам Дашули, она могла хоть сейчас обеспечить самые настоящие, комар носа не подточит, документы, включая свидетельство о рождении. Не бесплатно, разумеется. Такая услуга о-очень дорого стоит... Она озвучила сумму, и Кристина с трудом подавила смешок — примерно во столько же обходился ее регулярный визит к косметологу.

Судя по намекам Даши, она подобными вещами уже занималась. И знала людей, способных обеспечить свидетельство об образовании, даже диплом, и трудовую, и прочие корочки, без которых новая личность получается не совсем полноценной.

Неужели все действительно так просто?

И так дешево?

Кристина поняла, что уже не слушает Дашу, что просчитывает варианты всерьез.

На самом деле все оказалось не столь уж просто. И дороже, чем представлялось из слов поддавшей одноклассницы.

Но долгий путь Кристины начался именно там, на тихвинской встрече выпускников. И в конце концов привел ее в жаркий майский день на позаброшенный военный объект.

Глава пятая. Какое небо голубое...

1.

Что здесь было раньше, для чего предназначалось и как использовалось, Кристина понятия не имела. Да и какая разница... Уцелело от здания немногое. Стены из унылого серого кирпича еще тянулись к небу, но крыши над ними не осталось. Крыша не обвалилась — обломков внизу валялось слишком мало — крышу, очевидно, демонтировали. Не из-за великой ценности перекрытий, разумеется, но чтобы извлечь (краном? вертолетом?) некое оборудование, располагавшееся в центральном, самом обширном помещении руин. Вернее, располагавшееся под помещением — бОльшую часть площади там занимал квадратный провал, под ним — яма с отвесными бетонными стенами. Не то чтобы шахта, но и заурядным подвалом не назвать, глубина метров пятнадцать, если не больше.

Вдоль одной из стен шахты-подвала вниз тянулась ржавая металлическая лестница — несколько пролетов, ступени металлические, решетчатые. Дно таилась во мраке, но Кристина знала, что можно увидеть, если посветить вниз мощным фонарем: бетонные постаменты канувшего оборудования, торчащие из стен оголовки труб, замурованную в стену ржавую решетку, перекрывавшую начало не то самой большой трубы, не то узенького туннеля. Наверное, все-таки там начиналась труба-водосток, дождевая вода на дне шахты не скапливалась, хотя теоретически должна была бы...

В противоположной от решетки стене имелась дверца — низенькая, словно бы предназначенная для детей или карликов. Массивная, металлическая, обильно покрытая хлопьями ржавчины — казалось, что никто и никогда не сумеет ее открыть без применения автогена или взрывчатки.

Но так лишь казалось.

Если знать секрет, дверца открывалась очень легко — отъезжала назад и вбок вместе с частью стены; шов — хитрый, извилистый — был практически не заметен, затерявшись среди трещин, покрывавших бетон.

Кристина секрет знала.

За первой преградой открывалась вторая — еще одна дверца, новенькая, поблескивающая полированным металлом, снабженная кодовым замком.

Код Кристина знала тоже.

За второй дверцей таилась пещера Али-Бабы — а в качестве всех сорока разбойников и их атамана выступал Михаил Кронов. Пещера № 2. Где находятся номера третий и четвертый, порой начертанные на папках с документами, Кристина не смогла разузнать. Догадывалась, что находятся они в городе, и карта со схемой проезда не нужна, достаточно простого адреса... Именно карта, тайком скачанная с компа мужа, помогла ей добраться до загородного тайника.

Первый номер — их банковская ячейка, там до сих пор иногда появляются кейсы, и всегда на третий день после поступления небольших платежей на счет «Сириуса». Теперь Кристина знала: лежат в маленьких чемоданчиках не только документы, знала даже точные суммы, но мараться из-за мелочевки не желала.

Приехав сюда впервые, она изумилась. Как?! Спрятать деньги, причем огромные деньги, в какой-то дыре? Не свои, судя по всему деньги, и далеко не законные: никто и никогда в этой стране не расплачивается в таких объемах наличными, — если они, наличные, имеют легальное происхождение.

Поразмыслив, поняла: все закономерно. Дело в том, что имелась у мужа одна слабость... Тщательно скрываемая от окружающих, но разве можно что-то утаить от женщины, с которой живешь пятнадцатый год?

Михаил Кронов был романтиком. Где-то глубоко-глубоко в его душе до сих пор жил тот мальчишка, что с жадным любопытством перелистывал страницы «Робинзона Крузо» и «Острова Сокровищ».

«Остров Сокровищ», кстати, Михаил перечитывал до сих пор. И прочитал творение Стивенсона за время знакомства с Кристиной ровно четырнадцать раз, не больше и не меньше. Потому что читал всегда в одно и тоже время — в конце новогодних праздников, между рождеством и старым-новым... Традиция, наряду с украшенной елкой, бенгальскими свечами и шампанским под куранты. Как в этом человеке могли уживаться детская романтичность и деловой рационализм, приправленный несколько занудной педантичностью, Кристина долго не могла понять... Но факт налицо — уживались.

А два или три майских уик-энда муж проводил «в поле». Вооружившись металлоискателем, рыскал компании таких же придурков по нежилым деревушкам, по руинам старинных зданий, а то и просто в чистом поле (не в первом попавшемся, разумеется, а там, где в оные времена находилась ярмарка или что-нибудь в том же роде).

Конечно же, Михаил не рассчитывал разбогатеть, отыскав клад... Он на кладоискательское снаряжение тратил, по разумению Кристины, больше, чем мог стоить какой-нибудь чугунок с монетами... Его увлекал сам процесс. Один-единственный раз супруга выехала с мужем «в поле», весьма скептически настроенная, — не понравилось, ходишь, ходишь, иногда прибор пищит — а вместо монеты гайка от трактора или пробка от пивной бутылки. Скукота. Она предпочитала играть с более верными шансами.

Клад Михаилу так и не попался. Отдельные монеты привозил, и весьма гордился собранной коллекцией, особенно ее жемчужиной — екатерининским серебряным рублем. Но клад так и остался несбывшейся мечтой.

И вот он решил зарыть его сам... Создать свою пещеру с сокровищами.

Придя к такому итоговому выводу, Кристина успокоилась. Непонятного она не любила.

А риск лишиться спрятанных в тайнике денег, если вдуматься, не так уж велик. Кто сюда может забрести? Вездесущие бомжи? Так им без автогена даже первую дверцу не вскрыть, не говоря уж о второй. К тому же тайник не пустой очень редко, по три дня пять-шесть раз в год, и практически равна нулю вероятность появления здесь именно в эти дни случайных людей с оборудованием, позволяющим попасть внутрь, профессиональных сборщиков черных металлов, например. Встречи с получателями денег наверняка происходят в отдалении, поближе к шоссе, и соответственно охраняются...

Но вот любопытный вопрос: а что стало с людьми, строившими тайник? Представить мужа, самолично орудующего мастерком или отбойным молотком, Кристина не могла, наверняка тут потрудились профессиональные строители, слишком все тщательно сделано. Не стал же Михаил, подобно капитану Флинту, убивать и закапывать создателей своей сокровищницы... А как иначе он мог обеспечить их молчание?

Да очень просто, решила Кристина, поразмыслив на эту тему. Загрузил в фургончик без окон бригаду гастарбайтеров-нелегалов, инструменты и материалы, сам — за руль, привез сюда и неотрывно наблюдал за работой, а потом — обратный путь, снова без малейшей возможности запомнить дорогу... Если потребовалось, совершил два или три выезда. Затем, для полной гарантии, настучал на работяг в миграционную службу, возможно, даже подмазал чиновников, чтобы депортировали рабочих побыстрее. Пусть рассказывают в своей Молдавии или в своем Таджикистане о тайнике, находящемся неизвестно где, не страшно.

Но на каждого капитана Флинта найдется свой Джим Хокинс, и клады зачастую откапывают совсем не те, кто их прятал. Михаил, со своей любовью к приключенческой литературе, мог бы помнить этот классический поворот сюжета...

2.

Ржавая лестница заскрипела и вздрогнула. Кристина замерла. Ей казалось, что в прошлый раз она спускалась здесь без подобных эффектов. Сейчас успела преодолеть лишь один пролет, до дна лететь метров двенадцать, а то и больше.

Нет, успокаивала она себя, Михаил тот еще перестраховщик, будь здесь хоть намек на аварийное состояние, он бы...

Закончить мысль Кристина не успела. Пролет, по которому она спустилась, и тот, на который еще не успела ступить, и площадка, на которой она стояла, — отделились от стены. И медленно, со скрежетом, начали клониться. Вместе с Кристиной.

Она метнулась в отчаянной надежде: ухватиться за какую-нибудь неровность стены, тогда падать придется всего лишь метра три, до следующей площадки...

Пальцы проскребли шершавый бетон, ломая ухоженные ногти. И не смогли ни за что уцепиться.

Решетчатая площадка накренилась, ушла из-под ног, Кристина схватилась за поручень — вдруг конструкция окончательно не рухнет, повиснет под углом?

Не повисла. Скрежет смолк, слышен был лишь истошный женский вопль, а затем — грохот рухнувшего на бетон металла.

Удивительно, но сразу после падения она не потеряла сознание. Но лучше бы потеряла. Кристина ничего не видела за алой пеленой, затянувшей взор. Ничего не слышала. В мире не осталось ничего, кроме нее и боли — дикой, непредставимой, сводящей с ума.

Сколько это длилось? Несколько секунд? Несколько часов? Несколько веков? Но все-таки закончилось... Алая стена перед глазами сменилась непроглядной темнотой. И Кристина рухнула туда, в благодатное черное ничто.

...Очнулась она тоже от боли. Но то была иная боль. Адски болела голова, болела нога, болела грудь при каждом вздохе, — но теперь Кристина, по меньшей мере, видела окружающий мир, могла оценить обстановку и попытаться что-то сделать.

Руки действуют, нога — та, что болела — согнулась и разогнулась без взрыва резкой боли. Значит, не сломана, значит, способности к передвижению Кристина не потеряла.

Она лежала на спине, глядя вверх. А над ней нависал геометрически правильный квадрат неба, очерченный стенами шахты, — голубой, ни единого облачка, и неправдоподобно яркий; для взгляда человека, стоящего на земле, небо никогда не обладает столь насыщенным оттенком.

А еще по голубому фону передвигались какие-то темные точки. Кристина поначалу приняла их за фантомные пятнышки — наверняка ведь схлопотала сотрясение мозга, а при нем это обычное дело — но потом вгляделась и поняла: птицы. Кружившие над развалинами птицы опускались все ниже, казались теперь крупнее, можно было различить широко раскинутые крылья... Не мелкие птахи. ВорОны, наверное...

Ищут падаль? Не дождетесь!

Кристина разозлилась сама на себя. Лежит тут и пялится на пташек божьих, а время уходит. Она жива, а значит ничего еще не потеряно. Партия продолжается, глупо проигрывать самую большую в жизни ставку из-за дурацкой случайности, из-за обрушившейся старой ржавой лестницы. Надо выбираться, и желательно вместе с деньгами. Если не получится, — звать на помощь. Стены шахты сигнал мобильного не экранируют, она проверяла, а значит...

Она застонала. Не от боли, от досады. Вспомнила айфон, выброшенный в мусорку у ветеринаров. Другой телефон — простенький, без наворотов, но с симкой, зарегистрированной на абсолютно постороннего человека — так и остался в бардачке «шкоды».

Значит, надо выбираться самой. У нее двое суток, потом Михаил придет за своими деньгами... Если, конечно, не додумается до связи между исчезновением жены и тайником. Тогда времени еще меньше, и разлеживаться нечего.

Она начала выбираться. И тут же поняла, что ловушка куда крепче, чем представлялось поначалу.

Проклятая железяка прочно прижала ее к бетонному дну шахты. Кристина несколько минут, извиваясь ужом, пыталась выползти из-под нее. Продвинулась на два или три сантиметра и застряла окончательно. Попыталась приподнять, увеличить зазор — ржавая конструкция даже не шевельнулась.

Капкан.

И выхода нет.

О том, что случится после того, как Михаил обнаружит ее здесь, Кристина не думала. Ничего хорошего тут не надумаешь...

Она думала о Дарте. Как он там, бедняга? Не испекся в запертой машине, пока Кристина лежала в отключке? Она-то хоть знала, чего ради рискует, а ему за что такая казнь?

Энергичные попытки выбраться даром не прошли, чувствовала себя Кристина теперь значительно хуже. Железяка придавила грудь сильнее, чем раньше, мутило, голова кружилась, казалось — еще чуть-чуть, и снова наступит беспамятство.

Голубой квадрат неба словно бы приблизился, нависал, давил. Птицы тоже опустились ниже, и теперь можно было сказать с уверенностью: да, накручивают круги в вышине именно вороны. Выжидают, когда можно будет полакомиться бездыханной падалью... И вполне возможно, что дождутся.

В этот момент, именно в этот, когда безнадега цепко ухватила за глотку, — сверху донесся звук, подаривший надежду. Вроде как скрежетнули битые кирпичи... Под чьей-то ногой?

Кристина не дышала, прислушиваясь. Тишина... Показалось? Слуховые галлюцинации? Нет, снова осторожный хруст...

Она набрала полные легкие воздуха, готовая закричать, позвать на помощь. Кто там рыскает наверху, неважно. Как она объяснит свое появление здесь, тоже неважно, уж придумает какую-нибудь легенду. Главное — получить помощь, вырваться из смертельной ловушки.

Крик не прозвучал.

Потому что голубой квадрат неба наискось прочертил какой-то предмет, падающий сюда, в шахту, — и упавший с глухим шлепком совсем рядом, и Кристине показалось... показалось...

Она поворачивала шею — с хрустом, с болью, позабыв о намерении звать на помощь. И разглядела-таки в полумраке...

На бетонном дне шахты буквально в метре от Кристины лежал Дарт. Мертвый. Шея вывернута под неестественным углом, наверняка сломана, — и остекленевшие глаза кота, казалось, внимательно рассматривали хозяйку.

Она — мгновенно — поняла всё. И лишь тогда закричала.

Крики отражались от стен, шахта работала, как огромный резонатор, — и к голубому небу неслись слова и выражения, давным-давно исключенные Кристиной из своего лексикона. Она материлась так, как умеют при нужде материться девчонки, выросшие в рабочих пригородах провинциальных райцентров. Потом смолкла, обессилев... Перед глазами плыли красные круги, в ушах еще стояло эхо гневных воплей.

Сверху не донеслось ни слова в ответ. Вообще ни звука.

Михаил... Его работа... Значит, все-таки обнаружил ее тайный интерес к своим финансовым делишкам... Не подал виду и построил мышеловку вокруг кусочка сыра. Нет, какой еще сыр, деньгами тут и не пахло, в лучшем случае лежит пустой чемодан-обманка, и то едва ли. И лестница, разумеется, рухнула не случайно. Не тот он человек, чтобы надеяться на случайности и ждать милостей от природы.

А она, Кристина, — мертва. Неважно, что еще дышит и думает, — мертва, как Дарт. Мысль дикая, непредставимая, но это так... Никто и никогда не затеет реализацию столь сложного плана, чтобы всего лишь проучить и напугать женушку. Чтобы овдоветь — пожалуй... Не каждому мужу придет в голову такое, но Михаилу Кронову — вполне. Чертова помесь прагматика и романтика, урод, гнида, ненавижу...

И никакое следствие не расшифрует его затею. Следователи — если будут копать дотошно, а он ведь еще и простимулирует их усердие, с него станется — раскопают ее приготовления к бегству. И сумочку возле ее тела найдут, с драгоценностями, и документы обнаружат на чужое имя, и тот факт, что все деньги с подконтрольных Кристине счетов сняты...

А вот живой ее никто здесь не обнаружит. Михаил наверняка позаботился, исключил любое случайное спасение.

Мертвый Дарт — последний, завершающий штрих. Картина ясная: дамочка пустилась в бега, и, непривычная к долгим поездкам за рулем, вышла прогуляться-поразмяться, и кота выпустила поразмять, а он возьми да и сбеги, — не то почуял бродячую кошку в течке, не то по иной причине... Ну и сверзился с верхотуры, дурная бабенка полезла за ним, — и получите два места холодного груза.

А ведь он сам убил Дарта, собственноручно. Никому бы не доверил эту часть плана. Натянул какие-нибудь толстые брезентовые рукавицы и свернул шею.

Палач... Гнида... Если она отсюда выберется... О, если она все-таки выберется... Плевать на деньги, плевать на новую жизнь. Сначала она увидит то, что никогда не видела: страх на его лице, всегда спокойном. Настоящий ужас. И увидит, как он подыхает, — в муках, обязательно в муках.

Мысли путались, кровавый туман перед глазами клубился все гуще. Кристина вновь соскальзывала в беспамятство. И последней ее мыслью было: «Сдохни, гнида, сдохни!!!»

Когда она снова очнулась, стемнело. Голубой квадрат неба стал черным и светили на нем звезды, необычайно яркие. Кристина пришла в себя оттого — или ей так показалось — что лицо ее лизал кошачий язык, влажный и холодный.

Дарт?! Жив?!

Жив... Недаром говорят, что у кошки девять жизней... Руки этого урода и убийцы — одна, падение с высоты — вторая, осталось семь, и одной из них Дарт сейчас щедро делился с хозяйкой.

Она хотела прошептать: «Спасибо, малыш...», но губы шевельнулись беззвучно. И тем не менее Кристина чувствовала, что силы прибывают. Боль куда-то ушла, не ощущалась, голова прояснилась... Думать, впрочем не о чем не хотелось, хватит наразмышлялась тут, в бетонной ловушке. В голове бились две мысли, простые и короткие: «Выбраться отсюда. Достать Михаила». Словно два молоточка ритмично ударяли по вискам: выбраться-достать, выбраться-достать, выбраться-достать...

Кристина начала выбираться. Все предыдущие попытки не шли ни в какое сравнение с этой. Она разрывала одежду, и не только — собственную кожу и плоть, но не обращала внимания. Наверное, было больно, очень больно, но боль осталась где-то далеко, стучащий в голове метроном: выбраться-достать, выбраться-достать, — надежно отсекал все лишнее и ненужное.

И она продвигалась вперед! Потихоньку, сантиметр за сантиметром — и вот уже ржавая труба сползла с грудной клетки. Она вылезла из-под лестничной площадки, обняла Дарта, ощупала... Досталось же тебе, малыш... Ничего, ветеринары поставят на все четыре лапы... Ей тоже досталось — затылок разбит, ребра, похоже, сломаны — но это не важно. Главное — выбраться и достать. Она выберется. Она достанет.

...Колючая проволока врезалась прямо в лицо, в темноте Кристина перепутала пролеты между столбами. Дарт крепче вцепился когтями в плечо, но усидел, не свалился. Кристина двинулась вдоль ограды — сейчас колючка закончится, слишком сильно промахнуться не могла, изредка проезжавшие по шоссе машины служили неплохим ориентиром.

В последовательности событий образовался провал — как она вскарабкалась наверх, Кристина не представляла. Как рвала одежду на полосы, как свивала их в подобие толстой веревки, как завязывала узлы, — помнила. Как отламывала какую-то железную хрень от лестницы, чтобы сделать нечто вроде крюка, помнила тоже. Но использование получившегося устройства напрочь выпало из памяти.

Неважно... Она выбралась. И теперь достанет Михаила.

«Шкоды» на месте не оказалось. Странно... По ее разумению, машина так и должна была здесь стоять — дополнительный штрих в нарисованной ублюдком картине. Но не стояла... Автоворы? Орудующие на удаленной от города второстепенной магистрали? Ерунда... Наверное, его план сложнее, чем представлялось. Тем приятнее будет внести в него небольшую коррективу.

Она вышла на обочину шоссе. Издалека приближалась машина, рассекая темноту дальним светом фар.

Кристина подняла руку, отчего-то не сомневаясь, что водитель остановится. Она не знала, что несколько часов назад...

3.

...Несколько часов назад Михаил Кронов нагнулся над краем шахты, направил вниз луч мощного фонаря, и тут же отшатнулся.

Казалось, он склонился над жерлом вулкана — и как раз в этот момент началось извержение. Вулкан был живой. Биологический, так сказать: наверх рванула воронья стая.

Птицы, несколько десятков, с громкими криками метались в бетонной западне, слишком тесной для свободного полета, ударялись о стены и друг о друга. Затем начали вырываться наверх, Кронов отступил на несколько шагов, опасаясь шального удара клювом.

Наконец все закончилось, в воздухе кружились лишь перья, негодующие вороньи крики звучали откуда-то издалека, но самих птиц не было видно. Михаил вернулся на исходную позицию, снова посветил вниз. Вороны живых не клюют, но надо убедиться...

Убедился. Похоже, на опознании не придется лицедействовать, изображая сильные эмоции, вороньи клювы потрудились на славу... Мерзкое зрелище, даже с двенадцатиметровой высоты — мерзкое.

Коту тоже досталось от падальщиц, и об этом Кронов слегка сожалел. Не оттого, что Дарт безвинно пострадал вместе с хозяйкой, разумеется. Но насчет мерзкой рыжей твари имелись планы — сделать чучело или прикаминный коврик. На память. Чтобы не забывать и не расслабляться.

Михаил быстро шагал в направлении другой подъездной дороги, о существовании которой Кристина не знала, а перед глазами по-прежнему стояло то, во что превратилось лицо тихвинской «Мисс выпускница-95». С нынешней своей внешностью былая королева красоты может участвовать только в конкурсе «Миссис труп-2013», да и то без шансов выйти в финал...

Жену Михаил не любил. Никогда, даже в лучшие их годы. Ценил за ум и экстерьер, не более того. Считал выгодным вложением капитала — до поры, до времени... Его жизнь вообще прошла без бурных и страстных романов, заставляющих терять голову. Наверное, так уж был устроен. Или давил пример отца, на шестом десятке до беспамятства влюбившегося в молоденькую аспирантку — и потерявшего все, включая жизнь.

Ненависти к Кристине он тоже не испытывал. Если бы вовремя одумалась, остановилась, — не стал бы устраивать никаких других ловушек, разошлись бы цивильно, даже содержание бы выделил, достаточное для скромной жизни... Но она не умела — скромно. И он не стал мешать ее самоубийству.

Он подошел к машине, положил фонарь в багажник, сел за руль. Достал телефон, поразмыслил, — и убрал обратно. Подозревать. что кто-то займется локализацией его звонков, оснований нет, но береженого бог бережет. Позвонит из города — пора направить поиски в нужный район, сообщить о карте с проложенным маршрутом, обнаруженной в компьютере жены.

...Глубокой ночью — когда водитель «хонды» заметил странную фигуру на обочине — Михаил еще не спал. Сидел в своей комнате, на втором этаже их загородного дома... нет, нет, уже не «их», уже только его...

Телевизор работал, включенный без звука, но Михаил не смотрел на экран. И бутылку «Хеннесси», стоявшую перед ним и медленно пустеющую, едва ли видел. Перед мысленным взором мелькали эпизоды бесконечного четырнадцатилетнего сериала с ним и Кристиной в главных ролях. Он решил устроить эти поминки, чтобы потом не вспоминать никогда. Знал — так и будет: допьет коньяк, хорошенько выспится и со свежей головой начнет новый жизненный этап, уже без Кристины. Похороны и другая подобная ерунда — не в счет.

Как к воротам подъехала машина, он услышал. Хотя не должен был... Но водитель подлетел к дому, словно намереваясь побить все рекорды скорости, — а затем вдруг передумал и вдавил педаль тормоза так, что колодки взвыли и резина задымилась.

Он подошел к окну — выходило оно в сад, ворота не были видны, Михаил приоткрыл, прислушался.

К нему? Похоже на то... Спешат ошарашить горестным известием. Придется выслушать и изобразить соответствующие эмоции. Сейчас позвонит охранник, доложит.

Звонок не прозвучал. Вместо него Михаил услышал с улицы характерный звук — створка ворот откатывалась в сторону. Он нахмурился: нарушение инструкций налицо. Впускать за ограду затемно охрана никого не должна, кроме него и Кристины, разумеется. Но он и так внутри, а Кристина...

Автомобиль въехал во двор, уже без драматичных звуковых эффектов. Хлопнула дверца. И никаких звуков, свидетельствующих, что пара охранников покинула дежурку — небольшое, три на четыре, помещение, приткнувшееся изнутри к ограде. Телефон тоже молчал.

«Задрыхли? Поувольняю дармоедов...» — подумал Михаил, но как-то неуверенно, без обычной своей решительности. Что-то тут не так, что-то непонятное происходит.

Показалось? Или действительно открылась входная дверь? Охранники внутрь дома не заходили, даже ключей не имели. Ключи были только у него и Кристины.

Ее нашел не тот, кто должен был? Завладел комплектом ключей, и...

Он не успел выстроить логическую конструкцию, объясняющую непонятное — с лестницы послышались шаги, неимоверно тяжелые, грузные, словно ступени попирал атлет-тяжеловес, да еще и со штангой на плечах.

Михаил быстро встал, шагнул к секретеру, одновременно надавил в двух нужных точках — потайной ящичек сам выдвинулся под действием пружины, тускло блеснул вороненый металл. Пистолет был вполне легальный, разумеется, — его владелец предпочитал официально трудиться охранником еще и ради возможности владеть оружием на законных основаниях. Не лихие девяностые на дворе, но лучше иметь и не нуждаться...

Шаги смолкли. У самой двери. Михаил снял пистолет с предохранителя, поднял оружие на уровень глаз.

Секунда, другая, третья... Ничего не происходило. Никто не пытался войти в незапертую дверь. Спрашивать «Кто там?» казалось глупым и ненужным.

Затем из-за двери послышался еще один звук... Словно что-то мягко упало с небольшой высоты... Или кто-то небольшой мягко спрыгнул... Кот, например...

Кот... Ключи от входа... Пульт управления воротами... Уверенные шаги сквозь темный дом прямо к его комнате, хотя освещенное окно со двора не увидеть...

Все складывалось одно к одному. Складывалось в картину, которую мозг категорически не желал признавать.

По ту сторону вновь воцарилась тишина. Михаил понял, что в конце концов спятит, целясь в дверь и напряженно прислушиваясь. Надо открыть и наконец увидеть незваного гостя. Не подходить вплотную, сохранить дистанцию для выстрела — толкнуть дверь ногой издалека, благо распахивается наружу.

Он шагнул вперед. Палец на спусковом крючке не дрожал. Михаил Кронов был не робкого десятка.

Эпилог

— В июне — еще один случай, ладно хоть без жертв на этот раз обошлось. Большегрузная фура слетела под откос на перекрестке у Войсковиц, водитель пытался увернуться от «хонды», летевшей, как он уверял, со скоростью не меньше ста пятидесяти. Любопытно, правда?

— Увернулся? — спросил без всякого любопытства хозяин дома, напоминавший главного персонажа фильма «Мумия».

— Не сумел. По его словам, «хонда» непременно должна была врезаться в фуру. Но удар он не почувствовал, и не осталось никаких следов столкновения... Похоже, скоро появится городская легенда о «хонде»-призраке.

— Возможно, — сказал человек-мумия без энтузиазма. — Я, если честно, совершенно не интересуюсь городскими легендами.

Журналист сделал паузу. Выразительно взглянул на бутылку «Хеннесси», на хозяина, — тот намек проигнорировал, предложения налить третью рюмку не последовало. Журналист вздохнул и продолжил:

— Тогда вас, может быть, заинтересует эта карта?

На стол лег распечатанный на принтере лист карты. На нем был нанесен маршрут, и в нескольких местах линию пересекали жирные крестики.

— Что это?

Голос прозвучал по-прежнему разнодушно, но журналисту показалось, что глаза хозяина изучают листок крайне внимательно. Прочие же нюансы мимики поди разбери под слоем бинтов, покрывавших лицо...

— Это, Михаил Николаевич, места ночных ДТП с участием «хонды», скрывавшейся с места происшествия. «Хонды», не оставлявшей никаких материальных следов своего существования — ни тормозного следа, ни частиц краски на разбитых машинах, ничего... «Хонды»-призрака, короче говоря. Интересная траектория нарисовалась, не правда ли?

Хозяин молчал, никак не комментируя сказанное. Журналист продолжил:

— Все случаи отмечены на кратчайшей дороге между вашим домом и тем местом, где обнаружили тело вашей жены, Кристины Кроновой.

— Откуда вы знаете это место? — резко перебил хозяин. — Оно не разглашалось.

— Я тоже предпочитаю не разглашать источники информации. Но они достаточно серьезные, и с материалами дела я знаком. Так вот, «хонда»-призрак курсирует именно этим маршрутом. Причем в одну сторону и в определенные дни месяца. Скажу честно: три дня спустя я не поехал бы на эту встречу на ночь глядя. Но сейчас время призрак-ралли еще не наступило.

«Глупец... — подумал хозяин. — Самонадеянный мальчишка... Сверял даты по обычному календарю и не догадался заглянуть в лунный».

Вслух он произнес:

— Не пойму, какая связь между мной и этим, как вы его назвали, призрак-ралли. Я был в больнице. И вообще — вы не пробовали управлять машиной, когда работоспособны всего два пальца, и те на левой руке?

— Историю болезни я тоже читал, — улыбнулся журналист; он еще не выложил на стол все свои козыри. — Бродячие собаки... Да, это настоящий бич пригородных районов... Вот только...

Он сделал многозначительную паузу. Хозяин тоже молчал, никак не демонстрируя свой интерес.

— Вот только собаки никого и никогда не полосуют когтями. И их укусы ничем не напоминают человеческие.

— К чему это сказано? Если вы читали историю болезни, то там...

— Вы прокололись, — перебил журналист. — Шофер «скорой» работал не в свою смену, поменялся с напарником. Деньги за молчание ушли не к тому человеку.

Хозяин бросил быстрый и незаметный для журналиста взгляд на настенные часы. Пожалуй, для полной гарантии стоит потянуть время еще немного... И он спросил:

— Это все, что есть у вас в загашнике? Жиденькая получится сенсация для вашей газетки. А напечатаете отсебятину — засужу.

— Есть и еще кое-что... Например, охранное агентство, неожиданно расторгнувшее с вами договор — как раз после второй серии происшествий с «хондой»-призраком.

— Невелика загадка... Из реанимации трудно управлять бизнесом — я выпустил руль из рук и понес финансовые потери. Весьма значительные потери, прямо скажем. Проще говоря, охрану стало не на что содержать. Трудности временные, я надеюсь, но отрицать их наличие не стану.

— Убедительно, но только если не сравнивать даты. Агентство расторгло договор по собственной инициативе за две недели до внесения очередного платежа. И мертво молчит о причинах расторжения, даже я не смог ничего раскопать.

Хозяин вновь бросил быстрый взгляд на часы. И произнес:

— У вас хватка бультерьера, Игорь. Вы и вправду служили опером? Или выдумка для украшения биографии?

— Служил. Но к делу это не относится.

— Отлично... значит, оружие в руках держали... Ну что же, включайте диктофон, сделаю чистосердечное признание.

— Он вообще-то уже включен...

Признание Михаила Кронова заняло около часа и впрямь оказалось чистосердечным. Но далеко не полным — рассказ о событиях начался с того момента, когда у ворот резко затормозила машина.

— И вы хотите, чтобы я поверил и...

— Нет, — сказал хозяин, на часы он теперь смотрел, не отрываясь. — Я всего лишь хочу, чтобы вы открыли окно.

— Зачем?

— Открой окно!!!

Журналист не успел ни выполнить приказ, ни возмутиться им и отказаться... Донесшийся с улицы звук услышали оба.

— Это... это... — растерянно начал журналист и не смог продолжить.

— Подойди к секретеру. Быстрее, черт возьми! Времени мало, теперь она открывает дверь сама... Нажимай, слева и справа, сантиметрах в десяти от краев. Да нет, выше... Вот так. Обойма в нем пустая, возьми заряженную... Да вставляй же!! Слышишь — топает!

Магазин с металлическим лязгом встал в рукоять. Тяжелые неторопливые шаги сотрясали лестницу.

— Это такая шутка? Или предупреждение — не совать нос в чужие дела?

— Целься ниже, — холодно посоветовал хозяин.

— Не смешно...

Из-за двери послышался звук — словно что-то мягко упало с небольшой высоты... Или кто-то небольшой мягко спрыгнул.

— Постарайся первым делом попасть в кота, одной пули ему хватает, но угодить трудно, прыгучий.

— Постараюсь... — обреченно произнес журналист.

— В нее все остальные, она медлительная, но упорная, привыкла добиваться своего. Постарайся...

Он не договорил — дверь начала открываться.

Музей на Пьяцца-дель-пополо

Крым, Партенит, семинар молодых фантастов

— ...совершенно недопустимо: «парадокс убитого дедушки» выглядел свежо и оригинально в 1943 году, когда о нем впервые написал Рене Баржевель. Сейчас что-то сочинять на эту тему — дурной тон.

— Но почему? — раздается голос с места, откуда-то из задних рядов. — Ведь любую затертую тему можно повернуть как-то по-новому... Исхитриться и придумать такое решение парадокса, какое никто не придумывал до тебя?

— У этого парадокса нет решений. Вернее, есть единственное, не противоречащее логике: полное исчезновение пространственно-временного континуума, где произошло убийство предка. Да только кому будет интересно читать о таком?

* * *

Эти сны он видел много лет — иногда они снились несколько ночей подряд, иногда пропадали на годы, но всякий раз возвращались. Везде: и во Флоренции, и в Милане, и позже, во Франции, — смыкая веки, он время от времени попадал в неведомый мир... Вернее, в мир, постепенно ставший знакомым и даже привычным, хоть и богатым на всевозможные чудеса и диковины.

Сны не повторялись под копирку, но общая деталь присутствовала всегда: он был в своих сновидениях невидимым и бесплотным гостем, не замечаемым никем из многочисленных людей, их населявших... Он мог передвигаться в этих сновидениях свободно, попадал, куда хотел, — но лишь находясь вовне зданий, стены и даже двери стали неодолимой преградой, он не мог попасть в библиотеки и прочие хранилища знаний, хотя очень туда стремился... А еще он не мог что-либо взять в руки, или как-то еще воздействовать на предметы и сущности иллюзорного мира... Словно он сам, а не Иоанн Богослов получил повеление: «Иди и смотри!», — смотри, но руками не трогай...

И он ходил. И смотрел.

Он смотрел на громадные многоэтажные дома, наполненные самыми разными чудесами, казавшимися поначалу колдовскими, но, без сомнения, имевшими в основе своей инженерные решения, подсказанные развитой до невиданных пределов наукой. Дома зачастую размерами превышали палаццо Питти, но жили в них не здешние патриции или нобили (предпочитавшие в большинстве своем относительно небольшие загородные виллы), а самые заурядные горожане.

Смотрел на самодвижущиеся повозки, во множестве заполнявшие необычайно широкие и просторные улицы, — города тут не знали привычной ему тесноты и скученности, не задыхались в удавках крепостных стен. Поначалу он решил, что мир его снов давно и навсегда позабыл о войнах, однако со временем убедился, что это не так, — но даже самые высокие стены и самые глубокие рвы не спасут от чудовищных средств истребления, придуманных насельниками этого мира...

Самоходные повозки самых разных видов изумляли, равно как и огромные стальные корабли, движущиеся сами собой, без помощи парусов либо весел. Однако сильнее всего поражали воображение многочисленные аппараты, придуманные для покорения воздушной стихии. Одни были громадными, превышали размерами «Буцентавр», знаменитую галеру венецианских дожей, — они могли поднять в небеса больше грузов и пассажиров, чем две или галеры разом, но внутреннее их устройство оставалось загадкой... Самые же простые были устроены не сложно: легкие каркасы, обтянутые плотной тканью, — и напоминали те рисунки, что встречаются в трактатах мыслителей, объяснявших возможность и реальность полета Икара и Дедала... Случалось, что одержимые мечтой о небе люди и в его мире пытались создавать такие крылья, — по наброскам из трактатов, либо по собственным чертежам, а то без таковых, — и разбивались, и калечились, прыгая с обрывов и колоколен... Здешние же крылья мало напоминали птичьи, но действительно были способны к полету, хоть и использовались в основном для развлечения...

Он ходил. Он смотрел. Он старался все запомнить... Не совсем все, разумеется, — лишь то, что мог понять и хоть как-то объяснить на основе своих знаний о природе вещей и процессов.

Проснувшись же, он немедленно хватался за карандаш или перо, делал торопливые наброски, писал коротенькие комментарии едва читаемой скорописью: спешил, сновидения быстро подергивались туманом забвения, — хотя, оказавшись в очередной раз в иллюзорном мире, он прекрасно помнил все свои прошлые посещения...

* * *

Рим, Пьяцца-дель-пополо, Музей Леонардо да Винчи.

Экскурсия оказалась скучной, хотя Максим подозревал: владей он итальянским, мог бы получить от нее иное, лучшее впечатление. Экскурсовод говорил хорошо поставленным глубоким баритоном, делал артистические паузы, — но слушать, как гнусаво тараторит следом за ним переводчик, было невозможно. К тому же перевод казался урезанным, сокращенным, — и, вполне возможно, под сокращение попали как раз какие-то живые подробности, сообщаемые экскурсоводом сверх скучного официоза.

Да и экспонаты, честно говоря, не впечатляли... Ну да, создали, например, современные энтузиасты по эскизам Леонардо да Винчи планер, действительно способный летать. Доработали чертежи в соответствии с наукой аэродинамикой, Леонардо неизвестной, использовали новейшие материалы с технологиями, — и создали, и даже разок взлетели... А толку-то? Дельтопланы, в создании которых давний гений никак не участвовал, летают гораздо лучше. С парашютом та же история — кому нужна эта не складывающаяся махина.

Никитка переводчика почти не слушал. То забегал вперед, разглядывая экспонаты, очередь до которых не дошла, то возвращался назад, к уже осмотренным... Он тоже казался разочарованным, негромко пожаловался отцу:

— Фигня, а не велик. Как на нем заворачивать-то?

Велосипед Леонардо (экскурсия сейчас остановилась за два экспоната до него) и впрямь выглядел недоработанным. Непродуманным, хоть и создавал его гений... Вроде и два колеса есть, и цепная передача, и седло, и рама, соединяющая все воедино... Но руль отсутствует как класс: нечто, на него отдаленно похожее, служит лишь упором для рук, на переднее колесо никак не воздействуя. Ехать можно лишь по прямой, до ближайшего фонарного столба или дерева. Если и это изобретение испытывали в полевых условиях, то наверняка в полном защитном снаряжении. Затертое выражение «изобретать велосипед» приобретало иной смысл при взгляде на двухколесное творение да Винчи: не так-то просто, если ты первый и нет образцов для подражания.

Марина разочарованной не выглядела. Входной билет за десять евро (дороговато, конечно) давал право делать здесь снимки, и она бодро щелкала себя, мужа и сына на фоне парашютов-орнитоптеров-планеров-скафандров и прочих приблуд Леонардо... Сегодня же фотки отправятся в соцсети под хештегом #мывРиме.

Никитка оживился, лишь добравшись до многоствольного орудия, слегка напоминавшего установку залпового огня, — даже вернулся за матерью, потянул за рукав: сделай, мол, снимок на фоне древнего «Града».

А Максим отчаянно скучал. К тому же ему зверски хотелось курить. Ладно хоть музей невелик (в сравнении, к примеру, с Капитолийским, вчера изрядно утомившим), — всего три зала, и скоро все закончится.

* * *

Разумеется, он понимал: его рисунки, наброски и эскизы так и останутся по большей части изображениями на бумаге... Внешнее усройство механизмов и машин иллюзорного мира мало чего стоит без понимания, какие природные силы приводят их в действие... А у него такого понимания чаще всего не было.

Те же самобеглые повозки... Движители, известные его миру: мускульная сила человека и животных, сила ветра, сила падающей воды, — никак для них не годятся. Он попытался извернуться, набросал проект самоходного экипажа, приводимого в движение большой часовой пружиной, но сам понимал: возможна лишь игрушка, модель с таким устройством, — эффективность механизмов, основанных на сжатии и распрямлении упругих тел, неизменно падает с увеличением их размера, отчего, например, невозможно создавать гигантские катапульты, мечущие исполинские снаряды с дом размером, как бы ни мечтали о них полководцы...

Его градостроительные наброски упирались в те же проблемы... Он мог придумать, как подать свежую воду в дома, использовав виадуки наподобие античных, как отвести использованную грязную воду и нечистоты (сливать в реки посредством нарочито прокопанной под городом системы туннелей-водотоков). Но как освещались города его сновидений, буквально утопавшие в ярком свете в темное время суток? Не используя невообразимое множество свечей и целые озера масла, — как?!

И все же он не сдавался... Рисовал, рисовал, рисовал, писал пояснения... Менял по своему разумению внешний вид машин и механизмов, пытаясь как-то адаптировать хотя бы некоторые к тому, что было известно и доступно в его мире. А остальные... Не ему, так кому-нибудь пригодятся, — позже, когда наука шагнет далеко вперед и встанет вопрос: как приспособить к делу вновь открытые силы природы? Вот тогда-то и вспомнят о его старых рисунках...

Что такое время придет, он не сомневался.

Поначалу он мог лишь гадать, куда его переносит Морфей и где находится этот мир (если вообще находится где-то, кроме его головы), но затем каким-то капризом упомянутого бога оказался в Болонье, сильно изменившейся, но вполне узнаваемой. И понял: перед ним далекое будущее: века пройдут? тысячелетия? — кто знает, но нет сомнений, что он видит в своих странных снах мир потомков...

На два или три сноведения наблюдения за техникой будущего было позаброшены: он с любопытством изучал Италию, город за городом: что и как изменилось? Что уцелело с его времен, а что рассыпалось во прах?

