Ирса Сигурдардоттир

Расплата

Посвящается Мьяусе и Пилле

Пролог

Сентябрь 2004 года

Школьное здание бросало стылую тень на пустую спортплощадку. За ним ярко сияло солнце. Входя в тень, редкие прохожие кутались в одежды и ускоряли шаг, спеша к теплому солнечному свету. Там еще был день, но здесь, за школой, ледяной ветер разбудил уснувшие качели в углу площадки, и теперь они медленно покачивались взад-вперед, будто их заняли невидимые дети. Дети, скучавшие так же, как Вака. И все же холод был хуже скуки. Он покусывал щеки и щипал пальцы. Она уже замерзла вся, с головы до ног. Холод добавляли каменные ступеньки, на которых сидела Вака. А все потому, что она надела новую, слишком короткую куртку. Конечно, надо было послушать мать и купить другую, подлиннее, но та была темно-синяя, а эта, короткая, — красная.

Вака поправила школьный ранец на спине. Может, все-таки перейти на солнечную сторону? Там, по крайней мере, не придется мерзнуть, хотя ни от одиночества, ни от скуки — даже посмотреть не на что — это не спасет. Вот только тень от школы простиралась так далеко, что, выбравшись из сумрака, Вака могла снова пропустить папу… Нет, уж лучше потерпеть холод, чем так рисковать.

Мимо проскочила машина такого же цвета, как и та, на которой ездил ее отец, но Вака сразу увидела, что и модель другая, и человек за рулем не похож на отца — и настроение упало еще ниже. Может, он забыл о ней? Этот день был для нее первым днем в новой школе, и, возможно, отец посчитал, что она, как обычно, отправилась домой пешком?

Тоска по старому дому накатила в сотый, наверное, раз. Единственным плюсом на новом месте стала ее комната, более просторная и клевая, чем в старой квартире. Все остальное изменилось в худшую сторону, включая школу. Особенно дети. Здесь Вака не знала никого, а в старой школе — всех, и даже знала, как зовут домашних любимцев других девочек. Теперь в голове толкались и перемешивались десятки новых имен и лиц, а Вака еще даже не начала разбираться в них. Все это напоминало игру на запоминание, победить в которой у нее никогда не получалось, если только мама не поддавалась.

Вака шмыгнула носом. Сколько еще пройдет времени, прежде чем папа поймет, что должен приехать и забрать ее? Она посмотрела на главный корпус школы, но, вопреки надежде, никого не заметила — в темных окнах не было и намека на движение. Очередной порыв ветра ужалил щеки; Вака поежилась, встала и поднялась по ступенькам ко входу. В школе должен быть кто-то взрослый. Кто-то, кто разрешит ей воспользоваться телефоном. Но школа была закрыта, а толстая деревянная дверь приглушала звук. Опустив руку, Вака несколько секунд еще смотрела на нее, словно надеясь, что дверь откроется сама по себе. Но нет, чуда не случилось. Надо снова садиться. Может быть, теперь ступеньки не покажутся такими ледяными…

Мысли о холоде вылетели из головы, когда она повернулась. У подножия ступенек стояла девочка из ее нового класса. Странно, но Вака даже не слышала, как она подошла. Может, на цыпочках? Но зачем? Кусаться она вроде бы не собиралась, ведь они не были врагами. Но, хотя девочки не знали друг дружку, Вака запомнила ее хорошо. Да и как иначе? У девочки недоставало двух пальцев на руке: мизинца и безымянного. Она сидела впереди, одна, и казалась очень тихой. Поначалу Вака подумала, что она тоже новенькая, но учительница не представила ее, как представила Ваку, а значит, этот день не был для нее первым. Когда детям на уроках разрешали разговаривать между собой, девочка молчала, а на переменах сидела в сторонке и смотрела в пустоту, как теперь Вака. Лицо ее не изменилось даже тогда, когда двое мальчишек принялись декламировать детский стишок, который когда-то читала Ваке бабушка: «Пальчик, пальчик, пальчик-мизинчик, где ты, где?» Вака подумала, что это отвратительно, но никто из остальных детей и глазом не моргнул. Закончилось тем, что и она отвернулась и не стала вмешиваться. Новенькая, что с нее взять…

— Закрыто, — сказала девочка с застенчивой улыбкой, исчезнувшей так же быстро, как появилась. Возможно, никакой улыбки и не было, а была только игра света, но в любом случае у Ваки осталось впечатление о милом личике. — Они всегда закрывают школу после уроков.

— А… — протянула Вака, топчась на месте и не зная, что сказать. Подружиться или заговорить с незнакомцем — с этим у нее всегда возникали проблемы. Но вот теперь, впервые за целый день, кто-то попытался вытащить ее из раковины. — Я только хотела позвонить.

— Может, тебе лучше позвонить из магазина? — Девочка махнула в сторону улицы. Она носила варежки, одна из которых маскировала изуродованную руку.

Вака сглотнула и, стыдливо опустив глаза, ответила:

— У меня нет денег.

Предполагалось, что по пятницам карманные деньги ей должна давать мать, но она постоянно об этом забывала. Обычно это проходило незамеченным, но случалось и так — вот как теперь, — что отсутствие денег создавало проблему. Как и то, что папа забыл забрать ее после школы.

Когда нужно что-то запомнить, на взрослых нельзя положиться.

— Жаль. — Девочка как будто погрустнела. — У меня тоже. — Она открыла было рот, словно хотела сказать что-то еще, но передумала и промолчала. В отличие от Ваки, куртку которой купили с некоторым запасом, на вырост, девочка была в анораке, из которого давно выросла и который не могла даже застегнуть как следует, со слишком короткими рукавами. Она не надела ничего на голову, и ветер трепал ее спутанные волосы. На ногах, несмотря на сухую погоду, у нее были старые резиновые сапоги. На фоне всего этого выделялись варежки — новенькие, чистые, яркие.

— Ничего. Я подожду. — Вака попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. Ждать, когда все так неясно и непонятно, нелегко. Холодно и голодно. Если б папа приехал вовремя, она сидела бы сейчас в их новой кухне и жевала горячий тост. Вака представила вкус расплавленного масла и джема — и голод тут же напомнил о себе…

Девочка переступила с ноги на ногу.

— Хочешь, я подожду с тобой? — спросила она, глядя не на Ваку, а в сторону, на пустую спортплощадку. — Могу, если хочешь.

Готового ответа у нее не было. Что лучше, что хуже? Сидеть и мерзнуть в одиночестве или попытаться поговорить о чем-нибудь с девочкой, о которой она ничего не знает? И все же, хотя Ваке едва исполнилось восемь, она знала, что на некоторые вопросы есть только один правильный ответ.

— Да, пожалуйста. Если хочешь. — Девочка повернулась к ней с сияющей улыбкой, и Вака добавила: — Но я уеду, как только за мной приедет папа.

Улыбка померкла, и лицо снова стало пустым.

— Конечно.

Вспомнив, как дразнили девочку мальчишки и какой одинокой она казалась, Вака постаралась исправить допущенную оплошность.

— Может, он и тебя отвезет домой? — Едва выпалив это предложение, она пожалела о своей несдержанности: родители часто жаловались на стоимость бензина. Ей совсем не хотелось просить отца ехать куда-то, за несколько миль, тем более сейчас, когда у них осталось совсем мало денег после покупки новой квартиры. — А твой дом далеко?

— Нет. Я живу вон там. — Девочка показала на школу, вероятно, имея в виду ряд домиков, которые Вака заметила, когда на перемене обходила школу с тыльной стороны.

От школы их отделял высокий забор, за которым скопились груды мусора: картонные упаковки, бумажки, пластиковые пакеты, жухлые листья. Ей не нравился беспорядок, не нравился мусор — такая гадость, — но сюда хотя бы не долетали голоса мальчишек, декламирующих свои противные дразнилки, и поэтому Вака подошла к проволочному ограждению и, стараясь не замечать мусор, уставилась сквозь него.

Рассматривая дома, она радовалась, что родители не купили один из этих. Такие обветшалые, запущенные, с отшелушивающейся краской и похожими на джунгли садиками… На заросшей высокой травой лужайке стояла старая, заржавевшая барбекюшница; казалось, сорняки тянутся вверх из небольшой решетки в крышке. За грязными стеклами окон болтались грязные занавески. Кое-где их заменяли одеяла, кое-где — старые газеты или даже куски картона. Расстроенная увиденным, Вака повернулась и направилась туда, где играли другие дети. Ее они как будто не замечали.

Улица была хороша лишь тем, что проходила вблизи школы. Может быть, у девочки есть телефон? Ей нужно лишь несколько минут, и отец, если приедет, пока ее не будет, не успеет отъехать далеко. Набравшись смелости, Вака спросила:

— А можно мне позвонить из твоего дома?

Девочка испуганно взглянула на нее.

— Из моего дома? — Она с усилием сглотнула, опустила голову и, уставившись на варежки, покрутила изуродованной рукой. — Может, лучше подождем здесь? Твой папа, должно быть, скоро приедет.

— Да, наверное. — Вака снова поправила школьный ранец. Тот все сильнее и сильнее давил на плечи, словно тяжелея с каждой минутой, что она ждала.

— Если б я позвонила из твоего дома, то и ты могла бы потом прийти ко мне и поиграть. — Вака предположила, что девочка, если она и впрямь живет в одном из этих ужасных домов, будет рада любому поводу отлучиться. Может, она потому так плохо отнеслась к просьбе Ваки, что не хотела показывать свою комнату…

Похоже, девочка оказалась в затруднительном положении.

— Ладно. Но только сделай все быстро. И только если потом мы пойдем и поиграем у тебя. И не шуми. Папа, наверное, спит.

Вака довольно кивнула. Все закончилось как нельзя лучше, к тому же она еще и подружилась с кем-то не из их класса. Конечно, ей хотелось бы поближе узнать кого-то из других девочек, особенно шумных, веселых, к которым все тянутся, но те встретили ее холодно, демонстративно показав, что новые подруги им не нужны. Так, может быть, получится сойтись с этой девочкой, пусть даже у нее нет двух пальцев… Она хотя бы не такая задавака.

Но стоило им отойти от школы, как Ваку стали одолевать сомнения. Перед глазами встали те обшарпанные дома, которые она увидела за забором, и ей вдруг расхотелось идти туда. Уж лучше подождать на заледенелых, обмороженных ступеньках. Вот только возвращаться было уже поздно…

Школа осталась позади, и они приближались к домам.

Сияло солнце, но теплее почему-то не становилось. Более того, с каждым шагом холод пробирался все глубже. Вака пыталась придумать какой-нибудь предлог, чтобы повернуть назад, не обидев при этом девочку, но ничего не получалось. Ее новая подруга тоже молчала, очевидно, понимая, что каждый шаг приближает их к тому, что предначертано. Девочки так и не обменялись ни единым словом, пока не остановились на потрескавшемся асфальте возле одного из домов. Вака пробежала взглядом по фасаду, не поворачивая при этом головы, чтобы девочка не заметила, что она делает. Дом показался ей самым жалким и ветхим на целой улице. Двухэтажный, закованный в проржавевшую металлическую конструкцию, уже позабывшую, что такое краска. Запущенный садик под окнами. Трехколесный велосипед, лежащий на боку посреди травы и жухлых кустиков, такой же ржавый, как и сам дом. Потрескавшиеся оконные рамы, замызганные занавески. И, словно всего этого мало, болтающаяся на петлях дверь. Нехорошее место.

Вака еще раз порылась в голове, в спешке отыскивая причину, почему им следует немедленно вернуться к школе, но опоздала. Девочка повернулась, печально посмотрела на нее и сказала:

— Идем. Это мой дом. Не шуми и сделай все быстро. А потом мы сможем пойти к тебе и поиграть. Правда? — В ее бесцветных глазах блестела такая надежда, что Ваке ничего не оставалось, как только кивнуть.

Она последовала за девочкой. Ранец давил на плечи, будто набитый камнями; сердце тяжело ухало в груди. Каждый шаг ощущался как преодоление. Вака чувствовала себя так же, как всегда, когда делала что-то, что, как она знала, не могло закончиться хорошо. Как в тот раз, когда родители устроили вечеринку и она, накрывая на стол, попыталась принести слишком много тарелок за один заход. Едва подняв их, Вака поняла, что взяла груз не по силам, но все равно попыталась донести. Тогда разбились все. Теперь она чувствовала себя так же.

Уже взявшись за дверную ручку, девочка остановилась.

— Давай. Помни, надо все делать быстро. — Она произнесла это почти шепотом, словно где-то внутри таился монстр, который не должен был знать, что они здесь.

Вака нерешительно кивнула и сделала последний шаг к двери. В следующую секунду она уже была внутри. Переступила порог, шагнула из света в тьму. В нос ударил вонючий запах сигарет и чего-то несвежего. Девочка закрыла за собой дверь, и тьма сгустилась. Возможно, оно и к лучшему: тьма скрыла грязь и беспорядок, и девочка не увидела отвращения на лице Ваки.

— Телефон наверху. Идем, — прошептала девочка едва слышно. Глаза немного привыкли к мраку, и Вака заметила, что девочка оглядывается по сторонам.

Вака медлила, и девочка нетерпеливо кивнула. Куртку она сняла. И одну варежку.

Оторвав взгляд от другой варежки, под которой пряталась изуродованная рука, Вака настороженно шагнула в комнату. И тут же наверху скрипнули половицы. Девочка вскинула голову, и лицо ее перекосилось от страха.

Вака замерла на месте. В глазах защипало, будто к ним подступили слезы.

Что она здесь делает?

Вака тихонько всхлипнула, но, несмотря на тишину в доме, почти ничего не расслышала. Ошибка. Ужасная ошибка. Хуже, чем тогда с тарелками. Охваченная паникой, она растерялась. В голове билась только одна мысль: а ведь она даже не знает имени девочки…

Заметка на газетном стенде

Полиция Хапнарфьёрдюра[1] обращается за помощью в поисках пропавшей девочки. Восьмилетнюю Ваку Оррадоттир в последний раз видели около 3 пополудни сегодня, когда она вышла из здания школы, чтобы пойти домой. Невысокая, худенькая, со светло-каштановыми волосами до плеч, она была в красной, до пояса, куртке, красной шерстяной шапочке, джинсах и розовых кроссовках. Полиция считает, что Вака до сих пор находится где-то в этом районе. Просим каждого, кто располагает какой-либо информацией, позвонить в полицию Хапнарфьёрдюра по телефону 525 3300.

Глава 1

2016

Хюльдар бросил на стол стопку фотокопий. Больше на столе не было ничего, если не считать двух или трех недопитых чашек кофе. В последнее время дела ему доставались по большей части те, браться за которые никто больше в Управлении не желал. Такие, как вот этот случай в школе. В участке уже сочиняли анекдоты на тему попавшего в опалу начальника. Теперь он пребывал в ссылке и сидел в самом тылу зала открытой планировки, откуда был едва виден его прежний офис.

Хюльдар взял за правило не смотреть в том направлении. Лично ему было наплевать на падение с карьерной лестницы; что действительно бесило, так это то, как восприняли случившееся бывшие подчиненные; а они таращились на него как на заразного. Хюльдар полагал, что отношения с коллегами вернутся к тем, какими они были до его кратковременного повышения, но просчитался. Они умолкали при его приближении и начинали шептаться, стоило ему пройти мимо. Это было настолько нестерпимо, что временами он даже хотел снова оказаться в кресле босса.

Впрочем, чувство это никогда не задерживалось надолго. Едва оно приходило, как Хюльдар вспоминал, насколько неуютно ему было на высокой должности. Бесконечные отчеты, формуляры, совещания и прочая бюрократическая галиматья сводили с ума. Знай он заранее, что подразумевает должность, никогда не согласился бы принять предложение.

Но, к сожалению, как раз информации в то время не хватило. Весь процесс в сжатом виде свелся к одному предложению: «Вы хотите получить повышение?» Руководство оказалось под серьезным давлением: требовалось срочно назначить кого-то, кто возглавил бы расследование громкого убийства, а поскольку многим старшим детективам пришлось отойти в сторонку после серии скандалов, выбор — почти случайно — пал на Хюльдара.[2] В отличие от университетов, где во внимание принимаются ученые степени, рекомендации или показатели, используемые в других секторах, в полиции вопрос о соответствии офицера руководящей должности решается на основе двух факторов: возраста и срока службы. И то, и другое выражалось в легко сравнимых числах. После недавних передряг начальство, похоже, взяло за ориентир очередной удобный маркер: рост. Хюльдар почти не сомневался, что сильные мира сего просто заприметили его возвышающуюся над толпой голову. Надо было сесть или хотя бы пригнуться. Тогда он остался бы на прежнем месте, где-то в середине пищевой цепочки, а не сидел бы на нижней ступеньке.

И все же Хюльдар не таил обиды на тех, кто предложил ему шанс. Мог бы и отказаться. Не держал он зла и на тех, кто был ответственен за его понижение. Так показательно запороть расследование убийства — это надо постараться. Объясняя случившееся одной из своих сестер, Хюльдар привел такое сравнение: в операционную со скальпелем в руке врывается хирург, но спотыкается и, вместо того, чтобы оказать пациенту неотложную помощь, отрезает ему голову.

Что хуже всего, полетев с должности, он увлек за собой Фрейю, директора Дома ребенка. Комитет защиты детей не простил ей выстрел в человека на рабочем месте и понизил до уровня обычного детского психолога. В общем, обоим следовало благодарить судьбу за то, что их не отправили топтать улицу в поисках работы.

Вот только благодарность определенно не значилась в списке приоритетов Фрейи. В тех редких случаях, когда их дорожки пересекались в связи со зловещими событиями в Доме ребенка, она едва удостаивала его взглядом. Ее переполняли гнев, злость и раздражение, направленные, в чем не приходилось сомневаться, в его сторону.

Хюльдар состроил гримасу. Он еще питал надежду, что все может сладиться, несмотря на неловкое начало, неровную середину и катастрофический финал. Виноват был только он один; тон всему задала первая встреча, и оставалось только удивляться, что у него получилось вернуть ее доброе расположение, хотя перемирие оказалось недолгим.

Наученный горьким опытом предыдущих попыток общения с женским полом, Хюльдар при первой встрече с Фрейей представился плотником и провел с ней ночь. Лишь очень немногих женщин, как оказалось, привлекают полицейские. Обманув ее с профессией, Хюльдар вдобавок еще и назвался Йоунасом, хотя это было его второе имя. Позднее, когда их свело расследование убийства — то самое, которое в клочья порвало профессиональную репутацию каждого из них, — обман вскрылся, и плотнику Йоунасу не осталось ничего иного, как представиться Хюльдаром из комиссариата полиции.

И все же — что случилось раз, может случиться снова. Не исключено, что ему выпадет еще один шанс… Эта мысль его приободрила.

Хюльдар улыбнулся сидящему напротив молодому коллеге. Парнишка ответил смущенной улыбкой и тут же перевел взгляд на экран компьютера. Ничего такого уж интересного на экране быть не могло, поскольку парень пришел в полицию лишь недавно и в иерархии стоял под Хюльдаром — ниже некуда. Но поскольку новичок был единственным, кто пользовался в Управлении еще меньшим, чем Хюльдар, уважением, рассчитывать на то, что такое положение продлится сколь-либо долго, не приходилось.

— Завалили работой? — поинтересовался Хюльдар, изо всех сил стараясь не допустить, чтобы это прозвучало насмешкой.

Парень был на редкость восприимчив. Ему определенно не помешало бы немного закалиться, но об этом, решил Хюльдар, пусть позаботится кто-нибудь другой. У него и своих забот выше крыши.

— Да. Нет. — Выступающий над монитором лоб заметно покраснел.

— Так да или нет?

— Нет, не завалили. Но работы много.

— Знаешь, когда нам особо нечем заняться, это не так уж плохо. По крайней мере, с точки зрения общества.

Хюльдар сел и пододвинул к себе документы. Чем скорее он разберется с этой ерундой, тем лучше. И все же ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вздохнуть, когда глаза пробежали сделанную детским почерком запись на первой странице. «В 2016 году машины будут не нужны. Люди станут пользоваться маленькими вертолетами, работающими на солнечных батареях. Ученые найдут лекарство от рака и других серьезных болезней. Все будут жить до ста тридцати лет. А Исландия станет самой лучшей страной в мире! Эллин, 9-С». Подпись сопровождалась двумя сердечками и двумя улыбающимися личиками. За все время службы улыбающееся лицо встречалось ему впервые.

— Ты поменял бы свою кошку на работающую от солнечной батареи «вертушку»? — Хюльдар раздвинул ламели в жалюзи и выглянул из окна. Энергии серого зимнего света вряд ли хватило бы на то, чтобы вертолетик оторвался от земли, а уж о том, чтобы удержать его в воздухе, не могло быть и речи.

— Что? — Судя по тону, парень счел вопрос каким-то тестом.

— Ничего. — Объяснять, что он имел в виду, не было ни сил, ни желания. Накануне Хюльдар провел вечер в баре с компанией приятелей и, как водится, перебрал и пересидел. Юнец то ли не слышал, какое дело всучили Хюльдару, то ли не отличался сообразительностью.

— У нас есть допуск к вертолету?

— Да. — Хюльдар тут же пожалел, что поспешил с ответом, и поправился. — То есть нет. У нас нет вертолета. Просто я читаю предсказания о будущем, написанные школьниками десять лет назад. В одном из них сказано, что мы будем перемещаться на вертолетах, работающих на солнечных батареях. Вполне возможно, что идея далеко не самая глупая…

Новичок развернул кресло так, чтобы видеть Хюльдара. Полное имя парня было Гвюдлёйгюр, но в участке, невзирая ни на какие протесты, все звали его просто Гюлли. Гюлли ему и суждено было остаться, если только он не станет своим в команде.

До конца этот курс проходили не все.

— А почему вы это делаете?

— Среди сочинений нашли некое странное послание, и директор школы связался с полицией. — Хюльдар протянул Гюлли фотокопию письма, в котором упоминался вертолет. — Одно время их школа тесно общалась с партнерской школой в Штатах, и среди совместных инициатив была такая: закопать на игровой площадке капсулу времени. Достать капсулы и сравнить детские предсказания о будущем планировалось через десять лет. Весь год девять учеников писали, какой, по их мнению, будет Исландия в две тысячи шестнадцатом году, а потом их письма положили в капсулу времени. И все бы ладно, да только кому-то из ребят вздумалось предсказать убийства. Мне нужно постараться отыскать автора письма, чтобы психиатры определили, не представляет ли он опасности. Лично у меня на этот счет большие сомнения, но проверить в любом случае нужно.

— И кого же он собирается убить?

— Там целый список. Упомянуты шесть человек. Полных имен нет, только инициалы. И в двух случаях лишь одна буква. — Хюльдар пролистал страницы в поисках письма. В школе ему выдали фотокопии всех остальных писем, кроме этого. Передавая оригинал, секретарь скорчила гримасу, а потом с облегчением выдохнула, довольная тем, что избавилась от проблемы.

Гвюдлёйгюр с любопытством наблюдал за ним. Интерес коллеги был приятен Хюльдару. Он уже забыл, когда такое случалось в последний раз. Жаль только, что само дело — пустая трата времени…

— А почему бы не поговорить с тем самым учащимся? Думаю, найти его не так уж трудно.

— Письмо не подписано.

— Тогда что вы станете делать? Попытаетесь выяснить, кто положил письмо в капсулу времени? Или, может быть, сравнить почерк?

— Да, что-то вроде этого. Писем оказалось на одно больше, чем учеников, а значит, кто-то положил не одно, а два. Так что мне нужно сравнить письмо с предсказаниями убийств с остальными. У детей такой безобразный почерк… По крайней мере, у мальчишек.

— Письмо писал мальчик?

— Судя по почерку, полагаю, что да. Или, может быть, девочка… левой рукой.

— Отпечатки пальцев?

Хюльдар рассмеялся.

— Ну да, конечно. Как будто кто-то даст разрешение снять отпечатки с шестидесяти пяти писем, написанных группой подростков, и сверить их с базой данных… Для этого мне нужен по меньшей мере один труп. А предпочтительнее — все шесть.

Хюльдар нашел нужное письмо и прочитал еще раз про себя. «В 2016 умрут следующие люди: К, С, БТ, ЙЙ, ПВ и Э. Скорбеть по ним никто не станет. А уж я — меньше всех. Жду не дождусь». И никаких сердечек или улыбающихся рожиц.

— Так вы считаете, что все эти люди еще живы?

— Уверен, и на то есть основания. Хотя, поскольку в моем распоряжении только инициалы, уверен не на все сто процентов. — Хюльдар протянул письмо младшему коллеге. — Школьная секретарша говорит, что среди убитых за последние десять лет никого с такими инициалами нет. По ее словам, в тринадцатом убили мужчину, чье имя начиналось на К, но преступника осудили и он не был бывшим учеником и не подходил по возрасту. Я, конечно, проверю сам, но даже школьная секретарша в состоянии проверить короткий список убитых в этой стране.

Гвюдлёйгюр не ответил и, только прочитав письмо до конца, поднял голову и посмотрел на Хюльдара без всякого выражения. Лицо его еще оставалось по-юношески мягким, нос и щеки были усыпаны веснушками, и на подбородке отсутствовал даже намек на то, что называют пятичасовой тенью. Было ему, наверное, ближе к тридцати, то есть примерно столько же, сколько сейчас и анонимному автору письма.

— В «Википедии» есть страничка. — Гвюдлёйгюр снова покраснел, отчего словно стал еще моложе. — По убийствам в Исландии.

Хюльдар вскинул брови.

— Создал ты? — с чуть насмешливой ноткой поинтересовался он.

— Нет. Я лишь хотел привлечь к ней ваше внимание. Вы могли бы проверить имена жертв и сэкономить на этом время.

Хюльдар уже успел пожалеть о собственной невыдержанности. Ему не помешало бы подружиться с молодым коллегой — союзник на работе лишним не будет. Вот только заглаживать вину уже поздно. Краем глаза он заметил направляющуюся в их сторону Эртлу. Только бы ей не вздумалось вытаскивать его из офиса… Хюльдар поспешно вознес в небо соответствующую пылкую молитву. Не успел прийти, а предсказанная прогнозами буря уже показывала коготки. День определенно не задался, и удача повернулась спиной.

* * *

В ту зиму Исландию терзали области низкого давления. Циклоны непрерывно сменяли друг друга, и каждый последующий оказывался хуже предыдущего. Казалось, погодные боги вступили с островом в абьюзивные отношения и получали удовольствие, устраивая ему регулярную трепку. Словно в подтверждение этой догадки, порыв ветра швырнул в лицо мокрый лист. Холодный и склизкий, он прилепился к щеке, а когда Хюльдар поднес руку к лицу, приклеился к окоченевшим пальцам. Хюльдар с омерзением стряхнул лист; ветер подхватил его и понес через сад.

— Нашел что-нибудь? — Эртла изо всех сил старалась сохранить равновесие. Длинная черная полицейская парка превратилась в парус, и Эртла повернулась боком к ветру, по понятным причинам не желая шлепнуться лицом вниз на глазах у коллеги. Отношения между ними обострились после того, как его понизили в должности, а она заняла его место. Неуютно чувствовала себя именно Эртла — Хюльдар никаких претензий к ней не имел. Кто-то должен делать работу, а раз так, то почему бы не она? На его взгляд, Эртла была излишне грубовата и бестактна для новой роли, но, возможно, в том числе и эти ее качества принимались во внимание при назначении. От полиции давно требовали продвигать больше женщин, и в случае с Эртлой высокое начальство убивало двух зайцев: оно получило женщину, которая вела себя так же бесцеремонно, как ее коллеги-мужчины.

— Нет. Ничего. По крайней мере, ничего из того, что нам нужно. Самый обычный сад с самым обычным хламом. — Хюльдар кивнул в сторону изрядно потрепанного батута, надежно прикрепленного к ограде в конце лужайки. Пользовались им давно; ткань истрепалась, обнажив металлический каркас и несколько оставшихся пружин. Хюльдар постучал по ржавому барбекю, но привлекать внимание Эртлы к горячей ванне не стал — пропустить ее она не могла. Обыденность, заурядность сада бросались в глаза. — Похоже, чей-то дурацкий розыгрыш, ты не думаешь?

— Розыгрыш? — Избегая зрительного контакта с Хюльдаром, Эртла обвела взглядом сад и секунду-другую наблюдала из-под капюшона за Гвюдлёйгюром, который в поисках неведомо чего тыкал багром в голый, безжизненный куст. Подхваченные ветром несколько сморщенных листьев, вроде того, что распластался на щеке Хюльдара, закружились в воздухе. Эрла повернулась к нему, но взгляд нацелила на подбородок. — Не вижу здесь ничего смешного.

Хюльдар пожал плечами.

— И я. — Он тоже не понимал, зачем кому-то понадобилось выманивать их из офиса в такую погоду. Шутка определенно не была рассчитана на то, чтобы пробудить в полицейских теплые чувства к озорнику. По пути сюда Эртла рассказала, что сообщение, адресованное ей лично, пришло сразу после полудня, и в нем говорилось, что в этом саду есть нечто, могущее представлять интерес для полиции. Письмо было анонимное, и никакой дополнительной информации не содержало.

— Ну что, на сегодня хватит?

Эрла наконец посмотрела ему в глаза, и Хюльдар подумал, что ему стоило бы держать язык за зубами.

— Нет, черт возьми. Пройдемся еще раз.

— О’кей. Без проблем. — Хюльдар растянул губы в подобие улыбки, которая свернулась почти мгновенно; не так-то просто делать вид, что тебе приятно оставаться в продуваемом ветром саду.

Он посмотрел на Эртлу, отчаянно и стойко сражавшуюся с ветром, потом повернул к декингу и огляделся. Где здесь можно что-то спрятать? Было бы, конечно, легче, если б они знали, что искать. Что-то звякнуло, и Хюльдар, обернувшись, увидел, как крышка ванны слегка приподнялась и снова с грохотом упала. За воем ветра едва слышно скрипнули крепления. В корпусе имелась маленькая дверца. Вспомнив, что в ванну он еще не заглядывал, Хюльдар решительно направился к ней, чувствуя на себе пристальные взгляды хозяев дома. Мужчина — его звали Бенедикт — визиту полиции не обрадовался и долго не мог понять, в чем, собственно, дело. Представить его в роли автора анонимного письма не получалось — очень уж убедительным и неподдельным было проступившее на его лице изумление. Судя по всему, он лишь недавно ушел на пенсию, поскольку манерой держаться напоминал одного из мерзавцев, которые привыкли всеми распоряжаться и еще не вполне смирились с тем фактом, что их время кончилось.

Хюльдар снова помахал рукой и улыбнулся. Ответом ему был хмурый взгляд и жест, означавший должно быть, что ванну лучше оставить в покое. Вряд ли Бенедикт ожидал, что полицейский запрыгнет в пустое корыто; вероятно, он опасался, что крепления могут не выдержать, и ветер просто сорвет крышку. Трогать ее Хюльдар не собирался, а потому успокаивающе кивнул наблюдавшему за ним со второго этажа хозяину.

За дверцей не обнаружилось ничего стоящего, кроме насоса и каких-то труб. Хюльдар просунул голову глубже — убедиться, что за трубами никто не скрывается — и больно ударился головой о деревянный корпус, отозвавшийся глухим протестующим стоном. Поиски все больше напоминали пресловутую погоню за диким гусем. Попадись ему под руку автор анонимки, Хюльдар наверняка бы посчитался с ним за шишку, которая уже вырастала на макушке. Пара тумаков уже ничего не значила бы. Его репутация и без того втоптана в грязь.

Хюльдар закрыл дверцу, выпрямился и, потирая ушибленное место, еще раз оглядел погружающийся в сумерки сад. В общем-то, они прочесали его довольно тщательно, гораздо тщательнее, чем передний сад. Оставалось только надеяться, что Эртле не взбредет в голову вернуться туда. Старик у окна снова прокричал, что им надо быть внимательнее и не потоптать цветы. Учитывая время года, предупреждение смахивало на шутку — стебли едва вылезали из земли.

Хюльдар откинул упавшие на глаза волосы, и ветер, словно только и ждавший этого, тут же растрепал их. Бессмысленная трата времени… Как, впрочем, и вся эта работа. Что дальше? Куда еще заглянуть? Хюльдар побрел по саду, стараясь определить подходящее для сокрытия чего-либо место. Эрла и Гвюдлёйгюр также бесцельно слонялись, причем парнишка все еще таскал с собой багор. Хюльдар вернулся к ванне и прислонился к ней. Из-под крышки прорывался теплый пар.

Ничего интересного здесь не было. Автор письма просто посмеялся над полицией… если только кто-то не опередил их и не убрал то, что им надлежало найти. Возможно, родители нашли наркотики в комнате сына и решили сдать дурь полиции так, чтобы у отпрыска не возникло проблем с законом. Сынок же проследил за ними и, воспользовавшись моментом, убрал закладку… Нет, слишком надуманная конструкция. Родителям было бы проще бросить наркотики в унитаз и не создавать себе ненужных трудностей.

Ветер вдруг стих, и горячий пар из-под крышки поднялся к лицу Хюльдара. Поднялся, принеся с собой железистый привкус крови.

Он вскочил, торопливо повернул крепления и поднял крышку. В окно наверху требовательно постучали.

Ему понадобилось не больше двух-трех секунд, чтобы понять, что именно плавает в воде, но как только мозг переработал получаемую информацию, Хюльдар отшатнулся и выронил тяжелую крышку. Ветер, воспользовавшись шансом, налетел с такой яростью, что петли не выдержали. Крышка заерзала, повиснув на единственном креплении. Но когда Хюльдар взглянул вверх, чтобы увидеть реакцию Бенедикта, лицо старика выражало не гнев, но изумление. Изумление и ужас.

Ухватившись за болтающуюся крышку, Хюльдар попытался вернуть ее на место и, собравшись с силами, позвал на помощь Эртлу и Гвюдлёйгюра. Снова налетел ветер. Мышцы горели от напряжения, глаза слезились, а Хюльдар не мог даже поднять руку. В какой-то момент он пожалел, что не сидит в офисе, разбираясь в банальной школьной загадке.

Потому что там, в окрашенной красным воде, плавали две человеческие руки.

Глава 2

В Доме ребенка уже несколько дней царило затишье, и это утро не стало исключением. Фрейя вошла последней, и после нее передняя дверь уже не открывалась, а телефон в приемной упрямо молчал. Кто-нибудь мог даже подумать, что зима высосала силы из всех насильников и педофилов. Устав от бесконечного цикла ураганов и оттепелей, Фрейя согласилась бы простить зиму, если б это и впрямь возымело такой эффект. Слишком много она видела поломанных детских судеб, слишком много слышала рассказов об омерзительных издевательствах, чтобы не быть благодарной за наступившую паузу. Ради этого Фрейя согласилась бы даже пригласить на остров все бури и шторма мира.

Словно поймав ее на слове и откликнувшись на приглашение, в окно забарабанил ветер. Фрейя вздохнула, подумав, что снова придется соскребать снег с лобового стекла, и даже вознесла небесам молчаливую молитву. А вдруг обогреватель ее развалины наконец-то сработает как надо? Фрейя поежилась и, чтобы согреться, напомнила себе, что у зимы есть и плюсы. Если такая погода сохранится, она, по крайней мере, отдохнет от докучливых друзей, которые, едва прослышав о существовании какого-то холмика в радиусе десяти часов ходьбы от Рейкьявика, проникались желанием непременно затащить ее на эту гору.

— Фрейя, на твоем месте я убрала бы подальше все хрупкие предметы. По-моему, у тебя посетитель. — Эльса, новый директор центра, остановилась в дверях тесного офиса, выделенного Фрейе после понижения. Ей было около пятидесяти, и до перевода в центр она возглавляла Комитет защиты детей. Человек, стрелявший в кого-то — пусть даже это была самооборона, — не может быть директором центра; так решило начальство. Боссы опасались неблагоприятной реакции прессы, которая могла усомниться в ее соответствии занимаемой должности, тем более что ее брат, Бальдур, сидел в тюрьме. Худшие опасения Комитета, к счастью, не реализовались, но любимой работы она лишилась.

— Что? Не поняла. — Оцепенение ненадолго уступило место удивлению. Но уже через минуту Фрейя снова уставилась на экран, размышляя безрадостно о своей судьбе. Неужели вот такой будет отныне вся ее жизнь? Неужели ее участь — быть мелким колесиком в машине социального обеспечения? Или даже не колесиком, а крошечным зубчиком…

Охватившее ее уныние не имело отношения к новой начальнице. Эльса прекрасно справлялась с обязанностями директора центра. Нет, просто карьера, опустившаяся на уровень ниже приемлемого для Фрейи, застопорилась и начала стагнировать. Эхо выстрела еще долгие годы будет звучать в стенах Дома ребенка. Некоторое время назад Фрейя задумалась о том, чтобы вернуться в университет и попробовать себя в иной области. Вот только в какой? Ни геологом, ни бухгалтером она себя не представляла. Ее талант лежал в способности понять настроения и мысли детей и подростков, а не в анализе структуры камней или сводных ведомостей.

— Он только что припарковался. Твой друг, тот незадачливый коп.

— Хюльдар? — Фрейя машинально скорчила гримасу. — Он мне не друг, а совсем даже наоборот. Должно быть, приехал к кому-то еще.

Эльса покачала головой.

— Сомневаюсь. — Она подняла тонкую — кожа да кости — руку и указала в окно. — Это ведь он, да?

Весила Эльса вряд ли больше 50 килограммов, и отсутствие даже лишней унции плоти не позволяло ей ни замаскировать, ни смягчить выражение лица, в результате чего оно выглядело необыкновенно оживленным. Скрыть свое тощее тело Эльса пыталась под свободными, в стиле хиппи, одеяниями, но даже они время от времени облегали фигуру. Радикально короткая стрижка придавала ей сходство с объявившим голодовку заключенным, тем более когда она носила оранжевое.

Фрейя быстро выглянула и действительно увидела Хюльдара, пытавшегося в противоборстве с ветром закрыть дверцу полицейской машины.

— О господи… Не хочу с ним разговаривать.

— Боюсь, если он хочет поговорить с тобой, выбирать не придется. При условии, конечно, что он здесь по делам службы. Не хочу напоминать тебе, как важно для нас поддерживать добрые отношения с полицией. — Тоном и выражением лица Эльса ясно дала понять, что мнение Фрейи в данном случае в расчет не принимается.

Прежде чем та успела предъявить другие возражения, директор скрылась в коридоре. Оставалось только надеяться, что Хюльдар все же приехал увидеть кого-то другого. Было слышно, как открылась передняя дверь; потом — приближающиеся голоса директора и полицейского. Фрейя даже не успела закончить свою молитву, а они уже стояли на пороге ее закутка — тонкая, как тростинка, Эльса и высокий, плотный Хюльдар. Выглядел он точь-в-точь как в последний раз: усталый и осунувшийся.

Странно, но ему это шло. Фрейя знала Хюльдара достаточно хорошо, чтобы понимать — это его обычное состояние. Даже в суде, в костюме, он производил впечатление человека, которого нужно срочно доставить домой и уложить в постель. Темные тени под глазами, щетина, растрепанные волосы…

Больше всего Фрейю раздражало, что вот это — ее тип мужчины, который, даже будучи не в лучшей форме, не станет терять время в постели, зевая.

По крайней мере Хюльдар был именно таким, в чем Фрейя убедилась на собственном опыте, пусть даже этот опыт и ограничился единственной ночью. В том, что получилось именно так, был виноват он сам — показал себя идиотом. Да, идиот, но каков в постели… Прежде чем мысли унесли ее в далекие дали, Фрейя напомнила себе, что именно из-за него она оказалась в своем нынешнем незавидном положении, что именно он отвечал за расследование, стоившее ей предыдущей работы.

— Ну что ж, представлять вас друг другу не надо. Фрейя, посмотри, чем можно помочь нашему гостю. — Не добавив никаких пояснений и даже не намекнув, что все это значит, Эльса повернулась и вышла.

Хюльдар неловко ухмыльнулся. В отличие от Фрейи, он злился на нее не так, как она на него. Точнее, он вообще на нее не злился, судя по продолжающимся попыткам возобновить знакомство. После того злосчастного выстрела судьба сводила их чаще, чем ей хотелось бы. Оба они вызывались свидетелями в суд — сначала в один, над человеком, в которого стреляла Фрейя, а потом в другой, завершившийся гораздо быстрее, над ее братом Бальдуром, обвинявшимся во владении незарегистрированным огнестрельным оружием. Вдобавок к уже отбываемому он получил еще двенадцать месяцев. Фрейе этот срок представлялся невыносимым, а вот брат принял приговор стойко и даже бровью не повел. «Будет время подумать», — сказал он сестре. О чем брат станет думать, Фрейя не хотела даже представлять. Возможно, Бальдур не возмущался еще и потому, что она, по крайней мере, попыталась солгать относительно происхождения оружия, заявив, что нашла его на улице. Надо отдать должное, этот подлец Хюльдар поддержал ее, сказав, что понятия не имеет, как оружие попало к ней. Впрочем, толку от всего этого было мало, а тот факт, что она оказалась в долгу перед ним, лишь усилил ее неприязнь. Судьбу Бальдура решили отпечатки его пальцев на оружии; сама же Фрейя лишь чудом избежала обвинения в лжесвидетельстве. Однако этот момент сыграл свою роль в решении понизить ее в должности.

— Можно войти?

— Входи, — холодно сказала Фрейя.

— А сесть тоже можно?

— Садись, — произнесла она тем же тоном и, когда он устроился на стуле, добавила: — Чем могу помочь?

— Вот ты мне и скажи. — Хюльдар положил на стол лист бумаги.

Всматриваясь в неряшливые каракули, Фрейя рассуждала, что могла бы и догадаться — почерк у него безобразный.

— Расследую одно дельце, и мнение детского психолога было бы очень даже кстати. — Хюльдар улыбнулся той же кривой, чуть смущенной улыбкой, что осветила его лицо минуту назад, когда он стоял на пороге. — А ты единственная, кого я знаю в этой области.

— Понятно. — Фрейя решила, что этого пока достаточно. Чем меньше слов, тем лучше. Пусть не думает, что ей не терпится поболтать по-дружески.

— Да, ну вот… Пока не начал… Ты, кстати, как? — Он выдержал ее взгляд и даже не моргнул. В том и заключалась сила обаяния этого придурка, что, когда он полностью переключался на нее, выражение рассеянности исчезало. Разумеется, Хюльдар был таким со всеми женщинами.

— Хорошо. Отлично. — Она не стала отвечать на любезность любезностью, спрашивать, как его дела.

— А твой брат?

— Хорошо. Отлично. Так что ты хотел спросить?

Прохладный прием и грубовато-короткие ответы, похоже, ничуть его не смутили. Он лишь вежливо улыбнулся и перешел к делу.

— Это написал четырнадцатилетний школьник или школьница. Скорее, все-таки парень. Хотелось бы знать, стоит ли из-за этого беспокоиться.

— Посмотрим.

Хюльдар подтолкнул к ней листок. Фрейя прочитала и вернула ему текст.

— Когда это было написано и при каких обстоятельствах?

— Десять лет назад, почти день в день…

Хюльдар рассказал о совместном проекте двух школ, о временно́й капсуле. Фрейя слушала без особого интереса.

— Боюсь, ничем не смогу тебе помочь. Не с чего начать. Но, думаю, волноваться причин нет. Подростки часто представляют, как однажды убьют своих врагов, но фантазии так и остаются фантазиями. Здесь нужно знать бэкграунд — если подросток был зол, когда писал это, то, возможно, из-за того, что указанные люди что-то сделали в тот день. Если это так, то причин для беспокойства нет. Злость со временем пройдет, система очистится. А вот если паренек таил злобу долго, холил ее и лелеял, тогда дело другое. Но это маловероятно. Чтобы десять лет носить в себе ненависть, нужна очень сильная мотивация. Очень сильная.

— Значит, есть надежда, что однажды ты меня простишь? — Хюльдар печально улыбнулся.

— Я сказала, что потребуется очень сильная мотивация. Я не сказала, что это невозможно. — Улыбка слетела с его лица, и Фрейя тут же пожалела о своих словах. Трудно злиться на кого-то, когда этот кто-то сидит перед тобой. Куда легче, когда ты одна, когда перебираешь и пестуешь обиды. — На твоем месте я постаралась бы отыскать того, кто это написал. Вряд ли из этого будет толк, но ты по крайней мере сможешь закрыть дело и перейти к другим расследованиям. Полиции наверняка есть чем заняться.

— Вообще-то нет. Уровень преступности упал из-за погоды. Сейчас у нас только одно серьезное расследование — жутковатое дело, — но я в нем не участвую. Чисто случайно оказался замешан на ранней стадии. Попал в неблагонадежные, ничего важного не доверяют… — Хюльдар снова улыбнулся, явно рассчитывая показать, что ему такое отношение до лампочки, но получилось неубедительно, и жалкая улыбка лишь выдала скрытую обиду.

Чувство это Фрейя знала даже слишком хорошо, но от комментариев воздержалась. Стоит только позволить себе малейшую слабость, не заметить щель в броне, и вся защита мгновенно рухнет. Хотя ей и нужен был кто-то, в чью жилетку можно поплакаться, кто-то, кто выслушал бы ее обиды и жалобы из-за потерянной работы, а самое главное, кто-то, кто смог бы понять. И такой человек сидел сейчас напротив. На подруг рассчитывать не приходилось — они только притворялись, что сочувствуют, но выдавали себя, едва открыв рот. Послушать их, так это она виновата во всем. Сама решила переспать с плотником Йоунасом, оказавшимся в действительности полицейским Хюльдаром; сама решила помириться с ним вопреки ясным указаниям на то, что у парня проблемы; сама решила взять на работу оружие, чтобы передать ему; сама решила спустить курок. Кто же еще виноват, если не она? А раз так, нужно смириться с последствиями, перестать ныть и заняться вместе с ними йогой. Возможно, выслушать ее согласился бы брат, но жаловаться ему Фрейя не решалась — в теперешних обстоятельствах это представлялось неуместным, пусть даже неприятности он навлек на себя сам. В итоге оставалась только собака Бальдура, Молли, сделавшаяся в последнее время ее лучшей наперсницей. И пусть Молли зевала, кривила мордочку и откатывалась подальше во время пространных монологов Фрейи, она, по крайней мере, никогда не критиковала и не приставала с глупыми вопросами.

Так или иначе, уступить соблазну раскрыть душу и пооткровенничать Фрейя не успела.

— Вообще-то, думаю, тебе это неинтересно, так что перейду к делу.

Фрейя невольно улыбнулась про себя. Пусть и непреднамеренно, Хюльдар сам отказался от шанса помириться в этот раз. А уж она позаботится, чтобы других возможностей ему не представилось.

— Есть другое письмо, написанное вроде бы тем же пареньком, предположительно в тот же день. Но мне хотелось бы услышать твое мнение. Как думаешь, их мог написать один и тот же человек? — Хюльдар протянул через стол вторую фотокопию.

— Да, почерк похожий. Но содержание сильно отличается. Я в таком деле не судья. Неужели в полиции нет экспертов?

— Есть, насколько мне известно. Но я надеялся, что ты увидишь в формулировке какие-то признаки того, что автор один и тот же…

Фрейя еще раз пробежала глазами по небрежно написанному тексту. «В 2016 году будет ядерная война. В Исландии наступят сильные холода, но это лучше, чем в других странах, где все умрут. Вместо того чтобы сажать в тюрьму, преступников станут отправлять за границу. И они тоже будут умирать. Трёстюр, 9-Б».

— Возможно, автор один и тот же. Текст выдает сходный негативный настрой. Другие письма такие же пессимистические?

— Нет. Ну, может быть, еще одно или два, но ничего подобного этому. Многие предсказывают, что Исландия выиграет мировой чемпионат по гандболу, или рассуждают о всяких необычных способах передвижения, зеленой энергии и все такое. Или что мы станем есть в будущем. К счастью, большинство предсказаний не сбылось. Мне как-то не улыбается переходить в ближайшее время на меню из насекомых и морских водорослей.

— Ты узнавал в школе насчет этого Трёстюра?

— Нет. Пока еще нет. Хотел сначала услышать твое мнение. Представляю, как бы они встревожились, узнав, что один из бывших учеников может оказаться серийным убийцей… Так что, причин для беспокойства нет?

— Я так не думаю. Если мальчик один и тот же, то он, вероятно, был сильно чем-то расстроен, когда они сдавали эти письма. Вот и объяснение негативного настроя. Сомневаюсь, что за этим стоит что-то более серьезное.

— Хорошо. — Разговор вроде бы заканчивался, но намерения уходить Хюльдар не выказывал. — Это хорошо.

— Да, хорошо. — Фрейя саркастически, как ей хотелось надеяться, усмехнулась. Она уже решила ничего больше не говорить, но тут ее осенило. — Полагаю, вы убедились, что никто с такими инициалами не умер при подозрительных обстоятельствах?

— Да, конечно. Утверждать рано, но ничего такого в этом году пока еще не случалось. — Хюльдар подтянул к себе фотокопии и свернул их в тугую трубочку. — Но шестнадцатый год только-только начался. Кто знает, что еще будет впереди… — Поднявшись, он еще раз улыбнулся. — Будем надеяться, что хотя бы не ядерная война. Спасибо за помощь.

Фрейя смотрела ему в спину с чувством сожаления. Заняться ей было практически нечем, а Хюльдар хотя бы оживил унылый серый день. Но когда он повернулся у порога, она изобразила полнейшее равнодушие, давая понять, что будет рада увидеть его спину.

— Что-то еще?

— Вообще-то да. Ты не согласишься встретиться вместе со мной с автором писем, когда мне удастся установить его личность? Если он все еще не вполне психически стабилен, ты скорее, чем кто-либо, заметишь признаки.

— О’кей, — не раздумывая, ответила Фрейя. — Проверить не помешает.

Хюльдар довольно улыбнулся, а Фрейя поймала себя на мысли, что не смогла бы таить злобу десять лет. Но прежде чем она успела развить эту мысль дальше, Хюльдар, похоже, не сдержавшись, выпалил:

— Это кем же надо быть, чтобы отрубить человеку руки?

— Что? — Она растерялась и даже подумала, что ослышалась.

— Отрубить другому руки; кто на такое способен?

— Тут всякое может быть… Жертва была еще жива или уже мертва?

— По всей видимости, жива. — От недавней улыбки на его лице не осталось и следа.

— Безумец, — не думая, ответила Фрейя. В конце концов, она не знала ни одного исследования, ссылкой на которое могла бы подтвердить это свое заключение. — Человек, страдающий серьезным психическим расстройством.

Глава 3

На этот раз в письме не было текста, только приложение под ярлычком svik.jpeg. Адрес отправителя не изменился: uppgjor@gmail.com.[3] Первое пришло сразу после полуночи в первый день нового года. Сомнений не возникало: отправителем был исландец. Пусть даже короткие и емкие, сообщения не могли быть написаны с использованием программы перевода. После каждого в животе у Торвальдюра затягивался тугой узел, ослабить который, вливая в себя джин с тоником, не получалось, как он ни старался.

Из колеи выбило уже первое письмо, хотя тогда Торвальдюр посчитал его ошибкой. «Ты составил завещание?» Такое вступление наводило на мысль о спаме. Подобного рода писем он получал множество и каждый раз удивлялся — неужели находятся идиоты, которые принимают их всерьез? И кем же надо быть, чтобы взяться составлять завещание в ответ на такой имейл? Но потом он прочитал дальше: «Ты посмотрел последний фейерверк. Иди и отпразднуй Новый год шампанским. В гробу у тебя его не будет».

Торвальдюр давно уже закончил праздновать, когда, в первый день нового года, открыл письмо в тисках жутчайшего похмелья.

Последующие имейлы выдерживали тот же тон. Ему грозили скорой смертью — довольно преждевременно, на его взгляд. В тридцать восемь жизнь едва ли прожита наполовину, и умирать раньше срока Торвальдюр не собирался. Терять уверенность из-за такой чепухи просто глупо. Нервы у него всегда были в порядке: он никогда не боялся в кино, его ничто не трогало до слез, и даже на американских горках пульс не пускался вскачь.

В этом-то и заключалась проблема. Страх был настолько чужд ему, что теперь, отступив перед этой абсурдной ерундой, Торвальдюр не знал, как справиться с тревогой и успокоиться. Будь он в лучшем состоянии, когда открывал первое письмо, не сидел бы сейчас здесь с тошнотворным чувством в желудке, а просто отправил бы письмо вместе с вложением в корзину. Во всем виновато треклятое похмелье. Оно спровоцировало нервный срыв.

Утешаться оставалось только тем, что отправитель не знал и не мог знать, какое впечатление производят его письма. Торвальдюра так и подмывало ответить, послать его куда подальше, не стесняясь в выражениях…

Расплата.[4] Ключ, должно быть, в имени. Но с чего бы ему ждать какой-то расплаты, если он никогда и никому не сделал ничего плохого? Лично, сам. Конечно, учитывая его прокурорскую должность, наверняка найдутся те, кто имеет к нему претензии и хотел бы посчитаться. Если подумать, таких, пожалуй, сыщется немало. Что несправедливо, поскольку в своих проблемах им следует винить самих себя. И все же такая вероятность есть, и игнорировать ее невозможно.

Однако в письмах не было ни малейшего намека на то, что их автор — нынешний или бывший заключенный. Ничего, что указывало бы на судебное разбирательство. К тому же опыт двенадцатилетней карьеры показывал, что гнев осужденного бывает обычно направлен на сообщников, свидетелей, полицейских и судей, тогда как обвинители отделываются, в общем, довольно легко. Преступники не понимают, какой властью обладает прокурор. Предъявлять или не предъявлять обвинение. Какой именно закон применять. Решать, должен ли подсудимый получить символическое наказание за нападение или длительный тюремный срок за покушение на убийство. Определять, кого назначить главарем, а кого — соучастником. У большинства преступников просто не хватает мозгов, чтобы это понять.

Если только письма не посылает тот, кто понял. Тот, кто пострадал от одного из этих решений.

Нет. Не похоже. В глазах подсудимых Торвальдюр был всего лишь малозаметным прислужником системы правосудия. Недоразумение, да, но очень даже удобное…

— Разве вам не надо быть в суде? — спросил, приоткрыв дверь и просунув голову в офис, один из молодых сотрудников, парнишка, не раз помогавший Торвальдюру, но чье имя тот никак не мог запомнить.

Нужно привести себя в порядок и расслабиться. Не хватало только, чтобы кто-то запустил слух, что он нервничает и чем-то расстроен. Торвальдюр имел репутацию человека, никогда не теряющего самообладания, и эту репутацию он хотел сохранить. Откашлявшись, прокурор бросил на мальчишку пренебрежительный взгляд.

— Дело отложено. Судья заболел. Мне позвонили и сказали, что мое присутствие не требуется.

— Вау… Позвонил лично?

— А ты как думаешь? — Торвальдюр даже не попытался скрыть раздражение.

— Не знаю. Думал, у них для этого секретари есть.

— Зависит от того, с кем они имеют дело. Вам-то судья звонить не станет.

Торвальдюр даже не удостоил его взглядом — пусть покраснеет.

— И не забудь закрыть за собой дверь — я занят.

Дверь закрылась — слишком громко, но без стука. Мальчишка не был дураком, хотя учиться ему предстояло еще многому.

На экране все еще висело открытое письмо с вложением — графическим файлом с раздражающим именем: svik.jpeg. Уж не от старой ли подружки, посчитавшей себя обиженной?

От бывшей жены? Определенно нет. Он не имел обыкновения оскорблять или унижать женщин — сказать по правде, у него и возможностей для этого было немного. После разрыва с Айсой, матерью его детей, Торвальдюр с головой ушел в работу и даже не пытался найти другую женщину. Ходить по городским барам он не любил, шлюх с их вялыми ртами и стеклянными глазами не терпел, а других к нему не тянуло. В тех редких случаях, когда он встречал женщину, чья внешность не отталкивала, его интерес оставался неразделенным. Из-за шума вести в таких заведениях нормальный разговор было невозможно, так что Торвальдюр даже не пытался убедить ее, что отсутствие сексуальной привлекательности с избытком компенсируется успехом. Он все еще лелеял мечту встретить однажды подходящую женщину, но мечта эта изрядно поблекла за год с лишним, что прошел с тех пор, как от него ушла Айса.

Мысль о ней пробудила горькие воспоминания об их разрыве. Он до сих пор ощущал себя невинно пострадавшим. Не финансово — в свое время ему хватило ума сохранить квартиру за собой и взять на себя выплаты по ипотеке, так что Айса осталась ни с чем. Но развод лишил его детей, что, в общем-то, не стало сюрпризом, поскольку в судах этот вопрос решается обычно в пользу матери. Женщине нужно прийти на разбирательство со шприцем в руке, трубкой для гашиша во рту и шапочкой из алюминиевой фольги на голове для отпугивания пришельцев, чтобы члены комиссии отдали предпочтение мужчине. Даже у него, образцового гражданина и примерного родителя, практически не было шансов выиграть спор и получить право на опеку. Айса, которую сочли более подходящим опекуном, работала в муниципалитете, но фактически была ничтожеством. Выпускные экзамены в школе она сдала с большим трудом, тогда как он закончил учебу четвертым в своем выпуске. Торвальдюр не сомневался, что пошел бы и дальше бакалавра, как, собственно, и планировал, но не сложилось.

Он — способный и одаренный, она — серость. Он — обеспечен и финансово независим, она — мать-одиночка в стесненных денежных обстоятельствах. И тем не менее право опеки отдали ей. Невероятно… Конечно, сыграло свою роль и то, что она обвинила его в чрезмерном пристрастии к спиртному. Мужчинам всегда предъявляют повышенные требования, а их образ жизни и привычки изучаются с особой придирчивостью. И хотя это обвинение было полной ерундой, подвергать его сомнению никто не стал. Мировой судья поверил Айсе на слово, несмотря на возражения Торвальдюра и характеристику, данную ему не кем-нибудь, а самим государственным прокурором.

Телефон пискнул, оповещая о получении очередного письма от uppgjor. Что же, черт возьми, происходит? Торвальдюр уже начал подумывать о том, чтобы обратиться в полицию. Или к своему начальству. Ребята-айтишники наверняка смогут выяснить, кто за всем этим стоит. Хорошего понемножку. Торвальдюр задумчиво потер щеку. А если письма идут от Айсы? Стоит ли привлекать внимание начальства, напоминая, в какую склоку вылился их развод? Разумеется, его боссом была женщина. Отношения у них складывались по большей части неплохо; он умело маскировал свое мнение, сводившееся к тому, что ей недостает ни компетентности, ни опыта, которые предъявлялись бы к мужчине на ее месте. Однако в результате судебной схватки по вопросу об опеке на их рабочие отношения пала тень, и ее мнение о нем изменилось не в лучшую сторону. В такого рода ситуациях женщины склонны стоять друг за дружку. Таков закон природы, и, следовательно, пытаться изменить его бессмысленно.

Возможно ли, что письма отправляет она? Его босс? Нет. Торвальдюр покачал головой. Полная нелепица. Конечно, нет.

Но если не Айса, не босс, не подружки из прошлого и не преступники, то кто же тогда?

Ни у кого на свете не было причин желать ему зла. Тогда почему он не спешит обратиться за помощью? Почему не хочет инициировать расследование? Не в том ли дело, что где-то в глубине души затаилось смутное подозрение? Сомнение в собственной правоте насчет того, что это все ошибка? Не удерживает ли его опасение, что расследование может выявить то, что он предпочитает скрывать? Конечно, так оно и есть. Отправитель ясно дает понять, что располагает какой-то порочащей его информацией. Но что это может быть? Что-то такое, от чего он отмахнулся и о чем уже забыл? Чтобы угрожать обвинителю, за спиной которого долгая и, пусть он сам так сказал, чертовски успешная карьера, нужны серьезные основания.

И никого не касается, что успех объясняется отчасти его обыкновением брать не самые трудные дела. Этого никто, вроде бы, пока еще не заметил. Разве что коллеги шепчутся за спиной…

Может быть, у него развилась паранойя — вдобавок ко всему прочему?

Торвальдюр перевел дух. Скользнул взглядом по рукавам дорогого пиджака, задержавшись на секунду на свежих белых манжетах рубашки, выглядывающих на запястьях, согнул и вытянул пальцы с аккуратным маникюром. Полюбовался. Успокоился. На манжетах блеснули дорогие запонки, которыми он побаловал себя недавно, обнаружив, что никто больше не отметился достойным подарком на день его рождения. Неуклюже нарисованные открытки от детей в счет не шли. Он никогда не находил очарования в таких наивных творениях.

Запонки сверкнули еще раз, и настроение пошло вверх. Ему даже не понадобилось смотреть на сияющие кожаные туфли и шелковые носки, чтобы вернуть самообладание и напомнить себе, кто он такой. Победитель. Человек, знающий, чего это потребовало. Человек, внушающий страх и уважение, — может быть, не всем и каждому, но большинству.

Эти электронные письма… жалкие пугалки. Торвальдюр мог бы дать руку на отсечение, что автор их сидит за дешевым компьютером, в грязной футболке и мятых трениках, ни разу не видевших спортзала. Лузер. Одно ясно, этот писака ему и в подметки не годится.

Просто так его не взять. И ничто не помешает ему кликнуть по вложению, взглянуть на картинку, а потом открыть последнее сообщение. Он силен и крепок. Победитель.

Торвальдюр усмехнулся, подвел курсор к файлу svik.jpeg и кликнул мышкой.

Фотография заполнила почти весь экран. Он нахмурился. Что еще за чушь? Двое детей, девочка и мальчик чуть постарше, смотрели на него с выражением, далеко не счастливым. Ни девочку, ни мальчика он не узнал, да его и не интересовали чужие дети. Никто из них не оставил в его памяти ни малейшего следа. Бледные, неряшливо одетые; ни намека на румянец на щеках, ни искорки в мутных глазах. Если в невинных глазах его детей сияла радость жизни, то в хмурых взглядах этой пары ощущались куда более взрослые эмоции. Они как будто обвиняли.

Торвальдюр смотрел и смотрел на фото, не в силах закрыть его и вернуться к работе. И чем дольше, чем пристальнее он вглядывался в ничем не примечательные лица, тем отчетливее проступало ощущение, что в них есть что-то знакомое. Откуда он знает этих несчастных? Как они связаны с ним? Думай, черт возьми, думай… Память должна помочь.

Кроме детей, что еще есть на фотографии? Увы, ничего примечательного. Только угол здания позади них и какая-то улица.

Они могли быть где угодно. Датировать фото тоже было невозможно. Для зацепки оставалась только одежда, выбранная, похоже, с единственной целью: прикрыть наготу. Что-то было великовато, что-то маловато, и все ветхое, ношеное…

Внезапно, словно в голове что-то сдвинулось и сошлось, все стало на свои места. Черт, черт, черт!..

Ужас, охвативший его в первое мгновение, смыла волна облегчения. Слава богу, что он никому ни о чем не сообщил. Слава богу…

Дрожащими пальцами Торвальдюр кликнул последнее сообщение, а прочитав его, схватил телефон и набрал номер Айсы.

«Какие чудесные у тебя дети. Тебе нужно хорошенько о них заботиться. Есть люди, которые могут предать их. Ты ведь и сам прекрасно это знаешь…»

Глава 4

— Почерк тот же самый, сомнений быть не может. Тот, кто их писал, даже не пытался как-то его изменить. — Эксперт-почерковед оторвал взгляд от увеличенных букв на экране. — Признаков нерешительности или какой-то особенной тщательности тоже не видно, а значит, можно заключить, что он, этот Трёстюр, не пытался копировать чей-то почерк.

— Отлично. — Хюльдар, с интересом слушавший эксперта, склонившись над столом, выпрямился. Раньше ему и в голову не пришло бы тратить время на такие мелочи и заниматься этим делом лично; он просто послал бы кого-нибудь с письмами и спросил мнение эксперта по телефону. Но, хотя после обнаружения отрубленных рук участок поставили на уши, Хюльдару удалось оставить за собой временну́ю капсулу. Никакой роли в новом расследовании Эртла ему не назначила, и он уже засомневался, что когда-нибудь ее получит. Судя по тем разговорам, которые ему удалось подслушать, расследование топталось на месте. Руки отослали на экспертизу, но никаких новостей оттуда пока не поступило. А в полицейском расследовании отсутствие новостей не приравнивается к хорошим новостям.

— Неужели действительно есть смысл тратить на это время полицейских? — скептически спросил эксперт-почерковед после того, как Хюльдар объяснил, откуда взялись письма. — Ну разве станет кто-то приводить в действие план, придуманный десять лет назад, когда он был четырнадцатилетним парнишкой?

— Не станет, конечно, но мы все равно обязаны с этим разобраться. Исключения случаются всегда.

Эксперт хмыкнул, но в знак согласия или наоборот, осталось неясным. Впрочем, Хюльдару в любом случае было все равно.

— Спасибо. Тогда я пойду и поговорю с мальчишкой.

— С молодым человеком. Не забывайте, ему далеко за двадцать.

Хюльдар не стал отвечать и, отказавшись взять предложенные фотокопии, вышел из офиса. Было тихо и безветренно, бушевавшая с утра буря выдохлась. На улице он закурил сигарету. От попыток бросить курить Хюльдар отказался давно, хотя и не афишировал этот факт. Главное, чтобы не узнали сестры; их у него было пять, и каждая норовила прочитать ему лекцию о вреде курения, а он пребывал сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать нотации и наставления.

Мобильный зазвонил, когда Хюльдар опускал в карман зажигалку, и он ответил машинально, не посмотрев номер. Таких, кто мог бы ему звонить, было немного. На этот раз честь оказала школьная секретарша, проинформировавшая с должной торжественностью, что выкроила для него время в рабочем графике директора, и тот сможет принять Хюльдара в конце дня. В десять минут десятого. Немного удивленный такой точностью, Хюльдар поблагодарил ее и сказал, что будет, возможно, с детским психологом. На всякий случай.

Фрейя сказала, что дело того стоит, и что нет ничего плохого в том, чтобы жить с надеждой.

Хюльдар решил сходить в офис, хотя и знал, что делать там нечего, разве что порыскать в Сети. После встречи с директором он, надо думать, будет знать фамилию ученика, а значит, сможет к нему наведаться. А потом, когда убедится, что всё в порядке, дело будет закрыто. И на его лотке для входящих не останется ни листочка. Хюльдар затянулся в последний раз, сунул руки в карманы парки и зашагал в направлении полицейского участка.

Офис напоминал потревоженный улей, но рабочий стол Хюльдара словно находился на другой планете. Никто не подходил к нему, а те, что проходили мимо, едва удостаивали его взглядом. Единственным, кто разговаривал с ним, был Гвюдлёйгюр, выглядевший так, словно сходил с ума от стресса. Порученное задание определенно было ему не по плечу, и его потный лоб то и дело появлялся над монитором. Комичная ситуация! Он, один из самых опытных детективов, сидит, изнывая от безделья, а рядом парнишка-новичок обливается потом, не зная, что делать…

В какой-то момент Хюльдар поймал себя на том, что смотрит ролики про котят на «Ю-тьюбе», и этот момент стал точкой перелома. Он встал, подошел к офису Эртлы, постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Конечно, она увидела его через стекло и приглашать войти не собиралась.

— Я на пару слов. Обещаю, что не задержусь. — Краем глаза он заметил картину с базальтовыми скалами Рейнисдраунгар, которую сам же и купил, чтобы оживить комнатку, хозяином которой был. Теперь картину сняли, и она стояла на полу, прислоненная к стене. По правде говоря, у стены она простояла едва ли не все время его пребывания в должности. Хюльдар долго не решался повесить ее, чтобы не искушать судьбу. Так и получилось. Вскоре после того, как картина заняла место на стене, Хюльдар потерял свое место за столом… Возможно, черные скалы и впрямь могли проклясть любого, кто посмеет использовать их для украшения. Если так, то пусть бы Эртла оставила их там, где нашла.

Эртла попыталась изобразить невозмутимость, но по тому, как заметались ее глаза, Хюльдар понял, что она ожидает сцены. Он тут же поспешил развеять ее страхи.

— Мне нужно чем-то заняться. Не могу сидеть и раскладывать пасьянс, пока остальные тонут в работе.

— Тонут? Кто тонет? — картинно удивилась Эртла, разыгрывая этот небольшой спектакль, чтобы показать, как все необыкновенно спокойно. Вот только заваленный бумагами стол опровергал ее слова.

— Гвюдлёйгюр, например.

— Гюлли?

— Гвюдлёйгюр. Парень, что сидит напротив меня. По-моему, он не справляется, и я хочу, помимо прочего, помочь ему. — Хюльдар подтянул стул, поскольку Эртла, по всей вероятности, не собиралась предложить ему сесть. — А еще мне нужно знать, как идет расследование. В этом ведь нет ничего противоестественного, да?

— Конечно, нет. Просто я сейчас немного занята. И я тебя не оттесняю. Просто подумала, что у тебя и без того забот хватает с этой… как ее там?

— Капсулой времени. — Хюльдар продолжал сидеть, не обращая внимания на попытки Эртлы показать, что она занята. — Надеюсь, что закрою дело завтра, и потом делать мне будет нечего.

— Господи. — Никакого особенного сочувствия ни голосом, ни выражением лица она не выразила. Как все изменилось… Еще недавно Эртла до неприличия откровенно набивалась ему в напарницы, свидетелями чего были все коллеги. Хюльдар не скучал по тем дням, но хотел бы, чтобы она признала его одним из членов команды. Он не мог понять, почему она так ополчилась на него — разве что боялась обвинений с его стороны и хотела избежать неприятной сцены. Но ему это было не нужно. Пусть остается в кресле; он лишь хочет получить назад свою прежнюю работу.

Хюльдар улыбнулся, но улыбка не поднялась к глазам.

— О’кей. В таком случае я поговорю с помощником комиссара. Если ты не знаешь, чем меня занять, то уж у него что-нибудь найдется. Возможно, он решит, что твоя команда страдает от безделья, и обеспечит вас бумажной работой. Знаю, у него куча всяких бланков и анкет, которыми он с удовольствием поделится с тобой. — Хюльдар скользнул взглядом по столу — среди прочих документов мелькнули особо нудные и хорошо ему знакомые формуляры. Он приготовился встать. Да, результат получился не тот, на который он рассчитывал, но и позволять кому-то делать из него дурака на работе он не собирался. С этим ему и самому нетрудно справиться.

— Сиди. — С Эртлой что-то случилось, и теперь она смотрела на него не как босс или кто-то, давно прячущий камень за пазухой, но как давняя коллега. Такой Хюльдар не видел ее давненько. — Можешь помочь парнишке. В смысле, Гюлли.

— Гвюдлёйгюру.

— Пусть так. — Она посмотрела на него своими голубыми, покрасневшими и усталыми глазами. — Вообще-то, все не так уж хорошо. Прошло уже три дня, а нам по-прежнему не за что зацепиться.

— Неужели никто не позвонил? — Хюльдар едва удержался, чтобы не добавить какой-нибудь легкомысленный комментарий вроде того, что парню, наверное, трудновато набирать номер. Он все еще не привык сдерживаться в разговоре с Эртлой.

Она бросила взгляд на монитор, словно ожидая письма, которое даст ответы на все вопросы следствия.

— Нет. Пока никаких заявлений не поступало. Что тоже не сулит ничего хорошего.

— Да уж. — «Может быть, — подумал Хюльдар, — пострадавший решил, что лучше умереть, чем жить без рук. Не хотелось бы оказаться перед таким вот выбором». — Так мы, значит, ищем труп? Труп без рук?

— Да мы и не ищем. В том смысле, что мы понятия не имеем, откуда и с чего начинать. Есть идеи? Приму с благодарностью.

— Получается, у вас даже предположений нет?

Эрла покачала головой.