Бесплотный, он воспарял к небесам без каких-либо аппаратов, — выбирал нужный город на раскинувшейся внизу живой зеленой карте, — и опускался туда. Флоренция, Милан, Рим, Венеция...

В Риме — знакомом и неузнаваемом одновременно — в сновидении с ним произошел забавный случай. На одном из зданий площади (облик ее оказался незнаком, но в центре красовался старинный египетский монумент, зачем-то перенесенный сюда из Большого цирка) он увидел свое имя. Транскрипция варварская — и не латынь, и не народное итальянское наречие — но читалась надпись без затруднений. Музей... Посвященный ему музей...

Нестерпимо хотелось попасть внутрь... Но двери, даже не запертые, даже настежь распахнутые, оставались для него непреодолимой преградой, — и в том сне о Риме это обстоятельство показалось особенно обидным.

Зато он смог в тот раз подсмотреть в далеком будущем (у посетителя, выходящего из ЕГО музея!) нечто действительно важное и нужное, причем применимое в его мире незамедлительно, прямо сейчас, не дожидаясь грядущих открытий, — и сделанный утром набосок вскоре воплотился в металле, и оказался вполне работоспособным и весьма-таки востребованным.

* * *

Ну наконец-то! Экспонаты последнего зала подходят к концу!

Миновали скучнейшие десять минут возле макета многоэтажного «города будущего». Отзвучал рассказ о странном, лишь по прямой ездящем велосипеде, — и оказалось, что как раз это устройство великий Леонардо не изобретал, не то бы уж попетрил как-нибудь до необходимости поворачивать. Маэстро всего лишь нарисовал для какой-то надобности на обороте своей рукописи два колеса, напоминающих тележные, но отложил набросок, не стал завершать. А некий шутник, работавший с рукописью в середине двадцатого века, дополнил рисунок несколькими линиями, изобразив стилизованный велосипед, не способный поворачивать (прояснилась история недавно, в результате использования современных методов экспертизы, но велосипед из экспозиции не удалили).

Последний стенд был остеклен, и хранилось там старинное огнестрельное оружие: пистолеты-фузеи-мушкетоны и прочий металлолом... Голос экскурсовода зазвучал с особой торжественностью, но переводчик гнусил по-прежнему монотонно: вот, дескать, единственное техническое изобретение Леонардо, не просто воплощенное при его жизни, но и получившее широчайшее применение, — более того, используемое с небольшими изменениями до сих пор.

Колесцовый замок для оружия.

До Леонардо огонь добывали единственным способом, — высекали искры одиночными удавами кресала по кремню, и приходилось бить несколько раз, произвольно разлетающиеся искры не всегда сразу попадали на трут... Или на затравочную полку пистолета либо аркебузы: в среднем один выстрел из трех заканчивался осечкой даже у самых надежных замков ударного типа...

Колесцовый замок проблему снял, а применяется он сейчас... многие из вас, особенно мужчины, покопавшись в карманах, могут обнаружить там изобретение Леонардо...

Последние слова экскурсовод произнес значительно и выдержал драматическую паузу, явно ожидая недоуменных вопросов... Однако переводчик пробубнил так уныло, что никто ни о чем не спросил. Экскурсовод вздохнул, вынул из кармана зажигалку, крутанул колесико, поднял повыше затрепетавший желтый язычок пламени... Вот же он, колесцовый замок Леонардо в чуть измененном виде!

Это зрелище добило Максима. Сигареты и зажигалку он, истомленный никотиновым голоданием, уже достал из кармана, держал в руках... Шепнул Марине:

— Я на улице, подтягивайтесь, — и ужом выскользнул из музея.

Бросил вороватый взгляд по сторонам, — и, разумеется, тотчас же увидел плакатик с перечеркнутой дымящейся сигаретой. Совсем сбрендили в Европе вообще и в Италии в частности в борьбе с курением... Человека с сигаретой и зажигалкой тут на улице днем с огнем не разыщешь, Максим, по крайней мере, не встречал ни единого.

Ладно, местных ментов вроде бы тоже не видно. Быстренько, пулеметом, затянется две-три раза и тут же загасит... Кто не рискует, тот не пьет шампанского... под затяжку.

Единственное полезное изобретение старины Леонардо сработало, как полагается: колесико крутанулось, пламя вспыхнуло и...

И Максим ощутил нечто странное. Какое-то холодное дуновение коснулось лица, хотя день стоял теплый и на редкость безветренный. Не почудилось: огонек зажигалки затрепетал, лег горизонтально, чуть не погас.

А еще Максим почувствовал чужой внимательный взгляд, уставившийся на него в упор из ниоткуда, из пустоты, из прозрачного воздуха...

Как, каким местом почувствовал? Не понять... Но почувствовал.

Он помотал головой, пытаясь отогнать наваждение и позабыв зажечь сигарету. А потом стало поздно: из музея вывалилась гомонящая толпа русских туристов, и ощущение давящего взгляда исчезло, но Маринка наверняка бы не одобрила попытку сыграть в орлянку с местными законами, да и переводчик предупреждал: не вздумайте рисковать, камеры всюду и штраф пропишут такой, что мама не горюй...

Максим тяжко вздохнул, убрал сигареты и поплелся вместе с остальными к автобусу, припаркованному в отдалении, за пределами площади. Он поднял ногу, чтобы шагнуть на ступеньку автобуса, — и не шагнул.

Ступенька исчезла. Заодно с ней исчез автобус, и Пьяцца-дель-пополо, и весь многомиллионный город Рим вместе со всем, что в нем было, и даже вместе с нависшим над городом голубым итальянским небом...

Малую долю секунды Максим изумленно пялился в бездонную черноту, в сравнении с которой космический вакуум казался бы переполненным вещами и процессами, — затем исчез тоже.

* * *

— ...в будущем, кстати, легко и просто можно наступить на те же грабли. Угробить свой родной пространственно-временной континуум.

— Убив собственного внука? — звучит из задних рядов все тот же голос, в нем определенно чувствуется ехидство.

Руководитель семинара ехидство игнорирует, и реплику вместе с ее автором, — тоже.

— Это называется «парадокс украденного рассказа». Он менее известен, и суть его такова: человек отправляется в будущее, покупает журнал с талантливо написанным рассказом, возвращается в прошлое, публикует рассказ как свой... Разумеется, после такого настоящий автор рассказ не напишет. И вопрос «А кто же тогда сочинил рассказ?» — имеет все тот же ответ, для континуума нехороший: в момент совершения кражи все исчезнет. Тот же парадокс можно применить к любым произведениям искусства, к научным теориям, к техническим изобретениям...

Ему тоскливо. Все предсказуемо: сейчас начнут спорить до хрипоты, пытаясь найти оригинальные решения и как-то разрешить парадоксы (а напишут все, как под копирку, о набивших оскомину попаданцах, — скучно, зато публикабельно), а ему сидеть и все это слушать, а в номере оргкомитета тем временем прикончат молодое крымское вино и будут говорить о действительно интересных вещах... Да чтоб вы все пропали куда-нибудь...

Собака мясника

Дорога вела вверх, но Николаша летел по ней легко, словно под гору, ноги сами несли.

— Постой-ка, малец! — раздался сзади голос, и Николаша сбился с шага, обернулся, досадуя сам на себя: ну какой же он малец, уж второй год, как студент Политехнического, пора бы перестать реагировать на такие оклики.

Посреди улицы стоял полицейский урядник Мазохин, всеми в Парголове называемый по отчеству, — Ерофеичем. Откуда урядник вывернул, Николаша, только что миновавший то место, не понял. Возможно, Ерофеич вышел из-за дачи Караваевых, но тогда должен был шагать очень быстро, дабы оказаться там, где сейчас стоял... Увидел издалека и выскочил, торопясь перехватить? Зачем, интересно?

Пасха в том году случилась ранняя (а дело происходило в страстную субботу), но Ерофеич уже успел сменить папаху на фуражку, шинель носил нараспашку, не застегивая, всем установлениям и циркулярам вопреки, — был он мужчиной грузным, дородным, легко потеющим.

Урядник сделал приглашающий жест: подойди, дескать, потолкуем. Николаша двинулся к нему, аккуратно и далеко обходя лужи, тщательно следя, чтобы не забрызгать свои выходные отглаженные брюки. Ерофеич, неодобрительно следя за его эволюциями, шагнул навстречу, — напрямик, дороги не выбирая.

— Ты ведь Прасковьи Злотниковой сын? — уточнил урядник, когда траектории его и Николаши достаточно сблизились.

До того близко они не общались, повода не было, но в Парголове Ерофеич знал всех. Николаша молча кивнул, не понимая, в чем причина полицейского к нему интереса.

— Куда поспешаешь, такой нарядный? В церковь, что ль? Так негожий час выбрал, утреню отслужили уже, пасхи с куличами освятили, народ почти весь по домам разошелся... А до ночного бдения еще ого сколько.

— Я не в церковь... Я... в общем, по другому делу иду...

— По другому... — раздумчиво повторил урядник.

Единственный глаз его пристально уставился на собеседника, а второй Ерофеич потерял тридцать с гаком лет тому под турецкой Плевной — и опустевшую глазницу прикрывал кожаной нашлепкой на кожаном же шнурке, и должен был бы, по разумению Николаши, походить на пирата, да отчего-то не походил. Выглядел как одноглазый полицейский.

— А дай-ка мне букетиком твоим полюбопытствовать... — протянул руку урядник. — Очень я, понимаешь, цветочками интересуюсь... Страсть такую с отрочества имею.

Николаша отдал букет с огромной неохотой и решил, что если урядник начнет допытываться: откуда, мол, цветы в такое раннее время? — сказать, будто купил в Питере. На деле же за букет были плачены баснословные два рубля (а купи-ка в конце марта дешевле!) Фрол Давыдычу, садовнику из шуваловских оранжерей, — и тот, разумеется, приторговывать хозяйскими цветами никакого права не имел.

Лелеемая с отрочества страсть к цветам проявилась у Ерофеича странно. Приняв букет, он не сделал попытки развернуть даже наружную обертку из вощеной бумаги, не говоря уж о внутренней, нарядной, сделанной из тончайшего станиоля с вытесненными пасхальными ангелочками. Взвесил букет на руке, тут же протянул обратно и как-то разом потерял интерес к разговору.

— На именины чьи-то собрался? — спросил урядник и по тону чувствовалось, что задан вопрос для проформы.

Да и не стал Ерофеич ждать ответа, махнул рукой:

— Иди уж, заболтал я тебя, опаздываешь небось...

Николаша, довольный, что избавился от интереса полицейской держиморды, ответил чистую правду:

— Свататься иду.

Даже матери он не сказал, куда и зачем собрался, выдумал застолье у приятеля, — а тут как само вылетело. Впрочем, мать была женщиной старых правил: да как же можно свататься на страстной неделе? Приличные люди осенью сватаются, на Покров лучше всего. И самому зазорно идти, дело это с понятием обставить надо, — нарядные сваты на тройке с бубенцами, подарки родителям невесты, дурацкие старинные шуточки-прибауточки: у вас, мол, товар, у нас купец... Николаша, взиравший на материнские понятия о жизни с легкой снисходительностью, считать Ульяну товаром был не настроен категорически. И Покрова ждать не собирался, особенно после того, что произошло между ними в последний день масленичной недели... А что, если... В общем, откладывать не стоило, и матери сообщать о задуманном тоже.

А урядник... Ну вырвалось и вырвалось, тому и не интересно вовсе...

— Дело доброе... — сказал Ерофеич с полнейшим равнодушием. — Ну, бывай, успешного сватовства тебе...

Николаша с облегчением распрощался, и развернулся, и шагнул было, когда урядник запоздало спросил в спину:

— К кому присвататься-то решил? — И опять-таки ясно было по тону вопроса, что ответ не интересен ни в малейшей мере.

— К Ульяне Грубиной, это дочь... — начал отвечать Николаша на ходу, поворотя голову вполоборота.

— А ну-ка постой! — Голос урядника вновь стал тем же приказным и жестким, что и поначалу.

Ну что теперь-то? Николаша обернулся.

Глаз урядника уставился со странным выражением, словно владелец его и сам не понимал толком, зачем остановил парня.

Молчание затягивалось. Николаша начал злиться.

— Присядем-ка... — кивнул наконец урядник на невысокий штабель бревен, сложенных у караваевского забора в видах грядущего ремонта. — В ногах правды нет.

— Я вообще-то спешу...

— Успеешь. Кое-что тебе узнать не помешает о семье невесты... Родители твои в те времена здесь не жили, да и никто почти из нынешних... Лес тут стоял самый натуральный, — урядник широко повел рукой окрест, — только вон там, ближе к станции, дома имелись... Так что никто, кроме меня, тебе ту историю не расскажет. Садись и слушай.

Кандидат в женихи мигом раздумал спешить. Грубины жили закрыто, тесной дружбы ни с кем не водили, и будущий зять знал об их семейном укладе в основном то, что рассказывала Ульяна. Совсем не повредит узнать что-то новое о своем потенциальном тесте накануне ответственного разговора.

Урядник плюхнулся на бревно. Николаша подозрительно посмотрел на круглящийся сосновый бок, — вроде бы весеннее солнышко просушило древесину — и решил не рисковать: вынул носовой платок, аккуратно его расстелил и уселся с осторожностью, предварительно поддернув брюки. Ерофеич хмыкнул, глядя на эти манипуляции, но никак комментировать не стал. Он вообще, похоже, не знал толком, с чего начать обещанный разговор. Кивнул на букет, теперь лежавший на бревнах:

— Ты не обижайся, паря, за цветы-то... Третьего дня в участок сводка пришла: в Херсоне один... тоже студент, из приличных... на крестном ходе к губернатору подобраться пытался, и тоже с букетом, понимаешь... Хорошо хоть агенты (это слово Ерофеич произнес с ударением на первом слоге) из внешнего оцепления его... В общем, бомба в букете том оказалась. Самого в клочки, двоих агентов в клочки, еще пятерых, кто рядом был, поранило да контузило... — Он говорил так, слово сам ничуть не интересовался историей незадачливого херсонского бомбиста, да и собеседника увлечь ею не рассчитывал, словно одновременно со словами размышлял совсем о ином.

Затем резко, на полуслове, сменил тему:

— О матери своей Ульяна что тебе говорила?

— Да ничего почти... — удивленно протянул Николаша. — Не помнит мать она. Та умерла, когда Уля совсем крохой была... С отцом росла.

— Может и умерла... — с непонятным выражением произнес Ерофеич. — Да только никто ее мертвой не видел. И на погосте нашем такой могилки нет.

— Но...

— Помолчи, паря. И меня послушай. А потом сам решать будешь, родниться тебе с этим семейством или нет.

* * *

Так вот... В тот год, понимаешь, только-только лес наверху начали вырубать под дачи... Снизу, от станции, рубили, а вот здесь, где сидим мы сейчас, бабы наши еще ягоды да грибы собирали... Они-то ее и нашли, Матрена Крутикова и с ней... эх, вылетело имя с памяти... Но не суть, главное, — нашли. Кого, кого... да не Ульяну твою, сам понимаешь, той истории уж с четверть века будет, как бы и не поболее... Мать ее нашли... в смысле, будущую. Бруснику собирали, глядь: лежит на кочке. В беспамятстве лежит, и голышом, ну даже ни самомалейшей тряпицы на ней нет, чтоб срам прикрыть, и рядом с ней нет... Но живая, дышит.

А на вид лет четырнадцать было, титьки только-только нарастать начали, уже не девчонка, еще не барышня... Да, да, именно что барышня — руки ее посмотрел, сразу видно: крестьянской работы не знала. И вообще тонкая кость, породистая... Меня ведь туда, на полянку, первым делом вызвали, раньше доктора даже поспел... Ну, думаю, беда, какую-то городскую с нижних дач снасильничали, да в лесу бросили, а она в беспамятство от таких дел впала... И если из важных птиц ее родители случатся, тут мало никому не станет, а мне первее всех: спорют лычки, да и законопатят рядовым стражником, куда Макар телят не гонял... Но все не так просто обернулось. Доктор в околотке осмотрел — нет, говорит, не насильничал никто, не изгалялся над девчонкой. И с дач господских никто не пропадал, и от поездов не отставал, и из Питера розыскных листов на пропавших подходящего возраста не приходило...

Пока доискивались, кто она есть, девчонка в себя пришла... Да проку мало с того оказалось: не по-нашенски говорила... и не по-чухонски, я ихнюю речь разумею... И не токма я, людей тут много по лету отдыхает, в науках и в прочем сведущих, — так и они не поняли, о чем девчонка толкует, даже не опознали, каких краев-земель речь у нее... А слова и впрямь странно очень произносила... сейчас и не вспомню ни одного, но как-то вот не по-людски все звучало...

Ну и куда ж ее такую? В околотке держать невместно, поправилась... Стали бумаги в сиротский приют оформлять. Да не успели, по-иному все вывернулось.

Баронша Коппель, понимаешь, девчонкой заинтересовалась. Ей, баронше, тогда только-только дом в средних дачах отстроили, тот, что сгорел в позапрошлом годе...

(Николаша хорошо помнил сгоревшую дачу действительного статского советника барона фон Коппеля. Красивый был двухэтажный дом, хоть и не новый, и несколько помпезный: с эркерами, мансардами, пилястрами и прочим декором... Жаль, что сгорел. А баронессу фон Коппель он помнил очень смутно, скончалась та в детские годы Николаши, лет десять назад.)

В общем, в околоток баронша заглянула, по-немецки да по-французски с найденкой нашей попробовала, да без толку, понятно... И чем-то девчонка ей приглянулась — к себе ее, понимаешь, забрала, на полный пансион и уход. В подружки своим дочерям как бы, те погодки были примерно тех же лет...

Окрестили потеряшку Глафирой — ясно ж, что из басурман каких-то происходит, и фамилию придумали: Найденова... Так и росла в семействе баронском. Пообвыклась, по-русски очень быстро заговорила, и учителя, что баронских дочек учили, на нее нахвалиться не могли: все на лету схватывала...

Приходил я как-то к ним, с Глашей потолковать: что из жизни своей допрежней помнит... Очень любопытственно было, с чего такой случай небывалый приключился, откуда взялась-появилась. Да не сложилось: по нашему она уже изрядно болтала, но ничего рассказать не могла, не помнила, — жизнь, понимаешь, для нее с чистого листа началась на той полянке с брусничником. Так я и ушел ни с чем...

Потолковали о том происшествии, потолковали, да и забывать начали. А годы текли помаленьку, дочки баронские в возраст вошли, потом замуж повыходили, упорхнули из родного гнезда, значит. Одна Глафира с бароншей осталась... И, мнится мне, Коппельша все чаще задумываться стала, куда б и ее пристроить. А дело-то не простое, — растили ее как благородную, но по бумагам мещаночкой записана, да и бесприданница, считай, — старый Коппель поместьев вроде как особых не имел, службой кормился, да и двум родным дочкам на приданое потратился только что... Так что получилась барышня ни рыба, ни мясо: среди ихних друзей-знакомцев никто к такой не засватается, а за кого-то из простых отдать — вроде как зазорно получится, не по чину...

В общем, было от чего баронше призадуматься. Но жизнь сама все за нее решила: Глаша невзначай с Трофимом Грубиным познакомилась, ну и закрутилась любовь у них. Трофим из торговых людей происходил, но то ли разорился-проторговался отец его, то ли еще что... В общем, приказчиком он в мясной лавке, что при станции торговала, пристроился. Сам хваткий был, и рукастый, и голова варила, но без хоть какого капитала в этом деле дальше приказчика запрыгнуть трудно...

Баронша мешкать не стала: любовь так любовь, ну и выдала Глашу за Трофима, и даже деньжат подкинула, свое дело чтоб завел, семью чтоб кормил... Вот и открыли молодые мясную лавку, — здесь, наверху. И домишко при ней, небольшой, — нынешний-то дом Трофим уж опосля отгрохал, со своих доходов.

Дело у него сразу на лад пошло... Баронша, понятно, за мясом только к нему посылала, и соседки, на нее глядючи, — тоже. Да и прочим шагать к Грубину ближе, чем к станции, под гору да в гору.

И в семье вроде все в порядке поначалу было, в положенный срок затяжелела Глафира. Вот тогда-то нехорошее и началось. Тяжко у нее это дело, понимаешь, проходило... Спервоначалу, на первых сроках, еще изредка на люди показывалась, так прям не узнать ее было, как не своя стала: подурнела, лицом потемнела, ну да случается такое с брюхатыми бабами... А потом и появляться перестала, слухи ползли, что и в дому из спальни своей не выходит, — но только слухи, Трофим-то всегда таким был: за прилавком душа-человек, каждого обиходит, и о том, и о сем потолкует, но о своем — молчок, и в дом к себе редко-редко кого зазовет, мало кто похвастать мог, что гостевал у него...

Но кое-как Глафира срок потребный доходила, не скинула. Или в кровати долежала, не знаю уж. Раз такие дела, — Трофим повитухам здешним не доверился. Издалека откуда-то привез, как бы не из Питера... Видать, не последнего разбора была, не знаю... мало кто повитуху ту видел, он сам ее встретил на станции, и сразу к себе, и сам после родов обратно отвез, к поезду ночному.

Как роды прошли, никто толком не знал. Повитуха уехала, а Трофим еще задолго до того сиделку нанял, за женой приглядывать, но та из чухны была, клещами слова не вытянешь, да и говорила по-нашенски плохо. Но кое-что просочилось, от кумушек ведь ничего не утаишь: ребенок, дескать, здоровый родился, девочка, а вот с Глафирой не очень-то ладно, лежит в родильной горячке да в беспамятстве...

Трофим, значит, лавку запер, мать и младенчика на сиделку оставил, а сам на двуколку свою — за доктором, и с кормилицей заодно договориться, Глафира кормить не могла...

Вернулся, часу не прошло, — а жены-то и нет. Как, куда подевалась? Сиделка больше с дитем нянькалась, вот и не заметила, как больная встала, оделась, да из дому тишком прокралась... Да и кто б подумал за ней следить: лежит пластом, в себя не приходит.

Понятно, меня вызывают: мол, выручай, Сидор Ерофеевич, сыщи супружницу любимую, пока она где-нить в лесочке под кустом Богу душу не отдала, или еще чего плохого не случилось...

След быстро сыскался. Видели, как женщина в платье желтом — такое как раз из Глашиной комнаты пропало — и в шляпке с вуалеткой вниз к станции шагала, и надо ж так, что как раз к поезду выборгскому подгадала. И села, и уехала.

Вот незадача... Разослали телеграммы по всем станциям на пути, и по нашей полицейской линии, и по жандармской, и по путейской, и по врачебной... И нашли ту женщину, не сразу, на третий день, — да не наша оказалась, просто платье схожее.

Тут уж меня за живое разобрало. Всех на ноги поставил. Десятские с сотскими как ошпаренные бегали, мужички деревенские лес прочесывали, под каждый кустик заглядываючи... Ближнее озеро баграми да «кошками» все обшарили, и два дальних чуть позжее. И вправду, что ж за дела такие?! То появляется она не пойми откуда, то пропадает невесть куда, — и все на моем участке... Непорядок.

Долго искали, да все бестолку... И тут у меня мыслишка нехорошая зашевелилась...

Да Господь с тобой, паря! Какой из Трофима душегубец, уж стока-то я в людях понимаю, видел, какой он сам не свой да от горя почерневший... Заподозрил бы в чем — так по бревнышку бы дом и лавку ему разобрал, и участка его каждый бы аршин перекопал, не поглядел бы, что Коппельша у него в заступницах...

Нет, другое я заподозрил. Поднял старые бумаги, глянул, — ну так и есть! В день пропажи ровнехонько семь лет исполнилось, как Глаша в лесу отыскалась. Ну вот буквально день в день.

Я в лес, на ту полянку, помнил ее хорошо... Вернее, от леса уже рощица малая осталась, свели под застройку лес, но полянка та уцелела. Сам не знаю, зачем туда поспешал... Обыскивали уже рощицу ту, как и прочее... Но ноги сами несли.

Пришел, никого там нет, понятно... Стою, на мох зеленый смотрю, на шишки, и думаю: нет, не сыщем мы Глафиру никогда, да и не Глафира она вовсе, наверное... Из других мест была, вот что я тебе скажу... Да нет, не из-за границ... Из совсем других, человечьим разумением не постигаемых... Словно отпуск ей оттель дали недолгий, на семь годков всего, а потом обратно вернули... Да не смотри ты на меня так, я ж и сам понимаю, что дурные мысли, а вот пришли тогда в голову...

Искать я Глафиру не бросил. И небрежничать в том деле не стал, служба есть служба, что должен делать был, то и делал. Но не верил, что найдем. Так и вышло: и сама за все года не нашлась, не объявилась, и весточки никакой о ней не пришло... Словно и впрямь оттуда, с небесей, к нам спустилась, или, напротив, снизу вынырнула... А то и сбоку откуда-то, — поди знай, какие еще не наши места где есть...

Вот тебе и вся история.

А теперь иди сватайся, ежели не передумал... Или тут посиди, поразмысли хорошенько, на чьей дочери жениться собрался.

Ну а я пойду, служба... Бывай, паря.

* * *

Размышлять, сидя на бревнах, Николаша не стал. Едва Ерофеич скрылся из вида, — он тоже поднялся, забрал свой платок, букет, да и пошагал прежней дорогой.

История его не зацепила за живое... Трагичная, но больно уж давно случилась. Ульяна даже не страдала от потери матери, попросту не была к тому способна по младенческому своему возрасту... К тому же разве можно хоть в чем-то верить полицейским держимордам? Землю они рыли, как же... Водку, небось, пьянствовали, да перед начальством отписывались. И тело потенциальной тещи истлело где-нибудь в болотной трясине, или куда там еще могла забрести женщина в горячке...

Николаша был юношей весьма прогрессивных взглядов, и к полиции относился с априорной неприязнью, хоть и не имел пред ней никаких прегрешений.

История понравилась именно как история — своей таинственностью, загадочностью, без какой-либо связи с желанием породниться с семьей главного ее персонажа. Появилась из ниоткуда... исчезла в никуда... ровно семь лет спустя... Загадка, тайна, р-романтика.

У Николаши была мечта: когда-нибудь написать и издать книгу о легендах и тайнах Парголова. Их тут хватало... Например, печальная легенда о графине Варваре Шуваловой, чей призрак до сих пор посещает могилу своего любимого мужа. Или другая легенда, веселая, о изобретении «шуваловского» граненого стакана — изобрели его якобы на пару академик Ломоносов и граф Шувалов, — причем именно здесь, в поместье графа, во время совместного застолья с распитием...

Но те легенды всем местным известны, и особой ценности не имеют. А вот история загадочно появившейся и загадочно исчезнувшей девушки Глаши, — иное дело. Похоже, кроме Ерофеича, ее и не помнит никто толком... Но у одноглазого урядника взгляд на события со стороны, а если удастся (со временем, не сразу) выведать у будущего тестя (который станет к тому времени просто тестем) недостающие подробности, то легенда может получиться на загляденье. К тому же с этим же семейством, с Грубиными, связана еще одна легенда Парголова — свежая, зарождавшаяся и обраставшая подробностями буквально на глазах Николаши.

И в этот момент, словно подслушав его мысли, грубинская легенда номер два подала голос...

Над дачным поселком прокатился громкий хриплый вой, удивительно низкий, словно доносящийся откуда-то из-под земли, из непредставимых глубин, из «мест иных», как называл их полицейский урядник Ерофеич.

Именно так выла собака мясника Грубина.

Собаку мясника слышали все живущие в Парголове, и даже приезжавшие погостить на два-три дня (вой раздавался не ежедневно, но достаточно регулярно). А вот поглазеть на нее довелось немногим. В основном мальчишкам — подсаживая друг друга, они карабкались на вершину высоченного грубинского забора, — именно для того, чтобы воочию увидеть загадочного мохнатого монстра, а о том, чтобы перебраться внутрь, никто и помыслить не мог. Чаще всё заканчивалось безрезультатно: повисят сорванцы, вцепившись в доски и выставив головы над гребнем ограды, повисят, — да и спрыгивают, так ничего и не высмотрев.

Николаша в детстве тоже пытался пару раз узреть легендарную собаку, — не узрел, разочаровался и забросил попытки. Когда бы не вой, можно было бы счесть грубинскую псину полнейшим мифом и вымыслом. Однако вой не позволял усомниться: есть такая, просто по участку прогуливаться не любит... Либо хозяин чаще держит пса на цепи или взаперти.

Но изредка самым упорным юным соглядатаям удавалось полюбоваться на мохнатое чудище. Рассказы их, без сомнения, грешили преувеличениями: собака с годовалого теленка, где ж такое видано? — но в описаниях внешности пса сходились, и по всему получалось, что порода для здешних мест невиданная, а в Парголове проводили дачный сезон богатые столичные жители, многие со своими собаками, зачастую весьма породистыми.

Причем у Трофима Грубина это была уже вторая такая собака, или даже третья, но тогда получалось, что самую первую Николаша по малолетству не застал. Где мясник доставал щенков или откуда их выписывал, никто не знал. Да и не доискивались: мяснику-то содержать этакую псину не так уж затратно, при разделке туш всегда остаются не особо пригодные в пищу остатки (в городе и их можно продать тем, кто победнее, но не в Парголове, где бедных не водится, где все покупатели — богатые столичные дачники), — а поди-ка прокорми за свой счет прожорливую мохнатую громадину...

Но в фольклоре юных обитателей Парголова все поколения грубинских собак слились в единую хнотическую сущность, в постоянного и вечного обитателя здешних краев. Миф не может стареть и дряхлеть, в отличие от реальной собаки...

Рассказывали о легендарном псе разное, в основном выдуманное... Например, гуляла в разных изводах история о двух незадачливых злоумышленниках, по скудоумию своему решивших ограбить дом богатого мясника и выждавших, когда Грубин с дочерью ненадолго уедут. Дело, якобы, происходило зимой, и на снегу четко отпечатались следы воров, ведущие к грубинскому забору... Обратного же следа не было даже одного. И в полицию мясник о попытке грабежа не заявлял... Два человека словно растаяли в воздухе (а на деле, разумеется, были переварены желудком косматого монстра), в иных версиях называли даже фамилии крестьян из окрестных деревень, якобы сожранных...

Небольшая доля истины в той легенде была. Зимой, когда в Парголове оставалась едва ли десятая часть летнего населения, в опустевших дачах изредка, что называется, «пошаливали»... И крестьяне, и залетные столичные мазурики, но серьезного размаха эта напасть ни разу не обрела, — урядник Ерофеич, что о нем ни думай, службу знал туго. Кое-кто, прихваченный на горячем, и в каторжные работы поехал, других, из соседствующих крестьян, поучили на месте батогами, до суда не доводя... А попыток ограбить дом мясника и вовсе не случалось.

В другой легенде все происходило наоборот: в разных ее версиях исполинская собака сама покидала охраняемую территорию, — иногда через сделанный под забором подкоп, иногда иным способом, — и охотилась на запоздавших ночных прохожих среди аллей шуваловского парка, либо на улочках Парголова... Оснований для таких россказней имелось еще меньше.

* * *

Занятый мыслями о собаке, Николаша как-то незаметно дошагал до цели своего путешествия.

Дом Грубиных располагался иначе, чем большинство здешних дач — не в глубине участка, а так, что фасад находился заподлицо с высокой оградой. Основательное двухэтажное строение, лишенное каких-либо архитектурных излишеств (а на окрестных домах их хватало, порой парголовские дачи проектировали весьма известные архитекторы). Над дверью красовалась непритязательная вывеска: ГРУБИН. МЯСНАЯ ЛАВКА.

Николаша помедлил, не торопясь зайти внутрь, — собирался с мыслями и еще раз обкатывал в мыслях тезисы предстоящего разговора. Какие виды имеет Трофим Грубин на будущность дочери, он не знал, да и она тоже, — парголовский мясник, готовый поболтать с покупателями обо всем на свете, своими замыслами ни с кем и никогда не делился, даже с Ульяной. Однако же понятно, что Грубин — человек состоятельный, и за абы кого, за первого встречного голодранца, дочь не отдаст. Уле восемнадцать — ждать совершеннолетия и получения паспорта еще почти три года, а сейчас против родительской воли не пойдешь... И Николаша, все заранее обдумав, решил построить разговор так: да, сейчас он не из богачей, и даже не из зажиточных, — пенсии за погибшего под Мукденом отца едва хватает на жизнь, и, чтобы обеспечить сыну достойное образование, матери приходится и на дачах чужих прибирать, и другими похожими работами заниматься... Все так. Но он, Николаша, студент, — и через три года станет инженером-путейцем. А это — положение в обществе, и виды на карьеру, и неплохое жалованье, наконец. Жене его бедствовать не придется, и приработки на стороне искать не придется тоже. И дети, если народятся, в нужде жить не будут.

На самом деле Николаше виделась семейная жизнь чуть иначе. Жена-домохозяйка, занятая стиркой и стряпней? Прошлый век, домострой, не для них... Подтянет Ульяну в науках, — или сам, или с помощью друзей-студентов, — она сдаст экстерном за курс женской гимназии, — и на Бестужевские... Современная женщина — это женщина с образованием и специальностью, а не с пеленками-кастрюльками. Вот только Грубину, старой закалки человеку, знать о том пока не следует: ему — рассуждения о жизненных перспективах жениха и об окладе инженерского жалованья.

Ну все, пора... Николаша толкнул дверь мясной лавки.

* * *

Внутри было пусто... В самом полном и всеобъемлющем значении этого слова. Не было покупателей. Пустовал прилавок, — новомодный, мраморный и остекленный, с отделением для сухого льда. Второй прилавок, более привычного вида, тоже был пуст. И место за прилавком пустовало.

Николаша слегка удивился... Последний день поста, а где товар для желающих завтра разговеться? Да и в пост совсем уж без клиентов Грубин не сидел — у него отоваривались те, кто имел разрешение вкушать скоромное по слабости здоровья...

Колокольчики у двери — голосистые, валдайские, подвешенные на гуттаперчевом шнуре, — продолжали покачиваться и легонько позвякивать. Однако никто не спешил на звук из глубины дома, из подсобных помещений лавки (жилым в грубинском доме был только второй этаж).

Николаша ощутил легкую тревогу, сам не очень понимая, что его тревожит. Возможно, рассказ Ерофеича об исчезновении Глаши Грубиной стал тому причиной... Или будоражил запах... даже не сказать в точности, чем пахло... кровью? свежеразделанным мясом? всем вместе, наверное... Тянулся этот аромат из двери, ведущей внутрь, — обычно плотно притворенная, сейчас она была полуоткрыта.

Как бы то ни было, у Николаши мелькнула дурная мысль: ну как давняя история с исчезновением повторилась? И в доме Грубиных сейчас никого? Соскучилась Глафира в «иных местах» — вернулась, да и забрала с собой и дочь, и мужа...

Мысль и самому казалась дикой, но не отпускала.

— Эй... — несмело позвал Николаша.

Дом ответил тишиной. Даже колокольчики прекратили легонько позвякивать. Лишь слышно было, как где-то громко жужжит проснувшаяся до срока муха.

— Эй...

Тишина. Он шагнул к двери, ухватился за шнур с колокольчиками, дернул так, что чуть не оборвал. И еще раз дернул, и еще.

В ответ на истеричный перезвон откуда-то из глубины дома рявкнул зычный голос:

— Не торгуем!!!

У-ф-ф... Навыдумывал же...

Послышалась тяжелая поступь. Дверь полностью распахнулась, кроваво-мясной аромат стал гораздо острее. В лавку шагнул мясник Грубин.

Был он одного роста с Николашей, но, наверное, раза в полтора шире в плечах, а весил вдвое против будущего зятя... Стройная Ульяна, без сомнения, фигурой удалась в мать.

Мясник обогнул прилавок, спросил без прежней зычности, но недоброжелательно:

— Чего пришел? Сам видишь, не торгуем сегодня.

Все заготовленные Николашей слова куда-то подевались, язык словно прилип к гортани...

Выглядел Грубин странно... И не в том даже дело, что белый и отглаженный его фартук загажен красным, а в руке окровавленный мясницкий топор, — это, в конце концов, часть его работы, хоть и смотрится непрезентабельно...

Но и сам мясник был не похож на себя. Щеки, всегда чисто выбритые, сейчас густо покрывала щетина, как бы не трехдневная. Взгляд из-под сросшихся бровей... ну... вот пришла бы кому дурацкая идея вставить в словарь Блокгауза и Ефрона статью «Безумный взгляд» — фотография парголовского мясника пришлась бы там кстати в качестве иллюстрации.

Дышал Грубин тяжело, сипло, — и даже с расстояния в пару аршин Николаша почуял густой водочный дух. Но стоял на ногах мясник твердо, язык не заплетался.

Оба молчали. Пауза затягивалась. С топора упала на пол большая алая капля, и шлепок ее прозвучал оглушительно. Букет в руке казался глупым и ненужным.

Николаша с огромным усилием разлепил наконец губы:

— Трофим Терентьевич, я...

Заготовленные слова упорно не хотели вспоминаться, лишь вертелось в голове идиотское «у вас товар, у нас купец», — и Николаша бабахнул в лоб, без предисловий:

— Я пришел просить руку и сердце вашей дочери, Ульяны. Вот...

Вновь повисла пауза. Николашу все сильнее охватывала тревога, ему казалось, что ответ может последовать любой, в самом нехорошем смысле любой... Он осторожно, стараясь сделать это незаметно, попятился, увеличивая расстояние между собой и мясницким топором.

— Руку и сердце... — с непонятным выражением произнес Грубин и повторил еще раз: — Руку и сердце, говоришь... Х-хе...

Он шагнул вперед, Николаша отшатнулся, уже не пытаясь скрыть свое движение, но мясник лишь протопал к двери, с оглушительным лязгом задвинул засов.

— Ну пойдем, женишок... Потолкуем.

Мясник тяжело пошагал обратно, огибая прилавок и не интересуясь, идет ли за ним «женишок»...

Николаша поборол навязчивое желание метнуться к наружной двери, отдернуть засов и задать стрекоча, — и двинулся следом.

* * *

Наверное, в этой небольшой комнате первого этажа отдыхали и трапезничали наемные работники (подряжал их Грубин лишь на теплый сезон, по холодам обходясь своими силами).

На столе из некрашеных досок стоял спартанского вида натюрморт: водочный штоф, уже наполовину пустой, и стакан. Заглядевшись на лаконическую композицию, Николаша не заметил, откуда мясник достал второй стакан...

Достал, и выставил рядом с первым, и тотчас же водка журчащей струйкой наполнила оба почти до краев.

— Садись и пей, — скомандовал Грубин, опускаясь на лавку.

Не так, совсем не так виделся Николаше ход его сватовства... Водку он пробовал, не без того, но не любил, считал напитком, недостойным культурного и образованного человека.

Однако обижать будущего тестя не хотелось... Николаша несмело пригубил, сделал небольшой глоток и поставил емкость обратно на стол. Стаканы, кстати, были граненые, те самые «шуваловские», но сейчас история их изобретения не казалась Николаше забавной. Ему сейчас ничто не казалось забавным.

— До дна пей, женишок, до дна... На трезвую голову нельзя слушать, что я тебе расскажу...

Ну как откажешь будущему тестю? Особенно когда у тестя такой безумный взгляд... А под рукой у него, на лавке, лежит окровавленный топор.

«До дна» Николаша не осилил. Опростал три четверти или около того. Водка обжигала глотку. Заесть было нечем, закуски мясник явно считал ненужной роскошью, и Николаша лишь вдохнул воздух ртом, остужая водочное жжение. Воздух здесь, к слову, сам по себе мог послужить закуской, настолько сильно чувствовался в нем аромат свежего мяса, разделочная была где-то неподалеку.

На пустой желудок и с непривычки подействовала водка немедленно. Пульс в висках стал ощутимее, в голове появилась какая-то легкая и звенящая гулкость...

— Тебя ведь Колей кличут, так? — Николаша кивнул, подтверждая. — Значит, это ты Ульянке присунул...

Последние слова мясника прозвучали без упрека или угрозы, как простое утверждение факта. Николаша никак на них реагировать не стал: ничего в точности Грубин знать не может, и вообще, это личное дело двоих, нечего тут...

Он чувствовал, что пьянеет все больше. И решил, что к водке больше не притронется. Тесть там, или не тесть, — уважил разок, и хватит.

— Зря ты, Коля, с ней оскоромился... Ну да ладно, не ты, так другой бы... Я в твои года нимало не умнее был. Правда, баронесса Глашу в большой строгости держала, все у нас только после венчания случилось... Ты ведь слышал, как и на ком я женился?

Не дожидаясь ответа, мясник вновь взялся за штоф, налил себе, восстановил убыль в стакане «женишка», игнорируя слабый протестующий жест.

Свой стакан Грубин махнул незамедлительно, ладно хоть Николашу заставлять на сей раз не стал. «Надо бы Ульяну сюда пригласить, — вертелось у того в голове. — Может, хоть при ней так на водку налегать не будет... Или будет? Тогда не надо приглашать...»

— Так слышал иль мне издалека начинать?

— Ну... в общем, слышал... что супруга ваша... ну, в общем, уехала без предупреждения...

— А-а... Забудь, что слышал. Никуда она не уезжала. Здесь до сих пор.

Слова мясника подействовали на Николашу странным образом, — он машинально протянул руку, машинально взялся за стакан... Поднес к губам и осушил, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

* * *

Мысли в голове вертелись короткие, обрывочные. Собрать их во что-то цельное и связное Николаше не удавалось.

Получалось примерно так: «В каторжные пойдет... а мясо собаке скормил... или в желтый дом, на Пряжку... дочь под попечительство... а кости зарыл где-то тут, оттого и говорит, что здесь до сих пор... а кто опекуном? Коппельша-то умерла... или тогда у него еще не было собаки?»