— В отделе установления личности сравнили отпечатки с имеющейся базой данных и совпадений не обнаружили. — Она снова посмотрела на монитор, но результат, похоже, остался таким же удручающим, как и прежде. — В любом случае это было бы слишком легко. — Ее взгляд скользнул по столу и задержался на стопке формуляров. Потом она схватила несколько сколотых в уголке листков. По расположению квадратиков и шапке на верхней странице Хюльдар определил, откуда пришел документ.

— Отчет патологоанатома. Только что прислали. Не самое приятное чтение.

— Да, хорошего у них мало… — Хюльдар даже не попытался скрыть любопытство. — И что там говорится?

Эртла взяла лежавший рядом с отчетом листок с какими-то записями. Почерк Хюльдар узнал — самой Эртлы. Она по-прежнему записывала все, что увидела, услышала или прочитала. Он давно завидовал этой ее привычке, но перенять ее, как ни пытался, не смог.

Основные выводы Эртла прочла на одном дыхании, без остановки.

— «Руки принадлежат мужчине. Возраст — средний. Каким-либо ручным трудом не занимался, разве что очень давно. На четвертом пальце левой руки отметина от кольца, предположительно обручального. Само кольцо отсутствует — снято либо тем, кто отрубил руки, либо владельцем. На четвертом пальце правой руки след более широкого кольца, которое также отсутствует. Отметина указывает на тип кольца, которое люди получают по окончании некоторых заграничных университетов, или, например, на масонское кольцо. Установить точнее невозможно. Следы настолько слабые, что, по мнению патологоанатома, мужчина и не носил эти кольца в последнее время. По крайней мере, нерегулярно». — Эрла оторвалась от листка и подняла голову. — В момент, когда отрубали руки, мужчина был еще жив. Так считает патологоанатом. Хотя и с оговорками.

Хюльдар кивнул. Он слышал спекуляции коллег по этому вопросу, но рассуждения не подкреплялись фактами. Слух о том, что жертва была жива, возник на основании жуткого характера самой находки.

— Они определили, какое орудие использовалось? Что это было, нож или пила?

— Цепная пила.

— Вот дерьмо…

— Да. Дерьмо.

— Определить, умерла жертва в результате этого… этой процедуры или осталась жива, невозможно?

Эрла покачала головой.

— Нет. Но патолог считает, что вероятность смерти весьма велика. Человек вполне мог умереть от потери крови. Второй вариант — шоковая реакция организма и, как результат, отказ жизненно важных органов. Это тоже привело бы к смерти, но во втором случае пострадавший прожил бы дольше, чем в первом.

— Однако полной уверенности в смертельном исходе у патолога нет? То есть жертва может быть жива?

Эрла пожала плечами.

— Теоретически. Но в таком случае, где он? Держу пари, справиться с этим молча, в одиночку, он не мог.

— Не мог. Если только его не держат где-то, накачав наркотиками.

— Не исключаю… — Эрла вздохнула и взлохматила волосы, что придало ей немножко безумный вид. — Но анализ крови ничего такого не показал.

— Где у нас можно взять цепную пилу?

— В любом магазине «Сделай сам». Или в компании по прокату оборудования. Хочу проверить последние покупки и аренду. Надеюсь, это даст нам хоть какую-то ниточку. Бензопилами пользуются, когда нужно спилить дерево и обрезать ветки, так что зимой спрос на них небольшой. Думаю, когда соберем все имена, список не будет длинным.

— А что тот тип, на участке которого находится горячая ванна? Его-то проверили? Должна же быть причина, почему выбрали именно его дом. Я про то, что с улицы или из соседского сада ванну увидеть нельзя, а значит, преступник не мог просто ехать мимо и ни с того ни с сего решил избавиться от рук. Должна же быть какая-то связь, разве нет?

— Ты про Бенедикта Тофта? Мы к нему присматриваемся. Пока ничего подозрительного не обнаружили. С него сняли показания, проверили — все так. И вел он себя естественно, не притворялся. Тофт — пенсионер, вдовец, у полиции на него ничего нет, что не удивительно, поскольку он был прокурором.

— А это не может быть как-то связано с его старыми делами? Месть за приговор, что-то в этом роде?

— Может быть. Надо поговорить с ним как следует. Он постоянно откладывает встречу, а теперь и на звонки перестал отвечать. Если не застанем его сегодня, прикажу доставить сюда. Но сомневаюсь, что из этого что-то получится. Возможно, просто совпадение. Возможно, преступник уходил через сад, и ему было нужно поскорее избавиться от улик… Что-то в этом роде. — Заметив, что Хюльдар скептически слушает это ее объяснение, Эртла вспыхнула. Возможно, вспомнила про наводку; кто-то хотел, чтобы полиция нашла руки, так что место вряд ли выбрали случайно. — В общем, Тофт выглядит совершенно обычным гражданином. И он очень-очень зол.

— Это я понять могу. Надеюсь, когда выйду на пенсию, у себя ничего подобного не найду.

— Нет, от потрясения Тофт вполне оправился. Сейчас он требует компенсации за сломанную крышку. Может, попробовать заманить его сюда обманом? Приглашу для обсуждения оценки ущерба…

Хюльдар не нашелся, что сказать. Люди ведут себя по-разному, и он редко чему удивлялся, но в данном случае такая реакция показалась ему по меньшей мере странной.

— На твоем месте я присмотрелся бы к нему повнимательнее. Любому нормальному человеку понадобилась бы неделя, чтобы прийти в себя после такого шока и начать думать о компенсации.

— Понимаю, — Эртла нахмурилась. — Хотя годы работы в суде не проходят даром и наверняка серьезно его закалили. — Сложив руки на груди, она откинулась на спинку стула. — Ничего, справлюсь.

Вместо того чтобы вздохнуть, Хюльдар улыбнулся.

— Я и не говорю, что не справишься. Но позволь помочь. Ни это место, ни вся эта ерунда нисколько меня не интересуют. — Они одновременно взглянули на сваленные на столе бумаги. — Можешь мне поверить.

Зазвонил телефон, и Эрла, не ответив Хюльдару, отвернулась. Поверила ли она в его искренность? Трудно сказать. Но когда Эртла, даже не посмотрев на него, махнула рукой — мол, разговор окончен, — Хюльдар понял, что ни в чем ее не убедил.

Он вернулся за стол и сообщил Гвюдлёйгюру, что получил приказ помочь ему. Парень вынырнул из-за монитора с горящими щеками и уставился на старшего коллегу. Возможно, он и заподозрил неладное, но скрыть облегчение не стал даже пытаться и принялся, торопясь и путаясь, объяснять, чем именно занят. Слушая и представляя, какая тягомотина его ждет, Хюльдар вынужден был напомнить себе, что иной альтернативы, кроме видео с котиками, у него нет.

Приступив к работе — просмотру старых дел в надежде отыскать связь с руками или ампутациями, — Хюльдар невольно улыбнулся про себя. Похоже, Гвюдлёйгюр в своей наивности свято верил, что его старший коллега вот-вот сотворит чудо. Парень снова и снова выглядывал из-за монитора, вероятно, ожидая скорого решения. К сожалению, его желаниям не суждено было сбыться. Что-то подсказывало Хюльдару, что они столкнулись с редким и действительно трудным случаем. В Исландии большинство насильственных преступлений раскрывались в тот же день или в течение сорока восьми часов. Он не сомневался в конечном успехе, но подозревал, что до конца еще очень и очень далеко.

Глава 5

В школьном фойе их встретила табличка с написанным большими буквами изречением: «Образование для всех и для каждого». Хюльдар пришел не за этим — ему был нужен кабинет директора.

Фрейя заметила другую табличку, с буквами поменьше, которая направляла посетителей именно туда — и к туалетам. Направляемые стрелкой, они вошли в длинный коридор, который вел в святая святых, офис верховной власти и обитель ужаса для учеников. Возможно, в конце коридора его поместили для того, чтобы последние, по пути туда, успели в должной мере проникнуться страхом и благоговением.

Чувство это было хорошо знакомо Хюльдару со школьных дней. Обрывки воспоминаний нахлынули бурным потоком: пенал, набитый засохшими фломастерами, огрызки карандашей, точилка и ластики, ранец с невыполненными домашними заданиями, ланч-бокс с огрызками яблока и крошками от сэндвича, учебники с загнутыми уголками страниц, которые никогда не открывались.

Если не считать поскрипывания напольного винилового покрытия под ногами, единственным звуком, который они слышали, было эхо голосов в классных комнатах. На стенах висели выполненные на дешевой переработанной бумаге любительские рисунки клеток и амеб. Хюльдару смутно припомнилось, что и он однажды делал что-то такое по биологии. Только ему, в отличие от этих детей, не доставало усидчивости раскрасить свое творение.

В коридоре пахло сырыми куртками, кроссовками, универсальным клеем и моющими средствами. Тот же запах, что и в школе Хюльдара на востоке. Только теперь на ленту конвейера загрузили новую партию детишек, и теперь пришла их очередь смотреть в окно, пока учитель талдычит о мхах, спорах, наречиях и прочих подобных загадках.

Интересно, подумал Хюльдар, не о том ли думает сейчас и Фрейя. В отличие от него, она наверняка была примерной ученицей, такой же добросовестной, как девочки в его классе или его пять сестер, и никогда не приносила домой таких записок с жалобами на непослушание и ненадлежащее поведение, от которых родители Хюльдара багровели и впадали в раж.

Директор принял их в своем кабинете. За пятьдесят, с длинными тощими ногами и безвкусно широким галстуком, который должен был отвлекать внимание от расплывшегося живота, но свою роль безнадежно проваливал, он более-менее соответствовал ожиданиям Хюльдара. Взглянув на настенные часы, директор одобрительно кивнул — они показывали ровно десять минут десятого. Предложив гостям кофе, оказавшийся отвратительным водянистым напитком, он пригласил их в офис.

Хюльдар и Фрейя опустились на стулья с вмятинами, оставленными бесчисленным множеством людей, побывавших здесь до них и вынужденных год за годом выслушивать описания недавних проделок и выходок их недостойных отпрысков и грозные предупреждения о том, что будет, если они не исправятся. Сидение на этих стульях было равносильно пребыванию в литейной форме.

Директор положил руки на стол. Пальцы у него были длинные и тонкие, как и ноги.

— Надеюсь, полиция не думает, что я буду попусту растрачивать ваше время. Береженого бог бережет, так я всегда считал.

За обоих ответил Хюльдар.

— Всегда лучше сообщить о чем-то подозрительном. В данных обстоятельствах вы поступили правильно, независимо от того, есть реальная причина для беспокойства или нет.

Лицо директора расплылось в довольной улыбке. Судя по следу от молочной пенки на верхней губе, можно было предположить, что если гостям подсовывали жидкие помои, то персонал вкушал капучино.

— Итак, чем могу вам помочь? Время меня немножко поджимает, так что давайте перейдем к делу.

Хюльдар не заставил просить себя дважды. Попав по прошествии лет в кабинет директора, он испытывал странное чувство.

— Сегодня я получил от эксперта-почерковеда подтверждение того, что письмо с угрозами, если его можно так назвать, написано тем же почерком, что и письмо, подписанное мальчиком по имени Трёстюр, учившимся в девятом «бэ». Мне хотелось бы знать, можете ли вы назвать фамилию этого мальчика и, если помните его, дать характеристику. Как я уже сказал вам по телефону, здесь со мной Фрейя, детский психолог из Дома ребенка, которая помогает полиции с расследованием. Как и я, она связана положением о конфиденциальности. — Хюльдар похлопал по подлокотнику соседнего стула, но попал по руке Фрейи, которая вздрогнула, словно от ожога.

Директор явно растерялся, хотя и попытался не показать этого.

— Понимаю. — Он подобрался, подтянулся, словно упоминание о конфиденциальности перевело разговор в некую более высокую плоскость. — Я подготовил списки учащихся за тот год и сейчас проверю по классам. — Он повернулся к монитору и осторожно подвигал мышкой. — Трёстюр, говорите… Трёстюр, Трёстюр… Так, вот он. Трёстюр Агнесарсон. Трёстюр Агнесарсон. Ага. Он. Ну конечно.

— Конечно?

— Прекрасно помню этого мальчика. Удивительно, что сразу о нем не подумал… Теперь, с позиции сегодняшнего дня, понятно, что это и должен быть он. Меня тогда только назначили, и учителя постоянно на него жаловались, хотя он тоже был новеньким. Обычно с новичками проблем не возникает. По крайней мере не с самого начала. Он стал исключением, да еще заслужил сомнительную честь первого трудного ученика, с которым мне пришлось иметь дело в должности директора. После него, конечно, было много других. Не уверен, что я запомнил их так же хорошо.

— У него были проблемы с поведением? — спросила Фрейя.

— Я бы так не сказал. Там было кое-что другое. Не обычный синдром дефицита внимания и гиперактивности. Ни дислексию, ни аутизм не диагностировали. Вызывающее оппозиционное расстройство не обнаружили. Нужно иметь в виду, что многие из этих диагнозов были тогда чем-то новым, так что сегодня результаты могли быть иными. В наше время специалисты с опытом легче распознают всевозможные синдромы и расстройства.

— Тогда почему его так часто к вам приводили? — поторопил директора Хюльдар. Никакие расстройства и синдромы его не интересовали, а если они интересовали Фрейю, то та, скорее всего, разбиралась в них получше многих. Неприязнь к директору происходила отчасти из осознания того факта, что сам он, Хюльдар, вполне возможно, страдал в юности от такого же расстройства, но не получил никакой помощи. Кто знает, может быть, родись он позже, был бы сейчас доктором?.. Хотя, наверное, это чересчур; другое дело, что улучшение концентрации могло бы помочь ему поддерживать более стабильные отношения с окружающими.

— Как бы вам сказать… — Директор перевел взгляд с Фрейи на Хюльдара и обратно. — У него не было трудностей с концентрацией, учеба давалась ему легко — когда он брался за нее всерьез. Нет, его проблемы не имели прямого отношения к школе, к стычкам с другими учениками и преподавателями. В какой-то момент мы исчерпали все свои возможности и пригласили профессионала. Детского психолога, вроде вас. — Он смерил Фрейю оценивающим взглядом.

Слишком долгим, решил Хюльдар, — СДВГ[5] директор определенно не страдал.

— И что? — поторопил он.

— Я не знаю, как у них это проходило. Они встречались вне школы. Если не ошибаюсь, я получил один-единственный отчет, в котором говорилось, что мальчику в скором времени полегчает. В докладе также содержался совет относительно того, как вести себя с ним, если мы столкнемся с дальнейшими проблемами. Но случилось так, что паренек ушел от нас до конца учебного года и стал проблемой для какой-то другой школы и какого-то другого директора.

— В чем это проявлялось? — Фрейя наклонилась вправо, как можно дальше от Хюльдара.

— Мальчик был… как бы это сказать? Угрюмым, наверное? Я не видел его веселым, счастливым, не помню, чтобы он улыбался. Смерть и зло — только это его и занимало. На его рисунках всегда присутствовали мертвецы, в сочинениях — казни и убийства. Учителя жаловались на него постоянно, приходили один за другим, так что дверь в мой кабинет почти не закрывалась. Я посмотрю сегодня, сохранились ли те его рисунки. Или сочинения. Тогда вы сможете судить сами. Рисунки были особенно показательны. Но я очень сомневаюсь, что кто-то их сохранил.

Работы Трёстюра определенно заслужили честь висеть на стенах в коридоре… Интересно, подумал Хюльдар, можно ли нарисовать мертвую клетку или амебу.

— Он с кем-нибудь дрался? С другими учениками или друзьями?

— Какие друзья? У него не было никаких друзей. Но, что странно, его никто не трогал, не задирал. Поначалу я думал, что это ребята у нас очень уж добросердечные, что они жалеют парня, сочувствуют ему и понимают, что у него проблемы психического свойства. Но потом — и на это не понадобилось много времени — стало ясно, что дело в другом. Они просто его боялись. Слишком боялись, чтобы цепляться к нему. Это о чем-то да говорит. Но он никого не тронул. Ни здесь, ни, насколько мне известно, где-либо еще.

— Вы говорите, психолог был настроен оптимистично и полагал, что его состояние со временем улучшится? — Фрейя вытянула шею, чтобы увидеть скрывшегося за монитором директора.

— Даже не знаю, можно ли считать вердикт таким уж позитивным. Они ведь прислали мне не столько итоговый отчет, сколько текущие замечания для нашего сведения. Помнится, там еще говорилось, что на поведение мальчика наложила отпечаток некая семейная драма. Но подробностей не сообщалось. Семья у него, если не ошибаюсь, была самая обычная. Из родителей только мать. Младшая сестра училась почему-то в другой школе. Ознакомившись с отчетом, я решил познакомиться с ним поближе. Пригласил мальчика к себе, начал расспрашивать, что и как дома, но он замкнулся, ни слова не сказал. Через какое-то время его мать уведомила меня, что до конца года сын будет обучаться дома, а осенью переведется в другую школу. Поскольку учебный год в любом случае уже заканчивался, я не стал возражать и закрыл глаза на его посещаемость. Тем более что и в школе в те последние недели без него стало гораздо спокойнее.

Ни Хюльдар, ни Фрейя ничего не сказали; обоим стоило трудов не выказать отвращение, которое вызвали у них откровения директора. Единственно ради удовлетворения собственного любопытства он затащил к себе мальчишку и попытался выведать возможные причины его несчастья. Ни к чему хорошему такое обращение, такое вторжение в чужую жизнь привести не могло, и, скорее всего, оно и стало причиной решения сменить школу.

Первым молчание нарушил Хюльдар.

— Так он, значит, перевелся в ближайшую школу? А вы знаете, как у него там сложилось?

— Нет, нет. Семья уехала, и его след потерялся. Могу сказать наверняка, они просто не могли нигде обустроиться. Насколько мне известно, они и к нам сюда приехали только в начале учебного года.

Если так, то, может быть, причиной переезда стало не решение директора устроить мальчику допрос третьей степени, а что-то другое? Недовольство местной школой было лишь одним из мотивов, заставивших семью сменить местожительство. Возможно, мать мальчика получила работу в другой части города. Возможно, они утратили права на дом. Будучи матерью-одиночкой, она, вероятно, снимала квартиру, а съемщики в Исландии в безопасности себя не чувствуют.

— Мы можем ознакомиться с отчетом? — спросила Фрейя уверенным тоном, давая понять, что имеет на это полное право.

— Нет, боюсь, что нет. Документ почти наверняка отмечен как конфиденциальный, так что мне потребовалось бы получить разрешение написавшего его психолога. И, конечно, сам отчет еще нужно найти. Я вовсе не уверен, что он все еще в личном деле.

— Можно узнать имя психолога?

— Да, конечно. Полагаю, это было бы проще всего — мне не пришлось бы искать отчет, тратить время… У меня, как видите, и своих дел хватает.

Ничего такого Хюльдар не видел. Стол был чист, и телефон за то время, что они разговаривали, не зазвонил ни разу.

Директор повернулся к монитору.

— К счастью, я всегда, из предосторожности, сохраняю каждое полученное письмо. Раскладываю по годам, чтобы легче было искать. — Бормоча под нос, он подвигал туда-сюда мышкой и постучал пальцем по клавиатуре. — Как там ее звали? Гвюдлёйг? Гвюдни? — Казалось, директор разговаривает с собой, но он вдруг вскинул голову и посмотрел на Хюльдара и Фрейю. — Я ее найду, только дайте мне пару минут. Может быть, даже отчет найду, хотя, разумеется, предоставить его вам не смогу… В любом случае вам нужно поговорить с ней. У меня такое чувство, что она уже имела дело с Трёстюром, когда тот был младше. На наш запрос социальные службы ответили не сразу, и задержка объяснялась тем, что та самая психиатр настояла, чтобы дело передали ей. Разумеется, она должна знать о пареньке больше, чем я. — Он снова повернулся к экрану. — Ну где же…

— Не спешите. Мы подождем.

Хюльдару и в самом деле спешить было некуда, как, похоже, и его спутнице. Когда он накануне связался с ней, она сразу же согласилась составить ему компанию. Поскольку теперь Фрейя даже не скрывала, что ей неприятно его общество, оставалось предположить, что согласилась она из профессионального интереса. Хюльдар пытался поймать ее взгляд, но она упрямо смотрела прямо перед собой. Он же не сводил с нее глаз, твердо решив доказать себе, что СДВГ у него никакого нет. Задача была не трудная: Хюльдар не только любовался красивым профилем Фрейи, но и получал немалое удовольствие, видя, как она ерзает под его взглядом.

— Ага! Вот он. — Директор оторвался от монитора. — Вы засекали время? Сколько прошло?

Хюльдар отвлекся от созерцания профиля спутницы.

— Э… нет. Но вы справились очень быстро. — Они определенно имели дело с человеком несколько эксцентричным; не таким эксцентричным, как его бывший ученик, Трёстюр Агнесарсон, но все же. Возможно, так сказывалась многолетняя работа с детьми, которых приходилось не только учить, но и воспитывать, имея в своем распоряжении довольно ограниченные средства для насаждения дисциплины. Хюльдар, наверно, спятил бы, если бы ему пришлось поддерживать общественный порядок, не опираясь на всю силу закона.

— Сольвейг Гюннарсдоттир — так зовут психолога.

Фрейя даже не попыталась записать имя. Возможно, у нее была прекрасная память, но что касается Хюльдара, то он знал, что имя вылетит у него из головы, как только он выйдет за порог школы.

— Мне записать? — спросил он.

— Не надо. Я работаю с ней. Она — психолог в Доме ребенка. У нее неполная ставка. — На Хюльдара Фрейя по-прежнему не смотрела.

Директор сложил ладони.

— Как удачно… Так мы закончили? Что-нибудь еще?

— Заберете оригинал? Вы упомянули, что письма будут выставляться, и мне они не нужны. Я сделал копию. — Хюльдар положил на стол неподписанное письмо Трёстюра и подтолкнул в сторону директора. Тот отпрянул, словно оно испускало радиацию.

— Господи, нет… Нет, нет, спасибо. Это на выставку не пойдет. Вы с ума сошли? Заберите его. Выбросьте или сделайте с ним то, что вы делаете с уликами, которые не относятся к делу. Думаю, мы и второе уберем, то, что подписано.

Хюльдар пожал плечами и забрал письмо.

— Когда открывается выставка?

— На следующей неделе. Мы готовимся показать все письма, включая фотокопии американских. Будет интересно. По крайней мере для тех, кто писал их десять лет назад. Между прочим, все они приглашены на открытие.

— Трёстюр тоже? — холодным как лед голосом спросила Фрейя. — Не станет ли для него сюрпризом отсутствие его письма? Того самого, подписанного?

— Он ушел из школы досрочно. Я собираюсь пригласить тех, кто остался до конца. — Директор сложил пальцы домиком. Девиз школы «Образование для всех и для каждого» в данном случае не применялся.

— Еще одно. Когда он пришел сюда, какую информацию вы получили из его предыдущей школы? Вы связывались с ними, когда стало ясно, что у мальчика серьезные проблемы?

Длинные пальцы директора сплелись в узел.

— Нет, не связывались. Вы не представляете, каким был мой первый год здесь. Всему приходилось учиться на ходу. К тому времени, когда выяснилось, что Трёстюр… что с ним что-то не так, он уже проучился у нас три месяца, став нашей проблемой. Я не посчитал нужным интересоваться, как он вел себя в другой школе. Понятно, что их подход не сработал.

— То есть поначалу он выглядел нормальным? Почти три месяца?

— Нет. Просто мы долго не могли понять, что с мальчиком действительно что-то серьезное, а не временное затмение. В конце концов, он был новичком, исключительно замкнутым и тихим. — Директор перестал перебирать пальцами, положил руки на стол ладонями вниз, словно собирался рассматривать собственные ногти. — А теперь, боюсь, наш разговор закончен. Я уже опаздываю кое-куда…

— А что его родители? Что они за люди и что говорили обо всем этом? — Фрейя определенно не собиралась отпустить его так легко. — Если не с отцом, то ведь с его матерью вы наверняка встречались.

— Конечно. Имейте в виду, его отца я не видел ни разу. Мать, если память меня не подводит, женщина тихая, даже робкая. Найти время, чтобы прийти в рабочие часы, у нее долго не получалось, а оставлять школу открытой по вечерам нам не позволяет финансирование. Но однажды она все же пришла. У меня сложилось впечатление, что она уже махнула на сына рукой. Если не считать того раза, мы общались только по электронной почте. — Прочитать сообщения или распечатать копии директор не предложил. — А теперь мне действительно надо бежать. — Он поднялся, поджав губы и показывая, что никакие вопросы больше не принимаются.

Хюльдар и Фрейя поблагодарили его и тоже поднялись, оставив на столе нетронутые стаканчики с кофе. Когда Хюльдар предложил забрать их, директор только махнул рукой и снова сел, будто вовсе и не спешил никуда.

Фрейя и Хюльдар уже выходили из школы, когда детей отпустили на перемену. Крики и оглушающий шум рвались за ними, так что они даже не пытались разговаривать, пока не пересекли игровую площадку в направлении автомобильной стоянки.

— Что думаешь? — спросил Хюльдар и оглянулся. Взгляд его задержался на нескольких учениках, стоявших поодиночке в стороне от орущей толпы. Таким же, наверное, был когда-то и тот чудак, Трёстюр.

— Не знаю. Когда я читала письма, мне все представлялось проще. Если директор не ошибается и Трёстюр действительно побывал у Сольвейг еще до того эпизода в школе, то вся ситуация представляется в более тревожном свете. На регулярной основе дети ходят к психологу лишь при наличии серьезной проблемы. Должно быть, с мальчиком что-то было не в порядке. Или с его ближайшим окружением.

— Достаточно серьезной, чтобы предположить, что он мог воплотить свои угрозы в жизнь? Или что-то столь же серьезное?

Фрейя наморщила лоб.

— Может быть, и нет. Мне хотелось бы встретиться с ним. После того, как поговорю с Сольвейг. Но имей в виду, что я не смогу поделиться информацией с тобой. Только в самых общих чертах.

Хюльдар уже забыл, какая чудесная у нее улыбка.

— Если, конечно, тебе повезет, — продолжала Фрейя, — потому что я могу вообще ничем с тобой не делиться.

— Ладно. Придется довольствоваться тем, что есть.

Она полезла в карман за ключами, а Хюльдар, наблюдая за ней, подумал, что, в отличие от большинства женщин, у Фрейи нет сумочки. Его сестры, когда устраивались где-то в полном составе, украшали сумочками не только все стулья, но и стол. Чаще всего на этих собраниях звучала такая просьба: «Ты не передашь мою сумочку?» И, разумеется, обращались с этой просьбой именно к Хюльдару. Возможно, именно это больше всего привлекало Хюльдара к Фрейе, ее непохожесть на его сестер. Он предпочел бы провести остаток жизни отшельником, чем связать жизнь с такой женщиной, как одна из них.

— Постараюсь отыскать Трёстюра. Информации хватает, и, если я найду его идентификационный номер,[6] остальное должно быть просто. Если хочешь, пойдем к нему вместе.

Хюльдар заметил, что машину она открыла ключом, а не с помощью пульта. Скорее всего, эта развалина появилась на свет в эпоху, предшествовавшую современным технологиям.

— Конечно. С удовольствием. А пока было бы не лишним проверить, есть ли на него что-нибудь в полиции. — Не пояснив, что именно имеет в виду, Фрейя села за руль и захлопнула дверцу.

Хюльдар проводил ее взглядом, после чего вернулся к своей машине, размышляя о том, что означает последнее замечание Фрейи и как связано с ним хмурое выражение на ее лице.

Глава 6

Вернувшись после школы в Дом ребенка, Фрейя села и уставилась в окно. Еще один день, еще одна буря. День начался с того, что она выпустила Молли на задний дворик их многоквартирного дома. Квартира принадлежала ее брату Бальдуру, и Фрейя не планировала задерживаться здесь надолго, но вот прошел почти год, а ей так и не удалось найти себе подходящее жилье. В этом были свои «за» и «против». С одной стороны, она была избавлена от проблем, возникающих с арендой жилья; с другой — ей приходилось жить по соседству с людьми на задворках общества. Соседи не проявляли ни малейшего интереса ни к уходу за садом, ни к уборке площадки для мусорного контейнера, ни к содержанию в чистоте и порядке других общих мест. Они руководствовались более насущными приоритетами, вроде добычи очередной дозы, а не уборкой с пылесосом, щеткой и тряпкой.

Некоторое время назад Фрейя заметила пожелтевший листок, пришпиленный к стене в коридоре и оказавшийся графиком уборки на некий неопределенный — но явно давно минувший — год. Устав видеть повсюду грязь и запустение, она решила приступить к делу в указанные для квартиры Бальдура дни с надеждой, что пристыженные жильцы последуют ее примеру. Может быть, думала Фрейя, это даже повлияет на их отношение к ней, поскольку лишь немногие удостаивали ее кивком, а большинство, похоже, были бы только рады, если б она съехала. Но план не сработал. Пока Фрейя терла и мыла, соседи, один за другим, выглядывали из своих нор, дабы посмотреть, что же такое происходит. При виде пылесоса на лицах одних отражалось удивление и недоумение, на лицах других — жалость и даже негодование. Никакой благодарности за свои труды она не получила, и лишь очень немногие как будто заметили и оценили, что коридоры стали чистыми, а в мусоропроводе ликвидированы пробки. Тем не менее Фрейя твердо решила придерживаться давнишнего графика и проводить уборку, когда наступит ее очередь.

Может быть, когда весной она приведет в порядок сад, соседи потеряют к ней остатки уважения. Но зато у них с Молли будет своя лужайка. Большинство жильцов предпочитали проводить светлое время суток у себя в квартирах. Она вынесет на лужайку столик и стулья и будет греться на солнышке с чашечкой кофе, а Молли получит возможность заняться своими собачьими делами. Сидя спиной к дому, можно будет даже представить, будто она живет в каком-то другом, более приятном и полезном для здоровья окружении…

Когда Молли, побегав, вернулась, Фрейя была готова прыгать от радости — наконец-то можно отправиться на работу. В Доме ребенка было хотя бы тепло и хороший кофе. В квартире Бальдура гулял сквозняк, и кофеварка отказывалась готовить более или менее приличный напиток. Не будь погода столь ужасной, она отправилась бы в «Товары для дома» и купила новую. Но если какой-то жалкий ветер и снег встают между ней и хорошей чашкой кофе, то где же взять силы, чтобы повернуть свою жизнь?

Передняя дверь открылась, зазвучали и тут же, словно отрезало, умолкли голоса. Может быть, это ее шанс предпринять еще одну попытку поговорить с Сольвейг? Когда Фрейя вернулась из школы, коллега занималась с каким-то ребенком, и ей не оставалось ничего, как только развлечь себя чтением оценочной и сводной таблиц для ежегодного отчета. Ее бесило, что, получив приглашение помочь полиции, она почувствовала себя так, словно выиграла в лотерею. Хюльдар был последним человеком в мире, с которым ей хотелось бы ассоциироваться, но разве лучше просто сидеть здесь и смотреть в окно? Человеку нужно чем-то заниматься, иметь цель в жизни. Убирать в подъезде раз в два месяца места общего пользования — этого слишком мало.

Когда Фрейя снова заглянула к Сольвейг, за столом у той снова сидела какая-то женщина.

Тот факт, что приходящая сотрудница занимает офис, бо́льший и лучше оборудованный, чем у Фрейи, говорил о многом, но она, чтобы не сыпать соль на рану, напомнила себе, зачем пришла сюда.

— Можно вас на пару слов?.. Дело касается мальчика, которого направляли к вам десять лет назад и, возможно, еще раньше.

— Десять лет назад? — Сольвейг нахмурилась, и ее лоб прорезали четыре глубокие бороздки. Седеющие волосы были стянуты назад и убраны в тугой узел, но больше в ее внешности не было ничего такого, что предполагало бы строгость; блекло-желтую блузку Сольвейг застегнула не на ту пуговицу, длинный коричневый кардиган косо висел на широких плечах. — Господи, так давно… я уже не помню. — Она махнула рукой, приглашая Фрейю войти, и на запястье у нее звякнули браслеты. — Но вы садитесь, садитесь. Должна признаться, я заинтригована.

Блузка у Фрейи была застегнута правильно, и одежда висела прямо. Рядом с Сольвейг она, как и в отношении к коммунальной уборке, ощущала себя чопорной формалисткой, мещанкой, слишком серьезно воспринимающей жизнь и упускающей все радости бытия. «Может быть, так оно и есть, — тут же отозвался ее внутренний психолог. — Может быть, пришло время отпустить тормоза и отвести душу, пусть даже твои прошлые попытки сделать то же самое закончились для тебя катастрофой. И если не пуститься во все тяжкие, то хотя бы уйти в загул…» Приближались выходные, и было бы неплохо собрать подруг и прошвырнуться по клубам. И пусть это будет первым шагом на пути к поставленной цели: возвращению в нормальную жизнь. Дома она сделает чашечку приличного кофе, устроится поуютнее на софе и посмотрит, какие курсы предлагает университет на следующую осень.

— Вы, наверное, не знаете, но меня попросили помочь полиции в одном довольно странном деле, имеющем отношение к мальчику, о котором идет речь…

Пересказывая печальную историю, Фрейя заметила, как чем дальше, тем больше мрачнеет коллега. Сольвейг действительно была не в курсе происходящего, что выглядело странным: обычно все проекты, в которых участвовали сотрудники центра, обсуждались в его стенах совершенно открыто, но в данном случае директор почему-то предпочла промолчать. Возможно, порученные ей дела были не настолько важны и интересны, чтобы обсуждать их совместно… Ожившее после обдумывания планов на уик-энд ощущение уверенности ослабело. Фрейе пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться.

— По словам директора школы, Трёстюра отправили к вам для постановки первоначального диагноза, и у него сложилось мнение, что вы уже встречались с мальчиком ранее и, возможно, даже занимались с ним, хотя никакой информации у него не было.

— О, это было так давно… — Сольвейг покачала головой, прищурилась и поджала губы, словно напрягая память. — Нет, не помню никакого Трёстюра. — Она вдруг улыбнулась. — Так что, по-видимому, ничего серьезного там не было. Трудные случаи обычно остаются в памяти, а проблемы мелкие, банальные, если их можно так назвать, забываются. Удивительно, что мы все до сих пор еще не на антидепрессантах. — Сольвейг снова улыбнулась, продемонстрировав далеко не идеальные зубы. Желать лучшего оставляла и улыбка, так и не добравшаяся до глаз.

Фрейя тоже блеснула зубами — с равной долей фальши.

— В те времена школы, должно быть, направляли к вам много детей?

— Смотря что вы понимаете под «много». — Отбросив притворную улыбку, Сольвейг вздохнула как человек, уставший от жизненной суеты. Фрейя так часто видела это выражение на лицах коллег, что порой была готова лезть на стену. Оно появлялось на их лицах само собой, подсознательно, когда они разговаривали между собой, словно чтобы подчеркнуть, как им тяжело и как мало им платят. Может, взять кое-кого с собой, если получится записаться на курс финансового трейдинга? — Конечно, иногда даже один проблемный ребенок — это уже слишком много, — добавила Сольвейг все с тем же измученным видом.

— Проблемы будут всегда, — сказала Фрейя, не желая подыгрывать коллеге. — Вы тогда занимались со многими детьми?

Сольвейг никак не отреагировала на ее бесцеремонность.

— Можно и так сказать. — Снова та же фальшивая улыбка. — У меня была своя собственная практика и договоры на оказание психологической помощи с четырьмя школами. Но я лишь устанавливала первоначальный диагноз проблемным детям и подросткам. Если выяснялось, что требуется лечение, их направляли преимущественно в Центр психиатрической помощи детям и подросткам. Мои отношения с ними ограничивались коротким контактом, так что если я не помню Трёстюра, то в этом нет ничего удивительного.

— Неужели? А я поняла так, что вы занимались с ним и раньше… Там не сказано, сколько лет ему было, но в любом случае речь, должно быть, шла о чем-то большем, чем первичный диагноз.

— Боюсь, я совершенно ничего не помню. Старею. — Очередная фальшивая улыбка продержалась недолго и исчезла, когда Фрейя не стала отвечать. — Если что-то вспомню, дам вам знать.

— Да уж, пожалуйста. — Фрейя приготовилась подняться. — Думаю, полиция в любом случае захочет поговорить с вами о мальчике и том периоде его жизни. В деле должны быть отчеты, так что можете освежить память. Вы ведь и сейчас подрабатываете в тех школах?

— Да. Но я очень сильно сомневаюсь, что отчеты хранятся так долго. — Ответ последовал чуточку слишком быстро. — По крайней мере, я сильно удивлюсь, если они отыщутся.

— Правда? — Фрейя так и не встала. — Разве отчеты уничтожаются по прошествии определенного срока?

— Нет. — Сольвейг уже избегала встречаться с Фрейей взглядами. — То есть я не знаю. — Она как будто растерялась и предприняла неуклюжую попытку выправить ситуацию. — Иногда десять лет ощущаются как целая жизнь, а что уж говорить о временах более ранних… Конечно, вполне возможно, что отчет все еще лежит где-то в системе. Но, учитывая общий объем дел подобного рода, мне такой вариант представляется маловероятным. Вот это я и имела в виду.

— Понятно.

Продолжить разговор или вернуться в свой офис? Закончить дела, а остаток дня погулять по Сети? Можно зарегистрироваться в «Тиндере», к чему всегда призывал ее брат. Бальдур сам таким способом познакомился с несколькими женщинами, которых, похоже, вовсе не настораживал тот факт, что он находится за решеткой. Если уж ему так повезло, то и ей, свободной как птица, должен выпасть шанс. Но вместо того, чтобы встать и уйти, Фрейя решила, что не даст коллеге так легко сорваться с крючка. Нет уж, этой своей болтовней Сольвейг не отделается.

— Хотя нет. Знаете, мне не совсем понятно, какое отношение имеют все эти изменения к отчетам. Они просто должны храниться в деле ровно так же, как хранятся карточки пациентов. Если систему регистрации модернизировали, это не значит, что существовавшие документы были уничтожены.

— Нет, конечно же, нет. Я что-то не то говорю… Разумеется, все отчеты должны где-то быть. Просто я не очень разбираюсь в таких делах. Я сдаю отчет, но что с ним происходит потом, после обработки, не представляю. А разве в школе не осталось копии?

— Директор утверждает, что не получил итоговый отчет, только общее резюме. Вам не кажется, что это как-то нелогично? Школа не имеет права знакомиться с материалами о психическом здоровье своих учеников.

— Конечно, не имеет. Должно быть, он получил краткое резюме с выводами, касающимися школы, — если для работы с мальчиком требовались особые процедуры… Что-то я сегодня плохо соображаю. Извините, что получилось немного сумбурно. Утро выдалось напряженное. Жаль, что не смогла помочь. — Сольвейг снова тяжело и устало вздохнула, но Фрейя снова не поддалась.

— Вы могли бы дать мне разрешение познакомиться с резюме, раз уж директор полагает, что сумеет его отыскать? Пока не найдутся отчеты, это лучше, чем вообще ничего.

Сольвейг растерялась и смутилась, хотя и постаралась это скрыть. Наверное, она пыталась найти причину для отказа, но ничего не получалось.

— Да, разумеется. Конечно. Думаю, это можно сделать. Я только хочу освежить в памяти тот случай и убедиться, что мы не нарушим режим конфиденциальности. Вас устроит немного позже на этой неделе?

Фрейя встала.

— Полагаю, придется подождать. Полиция, наверное, обратится непосредственно к вам по поводу других отчетов. Или, может быть, сделает запрос в Центр психиатрической помощи… Кто-то должен знать, как работает архив и как получить доступ к документам. Читать отчет сами полицейские вряд ли станут и, скорее всего, обратятся к вам. Или, раз уж на то пошло, ко мне.

— Так или иначе — посмотрим. — Сольвейг повернулась к компьютеру, положила полные руки на клавиатуру, и браслеты на ее запястье снова звякнули. — Спасибо, что дали знать.

* * *

За окном снова разбушевалась непогода. Что-то похожее творилось и у нее на душе.

Никого, кто устроил бы ее, Фрейя в «Тиндере» не нашла. Если не считать одного, который не считался. Она вышла на него сразу, он ответил, они обменялись любезностями. Но симпатичный тридцатилетний мужчина оказался девятнадцатилетним юнцом, что вскрылось, когда он поинтересовался, не пантера ли она, ищущая секса с парнем помоложе. Если да, он всегда готов.

Настроение от этого не улучшилось. Вместо того чтобы осадить мальчишку — мол, тридцатилетние женщины не так уж безнадежны, — Фрейя просто удалила сообщение. Если самые достойные холостяки не выстроились в очередь ради встречи с ней, значит, причину надо искать в себе. Ее собственный профиль вряд ли мог кого-то вдохновить. Практически она слямзила его у какой-то женщины, внеся лишь небольшие изменения, а фото взяла из офисного интранета. Камера телефона сломалась, а все фотки с телефона она выгрузила, чтобы освободить немного памяти… Ну почему все сразу идет не так?

В этот самый момент Фрейя получила уведомление о том, что кому-то понравилась ее фотография. Настроение скакнуло вверх, но держалось лишь до того момента, пока она не увидела, кто это. Хюльдар. Надо ж такому случиться… Почему она, прежде чем зарегистрироваться, не проверила, есть ли у него аккаунт? Могла бы и подумать…

Фрейя вздохнула. И где гарантия, что он не будет первым, кого она встретит, отправившись в запланированный на выходные поход по клубам? Досадуя на саму себя, она удалила аккаунт и вышла из Сети. Вот бы еще и компьютер выключить…

Не поддавшись этому порыву, Фрейя сердито уставилась в экран. Чем бы таким заняться, чтобы окончательно не испортить себе настроение? Ничего толкового в голову не приходило. Пейзаж, поставленный заставкой на рабочий стол, едва просматривался под файлами, сохраненными, словно назло, айтишником центра. Файлы были ей больше не нужны, связанные с ними дела давно закрыты. Выбор сводился к трем вариантам: пройти еще один круг онлайнового серфинга, обновляя все обычные веб-сайты в надежде, что они будут обновляться быстрее, чем она сможет их прочитать, или тупо таращиться на экран, спрашивая себя, почему жизнь вылетела в трубу. Третий вариант — попытаться найти объяснение странной реакции Сольвейг.

В конце концов третий вариант победил, и Фрейя, не задумываясь над тем, имеет ли на это право, вошла в интранет Комитета защиты детей и первым делом нашла идентификационный номер Трёстюра Агнесарсона. Фрейя не знала, где именно заканчивают свой путь отчеты школьных психологов, но, если есть возможность, почему бы не посмотреть? Если ее озабоченность судьбой мальчика имеет под собой основания, то он, предположительно, получил надлежащую помощь, и в таком случае она должна найти его в системе.

Фрейя знала, что все поиски отслеживаются, а значит, ее могли спросить, почему она просматривает старые файлы, касающиеся молодого человека, который не является ее клиентом. Такая перспектива нисколько ее не пугала; положение в самом низу иерархической системы давало ей преимущество — дальше падать уже некуда. Кроме того, для прикрытия всегда можно сослаться на полицейское расследование. Да, ее не просили знакомиться с отчетами, но сообщать об этом всем подряд необязательно. А Хюльдар, если она правильно его понимает, ее поддержит.

Фрейя вдруг пожалела, что ушла из «Тиндера» вместо того, чтобы ответить на любезность любезностью и вежливо объяснить, что он ей не интересен. Теперь уже поздно.

Введя идентификационный номер, она обнаружила имя Трёстюра и дату, указывающую, когда его дело было впервые зарегистрировано в системе. Дата соответствовала информации из аккаунта директора школы — декабрь 2005 года. Мальчик только поступил в школу. Но уже вторая запись поставила ее в тупик. В первый момент Фрейя даже подумала, что это ошибка. Дата здесь стояла другая — 2001-й, и речь шла не о Трёстюре Агнесарсоне, а о Трёстюре Йоунссоне. Она сравнила идентификационные номера — те полностью совпадали. В какой-то момент между 2001 и 2005 годом мальчик перестал пользоваться патронимом и взял себе вместо него матроним.[7]

Итак, директор был прав: в поле зрения системы Трёстюр попал в начале января 2001 года, когда ему было восемь лет. Интересно, Сольвейг занималась его делом оба раза или только во втором случае? Подгоняемая волнением, Фрейя открыла список документов, связанных с идентификационным номером Трёстюра. И вытянула пустышку. Вот же досада… Похоже, теперь права была уже Сольвейг: старые отчеты, даже оцифрованные, кажется, пропали.

Фрейя нетерпеливо постучала пальцем по мышке. Как их найти? В голове все настойчивее звучала несправедливая и ничем не подкрепленная мысль. Что, если после их разговора Сольвейг вошла в систему и уничтожила документы? А потом сделала то же самое со своим отчетом?

Нет, невозможно. Конечно, нет…

Фрейя надела наушники и набрала номер айтишника в Комитете защиты детей.

В ожидании ответа она рассматривала его фотографию на веб-сайте. Фото помещалось для того, чтобы сотрудники агентства узнавали друг друга, даже работая в различных местах по всей стране. Авторы инициативы рассчитывали, что если люди будут помнить, с кем разговаривают, то и тон общения будет другой, более вежливый и уважительный. Как будто кто-то еще сомневается, что имеет дело с реальным человеком.

Айтишник возник на экране в образе студийного портрета. Если он есть на «Тиндере», подумала Фрейя, то пусть в его профиле будет другое фото.

— Вы уже очистили рабочий стол? — сразу перешел он к делу.

— Да, — соврала Фрейя после секундного колебания. — В нашей системе хранятся архивные материалы; вопрос такой: может ли кто-то уничтожить их удаленно?

— Да, это возможно. Но кто такое сделает? — Ее собеседник помолчал. — Вы удалили что-то случайно?

— Нет, конечно, нет. Просто я искала кое-какие документы, которые должны там быть, но, похоже, исчезли.

— Вы уверены, что они там были?

— Да. Должны были быть. В системе есть идентификационный номер клиента и два связанных с ним дела, но файлов нет. Ни одного. Разве не странно?

— Да, пожалуй… Если только они были.

— Я практически уверена, что были. — Фрейя помолчала, потом добавила: — Не могли бы вы проверить? Посмотреть, были ли они, скажем, вчера?

— Вчера?

— Да, вчера. Или на прошлой неделе. Или, раз уж на то пошло, в прошлом году. Решите сами. Но лучше всего вчера. — Она продиктовала идентификационный номер Трёстюра.

— О’кей. Я посмотрю. Подождите секунду.

Фрейя даже удивилась, что ей удалось так легко убедить его помочь ей.

— Спасибо. За мной должок.

— Оставьте себе. Мне платят как раз за то, чтобы разбираться с глупыми запросами.

На приманку Фрейя не клюнула. А в отместку пробежала взглядом по значкам на рабочем столе, довольная тем, что ничего не тронула. Иногда даже мелкие победы, вроде этой, поднимают настроение.

— Нет. Вчера ничего не было. Если хотите, загляну дальше…

— Нет, всё в порядке. Спасибо.

Итак, насчет Сольвейг она ошиблась. Но факт оставался фактом: было во всем этом что-то подозрительное. Что-то неправильное.

Глава 7

На подоконниках в гостиной выстроились дешевые пластиковые горшочки для цветов. С надеждой как-то перехитрить семена и убедить их, что уже пришла весна, Айса давно рассталась. А когда все же заглядывала проверить, все выглядело так, как она и ожидала: никаких перемен, ничего, кроме голой бурой земли.

Наверное, оно даже и к лучшему. Если б семена дали всходы, а те выросли из горшочков, что бы она с ними делала? Зима не выказывала признаков слабости, а значит, и высадить их на открытом грунте было невозможно. В садоводстве Айса не разбиралась, а попробовать решилась, услышав разговор двух женщин, работавших вместе с ней в муниципалитете и рассуждавших о том, сколько они сэкономили, выращивая летние цветы из семян. Заразившись их энтузиазмом, Айса приступила к делу вскоре после Нового года. Отчасти причиной поспешности была усталость от суровой зимы — мысль о фиалках и бархатцах бодрила. Прошлым летом Айса так и не смогла порадовать себя цветочками на своем крошечном участке. Но теперь все выглядело так, что она выбросила деньги на ветер.

Айса постучала в большое окно, потом приоткрыла то, что поменьше, и окликнула игравших во дворе детей.

— Пора домой. Ужин готов.

Упакованные в куртки, шапки и шарфы, они обернулись и посмотрели на нее. Щеки у обоих горели на морозе. Между ними высился снежный холмик — предположительно, снеговик, слепить которого они собирались.

— Поторопитесь, а то все остынет, — добавила Айса в расчете на соседей, которые могли ее услышать. Ничего горячего, что могло бы остыть, у нее не было, если не считать горячим блюдом тосты. Да и какой смысл готовить что-то более трудоемкое, если дети все равно не оценят? К тому же горячее они получали ежедневно на обеде в саду. Так что на ужин им обычно доставались хлеб, скир[8] и холодная ливерная колбаса. Ребят этот вариант устраивал, а раз так, то зачем что-то менять? Хватит того, что она подчинялась другими правилам, когда жила с Торвальдюром, выражавшим мнение — неизменно уничижительное — обо всем, что делали дети или она. Как он, должно быть, счастлив теперь, одинокий и свободный…

Карлотта и Дади неохотно потянулись через небольшую заснеженную лужайку. Шли они свесив руки, будто обледеневшие варежки тянули их вниз. Входная дверь открывалась прямо в гостиную. Именно наличие участка и толкнуло Айсу на рискованный шаг — купить квартиру, которая была ей не по средствам. Похвастать зарплатой она не могла, а став матерью-одиночкой, не могла и взять подработку. Было бы, конечно, практичнее — и по финансовым причинам, и ради душевного спокойствия (не пришлось бы жить в постоянном страхе, что какому-нибудь преступнику достаточно разбить окно, чтобы попасть в дом) — купить квартиру на втором или третьем этаже. Ей всегда нравился свежий воздух, но после переезда она уже не могла спать с открытым окном. Стоило только закрыть глаза, как ей виделась тянущаяся к фиксатору рука. Очарованная садиком, она почему-то не предусмотрела такие сложности и думала только о том, как Карлотта и Дади будут играть на лужайке под ее присмотром.

Вслед за детьми в открытую дверь хлынул поток холодного воздуха. Пока они отряхивались, коврик у порога успел покрыться снегом. И не только коврик, но и паркет. Тем не менее Айса сдержалась и не выказала раздражения. Будь сейчас рядом Торвальдюр, обязательно пробурчал бы что-нибудь насчет лужицы на полу. Но и пальцем не пошевелил бы, чтобы помочь.

А ведь он звонил сегодня, вспомнила Айса. Пять раз — должно быть, что-то важное… Она была на работе и даже не подумала ответить, потому что его звонки ничем хорошим не заканчивались. А еще ей совсем не хотелось, чтобы их перебранку слышали коллеги.

— Вымойте руки, а потом приходите поесть. — Айса собрала валявшуюся на полу мокрую верхнюю одежду, отнесла ее в прихожую и стала развешивать на крючки. Потом убрала из-под одежды обувь, чтобы та не промокла от тающего снега. Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда Айса раздумывала, куда бы повесить вязаную шапочку с помпоном и эмблемой «Манчестер Юнайтед»,[9] которую Торвальдюр привез Дади после конференции в Англии за месяц до того, как она заявила, что хочет развестись. Шапочка выцвела и изрядно обтрепалась, но Дади упрямо отказывался надевать что-либо еще.

— Мама! Твой телефон звонит! Наверное, папа. — Дади разволновался, но из-за чего? Обрадовался из-за того, что отец пожелал поговорить с ними, или испугался, что придется выслушивать еще одну родительскую ссору? Точнее, одну сторону ссоры, потому что папу ни он, ни Карлотта не услышат. Оно и к лучшему. Бедным детям и без того досталось с избытком.

— Не отвечай! — Айса сунула шапочку в капюшон ближайшей куртки и поспешила в кухню, чтобы не дать сыну или дочери ответить на звонок. Когда она вошла, Дади стоял, держа телефон возле уха, с таким видом, будто парламент только что принял закон, отменивший его день рождения. — Дай сюда. Телефон, Дади, дай его мне. Живее. — Сын нахмурился, и она тут же пожалела, что повысила голос. Он протянул телефон.

— Мы ужинаем, Вальди. Это не может подождать? — Айса изо всех сил старалась выдержать вежливый тон. Дети не спускали с нее глаз. Они стояли вместе и, похоже, не собирались садиться, хотя скудный ужин уже ждал на столе. От волнения Айса даже назвала бывшего уменьшительным именем, хотя после развода твердо решила никогда не обращаться к нему иначе, чем Торвальдюр. Даже мысленно.

— Ответила бы раньше, и мне бы не пришлось звонить сейчас. — Торвальдюр мог позволить себе выплеснуть злость, поскольку его дети не слышали. Впрочем, он мог бы не сдержаться, даже если б они стояли перед ним. Так бывало уже не раз.

К счастью, экс-супруг, похоже, не заметил ее оплошности с именем. Не хватало только, чтобы он подумал, будто она все еще питает к нему нежные чувства…

— Я была на работе, и тебе прекрасно известно, что я не люблю отвечать на частные звонки, когда нахожусь в офисе.

— Хочешь сказать, ты только-только вернулась домой? — В его голосе прозвучала так хорошо знакомая ей нотка сарказма.

Айса не собиралась — к его удовольствию — перечислять все то, что ей пришлось делать после работы: мчаться в сад, чтобы успеть в положенное время забрать детей, тащить их через толпу в супермаркете после покупки самых дешевых продуктов, ехать домой, заносить в квартиру покупки и загонять туда же детей, снимать с них верхнюю одежду, раскладывать покупки, поить детей чаем, помогать им снова одеться и выпускать на улицу, закладывать вещи в стиральную машину и готовить что-то на ужин. У нее и минуты лишней не было, чтобы перезвонить. Но любое упоминание о трудностях в повседневной жизни прозвучало бы музыкой в его ушах, так что Айса сочла за лучшее не отвечать на вопрос.

— Что тебе нужно, Торвальдюр?

— Что мне нужно? Просто знать, что вы в порядке. Не ты, понятное дело, о тебе я беспокоюсь меньше всего. Я спрашиваю о Карлотте и Дади. У них все хорошо?

В какой-то момент до Айсы вдруг дошло, что ее бывший и впрямь обеспокоен. Никогда раньше никаких тревожных ноток в его голосе она не слышала, и теперь заволновалась сама.

— Ты что имеешь в виду?.. Да, конечно, у них все хорошо. А почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

— Нет, ничего. Просто хотел узнать. — Секунду-другую Торвальдюр молчал, а потом продолжил уже совершенно не свойственным ему просительным тоном. — Ты ведь присмотришь за ними, да?

— В чем дело? Скажи мне. — Айса одернула себя: «Следи за тем, что говоришь». Карлотта и Дади уже смотрели на нее широко открытыми встревоженными глазами. Снять напряжение она попыталась, перейдя на более спокойный тон. — У нас ничего не случилось. Вообще ничего.

— Присмотри за ними. Пообещай мне.

Да что же такое со стариной Торвальдюром? С самоуверенным типом, привыкшим раздавать указания налево и направо? Представить, что он способен просить кого-то о чем-то, было невозможно.

— Я всегда это делаю. И давать тебе какие бы то ни было обещания не обязана. — Отвернувшись от детей, Айса торопливо вышла из кухни и прошептала в трубку, чтобы они не слышали: — Что происходит? Им кто-то угрожал? — Сначала она подумала, что, может быть, самому Торвальдюру угрожал какой-нибудь преступник, которого он отправил за решетку. — Если да, ты должен мне сказать.

Теперь просила уже она, так что их отношения возвращались к прежнему статусу.

— Не о чем говорить. — Ему никак не удавалось переключиться на нормальный тон. — Совершенно не о чем. Обязательно скажи им, чтобы не разговаривали с незнакомцами и не ходили никуда с людьми, которых не знают. — Он помолчал, и пауза помогла ему успокоиться. — И отвечай, когда я буду звонить в следующий раз. Не такая уж важная у тебя работа, что нельзя отвлечься на две минуты и поговорить со мной. — На этом Торвальдюр дал отбой.

* * *

Ужин прошел в молчании. Айса пресекала все попытки детей выведать, чего хотел их отец, а поскольку ни о чем другом они думать не могли, то и говорить было не о чем. Сама же она так разволновалась, что разрядить атмосферу просто не могла. Как бывало всегда, от беспокойства и тревоги у детей в первую очередь страдал аппетит, и ей пришлось прикрикнуть на них, чтобы на тарелках ничего не оставалось. Оба — и Карлотта, и Дади — родились худышками, у них не горели румянцем щеки, как у других детей, а поскольку они не накопили того, что называют щенячьим жиром, то и пропустить прием пищи им не позволялось. Оба пошли в отца, и, глядя на них, можно было подумать, что он произвел их на свет сам по себе. Если б не их темперамент. Они были мягкими, послушными и редко злились. В отличие — по крайней мере, в этом отношении — от отца.

Но кто знает, может быть, он был жизнерадостным ребенком?

— Спокойной ночи. — Остановившись на пороге, Айса протянула руку к выключателю. На столике между кроватями она поставила красную лампу, чтобы детям было легче уснуть в ее мягком свете. Их маленькие личики выглядывали из-под одеял, в широко раскрытых глазах застыло беспокойство.

— Спокойной ночи, мамочка. Мы обещаем не садиться в машину с плохими дядями. — Карлотта блекло улыбнулась. — Дади тоже обещает.

Айса улыбнулась в ответ, уже пожалев, что предупредила детей перед сном. Неудивительно, если они проснутся от кошмаров. С другой стороны, может быть, оно и к лучшему, если предупреждение лучше запомнится.

— Не только с дядями, дорогая. Бывают и плохие тети. Не забывайте об этом. — Вероятность того, что дети пострадают от женщины, а не от мужчины, была ничтожной, но упоминать об этом Айса не стала. Пусть будут осторожны со всеми чужаками. — Отличить плохих людей от хороших бывает не так-то просто.

От такой новости глаза у них полезли на лоб.

— Ну ладно, хватит. Спать, спать. — Она вышла и закрыла за собой дверь, оставив узкую щелочку.

Выждав какое-то время и убедившись, что дети уснули, снова взяла телефон и набрала номер Торвальдюра, намереваясь потребовать от него объяснений. Что, в конце концов, происходит? Она имеет право знать. Это же справедливо. Однако Торвальдюр не ответил. Наверняка умышленно, чтобы наказать ее за то, что она не брала трубку, когда он звонил ей на работу. Айса повторила попытку еще несколько раз, но с тем же успехом. Спать она легла в том же неведении относительно происходящего, что и после разговора с Торвальдюром.

Сон, однако, не шел, и чем больше она ворочалась и крутилась, тем активнее множились тревоги и беспокойства. Дважды Айса вставала среди ночи, чтобы проверить, надежно ли закрыто окно. Во второй раз на глаза ей попался припаркованный неподалеку незнакомый автомобиль, которого не было здесь еще полчаса назад. В темноте он казался то ли черным, то ли синим, и определить его модель вряд ли мог бы человек, не интересующийся автомобилями. Если бы ее попросили описать его, она сказала бы, что он похож на те машины, которые рисуют дети: четыре колеса, четыре дверцы, капот и багажник. Но подпитывали и раздували ее тревогу не форма и цвет, а невесть откуда возникшая уверенность, что за рулем кто-то есть. Сомнения оставались, но воображение заполняло лакуны, и, когда усталость наконец сморила Айсу, она уже убедила себя, что он смотрит на ее окно. Или, что еще хуже, на окно детской.

Проснувшись в очередной раз уже под утро, она обнаружила, что загадочного автомобиля на месте нет.

Глава 8

Две жалкого вида фигуры спустились по ступенькам полицейского участка на Квервисгата; одна, в мятом костюме, держалась нерешительно и застенчиво, другая была в обычной повседневной одежке, видавшей лучшие дни. Не готовые к суровой зимней погоде, оба дрожали в тоненьких курточках. Имея за спиной солидный опыт службы в полиции, Хюльдар знал, что именно в это время выпускают тех, кто провел ночь в камерах. Ни одного из них он раньше не видел, но мог бы сказать, что парень в грязноватых заношенных джинсах здесь не впервые, тогда как второй, одетый и выглядящий поприличнее, попал сюда случайно и сейчас переживает шок, который, возможно, подтолкнет его к тому, чтобы взять себя в руки. По крайней мере, он уже оглядывался тайком, проверяя, нет ли поблизости знакомых, которые могли бы стать свидетелями его унижения. Второму на такие детали было наплевать. Он даже задержался на ступеньках и, выудив из кармана сигарету, закурил.

Через минуту оба скрылись за густой снежной пеленой.

Хюльдар потушил и выбросил свою сигарету и взбежал по ступенькам. Во внутренней планировке он ориентировался, а потому только кивнул дежурному и прошел дальше. Тот, к кому он пришел, Гвюдмюндюр Лаурюссон, занимал тот же офис, что и тогда, когда Хюльдар только поступил в полицию, и, по всей видимости, собирался оставаться в нем до выхода на пенсию. Другими словами, не так уж долго. Дверь была открыта, но Хюльдар из вежливости постучал.

— Не вовремя?

Гвюдмюндюр поднял голову, и Хюльдар на мгновение потерял дар речи. Господи, как же он состарился… Сквозь жидкий клочок седых волос просвечивала тонкая, с пигментными пятнами кожа. Густые темные брови, некогда придававшие лицу характер, выцвели и торчали клочками.

— Чтоб мне провалиться! Хюльдар! Нет, быть того не может… Входи, входи. — Гвюдмюндюр откинулся на спинку стула и бросил ручку на стол.

— А ты помолодел за год. — Улыбнувшись бывшему боссу, Хюльдар опустился на стул.

— Чушь. О тебе то же самое сказать не могу. Что они там, в полицейском комиссариате, с тобой делают?

— Верхом ездят, — Хюльдар усмехнулся. — Если так пойдет дальше, я тебя скоро догоню.

Гвюдмюндюр хмыкнул.

— Ты с дружеским визитом? Мне угостить тебя кофе? Или по полицейским делам? В таком случае налей себе сам.

— По полицейским. И я еще не забыл, какой здесь дрянной кофе. Так что не беспокойся.

— Беспокоит меня многое, но только не твое желание или нежелание выпить кофе. — Гвюдмюндюр сложил руки за головой. — Ладно, выкладывай. Чем могу помочь?

— Хороший вопрос…

Хюльдар вкратце пересказал успевшую надоесть историю о временно́й капсуле и причине полицейского расследования. Гвюдмюндюр слушал коллегу, и его седые брови ползли выше и выше по морщинистому лбу. Была ли то реакция на сам рассказ или на то, что он тратит время на столь мелкие дела, Хюльдар не знал и лишь надеялся, что верен не второй вариант.

— …И я обратил внимание на то, что, хотя никаких проблем с полицией у Трёстюра прежде не было, сталкиваться с законом ему приходилось уже в детстве. Что-то случилось в декабре двухтысячного, когда ему едва исполнилось восемь лет, и это довольно странно. По крайней мере, так это выглядит, судя по записи в Информационной системе, к которой я не имею доступа. То есть я предполагаю, что запись касается его, хотя тогда он носил фамилию отца, а не матери, как сейчас. Идентификационный номер один и тот же. Раньше я никогда таких отказов не получал, а здесь, чтобы прочитать документы, требуется специальное разрешение. Может, потому что мальчишка был тогда несовершеннолетний, отсюда и вся эта бюрократия… В общем, я хотел спросить, не проверишь ли ты для меня эти документы. Как старшему офицеру допуск тебе наверняка дадут.

С одолжением, о котором просил Хюльдар, все было не так просто, как могло показаться. В последнее время несколько служащих полиции предстали перед судом по подозрению в получении доступа к базе данных полиции без уважительной причины. И хотя всех оправдали, пользоваться базой стали заметно реже и только в тех случаях, когда без этого было не обойтись.

Гвюдмюндюр задумчиво кивнул.

— Ты и сам мог бы это сделать, если б тебя не понизили.

— Понимаю. Но что есть, то есть, и ничего уже не изменишь. Вот только когда такое случается, тогда и жалеешь немножко, что не всё в твоих руках, — признался Хюльдар, надеясь, что получилось искренне и убедительно.

Его бывший босс пожал плечами.

— Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что удивился, когда услышал о твоем назначении. И почти не удивился, когда тебе дали коленкой под зад. Хотя, конечно, мне и в голову не приходило, что это случится так скоро. Ты знаешь, что побил рекорд Исландии? Возможно, даже европейский. А то и мировой. Неплохо получилось. — Улыбка на его усталом лице погасла. — А ведь было немало таких, кто злорадствовал… Даже среди тех, кто работал с тобой. Но не я.

— Мне и в голову не пришло бы, что ты с ними. — Начальник из Хюльдара, может быть, и не получился, но в людях он разбирался неплохо и сам мог бы назвать имена тех, кто радовался его низвержению. — Ладно. Ты лучше скажи, сможешь посмотреть для меня те документы?

Некоторое время Гвюдмюндюр сидел молча, задумчиво наклонив голову набок.

— Ты же знаешь, что каждый вход в систему фиксируется. И что я скажу, когда спросят, зачем я это делал?

— Лучше всего ответить честно. Сказать, что я попросил помочь в расследовании. В моем департаменте все буквально с ног сбились. У кого есть допуск, те заняты по горло. Так оно, в общем-то, и есть.

— Заняты тем делом с отрубленными руками?

— Да. — Хюльдар поерзал, пытаясь устроиться поудобнее в кресле, давно пережившем срок годности. Гвюдмюндюр был не из тех, кто просит заменить служебную мебель. — Все уже в курсе?

— В кафетерии только об этом и говорят.

— Этого и следовало ожидать, — вздохнул Хюльдар. Если так пойдет дальше, то скоро о случившемся пронюхает и пресса. Впрочем, в этом был как негативный момент, так и позитивный. Первый заключался в том, что Эртла, если не раскроет дело в ближайшие несколько дней, попадет в категорию некомпетентных следователей; второй давал надежду на то, что широко распространившаяся новость могла бы помочь выявить жертву, человека, лишившегося обеих рук. Может быть, полиции уже стоит обратиться к горожанам за содействием в поиске жертвы… — Что ж, если утечка информации уже случилась, то в наших объяснениях никто не усомнится. То есть если ты согласишься оказать мне эту услугу.

— А не лучше ли нам держаться вместе? Двое против остального мира? — Гвюдмюндюр коротко, но совсем не весело хохотнул. — Не представляю, кто от этого пострадает. Но имей в виду, распечатывать ничего не стану, так что придется читать с экрана.

Хюльдара такой вариант устраивал. Он продиктовал идентификационный номер Трёстюра, а Гвюдмюндюр впечатал его в строку. На экране появилось имя, но никаких документов или вообще чего-то полезного не было. Только надпись «в доступе отказано», появлявшаяся на мониторе самого Хюльдара.

— Попробуй еще раз. — Попытка закончилась с тем же результатом. Хюльдар выпрямился и разочарованно покачал головой. — У меня было то же самое.

— Странно… Никогда с таким не сталкивался. Ты ведь регистрационный журнал проверил?

Регистрационный журнал представлял собой базу данных информации общего характера о жалобах, привлекших внимание полиции. Само его существование многократно вызывало критику по причине отсутствия надежной защиты. В отличие от официальной информационной системы, здесь не существовало четких правил пользования, для доступа не требовалась регистрация. В базе журнала хранились имена не только преступников, но также свидетелей и вообще всех, кто давал показания в суде. Информация из журнала не удалялась. В настоящее время в нем упоминались триста тысяч человек, многие из которых уже умерли. Хюльдар попытался найти в нем Трёстюра, но результат оказался нулевым. Похоже, мрачные предсказания Фрейи не сбывались.

— Я ничего там не нашел. Может, его и вовсе нет в системе?

— Если б его не было, то и ответ на запрос был бы другой — «данных не найдено». Все указывает на то, что полиции о нем известно, но доступ к информации закрыт. Такое могло случиться при переносе данных из одной системы в другую. С тех пор как Трёстюру исполнилось восемнадцать, там несколько раз проводили апгрейд.

— И что это значит? Что документы потерялись?

Поджав упрямо губы, Гвюдмюндюр сократил поиски до одного только имени, но на результате это не отразилось.

— Думаю, печатная копия все же должна где-то существовать. Но чтобы получить ее, нужно оформить запрос. Просто так никто, какого бы звания ни был, зайти в архив и копаться там не может. По крайней мере, я не могу. — Он откинулся на спинку кресла, нахмурился — и как будто помолодел, стал собой прежним. — Что-то во всем этом есть… что-то дурно пахнущее. Такое впечатление, что документы скрывают намеренно.

— Зачем? Кому это нужно?

— Понятия не имею. У меня это имя никаких ассоциаций не вызывает. Если он как-то прославился или имел отношение к чему-то важному и значительному, из-за чего ему пришлось потом скрываться, то имя я в любом случае узнал бы. А я не могу узнать.

— И я тоже. — Хюльдар запустил пальцы в шевелюру. Пора, однако, постричься. И сделать это надо побыстрее, пока Эртла в приказном порядке не отправила его в парикмахерскую. С другой стороны, от одной только мысли о походе в парикмахерскую у него начинало портиться настроение. Да и какое дело Эртле до его прически? — Наверное, придется подавать официальный запрос на допуск к файлам.

— Да. Но это, как тебе известно, займет какое-то время. У меня такое впечатление, что парни в архиве немножко тормозные. — Гвюдмюндюр закрыл базу. — На твоем месте я навестил бы парня. Порасспрашивал бы, что и как, вывел разговор на прошлое… Кто знает, может быть, ты получишь все ответы еще до того, как откроются файлы.

Хюльдар кивнул. Конечно, до встречи с парнем хотелось бы получше узнать его подноготную, но, похоже, рассчитывать на это уже не приходилось.

— Ладно. Спасибо за помощь.

— Извини, что не получилось. Печально, что в последнее время такое случается все чаще.

Гвюдмюндюр взял ручку, придвинул к себе какую-то бумагу, склонился над ней и, не поднимая головы, добавил:

— Держи меня в курсе. На этот стол ничего интересного уже давненько не попадало.

Пообещав не забывать, Хюльдар попрощался и вышел, утешая себя тем, что потеряно еще не все. Может быть, Фрейе повезет больше, и она отыщет что-то в архиве Комитета защиты детей…

* * *

Обветшалое здание напомнило Хюльдару запущенный квартал, в котором жила Фрейя, хотя, конечно, это мнение он оставил при себе. Она, похоже, никакого сходства не заметила. Никому, наверное, и в голову не пришло бы, что Фрейя живет в такой дыре. И она определенно не производила впечатления женщины, ограниченной в средствах. На блондинистых волосах, стянутых назад и убранных в тугой высокий хвост, поблескивали тающие снежинки. Все чисто, аккуратно, изящно. Лишь усилием воли Хюльдар заставил себя отвести взгляд, понимая, что откровенным любованием может лишь все испортить. Он уже пытался подкатиться к ней в «Тиндере», и закончилось это тем, что Фрейя просто удалила аккаунт. Хюльдар не стал спрашивать, что и почему, и она тоже эту тему не поднимала. Есть вещи, которые лучше не вытаскивать на свет. Хватит с него и того, что она с готовностью согласилась составить ему компанию и даже не стала предлагать перенести визит к Трёстюру на завтра или даже на более позднее время. Возможно, сыграло роль и то, что разговор он начал с упоминания о пропавших файлах. Фрейя в свою очередь сообщила, что в компьютерной системе Комитета защиты детей они не сохранились.

Похоже, Гвюдмюндюр был прав, когда сказал, что вся эта история дурно пахнет.

— Так он, значит, живет здесь с матерью и сестрой? — Фрейя окинула взглядом трехэтажное здание. Вопрос был риторический — Хюльдар уже рассказал ей все, что узнал о нынешнем положении Трёстюра. Молодой человек вовсе не обрадовался предложению встретиться, но в конце концов согласился. Было немного странно, что он не поинтересовался целью визита и только сказал, что его матери и сестры не будет дома, и, если гость хочет поговорить с ними, ему лучше прийти к ужину. Ответ на вопрос, почему он решил, что полицейский желает увидеться и с ними, Хюльдар надеялся получить в ближайшее время.