Одновременно мясник говорил что-то свое, непонятное и ненужное, что-то о глазах Глафиры, начавших исподволь менять цвет, желтеть через неделю после свадьбы... Какие глаза? Он о чем? Драпать надо, едва мясник отвлечется... Пока не сообразил, что сболтнул лишнего и за топор не схватился...

Затем в речах безумного тестя мелькнуло имя Ульяны, и Николаша постарался сосредоточиться, ухватить суть. Не сумел... Опять какой-то бред о начавших желтеть глазах, теперь Улиных...

До чего же не повезло, что дремавшая много лет душевная болезнь обострилась именно сейчас. Нет бы чуть позже, после венчания, а теперь...

Мысль его оборвал вой знаменитой грубинской собаки, раздавшийся, небывалое дело, второй раз за день. Теперь, когда источник был поблизости, звук этот впечатлял еще больше.

— Не покормил, — произнес мясник на удивление трезвым голосом. — Уж собрался было, да тут ты заявился... А пойдем-ка, Коля, со мной. Посмотришь на нее заодно.

В иные времена Николаша с радостью ухватился бы за возможность увидеть вблизи мохнатую легенду поселка. Но сейчас, когда выяснилось, что урядник Ерофеич ошибся, и обходительный мясник был-таки душегубцем, истребившим супругу... Какие еще легенды? Бежать, немедленно бежать при первой возможности!

Николаша поднялся с лавки, — и сообразил, что никуда убежать не сумеет. Ноги не держали, подкашивались. Почти два стакана без привычки и закуски сделали свое дело. Грубин, напротив, двигался легко и свободно, словно каким-то хитрым фокусом заменял лишь свою водку колодезной водой.

Кончилось тем, что мясник не то повел, не то потащил Николашу, взяв под локоть, а свободной рукой подхватил бадью, с горкой наполненную мясными обрезками.

Николаша, как ни был пьян, размерам бадьи изумился. Да у него не с годовалого теленка собака, с лошадь самое малое, не влезет в теленка столько...

Ошибся во всем.

Собака оказалась крупная, и на редкость, но до теленка не дотягивала, не говоря уж о лошади. А еще была она совершенно не похожа на кровожадного монстра из легенды, — меланхоличная, ко всему на свете равнодушная. Чуть повернула голову в их сторону и даже на лапы подняться не соизволила.

— Тэбби, английский мастиф, — пояснил мясник на ходу. — Добрейшей души пес, зря на него наговаривают...

Шагали они не к Тэбби, проводившему их флегматичным взглядом, — к небольшому дому, стоявшему на задах участка. «Домишко, приобретенный от щедрот баронессы», — сообразил Николаша, вспомнив рассказ урядника.

Похоже, возвели некогда домик на старом чухонском фундаменте, — на высоком, в рост человека, из дикого камня сложенном. Но потом тот фундамент присыпали зачем-то земляными откосами, и теперь казалось, что дом стоит на вершине небольшого холма.

«Погреб... Ледник для мяса...» — подумал Николаша и вновь ошибся.

* * *

— Знакомься: Глафира Федосеевна. Могла бы тещей тебе быть. Да не судьба...

Слова мясника скользили мимо сознания Николаши, потрясенного видом «тещи».

Низкий потолок подвала не дозволял существу распрямиться, но было в нем где-то полтора человеческих роста, а то и поболее. Остатки людких черт угадывались с большим трудом. Например, лишь по болтающимся спереди сморщенным мешочкам грудей можно было понять, что когда-то ЭТО считалось женщиной.

Глафира Федосеевна очень заинтересовалась кандидатом в зятья. Рванулась вперед, натянув до предела цепь. Щелкнули челюсти — здоровенные, вытянутые вперед, как у заморского зверя крокодила. Когтистые лапы совсем чуть не дотягивались до стоявших у двери мясника и Николаши, — почти лишенные плоти, они крайне напоминали лапы неимоверных размеров курицы. Нижние конечности существа, наоборот, мясом обросли чрезмерно. И, кажется, сзади болтался хвост, Николаша не мог толком разглядеть его в полумраке, да и не приглядывался... Ему и увиденного хватило.

«Я сплю... Напился водки, уснул в мясниковой каморке и вижу сон...»

— Ладно... Надо делать, зачем пришли. Не то опять завоет. Посторонись-ка...

Совковая лопата зацепила из бадьи первую порцию мяса... При виде начавшейся трапезы Глафиры Федосеевны «зять» выскочил из этой части подвала и скорчился в рвотной судороге.

Толком стошнить было нечем... Но желудок сокращался и сокращался, выталкивая жалкие остатки завтрака и дикий коктейль из водки и горького желудочного сока.

Закончив, Николаша кое-как отдышался, — и понял, что изгадил невзначай какой-то ящичек, наполовину заполненный стреляными латунными гильзами. Рядом стояла берданка, Николаша коснулся ствола с вялым интересом: зачем она тут?

— Пристрелить пытался, — прозвучал за спиной голос мясника. — Долго пробовал, не берут ее пули, тут же все зарастает, как было... Не кормить пробовал, так воет на всю округу, не переставая... Сразу надо было кончать, да не поднялась тогда рука, любил ее сильно... Теперь понял, Коля, на ком жениться надумал? Через год Улька почти такой же станет, но размером поменьше, а через три — такой в точности...

Представив новый облик улыбчивой и милой Ульяны, Николаша опять почувствовал рвотные позывы. И не стал с ними бороться.

* * *

Он снова сидел в той же каморке, за тем же столом из некрашеных досок, — но как здесь очутился, не помнил и не понимал.

Мыслей в голове не осталось. Никаких.

Остались зрительные впечатления, но сильно урезанные — будто кто-то обкорнал ножницами края картинки, оставив лишь самый центр. Николаша видел кусок стола, стакан, водочный штоф (видать, уже новый, едва початый, в прежнем-то плескалось на донышке), — а больше ничего, весь мир ужался до этого пятачка.

Потом он увидел чью-то руку, льющую водку в стакан, — и частично мимо, на стол. Лишь по рукаву студенческой тужурки понял, что рука его собственная. Конечность продолжила своевольничать, стакан пополз ко рту. Николаша не стал противиться, выпил.

В темноте, за пределами крохотной области, доступной для взгляда, послышались шаги. Зазвучал голос мясника, и вот теперь-то в нем хорошо ощущалось сильное опьянение.

— Т-ты, К-колюня, ее руку и сердце... ик... просить... д-да? Ты ж мне... мне как сын теперь... забирай, что хотишь...

На стол, опять-таки за пределами видимости, что-то опустилось с легким стуком. А затем что-то другое — с противным сырым шлепком.

Собачья жизнь

Охрана пропускного пункта «Брусничное» сменилась полностью, ни одного знакомого лица. Текучка кадров вообще-то здесь большая: когда у ребят, служащих на границе Территории, заканчивается трехлетний контракт, — желающих продлить его обычно не находится, все стремятся скорее перебраться из мерзких мест поближе к благам цивилизации...

«Но почему сменились все разом?» — недоумевал я.

Обычно раз в год на Большую землю убывает треть личного состава и приезжает пополнение в том же числе, дабы старожилы могли неторопливо вводить новичков в курс дела, во все тонкости и нюансы службы. Полная смена состава свидетельствовала: что-то стряслось неординарное... Но что именно, я понятия не имел — не был в «Брусничном» больше года, а ни в новостях, ни в закрытых ведомственных сводках это название вроде бы не мелькало в связи с каким-либо происшествием. Впрочем, отношения между нашими ведомствами сложные, «церберы» не станут посвящать «декадентов» (ряды последних украшает и моя персона) в свои мелкие неурядицы, и даже не совсем мелкие...

Заинтригованный, я внимательно разглядывал здания и сооружения поста. Вроде все как обычно, никаких следов разрушений, пожаров и прочих катаклизмов. Хотя наивно было бы предполагать, что прорвавшаяся с Территории банда могла захватить пост и уничтожить его личный состав. И банд таких не осталось, не семьдесят шестой на дворе, и посты превратились в настоящие крепости, а самое главное — об инциденте таких масштабов командование ЦЭРБ не сумело и не рискнуло бы умолчать.

Скорее, причина куда прозаичнее: в «Брусничном» крутили мутные схемы с контрабандой и трафиком нелегальных мигрантов, на всех постах их крутят, но время от времени кто-то зарывается, теряет берега и попадает под раздачу. Сор из ведомственной избы в таких случаях стараются не выносить.

Пока я заинтересованно глазел по сторонам, сопровождающий офицер разглядывал меня столь же заинтересованно. Этот старлей ЦЭРБ представился при знакомстве, но лишь позывным: Зулус. Такие уж у них на границе порядки, шифруются от всех, и недаром: у многих остались на Территории родственники и бывали случаи шантажа и подкупа стерегущих их «церберов», а то и чего похуже...

Ладно, пусть будет Зулусом, нам с ним детей не крестить.

Особенно часто взгляд Зулуса останавливался на нашивке, украшавшей мою униформу над левым нагрудным карманом. Удивляется... Никогда не видел такого сочетания букв и цифр, обозначающего группу крови.

Удивляйся, удивляйся... Ни у кого больше такого не увидишь. Я в своем роде уникальная и неповторимая личность, хотя завидовать тут нечему.

Так, переглядываясь и взаимно удивляясь, мы дошагали до буферной зоны. Только здесь де-юре дозволяется соседствовать предметам и людям большого мира с тем, что привезено и с теми, кто прибыл с Территории. На деле же, конечно, случается всякое.

* * *

— Код сейчас пять нулей, временный, — сообщил мне старлей с африканским прозвищем. — Потом выставите свой, по желанию, плюс просканируйте отпечаток большого пальца. Постарайтесь код не забыть, а палец на Тёрке не потерять.

Сказанные иным тоном, эти слова могли показаться шуткой, но Зулус был серьезен, как мамонт: на Территории можно запросто лишиться не только пальца, но и более важных частей организма.

Он пояснил:

— Вскрыть-то мы ячейку вскроем, но можем при этом невзначай повредить содержимое. Бывали случаи.

Я потыкал в экранчик, набирая пять нулей, и послушно пообещал новый код не забыть. И заверил, что палец буду беречь.

Хотя уловил легкую нотку вранья и вообще знал: шкафчики, напоминающие сейфы лишь тем, что тоже сделаны из металла, «церберы» научились вскрывать легко и непринужденно, не повреждая ни замок, ни содержимое, — чем и грешат порой, если визитер задерживается на Территории и появляется шанс, что не вернется вообще. Занимаются такими вскрытиями они неформально, из детского любопытства: вдруг найдется что-то ценное, что можно унаследовать?

В шкафчике висела одежда, лежали на полочке кое-какие аксессуары.

— Мне выйти? — спросил Зулус равнодушно.

Равнодушие меня не обмануло — он по-прежнему испытывал болезненное любопытство к моей особе. Меня вообще крайне трудно обмануть, я сам себе живой детектор лжи.

— Зачем? — пожал я плечами. — Здесь пять или шесть камер наблюдения, так что все равно в приватной обстановке не переодеться.

— Дело хозяйское...

Он отступил на несколько шагов, присел на вращающийся стул, прикрыл глаза. Подозреваю, что не из врожденной скромности и нежелания любоваться моим стриптизом. Зулус пялился на экранчики, имплантированные на тыльную сторону его век. Наверняка интересовался, что же обозначает моя заковыристая группа крови. Пусть, в едином каталоге ее все равно не найти.

Раньше было проще, коротенькое обозначение лишь проясняло вопрос, кому эту кровь можно переливать, кому нет. Сейчас в длинной последовательности цифр и букв зашифровано множество генетических параметров, делающих каждого человека тем, кто он есть...

С такими мыслями я разоблачился, натянул новую одежду. Была она подготовлена именно для меня, нигде не терла, не жала, но тело немедленно откликнулось на чуждый инородный покров крайне неприятными ощущениями. Никакого сравнения со снятым универсальным комбинезоном — тот вообще ощущается как родная кожа, но на деле гораздо совершеннее.Не дает замерзнуть в холод и перегреться в жару, поглощает любые кожные выделения, уничтожает болезнетворные бактерии и прочая, и прочая... Ладно, переживу, не впервой. Через час-другой организм привыкнет, неприятные ощущения исчезнут.

Снаряжения у меня был самый минимум, все равно с собой ничего не взять, — и оно отправилось в шкафчик вслед за комбинезоном. Взамен я стал владельцем примитивного ножа в грубых кожаных ножнах, примитивного компаса и еще нескольких столь же примитивных предметов. По карманам их распихивать не стал, оставил в пакете, — предстоит финальный досмотр.

— Готово! — сообщил Зулусу.

Он поднял веки, критически оглядел меня. Я тоже бросил быстрый взгляд в зеркало. Капитан ДКДН Виктор Дашкевич бесследно исчез, а занявший его место индивид издалека смахивал на типичного обитателя Территории. Вблизи же аборигены вполне могут заметить, что кожа у меня слишком чистая и здоровая, да и зубы в таком идеальном состоянии в их краях не встречаются... Но задание срочное, внедрения и длительного проживания не предусматривает, — и, хвала богам, дело обошлось без коррекции внешности, ненавижу эту процедуру, а обратная, возвращающая изначальный вид, еще болезненнее.

— Пойдемте, — сказал Зулус. — Предъявите нутро эскулапам.

* * *

А вот здешний эскулап, подозреваю, знал, что обозначает моя группа крови. Причем знал заранее, еще до того, как меня увидел. Лицо его показалось смутно знакомым, где-то и когда-то мы пересекались, но не здесь, не в «Брусничном».

Короче говоря, военврач меня знал и загодя принял меры предосторожности: вылил на себя какой-то крайне вонючий дезодорант в количестве, превосходящем все разумные пределы.

Воняло так, что я старательно дышал ртом и с трудом удерживался от желания стиснуть ноздри пальцами. Эскулап ехидно ухмылялся.

— ЭНТ-имплантаты имеете? — с ухмылкой поинтересовался он.

— Не имею, — честно ответил я.

— «Утка»?

— Внешняя, на браслете. Оставил ее в ячейке.

Эскулап завистливо вздохнул. Зулус ответил ему таким же завистливым вздохом. Ну а что вы хотели, ребята... Переходите в оперативный состав, работающий на Территории — и тоже будете носить электронное удостоверение личности без вживления в тело.

— Пройдите вот тут, — скомандовал врач-завистник. — И не спеша, пожалуйста, не то еще раз придется

Я не спешил, но все-таки процедуру повторили, и пришлось снова пройти небольшим пластиковым туннелем — воздух там попахивал озоном и раздавалось неприятное гудение.

В результате моих хождений эскулап ткнул пальцем в экран и злорадно спросил:

— А это что такое, а?

— Осколок гранаты. Неизвлекаемый. Дать ссылку на медзаключение?

— Не надо... Не надо мне мозги пудрить! Я ж вижу, что не металл.

— Не металл, — согласился я. — Керамический поражающий элемент гранаты РГЦ-18. Вы все же взгляните на заключение.

Серьезно здесь затянули гайки, раньше пройти досмотр было куда проще...

Эскулап, недолго поразмыслив и заглянув в планшет, отбарабанил как по бумаге:

— Провоз любых гранат на Особую территорию запрещен, подпункт семь-три второго раздела Конвенции. И провоз деталей и составляющих частей гранат тоже запрещен, подпункт семь-четыре там же. Так что придется извлекать. Или отменить поездку.

К такому повороту дел меня подготовили заранее.

— Вам следует ознакомиться с письмом-разъяснением Министерства номер семьсот двадцать дробь два нуля пятьдесят восемь от четырнадцатого июня позапрошлого года, — холодно отчеканил я. — Там все сказано про импланты медицинского назначения и прочие инородные тела, извлечение которых невозможно без нанесения существенного вреда здоровью.

Он помрачнел. Действительно не знал о письме? С этим супердезодорантом мне не понять... Ну и что еще выдумает? Усадит в стоматологическое кресло и полюбопытствует: а не скрывается ли под какой-нибудь пломбой запас гранат РГЦ-18? Или зайдет, так сказать, с другого фланга? С ректального?

Не угадал. С явной неохотой я был признан чистым и достойным отправиться на Территорию. Аллилуйя!

* * *

Когда-то, полтора десятилетия назад, на Территорию можно было въехать даже на автомобиле. На старом, бензиновом, сделанном без применения современных технологий, — но все же лучше, чем мерить версты пешком.

Те былинные времена давно миновали. Теперь — путешествуй на своих двоих или на том транспорте, что сумеешь раздобыть после перехода. Лишь в исключительных случаях, при заданиях особой важности, агентам предоставляются средства передвижения, — причем одноразовые, саморазрушающиеся спустя определенный, весьма недолгий срок.

Мое задание было как раз из таких. Из особо важных.

Я по умолчанию предполагал, что вновь получу от начальственных щедрот лодку, и гадал: успею добраться на ней хотя бы до Усть-Кулома? Или опять и корпус, и электродвигатель начнут распадаться посреди реки и дело закончится купанием в сентябрьской водичке?

Но нет, изменения произошли и в этой сфере... И даже, редкий случай, произошли к лучшему, — если брать в расчет лишь быстроходность транспорта. Однако с точки зрения безопасности... заплыв в ледяной воде казался мне теперь не самым экстремальным вариантом.

Короче говоря, я получил дельтолет. Уже раскрытый для полета, затяни ремни и лети. Вынесли его из морозильной камеры, — очевидно, процесс распада прозрачного монокрыла активизировался при плюсовых температурах.

— Используя восходящие потоки, можно забраться очень далеко в Тёрку, обнадежил меня Зулус. — Но не советую увлекаться. А советую чаще поглядывать на индикаторную полоску. Станет красной — на спуск и приземление останется две минуты с погрешностью десять процентов. Лучше не тянуть до конца, начать присматривать место для посадки, когда желтый цвет начнется меняться на бурый... Есть еще вопросы по этой штуке?

Вопросов я мог напридумывать множество, но с дельтолетом управляться умел неплохо, к тому же не хотел затягивать общение со старлеем. Внешне незаметный, процесс распада монокрыла уже активизировался. Каждая лишняя минута, проведенная сейчас на земле, — это лишние километры, что придется преодолеть на своих двоих по весьма пересеченной местности. И я быстренько распрощался с Зулусом.

Вертушку ради меня в воздух поднимать не стали. Дельтолет на полукилометровую высоту доставила антигравитационная катапульта.

* * *

«Брусничное» и мост остались позади.

Я летел поначалу вдоль серой ленты реки, затем удалился от берега, забирая к северу: Уса изгибалась громадной подковой и с моим ограниченным полетным ресурсом лучше срезать изгиб русла.

Места внизу тянулись безжизненные, почти не населенные. Выглядевшая нормальной лесотундра (парма, как зовут ее местные) чередовалась с обширными глубокими провалами, на дне их весной и летом плескались достаточно живописные озера, — сейчас, осенью, превратившиеся в лишенные растительности болота.

Усинский нефтегазоносный район... Полвека назад его терзали подземными ядерными взрывами, стискивая, сжимая глубинные пласты, — и извлекали-таки «неизвлекаемую» нефть. Матушку-землю выдоили досуха, но, как выяснилось, для районов с вечной мерзлотой способ этот не самый удачный: громадные радиоактивные полости не остались глубоко под землей, как было задумано... Сейчас, впрочем, уровень радиации упал до почти приемлемых величин. Если не жить там слишком долго, разумеется.

Некоторые отчаянные головы все-таки жили, я разглядел группу небольших приземистых строений, неплохо замаскированных складками местности, но только не от взгляда сверху. Разглядел — и тотчас же немного изменил курс. Дельтолет прозрачный и на фоне неба практически не виден, а народ внизу обитает такой, что парящая в небе человеческая фигура вызовет не религиозный экстаз, — выстрелы картечью.

Полетного времени хватило с небольшим запасом. Индикаторная полоска давненько изменила цвет с зеленого на желтый, но буреть пока не начала, — когда я миновал нефтяные провалы и увидел впереди другую реку, не столь широкую, Колву.

Затем показался одноименный поселок. Вернее, его руины, выглядевшие как большое, постепенно зараставшее пепелище. Некогда тут возводили бараки вплотную друг к другу, стена к стене, без зазора. С одной стороны, выгодно, — студеной зимой гораздо меньше теплопотери. Но если случался пожар, до приезда пожарных успевало сгореть десятка полтора жилищ. Потом пожарных не стало. Потом не стало Колвы, выгорела дотла.

Я начал снижаться. Именно здесь, в полутора километрах от пепелища, видели в последний раз Ругеля — в миру Николая Слепцова, старшего лейтенанта ДКДН, Департамента по контролю за деторождением и наследственностью. Даже не то чтобы видели... Он случайно попал на видеозапись, сделанную высотным беспилотником, облетавшим Территорию. Обнаружили кадры и идентифицировалиРугеля позже, когда поднялась тревога, когда он не вернулся в условленный срок и не воспользовался экстренным каналом связи.

* * *

Дельтолет стремительно терял форму, его структура утратила какую-либо жесткость, аппарат оплывал, уже неспособный выдержать свой вес. Скоро окончательно превратится в жидкую субстанцию — в жаркий летний день она бы полностью испарилась, а сейчас, наверное, частично впитается в почву.

Я за процессом разрушения не наблюдал, занятый другим делом, — разбирал свой охотничий нож. Тот очень хорошо имитировал сделанный на Территории, даже материалом для клинка послужило полотно маятниковой пилы, как у здешних оружейников-самопальщиков. И все же это была лишь имитация, призванная обмануть в основном «церберов»...

Отвинтив набалдашник, я стянул с хвостовика ножа наборную берестяную рукоять. С усилием потянул ее за концы — рукоять, выглядевшая цельной, распалась на две части. Предметы, обнаружившиеся на поперечном разломе, без лупы можно было бы посчитать соринками, случайно попавшими сюда при изготовлении ножа.

Одну «соринку» я тут же прикопал, обозначив тем самым точку эвакуации. От добра добра не ищут, берег вполне пригоден для посадки. Две другие «соринки» надежно спрятал на себе и привел нож в прежнее состояние. Хорошая вещь, но надо как можно быстрее раздобыть что-то более мощное и смертоносное. Какова бы ни была причина исчезновения Ругеля — несколько опрометчиво начинать разбираться с ней без огнестрельного оружия. Не то список пропавших и сгинувших может пополниться еще одной персоной.

Едва я так подумал — почуял, что долго искать ствол не придется, что он движется в мою сторону... Не самостоятельно, конечно, — при помощи хозяина, которому вскоре предстоит стать бывшим хозяином.

Человек... один... в бане он не был этак с неделю, зато свое оружие совсем недавно почистил и смазал... И собака с ним... что-то не так с этой собакой... Ранена? Не понять... С расстояния в несколько сотен метров даже с моими способностями не понять.

Маячить на открытом месте я не стал. Абориген может сначала всадить пулю в незнакомца и лишь затем полюбопытствовать: в кого стрелял? Я торопливо отступил — по дуге, чтобы не сойти со мха, не оставить следы на прибрежном песке, — и укрылся за кучей плАвника, принесенного рекой.

Куча была не слишком велика, в случае чего от выстрела из дробовика прикроет, но пуля из карабина прошьет ее навылет. Однако я надеялся, что до такого не дойдет. Человек и собака приближались с наветренной стороны, — и ни учуять, ни увидеть меня не могли. И все-таки: что же не так с этой шавкой?

Малое время спустя неясность разъяснилась. Собака была мертва. Причем погибла совсем недавно, кровь, пятнавшая шкуру не успела потемнеть, свернуться. Соответственно, процессы разложения еще не начались и учуять их я не смог.

Человек нес собаку на руках. И я решил, что это его добыча, здесь охотятся на все съедобное и даже относительно съедобное. Подстрелил и принес к воде, чтобы было чем умыться, когда обдерет и разделает тушу.

Молодой, на вид двадцать пять или около того. Охотник, надо полагать. Камуфляж выглядит аляповато, даже нелепо, — на куртку из гуманитарной помощи в беспорядке нашиты заплаты разных форм и размеров, но цвет их подобран весьма удачно для этих мест и этого времени года.

Но гораздо больше меня интересовало оружие. Не дробовик — карабин, далеко не новенький, разумеется. Из тех, что в оные времена назывались конверсионными: классическая «калашниковская» схема, доработанная под охотничье оружие. Возможно, «Вепрь»... но в точности я не был уверен, приклад на карабине стоял не родной, самодельный.

В общем, самый обычный карабин для здешних краев. В неплохом состоянии, а вот с боеприпасами, скорее всего, беда... Заводские патроны на Территории в огромном дефиците, — попадают сюда лишь контрабандой и в мизерных количествах. Местные умельцы по многу раз снаряжают одни и те же гильзы: самодельные капсюли, самолично отлитые пули, порох зачастую кладут дымный. Бьют такие патроны слабее, автоматика оружия не срабатывает, приходится дергать ручку затвора. А если снаряжением занимался не очень опытный специалист, то стоит ждать частых осечек и даже пуль, застрявших в стволе.

В любом случае оружие надо забрать. Искать что-то более новое и современное можно слишком долго, и не факт, что подвернется такой удобный случай для изъятия.

Моя догадка касательно свежевания туши угодила мимо цели. Ничем подобным охотник не стал заниматься. Вышел на песок, опустил на него собаку. Карабин положил аккуратно, на подложенный вещмешок. Причем рядом, под рукой, дотянуться можно без лишних телодвижений.

Затем охотник достал малую пехотную лопатку и начал копать яму.

Понятно... Не разделка добычи, а похороны четвероногого друга. И понятно, почему в прибрежном песке, — парма стоит на мерзлоте, оттаивает тонкий верхний слой, яму приличной глубины там выкопать значительно труднее.

Но так или иначе, удачно все складывается... Сейчас он лицом к моему укрытию, но наверняка увлечется работой, поневоле ослабит бдительность, повернется спиной, — тогда-то и придет мой черед появиться на сцене. Отключающий прием — и оружие сменит владельца.

Владелец, не подозревая о незавидных своих перспективах, трудолюбиво махал лопаткой. Потом, устав, сделал паузу, достал нечто, показавшееся мне портсигаром. Открыл его, заглянул внутрь и тут же закрыл, ничего не доставая. И громко произнес:

— Эй, городского табачка не найдется?! Вылезай, хватит там сидеть! Заодно и познакомимся...

* * *

К исходу первого часа совместного пути Сергей начал что-то подозревать... Поглядывал на меня все более недоуменно, но мог бы и не поглядывать, — крепнущий запах его тревоги я ощущал очень хорошо.

Был он отказником во втором поколении. Все местное население можно с долей условности разделить на четыре группы: лишенцы, беглые, немногочисленные старожилы, — и отказники, добровольно выбравшие эту стезю. Но Сергей-то ничего не выбирал, все за него решили родители, а он родился уже на Территории.

О Большой земле он знал лишь по рассказам — и казалась она ему раем. Или землей обетованной с молочными реками и кисельными берегами. Или чем-то еще в том же роде.

Он был готов на все, лишь бы там оказаться, — законно, а не разыскиваемым нелегалом. В буквальном смысле на все... Он заявил без обиняков сразу после знакомства: дескать, догадывается, откуда я прибыл. И готов помочь, чем угодно и в чем угодно. Не из альтруизма, разумеется: платой послужит его возвращение в нормальный мир нормальных людей, именно так он дословно и выразился.

Не врал. Мой внутренний детектор лжи подтвердил: все так и есть, парень твердо решился вырваться отсюда и за ценой не постоит.

Я не стал разубеждать Сергея. Не объяснил, как трудно, практически невозможно будет ему социализироваться и ассимилироваться в нашем мире. Не растолковал, что ДКДН не выдает разрешений на выезд с Территории, может лишь ходатайствовать о том, причем без гарантированного результата... Разрешения выдает Центральное эмиграционно-репатриационное бюро, а у нас с «церберами» такие отношения, что... Если не знаешь, то лучше и не знай.

Пообещал, что если он поможет мне выполнить задание, то на Большую землю попадет, — и мы ударили по рукам.

Карабин остался у владельца. Взамен я получил помощника и проводника, к тому же готового стрелять в любого, кто вздумает нам помешать. И даже без ствола не остался: Сергей извлек из вещмешка замотанный в тряпицу наган, еще более древний, чем «Вепрь», — и вручил мне.

Барабан был заряжен полностью, но запасных патронов оказалось всего четыре штуки. Ладно, дареному коню в зубы не смотрят... Револьвер в наших условиях даже лучше, — если случится вполне вероятная осечка, не надо терять время на передергивание затвора, достаточно снова нажать на спуск.

Вот так все замечательно разрулилось и наладилось.

Но к исходу часа пути Сергей начал что-то подозревать... Ему, выросшему здесь и привыкшему с малых лет ходить по парме, было не взять в толк, как я умудряюсь идти по давно остывшему следу. Изредка нам попадались едва видимые приметы, — то сломанная ветка, то примятая во время привала моховая кочка, — подтверждавшие: траекторию движения Ругеля мы повторяем в точности.

Но расстояние между «вешками» было слишком велико, а никакими поисковыми приборами я не пользовался. Вело меня правильным курсом верхнее чутье, и это не метафора.

Сергей поначалу недоумевал, отчего его таланты следопыта остаются невостребованными. Затем в недоумение стали добавляться нотки тревоги, и становилось их все больше и больше...

Придется объясниться на ближайшем привале, пока не додумался до нехорошего. Говорить правду нельзя, ни к чему раскрывать все карты. Надо иначе объяснить этот свой дар... Заготовленная легенда у меня имелась.

* * *

— Да, биолокация, — уверенно соврал я. — Никогда не слышал?

— Это как? — спросил Сергей; и в интонации, и в запахе ощущалось недоверие.

— Это как локатор. Только живой.

— Вживлена электроника какая-то? — проявил он осведомленность. — Чип или что-то вроде?

— Не чип... Генетическое изменение. Изначальное, еще до зачатия, — сказал я чистую правду.

— То есть тебя с самого детства растили живым локатором?

— Меня растили человеком. Не прибором, живым нормальным человеком. Обладающим такой вот уникальной особенностью человеком, — вновь сказал я правду, хотя особенность у меня другая.

— Все равно... как-то оно... — неопределенно протянул Сергей, но я прекрасно чуял: такая практика ему решительно не нравится.

Добро пожаловать в реальную жизнь, юноша... От этого бежали твои родители, и потому-то ты и вырос в дерьме, из которого так мечтаешь выбраться. Если мечта сбудется и выберешься — будешь кушать генно-модифицированные продукты, никуда не денешься. Иначе никак, иначе не прокормить двадцать с лишним миллиардов, расплодившиеся на нашем шарике. А если сильно повезет и получишь у нас в Департаменте разрешение на потомка — заранее смирись, что гены у родившегося младенца будут не совсем и не только твои и твоей избранницы. Что-то уберут, — и например, твой отпрыск никогда не будет подвержен приступам агрессии, не подсядет на алкоголь, наркотики или азартные игры. Что-то добавят, и ты даже не узнаешь, что именно, лишь годы спустя сможешь гадать, получив вызов из Департамента профориентации.

Ничего этого я Сергею не сказал. Изобразил мимический этюд примерно такого плана: да, жизнь не сахар, но не я ее выбирал, — живу, привык.

* * *

Проснулся я от холода и в очередной раз пожалел о незаменимом ункомбе, в котором хоть на сугробе ночуй, не замерзнешь.

Сугробов вокруг не наблюдалось, но ночью ударил заморозок и припудренные инеем елочки и лиственницы выглядели заядлыми кокаинистками. Нодья, призванная обогревать наш ночлег, прогорела слишком быстро, стволы у здешних деревьев тонкие, — не бревна, скорее жерди...

Запах Ругеля, и без того слабый, едва уловимый, морозец прикончил окончательно. Любая собака, хоть охотничья, хоть служебно-розыскная, потеряла бы след.

Но только не я...

У меня ведь не просто чутье на порядки лучше, чем у гончей или легавой, — мозг, обрабатывающий информацию, не сравнить с невеликим собачьим разумом.

Логика подсказывала: Ругель чесал по парме почти по прямой, — значит, куда-то стремился, к какой-то цели... И, по словам Сергея, прямая эта скоро упрется в жилые места, в поселок Верховой. Хотя правильнее называть поселок хутором, в нем всего четыре или пять жилых домов, — но такой термин в этих краях исстари не в ходу. Один жилой дом — зимовье, а хотя бы два или больше — уже поселок.

...Двинулись в путь и энергичная ходьба быстро согрела. А там и солнышко проглянуло, растопило иней, парма обрела прежний вид. Запахи вернулись и я смог убедиться: логика не подвела, со следа мы не сбились.

Одна беда: понятие «скоро» наполнено разным смыслом на Территории и в большом мире. Я-то считал, что до поселка Верхового доберемся за час-другой. А Сергей всего лишь имел в виду, что ночевать еще раз в парме не придется. Короче говоря, таившийся в распадке поселок мы увидели уже в сумерках, изрядно утомленные ходьбой.

А там усталость с меня мгновенно слетела. Ругель был где-то здесь или по меньшей ушел отсюда совсем недавно. Все вокруг полнилось его запахами. Наследил он в Верховом изрядно... Значит, жив и не содержится на положении пленника.

Плохо... Я, если начистоту, предпочел бы разбираться с обстоятельствами его смерти. Потому что можно придумать много версий, объясняющих странное поведение коллеги (внезапная потеря памяти, например) — но главным остается очень поганый вариант: измена и дезертирство.

Если так, то зря ты это затеял, Ругель... Человеку с твоим геномом никто не позволит исчезнуть, затеряться на Территории. Мне тоже не позволят, но я и не собираюсь... Если ты, Ругель, вздумал дезертировать, то так или иначе не жилец, но можешь потянуть за собой цепочку смертей тех, кто будет тебя с Территории выцарапывать, — если, конечно, я сейчас дам слабину и ошибусь.

Так что ошибиться нельзя.

* * *

Темнело, но ни одно окошко в поселке не светилось. И не похоже, что дело в экономии керосина или чем они тут освещают свои хибары. Потому что в Верховом совсем недавно, несколько часов назад, стреляли. Не просто так, не безрассудно жгли патроны в праздничном салюте, — от ближайшего из домов явственно тянуло запахом крови. Туда мы первым делом и направились.

Обозвав здешние строения хибарами, я поспешил. Солидные дома, основательные. Сложены из толстых бревен, наверняка доставленных издалека с немалыми трудами. Обитали в Верховом старожилы, возможно, даже кержаки. Хотя в последнем не уверен, поздние переселенцы-никониане зачастую перенимали у кержаков проверенные веками особенности строительства домов.

Ну и что же у вас тут стряслось?

Дверь — массивная, из толстых досок — была выбита, висела на одной петле. В полотне ее красовались несколько пулевых отверстий, стреляли снаружи.

Внутри, в сенях, порохом разило просто нестерпимо для моего изощренного обоняния. И лежал труп бородатого мужчины лет сорока.

Сергей раскочегарил ацетиленовый фонарь и мы попытались восстановить картину происшедшего.

На теле мертвеца обнаружились три раны. Две, судя по всему, от осколков гранаты, смертельными они не выглядели. Третья же, от пули, в упор выпущенной в голову, с жизнью была никак не совместима.

На полу валялись несколько свежих пластиковых гильз от охотничьих патронов (новых, контрабандных), но оружия, из которых эти патроны отстреляли, мы не нашли.

В доме — состоял он из большой горницы с русской печью и двух примыкающих спаленок — царил полнейший раздрай и разгром. Шкафы и сундуки выпотрошены, все разбросано, люк, ведущий в подпол, распахнут... Других мертвецов не было, даже в подполе, я не поленился туда спуститься.

Дело представлялось так: в поселок заявились отморозки, желающие поживиться чужим добром (судя по контрабандным патроном, старожилы в Верховом обитали зажиточные). Хозяин дома препятствовал незваным гостям, как мог, — отстреливался сквозь ромбовидную отдушину двери, пока один из визитеров не подобрался вплотную, воспользовавшись слишком узким сектором обстрела и не зашвырнул внутрь гранату... Потом дверь вышибли, контуженного и раненого хозяина добили и забрали его ружье. И все прочее, что приглянулось, тоже забрали.

Если реальные события и отличались от моей реконструкции, то незначительно. Судьба прочих жильцов осталась неясной. Они могли сбежать, пользуясь стрельбой и неразберихой. Их могли увести с собой супостаты. Не так уж важно — Ругель, насколько я мог судить, в этот дом ни разу не заходил, а карать злодеев и восстанавливать справедливость, — это не ко мне, у меня другое задание. К тому же, уверен, обитали в Верховом совсем не ангелы с белыми крыльями, если уж столько лет выжили на Территории.

Мы обходили дома один за другим. В надворные постройки тоже заглядывали, и в одной из них мое предположение о не-ангелах вполне подтвердилось. Сараюшка с толстыми стенами запиралась снаружи, кое-как отапливалась печкой-буржуйкой и выглядела относительно жилой: двухъярусные нары с грудами тряпья, объемистый чугунок с остатками пищи, больше напоминающей помои, на крохотном оконце — надежная решетка.

Тут содержали работников из пришлых, а если отбросить экивоки, — бесправных рабов. Но запах Ругеля среди неаппетитных ароматов подневольных трудяг я не ощутил... Будем искать.

Тщательные поиски привели к находке еще двух тел. Опять мужчины, и опять среднего возраста... Не рабы, из хозяев. Следов сопротивления нет: одного, пожалуй, застрелили неожиданно, застали врасплох. А вот второй умирал долго и мучительно, —пытали его неумело, но изобретательно... Не знаю уж, что выпытывали. Может, развлекались таким манером, а напоследок обезглавили пилой-ножовкой.

В последнем доме лежал еще один труп — старуха с головой, разбитой чем-то тяжелым. И наконец обнаружился кто-то живой... Впрочем, жить ему оставалось недолго. На Большой земле шансы выжить были бы неплохие. Здесь же — без вариантов хеппи-энда.

* * *

Старик нам попался на редкость упрямый.

Понял ведь, что я умею определить его вранье, — и все равно врал, как сивый мерин. Не бывало, дескать, тут никогда чужаков с приметами Ругеля... Не бывало и все тут.

Врал. Ругель тут бывал, причем именно в горнице, где я расспрашивал упрямца с раскроенной башкой. Неоднократно бывал, и последний визит состоялся совсем недавно, менее суток назад.

Все мои уверения, что я друг Ругеля, что хочу ему помочь, — ушли в пустоту.

О прочем дедок повествовал без утайки. О том, как пригрели змеюк на груди: не дали голодной весной сгинуть в заснеженной парме трем варнакам из пришлых, — приняли, обогрели, накормили, жилье и работу дали... Но варначье семя ничем не исправишь, работники недавно сбежали, а после и дружков своих на поселок навели, целую банду, причем время подгадали, когда мужчины почти все на охоте. И женщин с детишками...

На этом рассказ оборвался буквально на полуслове. Старик отключился и привести его в сознание не удавалось. Судя по пульсу и дыханию, предсмертная агония не за горами.

Но о судьбе женщин и детей догадаться не сложно. Они сейчас наверняка удовлетворяют сексуальные потребности бандитов.

Проследить путь банды из поселка для меня пустяк, к северу вела буквально торная дорога из запахов. Даже не обладая запредельным чутьем, с пути не сбиться, мох прибит десятками ног. Но зачем? Ругеля среди пленников нет, мужчины напавших на поселок явно не привлекали...

А вот другая тропка, ведущая к востоку, куда интереснее... Ею ходил Ругель, причем не раз.

— Там есть еще какое-то жилье? — кивнул я на восток.

Сергей молча покачал головой. Он после визита на подворье, напоминавшее разделочный цех бойни, выглядел мрачным, бледным и подавленным. Похоже, начинает жалеть, что со мной связался.

* * *

Единая тропа почти сразу разбилась на множество тропок. Хитрец Ругель каждый раз выбирал новый путь, но все вели в одном направлении.

Шагать по парме в темноте — идея не самая лучшая. Однако мне казалось, что цель нашего путешествия где-то поблизости. Если Ругель дезертировал — а все указывает на это — то должен понимать: его будут искать, и очень тщательно.

И, наверное, решил оборудовать себе в парме убежище, незаметное для авиаразведки. На отшибе, но все же поблизости от поселка, иначе зимой в одиночку не выжить...

План вполне здравый, лишь мое появление никак не учитывал. А никто иной, ни человек, ни собака, не проследил бы Ругеля от берега Колвы до Верхового.

Наверное, строительные работы сейчас в разгаре, ему надо спешить, холода подступают.

Но зачем он все это сотворил — загадка из загадок.

Как вскоре выяснилось, планы Ругеля я восстановил неплохо. Ошибся лишь в одном, в сроках: дезертирство он задумал давно и тщательно замаскированное зимовье закончил возводить еще несколько месяцев назад, в конце весны или начале лета... Работал наверняка не один, помогали старожилы из Верхового.

И зимовать собирался не один...

* * *

Ее звали Марина и срок ее беременности шел к концу. Судя по виду, самые последние недели, я не уточнял...

Ларчик открылся просто. Старая как мир история любви, для которой преград не существует... Но Ругель-то каков, а? Теоретически у него не было ни единого шанса обрюхатить эту смазливую кержачку. Нас, сотрудников ДКДН, работающих на Территории, предохраняют от таких случаев на совесть. Сразу аж тремя методами, основанными на трех разных физических принципах. Пара месяцев полной стерильности гарантирована.

Но Ругель как-то умудрился. Наверняка обработал проводящих процедуры врачей тем же способом, каким убедил кержаков, чужих отнюдь не жалующих, выдать за него дочку.

Группа крови у него тоже уникальная, хоть талант совсем не схож с моим. Умеет убеждать... Нечто вроде нейролингвистического программирования, только в разы сильнее, работает без осечек. Подозреваю, что Ругель гораздо чаще меня бывал на Территории неспроста: начальство попросту опасалось талантов подчиненного.