— Похоже, живется им нелегко, — заметила Фрейя и повернулась к спутнику. — Странно, почему он не согласился сам прийти в полицию. На его месте я бы так и сделала.

Хюльдар смущенно улыбнулся. Фрейя явно не понимала, что ее многоквартирный дом ничем не лучше этого.

— Сказал, что машины у него нет. А ехать в такую погоду на автобусе ему, наверное, не захотелось.

Фрейя посмотрела на затянутое серыми тучами небо.

— Ну, сейчас-то снег не идет.

Хюльдар подошел к двери. Латунная пластинка и маленькие черные кнопочки на ней определенно помнили шестидесятые, и он даже засомневался, что звонок работает. Может быть, Трёстюр и не собирался их впускать. Рядом с большинством кнопок не было ничего, и только возле одной прилепилась пожелтевшая карточка с именами Трёстюра, его матери Агнес и сестры Сигрун. Хюльдар дважды нажал на кнопку. Подождал. И уже собирался повторить, когда дверь загудела.

Вестибюль и лестница вполне соответствовали ожиданиям: морщинистый линолеум и грязные стены. Слабый запах кошачьей мочи усилился ко второму этажу, но, к счастью, пропал, когда Трёстюр открыл дверь.

Ни представляться, ни здороваться, как принято с гостями, он не стал и сразу предупредил:

— Давайте побыстрее, потому что мне нужно уходить. — Лицо его не выражало ни приветливости, ни враждебности. — У меня пятнадцать минут. И ни секундой больше.

На тыльной стороне его ладони красовалась татуировка, выполненная декоративным готическим шрифтом. Прочитать перевернутую надпись Хюльдар не смог, но решил, что это латынь, какое-то классическое изречение, автор которого и представить не мог, что оно появится на руке некоего исландца по прошествии более чем двух тысяч лет. Уже когда Трёстюр впустил их, Хюльдар заметил похожую татуировку на другой руке. Наколкам соответствовал и выбранный им стиль одежды: обтягивающие черные джинсы и свитшот с анархистским символом, подчеркивавший его худобу; огромные кольца в ушах, пирсинг в носу. Зачесанные вперед волосы свисали по обеим сторонам лица, на густо смазанных гелем прядях отчетливо виднелись следы расчески.

Повидавший достаточно вариаций этой моды Хюльдар знал, что таким способом физически слабые люди стараются казаться крутыми.

Протягивать руку он не стал — знал, что жест останется без ответа.

— Я — Хюльдар. Это — Фрейя. Постараемся побыстрее.

Не предлагая снять пальто, Трёстюр провел гостей в комнату. Хюльдар и Фрейя переглянулись и по молчаливому согласию разулись, о чем пожалели, увидев бурые от грязи плитки в прихожей. Оба подумали, что, вернувшись домой, придется менять носки.

Клетчатый ковер в коридоре лишь подтвердил их опасения. Выглядел он даже постарше квартиры и местами протерся чуть ли не до дыр, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что его недавно пропылесосили. На дешевых полках и видавшем виды комоде, мимо которого они проходили, недавно вытерли пыль. Хюльдар мог бы поспорить, что домашнюю уборку выполнили женщины — пылесос и метелка никак не вязались с образом панка.

— Можете сесть, если хотите, хотя оно того не стоит. — Трёстюр расчистил для гостей место на диване, развернутом к огромному, новому на вид телевизору с плоским экраном. Сбросив все лишнее на пол, он сел в кресло. — Я все об этом знаю — но не знаю, чего вы хотите достичь. Постараетесь остановить меня, чтобы не наделал глупостей? И как вы планируете это сделать? А я вам скажу — никак.

Хюльдар ответил не сразу. Прежде всего, он и подумать не мог, что Трёстюр все еще помнит о том давнем письме через много лет. Возможно, кто-то ему напомнил. Но кто? Директор или кто-то еще из школы, случайно встретившийся где-то в городе… И наверняка Трёстюр не мог помнить точной даты вскрытия временно́й капсулы. Если только не сожалел о написанном. Если только совесть не грызла его все эти годы. Известны ведь случаи, когда человек, солгавший в суде, приходит через много лет и сознается во лжи. Может быть, и здесь что-то похожее…

— Мы лишь собирались спросить, зачем вы написали то письмо и кто те люди, что упомянуты в списке.

— Письмо? — в замешательстве спросил Трёстюр. — Вы о чем? Что за бред?

— Я имею в виду письмо, которое вы написали десять лет назад, когда учились в старой школе. Письмо, которое вы положили во временну́ю капсулу, недавно вскрытую. Письмо, в котором значились инициалы людей, которые, как предполагалось, должны умереть в этом году.

— Я… — Трёстюр осекся, открыл рот, чтобы добавить что-то, но так ничего и произнес.

Фрейя откашлялась и, прежде чем вмешаться, взглянула на Хюльдара.

— Мы прекрасно понимаем, что тогда, десять лет назад, вы написали все это, потому что злились, но не воспринимали свои угрозы всерьез. Я — детский психолог и знаю, что дети говорят, пишут и… — Она не закончила.

Трёстюр с силой — так, что побелели костяшки пальцев — сжал подлокотники кресла. Черные тату проступили почти рельефно, и Хюльдар вроде даже разобрал слово ultio на левой руке и dulcis на правой. Ни первое, ни второе ничего ему не говорили.

— Детский психолог? — Трёстюр взорвался с такой яростью, что едва не забрызгал Фрейю слюной. — Вы, часом, не из Комитета защиты?

Фрейю этот выброс злобы как будто и не смутил. Возможно, потому, что она привыкла к таким вещам.

— Я работаю в Доме ребенка, которым управляет Комитет защиты детей. Но сейчас я не представляю ни тех, ни других, а помогаю полиции.

Но успокоить Трёстюра ей не удалось.

— Убирайтесь! Мне с вами не о чем говорить! — завопил он и наставил на Фрейю длинный тонкий палец. — Ты, все эти психологи, все это дерьмо про защиту детей, — вы просто кучка драных сучек. Будь моя воля, я всем вам отрубил бы бошки и нассал в ваши вонючие глотки!

Хюльдар торопливо поднялся.

— Идем, Фрейя. — Он обошел юнца, у которого уже появилась пена на губах. — Еще одно такое слово, и я надену на тебя наручники. Хочешь переночевать в камере? — Хюльдар держал себя в руках, но его голос отдавал металлом.

Трёстюр тяжело запыхтел; крылья его носа побагровели и затрепетали.

— Вон! Я ничего вам не скажу.

Хюльдар уже понял, что успокоить его не получится. Придется вызвать повесткой в полицейский участок и продолжить разговор там. Поскольку мишенью гнева была в первую очередь Фрейя, он выпроводил ее из комнаты, прикрывая с тыла. Удара или толчка сзади опасаться не стоило: тощий говнюк вряд ли сбил бы его с ног, — но вот нанести удар ножом в спину в порыве безумия вполне мог. «Если меч слишком короток, сделай шаг вперед». Возможно, этот римский девиз подразумевал что-то похожее. По крайней мере, к угрозам в письме следовало отнестись всерьез.

Только когда Фрейя обулась и вышла на лестничную площадку, Хюльдар позволил себе расслабиться. Он шагнул за ней следом, но, когда Трёстюр попытался захлопнуть дверь, протянул руку, остановил его и спокойно и негромко спросил:

— Ты думал, зачем мы к тебе пришли?

Трёстюр толкнул дверь, но Хюльдар был сильнее, тяжелее и выше.

— Я задал вопрос. Ты думал, мы зачем пришли?

Лицо дохляка-панка потемнело от ярости и напряжения. Стиснув зубы, он прошипел:

— Я-то затупил; думал, теперь, когда он выходит, вы, копы, побеспокоитесь о нас… Не сообразил.

Сбитый с толку неожиданным ответом, Хюльдар опустил руку, и Трёстюр, воспользовавшись моментом, навалился всем телом на дверь и захлопнул ее прямо перед лицом полицейского.

Что он имел в виду? Кто и откуда выходит?

Зазвонил телефон. На экране высветился номер полицейского участка.

— Привет, это Гвюдмюндюр. Хотел предупредить: тут что-то происходит в связи с тем парнем, о котором мы говорили. Меня только что попросили объяснить интерес к нему. Всего лишь через пару часов после того, как ты ушел. На твоем месте я бы не распространялся, что собираюсь поговорить с ним. И будь осторожен. Одному богу известно, почему его так оберегают, но, полагаю, причина не самая приятная.

— Спасибо за предупреждение, но уже немного поздно. Я только что вышел из его квартиры и стою за дверью. Парень выгнал нас, едва мы только сели. Думаю, ты прав — дело очень странное… Позвоню попозже, ладно?

Хюльдар сунул телефон в карман, перевел взгляд на дверь с осыпающейся старой краской, повернулся и поспешил следом за Фрейей.

Что же это, будь оно неладно, происходит?

Глава 9

Детство Фрейи и Бальдура прошло в условиях, далеких от типичных. Первые несколько лет они росли с молодой матерью, совершенно не подходившей для этой роли, но делавшей все возможное, чтобы найти время и силы на два главных своих приоритета — детей и развлечения. Последнее и погубило ее в конце концов, после чего детей отправили к бабушке и дедушке. Но и они со своей задачей не справились. И не только потому, что были по натуре людьми замкнутыми и жесткими, но и потому, что в силу возраста оказались не готовыми взять на себя заботу о маленьких мальчике и девочке. Отцы детей оказались типичными воскресными папашами, которые старались исполнять свои обязательства, но Фрейя и Бальдур быстро поняли, что чувство долга — плохая замена бескорыстной, безоговорочной любви. Так что после смерти матери не нашлось никого, кто предложил бы брату и сестре эту самую любовь. Кроме их самих.

Вот так они и росли, каждый по-своему: Бальдур — бесшабашным, дерзким, не признающим правил и авторитетов; Фрейя — решительной, нацеленной на успех. Наверное, сыграло свою роль и то, что у них были разные отцы, но Фрейя знала — не все так просто. Люди — продукт природы и воспитания, и влияние того или иного фактора предсказать невозможно. Тем не менее брат и сестра были схожи в одном отношении: упорством, твердостью и стойкостью они превосходили большинство сверстников и смело встречали все невзгоды, что подбрасывала им жизнь.

Вот почему Фрейю так потрясла ее собственная реакция на случившееся. Встреча с Трёстюром выбила ее из колеи. Испытав в жизни пару неприятных моментов, она так и не привыкла к насилию — и, когда Трёстюр взорвался, испугалась, что за словесными оскорблениями последуют физические. Сердце не успокаивалось; в крохотном офисе не хватало воздуха, хотя Фрейя и распахнула окно. Она сидела на сквозняке, и прилепленные к монитору листочки трепетали, как желтые флажки.

Хотелось выпить. Чего-нибудь покрепче.

Случившееся стало для нее полной неожиданностью. Она даже заговорить толком не успела, как Трёстюр разбушевался, словно с катушек слетел. До поступления на работу в Дом ребенка ей приходилось присутствовать на встречах с проблемными тинейджерами, заканчивавшимися тем, что подросток терял контроль над собой. Но к тому моменту колокольчики уже звенели вовсю, сигнализируя о приближающейся буре: у подростка учащалось дыхание, кровь приливала к лицу, он повышал голос и начинал ерзать на стуле, и Фрейя успевала приготовиться. Трёстюр вел себя иначе. Он сорвался мгновенно, как будто щелкнул переключатель. Учитывая столь переменчивое настроение, к написанному им письму следовало отнестись со всей серьезностью. Представлялось маловероятным, что Трёстюр станет выслеживать и убивать людей из списка, составленного десять лет назад, — но на что он окажется способен, если представится такая возможность? Брать на себя ответственность Фрейя не хотела. Позаботиться следовало и о человеке, упомянутом Трёстюром. Перед тем как они расстались, Хюльдар сказал, что попытается выяснить, о ком шла речь, и пообещал позвонить ей.

Фрейя несколько раз без всякой на то необходимости проверила телефон и дважды убедилась, что он не переключился на беззвучный режим.

Сосредоточиться на разделе, который она писала для ежегодного доклада Дома ребенка, не получалось; нить терялась на середине предложения, а мысли снова и снова возвращались к молодому человеку и его письму. Сольвейг все еще не дала ей авторизации, а это означало, что Фрейя не может запросить отчет из школы. Самой Сольвейг на месте не было, что подтверждали темные окна ее кабинета. Незнание истории Трёстюра раздражало Фрейю настолько, что ни о чем другом она не могла и думать.

Если продолжать так и дальше, придется засидеться до полуночи. Отчет нужно сдать завтра утром — это тот дедлайн, который лучше не нарушать. Не хватало только, чтобы ее сделали ответственной за задержку с публикацией отчета. Вдобавок ко всему, дома осталась Молли, ожидавшая, когда ее покормят и отведут на прогулку. Стоит опоздать — и собачонка вполне может погрызть второй подлокотник софы. Первый пострадал осенью, когда Фрейе тоже пришлось задержаться на работе.

Вспомнив о Молли, Фрейя вздохнула. Не о такой жизни она мечтала ребенком. В ее подростковых фантазиях не было ни ежегодных отчетов, ни выговоров, ни проблем с концентрацией. Собака, правда, была, но милая, беленькая и пушистая, а не лохматое коричневое чудовище, выведенное, дабы внушать страх.

Зазвонил телефон, и Фрейя, торопясь ответить, едва не уронила его на пол.

— Слушаю, — выдохнула она.

— Тебе говорит что-нибудь такое имя, Йоун Йоунссон? — с ходу перешел к делу Хюльдар.

— Йоун Йоунссон? Ты, наверное, шутишь? А у нас есть более распространенное имя?

— Наверное, нет.

— Я знаю нескольких Йоунов, но совершенно не помню их патронимов, хотя по крайней мере один обязан быть Йоунссоном.

— Я не о том, знаешь ли ты кого-то лично. Для тебя имя Йоун Йоунссон связано как-то с Домом ребенка или другой твоей работой?

— Что? — вопрос застал ее врасплох. — Нет. По-моему, нет. — Не успела Фрейя произнести это, как в памяти что-то зашевелилось, и по спине пробежал холодок. — Так ты хочешь сказать?..

— Да, — перебил ее Хюльдар. — Да. Его освободили меньше недели назад. — Он тяжело выдохнул, и в трубке сухо зашуршало. — Трёстюр — его сын.

— Что? — Ошеломленная новостью, Фрейя даже не придумала, что сказать. Йоун Йоунссон, человек, о котором шла речь, был педофилом. Педофилом наихудшего разлива. На его совести лежало не только изнасилование девочки, но и ее убийство. Расти сыном такого человека… Неудивительно, что Трёстюр сменил патроним.

— Ты знакома с его делом?

— Нет, это случилось еще до меня. Я тогда училась в университете. — Она помолчала. — Его действительно выпустили? Разве он не получил шестнадцать лет?

— Выпустили. Время летит. Отбыл две трети срока — десять с половиной лет. Вышел по условно-досрочному.

— По условно-досрочному… — Фрейя закрыла и потерла глаза, сдерживая полыхнувший гнев. В отличие от этого мерзкого чудовища, ее брату в условно-досрочном отказывали постоянно. А ведь вина Бальдура состояла лишь в растрачивании кредита, что при всем желании не могло сравниться с убийством ребенка.

— Да. Такая вот система. Надо понимать, в заключении он вел себя образцово.

Фрейя фыркнула.

— Изнасиловал и убил девочку… Кого интересует, как он вел себя после того, как попался.

— Поверь, со мной не консультировались, — Хюльдар устало вздохнул. — Трёстюр, должно быть, решил, что мы придем с рекомендациями насчет того, как реагировать семье, если он попытается выйти с ними на связь. Подозреваю, парень потому и взбесился, когда понял, что мы явились по совсем другой причине.

— А они всегда поступают так в подобных случаях? — Фрейя переложила телефон из одной руки в другую. Ей не терпелось освежить память по делу Йоуна Йоунссона, и лучше всего помогло бы чтение старых отчетов. Ждать, пока закончится их разговор, она не могла.

— Нет. Когда человек выходит из мест заключения, ответственность за него принимает на себя тюремная служба. В случае с условно-досрочным освобождением они ведут наблюдение за бывшим заключенным, но, насколько мне известно, не делают ничего для семьи, если та сама не связывается с ними первой.

Фрейя пробормотала что-то невнятное, поскольку уже впечатывала в строку поиска имя «Йоун Йоунссон». Система выдала два миллиона упоминаний, причем верхние не имели никакого отношения к педофилу. С тех пор как его имя замелькало в заголовках новостей, прошло больше десяти лет. Она добавила дату — 2004 — и запустила новый поиск.

— То есть ты — я имею в виду полицию — за ними не следишь? А вы знаете, чем рискуете? Знаете, что возможен рецидив? Педофилия не лечится. Единственный ограниченно успешный метод — научить их не уступать своим противоестественным желаниям. В Исландии такое лечение даже не предлагается.

— Я не эксперт и могу лишь предполагать, что социальные службы подключаются только после освобождения заключенного. Отслеживают, где он живет, и так далее. Я имею в виду последствия их действий… жертв, — торопливо добавил он.

— Мы никаких уведомлений не получаем. Поверь, я бы знала.

На экране появились первые ссылки на интересующего ее человека. Фрейя кликнула по статье в уже не существующем еженедельнике. Она хорошо помнила статью — в высшей степени противоречивую. В то время все сошлись на том, что газете не следовало публиковать интервью с арестованным, и что та сделала это с одной-единственной циничной целью: поднять свой падающий тираж. Несмотря на возмущение общественности, тот выпуск был раскуплен целиком, но требуемого чуда не случилось — просто банкротство произошло несколькими неделями позже.

— И все-таки, что нам делать теперь? — спросила Фрейя. — Попытаемся поговорить с Трёстюром еще раз? Теперь мы хотя бы знаем его бэкграунд, знаем, чем объясняются его проблемы в подростковом возрасте, когда он писал то самое письмо. «ЙЙ», вероятно, относится к его отцу. После убийства прошло меньше двух лет, явно недостаточно для столь трагического события.

— Боюсь, о повторном визите в ближайшее время вопрос не стоит.

На экране развернулось фото Йоуна Йоунссона. Он сидел в комнате для свиданий тюрьмы Литла-Хрёйн, которую Фрейя узнала с первого взгляда, и смотрел в узкое окно с таким видом, будто держал на своих плечах все скорби мира. Однако в интервью, насколько помнила Фрейя, Йоун Йоунссон предстал человеком, вовсе не обремененным раскаянием, и тогда эта поза показалась ей безвкусно напускной. Трудно представить, что чувствовали родители девочки, читая откровения убийцы, особенно ту часть, где Йоун говорил о дате выхода из тюрьмы. Несправедливость такого расклада возмущала и вызывала негодование: он считал дни до освобождения, тогда как маленькая Вака Оррадоттир получила смертный приговор… Фрейя тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

— Ты сказал, поговорить с Трёстюром еще раз не получится? Но как же письмо? Будешь продолжать расследование?

— Нет. Мне сказали положить дело на полку. До лучших времен. Сейчас в приоритете более важное расследование. Может быть, вернусь к письму, когда закончим с этим.

Она не стала спрашивать, как сам Хюльдар отнесся к такому решению, но, должно быть, большое дело интереснее и важнее, чем мелочь вроде какого-то письма.

— Понятно. — Фрейя вернулась к профилю Йоуна Йоунссона. Статью сканировали, и фотография была не самого лучшего качества, но выражение лица читалось однозначно. На ум пришло слово гнусное. Отвратительно, омерзительно гнусное. Она оторвала взгляд от экрана и попыталась сосредоточиться на разговоре. — Значит, дальше не пойдет?

— Нет. По крайней мере, пока. Когда все утихнет, я с тобой свяжусь. Если ты, конечно, не против. — Хюльдар помолчал, потом нерешительно продолжил: — Вообще-то, я хотел спросить… Ты не занята в выход… — Он не договорил.

— Позвони, если дело откроют заново. И… пока. — Фрейя дала отбой раньше, чем он успел предпринять еще одну попытку пригласить ее встретиться. Погулять она пойдет, но не с ним.

Нет. Определенно нет, сказала себе Фрейя, как отрезала. И, чтобы не чувствовать себя виноватой перед ним, вернулась к интервью. Полиция посчитала дело с письмом Трёстюра второстепенным, но у нее было другое мнение. Возможно, чтение интервью разбудит уснувший мозг, и она сможет завершить ежегодный отчет…

Вчитываясь в текст, Фрейя все яснее вспоминала те давние события. Вспоминала с гримасой отвращения. Йоун Йоунссон вовсе не чувствовал себя виноватым в случившемся. Снова и снова он повторял, что был алкоголиком, и предупреждал читателей об опасностях пьянства. Фрейя покачала головой. Алкоголь — не самый полезный продукт, но он не делает из людей сексуальных насильников, тем более педофилов. Хотя из сказанного Йоуном вытекало, что именно спиртное сыграло роль решающего фактора: оно толкнуло его на преступление, лишило его самоконтроля. Никогда раньше он не совершал ничего такого и никогда больше не совершит. По его собственному заявлению, он не помнил, как все случилось. Опротестовывать решение суда Йоун Йоунссон не стал, удержавшись от последнего шага. Он, несомненно, попытался бы отрицать свою ответственность, не будь улики против него настолько убедительны и неоспоримы. Сомнений тогда не возникло: биологические образцы и ДНК, взятые из вагины девочки, отпечатки его пальцев на ее горле и лице…

И вот теперь, по его словам, он проходит реабилитацию и уже обрел Бога. Мало того, он готов, после выхода из тюрьмы, поделиться своим опытом и помочь другим. Фрейю едва не стошнило. Ни слова раскаяния, ни намека на сожаление, ни одного упоминания о родителях девочки. И, разумеется, ни звука о жертве, у которой он отнял сначала невинность, а потом и жизнь. Вместо этого — разглагольствования о том, как Бог простил его и вознамерился использовать его энергию в будущем, поскольку теперь он исполняет Божью волю. Если все так, то Богу следовало бы пересмотреть свою политику прощения, приобрести побыстрее детектор лжи и отправить на костер начальника отдела кадров.

Уже закипая от гнева, Фрейя продолжала читать. Она не помнила, говорил ли Йоун Йоунссон о своей семье. Если да, то, возможно, где-то есть информация о Трёстюре. Также интересно было бы узнать, поддерживала ли контакты с ним его жена. К сожалению, либо журналист не расспрашивал его о семье, либо Йоун Йоунссон отказался говорить на эту тему.

После чтения интервью у Фрейи осталось неприятное послевкусие. Она также убедилась в трех вещах. Во-первых, Йоун Йоунссон разыгрывает из себя новообращенного. Его постоянные упоминания о Боге отдают фальшью. Конечно, он был не первым, кто скрывал свою истинную сущность за внезапным обращением в христианство. Все, что нужно, это запомнить несколько избранных высказываний и регулярно их повторять. Также будет нелишним носить с собой Библию и возводить очи го́ре, особенно в тот момент, когда лучи света пронзают облака.

Во-вторых, не вызывали доверия его проповеди в пользу трезвости. В любом случае предаваться пьянству за решеткой невозможно. У него просто не было иного выхода, как завязать. Кроме того, посещение собраний анонимных алкоголиков позволяло хоть как-то отвлечься от унылого в прочих отношениях существования в тюрьме Литла-Хрёйн, так что туда ходили даже те, у кого никогда не было проблем с алкоголем.

В-третьих, Фрейя не верила утверждениям Йоуна Йоунссона, что случай с Вакой Оррадоттир был первым и единственным, когда он уступил преступному вожделению. Сексуальное влечение к детям не возникает ни с того ни с сего в среднем возрасте. Такой человек, как Йоун Йоунссон, постоянно находившийся под воздействием алкоголя, был обязан иметь на своем счету по крайней мере еще одного ребенка. Фрейя, слишком хорошо знакомая со многими другими печальными примерами, могла с высокой долей вероятности определить, кто становился его жертвами. Тот, кто попадал под руку, то есть либо Трёстюр, либо его сестра, Сигрун. Возможно, оба. Не исключено, что именно поэтому социальные службы и вмешались в дело Трёстюра, когда ему было восемь лет. Но и это не объясняло исчезновения файлов и прочих документов. Не объясняло это и странного поведения Сольвейг, занимавшейся мальчиком. Учитывая, кто был отцом Трёстюра, Фрейя не сомневалась, что коллега помнит его. Более правдоподобным выглядело неведение директора школы, ведь мать мальчика скрыла личность его отца. Должно быть, хотела, чтобы дети смогли начать с чистого листа, оставить прошлое позади… Это объясняло бы и их частые переезды.

Ознакомившись с деталями, Фрейя открыла протоколы суда. Годовой отчет может подождать. И Молли тоже.

Глава 10

— Я тут околею. Может, уже пойдем? — Трёстюр попытался плотнее запахнуть куртку. Хотя замок на ней сломался, необходимости раскошеливаться на новую пока не было. Да и можно ли найти что-то столь же клевое на этом дерьмовом острове? От холода стучали зубы, и злой ветер рвался в дыры в «пилёных» джинсах. За «пропилы» пришлось доплачивать отдельно, они не были знаком изношенности. Но сейчас под ними проглядывала только гусиная кожа.

Надо же быть таким идиотом… Не подумать, какой сегодня день, одеться с расчетом покрасоваться, не предусмотрев, что придется ждать… Впрочем, даже если б он и представлял, что его ждет здесь, чем бы это помогло? Какой-то другой подходящей одежды у него просто не было. Единственная пара приличных ботинок — черных, высоких, на шнуровке — красовалась на ногах, но не грела по причине отсутствия носков. Конечно, не настоящие «Мартенсы», но похожи настолько, что издалека могли кого-то обмануть. По крайней мере, на это он и надеялся.

Ругать погоду не имело смысла; надо просто завязывать.

— Такая холодрыга, Сигрун… Давай лучше придем завтра. — Жаль, остыл тот жар, что побежал по венам, когда тот гребаный коп и та сучка-психолог объявили, чего им нужно от него. Вот тогда он мог бы стоять голый в буране и ничего не чувствовать.

Сестра покачала головой.

— Подождем. Завтра будет уже не то.

Сигрун закуталась так, что свободными остались только нос и глаза. Трёстюр посмотрел на ее руки. Она надела старые перчатки с двумя обрезанными пальцами и зашитыми дырками на правой руке. А ведь могла бы просто носить варежки, как делала раньше… Странно и непонятно. В любом случае, он никогда не касался этой темы, хотя вряд ли смог бы объяснить, делала ли она это, чтобы защитить его или себя.

Трёстюр сунул руку в карман — за сигаретами. Он слышал где-то, что при курении кровеносные сосуды сужаются, а значит, теоретически, человеку должно как бы стать теплее. Самое время проверить теорию практикой. Кроме того, ему отчаянно хотелось затянуться — последнюю сигарету он выкурил на автобусной остановке. Одной из причин, почему деньги, получаемые им по пособию, заканчивались так быстро, была как раз эта вредная привычка.

— Не надо. — Сигрун помахала руками в воздухе, словно отмахиваясь от дыма. — Увидят дым — догадаются, что мы здесь. Не стоит привлекать к себе внимание.

Сигарета уже наполовину выпрыгнула из пачки, но Трёстюр задвинул ее назад. Сигрун только разнервничалась бы, если б он ее не послушал и поступил по-своему. К тому же сестра была права; если кто и умел избегать внимания, то это она. В отличие от Трёстюра с его характерным — да пошли бы вы все — отношением, Сигрун всегда старалась оставаться незаметной, почти невидимой. Насколько он помнил, такой она была всегда: держалась в тени, потому что стоило только кому-то приметить ее, как в следующую секунду случалось что-нибудь страшное. Сигрун нигде не чувствовала себя в безопасности: ни в школе, ни дома, ни в клубе, ни в игре. Любое занятие, подразумевавшее участие других детей, означало угрозу. С годами дразнить и запугивать ее почти перестали, но эффект пережитого остался. Не смотрите на меня. Не замечайте меня. Меня здесь нет.

Это стремление оставаться невидимой отражалось и в ее одежде. У посторонних, если те вообще замечали ее, складывалось впечатление, что Сигрун изо всех сил старается выглядеть неряшливой и безвкусной. В серых платьях, слишком длинных и мешковатых, она напоминала члена общины амишей. Выбранному образу соответствовали и волосы — длинные, неухоженные, какого-то мышиного цвета. Сигрун не пользовалась ни тушью, ни губной помадой, и Трёстюр — хотя он никогда в этом не признался бы — проводил у зеркала намного больше времени, чем сестра.

Он знал, в чем дело, и разрешал ей держаться в тени, не приставая и не комментируя. У нее был свой метод; у него — свой, противоположный. Подтверждением чему служили кольца, из-за которых сейчас, на холоде, заныли мочки ушей.

— Мы вообще-то сколько здесь уже ошиваемся?

— Не так уж и долго. Они уже должны выходить. — Сигрун заглянула за угол большой белой церкви и снова прислонилась к стене. Трёстюр ее примеру не последовал — слишком уж холодным был бетон. В левой, целой, руке сестра держала букетик цветов, который они купили в супермаркете перед тем, как сесть на автобус до Фоссвогюр. Цветы уже подувяли и вообще выглядели непрезентабельно, чего и можно было ожидать от дешевого букета. Но это не имело никакого значения; букет у флориста стоил втрое дороже, и было бы глупо тратить такие деньги на мертвеца. Сигрун снова выглянула из-за угла. — Как только она выйдет, так сразу и пойдем.

Трёстюр хотел возразить, но сдержался. Сестра придавала большое значение ежегодному посещению могилы. Он же считал этот ритуал пустой тратой времени. Мертвые мертвы и живее не станут, сколько бы цветов ни клали люди на их могилы. Но об одолжении Сигрун просила нечасто, так что вопрос об отказе даже не стоял. Да и в любом случае заняться ему было нечем. Уже давно. Без работы Трёстюр оставался последние шесть месяцев, и хотя ожидание уже начало немножко утомлять, лучше не делать ничего, чем проводить дни в бессмысленной, унылой рутине. До самого сегодняшнего дня все его работы были однообразными, тупыми и низкооплачиваемыми. Сидеть на пособии оказалось, в конечном счете, не так уж и плохо. Вдобавок ко всему, по утрам не нужно было рано вставать. Хотя в роскоши он не купался: его последняя работа была фактически подработкой, что в результате сказалось потом на размере пособия. Вот только до него это дошло с опозданием. Но легко быть умным задним числом. Пособие позволяло закрыть основные потребности, так что могло быть хуже. И все-таки, что ни говори, хотелось бы, к примеру, позволить себе пару настоящих «Мартенсов». И новую куртку.

— У меня здесь яйца отмерзнут.

Едва сказав это, Трёстюр пожалел, что снова жалуется. Сигрун с тревогой и болью посмотрела на него сквозь спутанную гриву разметавшихся по лицу волос. Она была такая ранимая… Малейший намек на критику, который большинство людей просто не заметили бы, мог принять в ее глазах невероятные пропорции. О чем он только думал…

Трёстюр торопливо дал задний ход.

— Ну да ладно. Они, наверное, уже уходят. Сколько ж можно болтаться в такую погоду…

Сигрун чуточку расслабилась. К несчастью для них, пара подготовилась к ненастью гораздо лучше, чем они сами: женщина была в длинном, сияющем, с металлическим отливом и кожаным воротником, пуховике, мужчина — в куртке, не столь яркой, но теплой. Чтоб им… В таком прикиде можно при желании лечь прямо на надгробье, уснуть и даже не замерзнуть. А вот он, если б такое попробовал, подох бы от холода и превратился бы в собственное надгробье. От этой беспечной, мимолетной мысли его почему-то бросило в озноб. Эффект кладбища? В двадцать четыре года смерть кажется чем-то далеким и нереальным, но сейчас нарисованная воображением картина — могильный камень с его именем — выбила Трёстюра из колеи.

Картина эта показалась еще более гнетущей, когда он осознал, что на его могилу никто, кроме сестры, не придет. У матери времени на посещение не найдется. На работе она выматывалась полностью и, приходя домой, уходила обычно в свою комнату и запиралась. Никаких перемен в этом отношении в ближайшее время не намечалось. Трёстюр давно махнул на нее рукой — в отличие от Сигрун. Сестра любила мать, как и подобает дочери, а вот он так и не смог ее простить. Сигрун доказывала, что прощать нечего. По ее мнению, их мать не могла поступить иначе. Она стала жертвой обстоятельств. У Трёстюра жертвы вроде нее никакого сочувствия не вызывали: сострадания заслуживают жертвы настоящие, такие, как они с сестрой.

Он не испытывал к ней ненависти, но и любви тоже. Многие годы в нем жила только злость, но с течением лет, по мере того как страшное прошлое уходило дальше и дальше, он все чаще замечал, что жалеет ее. Дальше Трёстюр не двинулся, на более теплые чувства его не хватило.

Не жалеть мать, зная, в какое дерьмо превратилась ее жизнь, было невозможно. Не имело значения даже то, что теперешнее несчастное существование выбрала она сама. Предпочла изолировать себя и всецело отдаться работе в безуспешной попытке искупить вину за то, что невозможно исправить. Ей не хватило духа совершить самосожжение, сделать харакири или высечь себя плетью, как делают люди в иных культурах. Она взяла другую епитимью — стала живым придверным ковриком. И потянула с собой сына и дочь. Возможно, думала, что жертвует собой ради них и таким вот способом рассчитывается по долгам… Ошибаться сильнее было невозможно.

Опять захотелось курить. Что ж это за жизнь… Да и не жизнь — существование, жалкое и беспросветное. У всех есть какая-то стабильность, какой-то якорь, что-то, дающее уверенность. У всех, только не у них с Сигрун. После того, как их так называемый родитель отправился куда положено, они пять лет подряд переезжали с одного места на другое. И каждый раз, когда люди узнавали, кто они, приходилось снова собирать пожитки и выкатываться. Как только на работе у матери начинали шептаться за ее спиной, она переходила на другую работу, где платили еще меньше.

Так продолжалось до тех пор, пока ее не взяли на рыбзавод, где на конвейере трудились исключительно иностранцы, не имевшие ни малейшего представления о том, кто она такая. Удостоверившись, что новенькая не навязывается к ним в друзья, они оставили ее в покое.

Поскольку одной зарплаты на семью из трех человек не хватало, мать по вечерам, когда все расходились, убирала в офисах. В пустых, притихших зданиях никто не бросал на нее косые взгляды, не шептался у нее за спиной, и ей даже удавалось немного расслабиться, хотя хроническая усталость проглядывала и в изможденном лице, и в бессильно поникших плечах.

Когда Трёстюр начал работать по окончании школы, у матери появилась возможность ослабить нагрузку, но она не сделала этого, сказав сыну, чтобы откладывал свой заработок на будущее. Вечная страдалица… Он с готовностью согласился с ее предложением, но деньги проматывал едва ли не сразу после получки.

Сигрун училась хорошо, но школу бросила, получив обязательное образование, и поначалу пошла работать на рыбзавод, где у нее ничего не сложилось. Как ни старалась, угнаться за другими она не могла, да это было и невозможно без двух пальцев на правой руке. Отстояв у конвейера целый год, Сигрун в конце концов подала заявление на увольнение.

После рыбзавода она устроилась делопроизводителем в страховую компанию, где работала и поныне, занимая, к полному своему удовольствию, крохотный задний офис. Свои обязанности Сигрун выполняла идеально, благодаря чему считалась незаменимой, хотя на ее зарплате это никак не сказывалось. Впрочем, она и сама ни разу не попросила о прибавке, и вообще никогда не выдвигала никаких требований. Что именно Сигрун делала с деньгами, оставалось загадкой. Скорее всего, откладывала на счет в банке, следуя тому же совету, который мать дала брату. На себя она, похоже, не тратила ничего. Если дело обстояло именно так, то у нее должна была скопиться довольно приличная сумма. Трёстюр всегда говорил, что ей нужно побаловать себя, прекратить это нелепое крохоборство, но сестра только смущенно отводила глаза, когда он спрашивал, для чего она откладывает деньги. Может быть, с детства мечтала о кругосветном путешествии? Это Трёстюр мог бы понять…

Он потоптался на месте, чтобы хоть немного восстановить кровообращение в пальцах ног.

— Тсс! Кажется, идут… Посмотреть? — Сигрун сдвинула с уха капюшон и прислушалась.

Перестав топать, Трёстюр услышал хруст снега и слабое эхо разговора. Должно быть, они. Наконец-то… Если повезет, они сядут в машины и уедут. Вряд ли кто-то останется поговорить.

Когда они с Сигрун пришли сюда, одна машина уже стояла на парковке, а вторая только подъезжала. Водители вышли, холодно — по крайней мере, так показалось со стороны — кивнули друг другу и коротко пожали руки. Букеты у них были большие, не то что жалкий пучок, который держала Сигрун. На нее и Трёстюра, отступивших за угол церкви, мужчина и женщина даже не взглянули.

Трёстюр не считал себя человеком сентиментальным, но даже он невольно задумался о печальной судьбе несчастных родителей. Когда они с Сигрун пришли на кладбище впервые, эти двое приехали в одной машине и, направляясь к кладбищу, заботливо поддерживали друг друга. Он не любил вспоминать о похоронах, во время которых родители как будто даже стали ближе друг другу. Следуя за белым гробиком, они выглядели совершенно потрясенными, и на лицах обоих, когда они заметили Трёстюра, Сигрун и их мать, проступило одинаковое выражение ужаса. Троица устроилась на задней скамье, где, как думала мать, им удастся остаться незамеченными.

Пара остановилась, словно загипнотизированная, и все присутствовавшие повернулись и уставились на Трёстюра, Сигрун и мать. Секунды показались годами. Потом женщина бессильно прислонилась к мужу, и по ее щекам потекли черные слезы. Лицо мужа побагровело от злости. Десятки мокрых глаз не мигая смотрели на них. Затем мать погибшей девочки завыла от боли, и они, объятые ужасом чужаки, устремились через толпу к выходу, словно спасаясь от этого горестного плача…

Трёстюр тряхнул головой, отгоняя картины из прошлого.

Воспоминания не помогали, лишь только ворошили тлеющие угли скорби и злости. Ну почему нельзя отмотать время назад и изменить прошлое? Если б он или мать были в тот день дома, его не преследовали бы сейчас эти невыносимые воспоминания, не говоря уже о последствиях всего случившегося…

Как и во многих других случаях, Трёстюр до сих пор винил мать за тот страшный эпизод на похоронах. Они с Сигрун были всего лишь детьми, но она-то могла предвидеть, чем это закончится. Ему и в голову не приходило, что родители девочки станут винить их, но взрослые должны быть предусмотрительны. На том, чтобы пойти в церковь, настаивала Сигрун, и матери следовало проявить твердость и сказать «нет», но она, как обычно, уступила. В ее натуре не было и намека на твердость, как будто в какой-то момент жизни из нее полностью удалили хребет. Он был совсем другим. Случившееся на похоронах дало один положительный результат. В ту ночь, лежа в постели и слушая приглушенные рыдания сестры, Трёстюр решил, что отныне не даст себя в обиду и, встретившись с несправедливостью, будет разбираться с проблемой на месте. Мученики никому не нужны, и даже через сотни лет отношение к ним останется прохладным.

Ветер вдруг стих, и до того места, где укрывались брат и сестра, долетели сухие слова прощания. Трёстюр выглянул из-за угла и увидел, как двое коротко, не глядя друг на друга, пожали руки. Потом они разошлись, сели по машинам и разъехались. На выезде машины сбавили ход, мигнули задними огнями, повернули вправо и исчезли. Теперь Трёстюр мог двинуться, и от этого ему даже стало немного теплее.

— Уехали. Идем.

Прежде чем выйти из убежища, Сигрун сама все проверила и, пока они шли к кладбищу, постоянно оглядывалась, словно опасаясь, что пара может вернуться. А вдруг они забыли что-то возле могилы? Трёстюр промолчал, хотя ее нервное поведение всегда его раздражало. Ну почему она так себя ведет? Но он знал, что критиковать ее бессмысленно, что она только еще больше разнервничается.

Дорогу они могли найти с закрытыми глазами, потому что ходили по одной и той же тропинке последние одиннадцать лет: в первый раз — через год после смерти девочки, а потом — ежегодно в день ее рождения. Как незваные гости. Сегодня, будь она жива, ей исполнилось бы двадцать.

По пути сюда это число встало вдруг у Сигрун перед глазами, и она, резко повернувшись, произнесла его вслух. Произнесла громче, чем обычно, так что единственная, кроме них, пассажирка автобуса оглянулась и удивленно посмотрела на нее. Сигрун покраснела от смущения и, подождав, пока старушка отвернется, объяснила, в чем дело. Если б она вспомнила об этой дате раньше, то купила бы букетик подороже. Сигрун даже попыталась вернуться и купить другие цветы, но Трёстюр, уже успевший оценить тепло автобуса, сумел отговорить ее, и в результате они прибыли к кладбищу одновременно с родителями девочки, и он едва не умер от переохлаждения. Трёстюр напомнил, что они уже потратились на цветы и автобусные билеты и суетиться из-за воображаемого дня рождения кого-то, кто уже умер, бессмысленно. Возможно, поэтому Сигрун так нервничала теперь, хотя угадать, что именно творится у нее в голове, всегда было трудно.

Остановившись у изножья могилы, она опустила глаза и некоторое время ничего не говорила. Потом подняла голову и положила цветы, маленький и скромный букетик, рядом с двумя огромными букетами, прислоненными к надгробному камню.

Трёстюр невольно отвернулся: увядшие цветочки в какой-то степени символизировали его и Сигрун.

В отличие от сестры, он не следовал какой-либо одной, утвердившейся процедуре во время этих ежегодных визитов, но прохаживался между могил, читал надписи на ближайших надгробиях, выкуривал сигарету или просто топтал снег — в общем, занимал себя как мог, пока сестра медитировала, или что там еще она делала.

В этот раз Трёстюр остановился чуть в стороне от могилы, молчаливый, как и Сигрун, думая о том, как им не повезло, как все их подводили. Как поведет себя сестра, узнав, что их отец вышел из тюрьмы. Как преподнести новость, чтобы она не услышала об этом на работе или не наткнулась на ублюдка на улице. Как сделать так, чтобы он не вторгся в их жизнь. Эти размышления, пройдя целый круг, вернули его к выводу, сделанному им давным-давно: никто и никогда им не поможет. Защищать сестру — его долг. И он ее не подведет.

Глава 11

Подземная парковка пустовала, хотя утром свободными оставались только несколько мест — не самых, конечно, удобных. Кольбейну, опаздывавшему на работу из-за «пробок» на дороге из Хапнарфьёрдюра, ничего не оставалось, как только припарковаться возле колонны. Исполнение этого маневра требовало исключительного водительского мастерства, которым он овладел после покупки дорогого автомобиля. Будь погода лучше, Кольбейн оставил бы машину снаружи; необходимость загонять свою гордость и красу в такое тесное место вызывало у него некоторое беспокойство. Большинство других пользователей подземной стоянки приезжали на старых развалинах, и небольшая царапина не была для них вопросом жизни и смерти. Мысль об этом сводила с ума, хотя он уже перестал списывать регистрационные номера припаркованных рядом машин, на случай если в конце дня обнаружится вмятина на крыле. Кольбейн делал так до тех пор, пока не заметил, как один из коллег, заставший его за этим, посматривает на него искоса. Позднее тот же коллега с ухмылкой пересказал эпизод собравшимся у кофемашины приятелям. Допустить, чтобы над ним потешались, Кольбейн не мог. Это было даже хуже, чем царапина на его новенькой машине.

Эхо шагов почти совпадало со стуком капель из идущей под потолком трубы. В тишине они звучали особенно громко. Кольбейн проходил мимо сенсоров, и те один за другим включали потолочные лампы. Он мог бы поклясться, что еще утром работающих ламп было больше.

Шесть месяцев назад ставку смотрителя сократили наполовину в рамках программы финансовой экономии, и последствия этого решения не замедлили сказаться. Особенно в тех местах, где чистота никогда не считалась приоритетом. К их числу относилась, разумеется, и подземная парковка. Составляя свои калькуляции, бухгалтеры не принимали в расчет дефекты освещения, неистребимый запах сырости и кучи мусора в каждом углу. Но Кольбейну и в голову не приходило выступать с комментариями. Прослужив в фирме почти четырнадцать лет, он понял, что, хотя начальство призывает людей высказываться, указывать на недостатки и критиковать, на практике получается так, что «критики» долго не задерживаются. Добивающиеся повышения карьеристы предпочитали куда лучшую политику — лесть. Собственно говоря, он и сам поднялся наверх благодаря ей, вопреки отсутствию должной квалификации в таких областях, как бухгалтерия и юриспруденция. Исполнительный директор даже сделал ему комплимент — мол, несколько лет назад, принимая Кольбейна на работу по рекомендации старого друга, он сомневался в его профессиональной пригодности, но в итоге оказался неправ… К сожалению, сам директор намеревался выйти в скором времени в отставку, и не было никакой гарантии, что его более молодой преемник станет таким же ценителем кольбейновских талантов. И что случится с ним самим, если организация подвергнется перетряске?

В дальнем конце подземной стоянки сгустилась тьма. Кольбейн неодобрительно покачал головой. Присмотревшись, он обнаружил, что несколько флуоресцентных ламп разбиты, и остановился. Труба протекала здесь еще сильнее, капли падали одна за другой с такой частотой, что, казалось, идет дождь. Кольбейн прислушался. Оттуда, где стояла его машина — если она еще стояла там, — доносился скребущий звук. Все это ему не понравилось. Ну кому, если не ворам, понадобилось бы разбивать лампы? Других источников света здесь не было, и тьма служила идеальным прикрытием. Если он прав в своих предположениях, то цель воров — его машина. Только она могла привлечь к себе внимание преступников. Старшие управленцы парковались на специально выделенных для них местах неподалеку от въезда или возле лифтов. К тому же они всегда уезжали домой раньше. Сейчас подземный гараж напоминал заброшенную гробницу.

Что, если воры еще здесь? Что, если он помешал им взломать его сокровище? Набросятся ли они на него? Ответ был очевиден: да, конечно, набросятся. Трудно представить, что они просто уйдут, как будто ничего не случилось. «Упс, извини…» Вот, снова этот скребущий звук. Кольбейн откашлялся, нарочито громко, надеясь спугнуть воров, если они там, в темноте. Лучший вариант — пусть бы все разбежались. Преследовать воров он не стал бы, их все равно поймали бы рано или поздно. А если им вздумается побить его, можно напомнить о камерах видеонаблюдения в надежде, что это их спугнет. Кольбейн откашлялся еще раз, громче, чем в первый.

Он мог бы поклясться, что скрежет даже усилился, и уже приготовился кашлянуть в третий раз, когда до него дошло, что воры уже должны бы услышать его. Не может быть, чтобы они не заметили, как включился свет, когда он вошел на парковку.

Кто же там, человек или мышь? Кольбейн вдохнул и, раздув щеки, медленно выдохнул. Ничего другого, кроме как идти к машине, ему не оставалось. Охранников в вестибюле после введения режима экономии не осталось. Смотритель ушел несколько часов назад, а просить кого-то из коллег проводить его к машине Кольбейн ни за что не стал бы. Они только получили бы повод для насмешек над ним. А появившись в офисе с подбитым глазом или сломанным после стычки с ворами носом, он по крайней мере заслужил бы их уважение…

Постояв, Кольбейн двинулся дальше. Сердце уже колотилось с опасной частотой, но он все равно прибавил шагу. Лучше покончить со всем этим поскорее. Из-за проклятой колонны появился капот. Лучшего места, чтобы спрятаться, невозможно и представить. Сердце стучало в ребра, как попавшая в клетку и бьющаяся за жизнь птаха. Конечно, там кто-то есть. Прячется в темноте. И, скорее всего, не один, а по меньшей мере двое. Кто-то же там скребется… Чем ближе он подходил к машине, тем громче становился скрежет, но теперь к скрежету добавился металлический скрип и что-то похожее на мычание или бормотание. Может быть, воры перешептываются друг с другом, обсуждают, как напасть на него? Вот только чем дальше, тем меньше эти звуки напоминали человеческие. Похоже, придуманные им воры окажутся в конце концов мышами или крысами.

Никто не прыгнул на него из темноты, и Кольбейн, сделав последние шаги, нажал дрожащими пальцами на кнопки пульта. Затем, дрожа от волнения, обошел осторожно капот и с облегчением обнаружил, что за ним никто не прячется. Но опасность не миновала, и Кольбейн, не позволяя себе расслабиться, быстро прошел к водительской дверце. Прежде чем скользнуть за руль и закрыть ее за собой, он торопливо заглянул за багажник, чтобы убедиться, что там его не ждет засада. Позади багажника проходила невысокая, по пояс, бетонная стена, отделявшая парковочное пространство от уходившего вниз пандуса. Воры вполне могли прятаться за ней, тем более что скрипы, скрежет и мычание доносились оттуда. Поверх стены шел металлический поручень, и преступникам, если б они вздумали напасть, пришлось бы перебираться через него, но эта мысль его не успокоила. Кольбейн торопливо запрыгнул на сиденье. Щелчки электронных замков прозвучали музыкой в его ушах, но наслаждаться ею он себе не позволил и тут же вставил ключ в замок зажигания. Мотор отозвался сдержанным рокотом, радио изрыгнуло волну музыки, которая заглушила неясные звуки, и Кольбейн наконец позволил себе выдохнуть.

Впервые позабыв об осторожности, он тронулся с места, но скрежет за спиной, как ни странно, сделался только громче. Кольбейн машинально придавил педаль газа. Еще секунда-другая, и он вырвется из подземелья на открытый воздух и возьмет курс на дом.

Но радость жила недолго. Резкий толчок, словно сзади что-то врезалось в машину на полной скорости, бросил его вперед, и если он не врезался головой в ветровое стекло, то лишь потому, что успел пристегнуться.

Кольбейн инстинктивно затормозил, хотя машина и без того вела себя странно и практически не шла вперед.

Собравшись и приготовившись ко всему, он бросил взгляд в зеркало заднего вида, потом привстал, обернулся и посмотрел в заднее стекло, стараясь понять, что же такое он там видит…

* * *

Хюльдар искренне сочувствовал Эртле, хотя и не говорил ей об этом. Последние события довели ее до такого состояния, когда уже невозможно было сказать, из-за чего она может сорваться. Все шло не так, как надо. Об инциденте пронюхали репортеры, которые взяли участок в осаду и атаковали каждого, кто только открывал дверь. Добавляло напряжения то, что полицейские все еще ждали прибытия переносных прожекторов, без которых изучить находку не представлялось возможным. Кто-то разбил потолочные лампы, и это, несомненно, было связано со случившимся в подземном гараже.

Прислонившись к стене, Хюльдар закурил сигарету. Как и большинство курильщиков, он относил гаражи к открытым территориям. Таиться было бесполезно — в любом случае запах уже выдал его, а у коллег хватало дел и помимо забот о здоровье бывшего шефа. После первой затяжки Хюльдар выпустил струю дыма в направлении закрытого выхода. Ни возражений, ни протестов не последовало — всем было не до него. К тому же он заготовил отговорку — за дверью, стоит только выйти, на него тут же набросятся репортеры и просто зеваки, собравшиеся в ожидании волнительных новостей. Удивительно и странно, как притягивают людей ужас и несчастье. Вот оказались бы на месте полицейских — быстро растеряли бы весь свой энтузиазм… Хюльдар снова затянулся. Вечер в кои-то веки выдался чудесный, тихий и безветренный, хотя буря пришлась бы более чем кстати. Ненастье разогнало бы фотографов и любопытных, собравшихся, как обычно, у места преступления.

В другом, идеальном, мире он сидел бы сейчас дома с банкой пива и смотрел футбол. С другой стороны, нельзя сказать, что Хюльдар так уж жалел о пропущенном матче; одним больше, одним меньше — не так уж важно, и большинство его вечеров в последнее время оставались свободными. Работа во внеурочное время стала в последнее время скорее исключением, чем правилом. Его вызвали только потому, что он оказался едва ли не единственным, у кого несколько месяцев не было никаких переработок. Эртла так ему и объяснила, чтобы не подумал, будто снова попал в любимчики. Краешком глаза Хюльдар заметил, что она направляется в его сторону — угрюмая, с суровым лицом. Он торопливо затянулся в последний раз и раздавил окурок, хотя выкурил сигарету всего лишь наполовину. По крайней мере, одной причиной для придирок будет меньше…

— Здесь разве не запрещено курить? — Эртла раздраженно огляделась в поисках запрещающего знака. Табличек хватало, но в основном они указывали людям, как пройти к выходу или лифтам.

Хюльдар уже понял, что дело не в курении, и, не отвечая на замечание, спросил:

— Что там? Судмедэксперты еще не приехали?

Эртла вздохнула и тоже прислонилась к стене.

— Вроде бы едут. — Она покачала головой. — Там такое месиво… Врач отказывается трогать его, пока не установят подходящее освещение. Смотритель, тот еще нытик, отказывается приходить и говорит, что ему за это не платят, а этот Кольбейн Рагнарссон… Ну, такого говнюка я еще не встречала.

— Неужели? — Хюльдар бросил взгляд на мужчину, поглядывающего по сторонам через плечо полицейского, берущего у него показания. Внимание мужчины привлекало что-то в задней части подземного гаража. Может быть, его автомобиль? — А у него не шок?

— Насчет шока не знаю, но, по-моему, его больше беспокоит, покроет ли страховка расходы по ремонту машины. Задний мост практически сорван.

— Неудивительно. Дернуло, должно быть, крепко. — Один конец цепи был обмотан вокруг оси, другой — затянут петлей на поясе лежащего на бетонном полу тела. Работавшие на месте происшествия полицейские пришли к выводу, что жертва лежала за разделительной бетонной стенкой, и когда Кольбейн сорвался с места, тело взлетело и наткнулось на стальные стержни, идущие поверх стены. Впрочем, задержалось оно там лишь на мгновение. Сила натяжения была так велика, что тело жертвы протащило через стержни. Хюльдара едва не стошнило, когда, измерив расстояние между стержнями, он обнаружил, что оно составляет тридцать сантиметров. Он попытался убедить себя, что несчастный к тому моменту был уже мертв, но сомнения оставались. Кляп во рту указывал на то, что преступник позаботился о молчании жертвы. С мертвецом такая мера предосторожности была бы излишней. Мертвецы не шумят.

— А самоубийством это быть не может? — Судя по тону, Эртла и сама не верила в такую возможность.

— Думаю, подразумевается ответ «нет». Хочешь покончить с собой — выбери любой из сотни куда менее болезненных способов. Едва ли не любой легче того, что случилось здесь. — Хюльдар с шумом втянул воздух и поцокал языком. Вообще-то он предпочел бы обойти эту тему, но чувствовал, что должен ответить, поскольку Эртла действительно хотела узнать его мнение. Смятый труп на бетонном полу являл собой одно из самых омерзительных зрелищ, представавших когда-либо его глазам. Оставалось только благодарить бога за то, что лицо несчастного оказалось скрытым. — Можешь представить, чем обернулось для него ожидание? Такое никто с собой не учинит. Бьюсь об заклад, бедняга отдал бы все, чтобы просто задохнуться, не дождавшись конца.

— Возможно. Надеюсь, он все-таки не знал или не понимал, что ему уготовано. Вот только есть у меня чувство, что тот, кто это устроил, посвятил жертву в свой план. А это уже отдает садизмом. Есть множество более простых способов убить человека, так что здесь главной целью было заставить жертву страдать. Посмотрим, внесет ли ясность вскрытие. — Эртла опустила руку в карман, достала телефон и проверила время. — Где их, черт возьми, носит?

Как же много задается риторических вопросов, подумал Хюльдар. Вот и сейчас Эртла, разумеется, не рассчитывала услышать от него ответ.

— Первым делом я проверил, целы ли у него руки. Дело настолько необычное и гротескное, что вполне составило бы пару тому случаю с руками в ванне. Даже не знаю, испытал ли я облегчение или разочарование, когда увидел, что по крайней мере одна на месте. По-моему, эти два случая как-то связаны. Оба они одинаково омерзительны, в них есть что-то болезненное, ненормальное. Два психопата сорвались с цепи? Мне эта идея совершенно не нравится. А ты что думаешь?

— Не знаю. Возможно, картина прояснится, когда патолог и судмедэксперт притащут сюда свои задницы и мы установим наконец личность несчастного. Может, найдем бумажник, кредитку или что-то еще… Жаль, тело лежит так, как лежит, и мы сами ничего сделать не можем. — Эртла вздохнула так тяжело, что вздох прозвучал стоном, и, оттолкнувшись от стены, направилась к месту происшествия.

Хюльдар постоял еще немного, раздумывая, не докурить ли оставшуюся половину сигареты, но в итоге с неохотой, преодолевая внутреннее сопротивление, последовал за Эртлой. К ней это чувство никакого отношения не имело; он просто не мог смотреть на то, что лежало бесформенной кучей, напоминающей скомканную и брошенную салфетку и привязанной к машине тяжелой цепью.

Ситуация не прояснилась и после прибытия команды криминалистов и установки переносных прожекторов, в жестком, бездушном свете которых картина случившегося явила все свои ужасающие детали. Лишь когда появился врач, Хюльдар смог собраться с силами и заставил себя смотреть. О чем тут же пожалел, потому что доктор попросил его помочь «развернуть» тело. Надев перчатки, они взялись с обеих сторон за лежащее поверх ног туловище, осторожно разогнули его и положили плашмя. Даже через одежду Хюльдар успел почувствовать сломанные ребра, раздавленный позвоночник и изуродованную, смятую плоть. Он выпрямился, сдержал подступившую к горлу тошноту и почти справился, когда доктор вынул кляп изо рта жертвы.

— Эртла! — Хюльдар присмотрелся получше. — Посмотри!

Эртла заглянула в лицо убитого.

— Вот и доказательство. Они связаны, эти два случая… Черт. Черт Черт. Чтоб тебя… — Она запустила пальцы в растрепанные волосы. — Полный аут.

Завидовать ей и впрямь было трудно. Как и рассчитывать на снисходительное отношение начальства. Единственный свидетель по делу об отрубленных руках был мертв. На бетонном полу подземного гаража лежал Бенедикт Тофт, отставной прокурор и владелец дома, возле которого были найдены те самые руки.

Теперь рассчитывать на его показания уже не приходилось.

Глава 12

Брошенные в горячке спора слова еще звенели у Хюльдара в ушах, хотя голоса умолкли уже несколько минут назад. Весь этаж притих и замер, слушая пролетающие сквозь стеклянную стену оскорбления и крепкие выражения. Все закончилось так же плохо, как и началось: два старших офицера покинули офис Эртлы, хлопнув дверью и оставив ее в одиночестве за столом. Саму Эртлу Хюльдар не видел, но понимал, что ей нужна пауза, чтобы остыть, прежде чем снова предстать перед своей командой.

Пока никто не произнес ни слова. Большинство детективов делали вид, что работают, время от времени бросая осторожные взгляды в сторону ее офиса. Многие, конечно, ожидали, что она обливается слезами, уткнувшись лицом в стол, но Хюльдар знал, что Эртла скорее выбросится в узкое окно и совершит короткий полет с четвертого этажа на землю, чем выкажет даже малейший намек на слабость.

— Как думаете, ее вышибут? — Хюльдар поднял голову и увидел выглядывающего из-за монитора Гвюдлёйгюра.

— Нет. — Хюльдар откинулся на спинку кресла, решив воспользоваться представившимся шансом и просветить хотя бы одного коллегу. — Такое случается часто. Расследование тормозит и идет не так, как должно бы. Парни наверху нервничают и приходят сюда излить раздражение на других. Дальше они возьмутся за нас.

— Вот как… — Гвюдлёйгюру такая перспектива явно пришлась не по вкусу.

— Могло быть хуже. — Хюльдар поднялся и, не сказав коллеге больше ни слова, направился к офису Эртлы. Кому-то надо было взять инициативу на себя, иначе тупик только углубился бы: гордость не позволила бы Эртле первой расколоть лед, в то время как подчиненные побаивались первыми заговорить с боссом или друг с другом из опасения, что она сочтет это разговорами у нее за спиной.

Негромко постучав и не дожидаясь ответа, Хюльдар толкнул дверь, заглянул в офис и наткнулся на сердитый взгляд Эртлы. Ее голос, как и выражение лица, не располагал к доброжелательной беседе.

— Что надо?

— Вообще-то, ничего. Хотел только сказать, что не надо расстраиваться из-за этих ублюдков. Скорее всего, им тоже всыпали сверху, вот они и побежали выпускать пар. — Хюльдар переступил порог и закрыл за собой дверь. — Предлагаю себя в качестве груши, если тебе требуется выместить на ком-то злость.

Секунду-другую Эртла смотрела на него прищуренными глазами.

— А ты кого попинаешь? Своего пса?

— Пса у меня нет. Придется Гвюдлёйгюру пострадать. — Ухмылка Хюльдара осталась без ответа.

— Меня жалеть не надо. Сама справлюсь.

— Это я понимаю. И ты тоже. — Он выдержал паузу; не дождавшись реакции Эртлы, продолжил: — Что бы они там ни думали, мы прекрасно знаем, что предвидеть такое было невозможно. Та находка на его участке стала для него, как и для нас, полнейшей неожиданностью. Никто и предположить не мог, что он как-то связан с ней. — Эртла как будто немного расслабилась: плечи ее опустились, и подбородок уже не наводил на мысль, что она пережевывает гравий. — Впрочем, я сюда не за тем пришел, чтобы талдычить одно и то же. Хотел спросить, есть ли какое-то продвижение и могу ли я чем-то помочь. Список у меня подготовлен.

Еще раньше Хюльдар предложил составить список тех, кто так или иначе связан с убитым, и проверить у всех наличие рук. Связаться со всеми пока еще не удалось, но обзванивать оставшихся не имело смысла. Планировалось дать поручение Гвюдлёйгюру: пусть пройдется по адресам, проверит почтовые ящики и попытается вычислить, дома указанные лица или их там нет.

Когда Эртла наконец заговорила снова, голос ее звучал практически нормально: грубовато, скучно, но не так враждебно, как тогда, когда он только вошел.

— Может, стоит расширить список? Убийцей должен быть кто-то знакомый. Это же логично.

Хюльдар пожал плечами.

— Разве что Бенедикт Тофт заметил того, кто бросил руки в ванну… — Сам старик в этом не признался, а его показания, данные в тот же вечер, не вызвали сомнений даже у Эртлы. Он утверждал, что не заметил ничего подозрительного или даже необычного, но, конечно, преступник об этом не знал. — Допустим, он говорил правду, когда уверял нас, что ничего не видел, но ведь возможен и такой вариант, что он видел кого-то или что-то, но не придал этому значения. Например, машину. Вполне возможно, что убийца решил избавиться от потенциального свидетеля, поскольку не хотел рисковать.

— Может быть. Но в таком случае сам способ убийства выглядит необъяснимо сложным. Разве не проще было ворваться в дом Бенедикта и зарезать или забить его до смерти? Подземный гараж в этом смысле место более опасное. И вообще, чертовски глупо убивать человека вот таким образом, если не ставишь целью заставить его страдать… — Эртла вздохнула. — И не будем забывать про письмо. То самое, которое и привлекло наше внимание к саду Бенедикта. С моей точки зрения, объяснение может быть только одно: тот, кто подбросил отрубленные руки, не доверял Тофту и считал, что он может и не уведомить полицию, когда наткнется на них. Возможно ли какое-то другое объяснение? Намек на то, что у самого Бенедикта совесть тоже нечиста. Любой нормальный гражданин обязательно позвонил бы в полицию, если б нашел в ванне отрубленные руки. В таком случае он имел веские основания подозревать, кто именно бросил их туда, и только изображал шок и невинность. Но, конечно, это лишь теория, как и все прочее в этом треклятом деле…

Как и все участники расследования, Хюльдар много думал о способе убийства. И приходил к одному-единственному выводу: дело совершенно невероятное. Теперь все с нетерпением ожидали результатов вскрытия, хотя Хюльдар даже не надеялся познакомиться с ними в числе первых.

— Тебе уже прислали записи с камер наблюдения?

Эртла фыркнула.

— Не будет никаких записей. Невероятный бардак.

— Вот оно как… — В подземном гараже Хюльдар заметил две камеры, но обе не были направлены на машину Кольбейна. Одна смотрела на вход, вторая — на места перед автомобилем Кольбейна. Если не рассматривать версию о том, что убийца появился из канализации, подобраться к машине, не попав в поле зрения камеры, он не мог. И даже если преступник спрятал лицо, запись могла дать представление о его возрасте и телосложении.

Кроме того, видео могло помочь в ответе на вопрос, как убийца вошел на парковку. Общее мнение сводилось к тому, что он приехал на автомобиле, поскольку ему нужно было доставить также и жертву. Версия о том, что ему удалось каким-то образом заманить Тофта в гараж, не отбрасывалась совсем, но выглядела маловероятной. Хюльдар полагал, что запись с камер наблюдения даст однозначный ответ на этот вопрос. Но если с видео возникли проблемы, перспективы сильно ухудшались: им пришлось бы опросить каждого, кто пользовался в тот день подземным гаражом и мог заметить убийцу.

— Камеры подключены? — Хюльдар сам проверил обе камеры и знал, что на объективы по крайней мере не распылили краску и стекла остались чистыми.

— Подключено, всё в порядке. Но компьютер, на котором должны были храниться записи, сломался, по словам смотрителя, еще несколько месяцев назад, и домовой комитет решил, что менять его не стоит, поскольку камеры сами по себе оказывают сдерживающий эффект на потенциальных нарушителей. — Эртла сердито нахмурилась. — Результат той же самой политики сокращения расходов, из-за которой смотрителя перевели на неполный рабочий день.

Хюльдар откинул голову и закрыл глаза. Похоже, все складывается против них…

— Мы уже знаем, когда пропал Бенедикт Тофт? Или откуда его похитили?

Эртла покачала головой.

— Нет. Дом обыскали самым тщательным образом, но ничего полезного не нашли, если не считать мобильника. Телефоном не пользовались два дня, но о чем это говорит, никто не знает. Старик в отставке, живет один, сын с женой и детьми за границей. Нам предоставили детализацию звонков; согласно этой информации, звонил он редко и ему звонили нечасто. Нам также не удалось пока найти кого-нибудь, кто знал бы о его передвижениях в последние двадцать четыре часа перед убийством. Единственная значимая улика — утренние газеты в гостиной, указывающие на то, что утром в день убийства он был дома… — Эртла громко застонала, закрыла руками лицо и с силой потерла его ладонями. — В общем, одна большая куча говна. Надеюсь, цепь и кляп дадут отпечатки пальцев. Если нет, то всё против нас. Всё. Никто не помнит, чтобы в последнее время продавал или давал кому-то попользоваться бензопилой, так что следующий шаг — проверить все пилы в стране на предмет наличия следов крови. Только на то, чтобы установить всех владельцев и выяснить местонахождение всех пил, потребуется несколько дней и усилия всей команды.

— А что Кольбейн, владелец машины? С него взяли показания?

— Ничего ценного, — Эртла снова хмыкнула. — Говорит, что не представляет, почему преступник выбрал именно его машину. Бенедикта Тофта никогда не видел, имя ему не знакомо. Никакой связи между ними мы пока не обнаружили. — Эртла порылась в рассыпанных по столу бумагах. — Где-то здесь его показания. Практически повторение того, что говорил раньше Бенедикт. Ничего не знает и не понимает, почему это случилось именно с ним. Учитывая, что случилось со стариком, звучит довольно тревожно.

— Может быть, никакой связи и нет. Машину — кстати, с очень мощным движком — он припарковал в конце гаража. Если б я планировал что-то подобное, то, наверное, выбрал бы именно ее. Так или иначе, преступник подождал, пока гараж почти опустеет, и лишь потом приступил к исполнению плана. Вопрос в том, как долго он ждал. У нас есть какие-то данные о времени его прибытия?

Эртла покачала головой.

— Нет. Надеюсь, вскрытие поможет определить временные рамки. По состоянию повреждений на руках и ногах жертвы можно сказать, как долго он оставался связанным.

— Отчет ведь должен вот-вот поступить, так? — Разговор между ними затянулся, и Хюльдар уже позволял себе надеяться, что они возвращаются к прежним доверительным отношениям, и, следовательно, его наконец-то восстановят в прежней должности. Хватит делать вид, что он пустое место. — Может, поделишься информацией, когда получишь?

Эртла едва заметно нахмурилась.

— Посмотрим.

Самое время заканчивать и уходить, чтобы не испытывать ее терпение, решил Хюльдар.

— Пойду чашечку кофе выпью. Ты как на это смотришь? — Он подбросил предложение с расчетом, что она согласится: стоит ей выйти из офиса, как память о полученной выволочке начнет выветриваться. Шаг, конечно, нелегкий, но необходимый, и рано или поздно сделать его придется. И пусть в команде он занимает положение едва ли не в самом низу, ей лучше выйти с ним хотя бы уже потому, что тогда она сможет сосредоточиться на том, что говорит он, и не обращать внимания на поведение остальных.

— Нет, спасибо. Надо подготовиться к совещанию. — Эртла уже повернулась к бумагам.

— Ладно, хорошо. — Он направился к двери, но, перед тем как выйти, добавил: — Мы возьмем его, Эртла. И на след обязательно выйдем, это только вопрос времени.

Хюльдар и сам верил тому, что говорил. Чаще всего преступления раскрываются именно так. В случаях с обычным бытовым убийством все решалось практически сразу, стоило только полиции прибыть на место, поскольку лишь очень немногие местные убийцы пытались хоть как-то замести следы. Некоторые так и оставались на месте преступления с орудием убийства в руках. И пусть этот, последний, случай уже отличался от большинства и приобретал незнакомые формы, Хюльдар не сомневался, что решение в конце концов придет.

* * *

Гвюдлёйгюр упал в кресло. Щеки у него раскраснелись, но на этот раз скорее от холода, чем от смущения.

— Ничего. Теперь в списке уже никого не осталось.

Хюльдар повернулся к коллеге.

— На месте были все?

— Трое сами открыли дверь, когда я постучал, а ответить на твой звонок просто не успели. Один, по словам соседки, лежит в больнице. И последний в море. Дома была его жена.

Хюльдар откатился на прежнее место. В какой-то момент его взгляд упал на фотокопии писем из временно́й капсулы, и мысли перескочили на Фрейю. Хорошо, конечно, снова работать с настоящим делом, но, с другой стороны, жаль, что теперь у него нет повода позвонить ей. Может быть, попадется ребенок-свидетель, и ей придется разговаривать с ним… Но такой вариант представлялся маловероятным. И, уж конечно, он не хотел, чтобы дети сталкивались с такими ужасами.

Хюльдар придвинул фотокопии и еще раз прочитал письмо. Убийство в подземном гараже будет рано или поздно раскрыто, он снова займется загадкой временно́й капсулы, позвонит Фрейе, договорится с ней о встрече и попытается завоевать ее симпатию. Кто знает, может быть, на этот раз получится? Завязать новые отношения она, похоже, еще не успела, и это определенно плюс.

— Вы чему улыбаетесь? — Над монитором появилась голова Гвюдлёйгюра.

— Просто так. — Хюльдар быстренько привел себя в порядок. — Дай-ка мне имена тех двоих, которых еще нужно проверить.

Голова исчезла, потом вынырнула снова.

— Айвар Эйнарссон и Харальдюр Йоуханн Гвюднасон, — прочитал, глядя на бумажку, Гвюдлёйгюр. — А почему вы спрашиваете?