Марина, не в пример полумертвому старику из поселка, не скрывала ничего. Сообразила, что мы с Сергеем — теперь единственная и последняя ее надежда. Сама она с кровати почти не вставала, беременность протекала тяжело, ноги опухли, едва доковылять до нужника...

Новой информации ее рассказ принес немного. Да, она родом из Верхового, да, вышла замуж по любви за чужака... Сегодня, когда от поселка послышались выстрелы, Коля туда не поспешил. Боялся оставить ее одну, обычно, когда он уходил, с Мариной оставался кто-то из родственников.

Но прибежал Мишка, шестнадцатилетний пацан из поселка, сумевший скрыться от начавшейся бойни. Тут уж Ругель не выдержал — и они вдвоем с пацаном, при двух стволах, ушли. И все, с тех пор ни слуху, ни духу.

— Вы ведь правда друзья? — спрашивала Марина. — Вы его спасете?

— Друзья, — соврал я, не моргнув; на деле мы с Ругелем коллеги, приятельствовавшие на уровне «привет, пока». — И спасем непременно. Может, и спасать не потребуется. Банда из поселка быстро ушла, наверное, они с Мишей сейчас по следу идут... Не тревожься, утром увидишься со своим ненаглядным.

Я коснулся ее плеча ободряющим жестом, она сжалась... Вот оно, кержачье воспитание, любой тактильный контакт с чужаком — табу.

Потом я подумал, что древний карабин и еще более древний наган с десятком патронов, — маловато против банды в двадцать стволов. А то и больше двадцати, если допустить, что в поселок заявились не все. И спросил:

— Другое оружие в доме осталось?

Увы, не осталось... Ладно, самурай не должен зависеть от длины своего меча.

* * *

Чтобы не тратить время на возвращение к поселку, мы двинулись по следу Ругеля и Миши. Судя по направлению, эта парочка пыталась перехватить банду. Очевидно, Миша прятался до самого их ухода и понял, куда пошагали бандиты.

Их попытка оказалось удачной. Перехватили, срезав путь напрямик, устроили засаду...

А вот дальше случилось что-то непонятное. С позиции, обозначенной примятым мхом, было сделано всего два выстрела. И на том стычка закончилась. Причем закончилась пленением Ругеля и Миши, — дальше их след вплетался в общую тропу.

Чудеса... Офицер-«декадент», натасканный на огневые и рукопашные контакты, попался так просто и глупо?

Или тут какой-то хитрый план? Например, Ругель не мог стрелять из-за живого щита из заложников, — и позволил взять себя в плен, надеясь использовать главный свой талант?

Разберемся... В этой истории вообще много темных мест. Почему, скажем, бандиты потащились куда-то на ночь глядя, а не устроились с комфортом в захваченном поселке? Наверняка у них ведь поблизости не постоянная база, а временный лагерь. Пить самогонку и насиловать женщин удобнее в теплых домах, а не в походных палатках, которые к утру промерзнут...

Загадка.

* * *

Отгадка обнаружилась на реке, неподалеку от впадения в нее ручья, — того самого, что протекал через распадок, скрывавший поселок Верховой.

Баржа. Самоходная, плоскодонная, с маленькой осадкой...

Вот она, бандитская база. Даже пиратская, так точнее. Постоянная, однако не стоящая на одном месте.

Когда-то, до образования Территории, на этой лоханке доставляли грузы в поселки, расположенные в самых верховьях рек, малая осадка дозволяла... Продукты, промтовары, даже автотехнику, размещая ее на ровной как стол верхней палубе (сейчас палубу уродовали аляповатые самодельные надстройки). Прочному стальному корпусу прошедшие с тех пор десятилетия не повредили, а вот дизельный движок заменили чем-то попроще. Судя по трубе изрядных размеров, теперь баржу приводит в движение паровой двигатель. Не исключен и вариант с газогенератором...

Надстройки были ярко освещены. Сколько я ни вглядывался, не заметил ни одного постового. Судя по звукам, веселье в самом разгаре, и никому не хочется оставаться в стороне и тупо пялиться в ночь, когда на многие километры вокруг нет ни единой живой души... Единственная принятая мера предосторожности — сходни подняты. Высокий и обрывистый берег отделяют от борта метров пять, не больше.

— Перепрыгнуть сумеешь? — спросил я, и знал ответ еще до того, как Сергей ответил.

Он не хотел прыгать. Он боялся прыгать. Он хотел очутиться подальше отсюда, в большом мире, где не убивают ради продуктов, выпивки и женщин...

Ладно хоть врать не стал, сказал честно:

— Не смогу... Извини. Вдвоем мы их всех не кончим... Убьют.

Я не стал переубеждать. Это моя работа, и легче ее сделать, когда не надо прикрывать задницу дилетанта.

Достал из кармана носовой платок, слегка уже утративший белый цвет, показал Сергею.

— Тогда оставайся здесь. И стреляй в любого, кто появится на палубе без этой штуки в левой руке. А если что-то пойдет не так — уноси ноги в парму. С этим справишься?

— Справлюсь.

Я не понял, врет он или нет, поддержит меня огнем или сразу задаст стрекача... Сергей и сам пока в точности не знал.

* * *

Часовой на барже все-таки был... Но нарушал Устав караульной службы самым хамским образом. Притаился в закутке за каким-то механизмом и одиноко трапезничал: поедал жареную птицу, разрывая ее руками, временами отхлебывая из бутылки самогон, настоянный на морошке...

Учуяв и его, и нюансы его занятий, я неслышно приблизился. Мой неожиданно возникший силуэт породил сразу несколько движений: разгильдяй попытался вскочить, попытался задвинуть ногой бутылку в густую тень... Не иначе как принял меня за свое бандитское начальство.

Лишь блеснувшее лезвие ножа заставило его потянуться к оружию. Не успел, захрипел, согнулся... Пряный запах свежей крови ударил по ноздрям.

Первый готов.

Его автомат я закинул за спину, запасные рожки распихал по карманам. Пригодятся, но позже. Сейчас надо поработать ножом, ни к чему поднимать тревогу до срока.

...К тому времени, когда я заглянул в самую большую надстройку, счет дошел до семи. Суперменских подвигов не потребовалось. Пришлось выполнить тупую мясницкую работу, противники были в лежку пьяны.

В надстройке пили и развлекались более устойчивые к алкоголю организмы. Попробовал их сосчитать, но сбился. Больше десятка на вскидку. Ножом не обойтись, хотя и эти успели нарезаться... Я взялся за автомат, от души надеясь, что раздолбайство часового относилось только к выпивке на посту, не к уходу за оружием.

Пили они за большим столом, заставленным бутылками и заваленным трофейной снедью. А развлекались не пьяным застольным пением. И не танцами. И даже не сексом с тремя молодыми кержачками (тех я нашел в одной из осмотренных кают, оприходованных неоднократно и по полной программе еще по дороге сюда, с ними же были дети, не тронутые).

Для развлечений служило устройство наподобие средневековой дыбы: шкив под потолком, стальной тросик, лебедка. Вокруг были разбросаны орудия пыток, в девичестве самые обычные инструменты — слесарные, столярные, сельскохозяйственные.

Когда я заглянул внутрь, с дыбы только что сняли кусок мяса, мало уже напоминавший человека... Разве только того, что мы нашли сегодня обезглавленным. И прилаживали туда следующего клиента — былон полуобнажен, связан по рукам и ногам, во рту торчал кляп.

Ругеля я узнал сразу.

Ну вот и свиделись...

Дверь я распахнул пинком и начал стрелять, еще перешагивая порог.

* * *

Трофейный АК-12 работал как швейцарские часы.

А я работал, как отличник боевой подготовки на тренировочном занятии. Никакой неприцельной пальбы от пуза, уходящей в никуда. Быстрые скупые очереди на два-три патрона, все в точно в цель, в тех, кто был потрезвее и первым тянулся к оружию...

Число противников быстро уменьшалось. А потом все пошло не так. АК перестал стрелять.

Я торопливо передернул затвор, чтобы выбросить бракованный патрон. Но он не вылетел из оружия. Патроны попросту кончились.

Идиот! Посчитал по умолчанию, что если у часового три снаряженных магазина, то первый из них, пристыкованный к автомату, набит патронами под завязку. Покойный же раздолбай руководствовался какой-то другой логикой: патронов в его оружии оказалось ровно девятнадцать, я тщательно считал выстрелы.

Рослый бандит, родившийся под счастливой звездой, ухватил ближайшее к себе оружие — помповушку двенадцатого калибра.

Сменить магазин я никак не успевал. Отбросил АК, выдернул наган, выстрелил счастливчику в голову.

Вернее, попытался выстрелить... Боек негромко щелкнул по капсюлю, вот и весь результат. Второе нажатие на спуск породило тот же негромкий звук, ставший для меня похоронными колоколами.

После пятой попытки я понял, что упорствовать бесполезно, но время было безнадежно потеряно, — бандит уже держал меня на мушке. Ни метнуть нож, ни попробовать перескочить стол и вступить в рукопашную... ничего не успеть...

Он медлил с выстрелом. Он глумливо наслаждался моментом. Он растянул рожу в усмешке. Он даже соизволил вступить со мной в разговор:

— Небось, хе-хе, у Микешки патроны брал?

Ну и дурак... Нельзя медлить и вступать в разговоры с тем, кого собираешься убить. Я нырнул влево, где за коротенькую паузу успел присмотреть валявшийся карабин.

Уже в прыжке еще раз дернул спуск, без особых надежд, на рефлексе. Наган, к моему изумлению, выстрелил. Понял это я только по отдаче, негромкий звук выстрела потонул в грохоте помповушки.

Торопливо подхваченный карабин не потребовался. Бандюган начал валиться медленно, как подрубленное дерево. Над его переносицей краснело маленькое аккуратное отверстие.

На том попытки активного сопротивления завершились. Рыжий тип громко храпел, уткнувшись лицом в стол. Пальбу он проигнорировал и выглядел способным спать до второго пришествия. Но все же я выстрелил ему в затылок, — ну как протрезвеет в самый неподходящий момент и схватится за ствол.

Еще кто-то притаился под столом. Прежде чем я туда заглянул, снизу прозвучало:

— Не стреляй! Я не с ними! Я с Верхового, Миша, Степана Кузьмина сын! Не стреляй!!!

В этот момент подал голос Ругель. Даже не то чтобы голос — громко замычал носом, явно пытась привлечь мое внимание... Вынуть у него кляп я даже не подумал: начнет болтать, добром не закончится. Зато подошел, ощупал голову Ругеля и обнаружил искомое: здоровенную шишку на затылке... Кое-что начало проясняться.

— Вылазь-ка, Михаил Степанович, — скомандовал я.

Он выполз из-под стола — щуплый, малорослый, выглядящий младше своих шестнадцати.

— Это ты его отоварил по затылку? — кивнул я на Ругеля.

Иначе никак. Не могли иначе эти увальни захватить оперативника ДКДН.

Малолетка не стал отпираться, понимая, что Ругель его выгораживать не будет. Размазывал сопли, каялся, напирал на то, что семью взяли в заложники и грозили мучительно убить.

Все равно концы не сходились с концами... Как-то слишком легко бандиты выпустили юнца из вида, а затем приняли в свою компанию, усадили за стол...

Пришлось попотеть, пока выбил из недоросля признание: да, отпиленная голова соседа — его рук дело. Заставили под стволами, а другие соседи смотрели, — и обратной дороги не стало.

— Сыграем в русскую рулетку, — директивно предложил я, прицелившись в парня из нагана. — Из шести патронов пять дали осечки, у тебя хорошие шансы, что и последний не выстрелит. Если выиграешь — быстро-быстро валишь отсюда и не попадаешься мне на пути. При следующей встрече застрелю.

Теория вероятностей и впрямь была на его стороне. И все же он проиграл. Не повезло.

* * *

Прощальный разговор с Ругелем стал моим недолгим монологом.

— Вообще-то я сейчас должен доставить тебя на Колву, Ругель, тебя или твой труп... Но не доставлю. Отпущу. Причина никак с тобой не связана, но я ее все же тебе назову. Моя Наташка тоже беременна, на седьмом, правда, месяце... Мальчик. Уже придумали имя: Руслан. В общем, в отчете начальству события будут изложены правдиво, за исключением одной малости: ты, оказывается, сумел сбежать до моего прихода с баржи, причем вплавь, а след на воде я брать не умею... Зимовье твое сдам, уж извини, но фора для эвакуации у тебя будет. Можешь не благодарить.

Я поднял стопор лебедки, тросик ослаб. Бросил нож под ноги Ругелю, пусть сам освобождается от пут и кляпа, и пусть освобождает женщин и детей. Обнял его на прощание, похлопал по плечу и вышел на палубу, не забыв взять платок в левую руку.

С платком я заморачивался зря. Сергей не держал палубу под прицелом. Его вообще не было на берегу. И нигде поблизости не было.

* * *

Добравшись до берега Колвы, я ничего не стал делать, просто уселся на песок. Сигнал вызова при моем появлении пошел автоматически.

Ждать пришлось больше часа. Как обычно при эвакуациях, прислали за мной «стрекозу» — двухместный орнитоптер, прилетевший сюда в беспилотном режиме. Но мне без разницы на чем, лишь бы выбраться с Территории. Устал как собака, шел сюда без привалов и ночевок, пару раз умудрился задремать в ожидании транспорта...

Тяжело поднялся с песка, пошагал к орнитоптеру... И не дошел.

Ни шагов, ни иных подозрительных звуков я не услышал, задувший ближе к вечеру ветер все заглушал. Подозрительных запахов не уловил по той же причине.

Мир вспыхнул и тут же погас, исчез, растаял в кромешной тьме.

* * *

— Я знал, что с натурализацией ты мне не поможешь, — бил по вискам знакомый голос. — Да и не особо нуждаюсь. Мне нужен был твой транспорт, чтобы спокойно вылететь с Территории и вывезти товар. А там меня встретят и... И то, что будет дальше, тебе знать не надо.

Глаза я приоткрыл с большим трудом. Попытался повернуться в сторону говорившего, голова откликнулась диким взрывом боли, но я все же увидел Сергея, заканчивающего грузить в орнитоптер свой товар — несколько тюков, объемистых, но легких, судя по тому, как он с ними управлялся.

Чем же он меня отоварил? Вопрос был риторический и я не стал над ним размышлять. Над содержимым тюков тоже не стал ломать голову. Контрабандные меха, наверное... Накопились с тех пор, как прикрыли канал в «Брусничном». Если прикинуть по ценам черного рынка — может и вправду хватить на легализацию.

Но это все тлен и суета... Гораздо актуальнее вопрос: всадит или нет в меня Сергей на прощание пулю?

Не всадил.

Заявил уже из кабины:

— А ты поживи здесь, без ничего, без связи с внешним миром... Как я жил двадцать семь лет. Бывай!

Крылья пришли в движение, аппарат он поднял в воздух уверенно, словно не в первый раз. Хотя с управлением орнитоптером интуитивно разберется и ребенок...

Я задумчиво провожал «стрекозу» взглядом. Сил ни на что иное не осталось. Скромных моих пожитков, состоявших из оружия и боеприпасов, тоже не осталось. Наверняка лежали на дне Колвы, Сергей и без того загрузил орнитоптер под завязку.

Негромкий взрыв прозвучал, когда аппарат поднялся на пару сотен метров. На парму и на реку упали обломки «стрекозы», и товар, который никогда не увидят получатели, и изломанная человеческая фигура...

Всепрощением я не отличаюсь, но никакой мстительной радости не испытал. Потому что падать с небес сейчас должно было мое искореженное тело. Или два тела, мое и Ругеля.

* * *

До закладки я добрался двое суток спустя. Имел право ее вскрыть лишь в самом крайнем случае, в таком, как сейчас.

Из хранившегося там НЗ больше всего в тот момент я нуждался в аптечке, но первым делом схватился за рацию. Выглядела она как потрепанная УКВ, — из тех, что еще встречаются на Территории, но лишь выглядела...

Канал был настроен один, прямой канал для связи с шефом. И я, едва назвав позывной, доложил:

— Задание выполнено. Ругель найден, он действительно дезертировал. Сейчас он мертв, его беременная подруга тоже.

Ну да, мертвы... Именно для того и предназначались две микроскопические «соринки», перекочевавшие из рукояти ножа в практически незаметные пропилы на моих ногтях... При нужде достаточно было сжать ноготь с боков, затем коснуться им кожи жертвы, — и через сутки случится скоропостижная смерть, вполне естественная, от тромбоза мозга. Готовившие операцию люди учитывали возможность того, что изменника я повстречаю в многолюдном месте и другие варианты ликвидации будут невозможны.

Полковник Ткачев отреагировал на мое сообщение неопределенным звуком, а я перешел к своей насущной проблеме.

— «Церберы» подсунули мне для возвращения заминированный орнитоптер... Или кто-то еще подсунул... Но так уж вышло, что я уцелел и застрял на Территории. Какие будут указания?

Полковник вновь издал непонятный звук.

— Повторять попытку нелегальной эвакуации я не готов... — предупредил я. — Только официально, через пропускной пункт.

Пару минут Ткачев не подавал признаков жизни. Потом заговорил — и знакомый голос звучал как-то странно.

— Указаний не будет. Вместо них вот тебе совет: если сохранил оружие — застрелись. Так будет лучше для всех.

Вновь повисло молчание. Я не понимал, как реагировать на дурацкую начальственную шутку.

— Канал защищенный, — вновь заговорил Ткачев, — и разговор не записывается. И только потому я скажу: утвержден новый список «А», твоя группа крови проходит теперь как ВУНЖ. И группа вашего с Натальей ребенка. И группа Ругеля. Причем он как-то пронюхал об этом заранее. Наталья сейчас в нашей клинике, беременность прерывать поздно... но можно. Надеюсь, ты меня понял.

Голос смолк. На сей раз окончательно. Ни слова не раздалось из рации, пока я не раздавил ее каблуком.

* * *

Я лежал на мху и бессмысленно пялился в зенит.

ВУНЖ... Такой у вас теперь диагноз, господин капитан, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Врожденные уродства, несовместимые с жизнью...

Все чаще родители получают из роддомов вместо попискивающего свертка справку с лиловым штампом ВУНЖ. И в придачу совет: не пытайтесь заводить потомство самочинно, без консультаций со специалистами ДКДН.

А теперь дошла очередь до самих специалистов. Змея начала пожирать свой хвост...

И что дальше?

Прорваться на Большую землю, попытаться вытащить Наташу из клиники? Шансы на успех есть, хоть и невелики. Но самое-то главное: что потом?

Скрываться всю жизнь на нелегальном положении? Не сумею, спалюсь, не тому меня учили...

Двинуться по дорожке Ругеля и поселиться здесь, на Территории? Выживем, наверное... Да только не о такой судьбе для сына мы мечтали...

Однако совету полковника не последую. Не дождется.

Я лежал. Смотрел на небо, словно надеялся, что кто-то там, наверху, подскажет верный ответ...

Ответа не было.

Попытка номер семь

Москва-Сити, башня «Евразия», 10.06.2014

Фотоэлемент на раздвижных дверях сработал с легким запозданием. Казалось, не способная удивляться электроника все-таки удивилась: что делает тут, в Москва-Сити, этот старик? Здесь место для совсем других людей...

Владимир Алексеевич стоял, — сухощавый, прямой как жердь. И в своем старомодном отглаженном костюме со скромной планкой наград на груди действительно выглядел здесь чужим, инородным... Пришельцем из другой эпохи, из другой цивилизации.

Автоматика, будто сообразив, что старик упрям и не отступится, с легким шорохом раздвинула прозрачные створки.

В холле он сразу пошагал к лифтам, — не глазея по сторонам, делая вид, что дорога ему знакома и привычна. На самом же деле Владимир Алексеевич оказался здесь впервые. Но он прошел в лифт уверенно и насколько смог быстро, не дозволяя легкому недоумению секьюрити превратиться в заданный вопрос: кто он такой и по какой надобности сюда явился?

Лишь в кабине он позволил себе извлечь из кармана записку, свериться: не ошибся ли, туда ли пришел...

Записка была невелика и написана витиеватым, со множеством завитушек почерком. Владимир Алексеевич еще раз пробежался взглядом по строчкам:

Драгоценнейший!

К стыду и сожалению моему, наиважнейшие дела лишили меня сегодня возможности и счастья увидеться с тобой в оговоренный час в назначенном месте. Клянусь всеми известными мне клятвами, что в следующий раз подобная моя оплошность не повторится, и сообщаю, что в случае срочной надобности найти меня сегодня можно без малейшего труда в Москва-Сити, в бизнес-центре «Евразия», на семнадцатом этаже.

Навеки твой...

Подпись имелась, — роскошная, огромная, на всю оставшуюся половину листка, — но этот шедевр каллиграфии был нечитаем в принципе.

Ждать следующего раза Владимир Алексеевич не мог. Весной ему исполнилось восемьдесят семь и прожить еще двенадцать лет он не надеялся.

Он выпустил из пальцев край записки (она тотчас же обрела первоначальный вид небольшого свитка) и потянулся к клавише семнадцатого этажа. Однако прежде чем двери сдвинулись, в лифт проскользнули две дамы. Та, что помоложе, выглядела как сотрудница солидной фирмы со строгим дресс-кодом. Возраст второй Владимир Алексеевич определить затруднился бы, о нем лучше было бы спросить косметолога дамы и, возможно, пластического хирурга. Материальное ее положение определялось значительно легче, Владимир Алексеевич не знал: его пенсии за сколько лет хватит для приобретения хотя бы одну сережки из бриллиантового гарнитура дамы? — но подозревал, что люди столько не живут.

Дамы скользнули по нему взглядами — с тем же легким недоумением, что читалось в глазах охранников — и продолжили разговор так, словно рядом никто не стоял. Речь шла о льготной процентной ставке, но собирается ли дама неопределимого возраста кредитоваться, или же, напротив, вложить свободные деньги, Владимир Алексеевич не понял.

Он достал из кармана цилиндрический футляр, служивший хранилищем записке, и с легкой мстительностью подумал, что сейчас в глазах обеих дам загорится нешуточный интерес. Футляр был настоящим произведением ювелирного искусства — тончайшая чеканка по золоту, украшенная драгоценными камнями.

Ошибся — женщины продолжили деловую беседу, равнодушно глядя и сквозь старика, абсолютно их не интересующего, и сквозь его футляр.

«Они его попросту не видят...», — догадался Владимир Алексеевич. Стоило ожидать... И не только для двух попутчиц невидима эта вещь, иначе роскошный аналог конверта не дождался бы адресата на набережной Москвы-реки. Хоть встречи традиционно происходили на рассвете, но берег теперь не столь пустынный, как семьдесят пять лет назад, когда каменной набережной не было и в помине, а к воде спускались густо растущие ивовые кусты.

Москва-река, невдалеке от Дорогомиловского моста, 10.06.1939

Склон берега густо порос ивовыми кустами, был крутым и обрывистым.

Дальше дно реки понижалось столь же круто: в паре метров от береговой линии глубина уже «с ручками», — и оттого здесь никогда не купались малыши, любящие поплескаться на мелководье.

А ребята постарше выбирались сюда небольшой компанией тайком, родительским запретам вопреки. Поблизости не было других мест, где можно так же лихо нырнуть с обрыва «ласточкой».

Сегодня он пришел на берег в одиночестве, и не вечером, когда вода самая теплая, — ранним утром.

Иначе не успеть...

Так уж сложилось, что на этот день пришлись сразу два важных события: последний перед каникулами школьный экзамен, а после него переезд на новую квартиру... И подводную пещеру надо отыскать сегодня и сейчас, либо убедиться в ее отсутствии. Потом, переехав, будет не с руки тащиться сюда, на окраину, с Трехпрудного, — для того всего лишь, чтобы искупаться...

Дело в том, что ныряли-то здесь многие, но до самого дна умел донырнуть один лишь Микешка Кузнецов с их двора.

Доныривал, и поднимал наверх в качестве доказательства куски илистой донной глины, и рассказывал, что имеется на дне нора, огромная, настоящая пещера, — и живет в той пещере сомище невиданных размеров. Микешка якобы в ту нору-пещеру однажды неосторожно сунулся, да чуть там не остался, едва выдрал ногу из пасти прожорливого усатого хищника...

В подтверждение рассказа Микешка показывал всем поцарапанную лодыжку, пока та не зажила. Ссадины на ней виднелись неглубокие, этак где угодно расцарапаться можно, но желающих нырнуть и проверить не находилось.

Вернее, один нашелся: Волька Костыльков.

(Его в те времена еще никто не звал Владимиром Алексеевичем, разве что изредка отец, когда затевал серьезный разговор по поводу полученной двойки или другой провинности.)

Он Микешке не верил. Потому что сам отлично плавал и изрядно нырял, даже стал чемпионом своей смены в пионерском лагере, — но здесь, у поросшего кустами обрыва, так ни разу и не сумел добраться до дна.

Волька подозревал, что и Микешка не добирался, а куски глины выковыривал из обрыва на значительно меньшей глубине.

Вслух такие обвинения он не выдвигал — еще решат, что завидует, что не может смириться с утерянными лаврами рекордсмена двора и окрестностей... Но для себя надо было проверить и понять: действительно ли он стал вторым в деле, где долго был первым? Надо ли упорно тренироваться, чтобы побить рекорд? Или же плюнуть и позабыть, потому что рекорд фальшивый?

Спустившись вниз, к воде, Волька полностью разделся, даже трусы снял. Стесняться некого, а с реки путь его лежал на экзамен по географии — как-то не очень здорово с мокрыми трусами в кармане отвечать у большой, во всю стену, карты.

Вода оказалась ледяной. Это стало неприятным сюрпризом для Вольки. Ночи в последнее время стояли теплые, а дни так попросту жаркие. Он надеялся, что вода в реке прогрелась хорошо. И что за ночь не остынет...

Остыла. Или не прогрелась... Волька нерешительно шагнул в реку: один крохотный шажочек, — и уже по колено.

О-о-о-о-о-х!!! Еще холоднее, чем показалась сначала!

Желание ставить рекорды скукожилось и покрылось мурашками, совсем как кожа на Волькиных ногах. Другой раз как-нибудь, в июле... Ничего, приедет ради такого дела с Трехпрудного.

Он решительно развернулся и...

Наверху, на обрыве, раздался ехидный девчоночий смех.

От неожиданности нога скользнула по мокрой глине. Волька навзничь шлепнулся в реку — с плеском, с брызгами во все стороны. Он успел рассмотреть хихикавшую девчонку, и ладно бы та была посторонней и незнакомой, тоже неприятно, но пережить можно.

Так ведь нет, над обрывом стояла Тося Соловейчик, девчонка с их двора и из их класса. Весьма симпатичная, по мнению Вольки, девчонка. В руке Тося держала свернутый кольцами поводок, наверняка выгуливала своего беспородного Рекса... И застукала голого Вольку, и разглядела со всех сторон. Во всей красе. Стыдобища...

От стыда подальше он нырнул и погружался все глубже. Холода теперь Волька не замечал. Хотелось не выныривать вообще... Или хотя бы просидеть под водой так долго, чтобы Тоська убралась с обрыва.

Стыд и злость на себя гнали его вниз. И, наверное, оказались посильнее любого желания поставить рекорд либо побить чужой.

Видимость была никудышная, дно Волька раньше почувствовал руками, чем увидел. Изумился: неужели? Вроде и воздух еще оставался, и не впивались в легкие раскаленные иглы, требуя немедленно поворачивать обратно, к поверхности. Действительно, дно. Не какой-нибудь подводный выступ обрыва, он немного проплыл вдоль него, проверил... Дно.

Никакой норы-пещеры с живущим в ней громадным сомом Волька не обнаружил, да и не было ее, небось, врал все Микешка.

Собравшись уже вынырнуть, Волька вдруг нащупал на дне непонятный продолговатый предмет. Схватился за него, не без труда вырвал из цепких объятий донного грунта, — и наверх, скорее наверх!

У-ф-ф-ф-ф... Солнце... воздух... и никакой Тоси на обрыве. Ушла, не стала дожидаться, или подумала, что он под водой махнул к дальним кустам.

Волька дрожал, зубы непроизвольно выбивали дробь. Но, едва натянув трусы, он проигнорировал прочую одежду и первым делом начал отчищать находку от ила, водорослей и ракушечника.

Вскоре он держал в руках глиняный сосуд — кувшинчик с ручкой, или бутылку очень необычной формы с длинным горлышком... Только горлышко это не заканчивалось отверстием и пробкой, оно изгибалось и сбоку вновь уходило в сосуд. А воронкообразное отверстие вообще оказалось на донце. И было замазано или запечатано чем-то вроде сургуча с оттиснутыми на нем непонятными знаками...

Странная, очень странная посудина... Явно предназначенная не для хранения воды или другой жидкости.

Однако, судя по весу, внутри была вовсе не вода. И не какая-то иная жидкость, скорее...

«Клад! — обмер Волька. — Старинный клад с золотыми монетами!»

Москва-Сити, башня «Евразия», 10.06.2014

Ифриты-телохранители уставились на Владимира Алексеевича пустыми, без зрачков, радужками. Затем синхронно сделали по шагу в стороны, один вправо, другой влево, — путь стал свободен.

Он шагнул в приемную. Там за секретарским столом сидела девушка. Вид ее заставил Владимира Алексеевича позабыть о том, что ему восемьдесят семь. И вспомнить, что он мужчина. Любые эпитеты, любые сравнения звучали бы бессильно и фальшиво в попытке описать совершенную, эталонную красоту секретарши.

«Гурия? — неуверенно подумал Владимир Алексеевич. — Или пери?»

Он впервые столкнулся с этим небесным созданием. Двенадцать лет назад, в минувшую их встречу со старым знакомцем, у того служил секретарем-референтом марид, — существо хитрое, беспринципное и бесполое, хоть и выглядевшее как мужчина. А до того, на заре лихих девяностых, эту службу исполнял опять-таки ифрит — пустоглазый, с маленькой головой на мускулистой шее. Правда, и времена были другие, более суровые...

— Гассан Абдуррахманович никого сегодня не принимает! — заявила ангелоподобная дева. — Как вы вообще сюда попали?

Фраза была стандартная, из типового набора секретарш высоких персон, — набора для простых посетителей, с какими можно общаться на грани откровенного хамства.

Но голос...

Голос вполне соответствовал внешности, и при звуках его не хотелось ничего объяснять: кто, мол, такой, да по какой надобности сюда попал, — а хотелось совсем другого, того, что испокон веку хочется мужчинам при виде этаких красавиц...

Владимир Алексеевич не стал ничего говорить. Негнущимися пальцами вновь развернул свиточек записки.

С чудо-красавицей при виде замысловатой, на полстраницы растянувшейся подписи произошло странное. Она абсолютно нечеловеческим движением перетекла из сидячего положения в стоячее. Вытянулась в струнку и красавицей быть перестала.

Гул... Владимир Алексеевич едва удержался, чтоб не сплюнуть на табасаранский ковер ручной работы, устилавший пол. Знал ведь о способности гулов принимать любой облик, и все равно поддался на дешевую иллюзию.

Лишь голос у создания, человекоподобного весьма в малой степени, остался прежним. Ангельским... Но о подзабытых юношеских желаниях более не заставлял вспоминать...

— Проходите, о почтеннейший, — певуче и нежно произнес гул. — Гассан Абдуррахманович всегда вас ждет и всегда рад вас видеть.

Владимир Алексеевич сомневался и в том, и в другом, но спорить не стал.

Массивная дверь из полированного сандалового дерева распахнулась словно сама собой, он прошел в кабинет, гадая: в каком обличье его встретят на сей раз?

Существо, разменявшее четвертую тысячу лет, в последние их встречи с каждым разом выглядело все моложе и моложе... Возможно, то была мелкая месть Владимиру Алексеевичу, стареющему от встречи к встрече. Хотя он давненько перестал называть джинна и «стариком» и «Хоттабычем»... Но джинны — как известно всем, кто сталкивался с ними и остался жив — злопамятны и мелочно-мстительны.

Угадал... Господин Абдаллахов (именно эта фамилия украшала табличку на сандаловой двери) очень напоминал себя же двенадцатилетней давности, лишь исчезли мелкие морщинки у глаз, да и вообще кожа стала более гладкой. Из щегольской бородки и с висков исчезла седина... Короче говоря, джинн помолодел внешне как раз лет на двенадцать, словно стрелки на его биологических часах крутились в обратную сторону.

— Безмерно счастлив видеть тебя, о драгоценнейший Волька ибн Алеша! —приветствовал джинн гостя. — Проходи же, и присаживайся, и вкуси скромных яств, и осчастливь меня возможностью исполнить очередное твое желание, нетерпеливо ждать которого, мне, недостойному, пришлось долгих двенадцать лет!

Владимир Алексеевич присаживаться не стал. На стол, ломящийся от «скромных яств», даже не взглянул.

— Здравствуй, Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, — сухо произнес он.

Их давнишние дружеские отношения давно сошли на нет. Или их и не было никогда? Можно ли дружить с бессмертным существом, мыслящим совсем иными категориями, чем люди?

Двенадцатилетний оптимист, лучше всех в пионерлагере и в классе нырявший, — верил, что можно. Но он верил и в другие вещи, не сбывшиеся или оказавшиеся ложными...

Старик на излете девятого десятка сомневался, что вообще когда-либо понимал логику поступков джинна.

Как бы то ни было, тот ни разу не обманул своего спасителя. И исправно выполнял все желания, — один раз в двенадцать лет, как и было обещано... Но отчего-то все чаще Владимиру Алексеевичу казалось, что именно в этом безукоризненном выполнении таится главный подвох и издевка.

Сегодня он не должен ошибиться. Не имеет права. Шанса исправить ошибку не будет.

Молчание затягивалось, становилось неловким.

— А ты все молодеешь... — столь же сухо произнес Владимир Алексеевич.

— Надеюсь, ты не в обиде, о драгоценнейший? Я не раз говорил: стоит тебе пожелать, и недостойный...

— Нет! — резко оборвал драгоценнейший журчащую речь недостойного. — Я пришел пожелать другое.

Для себя желать ничего нельзя. Один раз пожелал и закончилось все плохо, очень плохо...

Перед их последними встречами Владимира Алексеевича так и подмывало опробовать рецепт из древней арабской сказки: приказать Гассану Абдуррахману залезть в одну из бутылок Клейна, благо за годы собрал внушительную их коллекцию, самых разных форм и объемов, из стекла, керамики, металла...

Интересно, полез бы туда джинн?

Наверное, полез бы... Потому что экспонаты коллекции пригодны лишь для демонстрации дешевых фокусов: стоит бутылкана столе отверстием вниз, а вода из нее, удивительное дело, не выливается. Это всего лишь модели или трехмерные макеты настоящей бутылки Клейна, четырехмерной. И пытаться удержать в любом из тех макетов джинна — это все равно, что попробовать раздавить человека, например, моделью танка, выполненной в масштабе 1 к 100...

А настоящая бутыль, пройдя сквозь стенку которой, — будь ты хоть джинн, хоть кто, — все равно окажешься на той же стороне — та бутыль уничтожена семьдесят пять лет назад. Это стало первым же деянием освобожденного Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба.

— Я внимательнейше слушаю тебя, о Волька ибн Алеша!

Он понял, что опять отвлекся, задумался, потерял нить разговора... Восемьдесят семь — это восемьдесят семь. Не впал в старческий маразм — уже скажи судьбе спасибо.

— Когда мы встретились в шестьдесят шестом там... — За огромным, во всю стену, окном открывался вид лишь на небоскреб «Федерация» — и старик кивнул в другую сторону, туда, где по его представлению находилась Москва-река. — ...ты говорил, что способен управлять течением времени, но в ограниченных пределах. Так?

— Отличная память — лишь краткая строка в длинном списке твоих совершенств, о драгоценнейший. Ты прав, именно так я и говорил: управлять всем в этом мире способен лишь Аллах, о Волька, прочим же положены свои границы и пределы.

— Но тогда ты смог вернуться на три года назад и все изменить... А на семьдесят пять лет назад вернуться сможешь?

Показалось, что в темных глазах джинна что-то мелькнуло... Непонимание? Опасение? Наверное, Владимиру Алексеевичу очень хотелось увидеть нечто в этом духе, вот и увидел.

— Смогу, — коротко, без обычной своей витиеватости, произнес Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб.

Ташкент, здание КОМПОПЭЛа (б. медресе), 19.07.1942

Площадь им. тов. Намбалдоева была невелика — шириной как футбольное поле, длиной чуть поменьше — и очередь занимала ее всю. Очередь, с ее изгибами и извивами, казалась гигантской змеей, засунутой в мясорубку — в здание бывшего медресе. Мясорубка вращалась, хоть и крайне медленно, и потихоньку перемалывала рептилию... Но змея не желала сдаваться и неутомимо отращивала и отращивала хвост.

В очереди стояли неделями: прием был по вторникам и четвергам, длился четыре часа, но и в неприсутственные дни и часы никто не расходился. Здесь ели. Здесь спали. Здесь жили. Если и отлучались, то лишь поставив кого-то надежного на свое место. Иначе, вернувшись, можно было встретить холодные взгляды стоявших рядом людей — вроде бы и познакомившихся меж собой, и поделившихся с соседями своими бедами, но... Холодные взгляды и холодные слова: «Вас тут не стояло!»

Здесь каждый был сам за себя.

Мясорубка, неспешно перемалывавшая очередь-змею, называлась КОМПОПЭЛ. Комиссия по делам перемещенных и эвакуированных лиц.

Перемещенных в Ташкенте хватало... Эвакуированных тоже. И жизнь у них была далеко не райской...

Хотя поначалу, по приезде, Вольке Костылькову и его матери казалось: попали в рай. Поезд тащился по бесконечным и унылым казахстанским равнинам, уже заснеженным, уже с клубящейся поземкой, в едва отапливаемых вагонах было чуть теплее, чем на улице, эвакуируемые кутались во все, что имели... Приехали — а в Ташкенте зеленеют деревья. И мухи летают. И плюс двадцать. В начале декабря... И базар ломится от дешевой еды. Ну разве не рай?

Позже выяснилось, что у рая есть изнанка, темная и мрачная.

Ташкент был переполнен беженцами... Не имеющие рабочих специальностей устраивались с большим трудом. Волькина мать работала, пока могла, уборщицей на полставки в райпотребсоюзе, — денег едва хватало, чтобы отоварить продуктовые карточки.

Волька учился. Считалось, что учился... Старшеклассников — а он ходил уже в восьмой — постоянно снимали с занятий на всевозможные работы. После школы сидел с двухлетней Маришкой, пока мать отрабатывала свои полставки в потребсоюзе. Ясли были несбыточной мечтой.

Утешало одно: отец жив, его письма с Южного фронта регулярно приходили.

Потом мать заболела. Пневмония. Едва поправилась... даже нет, не поправилась, едва встала на ноги, — заболела Маришка. Скудная, но кое-как налаженная жизнь рухнула. Денег не стало. Одно время выручал базар, но вещей, которые можно было там продать, становилось все меньше. Маришка плакала, недоедала. Отцовские письма перестали доходить, они успокаивали друг друга: на Юге большое наступление, вот-вот выбьют фашистов из Харькова, отцу не до переписки...

А рядом иные эвакуированные (ровесники Вольки и парни чуть постарше) вели жизнь вольготную и полную опасных приключений. Сбивались в компании и пиратствовали ночами близ товарной станции: там, где поезда еще не успевали набрать полный ход, вскакивали на ходу и «бомбили» вагоны с продуктами и промтоварами, спасались от погонь и засад вохры и милиции, жестоко — с цепями, ножами, кастетами — дрались за место под солнцем с местной шпаной, промышлявшей тем же самым.

Эти ребята жили весело, на широкую ногу, нужды ни в чем не знали. Обычно веселье долгим не бывало. Одни падали во время лихих «абордажей» и гибли под колесами, других ловили, судили, давали недетские сроки, двоих или троих, уже совершеннолетних, даже расстреляли. Но взамен появлялись новые любители ночных приключений — эвакуированная молодежь исправно поставляла рекрутов.

Звали и Вольку Костылькова присоединиться к такой рисковой компании, и не один раз... Он отказывался. Хотя в последнее время засомневался... Жизнь подтолкнула к самому-самому краю обрыва. Мать собиралась выйти на работу — не долечившись толком, и Волька понимал: долго на тамошних сквозняках ей не потрудиться, болезнь вернется, и...

Да тут еще громом среди ясного неба ударила весть: немцы взяли Ростов... А вот Харьков по радио упоминать перестали, словно и не было майского наступления и боев на подступах к городу... На Южном фронте творилось что-то странное и неприятное. Отец по-прежнему не писал. Уклончивые сводки Информбюро оптимизма не добавляли.

«Бомбить» вагоны он не пошел. Отправился в КОМПОПЭЛ, шесть дней отстоял в очереди, попал наконец на финишную прямую, во внутренний дворик бывшего медресе... Если не в этот вторник, то уж в четверг точно пробьется на прием к товарищу Умарову. Попросит, чтобы матери нашли работу по специальности — есть же здесь музеи, в конце концов? — не может не найтись дела для дипломированного искусствоведа...

Про товарища Умарова говорили, что он может «войти в положение», причем без почти обязательного в здешних краях подношения.

«ЗиС-101» тов. Умарова прибыл с почти сорокаминутным опозданием, вкатил во дворик. Народ подался в стороны, расступился, давая проехать.

Первыми из машины выскочили два рослых и плечистых молодца — в форме, в фуражках с синими околышами. Раскинув руки, двинулись на толпу, оттесняя ее еще дальше, освобождая проход к крыльцу. Толпа отступала охотно, без ропота.

Тем временем из машины неторопливо выгрузился сам товарищ Умаров. Был он в летах, носил полувоенный костюм: френч с накладными карманами, галифе, хромовые сапоги.

Седые усы и бородка делали председателя КОМПОПЭЛа чем-то похожим на всесоюзного старосту товарища Калинина... И еще на кого-то он показался Вольке очень похожим...

Да нет, не может быть...

Точно, он... Но как...

Волька решился и крикнул: «Хоттабыч!», — в самый последний момент, когда тов. Умаров уже поднялся на крыльцо и готовился пройти в дверь. Крик получился негромким и каким-то неуверенным, и почти потонул в гомоне толпы.

Однако Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб его услышал.

* * *

— А как же Управление Севморпути? — спросил Волька; говорил он не слишком внятно, стол был завален разнообразнейшей снедью, грех было не угоститься. — И как же твоя мечта работать радистом на полярной станции?

— Трудные времена наступили для страны, что стала мне второй родиной, о драгоценнейший, — ответил джинн. — Я помогаю ей, чем могу и где могу... Пусть немногим, но от чистой души и с горячей благодарностью в сердце.

— Мне казалось, что ты можешь куда больше... Что ты можешь сделать так, чтобы не было вообще ничего... ни войны, ни голода, ни эвакуации...

— Мог, о драгоценнейший... Мог. Но не ты ли, о Волька ибн Алеша, взял с меня клятву, что я, недостойный, не стану больше применять свои волшебные умения, ни по своей воле, ни по чьей-либо еще? И разве не поклялся я величайшим из имен Аллаха, что будет по словам твоим?

Да, такая клятва прозвучала, — когда два года назад оба решили, что каждый пойдет теперь своим путем... Волька опасался, что иначе без его пригляда старик наломает дров, и еще каких.

— Мог бы уж сделать один раз исключение...

— Джинны, да будет тебе известно, никогда не нарушают своих клятв. И не делают из них исключений.

— А если я освобожу тебя от клятвы?

— Увы мне, недостойному... Освободиться и освободить от нее ни в моих, ни в твоих силах.

— И совсем-совсем ничего нельзя сделать?

Джинн призадумался... Волька, позабыв о еде, напряженно следил за его лицом. Что за несправедливость?! Целый год этот вздорный старик изводил его непрошенными и бесполезными чудесами, а теперь, когда позарез нужно чудо — не лично Вольке Костылькову, а всей стране — вот как все оборачивается... Ну придумай же что-нибудь, Хоттабыч!

И тот придумал.

Оказывается, еще находясь в заточении, в самом его конце — почувствовав, что сосуд поднимают со дна реки — Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб принес другую клятву, не менее прочную: кто бы ни оказался его спасителем и избавителем, он, джинн, обязуется исполнять его желания, любые, — но по одному раз в двенадцать лет, до тех пор, пока длятся дни спасителя, да продлит их Аллах на долгие-долгие годы.

И эта клятва не отменяет вторую, но все же оставляет маленькую лазейку...

— Хорошенько подумай над своим желанием, о драгоценнейший. Не ошибись, ибо возможность исправить ошибку появится не скоро.

— Но я ведь уже пожелал... — растерянно произнес Волька. — Ну, насчет матери...

— Забота о родителях — лишь одно из твоих неисчислимых достоинств, и я уверен, что от твоих потомков тебе, о драгоценнейший, воздастся за то сторицей! Однако в помощи моей ничего чудесного и волшебного не будет, достаточно сделать один звонок, а я уже давно перестал считать телефон волшебством и чудом... Так что твое желание остается за тобой, можешь произнести его сейчас, можешь неторопливо поразмыслить над ним под сенью твоего благословенного дома.

— Придумаю здесь, — пообещал Волька, — подожди секундочку...

Ага, под сенью дома... А потом еще неделю дневать и ночевать на площади, чтобы хотя бы втиснуться во внутренний дворик?

Но что пожелать? Здоровья и хорошей работы для матери? Так с работой и без того Хоттабыч пособит... Или попросить, чтобы отец пришел с фронта живым и невредимым? Мелко, мелко, комсомолец Костыльков, мелко и эгоистично...

— Я хочу, чтобы мы победили, — сказал он уверено и твердо. — Чтобы как можно быстрее сломали хребет Гитлеру и чтобы настал мир.

— Да будет по словам твоим! — торжественно произнес джинн.

Он выдернул волосок из бородки, делавшей его похожим на всесоюзного старосту товарища Калинина, разорвал на множество мелких частей, подбросил их в воздух...

Обрывки, странным образом умножившись в числе, метельным вихрем закружились по кабинету, Волька невольно зажмурился, а когда открыл глаза, мир вокруг стал немного другим.

На френче Хоттабыча появился орден Трудового Красного Знамени, раньше его не было. Массивная хрустальная пепельница, стоявшая на столе, обернулась бронзовой, и само дерево стола приобрело несколько иной оттенок... А в остальном все вроде бы осталось прежним.

— С нетерпением буду ждать нашей встречи через двенадцать лет, о драгоценнейший! — Джинн словно невзначай посмотрел на часы, украшавшие стену (Волька уже не понимал: были эти часы изначально или только что появились?).

— Как и где мне найти тебя, Хоттабыч? Надо бы заранее договориться...

— Предлагаю, о Волька ибн Алеша, встречаться раз в двенадцать лет на том месте, в тот день лета и в тот час утра, где и когда ты, о благословеннейший среди ныряльщиков, извлек сосуд с недостойным из речных глубин...

На том и порешили.

Когда Волька вышел из бывшего медресе, громадная очередь никуда не подевалась. А из репродукторов на столбах не звучали победные марши и торжественный голос Левитана не сообщал о взятии Берлина...

Но с того дня все лето с фронтов приходили вести о победах. Белгородско-Харьковский котел! Ростовский котел! Более миллиона гитлеровцев и их союзников в окружении — три немецких армии, в том числе танковая, и одна турецкая, и пара румынских дивизий! Застрелившийся фельдмаршал Паулюс! Фельдмаршал фон Клейст на пару с маршалом Чакмак-пашой — во главе бесконечной колонны пленных, бредущих по улицам Москвы!

Разумеется, теми громкими победами война не закончилось, и хребет Гитлеру ломали еще более года. Но сломали, и 6 ноября — как раз под годовщину Революции — красное знамя затрепетало над Рейхстагом... А самое главное — отец вернулся с фронта живым, даже не раненым!

Шесть попыток Вольки Костылькова (ретроспекция)

Лишь одно Владимир Алексеевич знал точно: категорически нельзя желать ничего для себя... В пятьдесят четвертом он пожелал... даже, скорее, не для себя... больше для отца...

Отца арестовали в пятьдесят первом, во время третьей волны «ленинградского дела». К Ленинграду тот отношения не имел, к Госплану тоже, — и семья надеялась: разберутся, поймут, что ошиблись, выпустят...

Дали отцу десять лет. Без суда, без адвоката, без прений сторон, — ОСО проштамповало приговор. Норильлаг, строительство громадного металлургического комбината, — на вечной мерзлоте, в бесплодной тундре.

Мальчишкой Волька Костыльков мечтал: когда подрастет, он сам где-то в далёких сибирских просторах, в суровых боях с природой будет возводить новый гигант советской индустрии. И, конечно же, окажется в первых рядах ударников этой стройки, стахановцев, — а если в трескучие морозы или свирепые бураны кое-кто вздумает сдавать темпы, ему будут говорить: «Стыдитесь, товарищ! Берите пример с показательной бригады Владимира Костылькова…»

Наивный мечтатель-пионер тогда не догадывался, как и кто строит индустриальные гиганты на мерзлоте, в суровых боях с природой. И тем более не подозревал, что отец на шестом десятке угодит в подневольные строители... А о том, что каждый третий зек из Норильлага не возвращался, вообще узнал многие годы спустя.

Из института Володю исключили с последнего, выпускного курса. У матери начались проблемы на работе, у Маришки — в школе. Он нетерпеливо, вычеркивая дни в календаре, выждал три года. Джинн не подвел, пунктуально явился в назначенное место — прикатил, сам сидя за рулем новенькой «Победы». Володя попросил: пусть всего, что последние три года происходит с их семьей, — не будет. Пусть все будет иначе...

В следующую июньскую ночь у вождя и гения всех времен и народов приключилось знаменитое «дыхание Чейни-Стокса», известно чем завершившиеся...

Отец вернулся спустя три месяца, по амнистии, — исхудавший, лишившийся нескольких зубов, но живой. Володя восстановился в институте и в двадцать семь лет наконец защитил диплом по специальности «Судовые энергетические установки»...

Год спустя отца полностью реабилитировали, как и прочих фигурантов «ленинградского дела». Вот только до реабилитации Алексей Костыльков не дожил... Рак, заполученный еще в Норильске. Мать пережила мужа на два года, и в день ее похорон Володя заподозрил: что-то он сделал неправильно... Не того и не так пожелал.

Чуть позже, когда тучи над страной сгущались и мир неудержимо катился в пропасть новой войны, подозрение переросло в уверенность: все сделано не так, не для себя и не для своей семьи надо было желать... Как бы тяжело, как бы трудно ни приходилось в жизни, — не для себя.

В шестьдесят шестом они с джинном, не сговариваясь, встретились поодаль от реки и обугленных развалин моста. Подходить к воде не хотелось, поговаривали, что радиоактивность ее зашкаливает... Возможно, то были пустые слухи: продажу радиометров населению запретили, за нелегальную торговлю ими строго наказывали, официальным же сообщениям об уровнях радиации в разных районах Москвы никто не верил...

Маришка страдала лейкемией, развившейся после лучевки третьей степени, и врачи ничего утешительного не обещали. Левый рукав костюма Владимира был пуст — рука осталась под турецким Измиром, где вместе с транспортными кораблями сгорела Краснознаменная отдельная имени маршала Берии бригада морской пехоты, накрытая залпом «Матадоров».

Ни для себя, ни для сестры он не стал ничего желать. Попросил для всех, для всей страны, — сделать так, чтобы этот ужас никогда не состоялся...

...Потом он несколько лет жил с разодранной надвое памятью. Ходил по цветущей, сияющей, солнечной Москве — а перед внутренним взором стояли почерневшие радиоактивные руины. Говорил с людьми — с живыми, улыбающимися — которых сам хоронил. Ампутированная и вновь оказавшаяся на месте рука болела по ночам нестерпимо.

Он был единственным человеком в мире, кто помнил ВСЁ. И всерьез подозревал, что не выдержит раздвоения памяти, что закончит дни в психушке, но считал такую цену вполне приемлемой... Обошлось, постепенно второй слой воспоминаний сгладился, поблек, — отмененный его желанием кошмар вспоминался словно просмотренный когда-то фильм или давненько читанная книга...

Что пожелать в семьдесят восьмом,он не знал. Не мог придумать. Возможно, подсознательно боялся все испортить... Жизнь не казалось идеальной, но, как известно, лучшее враг хорошего. Со страной все в порядке,с семьей тоже, младшая дочь готовится порадовать внуком... Что тут еще желать? Мира во всем мире? Так и без того вроде мир...

Наверное, он пришел бы на берег в тот раз вообще без желания... Просто повидаться с Хоттабычем. Но случайно, на юбилейной встречеих поредевшего класса,узнал о судьбе Тоси Соловейчик. Оказывается,та до сих пор страдала от потери памяти. Врачи не находили никаких патологий и беспомощно разводили руками: с утра женщина узнавала, кто она такая и как ее зовут, жадно впитывала информацию до вечера, — а назавтра вновь не помнила ничего.

Владимир Алексеевич похолодел... «Пусть она забудет все и навсегда!»— попросил пионер Волька джинна перед достопамятным экзаменом по географии, а затем произошло столько всего, что он и сам напрочь позабыл про Тосю...Четвертое желание он излагал с чувством жгучего стыда.

Зато перед пятой встречей возникла обратная проблема:хотелось пожелать слишком многого, он не знал, что выбрать. И как выбрать, чтобы не навредить,— не знал тоже... На шестом году «перестройки» хотелось одного: чтобы отпала приставка «пере-», чтобы начали наконец строить, а не плодить раздрай и бардак... Чтобы появилось хоть что-то из того, о чем лишь болтают с трибун и экранов. Демократия вместо «дальнейшей демократизации». Свободный рынок вместо бесконечных дискуссий о нем. Чтобы исчезли чертовы талоны, и чертов дефицит всего и вся, и чертовы спецраспределители, — чтобы можно было прийти в магазин и там лежало все, что ты хочешь купить...

Примерно в таких выражениях он и сформулировал свое пятое желание... И не понял печальной улыбки Гассана Абдуррахмана (выгляделджинн уже младшесвоего спасителя, называть его Хоттабычем язык не поворачивался).

Сбылось все... Уже через год он схватилс яза голову в ужасе от того, что натворил.

Над шестой попыткой Владимир Алексеевич размышлял почти десять лет... Чем еще заняться пенсионеру в стране, где все — не для него?

Обнулить желание и вернуться в бардак девяностого года не хотелось.И не хотелось наломать еще больших дров необдуманными попытками исправить сделанное...

На ту встречу джинн прикатил не один. Целый кортеж роскошных иномарок: обслуга, охрана, прилизанный секретарь-референт... Видно было, что в новой жизни Гассан Абдуррахман чувствует себя, как рыба в воде.

У Владимира Алексеевича мелькнуло смутное подозрение: джинн исподволь, чужими желаниями, потихоньку превращает чуждую ему страну в нечто привычное для себя... Вернулась частная собственность, а беломраморные дворцы с фонтанами в личном пользовании, казавшиеся дикостью в Москве тридцать девятого года, никого теперь не шокируют...Этак и до чернокожих невольников дело дойдет...

И второе подозрение появилось у него. Не смутное, вполне конкретное: джинн все-таки нарушил клятву и пользуется волшебством для себя. Больно уж тот преуспел в новые времена, на личных талантах редко кто поднимается выше средней руки бизнесмена. А уж с понятиями о коммерции четырехтысячелетней давности...

Второе подозрение он высказал в лицо. Джинн весело рассмеялся.

— Возможно, ты позабыл, о драгоценнейший, что Гассан Абдуррахманибн ибн Хоттаб — владыка телохранителей из джиннов, и число моего войска — семьдесят два племени, а число бойцов каждого племени — семьдесят две тысячи, и каждый из тысячи властвует над тысячей маридов, и каждый марид властвует над тысячей гулов, а каждый гул властвует над тысячей шайтанов, а каждый шайтан властвует над тысячей ифритов, и все они покорны мне и не могут меня ослушаться!.. А еще заметь, о дражайший Волька ибн Алеша, что никто из моих слуг не обещали и не клялся не применять волшебство. Однако не будем отклоняться, о драгоценнейший, от причины и повода нашей встречи — я с нетерпением жду, когда прозвучит новое твое желание и недостойный сможет его исполнить.

— Я желаю, чтобы Россия снова стала великой. И все. Больше ничего.

Да, именно так... Хватит ломать голову над средствами, имеющими самые непредсказуемые побочные эффекты. Задать цель, вектор, — и все, и достаточно.

— Хм-м-м... да будет по словам твоим... — очень медленно и очень задумчиво произнес джинн и выдернул волосок из бороды — теперь из черной, едва тронутой проседью.

Москва-Сити, башня «Евразия», 10.06.2014

— На семьдесят пять лет назад вернуться сможешь?

— Смогу, — коротко, без обычной своей витиеватости, произнес джинн.

— Тогда слушай мое желание... Я хочу, чтобы тогда, семьдесят пять лет назад, я не достал бы сосуд со дна реки. Мне все равно, отчего так получится. Даже если меня схватит судорога в ледяной воде и я утону, — пусть так. Даже если меня сожрет чертов сом — согласен и на это. Но пусть сосуд останется на дне и я к нему не прикоснусь!

Повисло тяжелое молчание. Ритуальное «да будет по словам твоим» не звучало и не звучало...

— А как же война, о драгоценнейший? И хребет Гитлера? — спросил наконец джинн.

— Да остановили бы мы Гитлера... Не на Дону, так на Волге, не на Волге, так на Урале. И Берлин взяли бы.... Не в сорок третьем, так в сорок четвертом, но взяли бы непременно.

— А другая война? Третья мировая?

— Думаю, не начнется без моих дурацких просьб... А если все же... Ну... и после нее жили как-то... Плохо жили, тяжело, но не так... э-э-э... не так бесцельно и мерзко, как сейчас.

— Я вижу, ты все очень хорошо обдумал, о драгоценнейший.

— Да.

— И понимаешь, что шанса все исправить уже не будет, даже если Аллах продлит твои годы сверх всех отпущенных человеку пределов?

— Понимаю.

— Ну тогда... — джинн замолчал, не договорив.

«Сейчас скажет, что разрывает наш уговор, — подумал Владимир Алексеевич. — Или поведает о невозможности моего желания ввиду каких-нибудь причинно-следственных парадоксов... Или придумает еще что-то... Ну не враг же он себе, в самом деле?»

— Ну тогда... да будет все по словам твоим!

Джинн выдернул волос из черной ухоженной бородки, разорвал на множество мелких частей, подбросил их в воздух... Обрывки, странным образом умножившись в числе, вихрем закружились по апартаментам, и вскоре Владимир Алексеевич не видел ничего, кроме этого вихря, густеющего и на глазах наливающегося чернотой... Потом он почувствовал, как вихрь подхватил его, и закружил, и понес куда-то далеко-далеко, — туда, где хрустальный купол небес соприкасается с краем земного диска...

Москва-река, невдалеке от Дорогомиловского моста,10.06.1939

Вода оказалась ледяной. Это стало неприятным сюрпризом для Вольки. Ночи в последнее время стояли теплые, а дни так попросту жаркие.Он надеялся, что вода в реке прогрелась хорошо. И что за ночь не остынет...

Остыла. Или не прогрелась... Волька нерешительно шагнул в реку: один крохотный шажочек,— и уже по колено.

О-о-о-о-о-х!!! Еще холоднее, чем показалась сначала!

Желание ставить рекорды скукожилось и покрылось мурашками, совсем как кожа на Волькиных ногах. Другой раз как-нибудь, в июле, — ничего, приедетради такого дела с Трехпрудного.

Он решительно развернулся и начал одеваться.

Поднявшись на обрыв, наверху Волька увидел идущую мимо Тосю Соловейчик, девчонку с их двора и из их класса. В руке Тося держала свернутый кольцами поводок, выгуливала своего беспородного Рекса... И обратно они пошли вместе, болтая о разном, в том числе о предстоявшем сегодня экзамене по географии.

* * *

Спустя два дня сосуд нащупал на дне Микешка Кузнецов. Касательно норы-пещеры с живущим в ней громадным сомом Микешка, разумеется, врал, но до дна в том месте — вопреки подозрениям Вольки Костылькова— действительно доныривал.

Таких сосудов Микешке видеть не доводилось: не то кувшинчик с ручкой, не то бутылка очень необычной формы с длинным горлышком... Только горлышко не заканчивалось отверстием и пробкой, как положено, — оно изгибалось и сбоку вновь уходило в сосуд. А воронкообразное отверстие вообще оказалось на донце и было замазано или запечатано чем-то вроде сургуча с оттиснутыми на нем непонятными знаками...

Вооружившись перочинным ножом, Микешка отковырял похожую на сургуч замазку прямо на берегу, не откладывая.

***

Деятельность Микешки Кузнецова в качестве Хозяина Небесного Дворца, Владыки Земли и Неба, Повелителя Четырех Сторон Света и Верховного Вождя Иугаты-Синей-Черепахи длилась недолго, неполных девятнадцать суток, но ознаменовалась множеством неординарных событий. Можно сказать, эпохальных,— недаром впоследствии эти девятнадцать дней были названы Безумной Эпохой.

В Северной Америке (а заодно и в Южной)началось восстание многомиллионных индейских племен, непонятно откуда взявшихся и вооруженных самым современным оружием. В бескрайних лесотундрах Евразии — опять-таки неведомо откуда — появились многочисленные стада мамонтов, тут же начавшие дохнуть от бескормицы.В центре Атлантики, в Саргассовом море, с океанского дна неожиданно всплыла Атлантида (впрочем, без каких-либо следов древней цивилизации). Седьмой континент изменил направление Гольфстрима и немедленно начал серьезно вредить судоходству, морскому рыболовству и китобойному промыслу.

Граждане Французской Третьей республики на пятый день Безумной Эпохи проснулись подданными Французского королевства, просуществовавшего менее недели. Должность короля анонимно исполнял таинственный тип, укрывавший лицо под железной маской. Единственный указ монарха (так и не выполненный) восстанавливал роту королевских мушкетеров...

Число мелких изменений не поддавалось учету. Непонятным образом, всей науке химии вопреки, изменился в лучшую сторону вкус рыбьего жира и касторового масла. Во всех многочисленных копиях фильма «Чапаев» появилась альтернативная развязка: легендарный комдив благополучно переплывал Урал и командовал конной атакой, — а белые бежали и гибли. И с повестью «Тарас Бульба» произошло нечто похожее.

В мире не только появлялись новые сущности — многое бесследно исчезло.

Золотые запасы большинства государств мира улетучились из тщательно охраняемых хранилищ (по мнению многих исследователей, искать их стоило бы в Небесном Дворце Повелителя, не исчезни этот загадочный летающий объект по окончании Безумной Эпохи).

Повсюду, во всех странах мира, бесследно пропали все поголовно преподаватели математики, немецкого языка и физики,— никто и никогда их больше не увидел. Одновременно во всем мире увеличилось число шелудивых бездомных псов, облезлых крыс и рыжих тараканов. Во всех учебных заведениях Земли дематериализовались классные журналы.

Началась Вторая мировая война. Продолжалась она три дня, но количество жертв исчислялось миллионами. Руины города Рима (и останки римских жителей) многие десятилетия спустя были обнаружены в самом центре Антарктиды, судьба исчезнувшего Берлина так и осталась загадкой.

На девятнадцатый день безумие завершилось. Небесный Дворец, превращенный по эскизам Владыки и Повелителя в межзвездный корабль на ифритовой тяге, устремился с огромным ускорением в сторону (ориентировочно) Проксимы Центавра, но на орбите Нептун аразрушился от перегрузок,— нелюбовь Микешки Кузнецова и науки физики была взаимной.

Ошарашенный мир постепенно приходил в себя... Уцелевших мамонтов отлавливали для зоопарков и заповедников. Политики наименее пострадавших в Мировой войне стран обосновывали претензии своих держав на территорию Атлантиды. Союз Семи Племен осаждал Детройт. Рыбий жир и касторка обрели свой прежний противный вкус.

Жизнь продолжалась. Волька Костыльков впервые пригласил Тосю Соловейчикв кино, как раз на новую версию «Чапаева», — обратно шли, держась за руки, и Волька думал,что нет ничего постыдного в том, чтобы дружить с девчонкой, а если кто вздумает дразниться,то огребет такого леща, что мало не покажется...

Поженились они с Тосей спустя семь лет.

А еще через пару лет Володя Костыльков узнал из журнала «Наука и жизнь» о существовании «бутылки Клейна». Рассматривал в журнале рисунки, изображавшие ее проекции, и не понимал, что за странные ощущения у него возникают, — словно из глубин памяти пробиваются воспоминания о прочно позабытых снах.

И отчего у него тупой болью заныла вдруг левая рука, Володя Костыльков не понимал тоже.

Комментарий автора

Довольно, на мой взгляд, забавная эта история была написана для антологии «Герои. Антиреальность», продолжающей линейку сборников «Герои. Другая реальность» и «Герои. Новая реальность». Тексты, собранные в антологиях, основаны на известных, можно сказать, классических сюжетах, — препарируют их, выворачивают наизнанку, рассматривают под всевозможными углами зрения, далекими от традиционных.

Меня привлек классический сюжет о волшебнике-джинне, долгие века томящемся в сосуде, — в том его изводе, что поведал нм Лазарь Лагин в своей повести-сказке «Старик Хоттабыч».

Озадачился я вопросом: а что будет,если сосуд старика Хоттабыча достанет со дна реки не образцово-показательный пионер Волька, — а реальный мальчишка с реальными желаниями и мечтами, мало совпадающими с «Кодексом юного строителя коммунизма»?

Ответ перед вами.

Молчание Гагарина

Связь с Гагариным прекратилась 27 мая 2155 года по земному летоисчислению (иначе говоря, 8-го года Исхода), когда не состоялся очередной полуденный сеанс связи.

Вернее, не так... Спутник-ретранслятор работал исправно, более того, с Новоросы исправно шла на спутник тактовая частота, но и только. Однако никто не пожелал этой частотой воспользоваться. Никто не вышел на связь.

Следующий, шестичасовой сеанс также не состоялся. На вызовы по аварийной частоте Гагарин не откликался. Такого никогда не случалось, и стало ясно: на поверхности Новоросы стряслось нечто нештатное. Синяя тревога, объявленная после первого пропущенного сеанса, превратилась в красную.

Самого страшного пока никто не допускал: автоматика отрапортовала бы на «Ковчег-2» о разрушении любого из трех защитных куполов, и любого из сооружений, о любом фатальном сбое в системах жизнеобеспечения. Даже если бы в Гагарине одномоментно не осталось бы ни единого живого человека, сигнал все равно бы ушел на «Ковчег», вращавшийся по гелиоцентрической орбите. Не ушел. Первое поселение землян под чужими звездами, очевидно, осталось целым и невредимым. Но отчего-то не выходило на связь.

В 19:27 по бортовому времени у генерал-полковника Воронина, главы экспедиции, собралось экстренное совещание. Одиннадцать начальников служб, — не все, лишь те, кто имел хоть какое-то отношение к сложившейся ситуации. Плюс сам генерал, плюс марсианин Залкин.

«Тринадцать, нехорошее число, — подумал Воронин, хотя обычно не придавал значения суевериям. — Не надо было приглашать марсианина...»

Залкин не имел отношения к марсианам, прилетавшим на Землю и третировавшим безвинных землян боевыми треножниками и лучами смерти, — лишь в фильмах и романах прилетавшим и третировавшим, разумеется: следов тех марсиан за все десятилетия колонизации Марса так и не обнаружили.

Он был на «Ковчеге-2» представителем Фонда «Завтрашний день», штаб-квартира которого находилась на Марсе. И штаб-квартиры большинства корпораций, учредивших фонд, находились там же, подальше от Земли, терзаемой катаклизмами, экологическими и гуманитарными катастрофами.

И попробуй такого не пригласи... Сам явится, да еще и наложит вето на любое не устраивающее его решение, — имеет право, половина финансирования программы «Исход» осуществлялась и осуществляется на деньги Фонда. А если копнуть глубже, то больше половины — множество сопутствующих, но не связанных напрямую с Исходом программ «Завтрашний день» оплачивал единолично.

Воронин вздохнул и начал совещание. Коротко, в нескольких словах обрисовал ситуацию — все и без того были в курсе дела. И первым делом обратился к Ревичу, отвечавшему, среди прочего, за связь и за группировку спутников, вращавшихся вокруг Новоросы.

— Что с визуальной разведкой?

— Сделали, что могли... Скорректировали орбиту СВН-12, сейчас он каждые два с половиной часа пролетает над Гагариным. Ну, почти над Гагариным, но небольшое отклонение не имеет значения.

— И?

— Облака... — сказал Ревич виновато, словно облака над поселением появились исключительно по его халатности. — Мощный фронт. Случаются небольшие разрывы, но пока спутник ни на один из них не подгадал.

Такие уж у Ревича были особенности мимики и такая манера держаться в разговорах с начальством. Даже когда докладывал о несомненных успехах, вид имел крупно проштрафившегося, заставляя подозревать, что бодрый доклад — показуха и очковтирательство, а на самом деле все совсем не радужно... Но генерал прошел с Ревичем Марс и верил ему, как себе. Раз тот сказал: «Сделали, что могли», — значит, большего никто бы не сделал.

— Надолго этот фронт, Надежда Николаевна? — обратился генерал к Синцовой, главному метеорологу.

— Неделя, Павел Егорович. В самом благоприятном случае. А если успеет подойти антициклон, движущийся от побережья, то...

— Достаточно, — прервал Воронин: Синцова отличалась излишней велеречивостью и о своих погодных делах могла рассказывать часами. — Даже благоприятный случай меня не устраивает. Мы можем что-то сделать с этими облаками?

— Ну, у нас есть запас иодида серебра, но метеорологические ракеты небольшие, их запускают с поверхности, и...

— Спасибо, — вновь оборвал генерал . — Все понятно: чтобы запустить ваши противооблачные ракеты, надо находиться на планете, в районе Гагарина. А тогда мы и без того узнаем, что там стряслось.

Отправлять людей на Новоросу, не разобравшись, что произошло в Гагарине, Воронину не хотелось. Дело даже не в инструкции (многотомной, предусмотревшей, казалось, все возможные случайности и коллизии), категорически запрещавшей подобные действия. Генерал стал генералом на Марсе, где в ходе колонизации случались самые разные нештатные ситуации, и там он научился простому правилу: если выполнение инструкции грозит гибелью людей — смело нарушай инструкцию.

Но чтобы нарушать пункты и параграфы, надо, во-первых, знать их назубок, а во-вторых, хорошо понимать, зачем и для чего нарушаешь. С первым у Воронина все было в порядке, он сам входил в авторский коллектив, сочинивший многотомный опус. А вот со вторым — никакой ясности.

— Можешь организовать нам что-нибудь дальнобойное? — спросил генерал у Ревича.

— В смысле?

— Не тупи, Сергеич... Ракету, способную стартовать с «Ковчега» и распылить над Гагариным достаточное количество препарата, можешь организовать?

— Организовать можно все. Вопрос в сроках... Раньше спутник нащупает разрыв в облаках, чем мы расконсервируем и подготовим ракету. А ведь еще надо сладить подходящую боеголовку...

Ревич развел руками, изобразил виноватое лицо, отвел взгляд. Выглядело все это фальшиво и наигранно, и любому стало ясно, что он не просто разгильдяй, но саботажник и злостный вредитель, и готовую к запуску ракету наверняка имеет, но безбожно втирает очки начальству.

— Все равно займись ракетой, — решил генерал. — Даже если сейчас не пригодится, пусть будет... Запас карман не трет.

Он сделал паузу. И обратился уже ко всем собравшимся:

— А теперь, господа, я хотел бы услышать ваши версии произошедшего. И варианты наших действий, разумеется. Начнем с вас, Владлен Геннадьевич.

Владлен Геннадьевич — профессор Сыромятников, главный медик «Ковчега» — высказаться не успел. Даже версию не озвучил, не говоря уж о вариантах действий.

Ярко-алый сигнал срочного вызова. Взволнованный голос вахтенного офицера:

— Товарищ генерал-полковник, Гагарин виден! Спутник угодил в «окно»!

— Картинку мне сюда! — рявкнул Воронин. — На большой экран!

* * *

На рубеже двадцать первого и двадцать второго веков человечество осваивало Солнечную систему, но медленно, крошечными шажками, — никакого сравнения с глобальным прорывом второй половины века двадцатого.

Потихоньку развивали лунные базы, единственное поселение на Марсе неторопливо отрабатывало в полевых условиях методы колонизации Красной планеты. Велись разработки подпространственных двигателей, пригодных для межзвездных перелетов, и даже были достигнуты первые практические результаты, и уже поговаривали, что через пару-тройку десятилетий — после тщательных и всесторонних экспериментов в Солнечной системе — человечество совершит первый разведывательный полет к звездам. Может быть. Если деньги найдутся.

Деньги, как обычно, были главной проблемой. Программы пилотируемой космонавтики и внеземных поселений пожирали огромные бюджеты без какой-либо финансовой отдачи, наработки на будущее не в счет... Крупный бизнес все меньше стремился оплачивать мечту человечества о звездах. А не самое щедрое госфинансирование позволяло сохранять достигнутое, но продвижение вперед шло воистину черепашьими темпами.

Все изменила нефть. Вернее, почти полное ее отсутствие.

Последние резервы — нефть арктического шельфа и Антарктики — делили жестко, отложив в сторону и прежние договоренности, и принципы международного права. Гренландская война и две Антарктических показали: в клубе нефтяных стран произошли существенные изменения, ныне нефть достойны добывать лишь державы, обладающие ядерным оружием. Увы, добыча победителей была ничтожно мала в сравнении с потребностями экономики.

Наивные экологи мечтали: оставшись без нефти, человечество остановит наконец безумную технологическую гонку, заживет просто и в гармонии с природой. Человек выйдет из своего экологичного дома, над крышей которого растет целый лес ветрогенераторов, и поедет на работу на велосипеде, если же соберется в дальний путь — на электромобиле, а в небе будут бесшумно парить экологичные дирижабли, моря вновь начнут рассекать белокрылые красавцы-парусники... Идиллия.

Мечта оказалась полной утопией. Ветрогенераторы могли кое-как обеспечивать энергией дома (лишь в условиях теплого климата), но никак не зарядку батарей электрического транспорта. Велосипед для поездок на работу, хоть и выглядит простым, но на самом деле — плод многих производств, активно пожирающих углеводороды. Даже асфальтовое шоссе, по которому покатит велосипедист-эколог, сделано из нефти. Да, именно так: песок и минеральные частицы в асфальте связывает битум, самая тяжелая нефтяная фракция.

Кроме того, нефть не только топливо, она еще сырье для множества химических производств, в том числе фармацевтических. А экологи в большинстве своем не желают лечиться бабушкиными травками, заваренными или настоянными на спирту. Им, экологам, хочется самых современных лекарств для поправки своего драгоценного здоровья.

Самое обидное, что нефть на планете была. Нефть в буквальном смысле лежала под ногами. Двадцать-тридцать процентов нефти любого месторождения — нефть неизвлекаемая. Разумеется, изобретательное человечество давно придумывало разные способы, как эту нефть извлечь.

И тут случился прорыв. Сейсмоударный метод извлечения нефти. Собственно, идея подтолкнуть подземным взрывом нефть к поверхности была известна давно, но значимых результатов не приносила. Новация состояла в масштабе: пробурить сверхглубокую скважину, опустить в нее ядерный заряд и...

И первый же промышленный опыт — в Усинском нефтегазоносном районе, давно истощенном, — принес блестящий результат. Нефть хлынула к поверхности, снося заглушки законсервированных скважин.

Нефтяная промышленность обрела второе дыхание. Акции добывающих компаний, тихо умиравших, стремительно росли в цене. Сверхглубокие подземные ядерные взрывы загрохотали везде, раздирая и корежа недра планеты. На Ближнем Востоке, в Африке, в Южной Америке...

Разумеется, Россия, как родоначальница метода, шагала впереди всех, — и по ней растревоженная планета нанесла первый ответный удар. Сильнейшее землетрясение на Северном Урале. Там, где землетрясения не случаются по определению. Разрушенные города и поселки, построенные, конечно же, без учета возможной сейсмоактивности. Погибшие люди.

Поначалу никто не насторожился. Ученые придумали теории, объяснившие: случайность, каприз природы. Земная мантия, дескать, тряхнула стариной, вспомнив далекую-далекую молодость, когда рожала в муках Уральский хребет... Ядерные взрывы глубоко под опустошенными месторождения продолжались.

Но потом «капризы природы» пошли один за другим. Землетрясения, извержения давно уснувших вулканов, появление новых. Разломы, карстовые провалы. Тектонические толчки в море, порождавшие гигантские, никогда ранее не виданные цунами.

После Валдайского разлома раздались в научном мире раздались первые голоса, связавшие небывалую активность земных недр с нефтедобычей. И лишь после Калифорнийской волны была созвана международная конференция и подписан Брюссельский протокол, повсеместно запретивший сейсмоударный метод оживления нефтяных полей с применением ядерных зарядов.

Транснациональные корпорации, хоть и приложили немало усилий для затягивания созыва конференции, к подписанию протокола отнеслись на удивление лояльно. Брюссельский протокол запоздал, почти все интересующие нефтяников месторождения заработали, черная кровь вновь активно заструилась по жилам экономики. У корпораций в тот момент имелись другие проблемы. Все чаще тектонические сдвиги сминали и корежили нитки трубопроводов. Все чаще тонули танкеры, как спички ломаясь на гигантских волнах. Морским буровым платформам тоже доставалось...

Гибли города, гибли люди. Океанские побережья, даже не пострадавшие от цунами, обезлюдели. Но в центральных районах континентов беженцев подстерегали другие напасти.

Увы, Брюссельский протокол опоздал и в другом смысле. Буйство земной магмы не утихло. Запущенный процесс продолжался уже без участия человека и набирал обороты. Жить на планете стало очень неуютно, безопасных мест фактически не осталось. Никто не знал, где завтра уйдет из-под ног земля...

И вот тогда-то вспомнили о планах звездной колонизации. Сразу нашлись средства, даже с лихвой, с избытком. Очень богатые люди сообразили: ни за какие деньги покой и безопасность им теперь не купить. На Земле — не купить.

* * *

Наверное, генералу Воронину легче было бы увидеть последствия катастрофы, уничтожившей Гагарин. Например, следы взрыва электростанции. Да, погибла бы техника и сооружения, погибли бы люди... Но по меньшей мере генерал знал бы, что ему делать. Высылать спасательные группы, выяснять, отчего взорвался реактор, защищенный от всего на свете, разбираться, почему ни люди, ни автоматика не послали сигнал тревоги.

Но на виртуальный, сотканный лишь из лучиков света экран демонстрировал собравшимся абсолютно целый Гагарин.

Нерушимо стояли два жилых купола и третий, лабораторный. Ангары, склады, здание электростанции, вышка связи... Все в порядке. Все на своих местах, целое и невредимое. Технологии опробованы на Марсе, на куда менее дружественной к человеку планете, чем Новороса.

Единственный признак, что в Гагарине не все ладно — три вездехода возле одного из жилых куполов. Причем у одного дверца, в нарушение всех инструкций, настежь распахнута. Полное впечатление, что прибывшие на вездеходах люди бросились внутрь, наплевав на все прочее.

Ни одного человека за семь минут записи не появилось в поле зрения. И никаких намеков на разгадку непонятного молчания Гагарина.

— Что это за машины? — спросил генерал у Дениса Старцева, командовавшего десантниками.

Тот ответил не задумываясь:

— Группа Малышенко, товарищ генерал-полковник, должна была вернуться с Фермы через два дня, могли вернуться раньше. Либо Корф бросил все, и бурильную установку, и прочую тяжелую технику, и прискакал налегке. Надо бы посмотреть запись еще раз, с большим увеличением.

Посмотрели, оптика на СВН стояла мощная, позволяющая разглядеть даже мелкие детали. И Денис заявил уверенно:

— Машины группы Корфа, товарищ генерал-полковник. Бок у левого вездехода при мне рихтовали, следы остались.

— Корф мог связаться с «Ковчегом» напрямую, без вышки Гагарина? — впервые подал голос марсианин Залкин.

— Никак нет, не мог.

— Теоретически мог, — встрял Ревич. — если бы отъехал на полтораста километров к югу от района работ, в зону действия коммуникационного спутника.

— То есть в поселении случилось нечто, что заставило группу Корфа бросить все дела и стремглав примчаться в Гагарин... — задумчиво произнес генерал. — Понять бы еще, что...

Ревич всем своим видом изобразил раскаяние. И сожаление, что ничем не может помочь. Денис Старцев бодро отрапортовал:

— Не могу знать, товарищ генерал-полковник.

«Да уж, знать и думать — это не по твоей части, бравый оловянный солдатик, — подумал Воронин. — Исполнитель толковый и инициативный, но не более того...»

— Что предлагаешь? — спросил он у Дениса, почти не сомневаясь в ответе.

— Лететь и во всем разобраться на месте, товарищ генерал-полковник. Два десант-бота готовы. Люди отобраны, двадцать семь отборных бойцов. Один к одному, золото, а не люди.

— Двадцать восьмым, конечно же, ты?

— Так точно, товарищ генерал-полковник.

Перед мысленным взором генерала предстала яркая картинка: новое совещание — те же минус Старцев — а на виртуальном экране опять изображение безмолвно-безлюдного Гагарина: такого же, как сейчас, только с двумя десант-ботами на посадочной площадке.

— Людей и боты держи в режиме десятиминутной готовности к старту, — приказал он Старцеву. — Но все-таки сначала постараемся понять, что там стряслось. Хотелось бы знать ваше мнение, Владлен Геннадьевич. Могла произойти там... ну, скажем, спонтанная эпидемия? Такая, что за час или за два все полтораста человек стали полностью недееспособны?

Профессор Сыромятников отвечал осторожно... Дескать, об инфекционной эпидемии речь идти не может: вирусы на Новоросе не обнаружены, равно как их младшие братья вироиды и примкнувшие прионы. Отсутствуют как биологические формы. Виды, которые можно с долей условности обозначить как патогенные бактерии и патогенные одноклеточные грибы, присутствуют. Но патогенные они лишь для местной флоры и фауны, с гостями с Земли никак не взаимодействуют. Так что он, Сыромятников, исключил бы версию с повальным заражением, но... Но всегда есть вероятность варианта «Бумеранг».

Генерал скривился, как от зубной боли. «Бумеранг» был кошмаром. Лишь предполагаемым в теории, но все же кошмаром. Суть идеи такова: земляне могут принести в миры Эридана свои, земные вирусы. Если, при наличии белковой биосферы, те смогут найти промежуточных хозяев, то в новых условиях вполне способны мутировать в нечто новое и страшное, от чего гостей с Земли не спасет ни их иммунитет, ни все запасы вакцин и лекарств...

С гипотетической опасностью боролись, как могли. Экипаж «Ковчега» отбирали, выдерживая кандидатов в длительных карантинах и вакцинируя от всех известных болезней. Однако уже в полете случались проявления инфекционных заболеваний. И никто не смог бы дать ответ, сколько вирусоносителей мирно спит сейчас в анабиозных камерах.