— Да так. — Вдаваться в объяснения не было желания, тем более что инициалы и одного, и другого не совпадали с инициалами из списка Трёстюра. В какой-то момент он подумал, что упомянутый в письме БТ может быть Бенедиктом Тофтом. Хотя не исключено и совпадение. Делиться своими мыслями с Эртлой Хюльдар не стал, опасаясь, что та поднимет его на смех. Особенно, если он добавит, что К — это Кольбейн, а ЙЙ — Йоун Йоунссон. Случай с временно́й капсулой никто не принимал всерьез, а поскольку связать Трёстюра с жертвой убийства не получалось, ему пришлось бы немало потрудиться, чтобы убедить команду в своей правоте. Тем более что он и сам был настроен скептически. И все-таки, даже притом что сама идея представлялась безнадежно надуманной, взять и просто так выбросить Трёстюра из головы Хюльдар не мог, как не мог забыть о внезапной перемене в его настроении после того, как они сказали, зачем пришли.

Нового задания Эртла пока ему не дала, а поскольку до брифинга оставалось еще полчаса, Хюльдар решил ознакомиться с информацией по делу отца Трёстюра.

Чтение материалов, относящихся к убийству Ваки Оррадоттир, оставило неприятное ощущение. Йоунссон изнасиловал девочку на кровати собственной дочери, а потом задушил ее подушкой. Никакого объяснения своему поступку он дать не мог, кроме того, что был слишком пьян и ничего не помнит. Его дочь Сигрун, одноклассница Ваки, спряталась в комоде, где и сидела до прихода полиции. Несмотря на все старания, получить от нее сколь-либо связные показания не удалось. Предполагалось, что непосредственной свидетельницей изнасилования и убийства она не была и в комоде спряталась либо до случившегося, либо сразу после того, как поняла, что случится. Работавшая с Сигрун психолог полагала, что в конце концов девочка заговорит, но поскольку она боится отца, то случится это не раньше, чем дело будет передано в суд. В отличие от сестры, Трёстюр, которому в тот год исполнилось двенадцать лет, показания дал, хотя во время трагедии находился в школе. Вернувшись домой, он сразу прошел в свою комнату, не подозревая, что в соседней комнате лежит на кровати маленькая девочка. Позже, ближе к ужину, спустился в кухню и поел в одиночку «Чириос»,[10] что было в семье обычным делом. Его мать, Агнес, работала уборщицей и регистратором в доме престарелых, и ее смена начиналась в полдень и заканчивалась в восемь вечера. Раньше девяти она домой не возвращалась, потому что на работу и с работы ездила на автобусе. Отца Трёстюр не встретил, и в этом тоже, по его словам, не было ничего странного. Папаша постоянно пил и либо дрых потом на диване в гостиной, либо сидел на кухне над переполненной пепельницей. Мать пришла домой около девяти. По ее словам, она простудилась и плохо себя чувствовала. Проведенный через два дня медицинский осмотр ни подтвердить, ни опровергнуть ее утверждение не смог; температура в день осмотра была нормальная, никаких симптомов простуды не отмечалось. В своих показаниях она заявила, что к моменту ее возвращения домой Йоун находился внизу. К этому времени Вака была мертва уже более пяти часов, и у нее началось трупное окоченение. По словам Агнес, супруг пребывал не в лучшем расположении духа из-за того, что ему не принесли выпивки — хотя никаких обещаний на этот счет она ему не давала. Рассвирепев, он толкнул жену; та упала, ударившись головой о пол, и едва не потеряла сознание. После этого муж ушел, а она осталась на полу. Во время того самого медосмотра, который не подтвердил факт простуды, на правом виске у Агнес обнаружили большую припухлость, а на левой щеке — синяк, что соответствовало ее показаниям. Через какое-то время она собралась с силами, поднялась и заглянула к детям. Дочь, как ей показалось, спала под одеялом, поэтому она закрыла дверь, обменялась несколькими словами с сыном и ушла спать. На следующее утро, в восемь часов, ее разбудили полицейские, которых вызвал Трёстюр, обнаруживший в комнате сестры мертвую девочку. Он пришел разбудить Сигрун и увидел, что та лежит с подушкой на лице. Сняв подушку, Трёстюр обнаружил незнакомую девочку. Поначалу он даже не понял, что она мертва, и, позвонив в полицию, сообщил, что нашел на кровати сестры больную девочку, которую не может разбудить. Она показалась ему холодной и спала почему-то с открытыми глазами. Сигрун видно не было.

Фотографии с места преступления не вызывали ничего, кроме отвращения. На грязной, рваной простыне в грязной, убого обставленной комнатке лежала мертвая девочка. На первых фотографиях, сделанных до того, как полиция приступила к осмотру, ее укрывало подтянутое к подбородку одеяло. Девочка смотрела в потолок остекленевшими, налитыми кровью глазами, что характерно для жертв удушения. Светло-каштановые волосы стелились лучами по подушке, словно их аккуратно расчесали расческой. Губы посинели, а в уголке рта приклеилось белое перышко от подушки, которой ее задушили. Подушка лежала рядом, хотя Трёстюр утверждал, что она была на лице девочки, когда он нашел ее. От двери заметить подушку было невозможно, что тоже подтверждало рассказ матери.

Фотографии, сделанные после того, как с тела сняли одеяло, производили гораздо более жуткий эффект, и Хюльдар, увидев их, невольно подался назад. Ниже пояса девочка была голой. Брючки и цветные детские трусики насильник стащил до коленей. На раздвинутых ногах и между ними темнели пятна засохшей крови. На той же простыне Хюльдар разглядел другие, более старые пятна, наталкивавшие на мысль, что Сигрун тоже подвергалась насилию со стороны своего отца. На память пришло замечание Фрейи насчет того, что Вака, скорее всего, была не первой и не единственной жертвой Йоуна. Из материалов дела выходило, что следователи пытались затронуть и эту тему, но и брат, и сестра отказывались отвечать. Их молчание объясняли страхом перед отцом.

Хюльдар закрыл файлы с материалами следствия и открыл протоколы суда, но никакой новой информации они не содержали. Районный суд приговорил Йоуна к шестнадцати годам тюремного заключения. Позднее Верховный суд подтвердил приговор. Ничего необычного, ничего неожиданного. Но в ходе поисков Хюльдар наткнулся на материалы другого, более старого дела. В том случае обвиняемого оправдали. Никаких подробностей, никаких оснований для оправдания не приводилось. Вся доступная информация сводилась к тому, что подсудимый обвинялся в сексуальном насилии над несовершеннолетней, и заседания проходили за закрытыми дверьми. Поиски материалов следствия, приведшего к выдвижению обвинения, ничего не дали. Хюльдар плохо разбирался в системе закрытых судебных заседаний и не мог ничего сказать по поводу заключительной речи судьи, показавшейся ему необычайно короткой. Все это было очень странно, и он вернулся к сухому малоинформативному вердикту, рассчитывая прочесть что-то между строк.

Вчитываться не пришлось. Взгляд зацепился за имя обвинителя, и Хюльдар даже вскочил от неожиданности: Бенедикт Тофт, человек, умерший в подземном гараже.

Глава 13

Над большим барбекю в Семейном парке поднимался сизый дымок; вокруг толпились ребятишки. Подойдя ближе, Айса вдохнула запах жареного мяса, на который желудок тут же отозвался голодными спазмами. В этом она была не одна: по дороге через зоопарк видела животных, прижимавшихся мордами к решеткам и втягивавших воздух.

Дорожка предлагала хороший обзор, и Айса прошлась внимательным взглядом по толпе, отыскивая в ней Карлотту и Дади. Повсюду на глаза попадались детские головки в ярких шапочках с помпонами. Празднование дня рождения детского сада, с барбекю в Семейном парке Рейкьявика, вызвало немалый ажиотаж. Утром дети никак не могли определиться с тем, что же им все-таки надеть. Карлотта меняла наряд трижды, Дади переодевался дважды. Но столь искренней, неподдельной была их радость по случаю самого обычного пикника, что у Айсы не хватило духу поторопить их. В конце концов, мир не остановится только из-за их небольшой задержки.

Шум и гам пронзительных детских голосов нарастали, и в какой-то момент, подойдя ближе, Айса почувствовала себя так, словно ее занесло в колонию морских птиц. Перекричать этот гомон было невозможно, поэтому она не стала звать детей, а просто осторожно двинулась сквозь толпу, всматриваясь в детские лица. Шумные волны то устремлялись к барбекю с пустыми руками, то откатывались — уже с полными. Постоянно приходилось отвлекаться и маневрировать, чтобы кто-нибудь случайно не испачкал ее одежду кетчупом или ремуладом. Взяв курс на ближайшую воспитательницу, она ухитрилась добраться до цели без происшествий.

— Привет! — молодая женщина улыбнулась так широко, словно хотела показать все свои коренные зубы. Такого приветствия, ставшего уже стандартным, Айса удостаивалась каждый раз, когда приходила забрать или оставить детей, и это бурно выражаемое дружелюбие всегда представлялось ей чрезмерным.

— Привет, — она попыталась соответствовать. — Я за ребятами, Карлоттой и Дади. Вы их не видели?

— Ох! — бьющая через край веселость сменилась столь же неумеренной печалью, выразившейся в комично опущенных уголках губ. — Они же не могли уйти! Барбекю только-только открылся…

— Нет-нет, они, конечно, могут угоститься хот-догом. Я не спешу. Хочу только дать им знать, что я здесь.

Последние слова утонули в горестных воплях ребенка, чей франкфуртер выпал из булочки. Учительница переключилась на бедолагу и, утешив, повела его к барбекю. Оставшись одна, Айса огляделась, но ни Карлотту, ни Дади не увидела. Из головы не выходило странное предупреждение Торвальдюра, хотя после того вечера он больше не звонил ей, а она не пыталась связаться с ним. Но, хотя беспокойство нарастало, унижать себя обращением к нему с просьбой она не хотела. Позвонить должен он.

Вот до чего дошли их отношения… Даже информация, которая могла повлиять на благополучие детей, значила меньше победы в их личной мелочной войнушке. Проклиная себя за упрямство и глупость, Айса выбралась из толпы и огляделась еще раз. Может быть, Карлотта и Дади нашли где-то скамейку или устроились на каком-нибудь камне, чтобы спокойно перекусить… Но если так, то где они? Их не видно. Беспокойство переросло в тревогу, когда Айса заметила Бету, подружку Карлотты, бегущую к барбекю от туалета. Она облегченно выдохнула. Ну конечно, они же должны были попи́сать. Куда бы ни пошла одна, другая обязательно была рядом.

— Бета! — крикнула Айса, и девочка, помахав рукой в варежке, поспешила к ней. — Карлотта в туалете?

Бета шмыгнула носом. День выдался безветренный, но холодный, и у многих детей уже текло из носа.

— Нет. — Она снова шмыгнула. — Ушла.

— Ушла? — Айса с трудом удержалась, чтобы не схватить ее за плечи и не тряхнуть как следует. — Куда ушла?

— Куда-то. — Бета улыбнулась, явно не сознавая, какой эффект производят ее новости.

— Куда куда-то? — Желание применить силу к ребенку окрепло, и Айса, чтобы не поддаться соблазну, сунула руки в карманы.

— Просто куда-то. Сказала, что они пойдут посмотреть щенят.

— Щенят? — Айса поймала себя на том, что повторяет за ребенком каждое слово. — А где эти щенята?

— Не знаю. Мне пойти не разрешили.

— Что значит «не разрешили»?

— Карлотта так сказала. Тот дядя хотел показать щенят только им. — До Беты, похоже, стало доходить, что тут не все хорошо. Взгляд ее заметался из стороны в сторону в поисках выхода.

Айсе пришлось собраться с силами, чтобы сохранить спокойствие.

— Этот дядя работает в зоопарке? Щенята где-то здесь?

— Нет.

Сама виновата, задав сразу два вопроса.

— Значит, дядя в зоопарке не работает?

— Не знаю. Я его не видела. Видела только Карлотта. — Бета подумала, потом добавила: — И, может, Дади. Только в зоопарке никаких щенят нет. Он посадил их в свою машину. — Бета доверительно потянулась к Айсе. Она все еще не понимала, сколь серьезна ситуация. Детское мероприятие, что плохого тут может случиться? — Он сказал, чтобы они ничего не говорили учителям.

К счастью, руки Айсы остались в карманах, и она снова не поддалась желанию тряхнуть ребенка. Но скрыть волнение и страх не получилось.

— Куда они пошли?

— Туда. — Бета вытянула руку в том направлении, откуда только что пришла сама Айса.

— Они пошли туда.

Понимая, что спрашивать, сколько времени прошло с тех пор, как ее дети исчезли, бесполезно, Айса повернулась и побежала. Она не стала тратить драгоценные секунды на то, чтобы предупредить учителей. В данных обстоятельствах толку от них было бы мало. Сейчас нужно успеть добраться до парковочной площадки, пока ее дети еще там. Пока они не сели в чужую машину. Пока незнакомец не успел их похитить.

Пока не успел… Не успел сделать что? Айса не могла, не хотела думать об этом.

Сквозь крики и визги донесся голос, звавший ее по имени — должно быть, кто-то из учителей обратил внимание на ее странное поведение. Она прибавила шагу. Если им нужно объяснение, пусть поговорят с Бетой. Мысль о том, как они переполошатся, узнав, что потеряли двух детей, добавила сил, но тут под ногу попал камень, и Айса, споткнувшись, упала на колено. Стоявшие неподалеку две лошади с любопытством смотрели на нее. Пострадало не только колено, но и купленные недавно брюки. По ноге потекла теплая струйка крови. Но все это — боль, рваная штанина, кровь — было сейчас сущей мелочью.

Поднявшись на ноги, Айса протащилась, прихрамывая, остаток пути.

Добравшись до парковочной площадки, она попыталась позвать детей, но так запыхалась, что смогла только прохрипеть их имена, которые они вряд ли услышали бы, даже если б стояли рядом. Неудивительно, что ей никто не ответил. Отдуваясь, она проковыляла ко входу на полупустую парковку и двинулась дальше, все громче и громче окликая детей и заглядывая в окна автомобилей. Ни Карлотты, ни Дади, ни, понятное дело, мужчины со щенятами видно не было. Оставалось проверить три машины, когда Айса услышала обращенный к ней голос. Но уже не взрослый, а детский. Голос дочери.

— Мамочка!

Не веря своим ушам, она обернулась. Наверное, ослышалась — тут столько детей, и, должно быть, какая-то другая девочка позвала свою мать…

Карлотта и Дади спешили по тропинке ко входу на парковку, возвращаясь, по-видимому, от дороги. Ничего плохого с ними определенно не случилось. Они махали ей и счастливо улыбались, очевидно, даже не подозревая, что сделали что-то не так. А ведь сколько раз она говорила, внушала, предупреждала — никогда и никуда не ходить с незнакомыми людьми!.. Злость вскипела в ней в один миг. Да, ничего не случилось, да, на этот раз пронесло, но ведь все могло закончиться бедой…

Айса похромала им навстречу к выходу с площадки, где они как ни в чем не бывало спросили, можно ли им по хот-догу.

Задыхаясь от гнева, она с трудом выговорила:

— Вы где были? Сколько раз я предупреждала не уходить с чужими людьми? Вы о чем думали?

Ошеломленные, они уставились на нее. Улыбки медленно растаяли.

Айса перевела дух и продолжила уже спокойнее:

— Как вы могли уйти от остальных, никому ничего не сказав? Тем более, что я столько раз говорила не делать этого. Столько раз…

— Да, но… — Карлотта не договорила и нахмурила лоб, подыскивая нужные слова. Дади стоял рядом, не сводя глаз с сестры и не смея смотреть на мать. Ему было всего три годика, и он всегда, когда что-то шло не так, укрывался за пятилетнюю сестричку.

— Никаких «да, но». Говорите, что случилось, и почему вы меня ослушались. — Гнев понемногу стихал. В глазах Карлотты, так похожих на глаза Торвальдюра, под светлыми ресницами блеснули слезы и, набухнув, скатились по раскрасневшимся щечкам.

— Он… не плохой… тот дядя… — всхлипывая, объяснила Карлотта. — У него… щенята. Он и не дядя даже…

Теперь, когда злость унялась, Айса пожалела, что говорила с ними так резко. Опустившись на корточки и морщась от боли в колене, она вытерла слезы на щеках дочери. Ее бережное прикосновение открыло ворота шлюза, и слезы хлынули в полную силу. Айса обняла ее, заодно притянув к себе Дади.

Все могло закончиться куда хуже.

Айса поднялась, загнала детей в машину и поехала домой, даже не подумав сообщить учителям, что все обошлось.

* * *

Настроение у всех было подавленное. Медленно, но верно Айса вытянула из Карлотты всю историю. Дади не вставил ни слова. Не перебивая дочь вопросами, она дала ей возможность изложить события по-своему, хотя это и заняло немало времени. Мысли ее постоянно возвращались к Торвальдюру и его предупреждению накануне вечером. Очевидно, что позвонил он не просто так, что на то была некая веская причина.

Поскольку праздник закончился для детей раньше времени и не очень хорошо, Айса остановилась по дороге и купила каждому по хот-догу. Оставив их сидеть на барных стульях, она вышла на улицу позвонить бывшему мужу. Разговаривая дома, они едва ли не всегда повышали голос, а ей не хотелось, чтобы дети услышали их сейчас. Для пущей убедительности Айса отправила Торвальдюру сообщение: если не позвонишь сейчас я звоню в полицию — это насчет карлотты и дади.

Ждать не пришлось — он позвонил сразу же.

— Какого черта? Что происходит? Ты совсем спятила?

Жалкая попытка притвориться, что ничего не случилось, не прошла. Его выдал прозвучавший в голосе страх.

— Какой-то мужчина заманил Карлотту и Дади в свою машину. А теперь рассказывай, почему ты звонил мне вчера и предупреждал именно об этом.

— Ты что такое несешь? Ты вообще слышала, что я говорил? Рехнулась, да? За своими собственными детьми присмотреть не можешь? — Его реакция мало чем отличалась от ее собственной в первые минуты после того, как она нашла детей.

— Заткнись, Торвальдюр. — Айса помолчала, проверяя, добилась ли нужного эффекта. Из трубки доносилось только его тяжелое дыхание. — Разумеется, я предупреждала их. Сто раз. Но твой дружок оказался слишком хитер для меня. Вырядился Санта-Клаусом и сказал, что покажет им щенят. В их понимании Санта-Клаус — не человек, тем более не злодей какой-то. У них и мысли не возникло, что он может сделать что-то плохое. Вот они и пошли с ним. Хоть я и предупреждала.

Секунду-другую Торвальдюр только дышал, потом спросил:

— Они лицо его видели?

— Нет. Я же тебе сказала. У него был американский костюм Санта-Клауса. С белой бородой и всем прочим. Они только это и запомнили. Может быть, это вообще женщина, хотя вряд ли…

— Господи!..

— Да, Торвальдюр. Господи. Не мне тебе объяснять, чем это все могло закончиться. Нам повезло, что он ничего с ними не сделал, но кто знает, что будет в следующий раз. — Она прокашлялась и продолжала придушенным голосом: — Если снова попытается.

— Что именно он делал, этот Санта-Клаус? — спросил Торвальдюр сердито, испуганно и растерянно одновременно.

— В Семейном парке сегодня пикник. Дети вышли из вагончика и ждали других, когда он заманил их к своей машине, которую припарковал у въезда на автостоянку. Сказал, чтобы вернулись потом, когда никого не будет, и он покажет им щенят. И еще сказал, чтобы никому не рассказывали и других детей с собой не приводили. Что щенят он только им покажет.

— И они послушались?

— Да. Как он сказал, так они и сделали. — Айса потерла лоб. Неудивительно, что после всех волнений у нее разыгралась мигрень. — Они же дети. А он — Санта-Клаус. Да еще со щенятами… Конечно, они его послушались.

— Описать машину могут?

Айса горько усмехнулась.

— Конечно. Это была машина. Не красная. Вот и все подробности. Поверь, я пыталась. — Она потерла глаза. Не помогло. Мигрень разошлась не на шутку, и помочь могли только сильные болеутоляющие. — Они забрались в машину, и он поехал, объяснив, что щенята где-то поблизости, но пешком идти далеко. Потом остановился и сказал, что забыл, куда ехать. Обещал показать потом, когда вспомнит. И выпустил.

— И?..

— И всё. Они вышли, попрощались и пошли назад, в парк, где я уже искала их и где у меня едва сердечный приступ не случился. — Разговор надо заканчивать, подумала Айса. Еще немного, и голова начнет раскалываться; тогда она даже не сможет доехать до дома. — На прощание этот Санта попросил их передать привет. Тебе.

— Мне? — У Торвальдюра даже голос сел.

— Да. — Свой Айса тоже едва узнала. — Карлотта должна передать тебе привет от Ваки.

Он шумно выдохнул.

— Кто такая Вака? Торвальдюр? — Бывший не ответил, и она, спеша, пока еще могла говорить, добавила: — Я звоню в полицию. Что бы ты ни сказал. Сам объясняй им, откуда ты его знаешь и кто такая эта Вака.

Айса дала отбой.

Карлотта и Дади все еще сидели на высоких табуретах, свесив ноги и держа в руках недоеденные хот-доги. Глядя на них, она почувствовала на своих щеках горячие слезы, но была ли причиной головная боль, разбитое колено или облегчение от того, что ей все же удалось вопреки всему вернуть детей, она не знала.

Глава 14

Дерзкий и самоуверенный, непоколебимый оптимист, Бальдур сидел, развалившись, на узкой, привинченной к полу кровати, занимавшей бо́льшую часть комнаты. Обитатели Литла-Хрёйн принимали посетителей в старых, уже не используемых камерах. Фрейя надеялась, что та, в которой ее брат проводит дни и ночи, больше размерами, современнее и обставлена лучше, чем эта крохотная, способная вызвать клаустрофобию бетонная коробка, но спрашивать не решалась, боясь, что разочаруется. Тюремные здания обозначались просто, без фантазий — строение 1, строение 2 и так далее, — так что многого она не ожидала.

Фрейя попыталась — без особого, впрочем, успеха — устроиться поудобнее на единственном поместившемся в камере стуле. Бальдур тоже постоянно ерзал, ворочался, вытягивал и подтягивал ноги, пытаясь найти более комфортное положение. Основываясь на опыте многочисленных предыдущих посещений, Фрейя знала — у него ничего не получится. Иногда, как сейчас, она занимала стул, иногда кровать, но всегда оставляла выбор за ним.

— Когда тебе должны дать свободный день? — Глядя в узкое окно, Фрейя видела район малоэтажной застройки Эйрарбакки. Интересно, виден ли из его камеры городок? Море? Главная дорога? Спрашивать Фрейя не стала. Уж лучше представлять, что брат хотя бы наслаждается видом на море, чем, задав вопрос, узнать, что смотреть ему приходится на жидкий ручеек машин, направляющихся в Сельфосс и уезжающих из него.

— Думаю, что скоро. Я вообще-то не считал, но они сказали, что это случится скорее раньше, чем позже. — Бальдур зевнул. Похоже, перспектива ограниченной свободы нисколько его не волновала. С другой стороны, нежелание обсуждать данный вопрос могло быть следствием того, что длительный срок повлек за собой временную утрату этой привилегии. Что-то подсказывало Фрейе, что тема смущает его даже больше, чем ее. Она часто в предыдущие посещения говорила, что сожалеет, вынуждая брата тратить минуты отведенного времени на заверения в том, что он не винит ее. — По крайней мере у меня куча времени, чтобы спланировать, как я проведу этот день.

— Как только узнаешь, сразу сообщи, чтобы я успела взять отгул. Подброшу, куда надо, и все такое, — торопливо добавила Фрейя, чтобы он не подумал, что она намерена контролировать его.

Бальдур кивнул.

— Обязательно. Не хотелось бы тащиться в город пешком. — Он подмигнул ей и снова зевнул, исчерпав интерес к предмету.

Глядя на него, можно было подумать, что он не осознает, сколько еще лет проведет в заключении и что выпустят его только на два часа в день. Фрейя представить не могла, чем он занимается остальное время. Хотя, конечно, брат выбирал определенную для каждого квоту посещений и мог бы попросить увеличить ее при смягчении режимных требований. Фрейе повезло получить разрешение в столь короткий срок; обычно ждать после подачи заявки приходилось две недели. На первом месте у него стояла теперешняя подружка, и от ее посещений Бальдур ожидал, разумеется, большего, чем от разговора с сестрой. Но подружка простудилась и осталась дома, что Фрейя интерпретировала как признак скорого конца этих отношений. Сопротивляться его энтузиазму и беззаботности было невозможно, пока он находился рядом, но в его отсутствие чары рассеивались, и чем меньше времени человек проводил с ним, тем скорее растворялось обаяние.

— У вас тут недавно освободили некоего Йоуна Йоунссона. Что можешь о нем сказать? Сидел за изнасилование и убийство маленькой девочки.

Бальдур посмотрел на нее большими глазами.

— Почему ты интересуешься этим куском дерьма?

Он развернул ириску, которую достал из бумажного пакетика. На посылки с продуктами и сладостями для заключенных власти наложили недавно запрет, но при этом им разрешалось делать заказы и оплачивать их из своего кармана. Нововведение облегчило Фрейе жизнь, поскольку угождать постоянно меняющимся вкусам брата становилось все труднее. Он был то вегетарианцем, то веганом, то сыроедом, то фанатом спорта, отказывавшимся от всего, кроме протеинового порошка, хотя в другие дни хотел только мяса и сладостей. В этот раз она не принесла брату продуктов, ограничившись книгами, одеждой, компьютерными играми и другими развлечениями, некоторые из которых нельзя было назвать полезными. С пустыми руками Фрейя не приходила никогда, хотя посылки передавались заключенным далеко не сразу. Выбрать подарок не составляло труда, потому что брат постоянно чем-то увлекался, хотя, как и с его подружками, увлечения не длились долго.

Бальдур забросил в рот конфету, прожевал и спросил:

— Он что, снова погорел на том же?

Фрейю даже передернуло.

— Господи, нет… По крайней мере надеюсь, что нет. — Она отвела рукой предложенный пакетик. — Просто меня попросили помочь в одном деле, в котором всплыло его имя. Я прочитала отчет о процессе, но о самом Йоунссоне там почти ничего, поэтому я тебя и спрашиваю. Ты же наверняка сталкивался с ним здесь. Выпустили его совсем недавно.

Невнятно, как будто ириска приклеилась к языку, Бальдур пробормотал:

— Йоун токсичен. Даже не знаю, как еще его описать. Когда он был здесь, я частенько ловил себя на том, что стараюсь не дышать. — Его симпатичное лицо перекосила гримаса отвращения. — Мне еще повезло, что в одном коридоре мы оставались недолго.

— Он и на самом деле такой мерзкий тип? Я читала в одном интервью, что в тюрьме он обрел Иисуса. По его словам. — Сейчас, как и много лет назад, Фрейя нисколько не сомневалась, что набожность насильника и убийцы — не более чем притворство.

Бальдур поцокал языкам.

— Знаешь, он не единственный, кто играет в эту игру. Но он — один из немногих, кто в результате становится от этого еще омерзительнее. Худшего притворства я в жизни не видывал. У людей, когда они читают Библию, глаза бегают по строчкам. У него — нет. Держу пари, он просто сидит и мысленно разыгрывает свои больные фантазии с детьми. — Бальдур снова поморщился.

— Я тоже так думаю. — Характеристика, которую дал Йоунссону брат, нисколько не удивила Фрейю. Одного она не понимала, зачем тому понадобилась вся эта чушь с обретением религии. Ясно же, что никто на такое не купится. Осужденные за убийство не подлежали освобождению по отбытии половины назначенного срока, так что мотивом это быть не могло. — Таким, как он, наверное, приходится нелегко? Может быть, Йоунссон рассчитывал через обращение к религии избежать насилия со стороны других заключенных?

Бальдур рассмеялся.

— Ты серьезно? Есть такое распространенное заблуждение, будто педофилы и насильники в тюрьме получают по полной. Так вот, никто им здесь задницу не рвет. Может быть, с ними общаются меньше, чем с другими, но и только. С какой стати мы должны наказывать их? Зачем рисковать, нарываться на ужесточение режима и даже добавку к сроку? Нет, если общество хочет затруднить этим ублюдкам жизнь, то пусть само и разбирается.

Последовавшую за этим паузу заполнили звуки из комнаты за стеной, где пара занялась сексом.

Бальдур зашуршал бумажным пакетом с ирисками. Фрейя заерзала на потертом стуле, надеясь, что тот хотя бы заскрипит ножками. Ей нестерпимо хотелось встретиться с братом там, где тебя не жмут стены, где можно свободно дышать: на скамеечке в центре города или даже, если уж на то пошло, на пустоши. Вот только рассчитывать на это в ближайшее время не приходилось.

— Тогда для чего это притворство?

— Ну, на этот вопрос отвечать должна ты, а не я. Разве не с такими типами ты работаешь каждый день?

Бальдур никогда не понимал, чем Фрейя зарабатывает на жизнь и почему она выбрала сферу жизни, где полным-полно горя и страданий. Ему это было так же чуждо, как ей — карьера преступника. Он всеми силами старался избежать конфликта, и это плохо сочеталось с безудержным оптимизмом, который был главной чертой его характера.

— С такими не работаю, — терпеливо объяснила Фрейя. — Я работаю с их жертвами. С насильниками, слава богу, не сталкиваюсь. Я, можно сказать, прибираю за ними.

— Вот и хорошо. И, главное, держись подальше от этого гаденыша Йоуна.

— Не беспокойся.

Никакого желания знакомиться с педофилом Фрейя не испытывала. А вот его сын ее заинтересовал. Теперь, когда память о его вспышке злости несколько потускнела, она начала склоняться к той точке зрения, что никакой опасности Трёстюр не представляет. Кроме, разве что, для своего отца, поскольку инициалы ЙЙ в письме обозначали, вероятно, его. Что касается других инициалов, то определиться с ними было труднее, если только за ними не стояли приятели-педофилы его отца. Или просто другие ребята, которых Трёстюр считал тогда своими врагами. Фрейя не думала, что у них есть основания оставаться начеку, кроме разве что Йоуна. Трёстюр и его сестра, Сигрун, почти наверняка пострадали от рук отца, и теперь, когда Йоун вышел на свободу, это вполне могло вызывать у них беспокойство. Возможно, не за себя, а за других потенциальных жертв. Как долго продержится их отец, прежде чем снова начнет пить и утратит привитый в тюрьме самоконтроль? Несомненно, они боялись повторения ситуации, когда все считали их детьми чудовища, чье имя трепали все средства массовой информации. И возможно, предсказание Трёстюра насчет убийств в год, когда его отец выйдет на свободу, не просто совпадение. Должно быть, родственников предупредили, что Йоун сможет освободиться после отбытия двух третей срока. Возможно, Трёстюр уже тогда вынашивал безумную идею стать ангелом мщения, избавляющим мир от педофилов. Фрейя сделала мысленную пометку: сопоставить инициалы в письме с инициалами известных полиции педофилов десятилетней давности.

Если Трёстюр и впрямь исполнял угрозы, высказанные в его же собственном письме, это будет настоящая трагедия. Никакого снисхождения в суде ему не видать. Система не любит, когда люди осуществляют правосудие собственными руками.

— Думаешь, Йоун не остановится? — спросила она.

— Я нарочно избегал знакомства с ним, так что не хочу даже гадать, остановится он или нет. Но если нет, то меня это не удивит.

— И меня тоже. — Фрейя не стала ссылаться на статистику, согласно которой шансы на успешную реабилитацию людей, испытывающих сексуальное влечение к детям, очень невелики. Разговор мог зайти о трудностях реабилитации вообще, и прямо перед ней сидел прекрасный образец человека, отказывающегося меняться, хотя, конечно, его правонарушения имели совершенно иной характер. — Ты не знаешь, он не в Вернде? — Ей вдруг пришло в голову, что можно позвонить управляющему реабилитационного центра и спросить, где проводит время Йоун.

— А ты разве не знаешь? В Вернде его и не было. Ту часть приговора, которую ему следовало бы провести там, он отбыл здесь, потому что комиссия реабилитационного центра не согласилась принять его к себе. А их решение не оспаривается. Другими словами, чем-то он им не глянулся, даже притом что теперь вроде как весь из себя святой.

Такое решение реабилитационного центра Фрейя понять могла.

— А посещения? К нему кто-нибудь приходил? Жена или дети?

— Не знаю. Насколько помнится, пока мы были на одном этаже, никто не приходил. И в крыле для посетителей я его ни разу не встречал. Это, конечно, не значит, что у него никогда никого не было, но если его кто-то и навещал, то нечасто. — Бальдур порылся в явно бездонном пакетике со сладостями. — Вот письма точно получал. Это я помню. — Бальдур развернул очередную ириску, сунул ее в рот и аккуратно сложил обертку. — Кто в наше время получает письма?

— Я. Ты. Да все, наверное. Но в основном банковские отчеты или официальные рассылки. Ты уверен, что письма были частного характера? Не просто извещения из налоговой или что-то в том же роде?

Бальдур покачал головой.

— Уверен. Они были написаны от руки.

— Может, его дети?

— Ну, тогда они очень старались. Судя по почерку, писал все же взрослый.

— Теперь-то, конечно, они сами взрослые, — напомнила Фрейя.

Бальдур сел повыше, прислонился спиной к стене и свесил ноги с кровати. Одет он был, как обычно, безупречно и благодаря стараниям Фрейи выглядел приличнее, чем большинство свободных людей. Поскольку плату за аренду квартиры Бальдур брал с нее по самому минимуму и о повышении не хотел даже и слышать, она в качестве компенсации покупала ему одежду и все прочее, что, по ее мнению, ему требовалось. Оба считали первостепенной характеристикой человека безупречный внешний вид — даже в тюрьме. Необязательно быть психологом, чтобы понять: такое отношение к себе сформировалось в детстве, когда брата и сестру постоянно называли «бедными сиротками». Быть «бедной сироткой» не хочет никто, и дети рано поняли простую истину: хочешь убедить других, что у тебя всё в порядке, — веди себя так, будто ты сильный. И выгляди соответственно. Это правило работало и теперь, когда они стали взрослыми.

— Меня потому так заинтересовали эти письма, что он всегда как-то странно напрягался, когда они приходили, и мне хотелось узнать почему. Хотелось, да, но не настолько, чтобы попытаться сунуть в них нос. Потом меня перевели в другой коридор, так что не знаю, приходили они еще или нет.

— Когда это было? — Письма могли быть от Трёстюра, но такой вариант представлялся Фрейе маловероятным. Разве что сын угрожал отцу. Но в таком случае Йоун, вероятно, обратился бы к тюремному начальству с расчетом вызвать к себе сочувствие и получить полицейскую защиту после освобождения. Ясно одно: такой тип не стал бы жертвовать собой ради детей.

— Месяцев, наверное, восемнадцать назад… — Бальдур на секунду задумался, потом его взгляд вдруг забегал по сторонам. — Кстати, о письмах. Вот что у меня есть. — Он подался вперед, сунул руку в задний карман, достал сложенный листок и протянул его сестре, после чего посмотрел в узкое окно на серое небо.

Фрейя пробежала глазами по строчкам. Хотя не все детали тестов были ясны, главное она поняла. Те вопросы, касающиеся Йоуна Йоунссона, которые ей так хотелось задать, вдруг показались мелкими и неважными, не более чем симптомом ее потребности в профессиональной занятости. Здесь же было нечто по-настоящему важное.

— Убедительно, ведь так? Убедительнее и быть не может. — Таблица на листке показывала результаты теста на отцовство. — Девяносто девять и девяносто девять сотых процента.

Не поднимая глаз, Фрейя перечитала все, строчку за строчкой. Не для того, чтобы ближе познакомиться с содержанием документа, но чтобы выиграть время. И что теперь? Радоваться или печалиться? Она сидела, уставившись на листок. На ее глазах творилась трагедия.

Хотя ребенок и не представлялся пока еще чем-то реальным, и никакого наплыва родственных чувств она не ощутила, мысль о Бальдуре как о воскресном папе отозвалась настоящей болью. Воскресный папа. Родитель, проводящий в тюрьме больше времени, чем на свободе. Воскресный папа, отлитый по тому же образцу, что и отец самого Бальдура, и, следовательно, недостойный этого звания. В свое время, еще юношей, Бальдур болезненно принял факт родства со своим отцом и теперь наверняка будет вести себя по-другому. Но возможно ли быть другим, находясь за решеткой? Как часто, увы, благие намерения не дают плодов… Фрейя подняла наконец глаза.

— Что мать? У тебя с ней отношения? Она симпатичная? — Сам тон вопросов выдавал ее серьезность. Ее так и подмывало схватить брата за плечи, встряхнуть так, чтобы голова мотнулась в сторону, и спросить, о чем, черт возьми, он думал. Почему не воспользовался презервативом — ведь от этого не умирают…

— Никаких отношений нет. Да, в общем-то, и не было. Она и приходила-то сюда только дважды. Но даты совпадают.

— Ребенка крестили? У девочки есть имя? — Пол ребенка и идентификационный номер — другой информации на листке не было. Судя по датам, малышке исполнилось десять месяцев, хотя мысли разбегались, и Фрейя никак не могла сосредоточиться.

— Ее назвали Сагой.

— Сага. — Фрейя вернула брату листок, и они наконец встретились взглядами. — Приятное имя.

— Ага. Хотя моего мнения никто не спрашивал. — Бальдур отвернулся. — Еще три месяца назад я не знал о ее существовании. А потом меня попросили сдать кровь для анализа. Похоже, кандидатов было двое, так что вопрос стоял не только о признании ребенка. Ей не повезло, что отцом не оказался другой парень.

Фрейя чувствовала, что брат тоже озабочен. Какой из него получится отец? Ответ определит не удача и не капризы судьбы, вся ответственность отныне лежит на нем. Он должен отбыть свой чертов срок, начать новую жизнь и постараться стать хорошим отцом. Может быть, это тот самый пинок, который и нужен Бальдуру, чтобы развернуть жизнь… Всякое случается.

— Я буду помогать вам обоим всем, чем только смогу. Пока ты здесь. — Фрейя вымученно улыбнулась. — И потом, конечно, когда выйдешь. Сама-то я вряд ли увеличу численность человеческой расы в ближайшем будущем. Если я готова помочь тебе с Молли, то уж тем более готова помочь с дочерью. — Прозвучало это как-то странно. Бальдур — отец… Может быть, ситуация изменится, когда она увидит ребенка. Когда безликое существо станет реальной, живой девчушкой. Девочкой по имени Сага. — Можешь рассчитывать на меня.

* * *

Первые ростки сомнений появились, когда она выехала на пустынную, обледенелую горную дорогу Тренгслин. К Хеллисхейди[11] обаяние Бальдура рассеялось полностью. Она искренне обещала помощь и поддержку, но теперь понимала, что все не так просто. Как быть, например, с матерью девочки? Говорить о ней Бальдур не захотел, а значит, любовью там и не пахло. Ничего хорошего это не предвещало. Но даже если бы все у них складывалось наилучшим образом, обрадуется ли мать вмешательству сестры отца девочки?

Небо уже потемнело, когда горы остались позади. Началась метель, и Фрейя ползла со скоростью улитки. Она пообещала себе позвонить матери Саги, как только доберется до дома. Задержка в пути позволяла оттянуть исполнение этого мучительного обязательства.

Глава 15

Пробираясь между столами в офисе с открытой планировкой Управления уголовных расследований, Фрейя добралась наконец до рабочего места Хюльдара в дальнем углу. Несколько детективов оторвались от бумаг и проводили ее взглядами — молодые женщины заглядывали сюда нечасто. Некоторые, еще помнившие ее по делу, закончившемуся опалой и отстранением от должности Хюльдара, торопливо опустили глаза, пряча злобные, мстительные ухмылки. Сам Хюльдар поднялся и приветственно помахал ей рукой; ему уже надоело видеть выскакивающую из-за монитора голову Гвюдлёйгюра, приготовившего очередной вопрос. Эртла приказала новобранцу поговорить с женщиной, заявившей, что ее детей похитил Санта-Клаус, и предстоящий разговор явно его страшил. Заучивая наизусть, он снова и снова повторял одни и те же вопросы, чем доводил Хюльдара до бешенства. Так что появление Фрейи позволило отвлечься от унылой рутины.

— Хорошо, что заскочила. — Хюльдар одарил гостью широкой улыбкой, пожалев, что затянул с походом в парикмахерскую. Фрейя, как всегда, выглядела отдохнувшей, бодрой и аккуратной — в отличие от него.

Улыбка на лице детектива несколько померкла, когда он увидел Эртлу. Она стояла, склонившись над одним из столов, но выпрямилась, увидев Фрейю, и недовольно уставилась на них обоих. Хюльдару удалось добиться от нее разрешения проверить возможную связь между письмом из временной капсулы и убийством в подземном гараже, но он забыл добавить, что рассчитывает на помощь Фрейи. Его попытка привлечь внимание Эртлы к участию Бенедикта Тофта в первом суде над отцом Трёстюра, Йоуном Йоунссоном, закончилась ничем. Не проявив ни малейшего энтузиазма — на что Хюльдар не без оснований рассчитывал, — она холодно ответила, что Исландия маленькая страна и совпадения случаются здесь постоянно. Аргумент этот постоянно использовали чиновники и политики, назначая на государственные должности друзей и родственников, и когда кто-то повторял его прямо тебе в лицо, это бесило не меньше, чем заметка в прессе.

На рабочем совещании накануне Эртла ни словом не обмолвилась об этой возможной зацепке, лишь перечислила текущие направления следствия и назвала те, которые оказались непродуктивными. Хюльдар даже подумал, что ему, можно сказать, повезло получить разрешение проверить свою ниточку, хотя милость эта объяснялась лишь тем, что следствие до сих пор плутало во мраке. Понятно, что Эртла не верила в какие-либо перспективы этого направления, и теперь, увидев Фрейю, могла запросто отменить разрешение и поручить ему проверку владельцев бензопил.

Впервые встретившись год назад, две эти женщины мгновенно прониклись друг к другу взаимной неприязнью. Поначалу Хюльдар подозревал, что Эртла видит во Фрейе соперницу в борьбе за его симпатии. Хотя, насколько было известно Эртле, между ним и Фрейей ничего не случилось, она продолжала упорствовать в своей антипатии. Фрейя, со своей стороны, не скрывала, что терпеть не может Эртлу. Вполне возможно, что эта взаимная нелюбовь не имела к нему никакого отношения и объяснялась тем, что две женщины были слишком разными. Надо было договориться и встретиться с Фрейей на улице, обругал себя Хюльдар.

— Давай поговорим в приемной, ладно? — Краем глаза он заметил, что Эртла вроде бы направляется в их сторону, и предложил первое, что пришло в голову. Не то чтобы приемная могла послужить надежным убежищем, было бы лучше вообще выйти из здания, но убедительного повода для столь решительного акта Хюльдар вот так с ходу придумать не смог. — Там тише и спокойнее, — неловко добавил он, хватая со стола какие-то бумажки и ручку, в которой — эта мысль пришла с опозданием — давно кончились чернила. Сейчас это было неважно, ведь перед ними стояла куда более важная задача: как можно быстрее, пока Эртла не достигла его стола, укрыться в безопасном месте. Выбрав кратчайший маршрут между столами, Хюльдар практически протолкал Фрейю к спасительной двери в крохотный закуток. Самое удивительное, что Фрейя не выразила при этом никаких чувств.

Открыв дверь, он втолкнул ее в комнатушку и, бросив взгляд через плечо, с облегчением заметил, что Эртла не преследует их, а стоит посередине офиса и разговаривает по телефону. Хюльдар закрыл за собой дверь.

— Извини. У нас тут небольшой переполох… — Заметив, что это извинение не произвело смягчающего эффекта, он добавил: — Кое-что случилось, вот все и переполошились. Если помнишь, мне приказали приостановить расследование, поскольку посчитали, что письмо может подождать. Но теперь ситуация изменилась.

— Что произошло? — спросила Фрейя, выбрав самый дальний от Хюльдара стул. Он предпочел бы сесть поближе, но передумал, вспомнив про Эртлу за стеклянной стеной.

— Возможно, это как-то связано с другим делом. Маловероятно, но возможно. — Хюльдар коротко рассказал ей об убийстве в подземном гараже, о ниточке, связывающей Бенедикта Тофта и Йоуна Йоунссона, и об отрубленных руках в горячей ванне у дома Бенедикта. Рассказ он закончил просьбой держать информацию при себе, но сделал это ради проформы, поскольку репортеры уже пронюхали о случившемся. Теперь вся история преподносилась, как и следовало ожидать, в самых мрачных тонах, и Фрейя вряд ли могла добавить какие-то детали к уже распространившимся версиям. — Собираюсь поговорить с ними всеми — Трёстюром, его сестрой и матерью — и надеялся, что ты составишь мне компанию. Не помешало бы встретиться и с Йоуном Йоунссоном. Я был бы признателен, если б ты дала психологическое заключение: вроде того, склонен ли он к насилию сейчас. Есть предположение, что Йоунссон как-то связан с убийством и даже может быть убийцей.

— Я уже говорила, что экспертом по сексуальным насильникам не являюсь и что работаю с их жертвами. — Фрейя развязала шарф и стянула его на колени. — Составить тебе компанию могу, но сомневаюсь, что от меня будет какая-то польза. Почитала кое-какие материалы по делу Йоунссона, в том числе решение Верховного суда, но ничего нового не узнала. В Доме ребенка файлов по этому делу нет. Надо иметь в виду, что сам центр был организован относительно недавно, и суды и следователи до последнего времени не принимали его всерьез. То есть информация просто проходила мимо. Жаль, потому что если б нас привлекли, то дети Йоунссона прошли бы медицинское обследование. Сейчас же я не вижу ни одного свидетельства того, что это было сделано. Их вызывали в суд, но и дочь, и сын заявили, что насилию не подвергались.

— А что-то изменилось бы? Судья обязан оставаться в узких параметрах обвинения, а поскольку вопрос о насилии обвиняемого в отношении собственных детей не стоял, то и причин усложнять ход процесса он не видел. Полагаю, вопрос разрешили только по настоянию адвоката Йоунссона, который хотел показать, что случай с Вакой — единственный. Должно быть, он знал, что скажут дети, и верил, что они не изменят показания в суде.

Фрейя состроила гримасу.

— Есть еще одно решение, — продолжал Хюльдар, — вынесенное двумя годами ранее Окружным судом Рейкьявика. Могу дать копию. В онлайне ты его не найдешь, потому что имя Йоуна удалили после того, как тот был оправдан. Информации в нем мало, подробности отсутствуют. Я подал запрос на доступ к полной версии. Ясно лишь одно: его обвиняли в сексуальном насилии над несовершеннолетней.

— Какой сюрприз, — фыркнула Фрейя. — Кстати, я навещала своего брата, Бальдура. Говорит, у Йоуна Йоунссона практически никто не бывал, но письма приходили. Написаны от руки, почерк взрослого. Возможно, от детей или от жены. Хотя трудно представить, зачем бы им ему писать.

— Когда это было? — Хюльдар потянулся за ручкой, но вспомнил, что в ней нет чернил. — По-моему, письма заключенным проверяются, особенно письма педофилам. Я позвоню, спрошу, помнит ли кто-нибудь, от кого приходили письма.

За стеклянной стеной Эртла закончила разговор и опустила телефон в карман. Вид у нее был далеко не счастливый. Их взгляды встретились, и она уже сделала шаг в сторону приемной, но тут у нее снова зазвонил телефон.

Спасен. Опять.

— Обвинитель, тот, которого убили, Бенедикт Тофт, — это он добился приговора за убийство?

— Нет, Тофт выступал обвинителем в другом, более раннем процессе, когда Йоунссона не признали виновным.

Фрейя вскинула брови.

— И вы думаете, что его убил Йоун Йоунссон? Не Трёстюр?

— Мы ничего не думаем. Просто хотим определиться, стоит ли продолжать заниматься Йоуном дальше. За Бенедиктом Тофтом долгая карьера обвинителя, он участвовал во множестве дел и нажил немало врагов, некоторые из которых вполне могли попытаться отомстить ему. Мы отрабатываем эту версию, проверяем всех, но, по-моему, эта вполне подходящая. Человек живет тихо и мирно, и никто его не трогает, пока из тюрьмы не выходит Йоун Йоунссон. Странное совпадение, а я взял за правило не верить в совпадения.

— Но зачем Йоунссону убивать обвинителя по делу, в котором он был оправдан? Разве не логичнее выбрать мишенью того, кто отправил его в тюрьму?

— Можно рассуждать и так, но если отвлечься, то вопрос о том, кто выступал обвинителем на процессе по убийству, совершенно не важен. Им могла быть, к примеру, твоя собачка, Молли. А вот защитников в таких процессах в нашей стране осуждают все. — За стеклянной стеной Эртла закончила разговор и продолжила движение в их направлении. Надеяться на то, что высшие силы вмешаются и остановят ее третьим звонком, не приходилось. Распахнув дверь, она остановилась, старательно делая вид, что не замечает присутствия в комнате Фрейи.

— Только что позвонили с кладбища в Хапнарфьёрдюре. Какие-то вандалы разгромили могилу. Ущерб значительный. Тебе надо поехать туда.

— Мне? — неприятно удивился Хюльдар. Он готовился получить выговор за непрошеную гостью, но никак не предложение прокатиться на кладбище. — А больше разве некому? Почему не послать кого-то, кто не занят расследованием убийства?

— В расследовании заняты все. Уж тебе надо бы это знать. Разница в том, что другие работают по реальным направлениям и не тратят время нa сумасбродные затеи.

Хюльдар нахмурился. Он не часто выходил из себя, но когда это случалось, удержаться в рамках мог не всегда. Или, точнее, не очень-то и старался. Когда Хюльдар злился, он злился по-настоящему.

— Сумасбродные затеи? А ты не забыла, что сама дала зеленый свет этой затее? — Он хотел напомнить, что другие версии завели полицию в глухой тупик, но сдержался. Некоторые детали лучше не раскрывать в присутствии постороннего.

— Отправляйся в Хапнарфьёрдюр. — Губы Эртлы на секунду сжались в тонкую полоску. — И вот что еще. Не притаскивай сюда каждого встречного-поперечного, не спросив у меня разрешения. — Она сердито дернула головой в сторону Фрейи и, по-прежнему не глядя на гостью, рявкнула: — На кладбище Хапнарфьёрдюр. Живо!

* * *

По дороге на кладбище Фрейя без остановки кляла Эртлу. Хюльдар все же убедил ее поехать с ним, отчасти чтобы продолжить разговор о Йоуне и Трёстюре, отчасти чтобы отговорить ее от возвращения в Дом ребенка, где она могла устроить сцену. Как ни злился Хюльдар на Эртлу, больших неприятностей он ей не желал.

— Что с ней такое? Какие проблемы? Что я ей сделала? Грубит постоянно, с нашей первой встречи, когда я еще и слова не успела ей сказать…

Промычав что-то неразборчивое, Хюльдар свернул на пустую автостоянку. Похоже, в обычные дни посетители мертвецам не докучали. Он припарковался возле служебного здания, где и договорился встретиться со смотрителем. Жаловаться и выражать недовольство, показывая, что он не принимает поручение всерьез и считает глупостью отрывать его от более важных дел, Хюльдар не стал. Но отделаться от недовольства и обиды не получалось. Почему происшествием не занялась полиция Хапнарфьёрдюра? Сомневаться не приходилось: Эртла просто мстила ему.

Продолжая бушевать, Фрейя тоже вышла из машины. Хюльдар согласно кивал время от времени, но облегченно выдохнул, когда они вошли в молчаливое служебное здание. После того как он представился смотрителю, она не произнесла ни слова в адрес Эртлы, то ли сдерживаясь из-за его присутствия, то ли под впечатлением выстроившихся бесконечными рядами крестов и надгробий. На фоне этих мрачных символов быстротечности жизни невольно закрадывались мысли о мелочности и банальности повседневных проблем.

— Вот она. Как видите, пострадала не только могила. — Смотритель указал на взрытую автомобильными шинами землю, на разлетевшиеся по снегу куски дерна. Опрокинутое надгробие лежало надписью вверх: тот, чьей памяти она была посвящена, мог прочитать ее, глядя сверху. — Понять не могу, зачем кому-то такое понадобилось. У нас подобное очень редко случается. Даже самые отвязные вандалы стараются не трогать могилы.

Подойдя поближе, Хюльдар наклонился, чтобы рассмотреть надгробие получше, но, кроме гравия вперемешку с грунтом, ничего не увидел и выпрямился.

— Кто это обнаружил? — Снег на ведущей к могиле дорожке лежал нетронутый, если не считать цепочки следов, оставленной, по словам смотрителя, им самим. Поскольку прошлой ночью снега выпало немного, нарушители прибыли, должно быть, с другой стороны. Дорожки, пересекавшие кладбище крест-накрест, были достаточно широки, чтобы проехать по ним. Присмотревшись, Хюльдар заметил следы гусениц.

— Я и обнаружил. По утрам всегда делаю обход, проверяю, всё ли в порядке… Обычно так и бывает. Разве что крест какой-нибудь покосится или ветер вазу опрокинет…

— Камеры наблюдения есть? — поинтересовался Хюльдар, уже зная ответ. Ни на самом кладбище, ни на парковке камер он не увидел и сделал несколько снимков на телефон, на случай если полиция предпримет какие-то действия, что представлялось маловероятным.

— Нет. Власти считают, что они ни к чему. Говорю же, обычно здесь тихо.

— Понятно, — Хюльдар кивнул. Что еще можно сделать? Описать место происшествия да взять показания у смотрителя? — Другими словами, речь идет об акте вандализма, так? Опрокинуто надгробие, причинен незначительный ущерб территории?

Смотритель удивленно посмотрел на него.

— Нет. Не только это. Поврежден также экскаватор, который мы используем для выкапывания могил. Не смогли закрыть как следует дверцу, та распахнулась, и стекло разбилось. Мы никогда не запираем его и оставляем ключи в замке зажигания, но отныне будем осторожнее и такой ошибки не повторим. В наше время люди на все способны. Я отведу вас к экскаватору, он за зданием. Эти вандалы, как ни странно, вернули его на место.

Поврежденный экскаватор… Хюльдар заметил, как Фрейя вскинула брови. Неудивительно.

Похоже, дело и впрямь оборачивалось пустой тратой времени.

— Я посмотрю, но только чтобы зафиксировать в рапорте. Мне очень жаль, но ожидать расследования, наверное, не стоит. Полагаю, какие-то парни подвыпили, не придумали ничего лучшего, как покататься по кладбищу, и заехали на могилу. Может быть, застряли и разрыли землю, пытаясь вытащить экскаватор…

Смотритель огляделся и, нахмурившись, покачал головой.

— Не верится мне, что они случайно съехали с тропинки. — Он показал на соседнюю могилу, засыпанную гравием и грунтом. — Здесь определенно пользовались ковшом.

Стараясь сохранить серьезное лицо, Хюльдар с деловитым видом осмотрел оставленные следы. Вся эта ерунда вряд ли могла претендовать на высокие места в рейтинге ста самых серьезных криминальных ущербов.

— Что их подвигло на это, чего они хотели достичь, сказать невозможно. Но и поймать хулиганов практически невозможно.

— Вы так считаете? — Смотрителю такой поворот дела определенно пришелся не по вкусу. — Разве нельзя снять отпечатки пальцев? Если они были без перчаток, отпечатки наверняка облегчат поиски.

Хюльдар откашлялся, пряча вздох.

— Отпечатками занимаются криминалисты. Но дел у них сейчас хватает, так что сомневаюсь, что сюда кого-нибудь пошлют. У всех свои приоритеты. Тот факт, что вандалы поставили экскаватор на место, говорит нам, что это не какие-то мелкие хулиганы, которые значатся в нашей картотеке. Будь так, они либо украли бы технику, либо, наигравшись, бросили экскаватор возле могилы. — Хюльдар сделал еще несколько снимков, чтобы хоть как-то успокоить смотрителя. — Вам помочь с надгробием?

Смотритель заколебался. Объяснения полицейского ему не понравились, но и предложение помощи выглядело соблазнительным.

— Вообще-то я собирался приехать сюда на экскаваторе и поднять плиту… Но, возможно, втроем мы и так справимся. Раз уж приехали в такую даль, а расследовать нечего…

Хюльдар предпочел не обращать внимания на выпад.

— Ну так давайте поставим. Вдруг на могилу кто придет…

— Приходят немногие. Лежит он здесь давно, а горе со временем стирается, как и все остальное. — Смотритель надел пару рабочих рукавиц. — Но всякое ведь бывает.

Вернувшись к могиле, они окружили надгробие с трех сторон. Лезть в грязь ради того, чтобы поднять камень, Фрейе не улыбалось. И ее красные перчатки определенно не предназначались для такой грязной работы.

— Думаете, стоит?

Ни смотритель, ни Хюльдар не ответили — оба уже тужились и пыхтели от напряжения. Камень оказался внушительным; должно быть, и мертвец был при жизни человеком влиятельным. Простым деревянным крестом он ограничиться не мог. Когда Фрейя наконец присоединилась к мужчинам, им удалось поднять надгробие. Но чтобы оно стояло ровно, пришлось подгрести под основание немного грунта.

Отступив и отдуваясь, они с минуту созерцали с честью выполненную работу. Хюльдар заметил, что за покойником, Эйнаром Адальбертссоном, теперь должок, хотя ждать ответной услуги в ближайшее время вряд ли стоит.

Ни смотритель, ни Фрейя юмор полицейского не оценили, и все направились к экскаватору. Хюльдар сделал еще несколько фотографий, и они с Фрейей, попрощавшись со смотрителем, вернулись к машине.

Кладбище еще виднелось в зеркале заднего вида, когда у Хюльдара зазвонил телефон.

— Ты на кладбище? — Голос Эртлы прозвучал слегка взволнованно, но в целом нормально, как обычно, словно они и не поцапались недавно в приемной.

— Нет, в машине. Только что выехал. Много времени и не потребовалось, что тебя, наверное, не удивит.

— Разворачивайся и поезжай назад.

— Почему?

— Разворачивайся. Не все так просто.

На следующем перекрестке Хюльдар развернулся. На вопрос Фрейи, в чем дело, он ответил, что надо кое-что проверить.

Ни о чем больше она спрашивать не стала и только сказала, что подождет в машине, пока он сбегает на кладбище.

Так что ее не оказалось рядом, когда Хюльдар поинтересовался у смотрителя, на какой глубине лежат гробы.

Не было ее, и когда он попросил металлический штырь, чтобы прощупать могилу Эйнара Адальбертссона.

Глава 16

По словам стоявшего рядом с Хюльдаром экскаваторщика, ежедневно на свалку Сорпа[12] доставляют триста тонн мусора. Основная часть поступает в виде спрессованных кип, которые укладываются пирамидами, а потом засыпаются землей. Тем, кто не в курсе, остается лишь гадать, как сформировался этот необычный ландшафт, хотя для присутствующих здесь сейчас ответ был очевиден. Над живописным склоном уже носилась, высматривая что-нибудь съестное, стая визгливых чаек. У подножия холма замерли, опустив желтые руки и словно пораженные находкой, два экскаватора. Между тем гора кип из сортировочного центра в Гуфунес продолжала расти. Разрешение на их переработку обещали дать только после того, как полиция закончит свое обследование, и недовольный задержкой экскаваторщик уже жаловался угрюмо, что потерянное время не вернешь.

Жители Рейкьявика отнюдь не перестали выбрасывать мусор только потому, что на территории свалки был обнаружен гроб.

— Привезли его сюда, должно быть, прошлой ночью. Пропустить такое днем мы никак не могли, потому что сами там работаем, и, уверяю вас, никто никакого гроба не видел. — Сообщивший о находке экскаваторщик — его звали Гейри — сложил руки на животе. Его массивное туловище едва вмещалось в рабочую куртку и напоминало нечто в вакуумной упаковке. — Заметили мы его не сразу и даже приступили к работе, но потом поднялся ветер, снег сдуло…

— Кто увидел первым? — Хюльдар засунул руки в карманы парки, спасая их от пронизывающего ветра.

— Стебби. — Гейри кивком указал на мужчину со стаканчиком дымящегося кофе, наблюдавшего за ними от вагончика. Именно он и налетел на них, размахивая кулаками, когда машина Хюльдара въехала на территорию свалки. Выслушав объяснения, Стебби успокоился, хотя и продолжал недоверчиво посматривать на Фрейю, оставшуюся в пассажирском кресле и на полицейскую ничуть не похожую. Выходить она отказалась, сославшись на специфические запахи, хотя к ним все быстро привыкали. По словам экскаваторщика, здесь делали все возможное, чтобы свести эти запахи к минимуму ввиду постоянных жалоб обитателей расположенного неподалеку жилого района, а летом для этого даже использовали специальные химические вещества. Зимой, к сожалению, такая роскошь была недоступна. Возможно, именно вонь и привлекала сюда крикливых чаек. — Стебби сразу же остановился. Экскаватор так и стоит на том же месте.

Хюльдар кивнул.

— Вы уверены, что его не привезли сюда утром? Кто-то посторонний или служащий Сорпа? Может, гроб просто выбросили?

Гора мусорных кип росла ряд за рядом, ступенька за ступенькой и все больше напоминала зиккурат. Не заметить гроб было невозможно — черный, испачканный глиной, он бросался в глаза на фоне пестрой стены мусора. Повернувшись к полицейскому, Гейри покачал головой.

— До отправки на свалку все отходы сортируются. Гробы сюда не доставляют, так что из нашего центра его привезти не могли. И после того, как мы приступили к работе, никто посторонний выгрузить здесь гроб уже не мог.

Он вроде хотел добавить что-то еще, но, помедлив, промолчал. Хюльдар расслабился. Экскаваторщик — дай ему только шанс — мог бесконечно долго рассуждать о важности их со Стебби работы, подкрепляя рассуждения цифрами статистики.

— Ночной сторож здесь есть?

— Ночной сторож? — Гейри фыркнул. — А зачем? Кому придет в голову воровать мусор? Все ценное забирают в сортировочном центре.

— Камеры наблюдения? — Никаких камер Хюльдар не заметил ни на территории свалки, ни на подъездной дороге, так что ответ экскаваторщика прозвучал ожидаемо. Люди, прошлой ночью похитившие гроб с кладбища Хапнарфьёрдюр, должно быть, привезли его сюда и поместили на мусорную кучу, нигде при этом не засветившись.

— Во сколько вы заканчиваете?

— В пять. А начинаем в восемь.

Скорее всего, грабитель могил провернул свое дельце посреди ночи, а не вечером, после закрытия свалки.

Сначала ему нужно было выкопать гроб, что не составило особого труда, поскольку с ближайших улиц территория кладбища не просматривалась, и проезжающие машины его не беспокоили.

Хюльдар не сомневался, что гроб взяли из могилы Эйнара Адальбертссона. Такое совпадение — исчезновение гроба в одном месте и не связанное с ним появление гроба в другом уже на следующий день — представлялось невозможным.

Найти металлический штырь кладбищенский смотритель не смог, но, сняв верхний слой грунта с помощью мини-экскаватора, быстро установил, что могила действительно пуста.

Вандалы и впрямь оказались грабителями могил: украв экскаватор, они выкопали гроб и засыпали пустую могилу, чтобы скрыть факт кражи. Чем они руководствовались?

— Зачем они привезли гроб сюда? Чтобы избавиться от него или чтобы его нашли?

— А? — Гейри не сразу понял, что имеет в виду полицейский, но, поняв, что тот рассуждает вслух, быстро сообразил. — Хм. Могу сказать только, что если бы это сделал я, то только для того лишь, чтобы его нашли. Спрятать гроб среди мусорных кип невозможно. Но я тут ни при чем и могу поклясться, кроме нас здесь никого не было. Не могу даже представить, чего они добивались.

Солнце выглянуло из-за облаков, и, хотя оно висело невысоко, Хюльдару пришлось заслонить глаза ладонью.

— Уверены, что гроб не пустой?

— Не могу сказать, что уверен, но когда мы со Стебби его приподняли, пустым он точно не был. Мы посмотрели, увидели, что крышка на месте, и решили не открывать, а позвонить в полицию. Я раньше в сортировочном центре работал и знаю, что люди чего только не выбрасывают, но такое…

— Да уж. — Более чем за десять лет службы в полиции Хюльдар ни разу не выезжал по вызову на кладбище, тем более из-за гроба с мертвецом. Ему не терпелось взглянуть на Эйнара Адальбертсона. Не может быть, чтобы все это оказалось просто шуткой. Выбросить останки на муниципальную свалку — в этом было что-то символическое. Кто-то считал, что такой человек недостоин лежать в освящённой земле.

С другой стороны, он ведь лежал там, непотревоженный, уже давно: судя по надписи на надгробии, Эйнар Адальбертсон умер одиннадцать лет назад… Зачем ждать столько времени?

— Как думаете, когда мы сможем приступить к работе? Оплачивать сверхурочные здесь не любят. — Гейри кивнул в сторону еще одного грузовика.

— Позвоните, скажите, чтобы остановили доставку.

Соскальзывая с кузова, спрессованные кипы одна за другой падали на землю. Некоторые откатывались в сторону, и одна едва не ударилась о машину Хюльдара. Фрейе это явно не понравилось. День, начинавшийся так многообещающе, чем дальше, тем быстрее катился по наклонной. Вместо того чтобы отвезти Фрейю на встречу с Трёстюром и, возможно, с Йоуном, он притащил ее сначала на кладбище, а потом на свалку. Для полноты картины и достойного завершения этого жуткого дня оставалось только взять ее на встречу с одной из его сестер. Хюльдар уже давно перестал знакомить с ними своих перспективных подружек, потому что каждый раз разговор так или иначе, словно под воздействием неких таинственных сил, сворачивал на одну и ту же тему: какая огромная голова была у него в детстве. Не голова, а тыква. В результате ни одна из девушек, выслушав эту историю, не спала с ним больше.

— Это не решение проблемы. К тому же у них на складе просто нет дополнительных площадей.

В такой ситуации Хюльдару не оставалось ничего другого, как приказать жителям Рейкьявика прекратить выбрасывать мусор до дальнейшего уведомления. Свой приказ он повторил вежливо, но твердо:

— Остановите отгрузку мусора. К месту происшествия направляется группа экспертов-криминалистов. Они прибудут с минуты на минуту. — Он посмотрел на грязный, поцарапанный гроб. Капельки влаги поблескивали на крышке как бриллианты. — И, думаю, надолго здесь не задержатся. — Разнесенный ветром, мусор валялся повсюду, и отыскать следы грабителей, даже если они их оставили, было невозможно. Утренний ветер смел тонкий слой снега не только с гроба, но и с кип мусора, уничтожив отпечатки обуви. В лучшем случае криминалисты смогут обернуть гроб брезентом и спустить вниз.

— Когда вы нашли его, здесь были какие-то посторонние следы?

Гейри покачал головой.

— Нет. К тому времени уже поднялся ветер, и на крышке гроба снега не осталось совсем, потому что она гладкая. Но мне кажется, что гроб поставили туда еще до того, как пошел снег или когда он еще шел.

— И у вас нет предположений, как его подняли на такую высоту? — Гроб лежал на выступе примерно в трех метрах от земли, и втащить его туда было непросто.

— Скорее всего, с помощью веревки. Видите, обрывок выглядывает из-под днища? Думаю, все так и было.

— Двое могли его поднять? Или трое?

— Не знаю. Троих было бы даже много. Двое — идеальный вариант. Но в принципе справился бы и одиночка, если не хлюпик.

На дороге появился и припарковался рядом с машиной Хюльдара автомобиль криминалистического отдела. Двое вышедших из него мужчин поморщились, когда их накрыла волна вони, но, будучи людьми, привыкшими к худшему, быстро оправились.

Только бы не задержали надолго, с надеждой подумал Хюльдар. Он уже был сыт всем этим по горло.

* * *

Фрейя отодвинулась от Хюльдара по возможности дальше. Он же успел привыкнуть к запахам и не обращал на них внимания. Привык он и к тому, что она всегда старается держаться от него на расстоянии. Возвращаясь к машине, Хюльдар боялся, что Фрейя набросится на него с упреками за впустую потраченное время, но ничего подобного не случилось. Наоборот, она закидала его вопросами, внимательно наблюдая при этом за действиями экспертов-криминалистов. И ни разу не спросила, как ей объяснить своему начальству отсутствие на работе практически весь день.

Но был и подвох. Едва Хюльдар сел в машину, как Фрейя объявила, что им нужно заехать в магазин детской одежды, потому что она должна зайти кое к кому после работы с подарком.

Хюльдар не возражал — если, пойдя ей навстречу, он окажет услугу, которая восстановит между ними паритет, то почему бы и нет. Пока Фрейя выбирала одежду, он, воспользовавшись возможностью, позвонил Эртле и ввел ее в курс дела. Криминалистам было поручено доставить гроб в патологоанатомическое отделение Национального госпиталя. Разумеется, им предстояло удостовериться в наличии в нем тела и, если да, принадлежит ли оно тому, чье имя значилось на надгробии. Все сошлись на том, что грабители могли подложить в труп некую инкриминирующую улику, хотя крышку вроде бы не снимали.

— Пока ты копался в мусоре, я занималась Эйнаром Адальбертссоном.

— И?.. — Хюльдару пришлось остановиться на красный свет.

— С какой стороны ни посмотри, образцовый гражданин. Бывший председатель городского совета Хапнарфьёрдюра, президент всевозможных ассоциаций и так далее. Непонятно, чем он мог заслужить такое отношение к себе, такое унижение… — Фрейя поиграла телефоном. — Хотя эта информация в основном из некрологов, а в них о недостатках не пишут, так что он мог быть полнейшим дерьмом. Помимо этого, в онлайне о нем практически ничего больше нет. Только короткие новостные заметки о каких-то давних муниципальных делах, фотографии с подписания контрактов и тому подобное.

— Возможно, его выбрали наугад. — Хюльдар тронулся с места. — Хотя это вряд ли. Переместить прах случайно выбранного человека с кладбища на свалку просто так, для смеха, — не верится. Мне трудно представить, что кому-то такое может показаться забавным или ловким. — Поток машин двигался с черепашьей скоростью, и он раздраженно выдохнул. — Что известно насчет семьи? Он был женат? Дети? Может быть, они как-то связаны с этим, или же кто-то хотел поквитаться с ними…

Фрейя провела пальцем по экрану, отыскивая нужное место в некрологе.

— Да. Дочь и сын от первого брака. От второго брака детей нет. Вторая супруга умерла раньше. Сын вроде тоже умер — ему было восемнадцать. Но дочь и первая жена до сих пор живы. По крайней мере были живы, когда писался этот некролог.

— Поищи что-нибудь на них.

Фрейя снова обратилась к телефону и какое-то время молчала, потом подняла голову.

— Дочь жива, но ее мать, его первая жена, умерла пять лет назад. Дочь живет в Норвегии, работает директором детского сада. Так что они, судя по всему, никак с этим не связаны.

— Если только дочери нет сейчас в Исландии. Может быть, запоздалый акт мести отцу за то, что бросил ее мать… — Хюльдар и сам не верил в такую версию, но другого, нормального, логического объяснения тому, с чем они столкнулись, у него не было.

Фрейя снова открыла телефон.

— Нет. Вчера на странице в «Фейсбуке» она поместила свою фотографию с группой детей. Это разрешается?

— Не знаю. Я не эксперт по приватности в интернете. — Хюльдар повернул к торговому центру Кринглан. Торговых центров он избегал как чумы и посещал их только в случаях крайней необходимости, перед Рождеством, когда бродил потерянно по залам в поисках подарков для родственников и в конце концов отдавался на милость продавцов, в результате чего его сестры владели теперь вещами, не пользовавшимися популярностью у покупателей и достававшимися простакам вроде него. — Пожалуй, позвоню ей попозже. Всякое бывает. Может быть, она скажет, кто имел на него зуб. Так или иначе, дочь нужно поставить в известность о случившемся, поскольку она — ближайший родственник.

Фрейя, если и слушала его, то не очень внимательно — похоже, телефон предложил ей нечто более увлекательное.

— Нашла что-то интересное? — спросил он.

— Подожди. Ищу информацию на его вторую жену. Может быть, она как-то завязана…

— Вряд ли. Она же умерла, а детей у них не было.

— А если она бросила первого мужа ради Эйнара? Если он имеет к этому отношение…

Хюльдар попытался представить, как старичок-пенсионер раскапывает могилу и вытаскивает тяжелый гроб. Кто бы взялся ему помочь? Сосед по комнате в доме престарелых?

— Господи! — воскликнула Фрейя и поежилась, словно увидела что-то отвратительное. — Ты ни за что не угадаешь.

— Сдаюсь. — Хюльдар невольно поежился, представив грохочущую музыку и бесконечные витрины. К парковке выстроилась длиннющая очередь автомобилей. Похоже, снег не отвратил горожан от любимого времяпрепровождения.

— До знакомства с Эйнаром у его второй жены уже был сын. Правда, официально в браке она вроде бы не состояла — по крайней мере, об этом нигде не сообщается.

— И?..

— Звали этого сына Йоун Йоунссон. — Фрейя опустила телефон на колени. — А ее внуков — Трёстюр и Сигрун. — Она повернулась к Хюльдару. — Вот так так…

Хюльдар уже сжал руль, чтобы выехать из очереди, но Фрейя, словно прочитав его мысли, напомнила о данном обещании. Мало того, она настояла, чтобы он пошел вместе с ней, вероятно, опасаясь — и не без оснований, — что он может сбежать.

Мысленно перебирая предположения относительно возможной роли Йоуна в похищении гроба, Хюльдар рассеянно кивал и бормотал те или иные слова, когда Фрейя совала ему под нос детские наряды и требовала высказать свое мнение. Все его ответы сводились к одним и тем же фразам типа «да, мило, я бы взял». В конце концов она выбрала что-то сама, и они собрались уходить.

На свежем воздухе мысли наконец кристаллизовались.

Первое: найти Йоуна Йоунссона и вызвать для допроса в полицию.

Второе: что будет дальше, непонятно.

Но что-то будет.

Глава 17

Вот так сюрприз! Фрейя просто потеряла дар речи: Сага, дочка Бальдура, оказалась точной копией интернетной сенсации Сердитой Кошки.[13] Вспоминая детские фотографии брата, Фрейя представляла густые блондинистые кудряшки, голубые глазки и милую улыбку, но увидела нечто совершенно противоположное. А вдруг отец малышки все-таки не Бальдур? Сомнения имели под собой основание — одна сотая процента вероятности. Сага была темненькая, а ее розовые губки складывались в недовольную гримасу, которая, как заверила Фрейю ее мать, уже стала постоянной чертой. Если кроха и напоминала чем-то Бальдура, то лишь чудными розовыми щечками. Впрочем, потрогать их Фрейя не посмела. Детские глазки следили за каждым ее движением, а ротик с опущенными уголками губ указывал на то, что от незнакомки Сага ожидает худшего. Даже дотронуться до нее Фрейя не рискнула, чтобы не спровоцировать приступ плача. Визит и без того начался не лучшим образом.

Она вспомнила, как они с Бальдуром навещали бабушек и дедушек, как их выгоняли поиграть с другими детьми, чтобы взрослые могли спокойно поговорить. После обязательных ответов на легкие вопросы — «В какую школу ты ходишь? А в футбол играешь? У тебя собака есть?» — шел вопрос потруднее: «А какая у вас игровая консоль?» После него наступало неловкое молчание. Другие дети просто не могли общаться со сверстниками, у которых никогда не было игровой консоли.

В данном случае ничего такого, что могло бы спровоцировать неловкость и смущение, не произошло. Тем не менее именно с неловкости и смущения все и началось. Фанни, мама Саги, впустила гостью не сразу, а когда все же впустила, никак не могла определиться с линией поведения и постоянно колебалась между гостеприимством и дружелюбием и холодностью и резкостью. Тем не менее встретиться она согласилась, так что Фрейя не свалилась как снег на голову, и ей не пришлось совать подарки, чтобы получить разрешение войти. Купленное платьице оказалось слишком ярким и веселым для ребенка, которому больше подошли бы приглушенные цвета — например, серые или похоронно-черные. И уж определенно не с клубничным принтом, которое, если подумать, выбрал Хюльдар.

К тому же платье не вписывалось в окружающую среду. Квартира выглядела безупречно; каждый предмет занимал свое место и был окружен охранной зоной шириной по меньшей мере в метр. Что-то похожее Фрейя видела в домах некоторых подруг, где каждый дорогой предмет дизайнерской работы, будь то сливочник или пресс для лимона, помещался так, чтобы его все видели. Здесь, на длинной полке, не было ничего, кроме одной-единственной сумочки. Детских игрушек Фрейя не обнаружила; оставалось только надеяться, что где-то дальше по коридору есть детская. Впрочем, в глубине души уже зарождалось подозрение, что этот пустой минимализм характерен для всей квартиры.

— А у тебя детей нет? — поинтересовалась Фанни, отпивая кофе из чашки «Ройял Копенгаген». Фрейя могла бы поклясться, что жест она затянула нарочно, чтобы продемонстрировать фирменную печать на основании чашки.

— Нет. Я живу одна. В данный момент. — Она коротко улыбнулась, придумывая, как бы увести разговор от темы ее личной жизни.

— Вообще-то, так оно даже лучше. Это я к тому, что не придется проверять ни твоего мужа, ни бойфренда. — Фанни элегантно поставила чашку на красивое блюдечко. — У тебя всё в порядке, а поскольку ты дипломированный детский психолог, то, надо понимать, и с детьми у тебя проблем быть не должно. По крайней мере я на это надеюсь. А поскольку у тебя и бойфренда нет, то рисковать я буду только с одним человеком, а не с двумя. Должна сказать, для меня это большое облегчение. На душе теперь гораздо спокойнее. В смысле теперь, когда мы познакомились.

Фрейя смущенно улыбнулась. Она так и не поняла, о чем говорит эта женщина, тем более что мысли то и дело переключались на расследование, в которое втянул ее Хюльдар.

— Да, верно. Спасибо, — ответила она туманно.

— Бальдур уверил меня, что ваша квартира подходит для ребенка. На него можно положиться, или мне нужно прийти и проинспектировать ее самой?

— О… думаю, вы можете поверить ему на слово. — Фрейя и подумать не могла о том, чтобы впускать Фанни в свое жилище. В сравнении с этими апартаментами квартира Бальдура напоминала благотворительный магазин. Однако заданный Фанни вопрос озадачил ее, хотя женщина вроде бы удовлетворилась ответом и отложила визит или, скорее, инспекцию.

— Извините, не уверена, что поняла… Зачем вам проверять мою квартиру?

Фанни удивленно посмотрела на нее.

— Вы же не предполагали, что сможете оставаться здесь?

Сидевшая на полу малышка Сага добросовестно следила за ходом дискуссии, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону в зависимости от того, кто говорил, и напоминая в этом отношении зрителя на теннисном матче. Теперь она вдруг нахмурила брови, что придало ей вид еще более сердитый. Не понимая, о чем идет речь, девочка улавливала тончайшие вибрации голосов и инстинктивно чувствовала: происходит что-то интересное.

— Нет, мне и в голову не приходило, что я останусь здесь. Но, должна признаться, я не вполне тебя поняла.

— Неужели? — Фанни подхватила девочку и усадила себе на колено. Полное отсутствие какого-либо сходства между матерью и дочерью поразило Фрейю. Посторонний человек мог бы принять ребенка за подкидыша. — Я имею в виду отцовские уик-энды, которые ты обещала взять на себя, пока Бальдур… ну, знаешь… — Она накрыла ладонями ушки девочки и прошептала: — В тюрьме. — Потом, убрав руки, добавила: — Мне понадобится по меньшей мере каждый второй уик-энд. Не знаю, говорил ли тебе Бальдур, но после Рождества я записалась на курсы. И это помимо работы. Все оказалось труднее, чем предполагалось, и мне очень помогло бы, если б я получила несколько свободных дней в месяц, чтобы полностью посвятить их курсовой работе. — Она прижала к себе Сагу. — Но оставаться с ней на ночь ты не будешь. Только в дневное время, пока я работаю.

Каким-то чудом Фрейе удалось не выдать своих чувств. Бальдур решил проблему за ее счет, даже не посоветовавшись предварительно. А чему тут удивляться?

— Да, конечно. Извини, я не подумала. — Конечно, брат знал ее лучше, чем она сама. И, конечно, Фрейя не могла отрицать, что давала всякого рода обещания, потому что в противном случае ей почти наверняка указали бы на дверь. И вот теперь за той самой дверью будет ее маленькая, вечно хмурая племянница, которую она не увидит до освобождения Бальдура…

Да и что такого важного она делает каждый второй уик-энд, что важнее вот этого? И даже если Бальдур начнет с чистого листа, жизнь у бедняжки не станет такой уж сладкой, ведь расти ей придется с родителем-уголовником. В его отсутствие Фрейе придется представлять отцовскую сторону семьи. Она не колебалась — только выдаст по первое число брату, без зазрения совести и предупреждения свалившего на нее родительские обязанности.

— У нее ведь нет аллергии на собак?

— Нет, аллергии нет. А у тебя собака? — с ноткой сомнения спросила Фанни. — Большая?

— Не такая уж и большая. — Если иметь в виду, что и слоны, в общем-то, не такие уж большие. — Разумеется, я буду держать ее подальше от Саги. — А если с этим возникнут трудности, Молли придется сдавать по выходным в гостиницу для собак. — Ты уверена, что это хороший вариант? Сага не стеснительная? Похоже, я не очень-то ей нравлюсь. — Может быть, малышка так гримасничает из-за того, что не доверяет незнакомке… Провести весь день с плачущим ребенком — это кошмар. Может быть, в естественных условиях малышка улыбается и смеется…

— Ты ей не нравишься? Да она в восторге от тебя! — Фанни наклонилась, посмотрела на дочку и перевела взгляд на Фрейю. — Неужели не видишь?

Наткнувшись на хмурый взгляд племянницы, Фрейя улыбнулась. Сошедшиеся у переносицы брови не дрогнули. Вызов в чистом виде. И тогда Фрейя сказала себе, что гадом будет, но добьется улыбки от этого ребенка.

* * *

В конце концов Бальдур отделался сравнительно легко: порку заменил обычный нагоняй. Фрейя оставила ему сообщение с просьбой перезвонить, а потом, торопясь домой к условленному времени, нарушила скоростной режим. Дома она первым делом поставила телефон на зарядку и, хлопнувшись на софу, почувствовала, как из нее истекают злость и негодование. Когда брат наконец позвонил, Фрейя честно попыталась устроить ему головомойку, но он постоянно перебивал ее вопросами о дочери, и в какой-то момент она обнаружила, что сил ругаться уже не осталось. Вместо этого принялась описывать малышку Сагу и даже поймала себя на том, что расхваливает ее, причем вполне искренне.

Вопросы у Бальдура быстро кончились, выдав тот факт, что о детях он имеет весьма отдаленное представление. Исчерпав одну тему, брат переключился на другую.

— Послушай, я тут поговорил с парнем, сидевшим с Йоуном в одной камере…

— Да? — К этому времени Фрейя успела основательно погрузиться в продавленный матрас видавшей виды софы, но, услышав имя педофила, подалась вперед и села повыше.

— Расспросил обо всем, что только можно, и что, наверное, будет интересно тебе. По его словам, Йоун был очень осторожен, не откровенничал, будто опасался, что их могут услышать, или подозревал, что в камере установлены «жучки». Вообще-то для таких, как он, в этом нет ничего странного. Эти типы изо всех сил стараются показать, что они нормальные, и поэтому постоянно начеку. Ты, наверное, и сама знаешь, что свои извращения они считают чем-то естественным и не понимают, почему другие с ними не согласны.

Бальдур был прав: все это она знала и без него.

— Что-нибудь интересное?

— Было и такое, хотя в целом ничего сногсшибательного. — Для убедительности он зевнул в трубку. — Письма ему приходили не от жены. Она после его ареста все контакты с ним оборвала. Почти сразу, еще до приговора, подала на развод, и бумаги ему прислали уже в тюрьму. В общем, воспользовалась первой же возможностью, чтобы избавиться от него. Даже не стала ждать окончания суда, признают его виновным или нет. Хотя все и так было ясно. За все время ни разу его не навестила.

— Оно и понятно. Должно быть, только обрадовалась, когда его арестовали… Нисколько не сомневаюсь, что он и с ней обращался отвратительно. Обычно так и бывает. Процесс этот сложный, и женщины часто ломаются психологически. И только после изоляции от партнера-насильника начинают видеть вещи в истинном свете. — Фрейя на секунду закрыла глаза, уступив накатившей усталости. — А что дети? Наверное, последовали ее примеру и тоже оборвали все контакты? Насколько я знаю, оба взяли потом матронимы.

— Да? А вот сокамерник Йоуна утверждает, что по крайней мере один из них приходил.

— Что?

— Но только один раз, если верить сокамернику. Йоун после посещения был в хорошем настроении, так что, должно быть, все прошло хорошо. Возможно, были и другие посещения, но того парня, с которым я разговаривал, выпустили, а когда он снова попался, то его определили в другой коридор.

— А когда это было? Перед освобождением Йоуна или раньше?

— По-моему, года два назад.

Если так, то дочери Йоуна, Сигрун, было тогда восемнадцать, а Трёстюру — двадцать два. Возможно, за десять лет кто-то из них успел забыть весь ужас случившегося и решил, что отец не так уж и плох. Или же они хотели узнать о его планах на будущее, потому что близилось время, когда Йоуна могли отпустить в реабилитационный центр. О том, что, когда придет время, такой вариант ему предложен не будет, они еще не знали.

— А что этот его сокамерник сказал о письмах? Возможно ли, что они все-таки были от детей?

— Он понятия не имел, что было в письмах и кто их присылал, хотя интересовался. Да, в общем-то, интересно было всем. Может быть, все-таки от детей…

Фрейя решила не говорить брату, что Хюльдар собирался расспросить о письмах тюремное начальство. К кому Бальдур определенно не питал симпатий, так это к полицейским.

— Ты не спрашивал, может ли, по его мнению, Йоун снова совершить что-то такое? Не станет ли он мстить?

— Мстить? — Бальдур произнес это таким тоном, будто не мог решить, как на это реагировать: удивляться или возмущаться. — За что мстить, черт возьми? Если кто-то и мог думать о мести, так это родители той девочки, которую он убил. Или его бывшая. Сюда он попал по собственной милости, и винить ему некого, кроме себя самого.

— Знаю. Все знают, кроме, может быть, него самого. Может, он именно себя считает жертвой.

Она не могла рассказать брату, что происходит, и этот спор становился бессмысленным, а значит, его следовало прекращать. Они и без того уже превысили лимит времени, установленный для разговора с заключенным. Фрейя поблагодарила брата и дала отбой, но только после того, как тот попросил еще раз описать его дочку. Теперь оставалось только надеяться, что к тому времени, когда Бальдур выйдет из тюрьмы, Сага каким-то чудом превратится в ту прелесть, какой Фрейя ее расписала.

Она поставила телефон на зарядку, поднялась и отправилась на кухню покормить собаку. Малоаппетитное на вид нечто Молли сожрала с такой жадностью, словно ей подали первоклассный ромштекс. Проглотив последний кусочек, она рванулась к двери и, предвкушая прогулку, опрокинула что-то в маленькой прихожей. Так у них было заведено: после ужина — прогулка. В любую погоду и независимо от самочувствия самой Фрейи. Все лучше, чем убирать за собакой в квартире.

Фрейя уже обулась и надела куртку, когда в гостиной зазвонил телефон. Она сделала было шаг назад, но Молли угрожающе зарычала. Ладно, перезвоню потом, решила Фрейя.

* * *

Звонил, как оказалось, Хюльдар. В оставленном сообщении он спрашивал, можно ли ему зайти по делу. С бутылкой красного. Или двумя. К собственному удивлению, Фрейя едва не согласилась. Сначала она попыталась оправдаться перед собой тем, что ей и впрямь интересно, как идет расследование, но потом признала, что и на самом деле хочет его увидеть.

Благоразумие вернулось в самый последний момент, когда она уже набирала текст. Воздержание и впрямь не шло ей на пользу. Надо дождаться уик-энда и что-то предпринять, как и собиралась уже давно. Но тут Фрейя вспомнила о взятых на себя обязанностях воскресного папы и со вздохом потянулась к телефону. Есть вещи, которые нельзя обойти: экзамены, слякоть, кариес, налоги и — похоже — Хюльдара. Но ее согласие ни в коем случае не будет первым шагом к возобновлению их интимного знакомства. Нет и нет. Она сразу и недвусмысленно даст понять, что ничего подобного в ее повестке дня не значится.

Глава 18

Поскольку определить, кому принадлежат отрубленные руки, эксперты так и не смогли, полиция решила обратиться за помощью к населению, рассчитывая, что кто-нибудь узнает жертву по описанию. Информация носила довольно туманный характер и могла иметь отношение к тысячам людей, и детективы ожидали лавины звонков. Жертве было не меньше пятидесяти и не больше семидесяти. Семейное положение неизвестно, поскольку след от обручального кольца едва заметен; то ли он потерял кольцо, то ли развелся, то ли просто перестал его носить. Вероятно, занимался какой-то офисной работой, но с такой же вероятностью мог быть на пенсии или просто безработным. На руках ни шрамов, ни татуировок. Группа крови — I, резус-фактор — положительный, как и у половины страны, из чего не следует, что он не может быть иностранцем. С равным успехом он мог быть кем угодно, даже масоном. Вот такое описание предложила полиция.

В первый раз Хюльдар услышал об обращении в конце утренней планерки. Народу в комнату набилось столько, что некоторым пришлось стоять. Эртла коротко остановилась на основных направлениях расследования, не упомянув при этом ни о временно́й капсуле, ни о гробе, найденном на городской свалке. Тем не менее она впервые указала на возможную связь с Йоуном Йоунссоном, не вдаваясь при этом в детали. Хюльдар предпочел бы, чтобы она рассказала о письме, о связи Йоуна с убийством прокурора Бенедикта Тофта и о том факте, что гроб принадлежал отчиму Йоуна. Вместо этого Эртла лишь заметила мимоходом, что в ходе следствия неожиданно всплыло имя Йоуна Йоунссона.

Хюльдар попытался убедить себя, что пробелы в выступлении Эртлы объясняются ее намерением целиком посвятить завтрашнее совещание новой линии расследования. В противном случае трудно понять, на что ему рассчитывать. Проверить все возможные ниточки — работа не для одного человека. Особенное беспокойство вызывал у него некто К, который мог быть Кольбейном, владельцем машины в подземном гараже. Эртла его тревог не разделяла.

Наилучшим способом выяснить, означает ли К Кольбейна или кого-то еще, было бы добиться ответа от Трёстюра. В конце концов, список составлял именно он. Будь его воля, Хюльдар первым делом допросил бы Трёстюра, а вслед за ним и самого Йоуна. Последний уже показал, что способен на необъяснимые поступки, а значит, является наиболее вероятным кандидатом на роль убийцы.

И все же в это утро Хюльдар пребывал в таком прекрасном настроении, что не только не испытывал никакой злости к Эртле, но и вообще был настроен благодушно в отношении всего мира, поскольку вечер накануне прошел как нельзя лучше.

Хюльдар не мог понять, чем же таким он отличился вдруг в глазах Фрейи. Он никогда не понимал женщин, как, впрочем, и мужчин, и не мог представить, что происходит в их головах. Так или иначе, какова бы ни была причина, она согласилась принять его — и, в кои-то веки, не для того, чтобы обсудить убийство или дурное обращение с детьми. Фрейя пригласила его к себе и поначалу держалась тихо, словно уже успела пожалеть о своем решении. Но Хюльдар сразу позаботился о том, чтобы не дать ей шанса поставить в его визите вежливую точку. В отношениях с противоположным полом он был ветераном как марафона, так и бега с препятствиями. В конце концов она расслабилась — под влиянием то ли вина, то ли полицейских анекдотов, это было неважно. После того как они выпили две бутылки красного и она принялась слегка заплетающимся языком нести какую-то фигню о няньках и воскресном папе, Хюльдар переместился на софу и на протяжении всего вечера подтягивался к ней все ближе и ближе. Фрейя не оттолкнула его, и в какой-то момент дело дошло до того, что уже трудно было понять, кто из них первым сбросит одежду.

И вот тогда-то ему открылась истина. Если он хочет от этой женщины чего-то более глубокого и серьезного, чем случайный секс, тогда пьяный перепихон на продавленной софе без подлокотника — не самое хорошее начало. В общем, вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом, Хюльдар отодвинулся и сказал, что ему пора. Фрейя уставилась на него остекленевшими глазами, растерянно и удивленно, не замечая размазанной помады. На секунду его решимость подверглась испытанию, но он все же сдержался и даже нашел в себе силы поблагодарить ее за приятный вечер.

В ожидании такси Хюльдар поднял голову и увидел стоящую у окна Фрейю. Она смотрела на него, и он решил интерпретировать этот взгляд как свидетельство того, что поступил правильно. Большинство женщин, с которыми он спал, утром так мучились от похмелья, что не могли и рукой помахать на прощание. Зрелище это оставляло настолько неприятное воспоминание, что он никогда не пытался связаться с ними, а они — с ним; потому, наверное, что его лицо отныне и навек ассоциировалось у них с тошнотой и головной болью, а удовольствие от ночного секса рассеивалось, как туманная дымка.

* * *

Чтобы напомнить о своем присутствии, Эртле пришлось постучать пультом ДУ по проектору.

— Ты что, не слушаешь? — Она нахмурилась. Как и у Хюльдара, под глазами у нее темнели круги, но у нее они были результатом тревоги и усталости, а у него — следствием выпитого красного вина и зарождающихся сомнений в правильности вчерашнего решения. — Если ты не в состоянии сосредоточиться на работе, я найду себе другого помощника.

— Всё в порядке. Просто отвлекся на минутку. Извини. — Хюльдар постарался собраться. — Можешь повторить последнее?

Эртла неодобрительно покачала головой, но сделала как он просил. В комнате остались только они вдвоем. Она попросила его задержаться ненадолго, и Хюльдар ожидал, что либо услышит извинение за ее вчерашнюю вспышку, либо получит выговор. Как всегда непредсказуемая, Эртла не сделала ни того, ни другого.

— Собираюсь в больницу — надо взять показания у Кольбейна, того парня, который протащил беднягу Бенедикта через поручень. Врачи дали наконец разрешение. Ты со мной?

— Да. Конечно. — Хюльдар немного удивился, но виду не подал. Показания Кольбейна были важны; первая попытка взять их, предпринятая, когда Хюльдар находился на свалке, закончилась скандалом: Эртлу и ее коллегу выпроводили из больницы и запретили возвращаться до выздоровления пациента. Хотя Кольбейн и не пострадал физически, все случившееся стало для него глубоким потрясением. Вернувшись в тот вечер домой, он перенес сердечный приступ и был отправлен на ангиопластику. На следующий день Эртла заявилась к нему, чтобы взять показания, и Кольбейн едва не попал снова на операционный стол.

— Нас впустят? — спросил Хюльдар.

— Да. Они понимают, как важно для нас поговорить с ним. — Стараясь не встречаться с ним взглядом, она принялась перебирать лежащие на столе бумажки. — Пришлось просить начальство поговорить со старшим консультантом. На мои звонки врачи даже не отвечали. Один только раз трубку сняла медсестра, да и та лишь накрутила мне хвост. Как будто у меня одна лишь цель: устроить Кольбейну еще один сердечный приступ.

В голове у Хюльдара как будто вспыхнула лампочка — так вот для чего Эртле нужно, чтобы он пошел с ней.

Однажды он едва не отправил человека в могилу во время допроса — ненамеренно, конечно, — и вот теперь ситуация могла повториться. Случилось это во время судьбоносного расследования, которое стоило ему должности. С учетом того эпизода, если что-то пойдет не так в этот раз, то обвинят опять его. Хорошее настроение начало понемногу рассеиваться, но Хюльдар изо всех сил старался не падать духом. А так ли уж важно, зачем она берет его с собой? Зато он будет первым, кто услышит показания Кольбейна от него самого. И у него будет возможность проверить наличие связи с Йоуном Йоунссоном. Пока эта связь далеко не очевидна. Если Эртла ожидает, что он будет смиренно сидеть на неудобном больничном стуле и покорно примет на себя вину, если Кольбейн протянет ноги во время допроса, то ее ждет сюрприз.

* * *

Чудесный зимний день — наконец-то. Безоблачное небо, ни ветерка, сияющий под солнцем нетронутый снег; свежий и бодрящий, пусть и покусывающий щеки, морозец. Хюльдар открыл окно, высунул голову, наполнил легкие воздухом, и от похмелья не осталось и следа. Для продления живительного эффекта он сделал еще один вдох и поднял стекло. В такие дни у него возникало жгучее желание встать на лыжи, хотя самих лыж у него никогда не было. Однажды, давным-давно, ему предложили взять лыжи сестры, но они были розовые, все в детских наклейках, так что он скорее умер бы, чем встал на такие.

За время короткой поездки в Национальный госпиталь они едва перебросились парой слов. Хюльдар помалкивал из опасения проговориться, дать понять, что видит ее истинные цели за дружелюбными жестами. Эртла, несомненно, чувствовала это, потому что полностью сосредоточилась на дороге, ухитрившись при этом проскочить на красный свет.

Выйдя из машины, Хюльдар оглядел старое белое здание больницы, выстроенное первоначально для обслуживания потребностей страны в обозримом будущем. Многочисленные позднейшие пристройки наглядно свидетельствовали о том, насколько неуместным был оптимизм проектировщиков. Взгляд задержался на треугольном фризе работы художника Гвюдмюндюра из Миддалюра. Однажды бабушка Хюльдара, взяв внука на воспитательную прогулку по городу, указала на фриз и сообщила, что картина называется «Забота и Исцеление». В силу возраста он не совсем понял тогда, что это значит, но теперь восхищался смирением художника, осознавшего ограниченную возможность человека вмешиваться в трудный цикл жизни. Не всех можно спасти; иногда в наших силах лишь облегчить человеческие страдания. В случае с его бабушкой бесчисленные заклинания не достигли практически ничего.

Эртла уже бывала здесь раньше, так что спрашивать дорогу не пришлось, и они сразу направились к лифтам. Компанию им составил пропахший дымом пациент в махровом халате и шерстяной шапочке на голове. Хюльдар уже подумывал, не угостить ли беднягу жевательной резинкой, но пациент вышел на втором этаже, не оставив ему шанса проявить сочувствие. Оставалось только надеяться, что первый же служащий центра прочтет ему лекцию о вреде табака.

При виде Эртлы женщина, сидевшая в стеклянной кабинке и наблюдавшая за всеми передвижениями в коридоре, мгновенно напряглась и, торопливо вскочив, вышла — вероятно, чтобы предупредить дежурного доктора о возвращении детектива, которая накануне едва не убила одного из их пациентов. Хорошо бы этот дежурный доктор знал о полученном ими разрешении, подумал Хюльдар. Не хватало только, чтобы визит обернулся пустой тратой времени и прилюдным унижением: изгнанием с этажа на глазах у любопытных пациентов.

Все обошлось. Никто за ними не побежал, и они спокойно прошествовали к палате Кольбейна. В отличие от других, отгороженных от соседей обычным экраном, ему предоставили отдельную комнату, в которой он мог кричать по ночам, никого не беспокоя.

— Уф. Опять вы. — Кольбейн потянулся к кнопке звонка. Бледный, изнуренный, с катетером в руке от стоящей рядом с кроватью капельницы, как тот парень в лифте, подключенный к нескольким попискивающим мониторам. По небольшому экрану бежала тонкая линия пульса. — Пришли меня добить? Думал, полицейские расследуют убийства, а не совершают их. — Голос его звучал хрипло, как будто он давно ни с кем не разговаривал.

Хюльдар подался вперед и отодвинул звонок, прежде чем Кольбейн успел позвать на помощь.

— Никто не придет. У нас есть разрешение. Обещаю, сегодня мы будем внимательнее, чем в прошлый раз. — Он наклонился, нашел рычажок и поднял кровать так, чтобы пациент сидел. Невозможно допрашивать человека, который лежит на спине и смотрит в потолок. Особенно когда нужно видеть выражение лица и малейшие перемены в нем. Поскольку Бенедикт Тофт категорически отрицал свою причастность к найденным в его саду отрубленным рукам, полицейские заранее настраивались на то, что Кольбейн постарается скрыть любую связь с человеком, убитым им, пусть и неумышленно, в подземном гараже. Каким бы странным и нелепым ни казался этот случай, никто не совершает столь отвратительное преступление без всяких на то причин. Стоит лишь понять мотивы и причины, как все прочее станет ясным. Пусть даже и не совсем.

Эртла села на стул возле кровати. Хюльдар принес другой, стоявший в углу, и устроился рядом. Эртла сразу перешла к делу. Возможно, как и Хюльдар, она опасалась вмешательства врачей.

— Боюсь, нам все же придется это сделать. Жаль, что вы не в лучшем состоянии, но расследование не может ждать, пока вы выздоровеете. Мы рассчитываем на вас как на ключевого свидетеля.

— Я — ключевой свидетель? — Кольбейн закатил глаза и заодно попытался устроиться поудобнее. — Ну, если так, то, видно, дела ваши совсем плохи. Я совершенно ничего не видел, кроме… кроме того парня… который… ну… умер. Когда я пришел забрать машину, в гараже никого не было. И утром, когда парковался, тоже никого не видел.

— Так вы по-прежнему считаете, что вашу машину выбрали наугад? — не скрывая сарказма, спросила Эртла, и Хюльдар решил вмешаться при первой возможности. Если с Кольбейном снова что-то случится, следующего случая поговорить с ним придется ждать очень-очень долго, а этой ситуации им нужно избежать любой ценой.

— Да. И не просто считаю, но и знаю. — Линия на мониторе кардиографа заметно подскочила, и показатели поднялись соответственно. — Знаю. — Цифры побежали вниз. Интересно, можно ли использовать мониторы как детекторы лжи?

— Оно так. — Хюльдар наклонился вперед. — Но даже когда люди в чем-то уверены, они могут, подумав как следует, понять, что ошибались. Мы зададим вам несколько вопросов, а вы постарайтесь ответить на них предельно честно и точно. Не торопитесь, подумайте, спешить не надо.

Кольбейн с заметным облегчением повернулся к Хюльдару. По крайней мере, показатели понизились еще больше.

— Жаль, ничем не могу вам помочь. Я припарковал машину утром и после работы спустился, чтобы забрать ее. К случившемуся никакого отношения не имею. Кто мог такое сделать, не представляю. Ничего другого сказать вам не могу, как бы ни пытался что-то вспомнить. В этом деле я — жертва. Выбранная наугад.

Едва Кольбейн закончил, как Хюльдар тут же, опередив Эртлу, задал второй вопрос.

— Скажите вот что. Мне как-то не верится, что вы не думали о человеке, который там умер. Можете ли вы вспомнить хоть что-то, что могло бы связывать вас с ним? Может быть, он был когда-то вашим клиентом? Или вы знали его в детстве? Бенедикт Тофт — имя не совсем обычное…

Слегка приподняв голову над белоснежной подушкой, Кольбейн коротко качнул ею.

— Нет, нет и нет. Он абсолютно мне не знаком. Я не знал его и не помню, чтобы он был нашим клиентом. Хотя, разумеется, всех я помнить не могу. Клиентов у нас тысячи. — При этом никто из этих тысяч не прислал пострадавшему цветы или конфеты. Ни даже открытку. На прикроватном столике не было ничего, кроме желтого пластмассового кувшина.

— Он не был их клиентом, — раздраженно заметила Эртла. Она планировала играть первую скрипку, и вмешательство коллеги пришлось ей не по нраву. — Разумеется, мы это проверили. — Она повернулась к пациенту, и тот, видя, что инициатива перешла к ней, поморщился. Линия кардиограммы запрыгала — возможно, из-за страха перед еще одним сердечным приступом. — Мы также проверили, не пересекались ли вы по его прежней работе, и тоже ничего не обнаружили. С другой стороны, мы не в состоянии проверить вашу частную жизнь. Например, погибший был масоном. А вы состоите или состояли раньше в этом обществе? — На летучке Эртла уделила этому особое внимание, поскольку никакой другой связи между Бенедиктом и человеком с отрубленными руками не было. Связь была, конечно, очень тоненькая и основывалась на том, что след на пальце оставило масонское кольцо. Тем не менее любая связь лучше, чем ничего, и на основании этого полиция проверяла теперь, не пропал ли в последнее время кто-то из масонов. Пока что поиски результатов не дали.

Бледные щеки Кольбейна слегка порозовели.

— Нет. В масонах я не состою и никогда не состоял. — Он откашлялся и пренебрежительно добавил: — Вы же шутите, да? Вы же не думаете, что человека убили вот так вот из-за того, что он — масон?

— Нет. Конечно, нет, — с ноткой раздражительности ответила Эртла. — Мы просто пытаемся обнаружить возможную связь между вами.

— Или удостовериться, что никакой связи нет, — улыбнулся Хюльдар, притворившись, что не заметил недовольный тон коллеги. — Вам стоит, пожалуй, знать — и это, возможно, послужит вам стимулом немного напрячься, — что несколько дней назад человек, привязанный к вашей машине, пребывал в похожей ситуации. Он утверждал, что ничего не знает. Мы поверили ему вместо того, чтобы сразу же снять показания, и оставили его в покое. И вот теперь он мертв. Возможно, вам опасность не грозит, но удостовериться не мешает. Согласны?

— Да кому нужно меня убивать? Я не сделал никому ничего плохого и… — Кольбейн не договорил. — Клянусь. Я ничего о нем не знаю.

Эртла достала из кармана фотографию Бенедикта Тофта и показала ее пациенту.

— Вот так он выглядел. В гараже вы видели маску смерти, лицо, искаженное болью. Сомневаюсь, что там его узнала бы собственная мать. Ну как?

Кольбейн взял карточку и с минуту внимательно всматривался в лицо на ней. Похоже, он и в самом деле искал что-то знакомое. Но Хюльдар заметил, что фотографию пациент держит так, чтобы полицейские не видели его лицо. Может быть, это вышло случайно…

— Нет. Клянусь, я определенно не видел его раньше. Хотя, конечно, здесь он уже не молод. Не исключаю, что мог сталкиваться с ним когда-то давно. Лицо обычное, ничего запоминающегося. — Кольбейн протянул фото Эрле. — Вы серьезно полагаете, что человек, привязавший его к моей машине, теперь нацелился на меня? — Его голос дрогнул от страха, а за страхом полыхнула злость. — Если я в опасности, почему палату никто не охраняет? — Показатели подскочили даже выше, чем раньше.

— У вас есть бензопила? — Хюльдар знал, что наилучший способ успокоить человека — это сбить его с толку неожиданным вопросом. В данном случае прием сработал.

— Бензопила? Что вы имеете в виду? Зачем мне бензопила?

— Ну, например, пилить деревья в саду. Так есть или нет?

— Конечно, нет. И деревьев у меня в саду тоже нет. Несколько кустиков, которые нужно время от времени обрезать, но, естественно, не бензопилой. Да я и пользоваться ею не умею.

— Хорошо. Тогда вы не станете возражать, если мы осмотрим ваш дом? — Мяч повела Эртла; наконец-то они заработали так, как и следует работать команде. Допрос — игра двоих, хотя другая сторона почти всегда одиночка. Из тех, кого они допрашивали, мало кто требовал адвоката.

— Вы хотите осмотреть мой дом? — И снова совершенно естественная реакция — удивление. Но верить ей на все сто не следовало. В конце концов, притворяться умеют не только профессионалы. Когда человека загоняют в угол, у него обнаруживается целый арсенал скрытых талантов, иногда даже физическая сила, о существовании которой они и не подозревали.

— Мы оставим всё в полном порядке, — заверил Кольбейна Хюльдар. — Ваша жена даже не заметит, что мы там были. А уж вы — тем более.

— Мне скрывать нечего. Но я не люблю, когда в моих личных вещах копаются посторонние. Нет, мне это совсем не нравится.

Эртла щелкнула языком и коротко улыбнулась.

— Не страшно. Обратимся за ордером. Люди обычно предпочитают обойтись без этого, чтобы не ходить к судье, но решать, конечно, вам.

Убеждать Кольбейна не пришлось. Да, они могут обыскать его дом, но только если дадут обещание не втягивать в это дело судью. Он заботился, что понятно, о своей репутации и не хотел бросать на нее даже малейшее пятнышко. Разумеется, служащему бухгалтерской фирмы не нужна такая реклама, как причастность к уголовному делу. Про себя Хюльдар отметил это слабое место Кольбейна.

Они продолжали расспросы, подходя со всех сторон, но ничего существенного так и не узнали. Образцовый гражданин, ведущий довольно унылое существование, никогда ничем не рискующий, осторожный и осмотрительный. Один из тех, кто каждое утро читает от корки до корки газету и неизменно находит в новостях нечто скандальное. Но он скорее умрет, чем оставит в онлайне свой комментарий или вообще позволит себе чем-то выделиться. Он пьет чай, в душе́ мечтая о кофе, с предубеждением относится к меньшинству, но никогда не высказывает свое мнение в компании. Неприязнь Хюльдара к Кольбейну не основывалась на чем-то материальном.

Эртла уже собиралась подняться, когда Хюльдар, не спуская глаз с пациента, задал последний вопрос.

— Вы знаете Йоуна Йоунссона?

— Йоуна Йоунссона? Возможно. Имя вполне обычное. — Никакой реакции. Кольбейн лишь едва заметно нахмурился, что бывает, когда человек пытается что-то вспомнить.

— Йоун Йоунссон. Недавно вышел из тюрьмы, отбыв срок за убийство маленькой девочки. Вы знаете его или как-то связаны с ним?

Кольбейн не ответил. Кадык над больничным халатом поднялся и упал. Он шумно вздохнул.

— Нет. Я не знаю никого с таким именем. Никого. — Но потемневшие щеки и устремившиеся вверх показатели на мониторе говорили о другом.

На этот раз вмешалась не Эртла. Дверь открылась, и решительно ворвавшаяся в палату медсестра заявила, что их время вышло, ей нужно осмотреть пациента. Взглянув на мониторы, она заторопилась еще больше. Кольбейн проводил детективов с явным облегчением, что подтверждалось и падающими показателями.

На пороге Хюльдар оглянулся. Линии на экранах вернулись к тому состоянию, в котором были на тот момент, когда они с Эртлой вошли в палату.

Мерзавец определенно знал Йоуна Йоунссона.

Глава 19

Тиканье часов на стене в офисе Сольвейг сводило Фрейю с ума. После всего выпитого накануне раскалывалась голова, так что даже поддержание разговора требовало постоянных усилий. Она так и не поняла до сих пор, что случилось и почему Хюльдар вдруг встал и ушел, когда ей наконец-то захотелось, чтобы он остался. Было бы, конечно, не очень приятно, переспав с ним, встречаться потом по работе. Но с другой стороны, решение приняла не она. Почему? Что с ним такое?

— Другими словами, он травмировал свою сестру? — Усилием воли Фрейя справилась с внезапно нахлынувшим желанием закрыть глаза, сложить на столе руки и опустить голову. — Когда ему было восемь лет? — Она немало удивилась, когда Сольвейг пригласила ее к себе в самом начале рабочего дня. Фрейя опоздала на полчаса и выглядела так, словно накладывала макияж на заднем сиденье машины, которой управлял стажер.

Вместо того чтобы сослаться на занятость и пообещать заглянуть позднее, когда станет легче, Фрейя пошла навстречу коллеге. И вот теперь ей приходилось притворяться, что всё в порядке, несмотря на чувство, будто голова вырастила новое сердце, бьющееся в унисон со старым.

— Да. Больше мы не встречались. — Сольвейг тоже выглядела не лучшим образом. Футболка под хипповатым платьем-сарафаном была надета наизнанку, демонстрируя ярлычок на шее. Коллега то ли спешила, то ли одевалась в темноте. Но зато украшения были на месте: браслеты, ожерелья и тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей на несколько миллиметров вниз. И как только такие носят? — Не помню, как именно это случилось — а может, и не знала никогда, — но девочка потеряла два пальца. Или три. Точно не помню. Она провела какое-то время в больнице, в тяжелом, опасном для жизни состоянии.

— И вы вспомнили это все вот так, внезапно?

— Ну, может быть, не внезапно. Пришлось покопаться в памяти, заглянуть в старые дневники — я всегда записываю важные моменты моих сеансов, — и постепенно сложить более-менее цельную картину… Вот только отчеты найти не смогла. — Сольвейг посмотрела Фрейе в глаза и тут же отвела взгляд. — Так и скажите в полиции. Если захотят поговорить лично, постараюсь выкроить время, хотя вообще-то я очень занята. — Это откровение сопровождалось таким нарочито усталым вздохом, что его можно было бы использовать в радиоспектакле.

— Полиция свиданий не назначает. Они просто заявляются без спроса. — Фрейя никак не могла понять, почему эта женщина так ее раздражает. Может быть, дело в похмелье? Но нет, не только в нем. Ее не оставляло подозрение, что Сольвейг не вполне откровенна. — В любом случае, посмотрим. Меня больше интересуют дети. Брат калечит сестру — это явно не случайно. Тогда в чем причина? Вас пригласили, чтобы поставить мальчику диагноз и помочь ему, я правильно поняла?

С учетом состояния на данный момент, Фрейя могла гордиться собой: получилось логично и последовательно.

— Да. В то время я работала по делам, связанным с защитой детей, в совете Хапнарфьёрдюра, и когда это случилось, они обратились ко мне. Если только мой дневник не ошибается, я провела с ним пять встреч. Фактически это полный курс. После этого я открыла собственную практику и выиграла контракт на предоставление дополнительных услуг учреждениям образования. Что там было потом, после моего ухода, я не знаю. Но уже позже, в подростковом возрасте, он снова попал ко мне по причине ненормального поведения в школе. Ничего серьезного, но я узнала имя и спросила, можно ли мне поработать с ним.

— Исходя из вашего первоначального диагноза, что послужило причиной его нападения на сестру?

— Как я уже сказала, не могу найти файлы, относящиеся к тому времени, так что могу опираться только на память.

— Это лучше, чем ничего.

— Совершенно верно. Если не ошибаюсь, мальчик питал к сестре нездоровую зависть. Сам он был из тех детей, к которым трудно проникнуться симпатией, а вот ее все любили. И от родителей она, как младшая, получала больше внимания. У него же уже тогда проявились проблемы с контролем поведения. В результате сложилась нехорошая комбинация.

Пропустить этот пункт Фрейя, при всех своих проблемах, не могла.

— А вы ничего не забываете?

— Вы о чем?

Фрейя подалась вперед.

— Теперь, когда известно, каким был их отец, разве у вас нет оснований сомневаться в собственном анализе? Не думаете ли вы, что злость и гнев могли быть результатом чего-то более серьезного, чем проблемы с самоконтролем? Мне представляется крайне маловероятным объяснение, что мальчик покалечил сестру в надежде привлечь внимание родителей. Кто-нибудь интересовался обстановкой в семье?

Сольвейг ответила не сразу. Ее полная нижняя губа дернулась, словно от нервного тика.

— Проверять обстановку дома в мои обязанности не входило. Это сфера ответственности социальных служб Хапнарфьёрдюра. Они прислали мне отчет — я опять же вынуждена полагаться на память, — согласно которому обстановка в доме беспокойства не вызывала.

— Ни алкоголизма, ничего такого? И детей никто не обижал?

— Нет. Говорю же, родителей проверили, и никаких претензий высказано не было. И я была не в том положении, чтобы сомневаться в выводах соцслужб.

— Но вы же наверняка говорили с Трёстюром о его семье. Помните, как он характеризовал свои отношения с отцом?

— Нет, не помню. Забыла. Прошло почти шестнадцать лет… Удивительно, что я вообще что-то помню.

На этом Фрейя решила пока остановиться. Мысли стекались к одному: стакану холодной воды. Во рту все спеклось, язык иссох и съежился.

— Ладно. В любом случае спасибо. Надеюсь, полиция направит запрос в совет или Комитет защиты детей на получение документов, и тогда вся эта ситуация прояснится. Будет замечательно, если вы дадите разрешение, чтобы тогдашний директор школы позволил мне скопировать все, что у него есть по этому делу.

Сольвейг пообещала сделать это чуть позже.

Фрейю слегка качнуло, но ей удалось удержать равновесие и выйти из комнаты без происшествий. Выпив в коридоре стакан воды, она наполнила его снова и вернулась в свой офис. Немного погодя дверь у Сольвейг открылась и закрылась. Потом открылась и закрылась передняя дверь. Коллега ушла домой, хотя рабочий день едва начался. Странно… И, конечно, никакого разрешения — ни в своем почтовом ящике, ни на столе в опустевшем офисе Сольвейг — Фрейя не обнаружила.

* * *

К ланчу самочувствие улучшилось. Помогли ибупрофен, которым с ней поделилась медсестра в Доме ребенка, и гамбургер с милкшейком. К тому времени, когда ей позвонили из отделения полиции Хлеммур, она уже была готова на все. Позвонивший представился Гвюдмюндюром Лаурюссоном и сказал, что ее имя и номер ему дал Хюльдар, который сейчас слишком занят. Просьба сводилась к следующему: может ли она прямо сейчас явиться в Хлеммур и помочь полиции поговорить с человеком, который пришел с улицы и оказался, как выяснилось, связанным с делом, над которым Хюльдар в данный момент работает. Хюльдар сказал, что с ситуацией Фрейя в общих чертах знакома и сможет успокоить безутешную женщину. Далее последовало описание скандала, который неизвестная закатила в приемной, где так кричала на дежурного, что ему пришлось вызвать помощь.

Когда Гвюдмюндюр назвал наконец имя женщины и объяснил, какое отношение она имеет к расследованию Хюльдара, Фрейя сорвалась со стула, набросила куртку и, вылетев из здания, бросилась к машине. Заключительные слова полицейского все еще звенели у нее в ушах. Женщину, устроившую скандал в отделении, звали Дагмар, и она была матерью Ваки, девочки, которую убил Йоун Йоунсон.

Машин на дороге было немного, пешеходов еще меньше, но Фрейю снова и снова останавливал красный свет, и она сидела, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. Неужели не успеет добраться до участка, и мать Ваки уйдет? Интересно, почему Хюльдар не позвонил сам, и еще интереснее, почему он ушел от нее накануне вечером… Ответа на этот вопрос у нее не было.

По прибытии она не стала бросать монетки в парковочный счетчик, решив, что, если ее оштрафуют, Гвюдмюндюр использует свое влияние, чтобы отвергнуть все притязания. Вбежав в приемную, она представилась дежурному, вероятно, тому самому, который и подвергся словесному нападению со стороны матери Ваки. Впрочем, никаких признаков потрясения он не выказал и вообще оказался на редкость необщительным типом, хотя и указал, куда ей пройти.

Вышедший встречать ее Гвюдмюндюр Лаурюссон оказался седоволосым и довольно хрупким на вид мужчиной. Но здоровенный кулак на дверной ручке свидетельствовал о былой физической силе.

— Я посадил ее сюда — это что-то вроде комнаты ожидания, которой мы почти не пользуемся. Разговаривать со мной она отказалась. Выплеснув эмоции, бедная женщина сникла. Надеюсь, вы сможете успокоить ее и понять, что ей нужно. Может быть, она лишилась рассудка после ужасной трагедии с ее дочерью… Такое уже случалось с другими родителями в подобной ситуации. Я думаю, что, может быть, стоит позвонить ее мужу и попросить приехать за ней. А вы как считаете?

Она рассеянно кивнула — ей не терпелось увидеть женщину.

Гвюдмюндюр открыл дверь, предложил Фрейе войти, но сам за ней не последовал, а отправился, по всей видимости, звонить Орри, мужу Дагмар.

Тесное, без окон, помещение не баловало роскошной обстановкой. Две софы смотрели одна на другую через кофейный столик, на котором покоилась стопка растрепанных глянцевых журналов, у верхнего из которых недоставало обложки. На столе в углу свился клубок компьютерных проводов, выглядевших так, словно о них все забыли. На софе слева сидела, закрыв лицо руками, женщина. Похоже, она даже не заметила, что в комнату кто-то вошел.

Подойдя поближе, Фрейя села на софу напротив и негромко откашлялась.

— Здравствуйте. Вы — Дагмар?

Женщина подняла голову, и на ее распухшем от слез, с покрасневшими глазами лице отразилось удивление.

— Кто вы?

— Меня зовут Фрейя. Я знакома с делом вашей дочери, и меня попросили поговорить с вами.

— С делом моей дочери? — Дагмар сердито прищурилась. — С делом моей дочери? Вы шутите? У моей дочери не было никакого дела.

— Извините. Я неудачно выразилась.

Фрейя молчала, дожидаясь, пока женщина успокоится и ее злость сойдет на нет. Теперь Дагмар рассеянно смотрела в пространство, словно не понимала, где находится. Это выражение рассеянного удивления ненадолго преобразило ее лицо, словно явив его омоложенную копию: глубокие морщины на переносице разгладились, припухлые глаза расширились, приоткрытый рот напомнил об отнятой давно невинности.

— Так кто вы, Фрейя? Почему не в форме? — Дагмар снова нахмурилась, ее верхняя губа дрогнула в недоброй усмешке, и на лице снова проступил ее настоящий возраст.

— Я работаю в Доме ребенка, но иногда помогаю полиции в делах, связанных с детьми.

— Неужели? — Презрительно фыркнув, Дагмар закатила глаза, словно спрашивая высшие силы, о чем они только думают, загружая ее этой чушью. — Отлично. Так вы социолог? Собираетесь написать статью о том, что происходит с людьми, которые теряют детей?

— Я — психолог и никаких статей писать не собираюсь. — Так оно и было, хотя Комитет защиты детей часто обращался к их сотрудникам с просьбой представить материалы для конференций и статьи в академические журналы. — Я здесь лишь для того, чтобы дать вам возможность облегчить душу. Полагаю, вы пришли сюда не без причины, но не смогли подать себя так, чтобы вас услышали. Хотя, может быть, вам просто хотелось дать выход гневу… В конце концов, это место ничем не хуже любого другого. Уж лучше принести свою злость сюда, чем излить ее, например, на мужа.

— Мужа? Я не замужем.

Значит, никакого толку от звонка Гвюдмюндюра Орри ждать не стоит. В ближайшее время за Дагмар никто не приедет. Вспоминая иногда о родителях Ваки, Фрейя так и не удосужилась узнать, что случилось с ними после смерти дочери. В том, что они расстались, не было ничего удивительного. Уровень разводов среди родителей, перенесших такого рода травму, был существенно выше среднего по стране, особенно если они потеряли единственного ребенка.

— Вряд ли это поможет, но я тоже не замужем и знаю, что переносить одиночество нелегко, особенно когда все не складывается, а поплакаться некому.

— Ради бога, не надо этой сентиментальной чепухи. Мы с вами не подруги.

Резкие слова не смутили Фрейю. Дагмар была не первой, кто реагировал таким вот образом. Родители детей, попадавших в Дом ребенка, редко контролировали себя и часто не стеснялись в выражениях. Люди ранимые, с тонкой кожей долго в психологах не задерживались.

— Конечно, нет. Так, может быть, расскажете, зачем вы здесь?

Дагмар выпрямилась, разгладила лацканы пальто и складки на штанинах брюк. Жалкая попытка вернуть гордость, ничем не отличимая от тех методов, которыми пользовались Фрейя и Бальдур, когда были моложе. Возможно, она уже сожалела о своем поведении в приемной.

— Я пришла сюда, чтобы сказать полицейским, что думаю о них. Но когда начала, вспомнила, что мне отвратительна вся система правосудия, в том числе и такие люди, как вы, которые живут с иллюзией, будто могут склеить то, что разбито вдребезги.

— Я не собираюсь давать советы, хотя вам не помешало бы обратиться за помощью. Есть методы, помогающие справиться со скорбью, которые могли бы сработать и в вашем случае. Скорбь не уйдет, как вы понимаете, но переносить ее станет легче. Попробовать терапию никогда не поздно, даже если, как в вашем случае, после потери прошли годы.

— Меня это не интересует. Разве я недостаточно ясно высказалась? Вы спросили, зачем я здесь, и я отвечаю. В системе управления этой страной что-то не так, и я хочу заявить об этом. Кто-то же должен — а иначе эта губительная, неэффективная машина так и будет скрипеть дальше, уверенная, что все довольны… Так вот, довольны не все. Я определенно недовольна.

— Можете дать пример того, что вы имеете в виду?

— Как возможно такое, что человека, изнасиловавшего и убившего ребенка, отпускают из тюрьмы через несколько лет, тогда как семья убитого ребенка приговорена к пожизненным страданиям? Как такое возможно?! — Голос надломился, она снова замолчала, поникла, как лопнувший воздушный шарик.

— Согласна, это несправедливо. Но такова уж наша система правосудия, и нам остается только надеяться, что она все же служит обществу на каком-то уровне. Если давать людям пожизненный приговор и не оставлять шанса повернуть жизнь в правильное русло, то есть риск, что, будучи загнанными в угол, они совершат еще более тяжелые преступления. Убийцы могут начать устранять свидетелей, потому что им уже все равно, потому что они в любом случае проведут оставшуюся жизнь в тюрьме. Может быть, эти аргументы звучат не очень убедительно, но идеальной системы наказаний не существует.

Дагмар слушала, не прерывая и не закатывая глаза. Слушала внимательно, опустив голову.

— Мне надо идти. Не знаю, о чем я думала…

Прежде чем она успела подняться, Фрейя ухватилась за представившийся шанс. Не признаваться же Хюльдару, что она так и не вытянула ничего интересного, а только впустую потратила время, обсуждая достоинства и недостатки системы правосудия Исландии.

— После убийства вашей дочери прошло двенадцать лет. За это время вы приходили сюда по той же самой причине? Если нет, что подтолкнуло вас прийти сегодня?

— Я увидела его. Этого мерзавца. Он ходит по тем же, что и я, улицам, дышит одним со мной воздухом… — Дагмар не договорила и покачала головой. Потом продолжила: — Он выглядел таким… довольным. Как будто те годы в тюрьме ничего для него не значили. Еще до развода мой бывший муж говорил, что я сутулюсь. Я могла бы сказать то же самое и о нем, но не стала. Знаю, я и сейчас так хожу. И он тоже.

Фрейя молчала смотрела на нее. Плечи у Дагмар дрогнули, на серые брюки упали слезинки. Какое-то время обе женщины молчали, потом Фрейя мягко спросила:

— Где вы его видели?

— Разве это важно?

— Может быть, да. Может быть, нет.

Дагмар подняла глаза.

— Так он у вас под наблюдением?

— И да, и нет, — уклончиво, не желая пробуждать ложные надежды, ответила Фрейя. Да, Хюльдар хотел поговорить с Йоуном, но это не то же, что вести наблюдение.

— Почему мне никто ничего не сказал? Почему? От этого кто-то умер бы? Или ваш бюджет не выдержал? — Дагмар в упор посмотрела на Фрейю, и в ее глазах блеснули слезы. — Мне хотелось бы приготовиться. Разве я многого прошу?

Больше всего Фрейя хотела, чтобы дверь открылась, и в комнату вошел Хюльдар. Или хотя бы Гвюдмюндюр. Да кто угодно, кто смог бы объяснить, почему система работает так, как работает. Неужели полиция не обязана информировать родственников в таких случаях? В такой стране, как Исландия, люди так или иначе, рано или поздно, сталкиваются друг с другом.

— Нет, вы не просите слишком многого. Боюсь, я не очень хорошо разбираюсь в таких вопросах. Здесь речь идет о защите личной жизни. — Она перевела дух и торопливо, пока Дагмар не сорвалась снова, продолжила: — На мой взгляд, они должны были оповестить вас и вашего бывшего мужа. И семью Йоуна тоже. Что это, ошибка или стандартная практика, я не знаю.

Дагмар медленно кивнула.

— Можете не говорить.

— Так вы скажете мне, где видели Йоуна Йоунссона?

— Это важно?

— Не знаю. Может быть.

Дагмар задумалась, как будто то, о чем просила Фрейя, было секретом, делиться которым она не хотела.

— Он шел по Боргартун. Сегодня утром.

— Где именно?

— Я видела его возле одного из офисных зданий. Как будто высматривал что-то. Может быть, собирал банки… — Она помолчала, потом с ненавистью добавила: — Надеюсь, что так.

— А это, случайно, не то здание, где находится большая бухгалтерская фирма?

— Откуда вы знаете? — Та тонкая нить доверия, что протянулась между ними, натянулась до предела.

Фрейя уклонилась от ответа, хотя и подумала, что Дагмар не отпустит ее так легко.

— Вы знаете некоего Кольбейна Рагнарссона, который работает в этом здании?

— Нет. А должна?

Фрейя снова не ответила.

— А как насчет Бенедикта Тофта, отставного прокурора?

— Нет. Что происходит? Кто эти люди? Педофилы?

— Нет, ни в чем таком они не подозреваются, — смущенно сказала Фрейя. Она уже сравнила инициалы в письме из временно́й капсулы с именами известных десять лет назад педофилов, но соответствия не обнаружила. Она также не нашла подходящих инициалов в тех делах, которые проходили через Дом ребенка.

В этот момент дверь наконец открылась, и Фрейе не пришлось объяснять, почему она упомянула этих двух мужчин. Оставалось только надеяться, что Дагмар не станет разыскивать Кольбейна на основании одного лишь подозрения в связи с Йоунссоном. На пороге стоял Гвюдмюндюр Лаурюссон.

— За вами приехал муж.

— Мой муж? — Дагмар вспыхнула, но не от смущения, а от гнева. — Да что с вами такое, а?

Мимо полицейского в комнату протиснулся мужчина лет сорока с ключами от машины, которые он держал обеими руками, как священник — четки.

— Идем, Дагмар. Я отвезу тебя домой, — сказал он, избегая смотреть женщине в глаза. — Они не знали, что мы в разводе, а я не стал объяснять. Просто хотел помочь.

— Помочь? — Женщина поправила сумку на плече и сжала ворот пальто, словно пряча грудь. — Мне не нужна от тебя никакая помощь. — Не сказав ни слова Фрейе, она прошла мимо, отодвинула плечом Гвюдмюндюра, ненароком оказавшегося на ее пути, и вышла в коридор.

— Извините ее, — смущенно, будто это он в чем-то провинился, сказал мужчина. Возможно, это он ушел от нее, когда отношения дошли до ручки, и он уже не мог жить с той, которая одним своим видом напоминала, что они потеряли. Возможно, он был готов оставить прошлое позади, но она не смогла. Или же наоборот. А может быть, любовь просто исчерпалась. — Обычно она не такая. Или была не такая. — Он кивнул и поспешил за женщиной, которую любил когда-то.

Фрейя вдруг вспомнила, что так огорчило Дагмар и заставило прийти в участок. Выбежав в коридор, она крикнула вслед мужчине:

— Йоун Йоунссон вышел из тюрьмы. Вот что ее разозлило. Поэтому она и пришла сюда. Я подумала, что вам надо знать.

Орри остановился и медленно повернулся. От недавнего спокойствия не осталось и следа; глаза полыхнули безумием, как будто он был гранатой, из которой Фрейя вырвала чеку. Он шагнул к ней.

— Что вы сказали? — Голос его тоже изменился, замедлился и понизился. Возможно, они и не были такими уж разными, Орри и Дагмар.

Фрейя машинально отступила на пару шагов, поближе к Гвюдмюндюру. И зачем только она так разговорилась… Возможно, именно поэтому людям в их положении не сообщают о выходе заключенных на свободу.

Глава 20

Как часто бывает, мнение Эртлы относительно возможной связи Йоуна Йоунссона с убийством в подземном гараже и отрубленными руками изменилось под влиянием не какого-то одного значимого события, но ряда мелочей. Хюльдара такой поворот дела обрадовал, а о причинах, его вызвавших, он не думал. Эртла руководила расследованием, и без ее поддержки руки у него были бы связаны; слишком много узелков предстояло распутать, слишком много задач решить. Как ни трудно это давалось, Хюльдар старался не радоваться слишком уж явно. Он чувствовал себя так, словно забил победный гол в матче против команды другого класса. Проблемы остались позади, горизонт был чист. В возрасте девяти лет Хюльдар ставил целью сделать карьеру профессионального футболиста за рубежом, не ведая, как выяснилось позднее, что своего пика в этой области он уже достиг. Так же и теперь он не сомневался, что, преодолев упрямство Эртлы, совершит прорыв в расследовании убийства. И хотя цели эти различались, ощущение триумфа было тем же, что и в детстве, когда он отметил успех кокосовым трюфелем.

Надежды встрепенулись еще тогда, когда они с Эртлой стояли в коридоре после того, как их выгнали из больничной палаты Кольбейна. Не отличаясь изобретательностью в выстраивании личных отношений, она была хорошим детективом и неплохо разбиралась в людях. Разумеется, ложь Кольбейна не осталась незамеченной. Имя Йоуна Йоунссона словно включило лампочку у него в голове.

Еще одним способствующим фактором стал звонок из патологоанатомической лаборатории. После осмотра обнаруженного в гробу тела патологоанатом пришел к выводу, что причина смерти не соответствует той, которая указана в свидетельстве, выданном на имя Эйнара Адальбертссона. Сообщать по телефону какие-либо детали эксперт отказался, но предложил Эртле либо приехать в лабораторию самой, либо прислать своего представителя.

Третьим обстоятельством стал телефонный разговор Эртлы с дочерью Эйнара. Ничуть не огорчившись известию о том, что гроб ее отца совершил незапланированное путешествие на свалку, женщина заявила, что, как по ней, так пусть он остается там, где ему самое место, вместе с другим мусором. На этом разговор и закончился.

И, наконец, последним фактором, окончательно повлиявшим на мнение Эртлы, стала ее попытка найти Йоуна Йоунссона. Хюльдару она сказала, что всего лишь подозревает его в похищении гроба отчима, но Хюльдар знал, что это отговорка. У нее зародились сомнения. Сидя в офисе, он наблюдал за тем, как она набирает номер за номером и каждый раз получает один и тот же ответ. Никто не знал, что случилось с недавним заключенным. Дети и бывшая жена не отвечали, тюремная служба ничем не могла помочь. Та же история повторилась и с Литла-Хрёйн, и с социальными службами Рейкьявика, и ночлежками для бездомных — Йоуна нигде не видели, о нем нигде не слышали, и никто понятия не имел, что с ним случилось. Как будто земля поглотила бывшего заключенного, стоило ему только выйти из тюремной машины свободным человеком в центре города.

Слушая разговоры Эртлы, Хюльдар и сам принял телефонный звонок от Гвюдмюндюра Лаурюссона. Бывший босс рассказал, что мать Ваки, девочки, убитой Йоунссоном, устроила сцену в полицейском участке Хлеммюр. Хюльдар решил остаться с Эртлой, чтобы, пользуясь ситуацией, ковать железо, пока горячо. Но и любопытство не давало покоя — что же все-таки сказала мать Ваки? — и он попросил Гвюдмюндюра позвать Фрейю. Ни тот, ни другая не перезвонили, и Хюльдар отложил звонок на время, когда все успокоится. В глубине души он понимал, что настоящая причина — в случившемся между ними прошлым вечером. Нужно было объяснить свое внезапное бегство таким образом, чтобы показать себя в хорошем свете. Разве он этого не заслужил? Проблема заключалась в том, что он не мог привести в свою защиту такой аргумент, как желание избавить их обоих от взаимной неловкости, неизменного следствия пьяного секса. На Фрейю вряд ли произведет впечатление ссылка на длинный и разнообразный список его побед. Представляя, чем может обернуться предстоящий разговор, Хюльдар начал сомневаться в правильности своего решения. Наверное, лучше было остаться и провести с ней ночь. По крайней мере, получил бы удовольствие. Но теперь уже поздно. Хюльдар отогнал эту мысль. Надо сосредоточиться на расследовании.

Постепенно, понемножку Хюльдар подбрасывал Эртле дозированные порции информации, а когда она сказала ему позвонить в Центр идентификации и попросить их провести сравнение отпечатков пальцев отрубленных рук и отпечатков Йоуна Йоунссона, он понял, что победил. Хотя проведенное ранее сравнение отпечатков с отрубленных рук не показало совпадений с теми, что хранились в полицейской базе данных — а там, предположительно, должны были находиться и «пальчики» Йоуна Йоунссона, — Эртла сочла необходимым повторить проверку, учитывая его исчезновение. В конце концов, Центр идентификации и отдел дактилоскопии могли ошибаться наравне с другими. Но проверка, как оказалось, вскрыла еще одну, более серьезную проблему.

— Они перезвонили и сказали, что отпечатки Йоунссона отсутствуют. Их там нет. Если вообще когда-либо были. Вполне возможно, что во время расследования их просто позабыли снять. Дело было простое и ясное, — сказал Хюльдар.

— Ты что, издеваешься? — Эртла нахмурилась. — Такого не может быть.

— Вообще-то ты права. Не может. Отпечатки нашли на подушке, которой он задушил девочку. Значит, их сняли, приложили к делу, но вот в базу данных они почему-то не попали. Та же картина и с материалами, имеющими отношение к Йоуну и его сыну, Трёстюру: они должны быть, но их нет. Я до сих пор не получил никакой информации из окружного суда Рейкьянеса по делу, где он был оправдан.

— Да что ж это такое творится, а? — Эртла потянулась к телефону.

— Не напрягайся. Парень, с которым я разговаривал, абсолютно уверен: в их базе данных отпечатков нет.

— Отлично. И что же нам теперь делать? — Вопрос не был адресован Хюльдару, Эртла просто размышляла вслух. — А что с Литла-Хрёйн? Может быть, мы можем получить их оттуда? Там же остались какие-то его вещи. Плохо только, что после освобождения заключенного камеру убирают и подготавливают для другого.

— Попытаться стоит.

Эртла уныло покачала головой.

— Все это дело — полный бардак.

Хюльдар согласно кивнул.

— Я с ними поговорю. И заодно спрошу насчет писем, которые Йоун получал в тюрьме. Может, вспомнят, кто их присылал… Скорее всего, этот же человек и предложил ему крышу над головой. — В разговоре с тюремным начальством Эртла вела себя далеко не вежливо, и Хюльдар сомневался, что ее следующий звонок будет принят благосклонно.

Она буркнула что-то неразборчивое, что он интерпретировал как согласие. Вернувшись на свое место, с облегчением обнаружил, что Гвюдлёйгюра за столом нет. Ему нужно было сосредоточиться, а мальчишка постоянно отвлекал. В последнее время Гвюдлёйгюр пытался установить торговые точки, продающие цепи, использованные для убийства Бенедикта Тофта.

В Литла-Хрёйн звонок Хюльдара приняли, а приняв, не бросили трубку, но человек, который с ним разговаривал, усомнился в том, что в камере остались какие-либо вещи с отпечатками пальцев Йоунссона. Освободившееся место уже занял другой сиделец, а то немногое, что принадлежало Йоунссону, ушло с ним. Тем не менее дежурный пообещал проверить. Прежде чем на том конце линии положили трубку, Хюльдар успел спросить насчет писем. Дежурный взял паузу, чтобы проконсультироваться с кем-то из коллег, а вернувшись, принес еще один неутешительный ответ. Письма приходили от адвоката Йоунссона, и вскрывать их тюремная администрация не имела права, как не имела и права слушать разговоры между адвокатом и заключенным. Йоунссон и сам писал адвокату, и их общение продолжалось едва ли не до последнего дня. И все-таки даже такой ответ был лучше, чем ничего. Возможно, адвокат знал, что случилось с его клиентом после освобождения, и, может быть, он сам нашел для него жилье…

Закончив разговор, Хюльдар задумчиво постучал трубкой себе по лбу. А не позвонить ли адвокату, некоему Сигюрвину Хельгасону? Разумеется, адвокат не обязан отвечать на вопросы конфиденциального характера, но почему бы не попробовать? Полиция топталась на месте, но ведь должен же был Йоунссон разговаривать с кем-то после освобождения…

Хюльдар уже убедил себя набрать номер адвоката, но тут зазвонил его мобильный.

На экране появился номер Фрейи. Хюльдар сидел, уставившись на него, а рингтон звучал все громче и требовательнее, пока коллеги за другими столами не стали поворачиваться в его сторону, и ему ничего уже не оставалось, как ответить. Мысли заметались в поисках простого и ясного объяснения случившегося. Он хотел сказать, что, конечно, с удовольствием переспал бы с ней, но, принимая во внимание прошлый опыт, решил подождать, пока она протрезвеет, — причем сказать это, не употребляя таких выражений, как «переспать», «прошлый опыт» и «протрезвеет». Тем более что коллеги уже навострили уши.

— Привет! — сказал Хюльдар абсолютно неуместным бодрым тоном, каким начинают разговор агенты страховых компаний. — Спасибо за вчерашний вечер. — Ничего лучшего на ум так и не пришло.

— Да… э… и тебе спасибо, — ответила Фрейя после секундной паузы. Ответила несколько смущенно, что только усугубило и без того неловкую ситуацию. Нелегко разговаривать, когда в замешательстве один, но когда те же трудности испытывает и второй, положение становится безнадежным. В данном случае его опасения оказались беспочвенными, поскольку Фрейя быстро овладела собой. — Вообще-то, я звоню по другому поводу. Хотела рассказать, как побывала в отделении в Хлеммуре. Там была Дагмар, мать Ваки. Подумала, что тебе будет интересно узнать, что там случилось.

— Да, конечно. Конечно. — Хюльдар едва не засмеялся, словно только что избежал необходимости идти по минному полю их то ли отношений, то ли неотношений. Какая жалость, что люди оказались единственными животными, которым приходится переживать из-за таких вещей… — Так в чем дело?

— Ее не известили, что Йоунссон вышел из тюрьмы, вот она и психанула. Та же реакция, что и у Трёстюра. Потом пришел ее бывший и тоже не обрадовался такой новости. Ты знал, что они в разводе?

— Нет. Я вообще ничего о них не знал.

— Вот и я не знала, хотя и просидела с ней какое-то время. Поняла только, что нрав у нее тот еще. Да и у него тоже.

— Как они узнали, что его выпустили? — Исландия — страна маленькая, но Хюльдар не мог представить, что друг или коллега снимает трубку и, сгорая от нетерпения, сообщает им последнюю новость.

— Дагмар сама его увидела. И отгадай где?

— Где? — Как он мог отгадать? Подобного рода нелепые вопросы задавали ему племянницы: «Угадай, как зовут нашего учителя? Угадай, что я нашла на дороге? Угадай, о чем я сейчас думаю?»

— Возле бухгалтерской фирмы. Той самой, где убили того бедолагу.

— И когда это случилось?

— Сегодня утром. По крайней мере, так уверяла Дагмар. Но точное время не назвала.

— Послушай, мне надо поговорить с тобой, но немного позже. Я позвоню. — Хюльдар дал отбой и поспешил к Эртле. Если Дагмар ничего не причудилось, тот, кого они искали, был жив и здоров.

* * *

— Я уже извинилась и согласна с вами в том, что система безнадежно отстала. Не уверена, что смогу выразиться яснее, если повторю это еще и еще раз. Вы поможете, если ответите на вопросы, с которыми мы пришли к вам. Чем раньше вы это сделаете, тем скорее избавитесь от нас.

Речь эту Эртла произнесла без остановки, на одном дыхании. Едва впустив их, Дагмар снова и снова возвращала разговор к жалобам на то, как безобразно власти относятся к жертвам, когда преступники выходят из тюрьмы. Пытаясь успокоить ее, Эртла соглашалась с каждым ее словом, но этого было недостаточно.