Однако, едва генерал успел затосковать от предположения Сыромятникова, тот немедленно сам же опроверг свою версию о «Бумеранге». Мол, какую бы скорость воздействия на организм не приобрели возбудители болезней под лучами Сигмы Эридана, и какими прочими убийственными качествами не обзавелись, — все равно есть схемы распространения эпидемий, и формулы, описывающие скорость распространения, и какой инкубационный период в эти формулы не подставь... Короче говоря: как бы лавинообразно ни развивалась эпидемия, остались бы здоровые, способные выйти на связь... Надо искать иную разгадку.

Начали искать. Прочих представителей местной биосферы не рассматривали. Здешняя фауна относительно недавно шагнула из воды на сушу, — и крупные, способные повредить человеку существа водились лишь в морях Новоросы. Догадки и домыслы собравшихсясосредоточились в основном на возможных проблемах техногенного характера... Версии предлагались одна за другой и тут же отбраковывались, как неубедительные.

Заодно попытались объяснить, отчего геологоразведывательная группа Корфа забросила все дела и примчалась в Гагарин, — не преуспели и в этом.

Один человек все никак не мог получить слова, хотя старательно, как школьник на уроке, тянул вверх руку. Наконец игнорировать этот жест стало невозможно и генерал с видимой неохотой кивнул:

— Вам слово, Григорий Арнольдович.

Матузняк начал с места в карьер:

— А с чего вы все решили, что Корф примчался спасать Гагарин от чего-то случившегося в поселении? Что, если для интереса предположить обратное? С группой Корфа случилось нечто, от чего они спасались в Гагарине? И притащили это «нечто» с собой?

— Можно поконкретнее? — с неприязнью произнес главный космобиолог. — Нельзя ли поточнее определить это самое «нечто»?

Матузняк выдержал паузу, обвел взглядом всех собравшихся, ни одного не пропустив. И заявил, глядя на Воронина:

— Я прекрасно знаю, что это за «нечто». Да и вы все знаете. Просто боитесь произнести вслух.

* * *

Фонд «Завтрашний день» оказался самой настоящей золотой рыбкой, мгновенно исполняющей все финансовые желания.

Программа колонизации Марса рванула вперед семимильными шагами, но все, что там делалось, было лишь отчасти нацелено на покорение Красной планеты. Главное — отработка технологий, пригодных для создания поселений под иными звездами. Обкатка в полевых условиях самой разной техники.

Одновременно были отправлены в экспедиции первые подпространственные корабли-разведчики, — к ближним звездным системам, имевшим, по сведениям астрономов, геоподобные планеты.

Историю звездоплавания сразу писали на чистовик. Без пробных полетов, без запуска беспилотных автоматизированных кораблей, без подопытных белок-стрелок. Катаклизмы, сотрясавшие Землю, не оставляли времени на вдумчивое исследование. Любой риск считался допустимым, если позволял ускорить сроки выполнения программы.

Результаты это принесло вполне ожидаемые: из семи первых кораблей-разведчиков благополучно вернулись лишь четыре.

Тем не менее первые положительные результаты были получены. Программа подпространственных путешествий на дальние расстояния получила новый серьезный импульс: есть, есть в Космосе обетованные земли! Найдется, куда совершить человечеству Исход с погибающей планеты!

Фонд «Завтрашний день» и Лига Космических Государств (по многим вопросам ставшая преемником захиревшей ООН) приняли решение о реализации программы «Ковчег» — о разработке и строительстве гигантских подпространственных кораблей и отборе экипажей колонистов.

Задача программы – создание колоний, которые можно будет использовать для отступления и возрождения человечества. Одним словом – создание запасных домов взамен разрушенного по собственной глупости и жадности.

На орбитах началось строительство первого эвакуационного флота — четырех гигантских кораблей, способных увезти несколько тысяч пассажиров каждый, ядро будущей колонии. Предполагалось, что колонисты будут владеть всей суммой земных промышленных и научных технологий, а также оборудованием, необходимым для создания технической базы цивилизации (первичным сырьем послужат выполнившие свою функцию корпуса кораблей-ковчегов — одноразовых, способных лишь к одному межзвездному прыжку). Для быстрого увеличения численности населения вновь основанных колоний корабли должны были увезти большие запасы генетического материала: законсервированные мужские и женские половые клетки, а также инкубаторы, позволяющие выращивать младенцев вне материнской утробы.

Однако первые достигнутые успехи немедленно породили первые конфликты. Все более нарастали противоречия между главными участниками проекта, строившими свои «Ковчеги»: Россией, США, Европейским Союзом и Юго-Восточным Альянсом, лидирующую роль в котором играл Китай. Вопрос стоял жестко: как будут поделены вновь открытые миры, пригодные для колонизации?

Индия (не добравшаяся в своей космической программе до создания подпространственных двигателей) и исламские страны (только-только освоившие вывод пилотируемых кораблей на околоземные орбиты) не желали оставаться в проекте на вторых ролях помощников в создании «Ковчегов». Требовали своей доли участия в заселении геоподобных миров и в разработке их природных богатств.

А самое главное — люди осознали: улетят и спасутся лишь немногие избранные. Жители стран, не вовлеченных в проект, и даже большинство населения стран вовлеченных, — останутся на родной планете. И будут выживать под непрекращающимися атаками матери-Земли, обернувшейся злой мачехой... Все громче раздавались голоса, призывавшие все огромные средства и ресурсы, отдаваемые на космическую программу, развернуть. С тем же рвением и финансированием попробовать укротить взбесившуюся Землю. Вскоре голосам стали вторить взрывы и выстрелы, направленные против наземных объектов, связанных с космосом.

Мир оказался на грани новой большой войны, но все-таки сумел грань не переступить... Фонд «Завтрашний день» попытался залить разгоравшийся пожар деньгами, и попытка оказалась в общем и целом удачной. Заложили с четырехмесячным опозданием новый «Ковчег», индийский, поделившись технологиями подпространственных двигателей. Исламскому Содружеству выделили щедрую квоту на «Ковчеге» Евросоюза. Были срочно приняты многомиллиардные программы по обузданию тектонической активности — в результате так ничего и не обуздали, но нужный пропагандистский эффект щедро оплаченные СМИ обеспечили. Начался сбор средств на строительство второй волны «Ковчегов»: на сей раз платили все желающие (средства Фонда были очень велики, но все же не безграничны) — и каждый владелец «Галактической акции» получал шанс улететь к звездам, пусть и небольшой. Все акции должны были участвовать в жеребьевке, призванной на семьдесят процентов сформировать вторую волну переселенцев.

Наконец, была запущена программа «Завтрашний день наших детей», опять же всемерно распиаренная СМИ. Разве что утюги и электрочайники не вдалбливали в голову обывателя: любой пожелавший того житель Земли может сдать свои генные материалы — и его дети и внуки будут жить в далеких мирах под чужими звездами!

Нельзя сказать, что население сотрясаемой катаклизмами планеты в результате поголовно успокоилось. Продолжались акты террора и саботажа, случались бунты «антикосмистов», порой весьма массовые. Но все же накал страстей снизился и масштабной кровавой конфронтации между «остающимися» и «улетающими» удалось избежать...

* * *

Вещавший о загадочном и опасном «нечто» Матузняк выглядел как типичный безумный профессор... И наверняка с успехом прошел бы кастинг в Голливуде на роль такого амплуа. Волосы растрепанные, взгляд с долей безумия. Возможно, оттого к теориям Матузняка отношение было соответствующее. Тем более что очень долго все его теоретические построения оставались теориями без объекта применения, по крайней мере доступного для наблюдений и исследований.

Нет, Матузняк был отнюдь не теологом... Он специализировался на контактах с гипотетическими внеземными цивилизациями. На Новоросе существование таких цивилизаций было доказано окончательно. Доказательствами стали несколько огромных, заметных даже с орбиты, артефактов. Искусственное их происхождение сомнений не вызывало, назначение оставалось загадкой.

Для чего, к примеру, широченное и прямое, словно по натянутой нити проложенное, шоссе длиной без малого сотню километров? Пересекало оно пустынное плоскогорье, рядом нет остатков городов и вообще хоть каких-то строений. Непонятная дорога из ниоткуда в никуда.

Прочие артефакты были схожего плана — масштабные и непонятно для чего созданные. Возраст находок исчислялся земными тысячелетиями, и мало кто сомневался, что построили загадочные сооружения не исчезнувшие жители планеты — пришельцы как минимум с других планетных систем Эридана. Или вообще гости из другого созвездия.

Генерал не стал бы приглашать Матузняка на совещание. Пришлось... Одна из разведывательных экспедиций Гагарина — та самая группа Корфа — работала как раз возле одного из артефактов. Так уж сложилось, что огромная шестиугольная каменная призма словно бы отмечала район, очень богатый нефтью. Или в самом деле отмечала...

Призма, вытесанная непонятными методами из небольшой горы, никак работам геологоразведчиков помешать не могла. Считалось, что не могла. У Матузняка, как выяснилось, имелось на сей счет свое особое мнение.

— Все инопланетные знаки оставлены так, чтобы были видны издалека, даже с орбиты, — вдохновенно вещал Матузняк. — И это не просто сигнал: мы существуем, мы побывали здесь! Не-е-е-ет, господа! Это датчики. Датчики, которые простоят тысячелетия и в свое время непременно привлекут внимание разумных существ. А если существа, обнаружившие датчики, развиты достаточно высоко, они непременно попытаются исследовать монолиты каким-то передовым неразрушающим методом. И вот тогда к создателям знаков и уйдет оповещающий сигнал.

— Очевидно, мы пока еще недостаточно разумны, раз ничего подобного не предприняли, никаких исследований...

— Ошибаетесь! — с торжеством заявил Матузняк. — Ошибаетесь, господин генерал! Такое исследование проведено не далее как вчера!

— Что за исследование? — не понял генерал.

Судя по лицам остальных собравшихся, они были информированы не более командующего экспедицией.

Матузняк помолчал, наслаждаясь моментом. Вот оно, воздаяние за все годы пренебрежения и насмешек! Все, кто считал его не то фриком, не то шарлатанствующим деятелем несуществующей науки — все застыли, все смотрят на него, все, затаив дыхание, ждут его слов!

И он отчеканил:

— Вчера Корф применил по моей просьбе глубокое сканирование монолита. И не надо обвинять нас с ним в нарушении каких-то там ваших параграфов! Это его работа — сканировать горы и то, что под ними. Даже если рекомые горы обтесаны в форме призмы! И результаты, я вам доложу, получены очень интересные: в глубине скалы расположены несколько полостей, не имеющих выходов наружу. Полагаю, именно в тот момент сигнал ушел к НИМ, к создателям монолита!

— Никаких посторонних сигналов не зафиксировано, — сказал генерал, чтобы хоть что-то сказать.

Он напряженно размышлял, как отреагировать на несанкционированный эксперимент. Ладно бы только этот клоун, что с него возьмешь, но Корф-то, солидный исследователь, в эмпиреях не витающий... Как-то заболтал его Матузняк, как-то сумел обратить в свою веру.

— Да что мы можем знать о принципах ИХ связи? — риторически спросил самочинный контактер. — НИ-ЧЕ-ГО.

— Ладно, если к нам и пожалуют гости, то не завтра и не через месяц, успеем подготовиться, — сказал Воронин, решив отложить разборку с клоуном на потом, когда проблемы Гагарина разрешатся.

Однако Матузняк был несгибаем. И почти дословно процитировал себя тем же тоном:

— Да что мы можем знать о принципах ИХ перемещения в пространстве? Опять-таки НИ-ЧЕ-ГО. Месяц... Смешно... ОНИ уже здесь. ОНИ уже вступили в контакт с людьми. Там, на Новоросе, в Гагарине. Вот вам и ответ на все загадки. Можно закрывать совещание.

«Религиозный психоз, — поставил мысленный диагноз генерал. — Только с инопланетянами вместо бога. Но качества им приписывает вполне божественные: всемогущество и всеведение».

Марсианин Залкин тем временем нацарапал что-то на квадратике бумаги — столь архаичным способом фиксации данных здесь пользовался только он, не признавая электронных блокнотов и тому подобных гаджетов. Сложил бумажку пополам, подтолкнул в сторону генерала.

Тот прочел написанное небрежным, едва читаемым почерком: «Под трибунал психа. И Корфа, если жив. В анабиоз, пока не построим тюрьму. Чтоб неповадно!»

Это был не совет. Распоряжение, обязательное к выполнению. Генералу захотелось демонстративно разорвать листок. Пускай Залкин отправляет на Землю жалобу. Глядишь, лет через пятнадцать получит ответ, радиоволны к подпространственному переходу не способны...

Но ничего сделать генерал не успел. В наушнике раздался голос вахтенного офицера:

— Малышенко на связи! На аварийной частоте!

* * *

Группа Малышенко занималась окончательной подготовкой Фермы к грандиозному эксперименту: впервые в местный грунт предстояло высадить растения, привезенные с Земли. Домашние животные и птицы, участвующие в эксперименте, должны были питаться местной пищей и дышать воздухом Новоросы. Людям, будущему персоналу Фермы, предстояло дышать тем же воздухом. И, после недолгого переходного периода, питаться плодами рук своих.

Разумеется, соответствующие опыты уже проводились на борту «Ковчега». Атмосфера оказалась пригодной: несколько меньшее содержание кислорода компенсировалось повышенным в сравнении с Землей давлением. Инертные газы (доля их на три порядка превышала земную) влияния на организмы чужаков не оказывали. Но одно дело несколько часов подышать привезенным с Новоросы воздухом, и совсем иное — месяцами жить в чужой атмосфере. Однако рано или поздно этот шаг пришлось бы совершить.

...Что бы ни стряслось на Новоросе, группа Малышенко отреагировала на случившееся совсем иначе, чем люди Корфа. Не помчались сломя голову в Гагарин, а отправились в зону, накрываемую телекоммуникационным спутником. И вышли на связь. Судя по голосу говорившего, речь держал командир группы.

Да только она, речь, не затянулась.

— Ковчег, я Антей, — несколько раз повторил Малышенко.

И, дождавшись ответа, быстро произнес:

— У нас ЧП! Необходима срочная помощь! В Гагарине произо...

Голос смолк. Одновременно из динамика донеслись три резких и коротких звука. Генералу очень хотелось убедить, уговорить себя, что это не выстрелы, а нечто на них похожее... Не получалось.

Запись прокрутилась в пятый или шестой раз подряд и смолкла все на тех же трех резких звуках. Оператор монотонно вызывал Антей. Ответа не было.

Воронине растекся, расплылся в кресле, словно придавленный неподъемной тяжестью, хотя система искусственной гравитации в кабинете выдавала наиболее комфортные ноль-восемь «же». Он провел в армейских рядах тридцать шесть лет, дослужился до генерал-полковника, но всю жизнь занимался иными проблемами... Не теми, маркером которых служат выстрелы по живым людям.

— Объявляйте альфу-двенадцать, Павел Егорович, — негромко произнес сидевший рядом Савицкий. — Объявляйте.

Генерал поднялся. Расправил плечи и вновь стал похож на себя всегдашнего — непоколебимого и уверенного. Отчеканил:

— Объявляется тревога по варианту альфа-двенадцать. Совещание продолжат лишь те, кто имеет допуск по форме ка-эм-двадцать три. Остальным занять свои места согласно аварийному расписанию. Действуйте!

Десятеро потянулись в выходу. Трое остались. Генерал тихонечко приказал Савицкому:

— Матузняка изолировать. Немедленно.

Савицкий кивнул и поднес к губам коммуникатор.

* * *

Допущенных было трое: марсианин Залкин, сам генерал и Савицкий, его зам по безопасности.

Формально, по всем уставам, на «Ковчеге» царило единоначалие. Как прикажет его превосходительство, так и будет, все прочие голоса — совещательные. Но генерал хорошо понимал, как дело обстоит в реальности. Хоть и решено заранее, что поселение на Новоросе станет со временем еще одним регионом Российской Федерации, но в нескольких световых годах от метрополии предоставлять главе экспедиции диктаторскую власть чревато. Тем более что «Ковчег» обеспечен всем на свете и ни в каких поставках с родины не нуждается, да и невозможны они, поставки. При таких вводных любой начальник с единоличной бесконтрольной властью сорвется с резьбы легко и просто. Учредит монархию во главе с собой, любимым. Или начнет строить Утопию по заветам Кампанеллы и сэра Томаса Мора. Или учудит еще что-то свое, доморощенное, согласно собственным представлениям о справедливом устройстве общества.

Оттого-то к главе экспедиции и приставлены Савицкий с Залкиным. Первый бдит, чтобы не ущемлялись интересы государства, второй следит, чтобы не пропали денежки транснациональных корпораций, вложенные в программу «Исход». (Нефтяные поля, что Корф отыскал на Новоросе, уже отданы на девятьсот девяносто девять лет «Спейсойлгрупп», Залкин немедленно подсуетился, а вы как думали...)

Так что сейчас шел разговор не начальника с двумя подчиненными, но трех равных участников триумвирата. Равных-то равных, однако генерал хорошо понимал, что если мнения разойдутся, то решающим станет не его слово. И у Савицкого, и у Залкина есть в экипаже свои люди, и в немалом числе, — и среди бодрствующей, меньшей части, и среди анабиозников. Люди, которые в любой критической ситуации будут подчиняться не Воронину, а своим начальникам. Кое-кого из тех людей генерал знал, но далеко не всех.

Савицкий, кстати, тоже был генералом — правда, всего лишь генерал-майором Федеральной службы расследований. Сейчас, при тревоге альфа-двенадцать, именно Савицкий должен был играть первую скрипку в их трио.

— На Новоросу должен полететь «Андрей Первозваный», товарищ генерал-полковник, — говорил Савицкий (оставшись в узком кругу, субординацию он по-прежнему соблюдал, но весьма формально). — Неважно, сколько мы сожжем топлива, неважно, что на долгий срок останемся без планетарного корабля. Десантные боты, я уверен, от нас ждут. К их встрече все готово.

— Кто ждет? Кто??

— Неокомми. Спящая ячейка, я полагаю, — объяснил Савицкий, и тут же поправился: — Была спящая, причем в самом прямом смысле... Когда по прибытии мы разбудили почти восемьсот специалистов, ячейка активизировалась.

— Почему именно неокомми? — поинтересовался марсианин. — Разве мало на Земле экстремистов всех мастей и оттенков? Могли и другие просочиться на «Ковчег».

Залкин был прав: на Земле, едва начались нефтяные катаклизмы, партии и группировки самого радикального толка начали плодиться, как поганки после дождя.

— Я вышел на след ячейки, — произнес Савицкий тоном простым и обыденным.

И рассказал: во время профилактического выборочного осмотра индивидуальных камер хранения среди пятнадцати разрешенных килограммов личных вещей одного из анабиозников была обнаружена вещь запрещенная... Крохотная, практически невесомая, — тоненькая пластинка микрофлэши.

— Чего там только не было... И классические труды основоположников, и новейшие писания теоретиков неокоммунизма, и несколько работ, о которых я даже не слышал. Плюс масса прикладного материала: методы вербовки и противодействия силовым структурам, инструкции по созданию бомб из подручных материалов, методики анонимной агитации через корабельную локалку... И прочее, и прочее, и прочее. Не только мы взяли с собой всю сумму человеческих знаний.

— Почему я об этом не знал? — спросил Воронин.

— Вы разбудили владельца микрофлэши? — почти одновременно спросил Залкин.

Савицкий ответил в строгой последовательности:

— Для подобных случаев у меня имелась особая инструкция, и выполнена она точно и скрупулезно. Информирование кого-либо на борту «Ковчега», без исключений, инструкция прямо запрещала, — до тех пор, пока ячейка не проявит себя. Владельца микрофлэши мы, разумеется, разбудили и допросили. Только он оказался не владельцем... Кто-то воспользовался его сумкой для провоза контрабанды. Стали работать с кругом его знакомых, кое-что нащупали, но... В общем, не закончили. Гагарин замолчал раньше.

— Понятно... — задумчиво протянул Воронин. — Так что с «Андреем»?

— Будем опять-таки действовать строго по инструкции. По моей инструкции. Высаживаться и зачищать поселение. Приказ о подготовке корабля и расконсервации необходимой техники и снаряжения я уже отдал. Вот список людей, которых необходимо срочно разбудить, нужна ваша санкция, товарищ генерал-полковник.

Воронин взял из рук Савицкого тоненький, почти невесомый лист планшета, быстро прокручивал список. Некоторые фамилии оказались знакомыми...

— Подожди-ка, — сказал генерал. — Захарин... Ведь это историк, кажется? Реконструктор? Он-то тебе зачем при зачистке Гагарина?

— У этого историка имеется удостоверение полковника ФСР, — улыбнулся Савицкий. — Правда, в удостоверении значится другая фамилия, но фото именно его.

— Понятно...

Генерал прокрутил список до конца. Марсианин навис сзади, заглядывал через плечо. Воронин не возражал против такой бесцеремонности, чего уж теперь.

Однако... Три с лишним сотни фамилий. Куда столько? «Андрей Первозваный» примет на борт двести человек. Если хорошенько потесниться, учитывая, что рейс предстоит короткий — двести пятьдесят.

Савицкого прямо заданный вопрос не смутил.

— Здесь мне тоже нужны люди, — пояснил он. — Глупо думать, что они никого не оставили на «Ковчеге», что затеяли все лишь с опорой на Гагарин.

— А это что за список? Второй, коротенький?

— Это наши будущие «фермеры». Санкционируйте заодно и их, чтобы дважды не тревожить специалистов по анабиозу.

— Подожди, подожди... Стрижов... Это не тот, который...

— Тот самый, — ответил Залкин вместо Савицкого. — Остальные — того же поля ягоды.

Стрижов был арестован ФСР за несколько месяцев до Исхода — за злонамеренный слив в СМИ. Слитая информация грозила стать самой настоящей бомбой: оказывается, программа «Завтрашний день наших детей» во многом была надувательством. Далеко не все генные материалы, активно сдаваемые населением, отправлялись к звездам. Большая часть отправлялась прямиком в канализацию. Новое человечество предполагалось создавать, минимизировав риск всевозможных генетических отклонений. Инфобомбу кое-как обезвредили, утопив в «белом шуме», в преднамеренных ложных сливах, легко опровергаемых. А Стрижова и его подельников, значит, назначили на роль подопытных морских свинок.

— У нас лежат документы с их согласием на участие в рискованных экспериментах, — успокоил Залкин. — Все формальности соблюдены.

Генерал вздохнул и плотно прижал большой палец к нужному месту экрана, заверив список. Затем заверил второй.

* * *

Залкин проснулся и не понял, что его разбудило. Он завалился спать, проведя на ногах более сорока пяти часов. Не ложился, пока не разрешился кризис с Гагариным. Лишь когда поступил доклад от Савицкого: последние мятежники обезоружены, начались допросы, — марсианин позволил себе отправиться на боковую. Да и то отвел себе четыре часа сна, дел предстояло немало...

Однако довелось проснуться не от противного звука таймера. А от чего тогда? Залкин был уверен, что его организм продрых бы и десять часов, и пятнадцать, дай только волю...

Несколько секунд спустя, окончательно пробудившись, он сообразил: сила тяжести. Залкин привык спать в невесомости, а сейчас в его апартаментах нормальная, как на всем «Ковчеге», гравитация... Вышла из строя мультисистема? Или просто отчего-то сбились настройки?

Он сделал легкий жест рукой. В апартаментах зажегся мягкий свет, мультисистема работала. Но в следующий миг все технические неполадки стали не важными — Залкин увидел двоих, стоявших у его ложа.

Лица незнакомые, обтягивающие черные комбинезоны, а у одного в руке... Зачем у него пистолет??!!

— Вы кто? Зачем включили гра...

Ответ был получен прежде, чем вопрос прозвучал до конца, и состоял не из слов. Пистолет быстро поднялся, два раза негромко кашлянул.

Словно два громадных кулака ударили Залкина в грудь. И он успел понять, зачем здесь включили гравитацию, — чтобы отдача в невесомости не откинула стрелка, не впечатала в стену. Больше марсианин не успел ничего — пистолет приблизился к его голове, кашлянул в третий раз, и для Залкина все закончилось.

* * *

— Разумеется, «Андрей Первозваный» никуда не улетал, и я тоже, — ласково объяснил генерал-майор ФСР Савицкий.

Хотя нет, нет... Возможно, эполеты и в самом деле соответствовали генерал-майорскому званию, в древних знаках различия Воронин разбирался слабо. Но богато расшитый золотом мундир явно не имел ни малейшего отношения к Федеральной службе расследований. Равно как и к прочим федеральным службам.

Впрочем, Савицкий и сам не стал темнить: в начале разговора отрекомендовался Местоблюстителем Императорского престола Эридана, временно, до созыва Земского собора, взявшим на себя бремя верховной власти в Империи.

Воронин молчал. Не спрашивал, как так получилось, что он своими глазами видел посадку «Андрея» и десантирование с него...

Савицкий пояснил сам:

— Не так уж сложно было изобразить это кино, господин генерал-полковник. Если учесть, что Ревич — наш человек, так и вовсе просто.

Генерал представил, как виновато улыбался бы при этих словах Ревич, находись он здесь... И вновь не произнес ни слова.

— И заметьте, все произошло практически бескровно, — продолжал Савицкий. — Даже Старцев, забаррикадировавшийся со своими орлами и грозивший драться до последнего патрона, сложил оружие после часа беседы со мной. Не захотел умирать за власть оставшихся на Земле политиканов и олигархов. Вернее, оставшихся не на Земле, а на Марсе, но не суть... И никто другой не захотел ни умирать за них, ни дальше жить под их властью, даже долго агитировать никого не приходилось. Одну планету они просрали, и вторую просрут, и десятую, дай только срок. Я не знаю, что в результате вырастет из идеи народной и всесословной Империи, но... Но хуже, чем было, точно не станет.

* * *

Сказав, что переворот прошел «практически бескровно», Савицкий слегка покривил душой. На «Ковчеге» действительно удалось обойтись малой кровью (Залкин и трое его приближенных). И три выстрела, включившие тревогу альфа-двенадцать, Малышенко сделал в воздух, прежде чем отключить связь.

В Гагарине тоже поначалу все шло по плану, но с группой Корфа план дал осечку... Историю с несанкционированным исследованием монолита Савицкий держал под контролем — при этом использовал ее как приманку для майора ФСР Линевича, курировавшего безопасность в Гагарине. В момент переворота Линевич, по задумке, должен был отсутствовать в поселении. Должен был, получив агентурные данные о затеянном рискованном эксперименте, лично приглядывать за Корфом, ибо не по чину рядовым оперативникам что-либо приказывать или запрещать руководителю геологоразведчиков.

Дело в том, что Савицкий не без оснований подозревал: майор подчиняется ему лишь номинально, а на деле надзирает за надзирающим... Вполне в духе родной конторы, никому до конца не доверявшей.

Но что-то на Новоросе пошло не так... Или кто-то из заговорщиков переметнулся, или в дело вмешался его величество случай, но Линевич со своими оперативниками и тремя десантниками Старцева забрал все вездеходы Корфа, неожиданно появился в Гагарине в разгар переворота, стремительным ударом захватил радиорубку и заперся в ней... Потери были с обеих сторон.

Запросы майора о помощи до «Ковчега» не доходили, от антенн вышки рубку успели отключить. Но сама радиорубка была, по сути, громадным сейфом высшей степени защиты. Выкурить оттуда Линевича и его людей не удавалось, манифест и требования лжекоммунистов не ушли в эфир, как то планировалось... Соответственно, тревогу альфа-двенадцать не объявляли и люди, позарез нужные Савицкому для успеха задуманного, оставались в анабиозных камерах. Пришлось импровизировать с оборванным на полуслове тревожным сообщением Малышенко.

А упрямцам в радиорубке отключили вентиляцию, заставив умирать от удушья.

* * *

Обо всех этих событиях и их подоплеке Савицкий не стал рассказывать низложенному начальнику, разговор у них не складывался, генерал упорно молчал.

— Ладно, Павел Егорович... Долго уговаривать не буду, дел по горло. Мы сейчас пишем Историю, причем в самом буквальном смысле. Так что сами выбирайте, кем останетесь на ее страницах... Отсюда, из вашего кабинета, есть два выхода. Там, — Савицкий кивнул на дверь, ведущую в приемную, — дожидается бригада специалистов по анабиозу. Если пожелаете — проснетесь лет через семьдесят в новом мире, причем проснетесь со славой героя, руководившего Исходом. К тому времени наверняка встанет вопрос об экспансии с Новоросы на другие планеты, тот же Грумант, буквально ломящийся от полезных ископаемых, станет целью номер один, и люди с вашим опытом будут ой как нужны. А вон там (кивок на дверь, ведущую в комнату отдыха) на столе лежит пистолет с одним патроном. Посмертную славу и в этом случае обещаю, но уже с другим финалом истории, с героической гибелью при подавлении мятежа неокомми. Кстати, их ячейку я не выдумал, боюсь, еще придется хлебнуть лиха с этой публикой... Короче, выбирайте. Не затягивайте.

Савицкий поднялся, вышел, не прощаясь.

Генерал задумчиво посмотрел на одну дверь, на другую... И тоже поднялся на ноги.

Револьвер системы «Наган» № 47816

Когда я восстану из мертвых, мир содрогнется.

Всякий, кто нарушит мой покой в этой жизни или в следующей, будет подвергнут страданиям и погибнет .

Надпись на надгробии Тамерлана в мавзолее Гур-Эмир

Древний револьвер лежал на столе Василия Семеновича в качестве пресс-папье. Тряхнуть стариной наган уже никак не мог: боек старательно сточен напильником, ствол просверлен и заткнут свинцовой заглушкой — эти изменения стали следствием визита участкового, заглянувшего по иному поводу и увидевшего необычное украшение письменного стола. Но выглядело старое оружие по-прежнему внушительно...

Работая над рукописью — над главной своей рукописью, — Василий Семенович любил брать наган в руки, рассматривать вмятинки и выщерблинки, полустертые клейма и едва видимый заводской номер...

Разглядывал — и вспоминал очень живо, как стал владельцем этого памятного сувенира.

Вспомнить было что...

1. Проблема безначалия

Вот уже вторую неделю начальник отдела майор госбезопасности Лунин не появлялся в управлении. Вероятно, он был на фронте.

На чье имя писать рапорт, сержант госбезопасности Вася Дроздов не знал и спросил о том Яновского. Дроздов тоже рвался на фронт.

— Можешь отдать рапорт мне, — равнодушно сказал Яновский. — Можешь кинуть в мусорную корзинку. Все равно, пока дело не закроем, никто и никуда тебя не отпустит.

Волосы у Яновского были странного белого цвета, так что и не понять, седой он или же блондин, вконец выгоревший под жарким солнцем. По щеке змеился сабельный шрам, заполученный где-то в туркестанских песках, стягивал кожу, и оттого поначалу казалось, что капитан постоянно кривит губы в усмешке, насмехается над младшим коллегой. Но Дроздов со временем привык: такое уж у человека лицо, случаются и хуже лица.

— Поехали, — сказал Яновский, вдавив окурок «Казбека» в переполненную пепельницу. — Машина ждет.

Служебная «эмка» и впрямь поджидала их во внутреннем дворе. Сели — Яновский на переднее сиденье, Вася привычно на заднее. Поехали.

Не доезжая Звенигорода, обогнали армейскую мотоколонну, двигавшуюся к станции. Натужно ревели двигатели полуторок. Красноармейцы, сидя на деревянных скамьях рядами, держали направленные дулом к небу винтовки. Лица у всех хмурые, сосредоточенные... И молодые, совсем мальчишеские.

— Учебка здешняя, — повернувшись назад, произнес Яновский безжизненным голосом. — Пацаны недоучившиеся...

Васе еще острее захотелось на фронт. Закончат дело — и рапорт на стол Лунину, и пусть попробует не подписать.

...«Эмка» свернула в дачный поселок и остановилась перед небольшой, укрытой плющом дачей. На застекленной террасе быстро промелькнул чей-то силуэт, Вася даже не понял, мужчина там или женщина. Но в любом случае хозяева дома. Вернее, хозяйки... Да и где им еще быть — одна из сестер с подпиской о невыезде, другая только вчера выписалась из больницы и сейчас на постельном режиме.

Майор Лунин предупреждал: «Отец у них — полковник, герой Халхин-Гола. Так что вы поаккуратнее там, повежливее... Поначалу, по крайней мере».

Яновский вылез из машины, сделал знак шоферу: дескать, глуши мотор и жди. Подошел к ограде, покрытой зеленой краской, изрядно облупившейся. Рядом с калиткой краснела звезда, нарисованная совсем недавно. Яновский подергал калитку — заперта; просунул руку в щель между штакетинами, отодвинул засов. Оглянулся на Васю, тоже покинувшего «эмку» и с любопытством поглядывавшего по сторонам, и жестом пригласил заходить... Лишних слов он говорить не любил.

Хозяйка уже двигалась им навстречу по дорожке, вымощенной мелкой утрамбованной галькой. Высокая, светловолосая, симпатичная, на вид лет двадцати, но Вася из материалов дела знал, что зимой Ольге Александровой исполнилось восемнадцать.

Подошли, представились. Оба были в штатском, Яновский потянул из кармана удостоверение, но Ольга даже не взглянула.

— Вы, наверное, хотите поговорить с Евгенией? — спросила она. — Мне-то нечего больше добавить, три раза все по кругу в милиции рассказала...

— Мы, Ольга Яковлевна, не милиция, — жестко произнес Яновский. — И если у нас возникнут к вам вопросы, то мы вызовем вас на Лубянку и вы расскажете все в четвертый раз, и в пятый, и в шестой... Сколько потребуется.

Губы девушки сжались в тонкую линию, но спорить или возражать она не стала.

— Евгения там, на втором этаже. — Ольга показала рукой куда-то за спину. — Спуститься к вам не сможет, врачи велели еще неделю провести в кровати... Сильное сотрясение. Постарайтесь, если можно, не слишком утомлять ее разговором.

— Мы поднимемся к ней и постараемся не слишком утомлять, — успокоил Яновский. — Но сначала нам надо взглянуть на ваш сарай. На так называемый штаб.

— Ох уж этот «штаб»... Еще в начале лета хотела нанять рабочих и снести развалюху, все равно не нужна. Но не успела, а теперь...

Ольга сокрушенно махнула рукой и замолчала, не закончив фразу.

— Это он? — Яновский показал на неуклюжее двухэтажное строение, видневшееся в глубине сада.

— Он... «Штаб» наверху, а вон там, у стены, лежит приставная лестница. Но я, если вы не против, по ней не полезу. Я в «штабе» не бывала и ничего о нем рассказать не смогу.

2. Дела штабные

Лестница действительно лежала на указанном месте, замаскированная разросшимися лопухами и бурьяном — за садом явно никто толком не ухаживал.

— Ненадежная она какая-то, гнилая, — с сомнением произнес Вася, обследовав поперечины, изрядно пострадавшие от непогоды. — Только мальчишек и выдерживает... Может, у соседей возьмем нормальную?

— Времени мало. Многие дома сейчас опустели, долго провозимся... Попробуем эту сначала.

Вася хотел опробовать подозрительную конструкцию первым. Были они с Яновским одного роста, но тот — кряжистый, широкоплечий — на вид казался значительно тяжелее.

— Нет, — отрезал капитан. — Знаешь, как по тонкому льду ходят? По одному, а вперед самого грузного пускают, веревку привязав. Где он пройдет, там и остальные не провалятся.

Ступени скрипели, гнулись, но пока выдерживали. А потом одна, третья сверху, все-таки подломилась под тяжестью Яновского. Вася отпрянул в сторону, забоявшись, что ему сломает шею сверзившийся с двухметровой высоты капитан.

Но тот не сплоховал — удержался на руках и ловким движением проскользнул в чердачную дверцу. Следом поднялся Вася, широко перешагнув предательскую перекладину.

Мальчишки часто устраивают «штабы» — были и в детстве Васятки Дроздова такие потайные закутки, где можно побыть без назойливого пригляда взрослых, потолковать о своих мальчишечьих секретах, засмолить первую в жизни папиросу... Но этот «штаб», пожалуй, заслуживал называться штабом без всяких кавычек.

Ни окурков, ни иных следов беспечного подросткового досуга — чистота и порядок. Торчал здесь преизрядных размеров штурвал с проводами, тянувшимися от него сквозь прорехи крыши. На стене висели мотки веревок, фонарь, самодельный телефон, два скрещенных сигнальных флага, но не они первым делом привлекли внимание чекистов, а крупномасштабная карта поселка, вся исчерченная условными значками...

Пояснений, что означает тот или иной знак, на карте не имелось, но оба и без того знали: красными звездочками отмечены дома военнослужащих РККА и погранвойск, такими же звездочками, но обведенными черной каймой, — погибших военнослужащих, а серпы, скрещенные с молотами, означают дома партийных и советских работников... Знали от задержанного несовершеннолетнего Симакова — он же поведал и о самом существовании штаба, и о его дислокации.

— Здесь только желтых звезд не хватает... — задумчиво произнес Яновский. — Шестиконечных... Для полного комплекта.

— Зачем желтые? — не понял Вася.

— А если немцы сюда придут, то вся предварительная работа для гестапо, считай, проделана. Только и останется по адресам пройтись, аресты произвести.

Сначала Вася изумился: да он что же, пацанов под пятьдесят восьмую статью подвести задумал?! Но в принципе... В принципе, такая карта и история ее создания ложатся в 58-6 и 58-11, как бильярдный шар в лузу. А полковничьим дочкам, чтоб два раза не ездить, — 58-12, за недонесение. Все оно так, но ведь детишки...

А потом изумление сменилось тревогой, когда Вася с небольшим запозданием осознал другую часть фразы Яновского: «Если немцы СЮДА придут». Конечно, известия с фронта доносятся тревожные... поганые, прямо скажем, известия. Однако допустить, что немцы окажутся здесь, в Подмосковье... Бред.

Но бред то или нет, однако надо на него как-то реагировать, а как именно, Вася не понимал. Написать рапорт о распространении пораженческих слухов? Если начальство сочтет, что дело выеденного яйца не стоит, сам кругом виноватым окажешься, и Яновский врагом станет... Сделать вид, что ничего не сказано? А если эта фраза — проверка, и он ее не выдержит? Тогда на стол начальника отдела ляжет рапорт уже на него, на Васю...

Все эти тревожные мысли промелькнули в голове Васи Дроздова очень быстро. Приняв решение, он спросил слегка изменившимся голосом:

— А разве немцы сюда могут дойти?

— Будут стараться дойти, Василий, очень будут стараться. А пособники местные будут их очень ждать. Ну а наша задача какая? Правильно — поломать и тем, и другим все их планы.

Говорил Яновский слова вроде бы и правильные, но губы кривила все та же легкая усмешка, порожденная сабельным шрамом, и казалось, что товарищ капитан моментально раскусил все Васины терзания и ответил именно так, правильно, лишь для младшего коллеги...

Но Вася, уже привыкший к особенностям капитанской мимики, успокоился и перевел дух. Яновский тем временем перешел от карты к самодельному телефону, взял трубку, покрутил ручку. Констатировал:

— Провода перерезаны...

Подковырнул фанерную крышку, снял — под ней обнаружились электрические внутренности аппарата, причем вполне заводского вида. Наверное, кто-то выбросил старый телефон с разбитым корпусом, а юные умельцы подобрали и приспособили к делу.

— Телефон и карту изымем под протокол, с понятыми, — решил Яновский. — Потом, перед отъездом. А больше тут ничего интересного нет.

Спускаясь по трухлявой лестнице, Вася попытался вспомнить, имеется ли в кодексе статья, карающая за незаконную установку средств связи. Ничего не вспомнил и перестал терзать память: в любом случае незарегистрированный телефон — цветочки и семечки в сравнении с пятьдесят восьмой статьей, пусть его установкой участковый занимается...

3. Первый допрос Жени Александровой

— Значит, вы, Евгения, проникли через незапертую дверь в чужую дачу... И там вас напугала собака, — уточнил Яновский. — А если бы собаки не было? Что бы вы сделали?

Яновский держался на удивление вежливо. Никакого сравнения с допросом задержанного Симакова: ни ударов кулаком по столу, ни угроз, ни упоминания «указа семь-четыре»[1]... Симаков, узнав о содержании того указа, напустил от страха в штаны. Самым натуральным образом обмочился, аж со стула закапало.

— Я не проникала! — возмутилась девочка. — Я просто зашла спросить, где тут почта... И ушла бы, раз никого нет, но собака вылезла из-под стола и не дала пройти к двери. Вот так все было.

— Собака лаяла? Пыталась укусить?

— Нет... Просто лежала и не давала пройти. И в окно вылезти не позволила — зарычала, вскочила...

Вася, в допросе участвовавший пассивно, подумал, что резоны Гараевых, жильцов незапертой дачи, вполне понятны — ни к чему вешать замки, ежели дома такой сторож. А вот собака вела себя странно... Непонятно вела. Собака, натасканная как служебно-розыскная, сразу бы сбила девчонку с ног — лапы на грудь, клыки у горла... Сторожевой же пес пустил бы в ход зубы, не откладывая. Ну а какой-нибудь беспородный кабысдох, ничему не ученный, по меньшей мере поднял бы лай на всю округу.

Вероятно, Яновского тоже удивило нетипичное поведение псины. Потому что он спросил:

— Какой породы была собака?

— Я не знаю какой... Не овчарка, и не доберман, и не... В общем, не знаю. Но на дворняжку совсем не похожа.

— Хорошо. Попробуйте ее описать.

— Здоровенная... Голова на такой вот высоте... — Женя протянула руку и показала, на какой. — Нет, пожалуй, даже вот на такой... Голова большая, лоб очень широкий. И спина широкая, и грудь. И глаза... умные такие глаза, прямо как человечьи.

— А масть какая?

— Рыжая... Коричневато-рыжая, с большими белыми пятнами. А может, белая с рыжими пятнами, не понять, чего там больше.