Они сидели в гостиной, несомненно, представляющей собой последнее слово современного дизайна; здесь во всем — стенах, мебели, вазах, подушках, ковриках и даже картинах — доминировали различные оттенки серого. Каждый раз, когда Хюльдар отводил глаза от двух женщин, он чувствовал себя так, словно оказался в черно-белом мире. В целом это цветовое решение вызывало депрессию и прекрасно сочеталось с льющейся из невидимых динамиков классической музыкой — предположительно подборкой, под названием «Слезовыжималка для похорон». Что удивило, так это полное отсутствие фотографий Ваки. Хюльдар ожидал увидеть их на каждой стене, на каждой полке. Может быть, Дагмар посчитала, что ей будет легче перенести горе без напоминания о дочери каждый раз, когда она садилась на серую софу посмотреть по телевизору черно-белый фильм?

— Извините. Извините. — Дагмар закрыла лицо ладонями. Сейчас, когда возбуждение сменилось усталостью, она никак не походила на ту женщину, какой ее описала Фрейя. Привлекательная, в хороший день, возможно, даже красивая, с необычайно поразительными чертами: высокими скулами и большими глазами под темными ресницами. Единственным изъяном был рот; она могла бы быть моделью, если б не тонкие бесцветные губы, неспособные, казалось, улыбаться. И неудивительно. Хюльдара поразили ее глаза: пустые, безжизненные, словно душа за ними давно умерла. — Я понимаю, это не ваша вина. И обычно я не такая. Обычно меня ничем не пронять. Все потеряло смысл.

Последняя фраза заставила Хюльдара насторожиться. Похоже, дело сдвинулось.

— Это неважно.

Дагмар сухо, безрадостно усмехнулась, но не улыбнулась. Ее губы даже не дрогнули.

— Хотела уехать в Америку. Да, знаю, звучит нелепо. Я и английский не очень хорошо знаю, и у меня никого там нет. Но американцы, по крайней мере, держат таких мерзких тварей за решеткой. — Она отвернулась, уставившись невидящими глазами в серую стену. — Какая несправедливость…

— Вы не могли бы рассказать нам о вашей сегодняшней встрече с Йоунссоном?

Дагмар устало посмотрела на них.

— Зачем? Как я уже сказала той женщине, психологу, какое это имеет значение? — Она помолчала и, не дожидаясь их ответа, продолжила: — Это случилось на Боргартун, примерно в половине десятого. У меня там салон-парикмахерская, и мы открываемся в десять. Он слонялся возле одного из тех стеклянных зданий, в котором помещается бухгалтерская фирма. Был в анораке и джинсах. Изменился не очень, разве что волосы поредели. И, конечно, постарел. Но, странное дело, выглядел ничуть не хуже, чем во время суда. Как будто тюрьма пошла ему на пользу. Вы можете в это поверить?

— Он вас видел?

— Нет, не думаю. — Дагмар снова отвернулась. — Забавно… Мы с Орри приходили туда каждый день. Чувствовали, что обязаны услышать все, каждое слово. Я смотрела на него, не отрываясь, представляя, как порвала бы его на куски, будь у меня такая возможность. Да, думать так нехорошо, но тогда эти мысли позволяли мне держаться. — Она снова рассмеялась, холодно и бесстрастно, и покачала головой. — И вот я встречаю его — и что делаю? Убегаю. Наверное, поэтому и сорвалась в полицейском участке. Злилась на себя. Мне нужно было выплеснуть эту злость, обвинить кого-то другого…

— Жестокость не свойственна нормальным людям. Это хорошо, что вы отреагировали так, как отреагировали. Если б набросились на него, лучше вам не стало бы. — Хюльдар улыбнулся, но не получил того же в ответ.

— Не уверена. По правде говоря, я думаю, что сейчас мне было бы легче. Намного легче…

— Как получилось, что вы не сразу пошли в полицию? — вмешалась Эртла. — Вы пришли туда после двенадцати.

— Не могла освободиться раньше. У меня были клиенты — стрижка, покраска… Но все это время я только накручивала себя, а когда вышла на ланч, сразу же поспешила в участок. Вам нужны имена клиентов или моей работницы? Вы подозреваете меня в чем-то? — Ее лицо прояснилось. — С ним что-то случилось? Неужели на него напали? — Было видно, что такое предположение ее обрадовало. Она оскалилась, и под верхней губой блеснули передние зубы. В этот момент Дагмар напомнила гиену, кружащуюся около сваленной львом добычи. При жизни дочери ее лицо вряд ли принимало такое выражение.

— Насколько нам известно, с ним ничего не случилось. Вы уверены, что сегодня утром видели именно Йоуна Йоунссона? Вы не могли ошибиться? — Своим вопросом Эртла положила конец мстительному удовольствию Дагмар столь же эффективно, как если бы лев отогнал гиену от своей добычи.

— Уверена. На сто процентов.

— Вы знаете кого-либо из той бухгалтерской фирмы, возле которой увидели Йоунссона? Кольбейна Рагнарссона, например? Это имя вам знакомо? — Наблюдая за лицом женщины, Хюльдар даже подался вперед, чтобы не пропустить ни малейшего намека на то, что она знает хотя бы одно из имен, назвать которые он собирался.

— Мне уже задавали этот вопрос. Кто он такой? — Кроме подозрительности, ее лицо не отразило ничего.

— Это неважно, если вы его не знаете. А как насчет Бенедикта Тофта?

— Да кто же они такие? Почему я должна их знать? Разве у меня нет права знать, с кем вы пытаетесь меня связать? — Ни Эртла, ни Хюльдар не ответили, и Дагмар с презрительным выражением откинулась на спинку кресла. — Я же могу запросто найти их в интернете. Вы в каком веке живете?

— Мы не можем вам помешать. Поступайте, как сочтете нужным. — Хюльдар тоже подался назад. Ничего интересного в ее реакциях он не заметил — лишь вполне понятное недовольство и возмущение.

— Ну что ж. — Эртла посмотрела на Хюльдара. — Хочешь еще о чем-то спросить?

— Нет.

— Мне можно сказать пару слов, пока вы еще здесь? — Дагмар уже не пыталась скрыть гнев. Ее глаза сузились, лицо напряглось, скулы обозначились еще рельефнее. — Никогда, никогда не вызывайте моего бывшего мужа. Он не имеет ко мне никакого отношения. Абсолютно никакого. Мы развелись десять лет назад, и я не могу успокоиться из-за того, что вы имели наглость втянуть его в это. Стыдитесь. Как бы вы себя чувствовали, если б вашего бывшего призвали, чтобы увести вас из полиции? Когда вы на дне?

Они согласно кивнули. Ответить не пожелал никто, но Хюльдар, чувствуя себя более виноватым, чем Эртла, счел своим долгом высказаться за обоих.

— Мы можем только принести свои извинения.

Дагмар бросила на него сердитый взгляд, не выказав ни малейшего желания простить.

— Мы закончили? Сегодня я сыта полицией по горло. На всю жизнь хватит.

Хюльдар подумал, что еще никогда не встречал человека, в котором бушевало бы столько негативных эмоций: ярость, гнев, ненависть, мстительность и злоба. Единственным более мягким чувством, жившим в ее груди, была скорбь. Глубокая, неутихающая скорбь, источник все прочих чувств. Интересно, не в таком ли состоянии пребывал и ее бывший муж? Неужели потеря ребенка и его лишила всех удовольствий?

Направляясь к выходу, Хюльдар бросил взгляд в спальню, дверь в которую была слегка приоткрыта. Комната была большая, кровать аккуратно убрана. Но его внимание привлекло не это, а стены, от пола до потолка увешанные фотографиями в рамках. Фотографиями девочки, запечатлевшими ее в разном возрасте. Наверное, это была Вака. И хотя он шел слишком быстро, чтобы рассмотреть как следует, была среди них и свадебная фотография Дагмар и Орри. Теперь ему стало ясно, кто от кого ушел. С убийством дочери эта женщина лишилась всего, что было ей дорого: семьи, ребенка и мужчины, которого она любила. Йоун Йоунссон был в ответе за слишком многое.

Глава 21

Хотя за окном была пятница, Хюльдар чувствовал себя так, словно в этой убогой квартирке задержался вторник. Или вторник был здесь всегда. И никаких пятниц, никаких уик-эндов. Ни праздников, ни каких-то других особенных дней, которые нарушили бы однообразный ход жизни. Задернутые шторы не позволяли жидкому дневному свету просачиваться и портить картинку на большом плоском телеэкране. Несмотря на свои огромные размеры, телевизор выглядел дешевой моделью. Угадать, кто несет ответственность за его покупку, не составляло труда: именно Трёстюр более всего походил на человека, ставящего размер выше качества. С другой стороны, мать и сестра, скорее, принадлежали к тому типу людей, которые бесконечно раздумывают над возможными покупками, взвешивают, стоит ли вещь своих денег и в конце концов решают вообще ничего не покупать. Хюльдар также заметил, что, в отличие от него, в этой семье предпочитают ремонтировать сломанные вещи. Свидетелями духа бережливости были две склеенные фарфоровые фигурки на кофейном столике, хотя тот, кто занимался склейкой, сделал свою работу не слишком аккуратно: получилось кривовато, кое-где виднелись застывшие капли клея. Детектива так и подмывало прихватить, уходя, статуэтки и выбросить их в мусорную корзину.

Второй визит резко отличался от первого. В прошлый раз Хюльдар и Фрейя едва успели сесть, как им указали на дверь; теперь же они провели в квартире намного больше времени, хотя так и не смогли получить ответы, за которыми пришли. Фрейя нервничала и постоянно поглядывала тайком на входную дверь. Но с Трёстюром проблем не возникло, хотя ни вежливостью, ни гостеприимством он так и не отличился. Когда мать, Агнес, попыталась предложить гостям кофе, он прикрикнул на нее так, что она моментально поникла и теперь, словно наказанная, молча сидела между детьми на софе.

О посещении договорились быстро. Эртла хотела, чтобы кто-нибудь выяснил, получала ли семья известия о Йоуне Йоунссоне, который буквально исчез с лица земли, как весной исчезает снег в придорожных канавах. Хотя все трое оборвали связи с ним, полиция считала, что он может попытаться дать знать о себе, возможно, надеясь, что его простят теперь, когда он понес наказание и в придачу нашел путь к Иисусу. Также Хюльдара интересовали вещи, на которых могли сохраниться отпечатки пальцев Йоунссона, поскольку в полиции не могли полагаться единственно на показания Дагмар, утверждавшей, что убийца ее дочери жив и имеет при себе обе руки. И, наконец, детектив рассчитывал добиться от Трёстюра объяснений по поводу указанных в письме инициалов, хотя и сомневался, что молодой человек станет обсуждать этот вопрос в присутствии матери и сестры. Не надеясь на успех, Хюльдар решил вызвать Трёстюра повесткой для официального допроса.

Позвонив, чтобы договориться о встрече, Хюльдар предложил два варианта: либо они приходят в участок — в случае, если не явятся добровольно, за ними пришлют машину, — либо полицейские придут к ним сами. Ответивший на звонок Трёстюр выбрал второй вариант.

Эртла согласилась поручить это задание Хюльдару, поскольку ей самой предстояло доложить начальству о ходе расследования. Отложить доклад она не могла бы, даже если б ей пришлось явиться в больничном халате и с капельницей в руке. Впрочем, теперь, когда расследование сдвинулось с мертвой точки, Эртла чувствовала себя увереннее и признаков страха не выказывала. Сыграл свою роль и ловкий ход Хюльдара, намекнувшего на то, что присваивать себе честь установления связи между убийством Бенедикта Тофта и Йоуном Йоунссоном он не собирается. Впрочем, Хюльдар не сомневался, что, если след приведет в тупик, ответственность за неудачу будет возложена на него самого.

Об этом Хюльдар сейчас не беспокоился. Он привык разбираться с проблемами по мере их возникновения и не понимал, какой смысл тревожиться заранее. Если что-то и омрачало его мысли, то это неизбежный разговор с Фрейей. Привычные для пятницы «пробки» задержали их в пути, так что они едва успели обменяться несколькими словами, прежде чем войти в здание и подняться по лестнице. Спеша избежать неловкого разговора, они так торопились, что несколько раз толкали друг друга. Теперь Хюльдар уже сожалел, что не задержался, чтобы объясниться и поставить в этом деле точку.

— Итак, никто из вас не видел Йоуна после освобождения и ничего о нем не слышал. — Троица на софе покачала головой. — Я бы хотел, чтобы каждый из вас отвечал за себя. Начнем с вас, Сигрун. — Пока они поднимались, Фрейя успела предупредить Хюльдара, чтобы он ни в коем случае не называл Йоуна Йоунссона их отцом. В данных обстоятельствах это слово было бы совершенно неуместным. Также она посоветовала не спрашивать у брата и сестры, издевался ли отец над ними, когда они были детьми. Делать это лучше в приватном разговоре в полиции, но не в доме. — Сигрун?

Молодая женщина подняла голову и, наткнувшись на взгляд детектива, снова опустила глаза.

— Я с ним не разговаривала. И не видела его.

— Он не пытался связаться с вами?

Она покачала головой.

— Пожалуйста, отвечайте, а не просто качайте головой или кивайте.

Сигрун снова подняла глаза, и, хотя встречаться с Хюльдаром взглядом не стала, он видел теперь ее лицо. Не в первый уже раз его поразило, какое оно незапоминающееся. Отвернись — и уже не вспомнишь, как она выглядит.

— У меня нет мобильного телефона.

Хюльдар удивленно вскинул брови.

— Что?

Сигрун покраснела и покрутила изуродованной рукой. До этого она держала обе руки на колене, словно пряча их от постороннего взгляда.

— У меня нет мобильного телефона.

— Извините, это так необычно в наше время… — Хюльдар осторожно улыбнулся, но это не помогло.

Трёстюр насупился, а мать смутилась и растерянно огляделась, словно не зная, куда ей деться.

— Ну и правильно. Мобильник отнимает кучу времени. — Троица на софе едва заметно расслабилась. — А вы, Трёстюр? Вы виделись с ним? С вами он пытался связаться?

— Нет. — Даже этот короткий ответ Трёстюр сумел зарядить ненавистью. После их первой встречи он выкрасил ногти черным, но лак уже начал облезать, и пальцы выглядели просто грязными, привлекая внимание к татуировке Ultio dulcis. Хюльдар уже знал перевод фразы и хотел спросить, почему Трёстюр украсил себя именно этой цитатой, но потом решил сделать это позже.

— Вы не получали звонков, которые предпочли игнорировать?

— Нет. — Трёстюр выпятил чахлую грудь. Футболка при этом разгладилась, явив изображение человеческой головы с приставленным к одному виску пистолетом, вылетающими из другого мозгами и кровью и искаженным в крике лицом. Вот бы притащить его на место убийства да показать, как это выглядит на самом деле, когда кому-то вышибают мозги, подумал Хюльдар. Наверно, не стал бы в следующий раз надевать эту футболку.

— О’кей. Ну, а вы, Агнес? Получали от него весточку?

Женщина вскинула голову, очевидно, удивленная тем, что пришла ее очередь, и бросила взгляд на сына, как будто тот контролировал ее ответы. Трёстюр сделал вид, что ничего не заметил.

— Нет.

— Вас это не удивило? То, что он не попытался с вами связаться?

— Нет. Да. Не знаю. — Сходство матери и дочери бросалось в глаза. Обе зажатые и застенчивые, беспокойно перебирающие руками. Конечно, Сигрун выглядела намного моложе, но Хюльдар не сомневался, что через тридцать лет она станет точной копией матери. Определить возраст Агнес было нелегко. Сухощавая, с покатыми плечами, безвольная, она, вероятно, выглядела старше своих лет. — Не думаю.

— Когда вы разговаривали с ним последний раз?

— О… давно. Много лет назад. — Агнес широко раскрыла глаза, и ее серое лицо на мгновение просветлело. — Много-много.

— Можете сказать, сколько именно?

— Я не разговаривала с ним с тех пор, как это случилось… со времени его ареста. — Взгляд ее заметался — в сторону, вверх, вниз, избегая только Хюльдара. Потом она посмотрела на Фрейю, что детектив расценил как доказательство хорошего вкуса; на ее месте он тоже предпочел бы смотреть на Фрейю. Похоже, Агнес чувствовала себя неуютно в присутствии мужчины, что было понятно: ее муж, спутник по жизни, обращался с семьей хуже, чем можно описать словами. Уж лучше иметь в доме питона, чем такое чудовище.

Словно прочитав его мысли, в разговор вступила Фрейя. Говорила она негромко и мягко, без намека на какое-либо превосходство.

— Выплаты на содержание детей и все прочее. Вы ведь должны были обсуждать этот вопрос.

— Я никогда не обращалась с заявлением о выплатах на детей. Я не хотела от него ничего. Только развод, и как можно быстрее. — Агнес выпрямилась, словно где-то внутри нее шевельнулся призрак гордости. — Главным было порвать все, что нас связывало. Даже если б деньги шли через департамент социальной защиты, я не смогла бы их принять.

— Понимаю. — Фрейя кивнула и продолжала тем же тоном: — Нам известно, что в тюрьме Йоун получал письма, написанные от руки кем-то взрослым. Случайно, не от вас?

— Шутите? Я никогда ему не писала.

— Ясно. Отбывая наказание, пытался ли он связаться с вами или детьми? Например, в первые годы, когда еще не понял, что вы твердо намерены порвать любые контакты? Присылал ли рождественские открытки, поздравления с днем рождения и тому подобное?

— Нет, ничего такого, — возмутилась Агнес. — Я бы удивилась, если б он помнил дни рождения детей, не говоря уже о моем. Рождество он вряд ли смог бы пропустить, но нас оставил в покое.

— Что за чушь? — Трёстюр подался вперед, и мать инстинктивно отпрянула. — Рождество? Дни рождения? Вы на кой черт об этом спрашиваете?

Хюльдар уже собрался вмешаться, но, похоже, на этот раз Фрейе не нужен был рыцарь в сияющих доспехах. Она полностью контролировала себя, а когда ответила, в ее голосе он не уловил и намека на страх.

— Хорошо, — сказала Фрейя с неожиданной резкостью. — Тогда объясните мне кое-что. Вы утверждаете, что отец не связывался с вами. Вы говорите, что не видели его и что никто не сообщил вам о его освобождении. Тогда откуда вы уже в прошлый наш визит знали, что он вышел на свободу?

Трёстюр вспыхнул и залился краской, а лицо его потеряло остатки привлекательности. Ноздри затрепетали, кольцо в носовой перегородке дернулось.

— Откуда знал? — Он злобно уставился на Фрейю в тщетной попытке испугать ее.

— Да. Вы должны это помнить. Ваш отец вышел неделю назад. — Фрейя встретила его взгляд с холодной невозмутимостью.

— Конечно, помню.

— О? Так расскажите нам.

Тонкие губы Трёстюра вытянулись в плотно сжатую линию, но прежде чем Фрейя или Хюльдар успели дожать его, на помощь сыну поспешила мать.

— Я ему сказала. — Щеки ее слегка порозовели. — Мне позвонили из тюремной службы.

— Но мы так поняли, что никакого уведомления вы не получали? — Хюльдар попытался одновременно следить за реакцией и сына, и матери, но это оказалось невозможно. Он сосредоточился на Агнес, решив, что та с большей вероятностью выдаст себя.

— Мне позвонили. Но не для того, чтобы поставить в известность, а потому, что им потребовался адрес Йоуна. Тот, который он дал им, оказался неверным. По крайней мере, он не жил там. — Агнес разгладила брюки и, словно загипнотизированная, уставилась в пространство. — Потом я рассказала о звонке сыну.

Трёстюр кивнул и усмехнулся, явно довольный вмешательством матери.

Хюльдар повернулся к Сигрун. Она производила впечатление человека честного и искреннего, пусть даже потому лишь, что казалась слишком невинной, чтобы прибегать к обману. И, опять-таки, иногда сказать правду бывает труднее, чем солгать. Возможно, из всех троих с ней труднее всего.

— А вы, Сигрун? Вам мать рассказала?

Беззащитная перед этим новым наступлением, Сигрун бросила взгляд на брата. Пальцы на коленях задрожали, и она потерла культи. Но ответить не успела — ее опередил Трёстюр.

— Нет. Рассказал я. После того, как вы приходили. Не хотел, чтобы она узнала это от каких-нибудь тупых придурков.

Под «тупыми придурками» он несомненно имел в виду Хюльдара и Фрейю. Но никто из них и бровью не повел.

— Это правда? — мягко спросила Фрейя. После словесной перепалки с Трёстюром она смягчилась; так у собаки опускается шерсть при встрече с безобидным существом. — Вам брат об этом сказал?

Сигрун отвернулась, внезапно обнаружив интерес к двум склеенным фигуркам на обшарпанном кофейном столике.

— Да. Я узнала от него.

— Помните когда?

— Дня два назад. Точно не помню.

Хюльдар ни на секунду ей не поверил. Фрейя, похоже, тоже. Известно, что люди прекрасно помнят, где находились, когда получили важные новости. А эта новость была важна для всех них. Но также ясно было и то, что в присутствии Трёстюра получить сколь-либо разумные ответы от женщин невозможно. Хюльдару совсем не хотелось тащить всех троих в участок и разговаривать с каждым членом семьи отдельно, но иного варианта он не видел. Жизнь обошлась с семьей сурово, но когда речь заходит о верхнем пределе страданий, его просто не существует.

— Понятно. Давайте сменим тему. У вас не осталось чего-то такого, каких-то вещей, с которыми мог обращаться Йоун?

Все трое разом вскинули головы и с удивлением посмотрели на Хюльдара. Потом брат и сестра повернулись к матери, с нетерпением, как и детектив, ожидая ее ответа. Словно очнувшись и осознав, что взгляды всех устремлены на нее, Агнес поняла, что молчанием не отделаться.

— Нет. В этой квартире никаких его вещей не осталось. От большинства я избавилась, когда стало понятно, что домой он уже не вернется, а остальное выбросила при переезде. Время от времени что-то обнаруживалось, но мы так часто перебирались с места на место…

— Хорошо. Если вы всё же случайно наткнетесь на то, что принадлежало ему, будьте любезны, позвоните мне. Это вопрос первостепенной срочности. — Хюльдар повернулся к Трёстюру и Сигрун. — Насколько я понимаю, кто-то из вас по крайней мере однажды посещал его в тюрьме. Я прав?

Трёстюр покраснел и покачал головой.

— Нет, Сигрун там не была. И я тоже.

— Это правда, Сигрун? Наши источники говорят другое.

— Трёстюр говорит правду, — едва слышно пискнула она.

Хюльдар повернулся к Фрейе. Вот так-то. Придется приглашать каждого отдельно. Если продолжить разговор, семья будет знать вопросы и сможет соответственно подготовить ответы, согласовав историю.

— Закончим на сегодня?

Фрейя согласилась, и они поднялись. Мать и дочь даже не пытались скрыть облегчение; обе выглядели так, словно их навестили агенты Штази, и исполнение приговора было отложено в последнюю минуту. Трёстюру, в отличие от них, по крайней мере удалось изобразить равнодушие. Он проводил их в прихожую, подождал, пока гости обуются, а когда они вышли, молча, не попрощавшись, захлопнул за ними дверь.

Они спустились, не обменявшись ни словом, и потом еще постояли, неловко переминаясь с ноги на ногу, на тротуаре. Первым молчание нарушил Хюльдар.

— Насчет вчерашнего вечера…

— Об этом обязательно говорить? Не надо было мне столько пить. На этом и закончим. — Фрейя застегнула парку и накинула капюшон.

— Ладно. Я только хотел…

— Хорошо. И ни слова больше… пожалуйста. — Снег садился на меховой воротник, и Хюльдар едва удержался от того, чтобы протянуть руку и смахнуть его. Второпях нанесенный макияж размазался, на одном веке темнело пятно от туши, в уголке рта краснела полоска от помады, но все эти дефекты только добавляли ей притягательности. Окажись они сейчас на софе, встать и уйти он уже не смог бы.

Мимо, разбрызгивая слякоть, промчалась машина, и они отступили от дороги. Фрейя опустила руку в карман, нащупывая ключи, и Хюльдар понял, что сейчас она найдет их, попрощается и…

— Ты занята вечером?

Фрейя уже нащупала ключи и теперь едва заметно улыбнулась.

— Нет. Но хочу пораньше лечь. Надо отдохнуть после вчерашнего.

— А как насчет завтра?

— На выходных я сиделка. Племянницу подкидывают. Так что попробуй другие варианты.

— Я не говорил тебе, как здорово лажу с детьми? Они меня обожают. — Хюльдар решил не упоминать, что весь его опыт — это общение с племянниками. — Можно пригласить вас обоих в кино?

— Ей еще и года нет.

— Ну, тогда… покормить уточек? Они, должно быть, изголодались в такую погоду.

Фрейя позвенела ключами.

— Посмотрим. Может, я тебе и позвоню. — Она не улыбнулась, не нахмурилась и вообще не подала никакого намека. Ждать или не ждать? — Пока. — И направилась к машине.

Хюльдар постоял, провожая ее взглядом, а когда Фрейя исчезла за углом, повернулся и побрел к своей машине. Там он достал из кармана пачку, но вытряхнуть сигарету не успел. Позвонил тюремный надзиратель, с которым Хюльдар разговаривал раньше.

— Мы тут нашли кое-что, принадлежавшее Йоунссону. Вещь, которой пользовался только он, и никто больше. Заедешь сам, или прислать?

— А что это?

— Библия. Вышел, а ее оставил. Так обычно и бывает.

Глава 22

Для Айсы мир сошелся на детях. Они были для нее всем, без них жизнь теряла смысл. И все же она благодарила бога за уик-энды, когда детей забирал отец. Можно всласть выспаться, объесться конфетами, включить погромче телевизор и не бояться, что они проснутся, пропустить обед и поесть, когда захочется, заказать пиццу — и не обязательно «Маргариту» — и поваляться на софе с книжкой, не чувствуя себя виноватой. Другими словами, выходные давали ей возможность полениться, побаловать себя и получить от жизни полное удовольствие. Она могла даже выйти в город с подругами, хотя такое случалось реже и реже после того, как все повыходили замуж и обзавелись детьми.

На этот уик-энд никаких планов не было, и впереди маячила перспектива провести его в одиночестве в квартире. Торвальдюр должен был приехать за детьми с минуты на минуту, но Айса не верила, что он присмотрит за ними как следует. Торвальдюр был ничем не лучше того идиота-копа, который разговаривал с ней после случая в Семейном парке. Он не просто не принял всерьез ее тревоги, но даже посмел предположить, что она все придумала. Айса, конечно, понимала, что все серьезно. Понимал это и Торвальдюр. Он утверждал, что не знает никакую женщину по имени Вака, но Айса легко определяла, когда он врет. Возможно, эта самая Вака была новой женщиной в его жизни, а мужчина в костюме Санта-Клауса — ее ревнивым бывшим. Если так, то Айса хотела бы, чтобы он оставил в покое ее детей и отыгрался на Торвальдюре.

Кто, черт возьми, способен устроить такое — заманить в свою машину чужих детей и уехать с ними? Весь прошлый день этот вопрос вертелся у нее в голове, вторгался в ночные сны, и, даже проснувшись, она не могла отделаться от него. Коллеги, которым Айса рассказывала об инциденте, качали головой и закатывали глаза у нее за спиной. Даже учителя отнеслись к этой истории скептически, хотя, конечно, верить ей было не в их интересах. Если она несет чепуху, то и им нечего стыдиться и корить себя за невнимательность и неисполнение обязанностей, в результате чего дети в парке остались без присмотра.

Мерзавец прекрасно знал, что делает, когда надевал дурацкий костюм. Если б она не упомянула наряд Санта-Клауса, полиция отнеслась бы к ее рассказу совсем иначе, всерьез, и не прислала расследовать случай едва ли не ровесника Карлотты и Дади.

— Когда папа приедет? — Дади оторвался от телевизора и с надеждой уставился на мать. На экране у него за спиной фигуры, не похожие ни на людей, ни на зверей, сражались в салун-баре «Дикий Запад». Айса сильно сомневалась, что сын понимает, что там происходит. Как и всегда по пятницам, Дади держался из последних сил и мог, казалось, свалиться в любой момент. — Мы ждем и ждем…

— Ты не ждешь и ждешь, Дади. Мы только что пришли домой. — Айса наклонилась и погладила его по голове, а потом поцеловала в лоб. Он посмотрел на нее осоловелыми глазами, и она поняла — еще минута-другая, и сын уснет прямо здесь, на софе, под извергаемые телевизором вопли. — Папа скоро приедет. Не засыпай. Ты же знаешь, как трудно тебе потом просыпаться. — Но и уговоры уже не действовали. Если Торвальдюр не появится в самое ближайшее время, Дади безнадежно отрубится.

В гостиную вошла Карлотта.

— Папа приедет? — Так было всегда — сменяя друг друга, дети, словно сговорившись, спрашивали об одном и том же. И такое повторялось через каждую пятницу: с того момента, когда они переступали порог, и до появления Торвальдюра ей приходилось противостоять лавине вопросов. Зачастую, когда он задерживался, она думала, что сойдет с ума.

— Да, приедет. И очень скоро. — Вообще-то ей даже повезло, что Карлотта и Дади так ждали отца. В некоторых семьях дети плакали, когда наступал папин уик-энд, и цеплялись за мамины ноги, так что их приходилось отрывать силой. Как бы она чувствовала себя, оказавшись в такой ситуации? Уж наверняка похуже, чем сейчас.

— Он купит нам мороженое. С кремом. Большое, а не маленькое, как ты всегда покупаешь.

Айса выжала из себя улыбку.

— Да, уж вы повеселитесь…

Забирая детей на выходные, Торвальдюр баловал их без меры: закармливал сладостями и водил в кино. Никаких правил, никаких ограничений — делайте, что хотите, играйте, веселитесь. Состязаться с ним она не могла. После рабочей недели сил к выходным уже не оставалось, да и такими средствами, чтобы устроить детям двухдневный рай, она не располагала. Айса не винила Торвальдюра; на его месте она вела бы себя точно так же. То есть, конечно, если б могла позволить себе это. Забрать детей домой — с липкими от сладостей физиономиями и сбившимся режимом сна — бывало нелегко, но, по крайней мере, она получала их обратно. Сейчас ее страшило одно: что Торвальдюр не усмотрит за ними, и мнимый Санта-Клаус воспользуется моментом.

В дверь позвонили, и Айса едва не подпрыгнула.

— Ну, Карлотта, как думаешь, кто это к нам пришел?

— Папочка! — Дочь бросилась к двери; Дади, временно позабыв об усталости, последовал за ней. Айса устремилась за ними, но к тому времени, когда она достигла прихожей, дверь уже открылась. На секунду ей показалось, что это не Торвальдюр, а человек из парка, но потом на пороге возникло знакомое лицо, лакированные ботинки и пиджак, выглядящий так, словно его только что сняли с вешалки. Ее бывший напоминал кота: всегда — что бы ни случилось — аккуратненький, гладенький, прилизанный.

— Берите свои вещи. Мне нужно перекинуться парой слов с вашим отцом. — Айса загнала детей в квартиру, где лежали собранные накануне сумки с одеждой и игрушками, которыми, как она знала, они так и не воспользуются. В отцовской квартире у них был другой набор всего, вещи, купленные им самим, потому что он не хотел видеть их в тех обносках, в которых они приезжали из дома. Что ж, у каждого свои проблемы.

Войдя в прихожую, Торвальдюр поморщился, как делал всегда, когда обстоятельства приводили его в эту квартиру. Он предпочел бы подождать на лестничной клетке, с удовольствием изображая из себя мученика.

— Что? Я спешу. Заказал столик и не хочу опаздывать. Ты хотя бы представляешь, сколько народу сейчас в ресторанах? В городе полно туристов.

Айса не представляла. В ресторане она не была уже несколько месяцев. Но и туристов в это время года вряд ли могло быть очень уж много. Скорее всего, Торвальдюр, по своему обычаю, раздувал из мухи слона. Только бы меню не состояло из одних только улиток и говядины вагю. Вряд ли он стал бы угощать детей бургерами и чипсами, но заказать столик в каком-нибудь фастфуде вполне в его духе.

— Кто такая Вака? Ты мне скажешь?

— Не знаю я никакую Ваку. Перестань, ладно? — Торвальдюр оглянулся через плечо, словно проверяя, где там дети. Оба они знали: он делает так, чтобы не смотреть ей в глаза.

— Если не скажешь мне, кто она такая, придется сказать полиции. Я позвонила, и они свяжутся с тобой в ближайшее время. — Вообще-то рассчитывать на это не стоило. Приходивший молоденький полицейский постоянно прерывал ее нелепыми вопросами насчет того, курит ли она «травку» и нет ли у нее привычки воображать, так что упоминать о Ваке Айса не стала, чтобы не дать ему отвлечься от сути дела. Но Торвальдюру знать об этом было необязательно. Она решила, что в понедельник позвонит в полицию еще раз и потребует взять у нее показания. Ей вдруг со всей очевидностью стало ясно, что возвращаться к ней никто не собирается.

— Я не могу рассказать полиции о какой-то женщине, которую даже не знаю. Ради бога, перестань ныть. — Торвальдюр поднял голову и крикнул: — Ну же, ребята, быстрей! А то мы опоздаем на ужин.

Айса знала, что Карлотта и Дади вот-вот прибегут, волоча за собой рюкзаки, в панике из-за того, что отец уедет без них. А если они прибегут, поговорить с Торвальдюром спокойно уже не получится. Продолжать давить на него из-за Ваки бессмысленно. Если он хочет, чтобы никто не узнал о его тайной подружке, пусть так. На кону стояли ставки куда более важные.

— Пообещай, что присмотришь за ними и ни на минуту не оставишь их без внимания.

— Да что с тобой такое? Конечно, присмотрю. Разве с ними хоть раз случилось что-то в мою смену? — Задав вопрос, он сам же и ответил, прежде чем Айса успела вспомнить, как Дади порезал палец отцовской бритвой, а Карлотта спалила волосы, когда зацепила косичкой свечу на кофейном столике. — Нет, не случилось, потому что я забочусь о них. Лучше, чем ты. С кем они были, когда их якобы похитил Санта-Клаус? — Последние слова он заключил в невидимые кавычки.

— Спорить с тобой бесполезно. Хотя ты и не признаешься, я уверена, что это имеет отношение к тебе, и поэтому прошу в этот уик-энд быть особенно внимательным. Не выпускай их из виду. Ни на секунду. — За спиной зазвучали детские голоса. Мир и покой закончились. — Дай мне слово.

— Что? Какое слово он должен дать? — Карлотта потянула ее за джемпер.

— Папа должен дать слово, что присмотрит за вами. А ты должна пообещать, что не убежишь от папочки. Вы должны все время быть с ним. Весь уик-энд.

— Что? — Дади протиснулся мимо нее и занял позицию возле отца. — А если мне захочется пописать?

— Или папе захочется пописать? Нам идти с ним? — хихикнула Карлотта и протиснулась мимо Айсы вслед за Дади.

Они не понимали серьезности ситуации, не понимали, что есть люди, способные навредить другим, даже детям. Как она ни старалась, в их глазах взрослые оставались людьми, обязанными делать жизнь легче и развлекать их, другие дети существовали, чтобы с ними играть, а папы и мамы — заботиться о том, чтобы на столе появлялась еда, а малыши были тепло одеты и обуты.

— Слушайте, что я говорю. Пообещайте.

С хмурыми, скучными лицами Карлотта и Дади дали требуемые обещания. Торвальдюр тут же начал одевать их и помогать натянуть теплые ботинки. Айса, наклонившись, поцеловала обоих, а Торвальдюр не преминул выпустить напоследок парфянскую стрелу, заметив, что она могла бы покупать им вещи понаряднее — бога ради, они же идут в ресторан. Он уже закрывал дверь, когда Карлотта повернулась и помахала матери.

Их поцелуи еще теплели на щеке, а Айса уже стояла у окна в спальне, наблюдая, как Торвальдюр помогает детям забраться на заднее сиденье и застегивает ремни безопасности. Вскоре машина исчезла за поворотом, и Айса осталась наедине со своими страхами, которые удвоились, когда ей вдруг пришло в голову, что Торвальдюр никогда раньше не давал никаких обещаний. Ну почему, почему она не сказала, что они больны? Но тогда ей пришлось бы просить Дади и Карлотту поддержать ложь, а это было бы несправедливо.

Господи…

Уик-энд начался.

И она уже не находила себе места.

* * *

Торвальдюр проглотил еще одну таблетку ибупрофена и запил ее водой, надеясь, что уж эта доза облегчит его страдания. Голова раскалывалась — вино, выпитое накануне в ресторане, оказалось, должно быть, негодного качества. Хотя виноватым мог быть и второй стакан виски, употребленный уже дома. Боже… Помочь прийти в себя могла бы бутылка холодного лагера. Конечно, Торвальдюр и раньше практиковал такой прием — в холодильнике у него стояла целая упаковка пива. Но сейчас об этом не могло быть и речи. Он отвечал за детей, и это обстоятельство приходилось брать в расчет. Будет нехорошо, если он появится в ресторане с пивным душком. Придется положиться на ибупрофен и продержаться на нем весь уикенд, как уже было в позапрошлые выходные.

Торвальдюр поправил полы халата и потуже затянул пояс. Надо приготовить что-то детям, как-никак на часах уже пол-одиннадцатого, а они еще не завтракали. Когда Карлотта и Дади ворвались в его спальню в восемь, он выиграл некоторое время, усадив их перед телевизором. До половины десятого они держались. Потом начался мультфильм, показавшийся им скучным. Поскольку в форму он еще не пришел, то отправил обоих на улицу, поиграть в снежки. Там они до сих пор и оставались. Голодные. Если позвать их сейчас, то он еще успеет что-нибудь сообразить, пока дети будут возиться с одеждой и мыть руки. Уж хлопья-то приготовить можно.

Неприятное ощущение в желудке усилилось, когда Торвальдюр вспомнил предупреждение Айсы. Дети оставались во дворе уже целый час, одни, предоставленные самим себе. А если?.. Нет, конечно, нет. Сад окружен оградой. Желудок сделал пол-оборота, как стиральная машина в конце цикла. О чем он только думал? Деревянный заборчик вряд ли мог считаться надежным препятствием и определенно не был рассчитан на то, чтобы остановить врага. Если кто-то задумает перебраться через него, то сделает это без труда.

Боясь выглянуть, Торвальдюр прислушался. Что, если дети пропали? Но потом с улицы донеслись голоса, и на него накатила такая волна облегчения, что головная боль утихла и желудок временно успокоился. Он прошел в гостиную, босиком по холодному паркету. Приблизился к окну. Опять прислушался. Ну конечно, Карлотта и Дади, как обычно, ссорились. Беспокойство схлынуло; бояться нечего. Все страхи растворились, и он, встав у окна, поднял руку.

И вот тогда дети закричали.

Глава 23

Эртла пребывала в прекрасном настроении; похоже, встреча с руководством прошла успешно, и ее даже похлопали по спине за достигнутый результат. Если, конечно, это можно было назвать результатом. Хюльдар подозревал, что она сумела пустить пыль в глаза и создать у начальства впечатление, будто ее группе осталось лишь сделать последний шаг. Кем именно Эртла представила Йоуна Йоунссона — подозреваемым или жертвой, — сказать было трудно, но желаемого эффекта достичь удалось. Она никогда не умела скрывать чувства, и если б удостоилась упрека, это отразилось бы на ее лице. Скорее всего, на боссов подействовало имя — Йоун Йоунссон. Лучшего кандидата на роль убийцы, чем отбывший наказание преступник, и быть не могло. В общем, им дали свободу действий, и никто не стал выискивать изъяны в методах расследования и поднимать шум из-за возможного нарушения прав подозреваемого. Если же, с другой стороны, Йоун Йоунссон окажется жертвой, если его лишили рук — а может быть, и не только их, — то общественность хотела бы знать одно: как сильно он страдал. Личность преступника в таких случаях почти не важна; в конце концов люди склонны симпатизировать ему или ей, даже и не признавая этого вслух.

Известие о том, что Эртла снова отмечена благосклонностью больших боссов, распространилось быстро; ее перестали сторониться, к ней снова потянулись те, кто надеялся попасть на глаза и получить новое поручение. Новая ниточка требовала изменения приоритетов. Никто не хотел остаться в стороне или на подхвате, хотя ни одна крупномасштабная операция не обходится без работы скучной и малозначимой. Хюльдар счел за лучшее не вылезать вперед и не сомневался, что уж о нем-то Эртла не забудет и обязательно найдет для него что-нибудь унылое. Лизать задницу ей — или, если уж на то пошло, кому-то другому — он не собирался, предпочитая оставаться парнем простым, но гордым.

Другим членом следственной группы, не проявившим энтузиазма в поддержке Эртлы, был детектив, ездивший к патологоанатому насчет останков Эйнара Адальбертссона. Он сидел за столом, смотрел на монитор и лишь изредка поднимался, чтобы принести себе стакан воды. Проникшись сочувствием, Хюльдар отделился от преданных сторонников Эртлы, убежденных, что они вот-вот закроют дело, и подошел к нему. Сам он посещать патологоанатомическую лабораторию не любил — каждый визит оборачивался испытанием для его глаз, носа и ушей. Судя по пепельно-серому лицу коллеги, то же случилось и с ним. Сначала — лекция судмедэксперта о разложении человеческих тканей, и только потом допуск к гробу с останками Эйнара Адальбертссона. Бедняга едва не поперхнулся, описывая Хюльдару свои ощущения, а потом повторил сказанное патологоанатомом.

— Энзимы и микробы разрушают внутренние органы за несколько лет, так что исследовать их не представляется возможным. — Он состроил гримасу. — И слава богу. Не уверен, что справился бы с этим испытанием. Там еще оставались ошметки кожи и плоти на костях. Я бы не так возражал, будь там скелет. — Он зажмурился, поежился и отпил воды. — Жуть. Глаз не было, может, провалились в череп, но спрашивать я не стал, испугался, что патологоанатом попытается их достать. На голове клок волос… — Детектив шумно выдохнул. — Хочу, чтобы меня кремировали.

— Ты не единственный, кто пришел к такому выводу после посещения этого заведения.

— Мне, наверное, повезло. Могло быть много хуже. Патолог сказал, что, если бы гроб был герметичный, тело превратилось бы в подобие гнилостного супа.

— Что-нибудь еще, кроме этих приятных воспоминаний? Как насчет причины смерти? Раз уж он заставил выслушать эти приятные описания, то должен был и информацией поделиться.

— Оказалось, не все так ясно, как он сказал Эртле. Сказал, что будет настаивать на проведении надлежащего вскрытия, которое и должно выявить подлинную причину смерти. Но это определенно не сердечный приступ. — Он снова поежился. — В чем я и сам убедился, когда увидел затылок.

— И что же ты увидел? — «Только без живописных подробностей», — мысленно добавил Хюльдар.

— Дыру. Почти идеально круглую.

— И что? Насколько я понял, он поскользнулся, выходя из ванной, и ударился головой. Он ведь страдал от аритмии, да?

— Да. Трещина у основания черепа могла быть результатом удара о край ванны. Но была и другая рана, округлая, оставшаяся после удара тупым предметом. По крайней мере, так считает патологоанатом.

— Почему же об этой, второй, ране не было упомянуто в отчете о вскрытии? Вы уверены, что это то самое тело? Не получится ли так, что где-то есть еще одна пустая могила и что через какое-то время обнаружится и гроб Эйнара?

— Тело не осматривали. Никакого вскрытия не проводилось. В то время никто не сомневался относительно причин смерти Эйнара. Тот ждал своей очереди для установки электронного стимулятора сердца, лечился от аритмии, которая зачастую становится причиной головокружения. Падал Эйнар не раз и не два, и рана на голове могла быть получена в результате такого падения и удара о край ванны. В свидетельстве о смерти упоминаются кровь и волосы на бортике ванны в том месте, где он ударился. Жил Эйнар один; на то, что в момент смерти рядом находился кто-то еще, указаний нет. — Полицейский пожал плечами. — Единственная близкая родственница — дочь, и оснований, чтобы потребовать провести расследование, она не обнаружила. В общем, все согласились с тем, что имел место несчастный случай. Но теперь, учитывая дыру в затылке… Очевидно, она появилась… — Лицо его снова посерело. — Понятно, что о несчастном случае речи быть не может. Неясно только, мог ли доктор, выписавший свидетельство о смерти, определить, не проводя вскрытие, что ран было две.

Хюльдар задумался.

— Но это точно он?

— Да. Доказательства неоспоримые. На одном пальце сохранилось обручальное кольцо с именем его покойной жены, на другом — масонское. Но судмедэксперт намерен запросить стоматологическую карту — если она, конечно, существует — и попытаться выяснить, не было ли у Эйнара старых повреждений, по которым его можно опознать. Не исключено, что тело принадлежит кому-то другому, но вероятность этого невелика.

Группа вокруг Эртлы постепенно разбрелась. Интересные поручения нашли своих исполнителей, остались только самые нудные. Те, до кого очередь еще не дошла, стояли, опустив головы, надеясь, что она их не заметит.

Хюльдар поднялся, вернулся за свой стол и, открыв журнал полицейского учета, отыскал запись, касающуюся смерти Эйнара Адальбертссона одиннадцать лет назад. Он не удивился бы, снова вытащив пустышку и не обнаружив ничего. Но, похоже, охвативший группу оптимизм имел под собой некое основание, и отлив сменился приливом.

Запись не была особенно информативной, но картина происшествия прояснилась. Уборщица Эйнара пришла в квартиру, как всегда, около одиннадцати в понедельник и обнаружила его лежащим в луже крови на полу в ванной. В ванную она заглянула, потому что услышала шум воды. Обычно на время уборки он уходил из дома. Женщина запаниковала и, даже не проверив, жив Эйнар или нет, сразу позвонила в «Скорую». Прибывший врач признаков жизни не обнаружил и, в свою очередь, позвонил в полицию, хотя никаких сомнений относительно произошедшего у него не возникло.

Все указывало на то, что хозяин квартиры упал и ударился головой о ванну. Пьяным он не был, поскольку запах спиртного отсутствовал. Из одежды на нем была пижамная пара, в руке — зубная щетка с пастой. Содержимое медицинского шкафчика указывало на то, что Эйнара лечили от высокого давления. Это подтвердил и врач, выписавший ему лекарства; он также добавил, что его пациент страдал от аритмии, из-за которой однажды потерял сознание и упал. Ничто не свидетельствовало о том, что его смерть стала результатом несчастного случая.

Расследование показало, что накануне вечером Эйнар получил сообщение от внука, мальчика тринадцати лет, сына пасынка Эйнара. Мальчик спрашивал, сможет ли дедушка купить туалетную бумагу, которую он продаст, а вырученные деньги передаст на благотворительность. Эйнар сразу же ответил, что согласен. Полиция связалась с подростком. По его словам, он заходил к дедушке и пробыл у него с полчаса. Также мальчик сказал, что старик чувствовал себя не очень хорошо и собирался лечь. Насчет болезни дедушки он ничего не знал. Звали мальчика Трёстюр Агнесарсон. Отвечая на вопросы, он сказал, что его отец умер, а работавший по делу полицейский поверил подростку на слово и проверять показания не стал. Имя Йоуна Йоунссона не прозвучало.

Согласно заключению, Эйнар Адальбертссон умер в результате несчастного случая, причиной которого стала болезнь. Дело закрыли без дальнейшего расследования, свидетельство о смерти выписали, черту подвели.

Хюльдар встал. Похоже, ему есть о чем поговорить с Трёстюром, и разговор вряд ли уложится в один час. Список вопросов продолжал расти.

Эртла все еще стояла на прежнем месте, разговаривая о чем-то с последним оставшимся членом следственной группы. Вид у парня был довольно испуганный. Когда Хюльдар подошел ближе, тот воспользовался своим шансом и осторожно удалился.

— Как дела? — Хюльдар потянулся за пластиковым стаканчиком, поставил его под жиклер кофемата и выбрал черный кофе. Надпись на этой кнопке давно стерлась, тогда как латте и капучино были как новенькие.

— Все хорошо. Чертовски хорошо. Что-то начинается. Я это чувствую. Арест произведем ко вторнику, в худшем случае к среде.

— Ты им там, наверху, так и сказала? — спросил Хюльдар, глядя, как темная струйка наполняет стаканчик.

— Да. Может, не в таких выражениях, но я сказала, что настроена оптимистично и скоро мы произведем арест.

Хюльдар отхлебнул обжигающе горячего кофе. Эртла сделала большую ошибку, но указывать ей на это не имело смысла.

— Разговор с Трёстюром будет долгий и жесткий. Надо определить линию поведения.

— Это может подождать. Тут кое-кто решил отметить… Пицца да пиво. Если успеем заказать до семи, получим скидку.

— Кто идет? — Хюльдар и сам не знал, хочет он составить коллегам компанию или нет. С другой стороны, а что еще оставалось делать? У большинства его друзей были жены и дети, и, хотя время от времени они уходили в отрыв, спонтанно такие решения не принимались. Договаривались заранее, иногда за пару недель.

Эртла принялась зачитывать список, но Хюльдар уже не слушал.

— Я — за. — Он проголодался и отказаться от пива просто не мог. Может быть, удастся восстановить отношения с коллегами — по крайней мере, с некоторыми… В таком случае время будет потрачено не зря.

* * *

Через три часа Хюльдар все еще был в пабе. Они устроились за одним большим столом, середину которого украшали остатки пиццы. От первого пива перешли ко второму, и оно никак не кончалось. Разговаривали громче, смеялись несдержаннее и вели себя словно говоря: пусть весь мир летит ко всем чертям.

С каждым кругом отношения понемногу, по чуть-чуть возвращались к тем, какими они были до его временного продвижения. Музыка звучала приятнее, чем в самом начале, когда они только пришли, разговоры пошли интереснее, и когда кто-то подхватывал знакомую мелодию, уже не он один присоединялся к безголосому певцу или громко барабанил пальцами по столу.

Все сошлись на том, что отрываться надо почаще, а вскоре уже было решено, что отныне так будет каждую пятницу. И даже те, у кого была семья, согласились с этой чудесной идеей. Дальше случилось неизбежное. Компания начала разбиваться по парам, а пары — обмениваться комплиментами и номерами телефонов, чтобы поддерживать вновь обретенную дружбу.

Официант доставил поднос с пивом, побуждая к очередному раунду веселья.

Все подняли стаканы и выпили за что-то новое, чего никто толком не понял, даже тот, кто предложил тост. Зазвенело стекло, пена выплеснулась на стол, но никто этого не заметил, а если кто-то и заметил, то подтирать не стал.

Сидевшая рядом с Хюльдаром Эртла вдруг оказалась ближе, чем в начале вечера, и он не только не возражал, но и положил руку на деревянную скамью у нее за спиной. Она тоже не возражала, и это еще мягко сказано, и когда ее рука оказалась на его бедре, он ничуть не удивился, а воспринял этот жест как совершенно естественный. Потом та же самая рука переместилась туда, где ей и было самое место.

Хюльдар погладил ее, давая понять, что ничего не имеет против, хотя ей уже вряд ли требовалось его согласие.

А потом повернуть назад было уже поздно.

Глава 24

С одной стороны, Кольбейн чувствовал себя лучше, с другой — намного хуже. Он пребывал в состоянии отупелой отстраненности, являвшейся, скорее всего, затянувшимся пост-эффектом тех болеутолящих, которыми его пичкали последнее время. Не забыть бы напомнить врачам, чтобы дали этих таблеток с собой… Самое главное, он испытывал ощущение полного комфорта; все тревоги и беспокойства, омрачавшие мысли с тех пор, как тех двух детективов выпроводили из палаты, представлялись теперь надуманными и мелочными. Пока полиция не арестовала типа, который привязал к его машине того бедолагу в подземном гараже, ему самому лучше бы оставаться в этом приятном состоянии. По крайней мере жена, Хейда, была бы рада. Она спросила, не обидится ли он, если она со всем своим швейным кружком отправится на запланированный уик-энд в Лондон. И это притом что он сам был еще не в лучшей форме.

Не в лучшей форме.

Вот так-то. Он здесь, приходит в себя после сердечного приступа, а она, вместо того, чтобы нянчиться с ним, махнула с подругами за границу. И даже не соизволила прийти с новостями в больницу, а просто сообщила по телефону. Но, понимая умом ее бессердечие и эгоизм, Кольбейн не находил в себе, за завесой опиатов, и толики досады или злости. Поговорив с ней, он лишь улыбнулся как идиот, признавая нелепость самого факта существования их брака.

Не забыть бы сохранить рецепт этих чудодейственных таблеток…

Ни в шкафчике, ни на безобразной прикроватной тумбочке ничего не осталось. Все вещи, кроме той одежды, в которой он был, поместились в пластиковый оранжевый чемоданчик, с которым и заявилась Хейда, когда нашла наконец время, чтобы навестить мужа в больнице. Кольбейн лежал на кровати в полусонном состоянии и плохо соображал, что происходит. На протяжении всего визита Хейда жаловалась на жизненные обстоятельства и не обращала внимания на мужа. Он же, одурманенный таблетками, не нашел сил указать на оранжевый чемоданчик, который она бесцеремонно бросила ему на живот. Прощаясь, Хейда наклонилась и, как престарелая тетушка племянника, поцеловала его в лоб, не удосужившись снять чемоданчик.

Когда Кольбейн очнулся после короткого сна, вещи уже висели в шкафу, зубная щетка и паста стояли в стеклянном стаканчике у раковины, а планшет лежал на тумбочке. Батарея разрядилась, а жена то ли позабыла, то ли не потрудилась принести зарядное устройство. То же относилось и к телефону, лежавшему поверх компьютера.

Опираясь на кровать, Кольбейн медленно опустился на стул. Только в таком положении ему удалось надеть и зашнуровать ботинки. Справившись со шнурками, он выпрямился и с опозданием обнаружил, что носки у него разные. Под густой пеленой дурмана шевельнулось возмущение. Неужели носки — это что-то такое, о чем нужно предупреждать заранее? А белье? Как можно все перепутать?

Но задерживаться на размышлениях о безобразном поведении жены Кольбейн не стал, а направил мысли на кое-что приятное. В частности, на тот факт, что генеральный директор компании лично позвонил на сестринский пост и поинтересовался его здоровьем. Молоденькая медсестра, принеся таблетки, передала ему пожелания скорейшего выздоровления. Внимание шефа подняло настроение и заменило всякие лекарства. Обычно он замечал Кольбейна лишь при встрече в коридоре, когда общение ограничивалось кивком. В тех же редких случаях, когда шеф обращался к нему с какими-то словами, выяснялось, что он всего лишь принял Кольбейна за кого-то из коллег. Речь всегда шла об одном и том же. Детей у них с Хейдой не было, но сын одного из управляющих играл в сборной Исландии. Поскольку Кольбейну и в голову не приходило указывать шефу на ошибку и тем самым ставить его в неловкое положение, он отделывался общими словами и при первой же возможности смывался.

Закончив с приготовлениями, Кольбейн похлопал себя по коленям, оперся о подлокотники стула и поднялся. Задерживаться в палате не имело смысла. Его выписали: больница напоминала отель в разгар сезона, и о том, чтобы позволить ему остаться, не могло быть и речи, как бы он ни умолял. За дверью уже ожидал, сидя в каталке, следующий пациент.

С чемоданчиком в руке Кольбейн прошаркал в коридор. Претендент на его место посапывал, открыв рот, в каталке. Не считая этого, все было тихо и спокойно. Наступил вечер, и другие пациенты уже спали после приема лекарств, которые раздавались, как сладости. Может, попросить добавить что-нибудь к рецепту? Если он собирается выйти в понедельник на работу, то за уик-энд нужно как следует выспаться. Хотя нет, лучше помолчать. Когда Кольбейн утром обратился с такой просьбой к врачу, тот высказался против, порекомендовав отдохнуть пару недель. Но такое невозможно. Он обязан выйти на работу хотя бы для того, чтобы положить конец слухам. В офисе, конечно, все только о нем и говорили, но его это не трогало.

Кольбейн остановился у стеклянного закутка, в котором, склонившись над бумагами, сидела дежурная сестра. Поначалу она не заметила его и, только когда он постучал по стеклу, подняла голову и улыбнулась.

— Ну что, всё? — Кольбейн кивнул, и она снова улыбнулась: наконец-то они избавлялись от него. — Как себя чувствуете?

— Как сказать… Нормально. Хотя и не очень. Не знаю.

— Такое бывает. Но самое опасное позади, и вы, несомненно, полностью выздоровеете, если будете следовать нашим советам и не станете торопиться.

— Да, конечно. — Интересно, не придется ли ему самому спрашивать о рецепте? Пока что все выглядело так, будто она забыла о нем.

— За вами приедут?

К своему собственному удивлению, Кольбейн ответил без всякого стеснения.

— Нет, я возьму такси.

— О’кей. Могу вызвать, если хотите. — Медсестра вдруг как будто вспомнила что-то. — Какая ж я глупая, совсем забыла… Ваш босс, когда звонил тогда, сказал, что пришлет за вами машину. Может быть, уже ждет — я тогда сказала, когда вас отпускают. Вы проверьте, а если нет, тогда и такси вызовете.

Глуповатая улыбка скользнула по лицу Кольбейна прежде, чем он успел ее погасить. Возможно, на работе к нему и впрямь относятся сочувственно и доброжелательно. Куда приятнее изображать жертву — беднягу Кольбейна, — чем числиться подозреваемым в причастности к отвратительному злодеянию. Злодеяние. Именно этим словом он пользовался для обозначения того, что случилось в подземном гараже. Злодеяние. Это слово выражало его почтительное отношение к инциденту, не ассоциируясь при этом с ужасным образом изуродованного тела и жутким хрустом ломающихся костей. Переборов нахлынувшую волну головокружения, Кольбейн попытался сосредоточиться на сидящей за стеклом женщине и отогнать все мысли о том, чего уже не изменишь.

— Я могу получить у вас рецепт?

— Ах да, верно. Об этом позаботился доктор, который вас выписывал.

Она достала рецепт из стоявшей на столе картонной коробки.

— У вас есть кто-нибудь, кто сможет сходить завтра в аптеку?

— Да, конечно. — Кольбейн солгал — обратиться за помощью ему было не к кому. Он забрал рецепт и бумажный пакет с несколькими таблетками.

— Этого хватит, чтобы продержаться сегодняшний вечер и завтрашнее утро, пока кто-нибудь не получит лекарство по рецепту. — Медсестра подождала, пока он положит листок в карман, напомнила о необходимости посетить кардиологическое отделение и замолчала, давая понять, что его не задерживают. Кольбейн постоял еще немного, потом неловко попрощался и направился к лифту.

Спускаясь в кабине, он тупо смотрел на человека в зеркале — сутулого, унылого, с пластмассовым чемоданчиком в руке, грязными волосами, в рубашке с неправильно застегнутыми пуговицами. Пальто свисало с плеч — так сильно он похудел в больнице. Хорошо еще, что не выставили посреди ночи, как случалось с другими пациентами… И что живет он здесь, в Рейкьявике. Мало хорошего бесцельно болтаться по городу с пластиковым чемоданчиком, убивая время в ожидании следующего рейса через всю страну. Он напоминал бродягу, и полиция имела бы все основания его задержать. У них это хорошо получается: разбираться с мелкими правонарушителями. Но поставить охрану у двери больничной палаты, в которой он лежал, беспомощный и беззащитный, они не успели, несмотря на очевидную для него опасность. Может быть, охрана будет внизу, в вестибюле?

Но внизу вообще никого не было: ни сотрудников, ни пациентов, ни посетителей, не говоря уже о полицейских. Магазин закрылся, и единственным нарушавшим тишину звуком было монотонное гудение выстроившихся у стены холодильников, заполненных всевозможными вредными для здоровья закусками и напитками. Словно заговоренный, Кольбейн остановился, уставившись на разноцветные пакетики. Он снова столкнулся со своим отражением, теперь уже в окнах вестибюля, своей формой напоминающего конскую подкову. Все то же самое. Никаких перемен к лучшему. Теперь его можно было принять за пациента учреждения для душевнобольных, застывшего перед освещенными торговыми автоматами, словно ребенок перед рождественской елкой. Нужно добраться домой и лечь в постель — чем скорее, тем лучше. Никто не должен видеть его в таком состоянии.

Выйдя на улицу, Кольбейн огляделся — не ожидает ли его кто-то из фирмы. Вызвать такси он не мог, поскольку телефон был разряжен, а подниматься наверх и просить дежурную медсестру оказать ему эту услугу хотел меньше всего на свете.

Как оказалось, беспокоился он зря. Неподалеку от входа уже стоял автомобиль с работающим двигателем. Фары были направлены точно на него, и из-за их света Кольбейн не видел водителя и не мог понять, кому из коллег поручили встретить его и отвезти домой, если, конечно, это не таксист. Второй вариант выглядел предпочтительнее. Разговаривать сейчас с изнывающим от любопытства коллегой у него не было сил.

Кольбейн медленно подошел к машине и забрался на заднее сиденье. В какой-то момент мелькнула мысль, что сесть, наверное, следовало впереди, но сил перебираться вперед уже не было. Ничего не поделаешь. Водитель, не говоря ни слова, подождал, пока Кольбейн закроет дверцу, и тронулся с места. К счастью для пассажира, все его внимание заняла некая скучная политическая дискуссия по радио. Коллегу в нем Кольбейн в любом случае не признал, и вероятность того, что пути их еще пересекутся, близилась к нулю. Похоже, молчание устраивало обоих.

Когда автомобиль остановился наконец у дома, Кольбейн по крайней мере попытался поблагодарить водителя и пожелать ему спокойной ночи. Ответом было неразборчивое бормотание. Ну и ладно, подумал Кольбейн и, захлопнув за собой дверцу, проковылял к входу. Наклонившись за ключом, который Хейда обещала оставить под ковриком, поймал себя на том, что не услышал звука отъезжающей машины. Странно. Может быть, водитель хочет убедиться, что его пассажир благополучно вошел в дом? Предосторожность нелишняя, поскольку в последнее время Хейда стала рассеянной и могла позабыть о ключе. Кольбейн приподнял коврик, и под ним мелькнуло что-то металлическое. Он вставил ключ в замок, открыл дверь и только тогда повернулся — узнать, что же нужно водителю. Вроде бы все сделано, только что за поездку не уплачено.

А не заплатил он, предположив, что об этом позаботились.

Если водитель вспомнил про деньги, то повел он себя странно. Подойдя ближе, опустил голову и устремился к Кольбейну, как обезумевший бык. Отреагировать должным образом тот не успел. Услышал лишь собственное «о…», произнесенное с какой-то спокойной неспешностью, но даже не попытался отступить. За мгновение до того, как незнакомец втолкнул его в дом, Кольбейн лишь успел подумать, что уж лучше б провел эту ночь на скамье в центре города, подложив под голову пластиковый пакет вместо подушки.

Глава 25

Не в первый раз Хюльдар просыпался в такой неловкой ситуации. И, как всегда, больная голова демонстрировала полную неспособность придумать хоть какой-то план, чтобы если не избежать, то хотя бы облегчить неотвратимое. В итоге он просто лежал, голый, в чужой постели, не представляя, что делать дальше, и понимая, что будет тяжело. Вообще-то Хюльдар просыпался и раньше, разбуженный своим же телефоном, но, не найдя в себе ни сил, ни решимости встретить лицом к лицу новый день, поворачивался и снова засыпал. Теперь он проснулся окончательно. Не в лучшем состоянии, но хотя бы живой.

Хюльдар приоткрыл один глаз и огляделся. В постели он был один. С одной стороны, это хорошо, но с другой… С кем же он провел ночь? Впрочем, напрягать память и вспоминать, кто именно стал его последним партнером, Хюльдар не стал. Хотелось еще немного насладиться утренней амнезией. Но потом взгляд зацепился за рубашку на спинке кресла. Висела она так, словно пролетела через всю комнату. А еще в ней было что-то знакомое. Настолько знакомое, что он невольно вздохнул. Полицейская рубашка. Размером намного меньше, чем его, с более короткими рукавами и более узким кроем. Воспоминания хлынули широким потоком, и Хюльдар закрыл глаза.

Эртла.

Ну вот, он побил собственный рекорд опрометчивости и неблагоразумия. Дошел до того, что переспал с боссом. Это ее одеяло сбилось к ногам, и на ее подушке лежала его рука. Отодвинувшись, он попытался, но так и не смог повернуться на спину. Надо бы собраться с силами, но пока Хюльдар был бы рад просто прикрыть одеялом наготу. Хотя в комнате никого больше не было, Эртла определенно находилась где-то поблизости и могла нагрянуть с минуты на минуту. А вдруг она уже вышла из дома и сидит в машине, горюя и печалясь, и ожидая, когда он наконец уйдет? Миг сладкой надежды оборвал звук падающей воды; кто-то принимал душ. «Беги, — кричал внутренний голос. — Воспользуйся шансом и беги». Но побег дал бы ему лишь короткую передышку. Вечно бегать не будешь. Хюльдар вздохнул. И как, черт побери, ему выбираться из этой заварушки? Они вместе работали и виделись каждое утро. Может быть, если так обернется расследование, им и сегодня придется работать бок о бок. И наверняка завтра, хотя завтра уже выходные. Итак, подготовиться к тому, что сейчас произойдет, уже не успеть. Если он не поговорит с ней сейчас, то единственным достойным выходом из этого недоразумения будет увольнение по собственному желанию. И о чем он только думал?

Да, в пабе они выпивали не одни, но легче от этого Хюльдару не стало.

Что-то пискнуло, в ванной стало тихо, и он, напрягшись, привстал, подцепил одеяло и потянул на себя. Потом снова открыл один глаз. Второй последовал примеру первого сам. И хотя желудок отстал, а голова грозила вот-вот взорваться, ему стало легче. Но потом взгляд скользнул по комнате; он увидел разбросанную одежду и пустую бутылку вина на прикроватном столике — и едва не бросился лицом на подушку. Преодолев, однако, это вполне естественное желание, Хюльдар попытался обнаружить брюки. Разумеется, они валялись на максимально возможном удалении от кровати. Он прислушался, услышал шаги в коридоре и поднял голову. Попробовать? Выбраться из постели, доползти до брюк и натянуть их до появления Эртлы. Есть ли шанс? Хюльдар еще не пришел к какому-либо решению, как она предстала на пороге.

Завернувшись в белое полотенце и прислонившись к дверному косяку, Эртла вытирала мокрые волосы другим полотенцем, поменьше. На голых ногах повисли капельки воды.

— Доброе утро.

Хюльдар откашлялся.

— Доброе утро.

— Давай-ка в душ. Сразу полегчает. И смой эту табачную хрень с волос. Жуткий запах.

— Ладно. — Хюльдар откинул волосы назад, и на него пахнуло сигаретной вонью.

— А я пока сварганю кофе. Пожрать не хочешь?

— Нет, спасибо. — Ее грубоватые манеры отбивали аппетит, хотя, надо признать, способности этого грязного языка он успел оценить прошлой ночью. Настроение пошло вниз. — Сколько сейчас? Я что-то свой телефон не вижу.

— В гостиной. Сейчас одиннадцать. Пора нам…

Эртла не договорила, потому что в другой комнате зазвонил ее телефон, и узнать, куда им пора, Хюльдар не успел. Она повернулась на каблуках и уже через несколько секунд резко переключилась на серьезный, деловой тон. Потом голос приблизился, и, прежде чем Хюльдар встал, чтобы собрать одежду, Эртла снова возникла в дверном проеме. Влажные волосы торчали вверх короткими пиками.

— Будем… То есть я буду. Собирай остальных. — Она дала отбой.

— Что-то случилось?

— Да, можно и так сказать. — Дальше дело не пошло. Эртла хотела, чтобы Хюльдар стал расспрашивать, но такого удовольствия он ей доставить не собирался. — Вали в душ. По дороге расскажу.

Он успел сесть, но что делать дальше, не знал. Эртла не уходила. Ноги у нее высохли, капельки остались только на одной руке.

— Я быстро. — Тем не менее он остался на месте, надеясь, что она сама поймет и выйдет.

— Что-то ты не особенно торопишься. — Эртла ухмыльнулась. — Уж не стесняешься ли? Ну и ну… Нет, правда? — Она покачала головой. — А ночью-то не стеснялся…

Вообще-то Хюльдар не стыдился показаться голым перед женщинами, с которыми переспал, но среди них обычно не было его начальницы.

— Да я не стесняюсь. Просто перебрал вчера. — Он сдвинулся к краю кровати. Надо с этим заканчивать.

— Может, вот так легче станет? — Эртла взялась за край полотенца и одним движением сдернула его.

Обнаженная, чистая, ладно сложенная, она стояла перед ним, дерзко выставив маленькие упругие груди с затвердевшими розовыми сосками.

Если этот маленький спектакль должен был оживить эпизод нудистскими вибрациями и избавить Хюльдара от смущения, то сцена обернулась полнейшим фиаско. Проблема только обострилась.

* * *

Большинство членов следственной группы выглядели не лучшим образом. Абсурдные заявления и громкие обещания предыдущего вечера еще звенели у них в ушах. К диспенсеру с содовой вытянулась очередь, так что сода скоро закончилась, и жаждущие получали только холодную воду со странным металлическим привкусом.

— Это правда? — Гвюдлёйгюр даже поднялся, чтобы посмотреть Хюльдару в глаза. Сам он был невыносимо бодр и весел, поскольку к большинству накануне не присоединился — то ли из-за занятости, то ли потому, что его просто забыли пригласить.

— Что именно? — Хюльдар старательно вглядывался в пустой экран, хотя уже догадывался, к чему клонит юный коллега.

— Эртла. Сами знаете. Вы ведь с ней поехали домой?

— Нет. Ты с чего так решил? — Хюльдар даже не поднял головы. Врать он умел в любом состоянии и сейчас почти убедил себя: никакой ночи с Эртлой не было вовсе.

— Ну… Слышал, что ребята говорили. А потом, вы же и приехали вместе. И одежда на тебе вчерашняя — я про пятно от кофе на рукаве…

Со временем Гвюдлёйгюр вполне мог стать приличным детективом, подумал Хюльдар. По крайней мере в наблюдательности ему не отказать.

— Не стоит верить всему, что слышишь. Насчет рубашки… так устал, что сил не хватило свежую с вешалки снять. А что мы с Эртлой приехали вместе, так то чистое совпадение. Вот и всё. — Хюльдар наконец поднял голову и посмотрел на Гвюдлёйгюра. — Тебе заняться нечем?

Слегка сконфузившись, Гвюдлёйгюр сел. После появления Хюльдара он по большей части молчал и только признался в какой-то момент, что ждет выговора из-за истории с Санта-Клаусом. Дело приняло совершенно неожиданный оборот. Из того немногого, что дошло до Хюльдара, следовало, что винить Гвюдлёйгюра было в общем-то и не в чем. Откуда ему было знать, что весь эпизод связан с убийством? Сама связь до сих пор оставалась не вполне ясной. Полиция знала только, что дети, похищенные неизвестным в костюме Санты, наткнулись во дворе своего отца на две отрубленные ноги.

Хюльдар даже выдохнул облегченно, узнав, что ему не нужно ехать с Эртлой к месту жуткой находки. Перспектива знакомства с двумя найденными в снегу отпиленными ногами не радовала даже полицейского в полном здравии, не говоря уже о человеке в не самом лучшем состоянии. К тому же пришлось бы ехать в одной машине с Эртлой, а он уже сказал ей все, что мог выжать из себя. Эртла уже до того предприняла несколько попыток направить разговор в русло прошлой ночи и, соответственно, влияния этого факта на их профессиональные отношения; он же отбивался, ссылаясь на убийственную головную боль, из-за которой почти потерял дар речи. Причем Хюльдар практически и не преувеличивал, хотя и чувствовал себя чуть лучше после трех таблеток болеутоляющего, обнаруженных в медицинском шкафчике.

Зазвонил телефон. На экране высветилось имя Эртлы.

Хюльдар нехотя ответил. Он уже решил спросить, можно ли после выходных сменить рабочее место. Уж лучше сидеть в туалете, чем здесь, под бдительным наблюдением Гвюдлёйгюра. Теперь, когда он на хорошем счету у босса, проблем с перемещением возникнуть не должно. Хотя, возможно, на самом деле эти новые, интимные отношения означают, что обращаться к ней с просьбами нежелательно. Ни сегодня, ни завтра — никогда. Может быть, разумнее вообще подать заявление на перевод в другой департамент. На мгновение Хюльдар закрыл глаза и сделал глубокий вдох, прогоняя неуместные мысли. Это подождет, а пока надо сосредоточиться и выслушать Эртлу, не обращая внимания на Гвюдлёйгюра, ловящего каждое его слово.

— Привет.

— Послушай, я только что отправила в участок того парня, Торвальдюра Сваварссона. Отца детишек, которые нашли ноги. Только мешает нам работать — редкостный мудак. Встреть его и порасспроси. Надеюсь вернуться до того, как закончишь.

Только бы не успела, подумал Хюльдар, а вслух сказал:

— О’кей. Что мне надо иметь в виду?

— Есть кое-что. Этот остолоп работает в офисе государственного прокурора. Как и Бенедикт Тофт. Не мне тебе говорить, что таких совпадений не бывает. Но повежливее с ним. Портить отношения с прокуратурой нам ни к чему. — В ухе у Хюльдара зашумело — в трубку Эртлы ворвался ветер. — Все, будь осторожен, не дави. — Она дала отбой, не попрощавшись, но успев выругаться в адрес кого-то, находящегося в саду у Торвальдюра.

Хюльдар торопливо заглянул в полицейский реестр, но Сваварссон в нем не значился. Иначе и быть не могло: сотрудники прокуратуры редко сталкивались с полицейскими, если не считать дел, по которым работали и те, и другие. Не принес результата и поиск в онлайне.

Сам Торвальдюр появился в участке примерно через четверть часа, и с первого взгляда на него Хюльдар понял, что дополнительная информация ему, в общем-то, и не требуется. Одежда, внешность и манеры выдали человека, ставящего себя выше всех остальных. Хюльдар с улыбкой представился и крепко пожал мягкую, расслабленную руку Торвальдюра.

— Не хотите ли кофе, пока мы не начали?

— Нет, спасибо. — Отказ сопровождался такой гримасой, словно детектив предложил ему стакан с мочой. Торвальдюр явно привык к чему-то получше полицейской бурды. — Но я бы выпил газированной воды. — Может, у него тоже похмелье?

— Извините. Только кофе или вода из-под крана.

Торвальдюр отказался и от одного, и от другого, и мужчины прошли в комнату для допросов. Хюльдар предупредил, что разговор будет записан, и прокурор с безразличным видом кивнул.

— Давайте покончим с этим поскорее. Не представляю, чего вы от меня ждете. Что я должен сказать? Эти ноги не имеют ко мне никакого отношения. Вам бы лучше не со мной разговаривать, а заняться поисками того, кому они принадлежат, не говоря уже о том, кто это сделал. Вы же не думаете, что я несу ответственность за случившееся? — Словно для того, чтобы подчеркнуть абсурдность этого предположения, он подтянул рукава, демонстрируя манжеты рубашки под дорогим пиджаком. Хюльдар заметил, что узел галстука слегка съехал в сторону, что свидетельствовало о не свойственной данному персонажу небрежности.

— Сегодня утром вы собирались на какую-то встречу? Или на работу?

— Нет. Насколько я знаю, сегодня суббота. И у меня выходной, как и у всех.

— Может быть, на похороны? Или на концерт?

— Нет. Что за вопросы?

Не самое лучшее начало. Вспомнив данное Эртле обещание, Хюльдар решил оставить попытки выяснить, почему Торвальдюр так разоделся в выходной день.

— Расскажите, пожалуйста, как случилось, что ваши дети наткнулись на эти ноги? И, пожалуйста, назовите их имена — для протокола.

— Карлотта — ей пять, Дади — ему три, скоро четыре. Ребята были на улице, играли в саду, а потом вдруг начали кричать. Я тут же вышел и увидел, что их напугало, — те самые две ноги, отрубленные у лодыжек. Лежали на снегу. — Торвальдюр закрыл глаза и поморщился. — Крайне неприятное зрелище.

— Ваши дети, они только-только вышли на улицу?

— Нет. Они играли там уже с полчаса или около того. Может быть, больше, но не больше часа.

— Но ноги заметили не сразу?

— Нет. Ребята хотели слепить снеговика. Они каждый раз пытаются это сделать, но не получается. Короче, собрали весь снег возле дома и решили принести еще. Пошли к забору и увидели ноги. Сначала ничего не поняли, потом подошли ближе… Со мной было то же самое. В первый момент я просто не поверил своим глазам.

— Вы ведь слышали на работе об отрубленных руках? И об убийстве Бенедикта Тофта?

— Да, конечно. В прокуратуре, разумеется, известно об обоих случаях.

— А вы сами имеете к ним какое-то отношение? Или прокуратура еще не начала собственное расследование?

— Да, мы ими занимаемся. Но пока конкретных поручений не дано. Видите ли, дело осложняется тем обстоятельством, что Бенедикт работал у нас. Мы не хотим обвинений в конфликте интересов.

— Хорошо. Тогда вы можете уже в понедельник утром сообщить, что никак не связаны со всем этим. Возможно, вас попросят уйти в отпуск на время до окончания расследования.

Торвальдюр недовольно поморщился.

— Ни в коем случае. Я же сказал, что не имею к этому никакого отношения. И со стороны полиции было бы недопустимой наглостью полагать, что они имеют право указывать другим учреждениям.

Хюльдар сохранил невозмутимое выражение лица, говоря себе, что упрек Торвальдюра к нему, во всяком случае, не относится. Пусть другие объяснят этому хлыщу, насколько все серьезно.

— Вы были знакомы с Бенедиктом Тофтом?

— Конечно. Мы же работали в одном месте. Но года три назад он ушел в отставку, и в последнее время я его не встречал.

— Бенедикт выступал обвинителем по делу, которое, как мы считаем, связано с этими инцидентами. В том деле — это случилось четырнадцать лет назад — речь шла о надругательстве над ребенком. Обвиняемый был оправдан окружным судом Рейкьявика. Приговор обжалован не был. К сожалению, информации недостаточно, но мы послали запрос в ваш офис с просьбой прислать нам всю документацию.

— И что? Думаете, я как-то причастен к этому?

— Понятия не имею. И меня это не касается. У меня такой вопрос: вы помогали Бенедикту Тофту или работали с ним по тому делу?

— Нет, не помогал и не работал.

— Может быть, вам стоит услышать имя обвиняемого?

— Нет. Имя не имеет значения. Четырнадцать лет назад я не работал в прокураторе, куда пришел двенадцать лет назад. Или, может быть, тринадцать. — Его лицо светилось от самодовольства. — Так что ваша теория — если это можно так назвать — полнейшая ерунда. Хотелось бы услышать, какую вы обнаружили нить, чтобы связать закончившееся оправданием давнее дело и убийство Бенедикта Тофта. Не говоря уже об отрубленных руках и ногах.

Хюльдар многое отдал бы в этот момент, чтобы вернуть свежесть мысли и остроту реакции. Неужели он проиграет в поединке с этим отвратительным мерзавцем?

— Вы уже работали в прокуратуре, когда в суде рассматривалось дело по обвинению Йоуна Йоунссона в убийстве Ваки Оррадоттир? Это было одиннадцать лет назад.

Сияние самодовольства немного потускнело. Торвальдюр облизал губы кончиком языка и скрестил ноги.

— Да, тогда я уже работал. Но к упомянутому делу не привлекался. История была громкая, и мне давали только какие-то пустяковые поручения, но никак ничего важного.

Хюльдар сменил тему. Такая тактика часто позволяет усыпить бдительность интервьюируемого и не дает ему возможности подготовить ответы. Как профессионал Торвальдюр несомненно был знаком с ней, но только если использовал ее сам.

— С моей точки зрения, вольно или невольно, вы связаны с этим делом. Схема проступает яснее и обретает знакомые черты. Когда нашли отрубленные руки, Бенедикт утверждал, что ничего не знает. Потом его убили. Теперь вы сидите здесь и утверждаете то же самое. Как бы и с вами не случилось нечто похожее. Сомневаюсь, что вас радует такого рода перспектива.

— Не радует. — Торвальдюр отвернулся. — Но все же я думаю, что вы ошибаетесь.

— Будем надеяться. — Хюльдар помолчал, потом наклонился и указал на правую руку Торвальдюра. — Симпатичное кольцо. Вы — масон?

Торвальдюр торопливо убрал руку.

— Вас это не касается.

— Бенедикт состоял в масонах. И на одной из отрубленных рук сохранился след от такого же кольца. Любопытное совпадение…

Дальше он не пошел. Дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошла Эртла.

— Можешь идти, Хюльдар. А мы продолжим. — За спиной у нее появилась пара высших полицейских начальников. Очевидно, тот факт, что в дело оказался замешан — пусть и косвенно — работник прокуратуры, подтолкнул кое-кого к активным действиям. Тон вопросов, несомненно, изменится на более дружелюбный. Что ж, это их проблема. Судя по выражению на лицах мужчин, они понятия не имели о случившемся между ним и Эртлой прошлой ночью. — Вызови Трёстюра, его сестру и мать и поговори с каждым отдельно, — продолжала Эрла приказным тоном. — В каком порядке, определи сам.

Хюльдар кивнул и уже поднялся со стула, когда его осенило. А почему бы не воспользоваться моментом и спросить разрешения взять с собой Фрейю? В присутствии двух старших чинов Эртла вряд ли позволит себе сорваться. Другого шанса получить профессиональную помощь психолога может и не представиться. Рано или поздно придется сказать Эртле, что в продолжении их отношений он не заинтересован, поскольку питает чувства к Фрейе. Да, он так и сделает. Но не сейчас, когда ему так хреново и когда постель, на которой они резвились ночью, еще не остыла. После того как Эртла услышит его признание, Фрейю не то что ни к какому делу не допустят, но и в само здание перестанут пускать.

— Тогда я привлеку Фрейю из Дома ребенка? На всякий случай. Пусть поприсутствует при разговоре с Трёстюром и сестрой, хорошо? Хочу говорить с ними насчет отношений с отцом. Не было ли там чего-то недопустимого.

Он уже приготовился подкрепить просьбу дальнейшими обоснованиями, но Эртла не дала ему договорить.

— Конечно. Обязательно. Отличная идея. Позвони ей. — Едва ли не впервые она улыбнулась ему с неподдельной сердечностью.

Опасаясь, что Эртла может вдруг передумать, Хюльдар поспешил выйти и попытался вспомнить номер Фрейи. Если та согласится, Эртла уже не успеет дать задний ход. Но на звонок никто не ответил.

Расстроенный, Хюльдар послал эсэмэску. Она говорила, что выходные проведет с племянницей и, возможно, будет занята. Если расследование затянется, покормить вместе уток тоже не получится, но если удастся убедить ее прийти в участок, то он сможет по крайней мере увидеть ее.

Ответ пришел даже раньше, чем Хюльдар вернулся на свое место. «Я занята сегодня. И завтра. И послезавтра. Больше не звони. Надеюсь, ты повеселился прошлой ночью».

Он закрыл глаза.

Эртла. Вот почему она так напоминала добравшуюся до сметаны кошку.

Эртла рассказала обо всем Фрейе.

Усталость, с которой он на протяжении всего дня боролся, заливая в себя дозы кофеина, навалилась с новой силой. Хюльдар злился даже не на Эртлу — только на себя.

Как ни крути, вся вина лежит на нем. И разбираться с последствиями придется ему самому. А как он это сделает — ответ знает только Господь.

Глава 26

Судя по тому, что Фрейя видела в ее квартире, мать Саги увлекалась и занималась таким прекрасным и дорогим делом, как дизайн, но ее дизайнерский вкус не распространялся на детские коляски. Многие молоденькие мамаши бросали на нее удивленно-недоуменные взгляды, и, ловя их, Фрейя чувствовала себя так, словно катает племянницу на взятом из столовой стуле. Хотя основное внимание привлекала именно коляска, но и угрюмое личико самой Саги, встречавшее тех, кто заглядывал под козырек коляски, играло свою роль. Уголки упрямого рта все так же смотрели вниз, и, как Фрейя ни старалась, высечь из племянницы улыбку не получалось. Но когда неподалеку какой-то мужчина поскользнулся и шлепнулся на задницу, из глубины коляски донесся каркающий смех. Потрясенная, Фрейя не поспешила на помощь пытающемуся подняться бедолаге, но торопливо обернулась, чтобы успеть зафиксировать чудесный момент. Увы, на детском личике уже лежала печать угрюмой сосредоточенности.

— Ну, что дальше? — Фрейя протянула племяннице ложечку с мороженым и поймала себя на том, что и сама открыла рот; жест этот, родившийся лет сто с лишним назад, стал инстинктивным, как будто стремление накормить ребенка стало в наше время проблемой на Западе. Сага скорчила гримасу, но потом, следуя сигналу, проглотила мороженое.

Таким образом они обе нарушили строгие инструкции Фанни, одна из которых гласила: не давать ребенку никакого сахара. Рассуждая сама с собой, Фрейя нашла оправдание в том, что мороженое делают из молока, а значит, запрет позволительно обойти. Вот оправдать кормление малышки мармеладными мишками было труднее, но это был их секрет, а в том, что Сага его сохранит, сомневаться не приходилось, поскольку она еще не умела говорить.

— Может, покачаемся на качелях?

Сага сглотнула. Похоже, предложение не вызвало у нее положительных эмоций, а запас идей у Фрейи исчерпался. Весь ее опыт бебиситтерства ограничивался одним летом, когда ей, уже подростку, пришлось присматривать за двухлетним мальчиком. В его случае все проблемы решались на игровой площадке, но тогда и ребенок был постарше Саги, и песочница не замерзала, и качели не заносило мокрым снегом. Не могли они и пойти к Фрейе домой. Молли проявила чрезмерный интерес к их юной гостье и постоянно пыталась облизать ее лицо. Сага не возражала, но Фрейя разнервничалась и в конце концов взяла девочку на руки. Прогулка, на которую они отправились втроем, проблему не решила. Молли снова и снова тыкалась мордой в коляску, пытаясь то ли обнюхать малышку, то ли лизнуть. Возможно, девочка пахла Бальдуром.

В конце концов собаку пришлось отвести домой, а прогулку продолжить вдвоем.

Фрейя вытерла племяннице ротик и щечки, потом наклонилась и проверила результат.

— Ну вот! — Принюхавшись, она уловила однозначный запах мороженого и легкий намек на мармеладных мишек.

Время близилось к двум; час расставания приближался. Мать Саги сказала, что торопить события не хочет, и завтра Фрейя сможет провести с племянницей столько же времени. Фрейю это устраивало. Она не представляла, чем занималась бы с ребенком целый день, хотя это время приближалось. Пожалуй, стоит проконсультироваться со знакомыми мужчинами, имеющими опыт воскресных пап.

Почему бы действительно не спросить совета у отца-одиночки, заговорившего с ней возле озера? Среди орды отцов Фрейя была единственной женщиной, и тот, который подбивал к ней клинья, выделялся приятной внешностью. Его тоже заинтересовало застывшее на лице Саги хмурое выражение. Мужчина даже спросил, что так огорчило девочку, отчего она такая грустная, а когда Фрейя сказала, что Сага такая всегда, он задумался и сказал:

— Круто.

Да, может быть, не самый великий ум, но зато симпатичный и опрятный. Ребенок в его коляске был чуточку старше Саги, но неопределенного пола. Спрашивать, мальчик это или девочка, Фрейя постеснялась. Но подумала, что узнает это, если, набравшись смелости, позвонит по номеру, листок с которым он сунул ей в карман.

Вообще-то Фрейя дважды подумала бы, прежде чем принимать номер телефона от незнакомого мужчины в субботнее утро, но сейчас он был как нельзя более кстати. Нащупав листок в кармане, она почти погасила бушевавший в ней пожар злости на этого подлеца Хюльдара.

Почти. Требовалось настоящее чудо, чтобы полностью успокоиться после того телефонного звонка. Она позвонила в участок сама, хотела спросить, не спустится ли Хюльдар к озеру, но трубку взяла Эртла, сдержанная и невозмутимая, как всегда. И когда Фрейя, полагая, что звонит на работу, спросила, можно ли поговорить с Хюльдаром, эта тварь сообщила, что он еще спит. Мало того, Эрла посоветовала позвонить позже, но не раньше ланча, потому что Хюльдар практически не спал прошлой ночью. В тот момент Фрейя пожалела, что не разговаривает по обычному старомодному телефону с трубкой, которую можно было бы швырнуть в стену.

Она снова наклонилась к Саге, надела ей шапочку, крепко завязала шнурочки под мягким подбородком и вынула племянницу из пластикового креслица, сконструированного специально для исландских детей в теплых комбинезонах. Один ботиночек зацепился за коляску и упал на землю, а последовавший было за ним шерстяной коричневый носочек повис на пальчиках. Держа малышку на руках, Фрейя наклонилась за ботиночком. И тут у нее зазвонил телефон. Удивительно, но звонившему достало терпения подождать, пока она вернула Сагу в коляску и даже надела обувь. Мало того, Фрейя еще успела проверить, не Хюльдар ли это звонит. К счастью, это был не он. Впрочем, в утреннем сообщении она выразилась достаточно ясно и понятно даже для такого придурка.

— Фрейя, — сказала она наконец.

— Привет. Это Эльса.

— Эльса? О… Привет. — Обычно по выходным директор Дома ребенка ее не беспокоила.

— Сразу перейду к делу. Мне только что позвонили из офиса комиссара полиции.

— Вот как? — Фрейя зажала трубку между ухом и плечом и наклонилась к малышке, чтобы завязать шнурки. С этой девчонкой легкой жизни не будет, подумала она.

— Да. Я так поняла, что ты отказалась помогать полиции в расследовании случая с детским абьюзом. Хотела бы услышать твое мнение и понять, в чем дело. Ты же знаешь, как важно для нас поддерживать с полицией добрые отношения.

К счастью, Фрейе не пришло в голову объяснять, что случилось между ней и Хюльдаром.

— Боюсь, я занята сейчас и не могу отлучиться. Дело, о котором идет речь, касается убийства. Связывать его с давним случаем сексуального насилия и пытаться возложить вину на возможных жертв совершенно неуместно. Оба уже давно не дети, им за двадцать.

— Может быть, и так, но я не уверена, что твои доводы будут приняты во внимание. Если они хотят расследовать эти предполагаемые преступления, то будут расследовать. И если случай действительно сложный, то твое присутствие тем более важно.

— А Сольвейг? Она пойти не может? Она лично знает одного из тех, кого полиция намерена допросить, и занималась с ним, когда он был еще ребенком. По-моему, Сольвейг — идеальный вариант.

Эльса помолчала, потом сказала:

— Да, возможно. — И, снова помолчав, добавила: — Поговори с Сольвейг. Сможешь договориться с ней — отлично. Нет — дело остается за тобой. Они вызваны в полицию к четырем.

Фрейю распирало от злости, но ей все же удалось довести разговор до конца, не ляпнув ничего такого, о чем она могла бы потом пожалеть. Вылететь с работы она не хотела; план заключался в том, чтобы дотянуть до осени и уж тогда начать новую жизнь. Может, записаться на курсы в навигационное училище? Уж там-то не будет недостатка в крепких морских капитанах, чьи глаза будут находить отдохновение на ней во время скучных лекций. Это не какой-то там Хюльдар, который, вдобавок ко всем своим грехам, еще и накатал на нее жалобу.

Ботиночек наконец наделся. Фрейя потянула штанину комбинезона и просунула его в лямку.

— Хюльдар? Помнишь его, Сага? — Малышка посмотрела на нее. — Хюльдар. — Фрейя скорчила физиономию.

Девочка изобразила жуткую гримасу, и Фрейя усмехнулась. Вот молодчина.

* * *

Передав Сагу на руки матери, принявшей дочь так, словно та вернулась из лунной экспедиции, Фрейя сразу же позвонила Сольвейг. Разговор начался хорошо: Сольвейг обрадовалась, узнав, что внезапно кому-то понадобилась, но ее настроение изменилось, как только Фрейя упомянула Трёстюра и Сигрун. Она сразу же вспомнила о срочных делах, отложить которые невозможно за столь короткий срок, и добавила, что это было бы непрофессионально. После этого ни просьбы, ни завуалированные угрозы нужного результата не дали. В таком ее поведении, в отказе выручить коллегу было что-то странное. В какой-то момент Фрейя вспомнила букву «С» в письме. Но зачем Трёстюру вредить человеку, которого он едва знает и который не имеет отношения к суду над его отцом? Да и разве мало в Исландии людей, чье имя начинается на «С»?

Идти домой за машиной не хотелось, и Фрейя воспользовалась автобусом. Настроения не было. Устроившись сзади, она вытерла запотевшее стекло. Вид из окна привел ее в еще большее уныние. Кутающиеся в куртки прохожие осторожно, боясь поскользнуться, пробирались по заледеневшим тротуарам, глядя под ноги и засунув руки в карманы. В стекле то и дело появлялось ее отражение — раскрасневшееся лицо, растрепанные стихией волосы. Впрочем, производить впечатление в этом унылом полицейском участке все равно было не на кого.

Выйдя из автобуса, Фрейя влилась в ряды зомби — натянула на голову капюшон, сунула руки в карманы и постаралась защитить лицо от мелкого колючего снега. Она уже подходила к комиссариату полиции, когда взгляд зацепился за лицо мужчины, сидевшего за рулем припаркованной неподалеку машины. Он неотрывно смотрел на входную дверь, и только сделав несколько шагов, Фрейя вспомнила, кто это. Орри, отец Ваки, человек, приходивший в участок за бывшей женой.

Она обернулась и еще раз посмотрела на него. Мужчина не спускал глаз с двери и, похоже, не замечал, что за ним наблюдают. Что ему надо?

Фрейя вошла и отряхнулась от снега. Большие часы на противоположной стене показывали, что до назначенного времени остается еще двадцать минут. Поскольку никакого желания провести в компании Хюльдара больше времени, чем требуется, она не испытывала, то решила подождать в вестибюле и, расположившись у окна, стала наблюдать за Орри.

Он по-прежнему не отрывал глаз от двери и даже, как ей показалось, воспользовался биноклем. Что у него на уме? Во всей этой сцене было что-то трогательное: отец давно умершей девочки, сидящий в машине и наблюдающий в бинокль за входом в управление полиции… Если б жизнь не обошлась с ним так жестоко и несправедливо, Орри был бы сейчас на работе или дома, с женой, а Вака, может быть, уже собиралась бы обзавестись собственной семьей. Тающий снег стекал каплями с куртки, словно оплакивая трагическую судьбу несчастной семьи. Если Орри дожидался удобного момента, чтобы напасть на Йоуна Йоунссона, то эта судьба могла стать еще трагичнее.

Фрейя застегнула куртку, вышла и, подойдя к машине, постучала в окно. Повернувшись, Орри взглянул на нее, и лицо его отразило ужас, словно его застигли за чем-то непристойным. Фрейя жестом попросила опустить стекло.

— Привет. Меня зовут Фрейя. Мы встречались, когда вы приезжали в полицейский участок на Хлеммюр за бывшей женой.

— Да, я вас помню. — Орри положил бинокль на пассажирское сиденье и накрыл его газетой. — Что вы хотите?

— Хотела спросить, не ждете ли вы кого-нибудь.

— Нет. — Он помолчал, потом раздраженно добавил: — Разве я нарушаю какой-то закон? Мешаю кому-нибудь?

— Нет, сидите сколь угодно долго. Хочу только сказать, что место для засады вы выбрали не самое лучшее, если, конечно, таков ваш план. Не забывайте, это же управление полиции. Вас арестуют, как только заметят.

Орри как будто растерялся, и Фрейя подумала, что прочитать его мысли совсем не трудно. Что делать, поблагодарить за совет и вернуться домой или все отрицать? Она надеялась, что он выберет первый вариант. Любая глупость только усложнит ситуацию.

— Не знаю, понимаете ли вы, но судебная система относится к мстителям без какого-либо снисхождения.

Орри молчал и как будто не решался посмотреть на Фрейю.

— Можно сказать вам кое-что?

Он кивнул.

— Это только предположение, но, по-моему, вы надеетесь встретить здесь Йоуна Йоунссона — возможно, потому, что хотите убить его. Не надо ни подтверждать, ни отрицать это — я не служу в полиции. — Орри немного расслабился. — Но вам нужно иметь в виду: задуманное удается крайне редко. Люди могут мечтать о мести, но далеко не каждому удается пройти до конца. И на то есть причина: ваша жизнь уже никогда не будет прежней. Если бездна затянет вас в себя, вы уже не выберетесь из нее. Так что вам же лучше оставить его в покое. Он того не стоит.

— Вам легко говорить.

— Я знаю, о чем говорю. Я помогаю детям, пострадавшим от сексуального насилия, и мне часто приходится встречаться с родителями, которых одолевают те же мысли, что и вас сейчас.

— Но вы не работаете с детьми, которых убили так же, как мою дочь. Или с их родителями.

— Вы правы, — согласилась Фрейя, думая о том, что разговор пора заканчивать. Что бы там Орри ни планировал, в последний момент он, возможно, остановится. И может быть, это пойдет ему на пользу. Или же Орри окажется одним из тех, кто не сумеет вовремя остановиться и совершит преступление. — Но я точно знаю, что, убив его, вы не облегчите свою боль. Только усугубите свое положение.

Орри хмыкнул.

— Вас это все не касается, но, по правде говоря, я и сам не знаю, что здесь делаю.

— Так почему бы вам не поехать домой?

— Домой?

— Да. — Снег сменился ледяным дождем, и штанины ее брюк быстро намокали. — Или на работу. — Фрейя вспомнила, как Гвюдмюндюр Лаурюссон упоминал, что Орри работает риелтором и весьма успешен в своем деле. — В вашем положении полезно окунуться в работу. Это может дать временное облегчение.

— В том-то и дело, что временное.

— Подумайте об этом. — Фрейя выпрямилась. Пора вернуться, чтобы не опоздать. Но и бросить сидящего в машине мужчину одного, в состоянии эмоционального смятения, она не могла. Фрейя достала визитку и протянула Орри. — Возьмите. Может быть, захочется поговорить. Вообще-то я работаю с детьми, но если не смогу помочь, посоветую того, кто сможет.

Поколебавшись, Орри взял карточку, посмотрел на нее и положил на кресло рядом с биноклем.

— Спасибо. Хотя и сомневаюсь, что позвоню.

— Дело ваше.

Не сказав больше ни слова, он поднял стекло. Фрейя повернулась и вошла в управление. Часы на стене показывали время — в самый раз. Войдя в лифт, она обернулась — машина стояла на месте.

Глава 27

Беспокойство Фрейи оказалось напрасным: когда она вошла, Хюльдара еще не было на месте. Встретивший ее Гвюдлёйгюр смущался, робел и потел от волнения. По его словам, Хюльдар поехал за сестрой Трёстюра, поскольку опрос планировалось начать с нее. Получив вызов, Сигрун позвонила и сказала, что, скорее всего, приехать не сможет, и тогда детектив сел в машину и помчался за ней сам.

Атмосфера в департаменте показалась ей давящей, никто не разговаривал, хотя почти все столы были заняты. Детективы выглядели бледными и понурыми, как будто по офису гулял вирус. На общем хмуром фоне энтузиазмом выделялся разве что Гвюдлёйгюр, предпринявший по крайней мере три попытки завязать разговор. Несколько раз он предлагал гостье кофе, но на этом его фантазия исчерпывалась. После затянувшейся паузы он пригласил ее в оперативную комнату, но, уже открыв дверь, заколебался, очевидно, вспомнив с опозданием, что она не член следственной группы. Остановившись у порога, Фрейя увидела документы, пришпиленные к стене фотографии и записи на белой доске. Поняв причину растерянности молодого человека, она поспешила заверить его, что уже дала подписку о неразглашении. Впервые столкнувшись с такого рода материалом, Фрейя с любопытством рассматривала жутковатые снимки, читала пояснительные подписи и настолько увлеклась, что позабыла о нервно топчущемся у нее за спиной Гвюдлёйгюре. Наконец она оглянулась и, состроив гримасу, сказала:

— Серьезно.

— Знаю. — Он застенчиво улыбнулся. — А вы хорошо держитесь. Вы ведь доктор, да? В смысле, не столько психолог, сколько психиатр?

— Нет, я психолог. — Фрейя повернулась и посмотрела на фотографию отрубленных рук. — Возможно, фотографии не производят на меня впечатления, потому что кажутся нереальными. То есть я понимаю, что они настоящие, но мозг отказывается принимать это, как бы предполагая, что это «Фотошоп».

— Уверяю вас, здесь они такие, какие есть. Я сам был там, где их нашли.

— А вот это? Ноги?.. — Фрейя показала на похожую фотографию. — О них я не знала.

— Их нашли сегодня утром.

— Они принадлежат одному и тому же человеку?

— Почти наверняка да, но нужно провести тест ДНК, тогда и можно будет говорить с полной уверенностью. Уже ясно, что группа крови одна и та же, а патологоанатом считает, что и возраст тоже совпадает. — Гвюдлёйгюр взглянул на фотографию. — Ноги тоже отпилили бензопилой, но жертва, судя по всему, уже была мертва. Мне, признаться, даже легче стало.

Фрейя улыбнулась ему. Признание прозвучало непривычно искренне, и она машинально предположила, что молоденький полицейский, должно быть, из села.

— Вижу, теперь вы относитесь к письму Трёстюра гораздо серьезнее. Я имею в виду то, из временно́й капсулы. — Фрейя кивнула на белую доску с написанными в колонку инициалами. К некоторым были добавлены имена: к БТ — Бенедикт Тофт, к К — Кольбейн Рагнарссон, к ЙЙ — Йоун Йоунссон. С, ПВ и Э сопровождал вопросительный знак. В самом низу за именем Торвальдюр Сваварссон следовали два вопросительных знака. — Кто такой Торвальдюр Сваварссон?

— Ноги нашли у него во дворе. Работает в прокуратуре, но, насколько можно судить, с Йоуном Йоунссоном никак не связан. Если не считать того, что несколько дней назад какой-то мужчина заманил его детей в машину, а потом вернул, попросив ребят передать отцу привет от Ваки.

— Ваки Оррадоттир?

— Похоже на то. Мы узнали об этом лишь сегодня утром, когда поговорили с их матерью повторно. После того, как нашли ноги, ее попросили приехать с детьми. С Торвальдюром она разведена. При первом опросе, когда речь шла о похищении, этот факт остался в тени. — Гвюдлёйгюр отвел глаза и смущенно пояснил: — То есть она об этом не упомянула. В смысле, мать.

— А что тот мужчина, который забрал детей? Его нашли?

— Нет. Он был в костюме Санта-Клауса, и они не смогли описать ни его, ни машину. Маленькие, еще дошкольники…

Фрейя прекрасно знала, какими неточными могут быть дети, описывая кого-то или что-то.

— Явный кандидат — Йоун Йоунссон. Вам удалось его найти?

Гвюдлёйгюр покачал головой.

— К сожалению, нет. Но мы установили, что руки — не его. Сравнили с отпечатками на книге, которая была у него в тюрьме, и они не совпали.

— А разве у полиции уже не было его отпечатков?

— Нет. Произошла какая-то путаница, и вот теперь прокуратура ищет некоторые затребованные нами документы. Со старыми делами такое случается часто. Вечно не хранится ничто.

Согласиться с ним Фрейя не могла. Один комплект отпечатков мог пропасть из-за чьей-то ошибки, но когда пропадает так много официальных документов, прямо или косвенно связанных с Йоуном Йоунссоном, случайностью это назвать трудно. Создавалось впечатление, что эти файлы уничтожались систематически и целенаправленно. Кто мог это сделать? Как? Зачем? Фрейя не знала, но молчала, потому что не хотела выступать в роли сторонника теории заговора. Полиция, должно быть, уже поняла, что здесь все не так. Если только эта проблема не была общей; в конце концов, что она знает о регистрации и хранении документов в общественном секторе?

— Он у вас главный подозреваемый? — Фрейя окинула взглядом материалы на стене.

— И да, и нет. Собственно, подозреваемых у нас нет. Но есть предположение, что в этом деле работают двое. Трудно представить, как один человек мог бы перенести гроб и тем более достать его из могилы. — Гвюдлёйгюр указал на комментарии, оставленные на белой доске: 1 человек или 2? 1, 2 или 3 дела? Оба комментария были обведены кружочками. — Как видите, мы даже не уверены, что гроб, убийство и отрезанные конечности можно объединить в одно дело. Не говоря уже о письме из временно́й капсулы. Может быть, все связано, а может быть, нет…

— Связано? Конечно. Иначе и быть не может. Эйнар Адальбертссон, человек в гробу, был отчимом Йоуна Йоунссона, а автор письма, Трёстюр, — его сын. О совпадении не может быть и речи. Бенедикт Тофт выступал обвинителем на суде над Йоуном.

Подтянувшись и приняв важную позу, Гвюдлёйгюр заявил:

— Мы надеемся, что ситуация прояснится в самое ближайшее время. Несколько вопросов остаются без ответа, но в целом следствие движется в верном направлении. Вот только то старое письмо не дает покоя. Сам ли Трёстюр составил список, или имена были в списке его отца? Но если так, то почему в списке инициалы Йоуна Йоунссона? Вряд ли Йоун намеревался разделаться с самим собой.

— Вряд ли, — согласилась Фрейя, успев подумать, что это было весьма удобно. — Если это те, кого выбрал мишенями Йоун, то, возможно, Трёстюр добавил его инициалы, чтобы самому поквитаться с отцом.

Гвюдлёйгюр оставил ее предположение без комментария и только потер гладкий подбородок.

— Есть и еще одна загадка. Если преступник — Йоун Йоунссон, то кто его сообщник? Друзей у него раз-два и обчелся. Знакомых тоже немного. Как-никак, он провел в тюрьме десять лет. Мы навели справки в Литла-Хрёйн — большинство заключенных его терпеть не могли, и он держался сам по себе. Непохоже, чтобы он успел обзавестись на свободе приятелем, который стал его сообщником.

— И сын тоже помогать вряд ли стал бы.

— Не знаю. Я с Трёстюром не встречался. — Гвюдлёйгюр сложил руки на груди и сел на стол. — Но мы не можем полностью исключать его возможную причастность ко всему этому. И даже рассматривать как подозреваемого в убийстве Бенедикта Тофта или несчастного без рук и ног.

— Но ему понадобилось бы два помощника?

Гвюдлёйгюр пожал плечами.

— Друг, мать, даже сестра, хотя она-то, кажется, и мухи не обидит… И вообще, лично я считаю, что женщины к этому не причастны.

Фрейя не стала возражать, хотя и знала, что женщины способны на изощренную жестокость, особенно по отношению к педофилам. Впрочем, в Исландии ничего подобного еще не случалось; ни одна женщина — и даже мужчина — не облекала свою месть в такую ужасающую форму, которая была проиллюстрирована на стене. И жертвы тоже не вписывались в этот сценарий, по крайней мере Бенедикт Тофт. Насколько знала Фрейя, Тофт не был педофилом.

— Кто-то из них — Бенедикт Тофт, Кольбейн или этот… Торвальдюр… подозревался в насилии над детьми?

— Нет. Биографии у всех чистенькие, никаких зацепок.

Так она и думала. Они просто не вписывались в страшную картину происходящего.

— А отец Ваки, Орри? Его вы брали на заметку? Или ее мать?

— Да, но там тоже ничего подозрительного. Вот если выяснится, что руки принадлежали Йоуну, тогда да, Орри станет подозреваемым номер один. А его жена возьмет себе номер два. Но какой у него мотив убивать Бенедикта Тофта? И что могло подвигнуть его отрезать человеку руки и ноги?

— Он сейчас здесь, возле управления. Сидит в машине, наблюдает за входом. Думаю, ждет Йоуна Йоунссона. Я не утверждаю, что он намерен его убить, но, с другой стороны, кто знает…

Они покинули комнату и подошли к окну в коридоре, но машины на парковке уже не было.

* * *

Атмосфера в комнате для допросов не располагала к хорошему настроению. Унылое помещение с грязновато-желтыми стенами, жесткими неудобными стульями и обшарпанным столом нарочно содержали в таком состоянии, чтобы люди чувствовали себя здесь неуютно. Сдержанность и холодок в отношениях между Фрейей и Хюльдаром только усиливали висящее в воздухе напряжение. Она старательно отводила глаза, а он, поняв изначально поданный сигнал, не смотрел в ее сторону.

Вид у него был застенчивый и одновременно пришибленный. Приведя в комнату Сигрун, он лишь спросил Фрейю, не хочет ли она кофе. Та торопливо отказалась — за время пребывания здесь ей предлагали его уже в четвертый раз.

Дополняла унылую сцену Сигрун. Молодая женщина сидела напротив них с видом человека, которому только что сообщили о смерти близкого родственника. Поникшая, пряча на коленях руки, она отгородилась от мира длинными и сухими, свисавшими, как две занавески, волосами. На все вопросы Сигрун отвечала односложными да и нет. Нет, она не знает, где ее отец. Нет, она не получала от него никаких известий. Нет, ей ничего не известно о письме Трёстюра. Нет, она не знает Бенедикта Тофта, Кольбейна Рагнарссона и Торвальдюра Сваварссона. Нет, она не представляет, кто мог выкопать гроб с телом человека, которого называли ее дедушкой. Нет, она не имеет к этому никакого отношения, у нее нет водительских прав, и она не может управлять экскаватором. Нет, она ни разу не брала в руки бензопилу и не знает никого, у кого есть такая пила. Голос ее не поднимался выше шепота, и у Фрейи уже раскалывалась голова от необходимости напрягать слух каждый раз, когда Сигрун открывала рот.

Фрейя ощутила вибрацию в кармане куртки. Телефон. Наверное, Бальдур спешит услышать, как она справилась со своими обязанностями. Жаль, что выключила звонок — хороший был бы повод извиниться, выйти в коридор и поговорить с братом. В разговоре она не участвовала, просто сидела и слушала. Звонок Бальдура мог быть куда важнее, ведь он просто не имел права позвонить кому-то еще. Мысль о том, что она подвела самого близкого в своей жизни человека, окончательно испортила настроение. Терпение не значилось среди его добродетелей, и Фрейя знала, что через несколько секунд брат сдастся. Руки Сигрун вынырнули из-под стола, убрали прядку с лица и поправили волосы. И снова уклончивый взгляд, мелькнувший на бледном, невыразительном лице.

— Что случилось с вашей рукой? — спросил сидевший рядом Хюльдар.

Результатом стала самая продолжительная за все время речь Сигрун, которая и вернула Фрейю в настоящее.

— Несчастный случай. Я была маленькая и почти ничего не помню. — Сигрун уставилась на обрубки, оставшиеся на месте мизинца и безымянного пальца правой руки, так, словно увидела их впервые. Потом вздрогнула и снова убрала руки под стол.

— Я так понимаю, это сделал ваш брат, Трёстюр. Верно?

Хюльдар подтолкнул к Сигрун пакетик с лакричными леденцами, но та покачала головой.

— То есть Трёстюр не имеет к этому никакого отношения? — не отставал детектив.

— Нет. Не так. Неумышленно.

— Неумышленно? Как это? Что именно случилось?

— Разве это важно? — Сигрун посмотрела ему в глаза, и на ее лице отразилась печаль.

— Мы просто не знаем этого сейчас. Но вот что я вам скажу. Чем больше мы узнаем, тем больше шансов на то, что мы найдем убийцу, который сейчас на свободе. Он уже убил двоих. Так что я буду признателен, если вы ответите на все наши вопросы.

— А это может подождать? — пропищала Сигрун.

— Э… да… наверное. — Хюльдар как будто растерялся; вероятно, такие просьбы звучали здесь нечасто. — Во время нашей прошлой встречи мы спросили вас о вашем визите в тюрьму, к отцу. Теперь нам известно, что вы точно бывали там. Это подтверждается формуляром с вашей росписью. Зачем вы ездили туда и почему не возвращались?

— Я хотела сказать, что не питаю к нему ненависти.

В этом месте Фрейя вмешалась в первый раз. Вопрос и ответ вызвали у нее любопытство. Такие, как Сигрун, обычно действуют не под влиянием импульса и каждое решение тщательно обдумывают.

— Почему? Что послужило для вас толчком?

— Я… Я читала книгу. О самопомощи. — Сигрун остановилась, явно не собираясь что-то объяснить. Впрочем, необходимости в этом не было. Из профессионального интереса Фрейя прочитала несколько такого рода творений и легко представляла, о чем в них идет речь: как бороться с собственными страхами, что нападение лучше защиты, и так далее. В случае Сигрун такой совет представлялся в высшей степени сомнительным; она имела полное право жить в мире и безопасности, а не понуждаться к встрече с мучительным прошлым. Встреча с противником лицом к лицу редко помогает жертвам сексуального насилия вынести испытание. Эффект бывал в лучшем случае кратковременным. Проходило совсем немного времени, и все возвращалось.

— В книге речь шла о противостоянии прошлому? И вы интерпретировали это как указание встретиться и поговорить с отцом?

— Да. — Сигрун опустила глаза.

— И что, вам помогло?

Шторки волос качнулись влево-вправо.

— Нет. Мне стало только хуже, а на обратном пути в город меня вырвало в автобусе.

— Скажите, Сигрун, пытаясь решить вашу проблему, вы не обращались к психотерапевту? Уверяю вас, от этого будет гораздо больше пользы, чем от любых книг по самопомощи.

— Нет, не обращалась.

— А в детстве? После того, как вашего отца отправили в тюрьму?

— Нет.

— Почему? Учитывая ваше положение, вы могли получить бесплатную консультацию.

— Мама была против. И брат тоже. Им такое не нравится.

— Понятно. — Фрейя посмотрела на несчастное создание, позволила себе ощутить жар вспыхнувшего праведного возмущения, подождала, пока он спадет, и лишь затем продолжила. Критиковать мать или брата Сигрун, таких же сломленных и несчастных, не имело смысла. — Думаю, нам стоит обсудить потом возможные варианты. Попытаться преодолеть проблемы никогда не поздно, и я могу помочь вам, если захотите. — Во второй раз за день она достала визитную карточку. Такая вот рекламная кампания. Обычно карточки лежали нетронутые, желтели и сгибались, пока не приходило время отправлять их в мусорную корзину.

— Да. Может быть. — Сигрун положила карточку в карман анорака, который так и не сняла, хотя в комнате было тепло.

— Можете сказать, как вы лишились пальцев?

— Я смогу потом уйти? Когда отвечу?

Хюльдар щелкнул языком.

— Да. — Он выпрямился в кресле, протянул руку к пакетику с леденцами, к которому ни одна из женщин не прикоснулась, бросил в рот две конфеты и сказал: — Расскажите, при чем здесь Трёстюр.

— Он ни при чем. Вы даже так не думайте.

— Я не знаю, что думать. Это вы мне скажите. Давайте, — грубоватым тоном добавил детектив.

— Там произошел несчастный случай. Ошибка.

— Уточните. Несчастные случаи бывают разные. Как и ошибки. Но обычно они не заканчиваются тем, что кто-то лишается пальцев.

— Это все, что мне известно. Я только знаю, что он сделал это ненамеренно.

— Сделал что?

— Не знаю. Я была слишком маленькая и не помню.

— Но ведь ваша мать или брат должны были рассказать вам о том, что случилось?

— Он взял меня куда-то, и там это случилось. Мама сказала, что Трёстюр сам не понимал, чем это может обернуться. Помню, что нас нашел полицейский. Помню нашего дедушку. Он приехал за нами. Помню больницу, и как непривычно чувствовала себя потом. Я долго думала, что пальцы отрастут… — Сигрун вдруг притихла, как будто столь долгий рассказ стал неожиданностью для нее самой. — Мне было всего четыре года.

— Правда? И никто так и не сказал вам, что именно случилось?

— Нет.

— А вы никогда не спрашивали? — удивился Хюльдар и даже подался вперед, выказывая интерес и внимание. И хотя он смягчил тон, Сигрун все равно вздрогнула и подалась назад. В его присутствии она явно чувствовала себя некомфортно. Вот так же она сжалась, когда, направляя в комнату, он дотронулся до ее руки. Наверное, подумала Фрейя, было бы лучше, если бы провести интервью поручили женщине-полицейскому. Небритый, с всклокоченными волосами, Хюльдар подавлял своей маскулинностью, хотя, будь он бритым и ухоженным, это вряд ли что-то изменило бы.

— Раньше, давно, я спрашивала. Но правдивых ответов не получала. Мама говорила мне то же, что я сказала вам. Произошла ошибка. Несчастный случай. Об этом лучше не думать. В любом случае все пальцы требуются только пианисту. — Сигрун посмотрела на детектива с необычной для нее твердостью. — А у нас пианино никогда не было.

Разговор зашел в тупик. Но прежде чем закончить, Фрейя решила задать вопрос, не дававший покоя с тех пор, как она впервые увидела Сигрун.

— Ваш отец утверждал во время суда, что никогда не обидел ни одного ребенка до того ужасного дня, когда умерла Вака. Я хорошо знакома с подобными делами и всерьез сомневаюсь в правдивости этого заявления. Если он лгал, то, возможно, уже насиловал других мальчиков или девочек. У меня такой вопрос: вы или ваш брат подвергались сексуальному насилию с его стороны?

Потрясенная, Сигрун поднялась. Запахнула поплотнее куртку. Сунула руки в карманы, где лежали митенки.

— Нет. Ни я, ни Трёстюр не испытали ничего подобного. Так и отметьте в протоколе. — Дрожащими пальцами она натянула перчатки и решительно вышла из комнаты.

Глава 28

Убедившись, что дозвониться ей пытался не Бальдур, Фрейя с облегчением засунула телефон в карман. Выскользнув из комнаты, она также освободилась от необходимости общаться с Хюльдаром в паузе, вызванной ожиданием Трёстюра. Затягивая разговор с братом, Фрейя во всех деталях описала утро, проведенное с его дочерью. После этого Бальдур не мог не спросить, как дела у нее самой, и она с удовольствием описала, как встретила у озера симпатичного отца-одиночку, позвонить которому собирается в ближайшее время. Обычно Фрейя не делилась ни с кем такого рода информацией, но в данном случае сделала исключение, понимая, что Хюльдар слышит каждое ее слово.

Расписывая в восторженных тонах сказочного принца у озера, она украдкой взглянула на Хюльдара и приметила на его лице страдальческое выражение.

За окном стемнело, зажглись фонари, и их желтоватый свет растекся по мокрому тротуару. Парковочное место, на котором стояла машина Орри, пустовало. Ледяной дождь прекратился, но небо хмурилось, грозя разразиться снегом. Фрейя ругала себя за то, что приехала не на машине; перспектива долгого ожидания автобуса выглядела малопривлекательной, особенно теперь, когда у нее наконец-то высохла одежда.

— Извини за сегодняшнее утро. Я хотел бы сходить с вами в парк покормить уток.

Хотя вид из окна не вызывал желания написать о нем восторженное письмо домой, Фрейя продолжала делать вид, что любуется им.

— Не надо извинений. Мне было абсолютно все равно, придешь ты или нет. — Она изо всех сил постаралась говорить своим обычным голосом, чтобы он не подумал, будто ей обидно и досадно уступить его Эртле.

— Может быть. Но мне не все равно.

Чуточку подавшись назад, Фрейя увидела себя и отразившийся в стекле коридор за собой. Хюльдар стоял с закрытыми глазами, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Если б она не слышала его, то подумала бы, что он уснул.

— Ну и ладно. — Она снова прижалась лицом к окну.

— Бросаю пить.

— Как-то уж больно круто. — Круглое облачко ее дыхания легло на стекло и моментально испарилось. — Что с Трёстюром? Где он? Разве он не должен быть сразу после Сигрун? Мне надо домой. — Вообще-то никаких планов на вечер она не строила, но все лучше, чем болтаться здесь. Да и Молли проголодается, хотя Фрейя и покормила ее перед прогулкой с Сагой. Мысль о собаке потянула за собой образ софы, и она почувствовала, что готова свалиться и уснуть.

— Сигрун ушла раньше, чем предполагалось. Трёстюр будет минут через десять-пятнадцать.

Отражение Хюльдара открыло глаза и смотрело на нее.

Фрейя тихонько вздохнула. Неужели ей так и придется стоять здесь целых десять минут, слушая нытье Хюльдара?

— Как думаешь, сколько времени все это займет?

— Немного. Ничего нового он нам, скорее всего, не сообщит. — Хюльдар тоже вздохнул. — Из Лондона звонила жена Кольбейна, сказала, что он не отвечает. Тоже пропал. Наверное, придется обыскивать дом. Хотел бы я знать, как это все связано…

— Так, может, я уйду? Потихоньку? Или ты напишешь на меня рапорт? — Обида была еще слишком свежа, и в ее голосе прорезались горькие нотки.

— Уйти сейчас ты не можешь. И рапорт на тебя я писать не буду. Я сам позвонил в Дом ребенка, потому что ты не отвечала. А что еще оставалось?

— Оставить меня в покое.

Оба замолчали. Хюльдар снова закрыл глаза, Фрейя продолжала смотреть в окно. Время от времени по улице, разбрасывая снеговую кашу, проносился автомобиль. Фрейя уже решила вернуться домой на такси, чтобы не мокнуть на остановке в ожидании автобуса.

— Будешь «Опал»? — Вопрос прозвучал настолько абсурдно, что Фрейя повернула голову.

Хюльдар с надеждой смотрел на нее.

— Нет, спасибо. — Она собиралась добавить что-нибудь язвительное, но в последний момент сдержалась. Что толку пикироваться? Он сделал то, что сделал. В конце концов, в отношениях они не состояли.

— Можно еще раз извиниться? — Хюльдар закрыл пакетик леденцов.

— Тебе не за что извиняться. И мне это совершенно не важно. — Ее спокойное безразличие действовало на него сильнее, чем если б она злилась или предавалась отчаянию.

Хюльдар не ответил. Убрал пакетик в карман и кивнул. Прядка волос упала ему на глаза, он отбросил ее резким кивком, и она увидела, что лицо его печально. Фрейя смягчилась и уже хотела попросить конфетку, но тут на лестнице зазвучали шаги, и они оба обернулись. Это был Трёстюр, которого сопровождал полицейский. Хюльдар выпрямился, и тень уныния моментально слетела с его лица. Он выглядел уже почти нормальным, здороваясь с Трёстюром, который словно не заметил протянутой руки.

Не в первый уже раз этот парень изображал анархиста, которому на все и на всех наплевать. Агрессивность выразилась и в прическе «ирокез», которая за время опроса проявила тенденцию клониться вбок. Тонкая кожаная куртка и рваные джинсы определенно не соответствовали погоде. На ногах красовались высокие ботинки из искусственной кожи с длинными и грязными, волочащимися по полу шнурками. Глаза он раскрасил черным до самых скул, так что оставалось только догадываться, сделано это намеренно, или так размазалась краска. Кожа выглядела нездоровой; левая ноздря, где была шпилька, воспалилась. Исчезло и кольцо. Возможно, в носу возникло заражение. Без привычного пирсинга Трёстюр, при всей своей боевой раскраске, выглядел почти по-детски уязвимым.

— Сюда. — Хюльдар указал на дверь в комнату для допросов и по привычке положил руку на плечо Трёстюру, но тот, как и его сестра ранее, проворно от нее уклонился.

Интервью началось практически повторением разговора с Сигрун. Те же вопросы, те же ответы. «Нет» и снова «нет». Он ничего не знает, имена, которые называют, ему не знакомы. Фрейя слушала молча, ожидая, пока придет ее очередь.

Конечно, Трёстюр был человеком совсем другого типа, нежели его сестра: угрюмый, скрытный, агрессивный. Чтобы он открылся, требовалось чудо. В комнате было душно, и только запах лакричных леденцов, которые упрямо жевал Хюльдар, облегчал положение.

— Расскажите о вашем дедушке. Вы были близки?

Трёстюр находился дальше от стола, чем его сестра; сидел, расставив ноги и сложив руки на груди. Не в первый уже раз он напомнил Фрейе дикого зверя, старающегося занять больше места и тем самым компенсируя физические недостатки и слабость.

— И да, и нет. Он умер несколько лет назад. А какое это имеет значение?

Хюльдар не ответил.

— Насколько я понимаю, у вас нет водительских прав. По крайней мере, вас нет в регистре. Это так?

— Ну да. — Трёстюр опустил руки. До того он сидел неподвижно, как статуя. Похоже, вопрос заставил его нервничать. Но почему?

— Но вот у вашей матери водительские права есть, не так ли?

— Да. Может быть. Только машины у нее нет.

— Машины у нее действительно нет. — Краем глаза Фрейя заметила, что Хюльдар улыбнулся. — Но на днях она брала машину в аренду. Вы знали об этом?

Трёстюр стиснул губы и снова сложил руки на груди. Фрейя подумала, что руки у него дрожат, и он пытается скрыть этот факт.

— Нет.

— То есть вы не можете сказать, зачем она это сделала?.. Видите ли, мы связались со многими агентствами по аренде автомобилей, и ни в одном из них нет записи о том, что машину предоставляли ей раньше. Возможно, то было какое-то особое событие. Уборка, например? Кстати, она взяла «Универсал».

— Не представляю, зачем ей понадобилась машина.

— Неужели? — Хюльдар помолчал. — Что ж, надеюсь, мы выясним это, когда поговорим с ней. Как думаете?

— Не знаю. Меня это не колышет.

— Ладно. Давайте на этом остановимся. Вернемся к вашему деду. Вы ведь последний, кто видел его живым?

— Я видел его в тот день, когда он умер. Но я понятия не имею, видел его кто-то после меня или нет.

— Вы продавали туалетную бумагу, чтобы заработать денег?

— Да. Типа того.

— Можете вспомнить, на что собирали деньги?

— Нет, это ж было чертовски давно… На что-то, связанное со школой. Не помню, что именно. Может, на поездку…

— Неужели? — Хюльдар изобразил преувеличенное удивление. — Так вот, мы навели справки в вашей школе, и выяснилось, что у них уже много лет действует правило, согласно которому ученикам не позволяется заниматься фандрайзингом. Странно, да? Подумайте; может быть, дадите другой ответ… Как видите, полиция не сидела сложа руки.

— Нет. Я же сказал, что не помню. Должно быть, на что-то еще.

— Да, может быть. — Хюльдар медленно кивнул. Трёстюр смотрел на него как ни в чем не бывало, но в конце концов все же опустил глаза. — В ночь на среду гроб вашего деда выкопали из могилы на кладбище в Хапнарфьёрдюре. Вы имеете к этому какое-то отношение?

— Нет, — быстро ответил Трёстюр, не выказав ни намека на удивление, хотя известие должно было стать для него новостью.

— Произошло это вечером того же дня, когда ваша мать взяла в аренду «Универсал». — Трёстюр промолчал, и Хюльдар продолжил: — Смотрю, вы не удивлены. Не знаю, что бы чувствовал я, если б это был мой дедушка. Наверное, захотел бы узнать больше. Или вы уже слышали об этом раньше?

На этот раз Трёстюр подумал перед ответом.

— Да.

— Где?

— Не помню.

— Для молодого человека вы поразительно забывчивы. — Хюльдар не спускал глаз с Трёстюра. — У меня сложилось впечатление, что вы не питали теплых чувств к своему деду.

Трёстюр вскинул голову, и его глаза полыхнули злостью.

— Во-первых, он не был мне дедушкой. Он был отчимом моего так называемого отца. И, насколько мне известно, если тебе кто-то не нравится, это еще не преступление. Что, арестуете меня за это?

— Нет. Если я вас арестую, то за что-нибудь более серьезное. — Хюльдар немного расслабился. — Но мне вот что интересно. Почему вы, когда попытались продать… что там было?.. да, туалетную бумагу — обратились именно к нему, хотя он вам не нравился?

— Ты что, тупой? — Трёстюр успокоился, к нему вернулась привычная бравада. — Думаете, продавцу обязательно любить своих клиентов? Я связался с ним, потому что знал: он будет покупать. Вот и всё. Вам, свиньям, что, заняться больше нечем, кроме как копаться в засохшем дерьме?

Фрейя внимательно наблюдала за Хюльдаром, ожидая его реакции, но детектив как будто пропустил оскорбления мимо ушей. Возможно, для полицейских такое было делом привычным. Когда он заговорил снова, голос его звучал спокойно и естественно.

— Полегче, мальчик.

— Я не мальчик.

— Нет? Тогда и веди себя соответственно.

Секунду-другую все молчали. Как несправедливо, подумала Фрейя. Трёстюр не родился каким-то злодеем, и если был связан с этими преступлениями, то из-за того, что с ним случилось. Проживи он нормальное детство, не сидел бы сейчас здесь. Ей не терпелось выбраться из этой тесной, давящей комнаты, вернуться домой, хлопнуться на продавленную софу и посмотреть фильм с большой чашкой попкорна в руках. Предпочтительнее, такой фильм, в котором плохие парни понесут заслуженное наказание, а их жертвы выйдут из всех передряг без единой царапины.

— Вернемся к письму, которое вы положили во временную капсулу. У вас было достаточно времени вспомнить все сопутствовавшие этому обстоятельства. Мне хотелось бы услышать, что подтолкнуло вас написать то письмо, и кого вы обозначили перечисленными в нем инициалами.

Трёстюр сидел неподвижно, как статуя, стиснув зубы, как недавно Хюльдар.

— Я уже говорил, что не помню.

— Не помните? Ну конечно нет. Тогда послушайте, что мы об этом думаем. Мы считаем, что БТ означает Бенедикта Тофта, К — Кольбейна Рагнарссона, а ЙЙ — Йоуна Йоунссона. Бенедикт убит, Кольбейн пропал без вести, ваш отец, Йоун, — тоже. Ситуация изменилась, и теперь дело выглядит гораздо серьезнее, чем при нашей последней встрече. Так что прошу вас прекратить дурачиться и сказать, кто стоит за инициалами ПВ, С и Э. Нам необходимо найти этих людей. Срочно.

Трёстюр упрямо молчал, и Фрейя, глядя на него, пыталась представить, что происходит в его голове. Ни на секунду она не могла поверить, что он не помнил содержания письма, а его реакция выдавала тот факт, что он скрывал что-то. Но что? Глядя на этого болезненно худощавого молодого человека в панковских джинсах, трудно было поверить, что он физически способен убить нескольких человек, хотя, конечно, размеры и физическая форма решают не всё.

Было бы, конечно, легче, если б все склонные к насилию люди были в чем-то похожи. Размышления вернули ее к исходной мысли: дети не рождаются плохими — ни Трёстюр, ни кто-либо еще.

— Отвечайте на вопрос.

— Я не помню, о чем тогда думал. С тех пор прошло десять лет. Вы помните свои школьные работы десятилетней давности? И вообще, какого черта я здесь делаю?

— Вы приглашены для интервью в рамках уголовного расследования. Вы и ваша семья связаны с этим делом множеством нитей. Вы влипли по-крупному и так легко не отделаетесь. Слышите, что я говорю?

— Мы всё, закончили? Я могу идти? — Трёстюр обратился к Фрейе.

— Нет, не можете. И мы еще не закончили. Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю.

Сердитый тон и строгие указания Хюльдара не произвели на парня ни малейшего впечатления. Он смотрел на Фрейю, а ей ничего не оставалось, как изображать безразличие в ответ на злобную ухмылку Трёстюра.

Хюльдар предпринял еще один заход.

— Ладно. Пусть будет по-вашему. Надеюсь, когда мы встретимся в следующий раз, вы будете под арестом. Прямо сейчас эксперты работают с арендованным «Универсалом». И если обнаружится, что в машине побывали вы, Бенедикт, Кольбейн или даже только гроб, ни один судья не откажется подписать ордер на арест. И не только для вас, но и для вашей матери. А может быть, и сестры.

Судя по тому, как дернулась у Трёстюра щека, слова полицейского достигли цели.

— Дело нешуточное, и если вы продолжите упорствовать и запираться, нам придется сделать вывод, что вам есть что скрывать. — Хюльдар взял паузу, чтобы припугнуть сердитым взглядом молодого человека, который из последних сил притворялся, что речь идет не о нем. — Объясните мне, что означают татуировки у вас на руках?

— Ничего. И вас это никак не касается.

— Ultio dulcis. Разве это не переводится как «Месть сладка»?

Трёстюр пожал плечами.

— Не помню.

— Помните. Конечно, помните. Она же у вас каждый день перед глазами. Какую месть вы имели в виду, когда делали себе это пожизненное клеймо? Оно имеет какое-то отношение к тем людям, инициалы которых указаны в вашем письме?

— Не ваше дело.

В дверь постучали, и Гвюдлёйгюр, просунув голову, попросил Хюльдара на минутку. Фрейя осталась наедине с Трёстюром. Если они задумали сыграть в злого и доброго полицейского, то забыли предупредить ее. Между тем татуированный молодчик нагло смотрел Фрейе в глаза, явно рассчитывая вывести ее из себя. В какой-то мере ему это удалось. Из коридора доносились голоса. Звучали они серьезно, но, возможно, ей это только казалось. Фрейя уже начала подумывать, что, когда Хюльдар вернется, интервью будет свернуто. Либо они нашли в машине какую-то улику и Трёстюра отведут сейчас в камеру, либо на парня ничего нет и его придется отпустить. Если так, то сейчас у нее последний шанс задать вопрос, который давно не дает ей покоя.

— Раз уж мы одни, скажите мне кое-что. Ваш отец обижал вас или вашу сестру, когда вы были детьми? До нападения на Ваку? Если да, то защищать его нет никакого смысла. И если вы сделали что-то, то отношение к вам может измениться в лучшую сторону в зависимости от серьезности правонарушения. Я работаю в Доме ребенка и знакома с такого рода делами. Знаю, как трудно их обсуждать.

Трёстюр засопел от злости.

— Ты — тупая сука…

Схватившись за край стола, он поднялся и навис над Фрейей. Его искаженное ненавистью лицо оказалось в опасной близости. Хоть бы Хюльдар поскорее вернулся, подумала она. Комната как будто сжалась, а дверь отъехала. И что делать, если он набросится на нее? Вскинуть руки, чтобы защититься от ударов? Фрейя перевела дух. Нет. Она собралась с силами. Нет, ему ее не запугать. Пусть только попробует напасть — она даст отпор. Они примерно одного веса, но он в гораздо худшей физической форме.

— Так, значит, вы считаете меня тупой сукой… А теперь, пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Я отвечу. И мой ответ — нет. Ни со мной, ни с Сигрун ничего не случилось. Нас никто не тронул. Так что засуньте это все себе в задницу.

Фрейя едва не рассмеялась. В последний раз это выражение она слышала, наверное, в школе. Продолжать разговор в таком стиле было бесполезно.

— Что случилось с Сигрун? Как ваша сестра лишилась пальцев? Нам сказали, что виноваты вы. Это так?

— Господи. Да вы здесь все тупые. И ничего не знаете. Ни хрена. Тупьё драное…

Дверь открылась, и в комнату вошел Хюльдар. Трёстюру было приказано убираться, но оставаться в городе, поскольку в ближайшее время его вызовут еще раз. Парень вскочил и ринулся к двери, по пути нарочно толкнув в плечо Хюльдара, который нахмурился, но отвечать не стал. Фрейя поймала себя на том, что сыта всем происходящим по горло. Слишком много криков и обвинений для одного дня.

— Кое-что случилось. Меня срочно вызывают. С его матерью поговорим завтра, а сейчас можешь идти.

Фрейя вышла в коридор — и мгновенно ожила, вдохнув свежего воздуха. Пробормотав под нос «до свидания», она направилась к лифту, но сделала лишь несколько шагов, когда услышала голос Хюльдара:

— Извини за сегодняшнее утро. Все пошло наперекосяк.

Она подняла руку, помахала, но не оглянулась. Похоже, сдаваться он не собирался. Но что касается ее, то между ними все закончилось, так толком и не начавшись.

В ожидании такси возле полицейского участка Фрейя снова задумалась о Трёстюре и Сигрун. Похоже, она все же ошибалась в своих предположениях. Оба категорически отрицали какое-либо насилие со стороны отца, и даже сам вопрос воспринимали как оскорбительный и возмутительный. Возможно, Йоунссон и впрямь не трогал их даже пальцем, и нападение на Ваку было единственным эпизодом такого рода. Возможно, все ее представление об этом деле основывалось на неверных посылках. И — что еще хуже, — возможно, вместе с ней ошибался Хюльдар и вся следственная группа; и тогда они шли в совершенно неверном направлении…

Подъехало такси. Фрейя села. Впервые за долгое время она пребывала в полном смятении.

Глава 29

Хюльдар чувствовал себя совершенно разбитым; казалось, стоит только моргнуть, и он отключится, как электричество. План — лечь пораньше спать, встать на рассвете и позаниматься в спортзале — пошел насмарку.

Печально. Хюльдар собирался надеть боксерские перчатки и задать перцу «груше» в подвале, выпустить пар, избавиться от раздражения и разочарования, накопившихся за последние дни и недели. От недовольства самим собой. Но при том, как все складывалось, он мог бы считать себя счастливчиком, вернувшись домой хотя бы до полуночи. А еще большей удачей было бы найти время на спортзал до окончания расследования.

Впереди не маячило ничего, кроме бесконечной работы, недосыпания и гложущего чувства вины. Если ему и повезло в чем-то, так это в том, что желудок более или менее пришел в норму к тому моменту, когда он прибыл на место и увидел тело Кольбейна Рагнарссона.

— Хочу заказать пиццу. Вам какую? — Слышать, что говорит Гвюдлёйгюр, мешал противогаз. Как на младшего в группе, поручения такого рода неизменно возлагались на него, но до сих пор он не подавал и виду, что воспринимает их чем-то унижающим его достоинство. Все понимали, что однажды Гвюдлёйгюр взбунтуется, но к тому времени его роль, скорее всего, будет готов принять новобранец помоложе.

— Любую, лишь бы побольше мяса с кровью и сыра. Да, и пиво. — Хюльдар застегнул парку и приготовился выйти на свежий воздух. Пришла его очередь нести караул. Служба эта в большинстве случаев не считается почетной, но в данных обстоятельствах желающих исполнять ее нашлось бы немало. Работать в непосредственной близости от трупа — занятие не из приятных, тем более что труп являл собой жуткое зрелище. Каждый раз, заглядывая в кухню, где Кольбейн встретил свой конец, Хюльдар думал о том, что бедняга, наверное, предпочел бы умереть от сердечного приступа.

— О’кей, еще мяса и пиво.

— Насчет пива я пошутил. Возьми колы. А еще лучше — две. Нет, три. — Хюльдар натянул на голову вязаную шапочку. Ему не терпелось поскорее выйти на мороз, вдохнуть свежего воздуха. Даже противогаз не справлялся с тошнотворной, выворачивающей наизнанку вонью. Эртла приказала открыть все окна, хотя это и шло вразрез с инструкциями. Но ничего другого не оставалось. Люди отнюдь не горели желанием входить в дом из-за страха перед отравлением, но и позволить себе такую роскошь, как подождать до утра, пока мерзкий запах рассеется, не могли.

— Три колы. — Гвюдлёйгюр добавил три строчки на порядком исписанный листок и поднял голову, отчего сразу стал похож на громадное насекомое.

— На улице можешь его снять. — Они стояли в прихожей; внутренняя дверь была закрыта, наружная чуточку приоткрыта.

— Ох. — Глаза его за двумя большими жучьими очками расширились, но вместо того, чтобы последовать примеру старшего коллеги и сорвать противогаз, он на секунду задумался, а потом аккуратно освободил крепления. — Уф, как же приятно от него избавиться…

Хюльдар толкнул наружную дверь, шагнул за порог и полной грудью вдохнул ночной воздух. Держа в руке маску, Гвюдлёйгюр вышел следом и скопировал ту же процедуру. Хюльдар положил противогаз на пол.

— Как можно вытворять такое с живым человеком? — Гвюдлёйгюр достал из кармана телефон, чтобы заказать пиццу.

— Не спрашивай. Уму непостижимо. — Хюльдар сделал еще один глубокий вдох. Да, бывает, что глоток воздуха лучше сигареты. — Что слышно, эксперты еще долго будут возиться?

— Не знаю. С ними там Эртла, но все ждут новостей. Я заглянул, хотел спросить, какую им пиццу заказать, так она как заорет…

В другой ситуации Хюльдар улыбнулся бы, но сейчас имя начальницы не вызвало у него особого интереса.

— А как вы собираетесь это устроить? Где будем есть? Там? В противогазах?

— Нет, заправимся в машине.

Гвюдлёйгюр еще не набрал номер пиццерии. Хитрец затягивал разговор, чтобы подольше остаться на свежем воздухе.

— Обойдемся. А вот у них там аппетита наверняка нет. — Хюльдар повернулся и еще раз оглядел небольшой домик, в котором Кольбейн жил со своей супругой и который та, вероятно, постарается поскорее продать. По мнению разговаривавшего с ней полицейского, долго горевать она не станет. Получив известие в Лондоне, где отдыхала с подругами, женщина немножко поплакала в телефон, а потом начала расспрашивать о состоянии кухни. Не повредила ли комнату соляная кислота, которой убийца полил тело мужа? Особенно ее беспокоил пол.

Каким бы неуместным ни показался вопрос, он служил, пожалуй, указанием на то, что она инстинктивно цеплялась за то, что могла понять. Вряд ли кто-то, чей супруг принял столь ужасную смерть, нашел бы в себе силы принять случившееся во всей полноте. Куда проще и легче сосредоточиться на деталях. Таких, как пол.

Взбодренный морозным воздухом, Хюльдар решил рискнуть и сунул руку в карман, в поисках оставшихся после вчерашнего сигарет. Мятая пачка промариновалась пивом, запах которого ощущался даже в дыме.

— Ты звонить собираешься? Люди там от голода умирают.

Гвюдлёйгюр набрал номер.

— Я в очереди, — сообщил он, хотя Хюльдар и не спрашивал. — Можно поговорить, раз уж все равно ждем.

О чем? Хюльдар снова затянулся. Жаловаться мальчишке на свои проблемы с женщинами он не собирался, хотя и понимал, что публика отзовется на малейший намек живейшим интересом. Его ночное приключение с Эртлой уже стало главной и самой пикантной сплетней дня. А поскольку поднимать эту тему в присутствии Эртлы никто из команды не решался, объектом соленых шуточек стал Хюльдар.

На все вопросы относительно этого маленького приключения он отвечал одинаково, повторяя, что между ними ничего не было, и уже полагал, что отделался от любопытных весьма удачно, поскольку теперь у них хватало и других забот. Он опасался, однако, что, когда здесь все закончится, издевательства возобновятся с новой силой. Коллеги умело распознавали ложь, но и Хюльдар чуял вероятные ловушки и надеялся как-нибудь справиться.

— Где можно добыть соляную кислоту?

— Уж точно не в магазине. Да еще так много… — Гвюдлёйгюр поморщился.

— Если повезет, отследить покупку можно, наверное, через импортера. Или через магазин, где ее купили. Если ее действительно продают где-то литрами…

Хюльдар вспомнил про бензопилу — такую штуку не в каждом доме найдешь. Тем не менее выследить покупателя полиции до сих пор не удалось. Как не удалось и установить личность человека, купившего несколько метров стальной цепи. Возможно, та же история будет и с кислотой. Следующий шаг — проверить версию с кражей и цепи, и пилы, и кислоты. Но для начала нужно найти то место, где хранится и первое, и второе, и третье. Это может быть какая-то мастерская или подрядная фирма, а их в стране сотни.

* * *

— Попробуй только испачкать мне машину — убью. — Эртла сидела за рулем с куском пиццы в одной руке и банкой колы в другой.