Женя помолчала, наморщив лоб, и добавила:

— Еще на морде пятна характерные, с двух сторон одинаковые: на щеках и вокруг глаз шерсть рыжая, а посередине, со лба и до ноздрей — белая полоса.

Яновский удовлетворенно кивнул, словно услышал то, что ожидал. И произнес негромко, про себя, явно не для Жени и Васи:

— Алабайка...

Вася Дроздов не знал такого слова, но вмешиваться в допрос и задавать вопросы не стал. А Яновский двинулся дальше:

— Итак, собака не позволила покинуть дачу... Что произошло потом?

— Потом я уснула, на диване, там стоял такой диван небольшой... Проснулась утром, никого не было, и собаки не было. Но кто-то приходил ночью. Вернее, не кто-то, а Тимур, но я тогда не знала. Он накрыл меня простыней и оставил записку.

— Что там было написано?

— Чтобы я захлопнула дверь, уходя. И подпись.

— Эта записка сохранилась?

— Нет, я забыла ее там, на их даче. Вернее, не забыла, а... В общем, ее у меня нет. Но, по-моему...

Женя задумалась, словно пытаясь что-то вспомнить... Яновский подождал, ничего не дождался и спросил:

— Скажите, Евгения, а вы всегда спите так крепко? Что можно прийти, накрыть вас, чем-то еще заниматься в доме, а вы не проснетесь?

— Я, вообще-то, сплю чутко. Но в тот день устала, наверное, очень.

— Понятно... Значит, вы проснулись, обнаружили, что собаки нет, — и ушли?

— Нет... не совсем... не сразу ушла...

— Чем занимались?

— Ну... я прошла в соседнюю комнату...

— Зачем?

— Думала, что хозяин еще не ушел, хотела поблагодарить, объяснить все... Но никого не было, я увидела оружие, саблю и револьвер. И заинтересовалась... У меня отец красный командир, он сейчас...

— Мы в курсе, Евгения, кто ваш отец и где он сейчас. Расскажите про оружие подробнее.

Женя начала рассказывать. Револьвер — судя по ее описанию, древний наган офицерского образца — Яновского не интересовал. А вот на саблю он сразу сделал стойку. Да и Вася весь подобрался при словах девочки «кривая, турецкая, в обшарпанных ножнах». Потому что ножны от кривой сабли — действительно исцарапанные, видавшие всякие виды, — лежали сейчас, опечатанные, на складе вещдоков. И очень хотелось бы взглянуть на сам клинок. Да и с его владельцем неплохо бы наконец познакомиться.

— Почему вы решили, что сабля турецкая? — спросил Яновский. — Именно турецкая сабля, а не красноармейская либо казачья шашка?

— Что же я, красноармейских шашек не видела? А та была изогнута необычно, не по-нашему... вот так... Знаете, давайте я вам ее нарисую? Я быстро, я хорошо умею рисовать.

Яновский согласился и выдал блокнот с карандашом, достав их из планшетки. Женя приняла в кровати полусидячее положение, карандаш забегал по бумаге.

Плед, прикрывавший до сего момента девочку, сполз, — и Вася увидел, что надета на ней темно-синяя футболка с алой звездой на груди. Звезда совпадала по размеру с другой, украшавшей ограду дома...

Дожили... Красная звезда — символ и опознавательный знак подпольной антисоветской организации. Слова «подпольная» и «антисоветская» на папке с литерным делом поначалу казались Васе перебором — когда он взял в толк, чем именно «организация» занималась. Но майор госбезопасности Лунин менять формулировку отказался: дескать, любая организация, о которой власть не знает, не ведает, — по умолчанию подпольная. И антисоветская, коли уж власть в стране советская, — кому же еще от советской власти таиться и прятаться?

Антисоветская подпольщица оторвалась на миг от рисунка, подняла взгляд — и вдруг засмущалась, натянула плед почти до подбородка. Вася сообразил: решила, что он уставился не на звезду, а на грудь, явственно проступавшую под футболкой и для тринадцати лет не такую уж маленькую... Он тоже смутился, демонстративно устремил взгляд в угол и подумал ни к селу ни к городу, что Женя Александрова, когда повзрослеет на пару-тройку лет, станет самой настоящей красавицей и всех кавалеров у сестры поотбивает, хотя и та из себя не дурнушка...

Яновский взял у девочки блокнот с законченным рисунком, рассмотрел задумчиво, кивнул каким-то своим мыслям. Дал взглянуть Васе — ну да, сабля, ну да, искривленная сильнее обычного, и по виду вроде может подойти к тем ножнам, что найдены возле старой часовни...

— Я устала, у меня болит голова, — пожаловалась Женя.

«Скажи спасибо, что есть чему болеть... На мотоциклете без шлема гонять — недолго и вообще без башки остаться...» — подумал Вася. Но все-таки повезло, что девчонка после сильного сотрясения ни рассудка, ни памяти не лишилась, можно спокойно беседовать...

Едва он так подумал — видно, сглазил — спокойному течению беседы пришел конец. Пришел, когда Яновский спросил:

— А теперь расскажите, Евгения, что вы помните о вашей поездке из Москвы сюда. О последней поездке — на мотоцикле, с Тимуром.

На лице девочки отразился самый настоящий ужас. Она замотала головой, она открывала и закрывала рот, словно пыталась что-то сказать, но ни звука не доносилось. Потом Женя уткнулась лицом в подушку и зарыдала. Сквозь рыдания и сквозь подушку невнятно доносилось:

— Нет... нет... нет...

В комнате тут же оказалась Ольга, не иначе как ожидавшая завершения допроса где-то поблизости.

— Да что же вы делаете?! — возмущенно набросилась она на Яновского. — Она же больна, ей нельзя напрягаться, нельзя долго разговаривать! Она, наконец, ребенок! Уходите!

Яновский оказался на ногах неуловимо быстрым движением — совсем как недавно, когда запрыгнул на чердак с подломившейся лестницы. Вася подумал даже, что сейчас капитан ударит обнаглевшую девицу, но обошлось. Лишь произнес ледяным тоном:

— У вас в поселке, Ольга Яковлевна, найдено двенадцать трупов. Тоже, между прочим, детей. И ваша сестра водила близкое знакомство с подозреваемыми в этих убийствах. Вы, кстати, тоже.

Яновский преувеличивал. Слегка, самую малость: двенадцатого пострадавшего нашли еще дышащим... Сейчас он находился в больнице, в тяжелейшем состоянии. Но упорно цеплялся за жизнь.

[1] Постановление ЦИК и СНК СССР 7 апреля 1935 года «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» предусматривало уголовную ответственность за ряд преступлений с 12 лет. Вопреки широко распространенному мифу, за перечисленные в постановлении преступления не предусматривалась в качестве наказания смертная казнь.

4. Допрос худрука Нахмансона

— Разделимся, — сказал Яновский, уложив на заднее сиденье «эмки» телефон и свернутую в рулон карту. — Я съезжу на завод, где работал Гараев-старший, потолкую с его начальством и коллегами. А ты отправляйся в клуб, где он играл в самодеятельности, это недалеко, пешком дойдешь. Через два часа встретимся здесь же, у дачи сестер Александровых. Надеюсь, младшая к тому времени оклемается, сможет подписать протокол.

Васе Дроздову совсем не хотелось топать куда-то пешком, да и проводить допросы в одиночку он не любил.

— Может, повестками их к нам вызовем? — предложил Вася. — Чем тут по одному разыскивать и беседовать...

— Нет. Раз уж приехали, отработаем на месте всех, кого можно. Сам видишь, что творится — военкоматовские повестки могут к свидетелям раньше наших попасть, и ищи их, свидетелей, потом по всем фронтам.

Вася понял, что от работы в одиночку отвертеться не удастся, и спросил уныло:

— Кого в клубе допросить? И о чем спрашивать?

— Всех, кто имел дело с Георгием Гараевым. Не думаю, что их там сейчас много окажется... Если режиссера, ставившего любительский спектакль, на месте нет, — узнай адрес. А что спрашивать, сам решай, не маленький. Меня вот, например, очень интересует вопрос: отчего Гараев постоянно разгуливал по поселку в сценическом образе хромого старика? В костюме, в гриме... Мне представлялось, что актеры должны гримироваться и переодеваться перед выходом на сцену... И обязательно запиши расписание репетиций того спектакля: дни, часы... Узнай, не отсутствовал ли Гараев на каких-либо репетициях. Все, отправляйся. Клуб вон там, десять минут ходьбы через парк.

Прежде чем уйти, Вася спросил, что означает упомянутая капитаном «алабайка».

— Это собака такая туркестанская, волкодав, — объяснил Яновский. — Старинная порода, еще при древних ханах алабайки помогали отары овец пасти... А сабля, что девчонка нарисовала, — не совсем турецкая. Это, Василий, бухарский клыч. Видал я такие... Причем древний клыч, прадедовский, — их лет сто назад по-другому ковать начали, с чуть иной формой клинка. Чуешь, как все одно к одному складывается?

Шагая безлюдными аллеями парка, Вася размышлял о том, что все нити этого кровавого дела тянутся в Азию, и теперь понятно, отчего расследование поручено именно Яновскому. О его туркестанских подвигах ходили по управлению легенды. Например, такая: после разгрома в жестоком бою басмаческой банды Яновский в одиночку преследовал курбаши, бежавшего с несколькими нукерами. В одиночку. Через пустыню. Без воды. И догнал, и уложил пятерых в перестрелке, и потащил раненого главаря обратно, а когда понял, что не дотащит, что оба сгинут в пустыне, — пристрелил и вернулся налегке, с одной лишь головой курбаши.

— Неужели действительно басмачи недобитые к нам перебрались? — негромко спросил он у девушки с веслом, украшавшей парковый пейзаж.

Девушка, понятное дело, ничего не ответила — стояла, уставившись гипсовыми бельмами в неведомую даль.

Народ вокруг очага культуры не роился. Перед клубом Вася обнаружил лишь невысокого сухонького старичка, медленно и тщательно намазывающего клейстером афишу на тумбе. Во всю афишу широко-широко улыбался боец в фуражке с синим пограничным околышем, и казалось, что старичок намыливает пограничнику щеки, чтобы так же неторопливо и тщательно его побрить.

С соседней афиши не менее широко и счастливо улыбалась девушка-колхозница, прижимавшая к груди огромный сноп золотой пшеницы. Поверх и девушки, и снопа тянулась наискось белая лента с надписью крупными буквами: «ВСЕ СПЕКТАКЛИ ОТМЕНЯЮТСЯ».

Вася вдруг понял, что прежняя жизнь перечеркнута сейчас такой же белой полосой, отменяющей не только спектакли, но и многое, многое другое... Ему нестерпимо захотелось вернуться в тот жаркий субботний вечер — накануне — и как-нибудь исхитриться, сделать так, чтобы все осталось по-прежнему...

Старичок на вопрос о труппе самодеятельного театра и о ее руководителе ответил не сразу — опустил кисть в ведро с клейстером, достал папиросу из латунного портсигара и явно настроился на долгий и обстоятельный разговор не только о самодеятельных артистах, но и о многих других волнующих старичка проблемах.

Вася, желая пресечь старческую словоохотливость, продемонстрировал удостоверение, — небрежно-властным, скопированным у Яновского жестом.

Старичок мигом сник, убрал папиросу обратно в портсигар и нехотя сообщил: где искать артистов, он не знает, а худрук, товарищ Нахмансон, с утра был в клубе, может, и сейчас там.

Товарищ Нахмансон и вправду оказался на своем рабочем месте — в небольшой комнатушке, захламленной старыми афишами, деталями декораций и предметами реквизита.

— Вы из Облконцерта, от Тетюрина? — радостно набросился он на Васю. — Вы концертмейстер?

— Я из другой организации, — сказал Вася и все тем же небрежным движением махнул перед носом худрука красной книжечкой удостоверения.

— А... извините... — смутился худрук. — Представляете, получено распоряжение сформировать своими силами две выездные концертные бригады для фронта. А где эти силы? Где?! У меня в драмстудии и в кружках молодые ребята с завода — так им сейчас не до концертов: одни ушли на фронт, другие из цехов не вылезают... Ну и где мне взять артистов?

Нахмансон сделал страдальческое лицо и устремил взгляд к потолку, словно там, среди трещин штукатурки, могли прятаться артисты для двух концертных бригад.

После первых же минут разговора стало ясно: худрук — личность говорливая, но импульсивная, мысли его беспорядочно скачут с одного на другое. И Васе постоянно приходилось возвращать словесный поток к главной теме. К инженеру и самодеятельному артисту Георгию Гараеву.

— Да, да, Гараев, — говорил Нахмансон, — очень талантливый молодой человек, очень... Я ведь всерьез предлагал ему поступать в ГИТИС, к Раевскому. Никогда не поздно изменить свою жизнь, говорил я ему, а там сейчас подобралось очень талантливое поколение, очень... Вы ведь видели последний спектакль студентов-гитисовцев? Его ставил...

— Давайте вернемся к Гараеву, — прервал худрука Вася. — Он давно появился в вашей драмстудии?

— Недавно, буквально в начале лета... Он ведь приезжий... из Ташкента, кажется, и здесь в длительной командировке. Я не хотел его принимать, план спектаклей был уже утвержден, все роли расписаны. У нас ведь сезон не совсем обычный, летний, главные зрители — отдыхающие, дачники, и поэтому...

— Подождите. Вы не хотели его брать в труппу, но все-таки взяли. Почему?

— Ну-у-у... Он сумел меня убедить, Георгий вообще имеет незаурядный талант убеждения. Видели бы вы, как он общался с Ферапонтовым, это наш...

— Стоп, стоп. Сумел убедить в чем? Если все роли все равно были расписаны?

— Сказал, что сумеет сыграть старика-партизана, только эта роль оставалась свободной, я хотел пригласить на нее кого-то из наших пенсионеров. Вы знаете, актеры-любители плохо умеют играть стариков, как им ни рисуй гримом морщины, как ни приклеивай седые бороды... Пластика движений другая, не старческая.

— А Георгий Гараев сумел-таки?

— Да... Он пришел ко мне в костюме и гриме, и мне показалось поначалу, что это его отец или дед. Лицо словно постарело лет на сорок, и движения соответствующие, и голос вроде бы и тот же, но со старческими нотками. Именно тогда я впервые подумал о ГИТИСе, и, знаете...

Вася привычно перебил, вспомнив об интересе Яновского:

— Он гримировался здесь, в клубе?

— Нет, нет... Георгий отказался от услуг наших костюмеров и гримера. Сказал, что все будет делать сам. Честно говоря, наш гример Ильичев и не сумел бы наложить такой талантливый грим, там ведь не на один час работы... Георгий всегда приходил на репетиции в костюме и гриме.

Вопрос, заинтересовавший Яновского, разрешился. Но взамен появился другой, и Вася его немедленно задал:

— А где Гараев научился так талантливо гримироваться, вы не интересовались?

— Спрашивал... Он сказал, что в Ташкенте... или откуда он там приехал... участвовал в самодеятельности, причем тоже играл старика, и хорошо знает, как накладывается подобный грим.

Больше ничего интересного вытянуть из Нахмансона не удалось, кроме расписания репетиций — разыскиваемый ходил на них аккуратно и без опозданий, пропустив лишь последнюю. Об оружии, хранившемся у Георгия Гараева, — о сабле и револьвере, — худрук ничего не знал, с его племянником, Тимуром, не встречался. О резне в старой часовне, разумеется, слышал (слухи бродили по поселку, обрастая самыми фантастическими подробностями), но слышал из вторых-третьих уст...

— А теперь помолчите, — без обиняков прервал худрука Вася. — Мне надо оформить ваши показания протоколом.

Пока «вечное перо» бойко бегало по бланку протокола, Нахмансон вел себя неспокойно. Ерзал на стуле, не знал, куда деть руки, и мимикой изображал какие-то сомнения и терзания. Наконец не выдержал и сказал:

— Знаете, мне не раз приходила на репетициях мысль... глупая, конечно, невозможная... но мне постоянно казалось, что Георгий не гримируется стариком. Что он при нашей первой встрече каким-то образом загримировался под молодого человека.

Разумеется, Вася не стал вносить в протокол эту глупую и невозможную худруковскую мысль.

Когда он вышел из клуба, старичка-расклейщика возле тумбы не было. Остался лишь наклеенный им поверх афиши плакат: женщина с суровым лицом призывно поднимала руку и вставал за ее спиной лес штыков — красных, словно бы уже обагренных кровью.

5. Странный улов Яновского

К даче сестер Александровых он опоздал почти на двадцать минут против условленного срока, но все равно пришлось дожидаться Яновского.

Наконец подкатила «эмка». Капитан распахнул дверцу, сделал приглашающий жест. Судя по лицу, пребывал он в глубокой задумчивости. Вася коротко доложил о походе в клуб, а про сведения, добытые старшим коллегой на заводе, ничего не спросил. Посчитает нужным сообщить — расскажет сам, а вопросы задавать бесполезно.

Яновский отмалчиваться не стал.

— Командировочного удостоверение Гараева-старшего в заводоуправлении нет. И командировочного предписания нет. И вообще ни единой бумажки нет, свидетельствующей, что он действительно прибыл сюда в командировку по обмену опытом. Зато имеется приказ от шестнадцатого мая о приеме на временную работу...

— Да как же они на оборонный завод не пойми кого приняли? — изумился Вася. — Надо задерживать. Это в лучшем случае преступная халатность, а в худшем...

— Некого задерживать. Замдиректора по кадрам, поговоривший с Гараевым и подписавший приказ, через неделю погиб. Любопытное совпадение, а?

— Да уж...

— А погиб еще любопытнее. Пошел в лес набрать сморчков — и был задран волком. Представь?

— Ну... вообще-то, случается...

Вася в детские годы каждое лето проводил в деревне у деда, в глухом углу Новгородчины, а там и не такое случалось.

— Случается, — согласился Яновский. — Да только не в сотне верст от Москвы, здесь последних волков еще в прошлом веке перебили.

— Собака? Та самая алабайка? — осторожно предположил Вася.

— Возможно... Когда отыщем их, можно будет, конечно, эксгумировать тело и сравнить укусы с зубами псины. Да только какой смысл? То дело закрыто, пристрелить собаку — и конец истории. Ты посмотри лучше, какая автобиография подшита в личном деле Гараева. Крайне любопытственный документик.

Вася открыл протянутую ему тоненькую папку личного дела. Документов там имелось всего три: анкета (отчего-то без фотографии), копия приказа о приеме на работу и та самая автобиография. Сержант смотрел недоуменно на страницу, покрытую какими-то тарабарскими закорючками, затем перевернул, но оборот оказался чистым. Снова осмотрел текст, не понимая, шифр перед ним или результат розыгрыша Гараева, пошутившего над отделом кадров. Сколько ни рассматривал, но никакого смысла в знаках, начертанных синим карандашом, не обнаружил. Лишь сообразил, что три кружка, сгруппированные в треугольник внизу страницы, очевидно, заменяют подпись.

Яновский с любопытством понаблюдал за Васиными штудиями и сообщил:

— Делопроизводительница, подшивавшая листок в дело, клянется и божится, что буквы были вполне русские и начиналась биография стандартно: я, имярек, такого-то года рождения, — а дальше она не вчитывалась. Не врет, мне кажется.

— Ну и что это значит?

— Что это значит, разузнаешь ты, Василий. Завтра, сразу с утра, не заходя на службу, отправишься к профессору Витману на Пречистенку. Я позвонил ему из заводоуправления, договорился.

— Каких наук этот профессор? Специалист по шифрам?

— Нет, востоковед. Переводчик с арабского, с уйгурского и прочая, и прочая... Если уж он не разберет эту филькину грамоту, то и никто другой ничего не поймет... А сейчас пошли, попробуем вновь пообщаться с младшей сестрой. Хотелось бы все же узнать подробности аварии.

6. Еще один Тимур

Вася появился в их общем кабинете поздним утром, но Яновского там не было. Подошел капитан лишь несколько минут спустя, вернувшись, как выяснилось, с закрытой информации для сотрудников.

— Минск, оказывается, сдали еще неделю назад, — сообщил он с каменным лицом.

— Вот как... — только и произнес Вася и с нехорошим чувством посмотрел на стену, на черную тарелку репродуктора.

В сводках, передаваемых по радио, о сдаче Минска ни слова не сказали. Просто с какого-то момента перестали упоминать название города, словно и нет на свете столицы Советской Белоруссии, и никогда не было.

— Что узнал у Витмана? Разобрался профессор?

— Разобрался... Вот оригинал. Вот перевод. Язык автобиографии...

Вася запнулся, сообразив, что успел позабыть название языка. Достал из кармана небольшую бумажку с пометками, сделанными для себя со слов профессора, и дальше докладывал, поглядывая в нее:

— Язык чагатайский, алфавит использован арабский в скорописном варианте. Писал человек грамотный, практически не допускающий ошибок.

— Понятно... И что ж тут написал наш грамотей... я, Тимур Гурган-гарай... пастырем над народами... Что за ахинея?

— Гурган — это такой титул, — пояснил Вася, сверившись со своей бумажкой. — Обозначает родство по жене с ханами династии Чингизидов.

— Гурган-гарай... Георгий Гараев... хм-м-м-м...

Яновский продолжил чтение перевода, воздерживаясь от дальнейших комментариев, а Вася вспомнил беседу с Витманом. Профессор, едва переведя первые строки, решил, что листок с автобиографией привезен из Узбекистана, причем конкретно из Самарканда. Пробасил удивленно:

— Неужели у Кара-Ниязова не нашлось своих переводчиков?

Дроздов ничего не понял, начал расспрашивать и узнал: с мая в Самарканде проводятся раскопки в мавзолее Гур-Эмир, усыпальнице тамошних средневековых властителей. И двадцать первого июня вскрыли саркофаг самого знаменитого из них, завоевавшего чуть ли не весь мусульманский мир, — Тамерлана, известного также как Аксак-Темир и как Тимур. Скелет завоевателя находился в относительно приличном состоянии, и, наверное, сделанные в ходе раскопок находки могли получить достаточно широкое освещение в прессе. Но не получили. На следующий день, двадцать второго июня, люди искали в газетах совсем иные новости... И крохотная, на два абзаца, заметочка в «Известиях» осталась почти никем не замеченной.

Так называемая автобиография инженера Гараева начиналась как раз с имени и одного из титулов Тамерлана. А заканчивалась его тамгой — теми самыми тремя кружками, чем-то вроде личного герба, — вот профессор Витман и решил, что текст прислан для расшифровки из Самарканда.

У Васи Дроздова, узнавшего о вскрытии гробницы, после того все утро вертелась в голове навязчивая мысль. Точнее, версия — бредовая и дикая, но почти все объясняющая в случившейся в Подмосковье кровавой драме...

Делиться с Яновским своими соображениями Вася пока не спешил. Хотя тот сам учил, что случайностей и совпадений в жизни не бывает. Ищи, дескать, и докапывайся, отчего все случилось и совпало именно так, а не иначе. А здесь сразу два совпадения дат... Начались раскопки в Самарканде — и спустя пять дней на заводе объявился Георгий Гараев. Как раз спустя тот срок, что нужен, чтобы добраться поездом из Средней Азии. Археологи вскрыли главное захоронение мавзолея Гур-Эмир — и последовала резня в старой часовне. Здесь разрыв во времени меньше, считанные часы, — но вполне достаточный, чтобы отправить и получить телеграмму.

7. Автобиография инженера Гараева, написанная им собственноручно (перевод с чагатайского)

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного.

Я, Эмир Тимур Гурган-гарай, сын Эмира Тарагая, милостью Всевышнего поставлен пастырем над народами, и возложил на чело мое венец царский, и ко всем относился одинаково строго и справедливо, не делая никакого различия и не выказывая предпочтения богатому перед бедным, и всегда строго хранил заветы веры и относился с подобающим уважением к людям, возвеличенным силою Божией, и щедро раздавал милостыню бедным, и терпеливо разбирал каждое дело, прилагая все усилия к тому, чтобы разобрать его как можно лучше, и не причинял правоверным без нужды никакой неприятности, и не отталкивал обращавшихся ко мне по разным случаям, и всегда был правдив в своих речах, и умел отличать правду, и никогда не давал такого обещания, которого не в состоянии был бы исполнить. Я стал первым и усерднейшим слугою Аллаха на земле и без повеления Аллаха или Пророка Его не предпринимал ничего. Без воли Аллаха я не причинял вреда ни одному из населявших землю народов. Я высоко поднял на земле знамя Ислама и в распространении веры видел всегда могучий залог собственного моего величия.

Да свершится все по воле Аллаха!

Дано 19 дня месяца раби-ассани, в год 1360 Хиджры.

8. Странности множатся

Пересказав капитану все, что запомнил из профессорских речей, Вася все же решился и поведал свою версию:

— Это хранители, товарищ капитан. Династия тайных хранителей гробницы Тамерлана. Понимаете? Их парочка приехала не из Ташкента, а из Самарканда. Приехали они в мае, потому что там начались работы по вскрытию усыпальницы. Сбежали, проще говоря. Но кто-то из их компании там, в Самарканде, остался. И сообщил, что неверные добрались до главного их сокровища, до саркофага Тимура. Вот тогда-то они и устроили здесь резню... Из мести. А искать их сейчас надо не здесь, а в Самарканде, пока что-нибудь еще не учинили. Наверняка туда вернулись.

Вася замолчал, ожидая, что сейчас Яновский разнесет его версию в пух и прах, сровняет до фундамента. Но тот лишь тяжко вздохнул и поинтересовался:

— Признайся, читал Буссенара в детстве?

Читал, еще как читал... У дедушки (у другого, не у того, что в Новгородской области) стоял на антресолях сундук, заполненный потрепанными старыми томиками с пожелтевшими ломкими страницами. И школьник Васятка Дроздов их буквально глотал, продираясь сквозь ижицы, яти и прочую старую орфографию. Сальгари и Эмар, Купер и Майн Рид, Буссенар и Жюль Верн были лучшими друзьями Васиного детства. Только какое это имеет отношение к нынешнему расследованию?

— Даже обсудить мою версию не желаете?

— Не желаю. И не пожелаю, пока ты мне не растолкуешь, какое отношение к самаркандской гробнице имеет подмосковный дачный поселок и заброшенная часовня на его окраине.

Растолковать Вася ничего не смог — и был направлен в отдел следственных экспертиз, узнать новости и поторопить экспертов.

Вернулся в кабинет Вася с новостью просто-таки сногсшибательной. Но Яновский, корпевший над разложенными по столу бумагами, отмахнулся и не стал слушать.

— Садись, пиши, — приказал он. — Надо срочно разослать новую ориентировку на розыск Гараевых.

Зачем новую? Что за срочность? Вася ничего не понимал — и в старой все приметы изложены в точности, и портреты, сделанные художником по описаниям свидетелей, коли уж ни одной фотографии в руки следствия не попало...

Но вскоре все разъяснилось.

— Как трое? — ахнул Вася, откладывая перо. — Кто третий?

Как ни спешил Яновский, но все-таки вынужден был объяснить:

— Третий — это старик, Василий. Хромой старик... Это был не Георгий Гараев в гриме. Совсем другой человек. Хотя, судя по внешнему сходству, близкий родственник, возможно, его отец.

Как выяснилось несколько позже, капитан детально сравнил информацию, собранную вчера им и Василием порознь. И проявились крайне любопытные факты. По меньшей мере четырежды инженер Георгий Гараев сумел каким-то образом раздвоиться и существовать в двух ипостасях одновременно: и принимал участие в вечерних испытаниях кузнечного оборудования в цеху, и репетировал пьесу в клубе. Четырежды. Ну а поскольку советская наука раздвоения людей категорически не допускает, вывод из этого факта следовал однозначный...

Лишь когда новая ориентировка отправилась к машинисткам, Вася смог наконец поделиться своей сногсшибательной новостью:

— Вещдок пропал!

— Случается... — равнодушно откликнулся Яновский.

И в самом деле, случалось такое изредка с вещественными доказательствами, особенно с ценными: то золотые часы непонятным образом затеряются, то еще какая-нибудь ювелирка пропадет... Оргвыводы после пропаж бывали весьма серьезные, до трибунала включительно, но занималась ими контрольно-инспекторская группа.

— Наш вещдок! Ножны от старой сабли!

— Как?! — мгновенно вскинулся Яновский.

Произошло следующее: рано утром мимо поста на центральном входе спокойно и деловито прошествовала внутрь крупная собака. Постовые заочно обругали разгильдяев-кинологов, но ничего не предприняли — псина была в ошейнике, но без намордника, зубы ого-го какие, не открывать же по ней стрельбу на поражение... Спустя примерно полчаса, точное время никто не засек, собака протопала обратно, причем несла в зубах нечто, сначала показавшееся постовым не совсем обычной палкой-поноской... На деле же то были ножны, но когда постовые это сообразили, собака быстренько прошмыгнула на улицу и исчезла, как и не было. В общем, в данный момент между службой внутренней охраны, кинологами и бюро техэкспертиз разрастается скандал с сочинением рапортов друг на друга касательно служебной халатности и прочих нехороших вещей. Причем, что интересно, ножны в это утро лежали не в опечатанной кладовой вещдоков, а остались со вчера в лаборатории, у экспертов. И те клянутся, что лаборатория была заперта, а ключ сдан. Собаки же, умеющие пользоваться ключами, тем более отмычками, даже на Божедомке, в «Уголке Дурова», едва ли отыщутся... Ну и, разумеется, пес полностью соответствовал описанию Жени Александровой.

— И ты молчал?! Мы, мать твою, рассылаем ориентировки по всей стране, а по крайней мере один из троицы спокойно гуляет по Лубянке с собакой?!

— Я не молчал. Я хотел сразу доложить, но вы, товарищ капитан, не позволили — дескать, не важно, после...

Яновский скрежетнул зубами. В самом буквальном смысле скрежетнул — звук был негромкий, но крайне неприятный.

Неизвестно, что бы он высказал Васе и чем бы разговор закончился, но тут зазвонил телефон.

— Яновский у аппарата. — Пауза. — Понял, выезжаем.

Трубка вернулась на рычаг, а Яновский стал торопливо складывать бумаги в сейф, приказав коллеге:

— По коням, Василий. Уцелевший в часовне пришел в себя и способен к разговору.

9. Старая боевая кляча

О комфортной поездке в «эмке» осталось только ностальгически вздыхать... Как раз сегодня гараж управления приказом наркома ополовинили, забрали машины для фронта. Ладно хоть Яновский сумел договориться с шофером ведомственной полуторки, ехавшим в Рузу, иначе бы пришлось добираться своим ходом. Кое-как, потеснившись, они вдвоем уместились в кабине. Но лучше так, в тесноте, чем в кузове.

По дороге Вася вспомнил, что, отвлекшись на эпопею с собакой и ножнами, не поведал капитану заключение экспертов по телефону, изъятому в «штабе». Заключение ему сообщили на словах, акт экспертизы пока не успели оформить, и он пересказал Яновскому главное: по телефону никому и никуда позвонить нельзя — в нем сгорела катушка, и сгорела, судя по всему, давно, — очевидно, потому телефон и выбросил прежний владелец.

Капитан этот факт комментировать при шофере не стал и, лишь когда они высадились у больницы, произнес задумчиво:

— Любопытное кино получается, Василий. Тимур Гараев звонит по телефону, звонить не способному в принципе, — и люди слышат его голос с расстояния в полкилометра. Георгий Гараев пишет автобиографию арабскими закорючками — а замдиректора и делопроизводительница читают русский текст. Жаль, что в клубе никто не додумался сделать фонограмму репетиции... Хотел бы я послушать, как в действительности говорит Гараев-старший. Слышат-то все чистый, без акцента, русский...

Вася ничего не ответил, но подумал: «Тут у вас, товарищ капитан, даже не буссенаровщина... Тут у вас табачок покрепче».

Рузская райбольница была небольшая, одноэтажная. И, что уж греха таить, захудалая, ни оборудованием, ни специалистами не славящаяся, — серьезные хвори тут старались не лечить, отправляли тяжелых больных в Звенигород или в столицу. Но несовершеннолетний Петр Пятаков, чудом выживший после трех сабельных ранений, остался здесь — врачи сошлись во мнении, что любая перевозка прикончит раненого. Две недели Пятаков болтался между жизнью и смертью, но все-таки выбрал жизнь...

К разговору больной, в принципе, оказался способен, но надо было обождать часок: сейчас он спит, приняв снотворное, и будить его не рекомендуется... О состоянии Пятакова им сообщил заведующий отделением доктор Колокольчиков, седой, представительный джентльмен на восьмом десятке. Вася, увидев его в больнице, удивился — в ходе следствия ему доводилось встречаться с доктором в дачном поселке, но еще неделю назад тот был пенсионером, десять лет назад оставившим медицинскую практику.

— Снова в строю, Федор Григорьевич? — спросил Яновский.

— Пришлось, знаете ли... Персонала в больнице мало осталось — многих сразу забрали на фронт, в санбаты, а три дня назад пришла еще одна разнарядка, отрядить семь человек в формируемый санитарный поезд... Но ничего, голова еще работает, да и руки ничего не позабыли. Так что старая боевая кляча борозды не испортит.

— Понятно... Но все-таки вы можете как-то разбудить Пятакова? Дело срочное.

— Совершенно не рекомендуется, последствия могут быть непредсказуемые. Новая кома, например. Или смерть. Чтобы не терять времени, побеседуйте пока с Женей Александровой. Девочка сама хотела с вами поговорить, она сейчас в восьмой палате.

— Снова в больнице? — удивился Яновский.

— Да... Ольга, сестра, теперь уезжает каждый день до вечера в Москву — ее институт досрочно прекратил каникулы, готовят ускоренный выпуск. А Жене все еще нужен постоянный уход.

— Поговорим... — Яновский согласно кивнул. — Но у меня есть маленькая просьба. Вы можете вколоть ей что-нибудь успокоительное? Или пилюлю дать? При нашей последней встрече Евгения впала в истерику, когда речь зашла об аварии на ночной дороге. И не смогла продолжить разговор.

— Не надо ничего вкалывать — у нее в крови сейчас достаточно успокоительного. Девочку мучили ночные кошмары, и я... В общем, беседуйте спокойно. Истерик не будет.

10. Второй допрос Жени Александровой

— Помните, вы интересовались запиской Тимура? Той, что я позабыла на их даче? — спросила Женя. — Так вот, я вспомнила, что получила от него еще одну, вторую записку, позже, вместе с ключом от квартиры и почтовой квитанцией. Я поискала и нашла ее. Только вот... только с ней произошло что-то очень-очень странное... Посмотрите.

Девочка достала из книжки, лежавшей у изголовья кровати, записку, вложенную на манер закладки. Протянула Яновскому. Тот осмотрел листок, передал Васе.

В общем-то, стоило ожидать... Те же синие закорючки, что и в «автобиографии», только в меньшем числе, всего полторы строки. А снизу подпись-тамга из трех синих кружков.

— Вы, Евгения, знаете арабский алфавит? — спросил Яновский таким обыденным тоном, словно интересовался, известна ли Жене таблица умножения.

— Там был наш алфавит и слова все наши, понятные. Я не знаю, что произошло с запиской и как такое могло случиться.

Вася тоже не знал... В голове крутились несвязные мысли про симпатические чернила, про исчезающие и проступающие буквы, про другие хитрые шпионские штучки, но Вася, не колеблясь, поставил этим мыслям диагноз: «Буссенаровщина пополам с майнридовщиной».

— С запиской мы разберемся, — пообещал Яновский, убирая листок. — А сейчас все-таки расскажите нам, что произошло на дороге той ночью.

Доктор Ф. Г. Колокольчиков не ошибся: истерики на сей раз не случилось. Напротив, рассказывала Женя спокойно, голосом отстраненным и равнодушным, словно пересказывала скучный фильм или неинтересную книгу.

Она уснула на сиденье мотоцикла, прижавшись в спине Тимура. Сейчас не очень понимает, как сумела... под рев мотора, на тряской дороге... Но все-таки уснула.

Снилось странное.

Словно она по-прежнему сидит, обхватив Тимура руками, — но уже не на мотоцикле, а на крупе несущегося вскачь коня. А под пальцами не кожа мотоциклетной куртки, а разное: то мех, то мягкая теплая ткань, то холодная кольчатая сталь доспеха. И вокруг была вовсе не та старая заброшенная дорога, куда они свернули, опасаясь орудовцев. Нет, дорога была долгая, как жизнь, и дни мелькали, сменяясь ночами, стремительно, словно в кино, запущенном с бешеной скоростью. Мелькали мимо люди — очень-очень быстро, так, что и не разглядеть, и мелькали горы, и леса, и песчаные пустыни, и мелькали странные города — то величественные, тянущиеся к небу высокими башнями, то гибнущие, рушащиеся в дыму и пламени. А они все скакали, скакали, скакали... И были звезды над головой, почему-то были и ночью, и днем — очень яркие, и очень их было много, больше, чем в самые звездные августовские ночи.

А потом она проснулась. Или очнулась... От громкого, душераздирающего визга тормозов. Потом был страшный удар... Ну а потом, как объяснили ей доктора, начался посттравматический бред, и он, наверное, никому не интересен...

— Нам интересно все, — мягко сказал Яновский. — Рассказывайте все до конца, Евгения.

И она рассказала...

Женя лежала на земле. Ничего не болело, но и шевельнуться она не могла. Недавний сон ее не исчез, не растаял без следа, он перемешался с реальностью в какой-то непонятный тягучий бред. Дорога, которой они проскакали, никуда не исчезла, она свернулась вокруг них в кольцо, словно змея, кусающая свой хвост, и были вокруг и горы, и горящие города, и бескрайние степи — все одновременно. Над головой пылали звезды — яркие, как театральные прожектора.

Но она не смотрела вверх или по сторонам, видела все краем глаза. Она смотрела на Тимура. Удивительно, но Тимур уцелел и стоял на ногах. Но творилось с ним в том бреду неладное... Он менялся на глазах, будто кусок воска, меняющий вид и форму в пламени свечи. Становился то выше ростом, то ниже, то казался похожим на своего дядю, на инженера Георгия Гараева, то на того страшного старика, которого дядя изображал в самодеятельности... И Женя поняла, что проснуться ей не удалось, потому что наяву так не бывает.

Он что-то ей говорил — и когда выглядел как Тимур, и когда казался совсем не Тимуром. Губы шевелились, но Женя не слышала ни звука.

Старик шагнул к ней, тяжело хромая, но нагнулся над Женей уже четырнадцатилетний мальчишка, и поцеловал ее в лоб, и сказал что-то, снова беззвучно, она как-то сумела прочитать слова по движениям губ или же просто догадалась... Он сказал, что любит ее и скоро за ней вернется. Потом он ушел, наверное, за помощью, и...

— И он за мной не вернулся... — тихо и безжизненно произнесла Женя и повторила еще тише: — Он за мной не вернулся...

Больше она не сказала ни слова, сколько они ни спрашивали. Смотрела вверх невидящим взглядом и явно находилась сейчас не в больнице, а где-то на привидевшейся ей дороге, среди бескрайних пустынь и пылающих городов...

Впрочем, долго задавать вопросы не позволил доктор Колокольчиков, прогнавший их из палаты. Ступайте, дескать, к Пятакову, сейчас его перевязывают, а потом можно будет поговорить, но недолго, полчаса, сорок минут в крайнем случае.

11. Допрос Петра Пятакова

Петя Пятаков, известный также под прозвищем Фигура, хоть и считался одним из первых хулиганов во всей округе, но парнем оказался на редкость сообразительным. И только оттого, наверное, остался жив, лишившись пальца на левой руке и заполучив страшную рубленую рану на темени: прикинулся мертвым, не стонал, не шевелился... И уцелел, избежал еще одного сабельного удара.

А сейчас сообразил, что за все его художества в чужих садах и огородах никто уже не накажет, — и отвечал без уверток, хоть и старался не афишировать особо свои хулиганские «подвиги».

Из вопросов и ответов сложилась примерно такая история.

Нет, они с Тимкой Гараевым не дружили, наоборот, их компания враждовала с этими фашистами... Он, Фигура, вообще не понимает, как Тимка сумел подмять под себя большинство поселковых мальчишек, да и многих деревенских. Приехал совсем недавно не пойми откуда, никого тут не знал, а вот как-то сумел, заболтал, уговорил...

Старая часовня? Нет, началось все не в часовне, а возле дома номер двадцать четыре, что в Кривом переулке. Кто в том доме живет — он, Фигура, не знает, никогда не интересовался. Но клубничные грядки в саду знатные, крупная клубника, сладкая, и самая ранняя в поселке, уже в середине июня хоть ведрами собирай... Да почему же лазил? И в щель забора все прекрасно видно.

В общем, субботним вечером возвращались они из парка, своей компанией, десятка полтора парнишек. Что в парке делали? Так праздник же, десять лет заводу отмечали, карусели работали и вышка парашютная, потом концерт был, потом танцы... В общем, возвращались они Кривым переулком и решили в тот сад заскочить, скушать по паре клубничин, от хозяев не убудет — все равно дрозды и прочие вредные птицы больше склюют.

Только через забор перемахнули, до грядок даже не дошли, — Тимка со своей бандой налетел. Фонарями в глаза слепят, хватают, руки выворачивают... Со всех сторон окружили, не уйти. Всех скрутили, никто не сбежал. Да, Мишку Квакина тоже скрутили, но потом отпустили зачем-то, и оттого он, Фигура, когда выпишется из больницы, непременно задаст старому приятелю пару вопросов.

Так их осталось двенадцать, еще двое парней по Кривому переулку не пошли, им надо было в другую сторону. Вот не стоило в сад сам-тринадцать лезть, оправдалась дурная примета, еще как оправдалась...

В общем, отвели их в старую часовню, заперли. Почему не пытались выбраться? А как? Дверь железная, на окнах решетки, поверх них ставни, а сама часовня хоть старая, да крепкая, без лома стены каменные не раздолбать.

Не кричали и на помощь не звали, место глухое, никто там по ночам не ходит. Сидели, ждали утра. Не спалось на голом камне. Утром, думали, хоть кто-то мимо к речке пойдет, услышит, отодвинет засов...

Почти дождались... За окном уже небо светлеть помаленьку начало — и тут засов заскрежетал, дверь распахнулась. Человека, что снаружи стоял, и не разглядели толком, весь в темном, но сабля, что в руке поблескивала, хорошо была видна...

Человек шагнул внутрь. А дверь у него за спиной снова захлопнулась. И началось...

Он, Фигура, почти сразу по голове получил — руку подставлял, да не помогло, клинок всю располосовал и все равно по темечку врезал. Упал, кровь лицо залила — и как остальные погибли, не видел. Но закончилось все быстро. Поначалу-то полный бедлам: все орут, кто-то рыдает, кто-то в дверь железную кулаками лупит. Но и минуты не прошло, как все стихло. И он, Фигура, притих, мертвым прикинулся.

Потом почувствовал, как его за ноги взяли, по полу поволокли... И все, отключился. Но ненадолго совсем, потому что очнулся все в той же часовне. Услышал голоса, но глаза открывать не стал, их и не разлепить толком было из-за крови. Как понял, что еще в часовне? А там звуки особые, ни с чем не спутаешь, эхо от потолка отражается гулкое... Так вот, один из говоривших точно Тимка Гараев был, а еще два голоса незнакомые, взрослые. Старик? Может, и был один из говоривших стариком, он, Фигура, особо не вслушивался, у него другая забота была — не застонать, себя не выдать.

О чем разговор шел, не понял. Не по-нашему говорили. И не по-немецки — у него хоть и трояк в школе по немецкому, но язык бы опознал. Однако понял, что спорили о чем-то говорившие, переругивались. А еще постоянно какого-то Толика вспоминали, даже звали его: «Толик, ау! Толик, ау!» — с акцентом звали, но понять можно... Видать, у них в банде еще какой-то Толик состоял, да не пошел в часовню, забоялся. А может, и пришел, но позже, потому что он, Фигура, снова сознание потерял, и уже надолго, только здесь, в больнице, и очнулся...

Яновский начал выспрашивать про приметы человека с саблей — хотя бы рост и телосложение, но Фигура ничего определенного сказать не смог, был лишь уверен, что клинком орудовал не Тимка Гараев, а кто-то взрослый. Затем в дверях палаты появился доктор Колокольчиков и начал с осуждающим лицом жестикулировать, демонстрируя свои карманные часы на цепочке.

Яновский, едва очутившись в коридоре, зачем-то вытащил из планшетки табель-календарь, заглянул в него... Скривил губы сильнее обычного и спросил:

— Где у вас ближайший телефон, Федор Григорьевич? Надо срочно позвонить в Москву.

12. Тещины блины

Полуторка к тому времени уже загрузилась на местной швейной фабрике комплектами обмундирования и укатила обратно. К дачному поселку не ходили ни автобусы, ни другой транспорт, и попуток тоже было негусто. Кончилось тем, что Яновский с Васей отправились на колхозной подводе — та ехала в соседствующую деревню Петрищево, и возница согласился сделать небольшой крюк. Хотя, конечно, при нужде сделал бы и большой, и специально бы съездил: офицерам НКВД (на сей раз оба были в полной форме) отказывать не принято.

Вася вообще чувствовал себя гораздо увереннее, когда люди сразу могли разглядеть его «кубари» и понимали, с кем имеют дело. Он с легкой завистью поглядывал на «шпалы», украшавшие петлицы Яновского, и на орден, привинченный к капитанскому френчу, — и утешал себя мыслью, что немцы двинули через границу ходко и дерзко и до зимы война едва ли закончится, — еще успеет на фронте заработать и повышение в звании, и орден на грудь, а может, и не один...

Орден Яновский носил, кстати, необычный и очень редкий. Звезда, но значительно крупнее нашей Красной Звезды, и не с красными, а с золотисто-желтыми лучами, и нет на ней ни красноармейца с винтовкой, ни серпа с молотом, вообще нет никакой советской символики — в центре голубой эмалевый круг с мусульманским полумесяцем. Капитан как-то растолковал под настроение: чеканили и выдавали эти ордена в только что учрежденной Бухарской республике, где на монетном дворе сохранился большой запас заготовок для старых эмирских орденов, — вот и делали награды из того, что нашлось под рукой.

Возница — средних лет, со щетинистым лицом — поглядывал на своих пассажиров с явной опаской и старался вести себя тихо и незаметно. И на несколько вопросов, что задал ему Яновский, поначалу отвечал коротко и односложно. Но потихоньку осмелел, ответы стали более развернутыми, а узнав под конец пути, что подвезти чекистов надо к милицейскому участку, даже пожаловался на участкового, не принявшего у него заявление о краже новенького хомута. Чувствовалось, что проблему украденного хомута колхозник принимает близко к сердцу.

— Ну, вот как так можно? — риторически вопрошал он. — Раз война пришла, так ведь и с расхитителями надо по законам военного времени, правильно? Не в тюрьму их слать, чтоб их там кормили-поили да охраняли. А вот вывести одного на площадь, да и повесить с табличкой на груди — расхититель, мол, народной собственности... Одного так подвесить — десятеро других зарекутся чужие хомуты воровать, правильно?

— Ты народную-то собственность со своей не путай, — неприязненно оборвал Яновский монолог возницы. — Вот здесь останови, приехали.

Участковый Скляренко оказался на своем рабочем месте и как раз собрался перекусить — вскипятил чайник, развернул объемистый сверток с бутербродами... Увидев прибывших, смутился, покраснел, быстренько смахнул провизию в ящик стола, вскочил, торопливо нахлобучил фуражку и вытянулся в уставной стойке.

— Извините, товарищ капитан госбезопасности... Мне никто не звонил, не предупреждал о вашем приезде, вот и решил немного...

— Подкрепляйся, подкрепляйся... Можешь и нам чайку налить и по бутерброду выдать. Силы ночью понадобятся.

— Угощайтесь, конечно же... Мне теща все равно больше, чем надо, дает. Как на убой кормит, не иначе как к ноябрьским зарезать собралась...

Увидев по лицу Яновского, что шутку не оценили, участковый смутился еще больше. Был он, действительно, склонен к полноте и наверняка недолюбливал ежегодную сдачу спортивных нормативов.

— На тебя тут жалоба поступила от населения... — сказал капитан словно между прочим, откусывая от бутерброда.

— Что за жалоба? — мгновенно насторожился Скляренко.

— Заявление о краже не принял.

— А-а-а, Свиридов... — Участковый скривился, словно кто-то подлил ему в чай изрядную толику крепкого уксуса. — Гнилой человечек... Сам колхозный хомут пропил, даже знаю, с кем пропивал, а потом заявление о краже настрочил. Времени сейчас нет им заняться, под «семь-восемь» подвести...

Помолчали, приканчивая тещины припасы, та и в самом деле расстаралась. Затем Скляренко осторожно спросил:

— Разрешите уточнить, товарищ капитан: а зачем вам силы ночью понадобятся?

— Не вам, а нам, всем троим, — ответил Яновский. — Как стемнеет, будем брать в старой часовне банду Гараевых.

Вася от удивления чуть не подавился булкой с колбасой.

13. Операция «Старая часовня»

Часовня хоть и числилась расположенной по Малой Овражной улице, но находилась очень далеко от домов, там, где улица уже превращалась в тянущуюся к реке тропинку.

Небольшое кирпичное здание, наверху — купол, испещренный многочисленными прорехами, а крест с него сковырнули много лет назад.

Вася Дроздов здесь, в часовне, уже бывал — но лучше бы не бывал! — и не хотел приходить снова. Следы побоища, наверное, прибрали и замыли кровавые потеки со стен и пола, но все равно — не стоит лишний раз появляться в таких местах, за версту шибающих болью и смертью... И он пытался отговорить Яновского от похода сюда засветло, на разведку: не спугнуть бы, дескать, Гараевых, вдруг они издалека, из укрытия наблюдают за часовней. Капитана такие резоны не убедили: не беда, пусть наблюдают — после того, что здесь стряслось, визиту людей в форме не удивятся.

Участковый Скляренко на разведку не пошел, он и без того знал все окрестности досконально. И Вася, едва они с Яновским остались вдвоем, немедленно обрушил на капитана град вопросов. Почему тот уверен, что банда заявится в часовню? А если заявится, то почему именно сегодня ночью? И не лучше ли в таком случае вызвать подмогу и надежно, двойным кольцом, оцепить всю округу?

Яновский ничего объяснять и растолковывать не стал. Буркнул:

— Сейчас все сам поймешь.

И, сорвав печать, отпер навесной замок ключом, полученным от участкового. Замок был пустяковый — ломом сковырнуть работы на полминуты, сбить большим камнем — на минуту, не более.

Вошли. Никого внутри, разумеется, не было, хотя Вася, входя, расстегнул на всякий случай кобуру с табельным ТТ. Яновский покосился на этот жест, но ничего не сказал. Сам он к своему нагану даже не потянулся. Яновский с туркестанских времен признавал в качестве личного оружия исключительно наган и не желал сменить его на что-нибудь более современное — дескать, и перекос патрона не грозит, и осечка не так страшна, как в автоматическом пистолете, и с предохранителя снять не позабудешь за отсутствием такового.

Внутри ничего не осталось от той поры, когда часовня распространяла опиум для народа. У дальней от двери стены имелось небольшое возвышение, там, очевидно, некогда стоял алтарь или что-то вроде него, Вася слабо разбирался в церковных премудростях. Над бывшим алтарем в стену углублялась ниша приличных размеров, словно строители часовни хотели пробить третье окно, однако в ходе работ передумали. Наверное, в нише висела раньше самая ценная здешняя икона, но давно канула.

Из былого интерьера часовни уцелела только роспись на стенах, да и то частично — со стены с нишей ее почти всю отдолбили, две боковых стены остались почти нетронутыми.

Здесь и в самом деле прибрали, пол был чистый, похоже, даже вымытый. Лишь на стенах остались кое-где следы — их пришлось бы снимать вместе со штукатуркой, но побуревшая и впитавшаяся кровь уже не казалась кровью.

— Смотри, — показал Яновский под ноги.

Вася теперь хорошо смог увидеть то, что в прошлый визит не разглядел под лежавшими телами и лужами крови. На полу был изображен большой, почти во все помещение, круг. Он, словно апельсин на дольки, делился на двенадцать радиальных секторов, и в каждом имелся свой астрономический символ: серп убывающей луны и серп прибывающей, солнечный диск и что-то еще — дальние сектора Вася плохо видел, света, попадающего сквозь прорехи в куполе, не хватало, чтобы толком осветить часовню.

Он понял: окровавленные тела не просто так были разложены на полу, образуя странную фигуру, а лежали каждое на своем секторе... А еще понял, отчего тимуровцы отпустили тринадцатого — Квакина, вожака конкурирующей компании. Но все равно не мог взять в толк, как из этого следует, что банда вернется на место преступления.

— Не туда ты смотришь, — досадливо сказал Яновский, не иначе как видевший в полумраке значительно лучше Васи. — Ты вон куда посмотри...

Капитан сдавил рукоять «вечного фонаря», полученного от щедрот участкового, динамка зажужжала, раскручиваясь, затеплившийся луч света стал ярче, сильнее — и уперся в один из дальних секторов.

— Узнаешь?

Как не узнать... Три кружка, расположенных треугольником — «Три луны», тамга Тамерлана, символизирующая вечность и единство прошлого, настоящего и будущего, и что-то там еще символизирующая, профессор Витман говорил, но Вася остальное не запомнил...

Вопросов в голове теснилось множество, но он не спешил их задавать, просто уставился на Яновского ожидающе. Капитан вздохнул и начал объяснять:

— Читал я книжку много лет назад, и автора забыл, и название, но один любопытный факт запомнился. Есть в Италии, не помню в каком городе, собор...

В часовне и вправду имела место своеобразная акустика — своды работали словно огромный резонатор, отражая и усиливая звуки. Капитан говорил по обыкновению негромко, но его голос звучал, как у оратора с трибуны на первомайском митинге, — и Яновский еще сильнее сбавил тон.

— Так вот, собор... А в нем — маленькая медная пластинка, в пол заделанная. И один раз в году, в летнее солнцестояние, в полдень, — ровнехонько на эту пластинку должен солнечный луч попасть из специального отверстия в куполе. Только в этот день и час, ни в какой другой.

— А зачем? — недоуменно спросил Вася.

— Проверка. Если хоть чуть-чуть сместится солнечное пятнышко, значит, фундамент «поплыл», меры надо принимать... Но уже полтысячи лет все в порядке, архитекторы в те времена туго свое дело знали.

— Здесь такая механика уже не сработает... Вон сколько дырок-то в крыше появилось, пойди найди среди них нужную.

— Сейчас найдем... — Взгляд Яновского зашарил по стенам. — Вот оно, гляди... Да нет, левее и ниже, под ногами у старца с нимбом.

Действительно, это солнечное пятнышко трудно было спутать с другими. Вернее, три круглых пятнышка, сгруппированные в треугольник.

— Я его в прошлый раз заметил, случайно, — объяснил капитан. — Подивился тогда, отчего дыра в крыше такой странной формы получилась. А когда под автобиографией Гараева тот же знак увидел, тут-то в голове и начало все складываться одно к одному.

В голове же Васи Дроздова ничего ни с чем складываться упорно не желало. В чем он честно сознался. Яновский объяснил:

— Здесь, понятное дело, не об устойчивости фундамента речь идет. Здесь пятнышко на секретное место указывать должно — где спрятано что-то или ход куда-то открывается.

— Ничего не понимаю... Отчего они всю свистопляску глубокой ночью устроили, а не в полдень? Если нужен солнечный свет?

— И я не понимал. До сегодняшнего допроса Пятакова не понимал. А сегодня сообразил: свет нужен не солнечный, а лунный. Вот, смотри...

Яновский прошагал поближе к нише, вновь раскрутил динамку и посветил под ноги.

— Гляди, в каком порядке знаки расположены. Сначала солнечный диск, их тут в разных секторах целых четыре штуки, но именно у этого больше всего лучей, — значит, обозначает летнее солнцестояние. Затем, по часовой стрелке, наши три кружка. Затем большой кружок — полная луна. И вся механика, как ты выразился, сработает в первое полнолуние после летнего солнцестояния.

— И оно, полнолуние, сегодня? — догадался Вася.

— Сегодня. Гараевы тоже не сразу насчет полнолуния сообразили, оттого и наворотили дел в ночь летнего солнцестояния. Но все-таки сообразили. Они в том споре, что Пятаков услышал, не Толика какого-то поминали. Парень язык не знал и ошибся по созвучию, а они насчет полнолуния речь вели... Толык-оу — полная луна по-узбекски.

Вася понял все — и одновременно не понял ничего. Все ведь ниточки до сих пор вели в Среднюю Азию, так? Но откуда у недобитых туркестанских басмачей знания о секрете подмосковной часовни? Что они вообще тут искали и зачем?

Яновский строить версии на сей счет не пожелал.

— Возьмем их, но не на подходе, а когда вскроют тайник — и все узнаем.

— Но почему втроем будем брать? Почему вы, товарищ капитан, подмогу не вызвали?

Яновский помолчал, словно размышляя, отвечать или нет. Потом все-таки ответил. Оказывается, он пытался запросить подмогу — по телефону, из райбольницы, едва лишь сообразил насчет полнолуния. Но начальник отдела, очень некстати вернувшийся из командировки, даже слушать ничего не пожелал ни о подкреплении, ни о соборах и часовнях, ни о прочих солнцестояниях-полнолуниях. Лунин дал двое суток для завершения дела и приказал жестко прессовать ребятишек-тимуровцев на предмет признательных показаний о резне в часовне.

— Так что, Василий, без Гараевых мне лучше в управление не возвращаться... — констатировал Яновский. — Пойдем обратно, пусть Скляренко придумает, где нам подремать пару часов. Засада до утра может затянуться.

14. Завершение операции

Июльская ночь выдалась теплой, но после полуночи от реки потянуло прохладой, и Вася, стоявший неподвижно, потихоньку начал зябнуть. Хотелось пройтись, размяться и согреться, но он застыл без движения: гости могли пожаловать в любой момент.

К часовне можно было подойти с трех сторон — либо по тропинке, доходившей до ворот, либо через одну из двух лазеек в ограде. Разумеется, при минимальных спортивных навыках недолго перелезть через ограду в любом месте, но Яновский посчитал, что хромой старик (а капитан не сомневался, что тот сегодня заявится) едва ли станет заниматься подобными трюками.

Поэтому их троица разделилась. Капитан наблюдал за воротами и тропинкой, Вася — за той лазейкой, что вела в сторону речки, а участковый Скляренко — за той, что выходила на кустистую пустошь, где днем обычно паслись козы, привязанные на длинных веревках. Причем и Вася, и участковый смогли бы увидеть входящих в ворота, но в конце их пути, когда те уже приблизились бы к ограде. Однако если Гараевы проявят осторожность и двинутся через лазейку, то двое других охотников их не заметят, и тогда придется подавать условный сигнал — крик козодоя. Вася надеялся, что сумеет не оплошать и похоже изобразит голос этой ночной птицы, Яновский долго их с участковым натаскивал и наконец счел результат удовлетворительным.

Время шло. Никто не появлялся. Обещанная луна выкатилась на небо огромным ярким шаром и отлично подсвечивала округу. Но сколько Вася ни вглядывался, ничего подозрительного не замечал. Иногда чудилось какое-то движение теней, но это всего лишь легкий ночной ветерок шевелил ветви.

Делать было решительно нечего. И в голове у Васи вновь зароились мысли, обозванные им самим «буссенаровщиной и майнридовщиной». Не очень связные: о подземелье под часовней, набитом сокровищами... не обязательно золотом и прочими драгоценностями. Может, там какие-нибудь старинные тайные манускрипты, может быть, сама библиотека Ивана Грозного, чем черт ни шутит... Потом мысли перекинулись на древний и кровавый ритуал, единственно способный сокровищницу открыть, а никак иначе — ни отбойным молотком, ни взрывчаткой — не получится. Потом Вася подумал, что убийцы наверняка члены какой-то тайной восточной секты, потом...

Потом откуда-то из-за спины долетел протяжный звук, словно завелся в отдалении мотоциклетный двигатель, поработал немного и заглох, захлебнулся.

Козодой!

Вася успел выдернуть из кобуры пистолет, и успел даже вспомнить наказ Яновского: «Стрелять только по конечностям!» — и лишь потом сообразил, что звук донесся с той стороны, где ни капитан, ни Скляренко оказаться никак не могут.

Настоящий козодой... Принесла же нелегкая эту редкую для Подмосковья птицу.

Вася напряженно всматривался в ту сторону, где таился в кустах капитан: вдруг решит, что сигнал подал младший коллега? Всматривался — и неожиданно увидел четкие силуэты на освещенной луной тропинке.

Они? Или... Один, два... нет, их там четверо, может, какие-то запоздалые прохожие?

Но сомнения быстро развеялись: один из идущих сильно хромал, а другой был ниже ростом и рядом с ним виднелся силуэт громадной собаки, ведомой, очевидно, на поводке.

Хорошо, что засаду устроили в отдалении, к тому же учли направление ветра, собака не учует чужаков... Ну, если честно, это Яновский все учел, выбирая позиции, и про собаку не забыл...

Согласно предварительному плану, капитан должен был взять на себя инженера Гараева, участковый — хромого старика, а Васе, таким образом, доставался Тимур. На справедливое возмущение: отчего именно ему придется брать худосочного недоросля? — Яновский ответил веско: «Потому что с ним может быть собака, и она тоже на тебе. Помнишь, что случилось с замдиректора в лесочке? Этот пес может оказаться поопаснее и клыча, и револьвера...»

Как в воду глядел Яновский, собака с ними. Но кто же четвертый? Кого держит за руку Тимур Гараев? Фигурка у четвертого невысокая, наверное, тоже подросток...

Донесся еле слышный скрип ворот, темные силуэты исчезли за оградой. И тут Васю осенило. Наверное, сыграла свою роль «майнридовщина», что крутилась в голове совсем недавно, — Вася сообразил, кого ведет к часовне Тимур и зачем. Их проклятый ритуал не сработал вовсе не из-за того, что для него была выбрана не та ночь, но из-за того, что один из двенадцати остался жив! И сейчас в часовню привели замену для выжившего Пятакова! Привели, чтобы убить!

Додумывал он мысль уже на ходу, выскочив из густой тени деревьев, где прятался. Бежал быстро, но бесшумно, благо под ногами оказался ровный покос. Яновский был уже у ворот, ему пришлось преодолеть вчетверо меньшую дистанцию.

Вася хотел было сразу, вопреки всем оговоренным планам, двинуть к часовне. Он был уверен, что капитан тоже разглядел, кого ведут на убой, и сообразил, что это означает.

Похоже, не сообразил — удержал Васю, смотрел недоуменно. Пришлось уткнуться ему губами чуть ли не в самое ухо и торопливым шепотом изложить свои соображения.

Яновский покачал головой и тем же манером тихонько ответил:

— Успокойся, я видел, кого они привели. Никого убивать сегодня не будут. Действуем по плану.

До ворот тем временем добрался Скляренко, не то выбравший кружной путь, не то слегка вздремнувший на посту. В руке участковый, как и Вася, держал ТТ, матово поблескивающий в лунном свете.

В часовне что-то происходило. Горел неяркий свет, пробиваясь сквозь щели ставен и прорехи купола. Доносились тихие голоса, слов не разобрать, и еще какие-то звуки непонятной природы.

Сейчас часовня стала для банды ловушкой, мышеловкой — ни в дверь, ни в окна не сбежать в ярком лунном свете и под прицелом трех стволов. Но если бандиты заподозрят неладное, часовня превратится в самую настоящую крепость, способную долго сопротивляться, — по меньшей мере один ствол у Гараевых имелся, а может, и не один, и все подходы к двери отлично простреливались изнутри.

План предусматривал быструю атаку в тот момент, когда бандиты доберутся до цели своих поисков и поневоле отвлекутся. Проблема состояла в том, как этот момент определить... Оставалось лишь внимательно смотреть, внимательно прислушиваться и надеяться на удачу.

Звуки внутри часовни изменили свою природу, теперь оттуда доносилось какое-то заунывное тягучее песнопение. А затем там вспыхнул свет, яркий, словно врубили несколько прожекторов разом. Купол озарился, подсвеченный изнутри, выпускал из всех щелей и прорех потоки света.

Вася не понимал, что происходит, — никаких громоздких осветительных приборов Гараевы с собой не тащили, а гореть в часовне нечему.

Долго ломать голову не пришлось. Яновский рванул к часовне, скомандовав без слов, жестом: «За мной!»

Гараевы неуместной беспечностью не отличались и, разумеется, заперлись изнутри. Но Яновский сегодня заранее поколдовал над засовом — в результате теперь выглядел тот целым и невредимым, но не должен был выдержать даже слабого толчка в дверь.

Не должен был — и не выдержал. Дверь распахнулась. Все трое ворвались внутрь, навстречу потоку яркого света.

Роли были расписаны загодя, Вася свою знал назубок и действовал автоматически. Нырнул влево, уходя с линии огня, и заорал

— Стоять! Руки за голову! Никому не двигаться!

Он почти не видел, кому кричит: зрачки не сразу приспособились к резкой смене освещения, веки автоматически, вопреки воле хозяина, опустились — и на мир Вася взирал сквозь узенькую щелочку.

То, что удавалось разглядеть, было невозможным. Казалось, что часовня неведомым образом обернулась кинотеатром, причем очень странным, — без зрительного зала, зато сразу с тремя экранами. В экраны превратились три стены, и крутили на тех экранах сразу три фильма, причем цветных, — Вася слышал о таких, но самому посмотреть не довелось.

Он успел лишь понять, что на одном как бы экране виден низкий морской берег с набегающими волнами, на другом — степь и предгорье, залитые ярким полуденным светом, на третьем — какой-то город, тонущий в густых сумерках.

Но разбираться, что за непонятное кино здесь крутят и каким образом, было некогда. Надо взять убийц, а все остальное потом.

Гараевы стояли тесной кучкой посреди помещения, собака была там же. А рядом с ними — Вася удивился, но не сильно — стояла Женя Александрова. Тимур все-таки вернулся за ней...

Ни сдаваться, ни пытаться спастись бегством они и не подумали, — после короткого замешательства атаковали. Справа загрохотали выстрелы, звучали они в невеликом замкнутом пространстве просто оглушительно, да еще здешняя акустика наложилась, — и Вася на некоторое время почти перестал что-то слышать. Он на происходящее рядом не отвлекался, твердо помня свою задачу: собака и мальчишка.

Тимур потянулся к ошейнику собаки, отцепляя поводок... Вася прицелился псине в голову и плавно потянул спуск. Пистолет не выстрелил. Он надавил сильнее, потом еще сильнее, казалось, что сейчас сломается или палец, или спусковой крючок... ТТ не стрелял.

Вася сообразил, что патрон-то он в ствол дослал, но поставил оружие на предохранитель, чтобы случайным выстрелом на бегу не всполошить бандитов... Поставил — и забыл снять.

Он, проклиная себя за тупость, потянул предохранитель, но разом вспотевший палец впустую скользнул по рубчатой кнопке. А живая мохнатая молния одним прыжком пересекла часовню, сбила с ног Яновского...

Вася наконец одолел предохранитель, выстрелил — звук для заложенных ушей показался слабым, как хлопок детского пугача. Слишком низко он не метился, опасаясь угодить в капитана, подмятого псом. Вроде и не промазал — но пуля пропахала дорожку поперек мохнатой спины, выдрала громадный клок шерсти, однако не зацепила клыкастую бестию, в лучшем случае чуть оцарапала.

Алабайка оставила капитана и ринулась на Васю. Тот снова выстрелил, уже наобум, не целясь, и не видел, попал или нет. В следующий миг живой снаряд обрушился, повалил — и, падая, Вася хрустко приложился головой о каменный пол и выронил пистолет.

В одном ему повезло: инстинктивно вскинув для защиты левую руку, Вася случайно зацепился пальцами за ошейник и тут же ухватился за него изо всех сил, не подпуская к горлу оскаленную пасть. А правой рукой лихорадочно шарил рядом — нащупать, схватить ТТ, выпустить полный магазин в брюхо проклятой твари.

Природа не обидела Васю силой: и в школе сдал одним из первых на значок ГТО и сейчас не пропускал занятия в служебном спортзале. Но удержать одной рукой разъяренную алабайку — это все равно что удержать вращающийся самолетный пропеллер, без руки остаться недолго.

Собака мотнула громадной башкой, располосовала клыками рукав, по руке потекло горячее... И пистолет как на грех все не нашаривался, Вася плюнул на его поиски и второй рукой тоже вцепился в ошейник.

Теперь удерживать псину стало легче, но задушить ее голыми руками не стоило и мечтать. Алабайка рвалась к горлу, когтистые лапы скребли Васю по животу, слюна капала на лицо... Он понял, что долго патовая ситуация не продержится, левая рука, задетая клыками, ослабеет — и все, конец.

В отчаянии Вася повернул голову — в надежде, что кто-то из коллег поможет, всадит пулю в зубастую бестию.

Увиденное не обрадовало... Участковый проиграл схватку с хромым стариком и сидел теперь, опираясь спиной о простенок у входа, вцепившись обеими руками в живот, по форме расползалось красное пятно. Яновский так и не смог или не успел встать, и нависал над ним Гараев-старший (или средний?) с занесенным для удара клычом, но почему-то не рубил, изумленно уставившись на орден капитана, на золотую бухарскую звезду с мусульманским полумесяцем...

Вася понял, что помощи не дождется, что надо спасаться своими силами, решил попробовать опрокинуть собаку, оказаться сверху, поискать взглядом ТТ...

И тут все изменилось. В часовне вновь зазвучали выстрелы — Вася слышал их приглушенно, как сквозь толстый слой ваты, но хорошо ощущал, как содрогается собачья туша от попадающих в нее пуль.

Даже агонизируя, алабайка пыталась дотянуться до глотки врага, но глаза ее мутнели, движения ослабевали, из пасти потекла кровь. Вася отшвырнул в сторону подыхающую шавку, вскочил и вновь окинул взглядом часовню.

Яновский успел подняться на ноги. Гараев уже не угрожал ему своей кривой саблей — напротив, отступал, и даже не хромая, а буквально ковыляя на одной ноге и используя клинок как костыль. Штанина на правой ноге инженера вся пропиталась кровью.

Капитан больше не стрелял — учитывая, сколько пуль он всадил в алабайку, в барабане его нагана оставался в лучшем случае один целый патрон, а может, и ни одного.

Хромой старик был на ногах и с оружием в руках, но и он отчего-то не стрелял из древнего обшарпанного нагана. Возможно, тоже остался без боеприпасов.

Тимур Гараев наклонился над собакой, уже не бьющейся в конвульсиях, лишь слабо подергивавшей задней лапой. Женя Александрова столбом застыла посреди часовни — с открытым ртом и широко распахнутыми глазами.

А вокруг, на трех стенах, все крутилось бесконечное цветное кино.

Вася нашарил взглядом свой ТТ, отлетевший метра на полтора, но поднять его не успел...

Часовня содрогнулась. И содрогнулись все, кто в ней был. Словно сильнейший бесшумный взрыв произошел совсем рядом. Вася почувствовал, как клацнули его зубы, отбивая крошку эмали. И много еще чего почувствовал... Он чувствовал ветер, горячий ветер с предгорий, встрепавший ему волосы. Чувствовал, что полуденное солнце, светящее со стены, неведомо как обернувшейся экраном, — не просто светит, а палит, обжигает кожу. Чувствовал аромат мяса, жарящегося с чем-то острым и пряным, потянувшийся из города на правой стене...

Хотя нет, на какой стене... Часовня исчезла вместе со стенами-экранами, как и не было. Вася словно находился в трех фильмах — нет, в трех мирах! — одновременно.

Старик с размаху швырнул свой револьвер в Яновского, капитан уклонился, а старик удивительно шустро поспешил в вечерний город, припадая на правую ногу. Георгий Гараев продолжал ковылять, опираясь на саблю-костыль, — только кровь из раненого колена падала теперь не на пол часовни, а на неровный камень предгорий.

Вася стоял, оцепенев. Мыслей в голове не осталось. Ни одной.

Что думал о происходящем капитан, неизвестно. Но пальцы Яновского заработали со скоростью станка-автомата, перезаряжая наган. Заложенные уши помаленьку отпустило, Вася слышал звон стреляных гильз, падавших под ноги.

Тимур Гараев бросился вперед, к утреннему берегу моря, но остановился, обернулся, крикнул:

— Joniy, tezroq!

Смысл незнакомых гортанных слов был понятен: он зовет Женю, торопит — и, сбросив оцепенение, Вася ухватил девочку за руку. Не отпуская, шагнул к своему пистолету.

— Tezroq!!! — снова закричал Тимур.

Девочка дернулась, но Вася держал крепко. Нагибаясь за оружием, он увидел, что Яновский закончил перезарядку и поспешил за Георгием Гараевым, тот уже скрылся между скал, но кровавая дорожка отмечала путь инженера.

Левую руку пронзила резкая боль. Проклятая девчонка запустила зубы как раз в то место, что пострадало от собаки, — вырвалась и опрометью понеслась к Тимуру.

Он подхватил ТТ, вскинул — и секунду или две медлил с выстрелом, бегущая Женя закрывала Тимура и не позволяла прицелиться тому в руку или ногу.

А потом стало поздно.

В часовне быстро темнело, кино заканчивалось. Солнце уже не палило и ветер не трепал волосы. И море, и город, и предгорье становились зыбкими, нереальными, и просвечивали сквозь них нарисованные на стенах часовни благообразные старцы с нимбами.

Вася давил и давил на спуск, стрелял в никуда, не рассчитывая зацепить обнявшиеся на фоне моря фигурки мальчишки и девчонки, — исчезающие, тающие, как туман под солнцем. Стрелял, просто чтобы сделать хоть что-то в ситуации, когда сделать ничего нельзя. Пули ударялись о кирпич стен, давали опасные рикошеты, но он не обращал внимания...

Затем патроны закончились и наступила тишина.

Эпилог

В мае 1958 года подполковник Василий Семенович Дроздов уволился из погранвойск в запас.

Позади была война, ранения, награды, и другая война — с бандами националистов в Карпатах, и десять лет службы на западной границе, начальником погранотряда.

Семьей он не обзавелся, как-то не сложилось. Вернулся в Москву, въехал в родительские две комнаты на Сретенке, сестра там все равно не жила, сдавала. Кое-кто из соседей помнил его по довоенным временам, да и новые относились с уважением — фронтовик, герой, орденоносец, — и не пеняли на стук пишущей машинки, порой доносящийся в неурочные часы из комнат Василия Семеновича. Заслуженный человек мемуары пишет, понимать надо.

Он и в самом деле писал воспоминания, благо имелось что вспомнить. Сочинил несколько документальных очерков для регулярно выходящих сборников «Чекисты», стал соавтором книги «Пограничники в Великой Отечественной войне», даже подумывал начать художественную повесть о жизни на границе.

Но гораздо чаще Василий Семенович работал с рукописью, о которой знал точно: никто и никогда ее не опубликует. Рукопись повествовала о деле, что они распутывали летом сорок первого с без вести пропавшим Яновским.

Он и тогда, в июле, никому не рассказал, чем завершилась операция в старой часовне: резонно опасался, что иначе вместо фронта надолго угодит в психушку. Очень кстати оказалась громадная шишка на голове, заполученная при падении на пол часовни: дескать, случилась перестрелка с бандитами, расстрелял все патроны, упал, сбитый с ног собакой, ударился головой и отключился.

Ни Гараевых, ни Яновского, ни Женю Александрову больше никто не видел после попытки захвата в часовне. Для Петра Пятакова по прозвищу Фигура та ночь стала последней — утром его обнаружили на пропитавшейся кровью больничной койке с головой, почти отделенной от туловища.

О том, что найденный на полу часовни обшарпанный древний револьвер на самом деле принадлежал не Яновскому, а хромому старику, Вася никому не сказал, — благо номер на старом оружии до последней цифры совпадал с тем, что числился в учетной карточке капитана.

Незадолго до убытия сержанта Дроздова на фронт старый наган стал его собственностью, причем нигде не числящейся. Вася сам вызвался доставить вещдок по закрытому делу в ведомственную мастерскую, занимавшуюся утилизацией, и даже доставил, — но обнаружил, что мастерская уже укатила в Саратов... В Москве хватало подобной неразберихи в октябре сорок первого, массовая эвакуация учреждений проходила в обстановке бардака, близкого к хаосу,— и Вася, поколебавшись, оставил револьвер себе. На память.

...Теперь, годы спустя, Василий Семенович легко бы ответил на вопрос коллеги: в чем связь старой часовни в подмосковном поселке и самаркандской гробницы Тимура?

Связь имелась самая прямая. Кирпичная часовня была построена на месте деревянной, сгоревшей. А та — на месте другой деревянной, разобранной из-за ветхости.

Самая же первая часовня появилась после событий 1395 года. В то лето непобедимая, крушившая всех противников армия Тимура шла на Русь и дошла до Ельца. Икону Владимирской богоматери — заступницы и хранительницы Русской Земли — по такому случаю доставили в Москву. Доставляли крестным ходом и кружным путем, описывая вокруг столицы широкую дугу — Пояс Богородицы, по поверьям непреодолимый для неприятеля.

Народ со всех окрестных селений стекался к крестному ходу, дабы приложиться к иконе. И с одной приложившейся сельской девчонкой случился припадок и видение: узрела огромное войско, поворачивающее вспять. Позже видение подтвердилось: именно в тот день воины Тимура заворотили коней, по непонятным причинам прервав поход. И в честь события на том месте, где девчонку осенило, возвели первую деревянную часовню... А то, что новая, кирпичная, своими пропорциями и куполом очень напоминала азиатский мазар, — возможно, действительно стало совпадением.

Разумеется, он посетил те места в первый же послевоенный отпуск. И у часовни побывал, но обнаружил лишь обломки, потихоньку растаскиваемые на кирпич, — немцы зимой сорок первого оборудовали в часовне огневую точку, и по ее стенам долго работала прямой наводкой артиллерия.

Василий Семенович прочитал про Тимура-Тамерлана все, что сумел раскопать на русском и немецком языках. И не поражался, читая следующие строки:

«Собравши жителей, он приказал умертвить всех выше четырнадцатилетнего возраста, щадя таким образом тех, которые были моложе. Головы убитых были сложены в роде башни в центре города; затем велел отвести женщин и детей на поле вне города и детей моложе семи лет поместить отдельно; воинам же своим приказал наехать на них на своих лошадях. Собственные советники его и матери этих детей пали тогда пред ним на колени и умоляли его пощадить их. Но он, не внимая их просьбам, возобновил свое приказание, которое, однако, никто из воинов не мог решиться выполнить. Осердившись на них, он тогда сам наехал на детей и говорил, что хотел бы знать, кто осмелится не последовать за ним. Воины тогда принуждены были подражать его примеру и растоптать детей копытами своих лошадей. Всего растоптанных считали около семи тысяч. Наконец, он велел сжечь город и увел жен и детей в свою столицу Самарканд, в которой не был двенадцать лет».

Вспоминал о резне в старой часовне — и не поражался.

Он прочитал о том, как трепетно и заботливо относился Тамерлан к своим воинам-профессионалам, — и был вынужден внести коррективы в первоначальную версию о том, зачем появилась на свет «подпольная антисоветская организация» тимуровцев и почему занималась тем, чем занималась. Да, разумеется, многочисленная и спаянная авторитетом лидера компания сумела без шума и огласки в одну ночь захватить двенадцать пленников, — а троица «Гараевых» не смогла бы управиться столь же быстро, не засветившись. Исчезновения же детей на протяжении нескольких дней недопустимо увеличили бы риск провала... Все так. Но Василий Семенович считал, что семьям воинов — пусть и чужих воинов — Гараевы помогали от чистого сердца. Со способностью Тимура убеждать он мог подбить поселковых ребят на что угодно, но подбил именно на это...

Другие связи, выявленные в ходе запоздалого расследования, были не столь очевидны: «обмен опытом» в кузнечном цеху завода мог иметь отношение к прорыву в металлообработке, случившемуся в Средней Азии на рубеже четырнадцатого и пятнадцатого веков... А мог и не иметь. В конце концов «инженер Гараев» должен был где-то и как-то раздобывать деньги, на которые существовала вся троица. А вот зачем хромого старика понесло в самодеятельность, Василий Семенович не мог взять в толк, сколько ни ломал голову. Веская причина, без сомнения, имелась — но, похоже, она навсегда останется загадкой...

Последним пополнением коллекции отставного подполковника стала монография академика Герасимова, посвященная вскрытию гробницы Тимура и исследованию его останков (из-за известных событий, последовавших сразу после вскрытия, напечатали эту книгу с большим запозданием, через десять лет после завершения войны).

Василий Семенович не удивился, читая об обнаруженном при исследовании останков прижизненном повреждении колена, породившем прозвище завоевателя: Аксак-Темир, Железный Хромец. А вот версии о происхождении хромоты Тимура — сабельный то был удар? или костная патология? — вызвали у него печальную улыбку и мысль о том, что пуля из нагана Яновского прошла навылет, не застряла в костях.

Еще в той книге имелся портрет Тамерлана, реконструированный Герасимовым по найденному черепу, — и подполковник решил, что метод реконструкции, в общем-то, неплох, но все же имеет погрешности. А он, Василий Семенович, вполне мог бы выступить консультантом академика и кое-что в том портрете подправить.

Он часто сидел вечерами за пишущей машинкой, не притрагиваясь к клавишам, — рядом стакан остывающего чая и древний револьвер, вокруг разложены книги о Тамерлане и выписки, сделанные в Публичке. Василий Семенович задумчиво рисовал на листе бумаги три кружка — символ Вечности, символ единения прошлого, настоящего и будущего.

Рисовал и жалел, что до наших дней не сохранилось ни единого портрета одной из жен Тимура по имени Джани-бик ага, о которой историки так и не пришли к согласию: дочерью какого именно восточного властителя она была...

Василию Семеновичу очень бы хотелось взглянуть, какой красавицей стала, повзрослев, младшая дочь полковника Александрова.

Content

Виктор Точинов
Темные игры – 3
(сборник повестей и рассказов)

Знают истину крысы

1. Наташа

2. Епифан

3. Наташа

4. Света

5. Мила

6. Леха

7. Наташа

8. Мила

Две точки зрения на переселение душ

1. Извне

2. Изнутри

Голубой квадрат неба

Пролог

Глава первая. Не прячьте ваши денежки по банкам и углам

Глава вторая. Не прячьте ваши денежки, иначе быть беде

Глава третья. И в полночь ваши денежки заройте в землю там...

Глава четвертая. Мы не сторонники разбоя

Глава пятая. Какое небо голубое...

Эпилог

Музей на Пьяцца-дель-пополо

Собака мясника

Собачья жизнь

Попытка номер семь

Молчание Гагарина

Револьвер системы «Наган» № 47816

1. Проблема безначалия

2. Дела штабные

3. Первый допрос Жени Александровой

4. Допрос худрука Нахмансона

5. Странный улов Яновского

6. Еще один Тимур

7. Автобиография инженера Гараева, написанная им собственноручно (перевод с чагатайского)

8. Странности множатся

9. Старая боевая кляча

10. Второй допрос Жени Александровой

11. Допрос Петра Пятакова

12. Тещины блины

13. Операция «Старая часовня»

14. Завершение операции

Эпилог