Проведя почти все время в кухне, где подгоняла экспертов-криминалистов и патологоанатома, она уже не обращала внимания на кислотный запах, которым пропитались ее одежда и волосы. А вот Хюльдар и Гвюдлёйгюр старались задерживать дыхание, пока ели. Сидевшему впереди Хюльдару пришлось принять на себя основной удар. Он твердо решил, что ни в коем случае не сядет в машину к Эртле, но подчинился, когда она властно призвала его к себе. Коллеги, наблюдая за ним, подталкивали друг друга и многозначительно подмигивали. Все попытки подавить слухи провалились. Чтобы не остаться с боссом наедине, Хюльдар пошел на отчаянный шаг и втащил в машину Гвюдлёйгюра, поклявшись самому себе, что не станет обсуждать с Эртлой ничего, кроме расследования.

Пока шли, он успел предупредить младшего коллегу, что если тот умолкнет хоть на минуту, то ответит за это головой. Первоначальный план — посадить Гвюдлёйгюра впереди — сорвался сразу же: стоило юнцу открыть дверцу, как Эртла без церемоний отправила его назад. Симпатий у шефа бедняга явно не снискал, но благодарность Хюльдара заслужил — рот у него не закрывался ни на секунду.

— Время смерти установили? — спросил Гвюдлёйгюр, перемалывая кусок пиццы.

— Либо прошлой ночью, либо вчера поздно вечером. — Эртла выудила еще один слайс из коробки, устроившейся между двумя передними сиденьями. — Более точное время узнаем после вскрытия. Вот только с самим вскрытием могут возникнуть проблемы. Тело придется собирать с пола ложкой.

— Отпечатки пальцев?

— Ничего. То есть да, на мебели отпечатков много, но на пустых канистрах и на стуле, к которому его привязали, — ничего. Ярлычки удалены, а значит, убийца все-таки боялся, что они могут привести нас к нему. Это обнадеживает. — Эртла оглядела опустевшую улицу; обитатели соседних домов разошлись, по-видимому, отчаявшись установить причину присутствия полиции. — Впрочем, на отпечатки не стоило и надеяться. В наше время любой ребенок знает, как их не оставлять.

Короткой паузой тут же воспользовался Гвюдлёйгюр.

— А мы не ошиблись, не выставив полицейский пост у палаты Кольбейна?

Эртла обернулась и просунула голову между спинками кресел. Лица ее Хюльдар не видел, но сомневался, что она удостоила подчиненного милостивым взглядом.

— Ничего от этого не изменилось бы. И запомни вот что. Желающих облить нас дерьмом найдется немало, так что не будем добавлять свое. — Эртла снова посмотрела вперед. — Если кто и прокололся, то это больница. Откуда нам было знать, что они выпишут его, не предупредив нас? Да к тому же поздно вечером… В больнице ему ничего не угрожало.

— Ммм, — промычал Хюльдар, внося свой вклад в поддержание разговора и принимая на себя недовольство Эртлы. — Больница все еще утверждает, что за ним приехал кто-то из его конторы?

— Дежурная медсестра стоит на своем. Но исполнительный директор бухгалтерской фирмы — тот самый, который, по ее словам, звонил в больницу — категорически отрицает, что посылал за Кольбейном машину. Должно быть, убийца представился им. Узнать имя директора не составляет труда, а звонок принял не сам Кольбейн. В общем, у нас с этим делом полный облом.

— Какую-нибудь связь с Йоуном Йоунссоном нарыли? — Хюльдар посмотрел на жалкий кусочек пиццы в руке — он и не заметил, как расправился со своей долей. После первого слайса им овладела сонливость, и теперь глаза закрывались сами по себе.

— Пока что нет. Обыск дома ничего интересного не дал, а жена Кольбейна говорит, что ничего не знает. Никакого детского порно на компьютере нет; значит, через кольцо педофилов они познакомиться не могли. Но какая-то связь должна быть. Мы же видели его лицо, когда ты упомянул Йоунссона. Идиоту следовало уже тогда во всем признаться. Может быть, стоит показать фотографию трупа Торвальдюру, раз уж так уперся? Кто знает, не развяжет ли она язык упрямцу… — Эртла допила колу и смяла банку. — Да и других, кто до сих пор отказывается говорить, она может убедить. Господи, как же хочется пропустить стаканчик!

— Нарвешься на увольнение. — Шевелить языком становилось все труднее, но Хюльдар все же подумал, что идею, кроющуюся за этим намеком, нужно задушить в зародыше. Хотя, конечно, Эртла могла просто высказать пожелание без всяких задних мыслей.

— Чушь. Назови мне полицейского, которого уволили за такое. — Не дождавшись ответа, она добавила: — Вот то-то и оно.

— А что Торвальдюр? Его кто-нибудь охраняет? — поинтересовался Гвюдлёйгюр, протягивая руку за очередным куском пиццы.

— Нет. Предложение делали. Поганец отказался от охраны. Клянется, что не имеет к этому делу никакого отношения, а если мы настаиваем на охране, то лишь потому, что не верим ему. У нас с прокуратурой и без того отношения хреновые, не хватало только совсем разосраться…

— Я бы все-таки кого-нибудь послал. Тут определенно все замешано на мести, и, если что, желающие поквитаться с вами тоже найдутся. Оно вам нужно? Тем более что ваша работа — предъявлять людям обвинение.

— Тебя кто-то спрашивал? — рявкнула Эртла. Сопляк не только имел наглость бросить тень на ее способности руководителя, но еще и влез без приглашения в ее машину.

— Мы разговаривали с офисом прокурора. Они придерживаются того мнения, что если завяжутся слишком крепко, то может возникнуть конфликт интересов, и тогда им придется назначить новых следователей, а у прокуратуры и без того проблемы с бюджетом. У нас, кстати, то же самое. Где мы найдем средства, чтобы обеспечить этому наглецу круглосуточную охрану? Кроме того, в списке его инициалы не значатся.

Гвюдлёйгюр подался назад, прячась в тени, и Эртла повернулась к Хюльдару.

— Я им там сказала, без обиняков, чтобы завтра утром все файлы по тому давнему суду были у нас. Если нужно, пусть ищут хоть всю ночь. Те бестолочи в окружном суде Рейкьянеса отговариваются, мол, никаких материалов у них нет, так что давить на них бесполезно. Уж пусть прокуратура почешется да подвигает булками.

Хюльдар оптимизма Эртлы не разделял и очень сомневался, что прокуратура отыщет что-то за уик-энд. По его мнению, рассчитывать на что-то раньше вторника или среды не стоило. Но не будет ли слишком поздно? Не появится ли к этому времени еще один труп?

— Как насчет адвоката Йоуна? Возможно, у него нет больше тех файлов, но само дело он помнить должен. Возможно, он знает имя того ребенка — или детей, — который пострадал тогда. Возможно, он даже сможет сказать нам, где найти Йоуна. А если он не захочет с нами говорить, можно обратиться к семье. Если хочешь, я могу этим заняться и совсем не против потревожить их в выходные. Сомневаюсь, что они ходят по воскресеньям в церковь. — Этот короткий спич отнял у Хюльдара последние остатки резервов и завершился широким зевком.

— Если кто и услышит завтра слово Господа, будь уверен, это будет судья, — пообещала Эртла. — Но для общения с ним тебе понадобится медиум. Когда я разговаривала с теми недотепами в окружном суде и попросила организовать встречу с ним, мне ответили, что это невозможно. Оказывается, он ушел от них несколько лет назад. На повышение, в Верховный суд. А теперь вот кормит червей…

Хюльдар собирался отпустить подходящую случаю ремарку, но удержать ее в памяти не смог. Он откинулся на спинку кресла, заморгал и почувствовал, как последний кусочек пиццы выскользнул из пальцев. Сон объял его, и он уже не слышал, как Эртла выгнала Гвюдлёйгюра из машины.

Глава 30

Из всех, кому было приказано явиться на работу в воскресенье, Хюльдар явился последним — сказался недосып прошлой ночи. Организм вел строгий учет часов отдыха и, как только возникал дефицит, предъявлял свой безжалостный ультиматум. Будильник телефона был бессилен перед лицом этого аудита, когда зазвонил в назначенное время, задолго до рассвета. Пошарив рукой по прикроватному столику, Хюльдар сбросил его на пол, и теперь через экран пролегала трещина. Всплыв наконец из глубин сна, он ощутил себя отдохнувшим. И даже чувство вины съежилось и затаилось. А уж после горячего душа, побрившись, он почти вернулся в человеческое состояние.

Хорошее настроение держалось недолго. Поначалу Хюльдар думал, что коллеги окрестят его из-за опоздания Спящей Красавицей. Позже, сев на часок за стол, он понял, что они обсуждают его сидение в машине Эртлы. Тогда Хюльдар очнулся один; Эртла и Гвюдлёйгюр вернулись в дом с остальной командой. Потерев закоченевшую шею, он припомнил, как она пыталась его разбудить, как гладила по волосам и щеке… Какое счастье, что у нее ничего из этого не вышло!

— Эй, Спящая Красавица! — Один из коллег, держа в руке чашку с кофе, насмешливо ухмылялся за ближайшим столом. — Эртла сегодня не в духе. Что, кто-то не сумел исполнить мужской долг прошлой ночью? Разоспался, а? — Язвительную подколку сопровождал смешок.

Хюльдар не ответил, но почувствовал, как истощается с каждой минутой и без того скромный запас терпения. Что ж, следующему, кто захочет продолжить в том же духе, придется оторвать башку. Обработать его, как боксерскую грушу, — не единственный способ выпустить пар.

Решение Эртлы дать ему отоспаться в ее машине, пока другие вынуждены терпеть вонь в доме, лишило Хюльдара последнего шанса сделать вид, что между ними ничего не было. С любым другим, кто уснул бы за рабочим столом, она поступила бы просто и, не задумываясь, вылила на голову чашку кофе, а не стала бы шикать на тех, кто осмелился его потревожить.

— Ты чего смотришь? — раздраженно спросил Хюльдар, отрывая глаза от экрана; потом, вспомнив, чем обязан Гвюдлёйгюру, сбавил тон. — Извини, надо позвонить кое-кому.

— Конечно. — Гвюдлёйгюр смущенно улыбнулся. — Хотел только сказать, что знаю, как умер тот судья, Ингви Сигюрхьяртарсон. Пока это только предположение, но я практически не сомневаюсь.

— Выкладывай. — Хюльдар только обрадовался задержке; разговор с Эртлой был не единственным, которого он опасался.

Накануне, когда мысли тормозили в тумане усталости, потревожить адвоката в воскресный день казалось сущим пустяком, но теперь момент пришел, и он не мог решить, что сказать. Он был не в том настроении, чтобы терпеть снисходительные упреки или намеки на непозволительность звонить в нерабочее время. Но поскольку никаких документов из прокуратуры не поступило, то и выбирать было не из чего.

— В извещении о смерти сказано, что умер он внезапно. Верховный суд выпустил короткий пресс-релиз, в котором констатируется только факт смерти, а далее говорится о его образовании и карьере. Я также познакомился с некрологами. Их тонны. Но ни в одном не сказано, от чего же он умер; большинство тему замазывают или просто упоминают о преждевременной смерти.

— У меня такое уже было. Один приятель покончил с собой, и никто, чтобы не причинять боль родителям, не говорил, что он убил себя сам. — Гвюдлёйгюр перевел дух. — Лично я думаю, что судья совершил самоубийство. Непохоже, что он имел отношение к этому делу, но все равно как-то немного странно.

— Когда это было? — Хюльдар мало что знал о некрологах и извещениях о смерти и не мог решить, верно ли заключение Гвюдлёйгюра и насколько оно важно.

— Относительно недавно. Два месяца назад.

Получалось, что свой шанс поговорить с судьей они упустили. Опоздали всего-то на два месяца. Подозрительно.

Неужели он знал о надвигающейся грозе и решил уйти сам? По меньшей мере странное совпадение…

— Женат был?

— Да.

— Хорошо. Позвони вдове и расспроси, что случилось. Выясни, как он умер.

— Что? — ужаснулся Гвюдлёйгюр.

— Вперед. Ты сможешь. Вспомни, как разговаривал с родителями того своего друга на похоронах. Слова выбирай осторожно. Эта женщина наверняка еще оплакивает мужа. Скажи ей правду — что его имя всплыло в ходе расследования, хотя, конечно, его ни в чем не подозревают.

— Ладно, — кивнул побледневший как смерть Гвюдлёйгюр. — Только дайте мне минутку… подготовиться. — Он сел и исчез из виду.

Хюльдар потянулся к телефону.

Адвокат ответил после третьего гудка. Голос его звучал так, словно он возлагал на предстоящий разговор большие надежды.

— Ждал от вас звонка. Значит ли это, что его нашли?

— Извините… вы сказали, что ждали этого звонка?

— Да. А разве полиция не объявила Йоуна в розыск? Я решил, что вы его поймали, а он попросил уведомить меня. Что он натворил на этот раз?

— В розыск Йоунссона объявили, потому что после освобождения его никто не видел, — быстро сориентировался Хюльдар. — Вообще-то я звоню вам по другому делу.

— Так он вышел? Боже, как летит время…

— Хотите сказать, что вы не знали?

— Нет. Подумал, что он сбежал и вы его ищете. Я не слышал о нем с тех пор, как приговор вернули в Верховный суд.

— Что? — Хюльдар покопался в лежавших возле компьютера исписанных листках. — Мне сказали, что вы переписывались. Обсуждали, как я полагаю, его дело. Так, по крайней мере, говорило тюремное начальство.

— Кто? Я? Никогда ему не писал и ничего ему не посылал. Они, должно быть, что-то перепутали.

Хюльдар вскинул брови. В голосе адвоката слышалась не только уверенность, но и удивление. Похоже, он и впрямь ничего не писал.

— Вероятно, я неправильно их понял. Впрочем, звоню не поэтому. Не могли бы вы рассказать о том времени, когда окружной суд Рейкъянеса оправдал вашего подзащитного? У нас возникли затруднения с получением информации о том процессе, и я наделся, что вы не откажетесь поделиться подробностями. Понимаю, сегодня воскресенье, но дело неотложное.

— Ясно. Могу я спросить, с чем связана эта неотложность?

— С ведущимся сейчас расследованием одного серьезного происшествия.

— Бенедикт Тофт.

— Да. В том деле, о котором я упомянул, он выступал от стороны обвинения. Мы пытаемся установить, не могла ли его работа иметь отношение к убийству.

— То есть вы думаете, что убийца — Йоун Йоунссон?

— Может быть. Это одна из версий. Вы помните, как проходил суд? У вас сохранились какие-то бумаги?

— Разумеется. Все документы до сих пор у меня. Никогда ничего не выбрасываю. Вы можете получить копии любых бумаг, кроме тех, которые касаются моих конфиденциальных отношений с клиентом.

— Спасибо, мы были бы весьма признательны; но поможет и краткое резюме. Сейчас нам известно лишь, что речь на процессе шла о сексуальном насилии в отношении несовершеннолетних.

— Понятно. С этим проблем не будет. Само дело было настолько необычным, что врезалось мне в память, хотя времени прошло немало. — Хюльдар услышал шаги на другом конце линии, звук закрывшейся двери и скрип кожи — адвокат, похоже, сел. Что-то звякнуло. Кубики льда? Он представил мужчину со стаканом виски. Оно и к лучшему, ведь алкоголь развязывает язык. — Йоуна обвиняли в насилии над его собственными детьми, сыном и дочерью. Их имен я не помню. Началось с того, что девочка — ей было шесть — пошла в школу и рассказала учительнице. Случай весьма необычный. Детям предлагают рассказать в классе о родителях — кто они, где работают, — а она, должно быть, поняла вопрос по-своему. Прежде чем учительница успела ее остановить, девочка описала определенные действия, изложив их, скажем так, довольно откровенно. Учительница отвела ее в сторонку, расспросила, выслушала всю историю и, убедившись, что ребенок ничего не придумал, отвела ее в полицию.

— Никаких письменных свидетельств этого не обнаружено.

— Меня это не удивляет. Учительница, судя по ее показаниям в суде, — особа серьезная. Полиция в Хапнарфьёрдюре даже слушать ее не стала, и тогда она отправилась в Рейкьявик и рассказала все там. С этого и началось. В награду за настойчивость она получила письмо из школы с уведомлением об увольнении. Невероятно.

Хюльдар снова порылся в бумагах, нашел страницу с записью вердикта окружного суда и, отметив дату, произвел несложную арифметическую операцию.

— Я правильно понимаю, что, когда заявление подали в полицию, девочке было шесть лет, а суд начался чуть менее года спустя? Все произошло необычайно быстро…

— Да, случай практически беспрецедентный. Но что было, то было. Следствие велось из рук вон плохо и в необъяснимой спешке.

— И его отпустили? Но как такое возможно, если девочка не изменила показания?

— Уверяю вас, с показаниями был полный порядок. Но ее брат настаивал, что отец невиновен, что он не прикасался ни к нему, ни к сестре. Разумеется, его заявление наполовину ослабило ее показания. Но прокурор оставил этот факт без внимания. Не задал мальчику ни одного вопроса. Прокурором, разумеется, был Бенедикт Тофт. Мне даже показалось, что он не заинтересован в победе. Не было подано ни одной апелляции. Мне пришлось сдерживаться, чтобы не вмешаться и не выступить от лица обвинения. Многое так и осталось неисследованным.

Весь процесс произвел на меня неприятное впечатление. Но мать девочки поддержала заявление сына, представитель социальной службы Хапнарфьёрдюра представил положительный отчет, назначенный местными властями детский психолог сказала, что девочка, возможно, все сочинила. Суд продолжался полдня, после чего все закончилось. Имени учительницы даже не оказалось в списке свидетелей, и ее показания никто не услышал. Решение объявили через две недели, и — что вы думаете? — Йоун Йоунссон был оправдан. Я не горжусь той победой и не удивился, когда годом позже Йоун совершил похожее преступление. Но, конечно, намного более серьезное. Знаете, в то время суды сильно отличались от нынешних. — Снова звякнули кубики.

— Что же, по-вашему, там происходило?

— Ну, у меня есть кое-какие подозрения, но они основаны только на интуиции. Не уверен, что мне стоит делиться ими с вами.

— На данном этапе мы будем благодарны за любую информацию. Убит еще один человек, Кольбейн Рагнарссон, и есть третий, личность которого пока не установлена. Мы предполагаем, что опасность грозит и другим.

— Вы сказали… Кольбейн Рагнарссон?

— Да. Вы его знали?

— Почти уверен, что Кольбейном звали представителя социальной службы Хапнарфьёрдюра. Еще раз, как его фамилия? Обвинитель не вызывал его для дачи показаний, хотя имел на то все основания. Он был кем-то вроде руководителя отдела в совете Хапнарфьёрдюра и не имел квалификации социального работника. Такого рода нарушений было предостаточно.

— Что скажете о судье? Разве он не должен был задавать вопросы, которые не задал обвинитель?

— Должен был, но не задал. Ингви Сигюрхьяртарсон, как и прокурор, не выказал к делу ни малейшего интереса. Что тоже очень странно. Даже не представляю, как интерпретировать его избрание в Верховный суд, случившееся, кстати, вскоре после того процесса. Возможно, он знал о предстоящем повышении и думал о чем-то другом.

— Ингви Сигюрхьяртарсон недавно умер. Вы уже слышали?

— Да. В судах ходили разные слухи.

— Слухи? Какие же?

— Не люблю передавать сплетни… — Адвокат вздохнул, и в ухе у Хюльдара щелкнуло. — Не придавайте этому большого значения, но, по слухам, он покончил жизнь самоубийством.

Значит, Гвюдлёйгюр был прав.

— Как? — Случаев, когда убийство выдавалось за самоубийство, было немало, и преступник, которого они искали, вполне мог проделать нечто в этом роде.

— Насколько я понял, он утонул в море. Сам вошел в воду. — Адвокат помолчал, потом добавил: — Но, повторяю, я не считаю источник этой информации надежным.

— Понимаю. — Хюльдар решил, что на этом можно и закончить, но потом вспомнил, что один вопрос так и остался без ответа. — Вы сказали, что у вас были кое-какие сомнения относительно первого суда и предположения, почему он превратился в такую пародию? Можете сказать, какие?

Адвокат холодно рассмеялся.

— Я думаю, что заявлю о конфликте интересов, если или когда Йоуна арестуют за эти убийства. Буду только рад, если его снова посадят. Не испытываю ни малейшего желания снова его защищать. — Судя по звукам на другом конце линии, там повторилась уже знакомая процедура. — В то время у меня сложилось впечатление, что к делу был причастен отец — или, вернее, отчим — Йоуна. Доказательств нет, если не считать того факта, что он был большой шишкой в Хапнарфьёрдюре. Едва ли не мэром.

— Эйнар Адальбертссон был председателем городского совета. Но имел в свое время большое влияние, председательствовал в различных ассоциациях, имел политические связи.

— Верно. В свете всего этого невозможно не задаться вопросом: кто же принял странное решение послать Кольбейна представлять в суде местные власти? И что там насчет психолога? Была ли она беспристрастна? Обвиняемый являлся приемным сыном человека, который, в сущности, был ее работодателем.

— Но если Йоун — приемный сын Эйнара, то получается, что Сигрун — его внучка. Что случилось с ней? И с ее братом Трёстюром? — Хюльдар не мог понять, почему дедушка был более склонен снять с крючка приемного сына, чем защитить от насилия внучку.

— Хороший вопрос. Эйнар присутствовал на суде, и я помню, что наблюдал за ним, когда девочка давала показания. Я все думал, что он чувствует. Не очень-то весело слушать, как твоя внучка рассказывает в подробностях о том, что вытворял с ней твой приемный сын, ее отец. Будь я на его месте, не задумывался бы о том, чью сторону принять.

— Согласен.

— И последнее. Насколько я понимаю, Эйнар и судья состояли в приятельских отношениях. Эйнар и обвинитель тоже. Вот и еще одно несоответствие.

— Разве судья не обязан был заявить о конфликте интересов?

— Можно сказать и так. Но Йоун был сыном второй жены Эйнара и официально не усыновлен, так что у судьи могла быть иная точка зрения. Конечно, аргумент не очень убедительный, но кто мог привлечь к нему внимание? Я не мог, потому что это шло бы вразрез с интересами моего подзащитного. Обвинитель — в силу того же конфликта интересов — никаких возражений не высказывал. Мать и брат Сигрун утверждали, что всё в порядке, и их поддерживали другие свидетели. По сути, правосудия хотела только сама девочка. Но она, в силу возраста, не понимала, что все идет не так. Остальное — история. — Адвокат помолчал, потом добавил: — Но я, хоть убейте, не понимаю, зачем Йоуну убивать Кольбейна или Бенедикта. Ни тот, ни другой не проявляли желания отправить его за решетку. Совсем наоборот. Думаю, вы нацелились не на того.

Они попрощались, оба в более мрачном настроении, чем в начале разговора.

Хюльдар закрыл глаза и постарался сосредоточиться. Так он и сидел, пока придурки за соседними столами не стали перебрасываться шуточками насчет того, что он, мол, опять уснул.

Внезапно он вскочил и решительно промаршировал к офису Эртлы — не для объяснений, а чтобы поговорить о действительно важном — расследовании.

* * *

— И что вы там с Эртлой обсуждали? — спросил Гвюдлёйгюр, сдерживавший нетерпение целых пять минут после возвращения Хюльдара. Надо отдать ему должное: парень, в отличие от коллег, не выворачивал шею, стараясь рассмотреть через стеклянную стену, что происходит в офисе босса. Какого рода спектакль они рассчитывали увидеть, сказать трудно.

— Изложил, что узнал из телефонного разговора. А разговор, скажу я тебе, выдался очень интересный.

— В каком отношении?

— Сначала хочу послушать, что ты узнал от вдовы. Если ты, конечно, пока меня не было, не звонил маменьке.

— Нет, конечно. — Гвюдлёйгюр покраснел, поняв, что Хюльдар в курсе его бесконечных разговоров с матерью. — Он все-таки сам свел счеты с жизнью.

— Да. Знаю. И?..

— Откуда вы знаете? А если знаете, то зачем я ей звонил?

— Узнал от адвоката, но мне требовалось подтверждение. И выяснить, как он это сделал.

— Утонул в море.

— Это мне известно. Что-нибудь еще?

— Тело не нашли. Только припаркованную неподалеку машину и возле маяка аккуратно сложенную одежду и письмо в кармане. Часы и украшения лежали сверху.

— Украшения? Что за украшения?

— Обручальное кольцо.

— Масонское?

— Да. Был судьей Верховного суда. Они там все масоны. Во всяком случае, так сказала его жена.

Хюльдар не стал указывать, что вряд ли это утверждение верно в отношении женщин-судей.

— Позвони ей еще раз. Скажи, что мы уже выезжаем.

— Нет, пожалуйста, — в ужасе взмолился Гвюдлёйгюр. — Позвоните вы. У меня с ней разговор не получился.

— Звони. Я подведу машину, так что встретимся внизу. И обещаю: когда встретимся, тебе говорить не придется. Это я беру на себя.

— Но…

— Позвони. По дороге расскажу о разговоре с адвокатом, введу в курс. И побыстрее, прыг-скок! Нам надо попасть туда и вернуться до того, как эксперты разойдутся по домам. — Не дав Гвюдлёйгюру шанса для дальнейших протестов, Хюльдар вышел из комнаты. Уведомлять Эртлу он не стал: зачем терять время и возбуждать без надобности ее надежды? Он и без того принес ей немало разочарований.

* * *

Менее чем через час они вышли из дома вдовы Ингви Сигюрхьяртарсона; Хюльдар нес пластиковый пакет. Визит прошел мучительно тяжело; глаза вдовы постоянно наполнялись слезами, словно она держалась из последних сил. Почти все время ушло у нее на то, чтобы найти что-то такое, к чему мог прикасаться Ингви, и оба полицейских уже дрожали от нетерпения. В конце концов она нашла в ящичке комода в спальне планшет, которым пользовался только он один. Хюльдар надел перчатки и, приняв планшет, положил его в чистый пластиковый пакет. К счастью, пребывавшая в смятенном состоянии женщина забыла повторно спросить, зачем полиции его отпечатки. Получив наконец, что хотели, и едва не наступая друг другу на пятки, они устремились к выходу, чтобы успеть покинуть дом до того, как вдове откроется правда.

Держась верхней планки разрешенной скорости, Хюльдару удалось вернуться в офис еще до того, как эксперт по дактилоскопической экспертизе ушел домой. Он вздохнул, когда Хюльдар приказал ему снять пальто и принести все необходимое, но противоречить не стал.

Сравнение отпечатков на планшете с теми, что были обнаружены у дома Бенедикта Тофта, не заняло много времени. Увидев результаты, эксперт мгновенно забыл про жалобы.

Из кабинета криминалистической экспертизы они вышли в прекрасном настроении, и Хюльдар, не удержавшись, ворвался в офис Эртлы, чтобы доложить ей последние новости. Личность человека, лишившегося рук, была установлена: им оказался не кто иной, как судья Верховного суда, Ингви Сигюрхьяртарсон.

Теперь никто уже не рискнул бы назвать Хюльдара Спящей Красавицей.

Глава 31

Торвальдюр замерз. Боже, как же он замерз!.. Пол в этой чертовой дыре был мокрым, грубые, шероховатые стены — ледяными и влажными, местами даже скользкими, с потолка капала вода. Раньше он, как правило, с пренебрежением относился к людям, утверждавшим, что они отравлены спорами плесени; теперь же начал спрашивать себя, нет ли в их заявлениях доли правды. Горло воспалилось, и болезненные ощущения распространились до легких. Если он не возьмет себя в руки, воображение поднимет голову, рисуя жутковатые картины того, как зеленые бляшки распространяются по бронхиолам, угрожая годами хронических болезней, которые разрушат его будущие перспективы, и без того весьма мрачные на этот момент. Пока он плохо представлял, как вырваться из нынешнего затруднительного положения целым и невредимым.

Нет, об этом лучше не думать.

И лучше не поглядывать в сторону бесформенного холмика под грязным драным одеялом. Приподнять одеяло, посмотреть, что там, под ним, он пока еще не осмелился — отпугивала жуткая вонь. Что бы там ни лежало, оно определенно не могло помочь ему выбраться отсюда. В бетонных стенах не было окон, а стальная дверь заперта.

Ему никогда не приходилось заниматься физическим трудом, выполнять ручную работу. Он плохо представлял, какие инструменты помогли бы выбраться отсюда. На ум приходило разве что ружье, но и оно не открыло бы дверь. Хотя с ружьем он мог хотя бы одолеть противника, того, кто держал его здесь, в плену.

Еще вчера, отвечая себе самому на вопрос, готов ли он выстрелить в другого человека, он ответил бы отрицательно. Сегодня Торвальдюр не сомневался, что выстрелит — прямо в голову или сердце. Без колебаний.

Но оружия у него не было. Как не было ни малейшего шанса перешагнуть через труп человека, притащившего его сюда, вытереть ноги о мертвое тело и выйти в открытую дверь.

Торвальдюр имел лишь смутное представление о том, как долго находится здесь. Телефон пропал, дорогие часы исчезли с запястья. Обнаружив это, он испытал странное облегчение, хотя чувство это длилось недолго. Первая реакция — его, должно быть, ограбили. Но потом Торвальдюр задумался. Он знал своих соотечественников — и знал, что в Исландии так не грабят.

Хорошо бы, конечно, тешиться мыслью, что это одно из обычных для страны заурядных, непродуманных, спонтанных преступлений. Но он не мог больше увлекаться такого рода фантазиями. Здесь случилось кое-что другое, кое-что похуже.

Торвальдюр сжал дорогую на вид рацию «уоки-токи», которую нашел на относительно сухом участке пола. Сначала он обрадовался, решив, что похититель просто не заметил спасительное устройство, но потом, присмотревшись, обнаружил, что кнопка выбора канала удалена. Его неоднократные призывы о помощи по единственному оставленному каналу ни к чему не привели — эфир отвечал сухим потрескиванием статического электричества. Разумеется, «уоки-токи» оставили не просто так, а с какой-то целью. В отчаянии он ждал сообщения от своего таинственного тюремщика, но по прошествии времени, так ничего и не дождавшись, начал думать, что, может быть, переговорное устройство — обычное старое барахло…

Капля упала с потолка прямо на голову, отчего ему стало, если такое возможно, еще холоднее. Торвальдюр постарался сосредоточиться на позитиве. Не так уж все и плохо; по крайней мере, от жажды он не умрет. Взгляд зацепился за одеяло, прикрывавшее то, что лежало в углу. Если завернуться в него, то можно прислониться к стене, не боясь промокнуть насквозь. Может быть, даже поспать… С другой стороны, проснувшись, он в первую очередь увидит то, что пока скрыто, а вонь станет вдвое сильнее. Нет, пусть все остается как есть.

Каким же он оказался идиотом… Почему не проявил осторожности при выходе из полицейского участка? Можно же было догадаться, что человек, наблюдающий за ним, имел серьезные намерения. Если его подозрения верны, этот человек уже убил двух, а возможно, и трех человек. Торвальдюр прекрасно понимал это, когда возвращался к машине, поздравляя себя с тем, что выстоял и не поддался на призывы полицейских рассказать обо всем.

После удара по голове он не помнил почти ничего. Последнее — как открывал дверцу машины, а дальше только обрывки: он лежал на заднем сиденье, изо всех сил сопротивляясь тошноте, чтобы его не вырвало в собственной машине. Смутно помнилось, как его вытащили и повели по гравийной дорожке, как он стоял потом посреди этой комнаты, борясь с головокружением и продолжающимися рвотными позывами. Как ни удивительно, ему удалось удержаться на ногах.

Свисающая с потолка лампочка мигнула, и Торвальдюр запрокинул голову, чтобы посмотреть на нее. Его страшила мысль, что она может в любую минуту погаснуть, и он останется один в кромешной тьме. С этим… в углу.

«Уоки-токи» затрещал, и Торвальдюр вздрогнул. Он поднес устройство к уху, чтобы ничего не упустить, и тут же отдернул руку.

— Привет, Торвальдюр. Как дела? — раздался громкий голос.

С громкостью все было в порядке — но не с качеством звука. Голос оказался резкий и неразборчивый, и говорящий явно пытался его изменить. Торвальдюр воспринял это как обнадеживающий знак: если намерение похитителя состоит в том, чтобы убить его, какое имеет значение, узнает он голос позже или нет?

— Кто это? Что вам нужно? — Он вспомнил, что забыл нажать кнопку передачи, и повторил свои слова: — Кто вы? Зачем вам это нужно?

— Не беспокойся. Скоро узнаешь.

— Кто вы?

— Заткнись. Еще один вопрос, и я дам отбой. Ясно?

Предполагая, что впереди его ждет еще что-то, Торвальдюр ждал. Рация снова затрещала.

— Отвечай, говнюк, когда я задаю вопрос.

Торвальдюр нажал кнопку.

— Да. Понятно.

— Не понятно. Отвечай либо да, либо нет. Никаких если или но. Просто да или нет. Понял?

— Да. — Торвальдюр едва удержался от того, чтобы не добавить понял.

— Я сделаю тебе предложение. Хочешь услышать?

— Да. — Усталости как не бывало. Вынужденный общаться в такой ограниченной манере, Торвальдюр испытал ярость и разочарование.

— Жди гостей. Я сократил тебе время общения с детьми и предлагаю компенсацию.

Холод как будто усилился. Пальцы почти онемели, и Торвальдюру пришлось приложить усилия, чтобы нажать кнопку и ответить. Этого не могло быть.

— Нет. — Он закусил губу, чтобы не сказать лишнее.

— Это меньшее, что я могу сделать.

— Нет. — Он изо всех сил постарался наполнить это слово значением. Господи, нет. Но передать сообщение Торвальдюр не мог. Его эхо разнеслось в голове, прозвучав так, словно он всего лишь отказался от предложения выпить кофе.

— Но поскольку это не просто обычное семейное воссоединение, я собираюсь пригласить еще одного гостя.

Торвальдюр не знал, сказать ли да или нет, но выбрал да, чтобы приберечь нет. Отказ будет иметь больший вес, если использовать его реже.

— Ты должен его знать.

— Да.

— Что значит да? Ты знаешь, кто это? — Ответ выдал гнев, и на мгновение говорящий забыл замаскировать голос. Торвальдюр внезапно понял, что с ним говорит женщина. Женщина с низким голосом. Или мужчина с женским.

— Нет.

— Я так не думаю. Твоим гостем будет не кто иной, как Йоун Йоунссон. То-то повеселитесь… Рад? Ждешь с нетерпением?

— Нет.

— Ну что ж. Теперь переходим к моему предложению. Слушай внимательно.

Слова эхом разносились по подвалу, резкие и жесткие, и каждое пронзало уши как нож. Когда голос наконец затих, Торвальдюр, потеряв самообладание, нажал кнопку и заорал:

— Ни за что, сука ты гребаная! И даже не думай, тварь, что тебе это сойдет с рук! — Он замолчал, перевел дыхание и уже спокойно, воздерживаясь от крика из страха, что его слова будут искажены и неверно поняты, добавил: — Я убью тебя. Выберусь отсюда и убью.

Он отпустил кнопку и стал ждать.

Наступила пауза — ни потрескивания, ни каких-либо других звуков. Затем снова раздался голос, такой же ровный, как и его собственный к концу:

— Ты нарушил правила. Так что мне придется попрощаться. Но сделай для меня кое-что. Загляни под одеяло — и увидишь, что я шутить не намерен. А потом приведи себя в порядок. Ты ведь ждешь гостей, не забыл?

Рация умолкла, и ничего не произошло, хотя Торвальдюр нажимал и нажимал кнопку, словно сумасшедший, а потом взвыл от бессилия. Когда он наконец сдался, сил уже не осталось.

Торвальдюр посмотрел на холмик в другом конце подвала. Придется заглянуть под одеяло. Сопротивляться бессмысленно. Лучше покончить с этим раз и навсегда.

Оцепенев от холода и усталости, он подошел к неподвижной горке, наклонился и, зажав нос, взялся за край шерстяного одеяла. Осторожно приподнял угол, приподнял ровно настолько, чтобы увидеть. Ужасное, отвратительное зрелище предстало перед его глазами, омерзительное и тошнотворное, как худшее из его страхов, но этого ему было мало; он должен был видеть больше, видеть все. Он поднял одеяло выше. И его вырвало.

* * *

Запищал телефон. Пропустить и продолжать смотреть с детьми скучный мультфильм — или проверить, от кого сообщение? Она встала. В любом случае пришло время покормить их чем-нибудь. С тех пор, как их вернули ей, они сидели молча, тихие и вялые, пришибленные и шокированные увиденным.

Ни в одном из руководств по воспитанию детей, к которым она обращалась, не было советов для родителей, дети которых наткнулись на пару отпиленных ног.

— Смотрите мультфильм, а я что-нибудь приготовлю.

Ни Карлотта, ни Дади, похоже, не слушали. Они смотрели на экран усталыми и покрасневшими от слез глазами.

Поскольку садиться за стол они явно не спешили, Айса проверила телефон. Сообщение было от Торвальдюра, и она, несмотря на всю свою злость на бывшего мужа, открыла его: «Позволь мне взять детей. Я в долгу перед ними и хочу чем-нибудь угостить. Может, это их немного ободрит. Пожалуйста. Если хочешь, приходи с ними».

Айса прочитала текст еще раз, мельком взглянув на две маленькие головы, которые только что появились над спинкой дивана. Несмотря на ее нежелание идти куда-нибудь с Торвальдюром, она признала, что идея не так уж плоха. Карлотта и Дади были бы счастливы выбраться на время из квартиры. Куда угодно, лишь бы только не в сад. Пройдет еще немало времени, прежде чем их удастся убедить поиграть на улице. И, конечно, им было бы полезно как можно скорее увидеть отца. Если они не увидят его в течение двух недель, как того требует график, представление об ампутированных ногах может навсегда соединиться с образом отца. Кроме того, Торвальдюр будет у нее в долгу, а это значит, что она заставит его объяснить, что происходит.

Всего один ланч взамен. Оно того стоит.

— Хотите пойти на поздний ланч с папой?

Карлотта и Дади встали на колени и посмотрели на нее из-за спинки дивана; лица обоих не выразили никаких эмоций.

— Куда?

— Не знаю. Может быть, он предложит вам выбрать…

— Не хочу идти в его сад. — Признание далось Дади нелегко. Он поклонялся отцу: в его глазах Торвальдюр был лучшим во всех отношениях, и все, что ему принадлежало, было лучшим. В том числе и сад.

— А тебе и не нужно туда идти. Конечно, нет. Просто перекусить.

— А что насчет тети-полицейской? — Карлотта накрутила на палец прядь волос, как часто делала, когда колебалась и чувствовала себя неуверенно. — Она тоже идет?

— Нет. А почему ты так думаешь?

— Тетя сказала, что он должен пойти в полицию. Они хотели с ним поговорить. Но они могли поговорить с ним дома. — Она отпустила волосы. — Может, его посадили в тюрьму?

— Его не посадили в тюрьму, Карлотта. Он приглашает вас пообедать. И меня тоже, если вы хотите, чтобы я пошла с вами.

— Ура! — просиял Дади, позабыв про усталость. — Мы поедим с мамой и папой!

В тот момент, увидев реакцию сына, Айса поняла, что допустила ошибку. Теперь Дади вообразил, что они снова вместе. И это как раз тогда, когда сын наконец перестал спрашивать, сходятся ли они… Слишком поздно. Дети разве что не запрыгали от восторга. Она взяла телефон, написала Торвальдюру, что предложение принято, и только положила его, как он снова запищал. Сообщение гласило: «Выходите».

Айса нахмурилась. Как это в духе Торвальдюра: сидеть снаружи и ждать, не сомневаясь в том, что он свое получит… Она подошла к окну и увидела его машину. Торвальдюр подъехал к дому задом, и сквозь облачко выхлопных газов она видела только его блестящий ботинок.

— Он здесь. — Она опустила занавеску. — Обувайтесь. И поторопитесь.

Глава 32

Эртла стояла, расставив ноги и положив руку на бедро. Если смотреть сзади, можно было подумать, что она то ли изготовилась к нападению, то ли проходит прослушивание в качестве бэк-вокалистки для выступающей на Евровидении группы. Трёстюр сидел перед ней на диване со скованными за спиной руками. Его мать отвезли в участок, и они ждали, когда машина вернется за ним.

На экране большого телевизора застыло изображение вооруженного с ног до головы солдата. Размахивая автоматом, солдат бежал по занесенному песком переулку. Хюльдар и сам прорывался по тому же переулку, когда играл в эту игру со своим товарищем. «Колл оф Дьюти — Блэк Опс II». Еще несколько шагов, и его уберет снайпер с соседней крыши. Контроллер лежал на журнальном столике, куда Трёстюр положил его, когда они прибыли. Рядом лежали склеенные фигурки, выглядевшие такими же несчастными и позабытыми, как и в прошлый раз. Судя по всему, закончить игру Трёстюру предстояло нескоро. Без подведенных черным карандашом глаз и пирсинга он выглядел непривычно сдержанным и непримечательным.

Лицо его без раскраски помолодело и казалось голым и невинным, а худощавость сделалась более заметной. Его выдавали глаза: темные на бледном лице, они метались из стороны в сторону в поисках пути к спасению.

— Повторяю, где твоя сестра? — Судя по тону, больше спрашивать Эртла не собиралась.

— Повторяю: не знаю. — Трёстюру пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Ладно. Хватит. Как ты хочешь, так мы и сделаем. — Эртла повернулась к Хюльдару и кивнула. — Уведи его. Машина должна быть в пути. Да смотри, чтобы не упал с лестницы.

Хюльдар схватил Трёстюра за руку и рывком поднял на ноги. Странно, но по ощущениям он как будто поднял что-то тяжелое. Учитывая худобу парня, Хюльдар ожидал, что и весить он будет чуть больше, чем ребенок.

— Идем.

Трёстюр не сопротивлялся и как будто смирился с арестом. В прихожей ему даже разрешили — после тщетных поисков чего-то более теплого — накинуть на плечи потрепанную куртку. Хюльдар рассчитывал, что ждать машину придется недолго, но на всякий случай нахлобучил Трёстюру на голову вязаную шерстяную шапочку. Получилось грубовато, и жест не оценили.

— Знаешь, всем будет лучше, если ты скажешь, где твоя сестра. Мы все равно ее найдем. Но если придется объявить ее в розыск, все будут знать, что она в этом замешана. — Хюльдар обратился с этими словами в затылок Трёстюру, спускаясь вслед за ним по лестнице и крепко держа его за руку.

— Они ничего не сделала, а вы даже не представляете, что творите.

— Это мы еще посмотрим. Нам нужно с ней поговорить. И чем раньше мы это сделаем, тем будет лучше для всех.

Дальше, пока не вышли из подъезда, спускались молча. Полицейской машины не было.

— Куришь? — Хюльдар выудил из кармана пальто пачку сигарет. Когда Трёстюр не ответил, он добавил: — Если куришь, я бы на твоем месте взял, а то ведь следующий шанс может представиться нескоро.

Увидев, что Трёстюр колеблется, он сунул ему в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Парень жадно затянулся и выпустил дым. Хюльдар последовал его примеру.

— Боюсь, ты в дерьме.

Трёстюр снова затянулся и попытался придать себе беспечный вид, но при этом слегка дрожал, то ли от холода, то ли от страха.

— Да пошел ты, — пробормотал он.

Хюльдар улыбнулся и продолжил курить.

— Как думаешь, долго твоя мать протянет на допросе, прежде чем сломается и все нам выложит? — Светофор на углу пустой улицы бессмысленно моргал, переключаясь с красного на желтый и с желтого на зеленый. — Я бы дал ей четверть часа. Пять минут, чтобы сесть, выслушать вопросы, потом выслушать их еще раз и еще. Десять минут на то, чтобы поплакать, а потом бинго — оговорка, прокол, и после этого ее уже не остановить. Твоя сестра, может быть, немного посложнее, поэтому я даю ей час. А потом потекут слезы. — Он затянулся и выпустил дым между губ. Боже, какое удовольствие… — Я слишком часто это видел, приятель. Не пытайся обмануть себя; не думай, что здесь все будет по-другому.

— Да пошел ты, — снова пробормотал Трёстюр, катая во рту мешавшую ему сигарету.

Хюльдар улыбнулся. Парень мог ругаться до посинения; сейчас его ничто не трогало. Следствие шло к концу, дело вот-вот раскроют, и произойдет это во многом благодаря ему. Он хотел насладиться своим триумфом, пока слава еще не померкла; за этим делом последуют другие, и его достижения будут забыты. В полиции почивать на лаврах невозможно. Хюльдар снова повернулся к Трёстюру.

— Я просто говорю тебе все, как есть. Ты должен оградить их от этого. Если б не ты и не твое упрямство, уверен, они с радостью рассказали бы нам всю эту гнусную историю.

Трёстюр сделал еще одну затяжку и показал, что хочет говорить. Хюльдар забрал сигарету. Пусть даже он получит новый поток оскорблений — неважно.

— Они не имеют к этому никакого отношения. Абсолютно никакого. Оставьте их в покое. А ты побереги садизм — он тебе дома понадобится.

Хюльдар попытался вернуть сигарету на место. Не сработало.

— В арендованном автомобиле нашли землю. Немного, на задних сиденьях. Очевидно, им пришлось освободить место для довольно большого предмета. Интересно, что бы это могло быть?

Трёстюр отвернулся, чтобы скрыть свою реакцию от Хюльдара.

— Образцы, которые мы взяли, сравнят с образцами почвы из могилы, и, как я предполагаю, результаты будут не очень хорошими. Какого черта ты не вернул машину? Ее бы почистили, что сильно затруднило бы нам жизнь. Неужели недельная сделка была такой соблазнительной?

Трёстюр ничего не сказал.

— Но… вы же такие неловкие. Как и в том деле с капсулой времени. Я просто не могу понять, какого черта ты положил туда письмо. Если б не твой список, мы до сих пор со всем этим разбирались бы… Плохой ход. Хотя в то время ты был еще ребенком…

— Ну ты тупой, — вздохнул Трёстюр и выпустил в лицо Хюльдару дым. — Полный идиот.

У обочины остановилась патрульная машина. Хюльдар забрал у Трёстюра сигарету, бросил ее в ближайший водосток и выстрелил ей вслед своим окурком. Затем втолкнул в машину Трёстюра, а сам сел впереди. Едва они тронулись, Хюльдар обернулся и посмотрел на молодого человека, провожавшего взглядом уходящее назад обветшалое здание. Прощаться с домом, глядя на него из заднего окна полицейской машины, — вряд ли кто-то мечтает о таком.

— И еще кое-что. В конце переулка на крыше сидит снайпер. Ты должен снять его, чтобы двигаться дальше. Хорошая для стрельбы позиция — за картом. — И Хюльдар повернулся лицом вперед, нисколько не сомневаясь, что Трёстюр забудет его совет задолго до того, как вернется к своей компьютерной игре. Потому что вернется он не скоро.

* * *

— Это у кого же в наше время нет телефона? Они даже у трехлетних детей есть. — Эртла все еще не могла в это поверить, хотя они получили подтверждение от всех телекоммуникационных компаний в стране. Дело обрело множество аспектов, каждый из которых требовал ее внимания. Да и другие детали не были собраны вместе. Хюльдар хотел, чтобы Эртла бросила все, и чтобы они побыстрее взялись за Трёстюра, который уже едва ли не час ждал их в комнате для допросов.

— Не пора ли спуститься вниз? — сгорая от нетерпения, спросил он.

— Пора. — Она повернулась к нему, и Хюльдар увидел на ее разгоряченном лице то безжалостное выражение, которое бывает у охотника на гуся, когда выстрел попадает в цель. Эртла не злорадствовала и не печалилась из-за судьбы Трёстюра и Сигрун; она была просто рада, что следствие приближается к концу. То же чувство разделяли и его товарищи по охоте: они не получали удовольствия от акта убийства — это было неизбежное зло, мгновение во времени, короткое как вспышка. — Нам нужно сделать все правильно. Ты знаешь, что поставлено на карту.

Хюльдар кивнул. За стеклянной стеной маячили два старших офицера, оба с серьезными лицами.

Высшее руководство было потрясено, узнав, что среди жертв — не только прокурор, но и судья Верховного суда.

Профессиональный статус жертв убийства не имел значения для Хюльдара, Эртлы и следственной группы. Сейчас все их внимание было сосредоточено на живых — на Торвальдюре Сваварссоне и его детях, которых еще можно было спасти. Весь имеющийся персонал прочесывал столицу и территории к северу — в частности, берега Хвалфьордура и местность вокруг Акранеса и Боргарнеса. Пока новостей не было, полиция все больше тревожилась из-за того, что они не успеют добраться до семьи вовремя. Ни на что другое времени не оставалось, в том числе на разборку между Хюльдаром и Эртлой. На данный момент они не выходили за общепринятые рамки, общались коротко и строго по делу.

Отпив воды, Эртла грохнула стаканом о стол.

— Я не выпущу Трёстюра, пока он не скажет нам, где дети, и готова, если понадобится, просидеть с ним всю ночь.

— Согласен.

Они поспешили вниз, но уйти далеко не успели — офицеры отозвали Эртлу на пару слов. Хюльдар отошел в сторону и ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на Айсу, измученную слезами мать похищенных детей, которая сидела, опустив голову. В то время, когда Трёстюра везли в участок, женщина позвонила в службу экстренной помощи и сообщила, что ее детей похитили. Служба прислала за ней полицейскую машину, так как женщину выбросили на обочине дороги в Квальфьёрдюре, без телефона и сумки, и звонила она с ближайшей фермы.

В участке Айса сорвалась окончательно: то рыдала, то кричала на полицейских, требуя, чтобы те нашли ее детей. На щеке и обеих руках у нее были видны уродливые ссадины, из затылка сочилась кровь. Но она не жаловалась и, похоже, даже не подозревала о своих травмах.

Когда им наконец удалось успокоить ее и выслушать, весь участок пришел в замешательство. Порядок приоритетов внезапно изменился; они бросились в гонку со временем, чтобы найти двух маленьких детей, прежде чем случится что-то ужасное. Убийца уже показал, что способен на немыслимое, и было бы наивно полагать, что возраст похищенных заставит его остановиться. Полиция попыталась связаться с их отцом, Торвальдюром, и, потерпев неудачу, пришла к выводу, что он также похищен, поскольку, по словам его бывшей жены, преступник пользовался его машиной и телефоном.

Айса рассказала, что ее обманом заставили сесть в машину бывшего мужа. Она посадила детей на заднее сиденье и получила удар по голове, когда пристегивала их ремни безопасности.

Когда она пришла в сознание, машина мчалась сквозь тьму. Руки и ноги ей связали, а на голову натянули балаклаву, так что она почти ничего не видела. Водитель, поняв, что пленница приходит в себя, остановил машину и вытащил ее на дорогу, после чего умчался. Описать нападавшего Айса не смогла, но предположила, что человек, вытащивший ее из машины, либо женщина, либо мужчина с маленькими руками. Пока полиция исходила из предположения, что похитительница — Сигрун. Не имея прав, она научилась водить, а ее мягкие и робкие манеры маскировали совсем другую личность.

Эртла, закатывая глаза, наконец отошла от своих боссов. Не говоря ни слова, они вместе спустились вниз, в комнату, где ждал Трёстюр. Распахнув дверь, Эртла ворвалась в комнату, выдвинула один из стульев и села напротив.

— А теперь ты нам все расскажешь. Выбора у тебя нет. — Она бросила на стол ксерокопию письма, которое он написал десять лет назад. — Кто есть кто в этом твоем списке? Начнем с этого. Кто все еще в опасности?

Хюльдар занял соседний стул и посмотрел на Трёстюра. Тот выглядел уставшим, поникшим и растерявшим всю свою дерзость и самоуверенность. Под глазами у него проступили темные круги.

— Можно воды?

— Нет. — Эртла не только приказала не позволять Трёстюру спать; ему не давали есть и пить и даже не разрешили сходить в туалет.

— Вы не имеете права. Я умру без воды.

— Ты ничего не получишь. Не нравится — жалуйся в «Эмнести».[14]

Прием был, конечно, жестокий, но необходимый в данных обстоятельствах. Существовали и другие, еще более беспощадные методы, которые они могли использовать, чтобы заставить его говорить, и исключать их применение было нельзя.

— А пока вспоминаешь имена, можешь сказать мне, куда твоя сестра увезла детей. Скажешь — получишь немного воды. Не скажешь — не получишь.

Трёстюр поднял глаза и с неподдельным удивлением уставился на Эртлу.

— Каких еще детей?

— Детей Торвальдюра Сваварссона. Твоя сестра похитила их и куда-то увезла.

— Я уже сказал вам, что понятия не имею, кто такой Торвальдюр Сваварссон. Клянусь, я говорю правду. И Сигрун их не похищала. Она просто ушла куда-то — с ней такое бывает; исчезает время от времени, когда ей плохо. Но только ненадолго — ходит или что-то в этом роде. Клянусь, она не увозила никаких детей.

— Мы не вчера родились, Трёстюр. — Протянув руку через стол, Эртла схватила его за подбородок. — Мы знаем, как эти люди связаны с тобой и твоей сестрой; мы знаем, как они обошлись с вами, когда вы были детьми. Да, они виноваты, но твоя кампания мести — это полное безумие. Вы двое ничем не лучше тех, кто поступил несправедливо с вами. — Она так резко отпустила его, что голова Трёстюра качнулась назад. — Где они?

— Клянусь, я ничего не знаю ни о каких детях. Я не знаю Торвальдюра. Его нет в списке.

— Неужели? — Эртла откинулась на спинку стула. — Ну, и что это за люди? И что это за список? Мы знаем, что среди жертв был судья Ингви, но его здесь нет. А что насчет Торвальдюра? Ты добавил кого-то позже? И что, будут другие?

Трёстюр посмотрел на фотокопию.

— Детей похищать не предполагалось. Этого не должно было случиться.

Хюльдар протянул руку через стол и ткнул пальцем в инициалы.

— Кто они, Трёстюр? Поможешь нам сейчас, и к тебе отнесутся снисходительно. Но если дети пострадают, тебе, считай, крышка. Попадешь в тюрьму — получишь клеймо на всю жизнь. Прямо как твой отец. Хочешь пойти по его стопам? — Хюльдар убрал руку. — Это маленькие дети. Они не виноваты, что система плохо обошлась с вами. Если у тебя есть хоть капля совести, скажи нам, где они.

— Я вам уже сто раз говорил — не знаю. Просто не знаю.

— Ладно. Допустим, что не знаешь. Но ты знаешь, кто их забрал.

Воцарилась тишина. Хюльдар и Эртла изучали макушку Трёстюра, пока тот внимательно изучал список. Потом он выпрямился.

— «БT» — это Бенедикт Тофт. Изучал право с этим ублюдком, моим так называемым дедушкой. Он согласился ускорить рассмотрение дела, чтобы обвинение потерпело полное фиаско. Оказал одолжение старому приятелю, который не выдержал бы скандала, замешанного на педофилии.

«K» означает Кольбейн. Я не смог вспомнить его патроним, когда писал. Он работал в муниципалитете Хапнарфьёрдюра и проследил за тем, чтобы социальная служба дала хороший отчет о нашем доме. В благодарность за это дедушка воспользовался своими связями, чтобы ему дали работу в бухгалтерской фирме, в которой он имел долю. «С» — Сольвейг, ее патроним я тоже не помнил. Она была психологом и предала Сигрун: сказала суду, что у моей сестры чрезмерно богатое воображение, хотя знала, что это чушь собачья. Раньше она так же поступила со мной. В награду получила выгодный контракт с муниципалитетом. Больше всего меня бесит, что ее не турнули. Мерзкая сука. — Сказав это, Трёстюр поднял голову; выражение его лица не оставляло сомнений в том, что он имел в виду именно это. — Ну и «Э» — судья.

— Ингви пишется иначе. С буквы И.

— И что? Это не тест по орфографии. Этот кусок дерьма предал меня и мою сестру в обмен на обещание дедушки замолвить за него словечко при назначении на должность судьи Верховного суда. Для него все кончилось хорошо; а вот для меня и Сигрун не так хорошо. И для Ваки тоже. Не забывайте про нее.

— Мы не забыли. — Эртла указала на фотокопию. — А как насчет «ПВ»?

— Вальди. Полицейский Вальди.

— И кто такой полицейский Вальди?

— Тот, к которому я ходил просить о помощи.

— Когда ты просил его о помощи? Нам сказали, что все началось, когда Сигрун рассказала об этом в школе.

— Раньше. До этого. Намного раньше. Когда Сигрун было четыре, а мне восемь. — Трёстюр снова опустил глаза. — Когда наш мерзкий папаша начал проявлять к ней интерес. Я ему надоел. — Он замолчал, медленно вдохнул, шмыгнул носом. Ни Эртла, ни Хюльдар не прерывали его; оба пытались осознать весь ужас событий, о которых они вроде бы знали всё, а на самом деле, как теперь им казалось, не имели ни малейшего представления. — Я решил пойти в полицию. Полицейские же должны арестовывать преступников. Это было в декабре, за день до того, как школа ушла на рождественские каникулы. Я пошел в участок. Было страшно, но я твердо решил спасти Сигрун. Полицейский, с которым я разговаривал, представился Вальди. Он отвел меня в сторону, и я рассказал ему всю историю. Впервые в жизни рассказал кому-то, что со мной случилось. Он слушал, и я подумал, что мы двое поедем домой на его полицейской машине и арестуем моего отца. Но этого не произошло. Он сказал, что сначала они должны провести расследование, и спросил, может ли кто-нибудь забрать меня на время. Я назвал ему имя деда, потому что, конечно, не хотел, чтобы пришел кто-то из родителей. Пришел дедушка, и они с Вальди о чем-то разговаривали. Дед отвез меня домой и сказал, что я должен научиться держать язык за зубами и не возводить напраслину на человека, который ничего, кроме добра, мне не сделал.

Он все рассказал отцу. В тот вечер папаша отделал меня так, как никогда раньше.

От Валди я больше ничего не слышал. И ни о каком расследовании не слышал. Дед сказал мне позже, что договорился с копом и проследил, чтобы он молчал. Валди изучал право в университете, и дед обещал устроить его на хорошую работу, как только он получит квалификацию. Обещание он, должно быть, сдержал, потому что Валди ничего никому не сказал. Ни на первом суде, ни на втором. Вот так вот.

— И ты ни с кем больше не разговаривал? С учителем, с доктором, с матерью? Вообще с кем-то взрослым? — Хюльдар постарался сохранять нейтральный тон. Как бы ни было трудно, момент явно не годился, чтобы проявлять к бедняге жалость.

Трёстюр поднял глаза. В них снова вспыхнули ярость и ненависть.

— Эй, мне было восемь лет. Я был еще достаточно глуп и думал, что копы — это люди, к которым нужно обращаться за справедливостью. После того как они предали меня, идти мне больше было некуда. Мама была полностью под каблуком этого жестокого ублюдка и не хотела ничего замечать. Я пытался говорить, но она не слушала. Только шикала да оглядывалась, боясь, что он услышит. И тогда я сделал то, что считал единственным выходом. Сбежал с Сигрун.

— Думаю, далеко вы не ушли.

— Мы прошли чуть дальше алюминиевого завода. Я пытался попасть в Кеплавик. Думал, мы можем сесть в самолет и улететь за границу. Но стояли морозы, поднялся ветер и пошел снег. Мы чуть не умерли от холода. Сигрун отморозила пальцы, потому что у меня не хватило ума взять рукавички. Кто-то заметил нас и спас. Но было уже слишком поздно. Сигрун пришлось ампутировать два пальца.

Ее отвезли в больницу, а за мной приехал дед. В машине он так сильно пристегнул меня ремнем, что у меня кровь пошла из глаза. Но никто даже не спросил, что случилось. Меня отправили к психологу — к этой суке Сольвейг, — и она почти все время пыталась убедить меня, что я все вообразил или выдумал. Что я из хорошей семьи и должен быть благодарен. — Трёстюр замолчал, скрипнул зубами и зарычал от ярости: — Я ненавижу ее! Хочу, чтобы она первой получила свое, а не вышла сухой из воды.

— Не выйдет. — Теперь Хюльдар понимал ненависть и даже жестокость убийств. Это не оправдывало преступления брата и сестры, но было все же лучше, чем если б они руководствовались чистым садизмом. — Она ответит, я вам это обещаю.

— Ну конечно, — встряхнулся Трёстюр. — Только я тебе не верю.

— Мы выйдем на минутку. — Эртла поднялась. — Сейчас вернемся.

Трёстюра оставили одного. Хюльдар ожидал, что ему устроят выволочку за невыполненные обещания, но на этот раз обошлось.

— Полицейский Вальди — это, должно быть, Торвальдюр, — сказала Эртла. — После того как в его саду нашлись те ноги, я посмотрела биографию. Оказывается, он начал работать в прокуратуре сразу после окончания учебы, что довольно необычно. Во время учебы в университете он временно сотрудничал с полицией, помимо прочего в Хапнарфьёрдюре. Вот как он связан с этим, а не через прокуратуру. — Она нахмурилась. — Одного не понимаю. Трёстюр был очень убедителен, когда клялся, что не знает Торвальдюра Сваварссона; поквитаться он собирался с полицейским Вальди. Значит, напасть на Торвальдюра не мог. — Ответа Эртла, по-видимому, не ожидала, потому что продолжила, все более и более раздражаясь: — Одно с другим не сходится. И что, черт возьми, нам делать, если выяснится, что он не замешан? Мне плевать на Торвальдюра, но я хочу найти его детей. Живыми и здоровыми. — На лбу у нее прорезались две глубокие морщинки.

Зазвонил телефон. Эртла взглянула на высветившийся номер и ответила. Хюльдар слышал мужской голос и ее краткие ответы. Потом, дав отбой, она сказала:

— Сигрун нашли.

— Где?

— Следившие за домом полицейские увидели, что она вернулась, и задержали ее. Сейчас везут в участок. Утверждает, что была в кино. Прогулялась, зашла в книжный магазин, потом отправилась в кино.

— Это так?

— Подтверждение еще не получено. Мне это не нравится. Нисколечко. — Эртла медленно выдохнула и взяла себя в руки. — Дай ему воды и продолжим.

Хюльдар не возражал и, взяв на кухне самый большой стакан, наполнил его и вернулся в комнату для допросов.

Эртла уже сидела на своем месте напротив Трёстюра и заговорила, когда Хюльдар вошел.

— Итак, теперь мы знаем, что стоит за всеми этими зверствами. Но остается вопрос: где дети Торвальдюра? Дети полицейского Вальди?

— Клянусь, я не знаю. — Трёстюр потянулся за стаканом с водой, но Хюльдар отступил.

— Попробуй еще разок. Кто их взял? Сигрун?

— Нет. Ни Сигрун, ни я. Это не список тех, которых я собирался убить. Не говоря уже о тех, убить которых собиралась она.

— Тогда, черт возьми, что это такое? — Эртла схватила листок бумаги и потрясла им перед носом Трёстюра.

— Это те люди, кого собираются убить родители Ваки. — Трёстюр вцепился взглядом в стакан с водой. — Теперь мне можно выпить?

Хюльдар протянул ему стакан.

Глава 33

Места в памяти телефона Фрейи не осталось. Она сделала множество фотографий Саги для брата в надежде, что хотя бы одна из них получится как надо, но кроха обладала особой способностью отворачиваться или закрывать глаза ровно в тот момент, когда Фрейя делала снимок. На тех же немногих фотографиях, которые не были размыты, присутствовало то самое, хмурое выражение лица.

Под предлогом кормления уток — хотя настоящей целью был симпатичный отец-одиночка — Фрейя отвезла Сагу к озеру. Красавчик не появился, но недостатка в других отцах с детьми в колясках и с мешками с хлебом не было. Пухлые утки плавали в проруби, подбирая предлагаемое угощение. Пока в Исландии есть малыши, голод им не грозил.

Молли тяжело плюхнулась на диван, на котором лежала Фрейя. Она только что поела порубленного мяса. Предполагалось, что его хватит на два приема пищи, но Фрейя чувствовала себя виноватой за то, что оставила собаку одну на все выходные, и вывернула в миску всю порцию.

Как обычно, воскресный вечер выдался скучным. Подруги занимались обновлением статуса, размещая банальные цитаты о счастье или важности положительных ценностей, фотографии с ужина или самих себя в таких завернутых позах йоги, что подлинными они просто не могли быть.

Возможно, плохое настроение объяснялось тем, что готовить ей было не для кого, кроме Молли. Фрейя захлопнула ноутбук и взяла телефон. Номер симпатичного отца-одиночки у нее остался, но время было неподходящее. Как и она, он, вероятно, все выходные развлекал малыша и был совершенно разбит. Лучше подождать.

В этот момент зазвонил телефон, и на экране появился незнакомый номер.

Может быть, он?

— Алло?

— Алло. Это Фрейя? Психолог? — Голос она не узнала.

— Да. С кем я разговариваю.

— Извините, меня зовут Орри. Вы дали мне свою карточку возле полицейского участка.

— О… да. Привет. — Фрейя села. — Не ожидала получить от вас весточку.

— А я не думал, что позвоню вам. — Она услышала его дыхание, но когда уже решила, что Орри передумал говорить, он продолжил: — Знаю, сегодня воскресенье, уже вечер и все такое, но я в ужасном состоянии и не знаю, куда обратиться. Речь идет о психическом заболевании, поэтому после долгих размышлений я решил связаться с вами.

— Всё в порядке. Вам плохо? — Фрейя попыталась вспомнить имена коллег, которые работали со взрослыми и могли быть готовы оказать экстренную помощь в нерабочее время.

— У меня все хорошо, но дело не в этом. Моя бывшая жена, Дагмар… Боюсь, с ней что-то серьезно не так.

— Она сейчас с вами?

Похоже, Орри принял ее слова за оскорбление, как будто Фрейя намекала, что в постели рядом с ним сумасшедшая с пеной на губах.

— Нет. Боже правый, нет.

— Где же она тогда?

— Не знаю, — неуверенно, словно уже сомневаясь, что поступил правильно, позвонив ей, сказал Орри. — Но у меня есть подозрения…

— О’кей. Отложим это на минутку в сторону. Вы боитесь, что она может навредить себе?

— Я могу приехать? — выпалил он.

Фрейя огляделась — продавленный диван, собачья шерсть и общий беспорядок, ликвидировать который она собиралась все выходные.

— Нет, боюсь, это невозможно.

— Да. Понимаю. Тогда не могли бы вы прийти ко мне… или встретимся где-нибудь? Мне очень неудобно обсуждать это по телефону.

Фрейя задумалась. А какие еще у нее дела? Провести вечер в социальных сетях? Сойти с ума от скуки?

— А это не подождет до утра? Вы придете в Дом ребенка, и я помогу найти психолога, который специализируется на работе со взрослыми. Насколько это срочно?

Орри сухо и невесело рассмеялся.

— Если мои подозрения подтвердятся, представить что-нибудь более неотложное будет нелегко.

— Похоже, дело серьезное. Я бы посоветовала вам позвонить в психиатрическое отделение Национальной больницы. В такой ситуации я ничем помочь не могу.

— Я уже пробовал. Они просто не хотят со мной разговаривать. Я не ее родственник, и, по-моему, они думают, что это какая-то драма с разводом, и я пытаюсь свести с Дагмар счеты… Поверьте, дело не в этом. Мы не общаемся друг с другом уже более десяти лет. — Он помолчал, потом продолжил уже ровным голосом, в котором прежнее волнение сменилось нотками уныния. — Я не знаю, что делать.

— Хорошо, я встречусь с вами. — Фрейя назвала кафе в своем районе, которое все еще было открыто и, вероятно, не будет ни полным, ни совсем уж пустым. Ей не хотелось встречаться с этим мужчиной наедине: его просьба представлялась странной, и она не понимала, чего он хочет. Но потом вспомнила, как жестоко судьба обошлась с парой. Смерть Ваки разрушила их брак, но Орри явно сохранил непреходящую привязанность к бывшей супруге. — Я понимаю, что Дагмар небезразлична вам, и, как знать, может быть, сумею чем-то помочь.

Но в данном случае психологическая проницательность подвела ее.

— Дагмар? Мне плевать на нее. Я беспокоюсь о других.

* * *

Остановившись снаружи, Фрейя наблюдала за Орри, застывшим там, внутри, перед картинами на стенах. Рука, в которой она держала телефон, дрожала от холода и шока.

…Орри говорил почти непрерывно и едва сделал несколько глотков кофе. Ее собственная чашка стояла нетронутая на столике. Иногда Фрейя вставляла пару слов, но бо́льшую часть времени сидела и слушала бесстрастный рассказ мужчины. Во время учебы она читала статьи о крайних случаях психопатического поведения, напоминающих тот, который описывал Орри, но никогда не думала, что столкнется с такой ситуацией, не говоря уже о том, что от нее будут ожидать решения. После того как он закончил, ей потребовалось время, чтобы снова окунуться в будничный покой кафе и приглушенную болтовню немногочисленных посетителей. Как она сожалела теперь, что согласилась встретиться с ним, вместо того чтобы оставаться дома и перелистывать в «Фейсбуке» фотографии детей своих подруг с их книжками-раскрасками…

Орри, казалось, совсем не удивило и не встревожило ее молчание. Похоже, он тоже был рад минутной передышке.

Наконец Фрейя взяла себя в руки, встала и сказала, что собирается позвонить в полицию. Можно также уведомить психиатрическое отделение, но сейчас это не было приоритетом. Она была готова к тому, что Орри рассердится и напомнит ей о профессиональной обязанности психолога сохранять конфиденциальность, но он ничего такого не сделал. Только кивнул и сказал, что подождет.

Телефон Хюльдара звонил и звонил, и Фрейя уже начала бояться, что он не ответит: по иронии судьбы, она не только не хотела звонить ему, но и предпочла бы никогда больше не слышать его голос. Когда он наконец ответил, Фрейя не стала ходить вокруг да около, а сразу перешла к делу:

— Вы должны прямо сейчас выслать полицейскую машину. Я с Орри, отцом Ваки, и он только что рассказал мне о своей бывшей жене и о том, что она, по его мнению, сделала.

— Где ты? — Хюльдар не спросил, что могла сделать Дагмар. Либо он безоговорочно доверял Фрейе, либо уже знал что-то. Она подозревала последнее, но это не имело значения. Главное, что он заберет этот кошмар из ее рук. Она назвала кафе, и он прервал ее. — Я знаю, где это. Уже еду. Никуда не уходи и ему не дай уйти.

Фрейя дала отбой и снова повернулась к окну. Через грязное стекло ее глаза встретились с усталыми глазами Орри. Она подняла руку и помахала ему, как идиотка. После чего спокойно вошла внутрь.

* * *

В неподвижном морозном воздухе висело облако сигаретного дыма. Одна из полицейских машин увезла Орри в участок, где ему предстояло повторить свою историю и подписать официальное заявление.

Что будет с ним потом, Фрейя не знала и знать не хотела. Похоже, Орри считал, что с ним всё в порядке, но это было далеко не так. Решать, насколько он болен, будут другие. Возможно, он просто был одним из худших в истории сообщников.

— Спасибо за звонок. Ты поступила совершенно правильно. — Хюльдар задержался с сигаретой, явно не спеша уходить. Выглядел он лучше, чем при последней их встрече, когда только что не хныкал от жалости к себе. Уныние и подавленность сменились уверенностью и оптимизмом. — Может, его показания помогут нам найти детей Торвальдюра…

— Будем надеяться.

Поговорив с Орри, Хюльдар нашел время, чтобы ввести ее в курс дела. Сначала она подумала, что на то есть профессиональная причина, но потом он объяснил, что не связался с ней именно поэтому, чтобы извиниться потом должным образом. Фрейя ответила ледяным взглядом.

— А нельзя послать туда кого-нибудь прямо из Боргарнеса? — спросила она.

— Им уже сообщили. Если найдут семью, я тоже поеду. Вопрос в том, готова ли ты поехать? Детям обязательно понадобится профессиональная помощь. — Он затянулся сигаретой и добавил: — По крайней мере, будем надеяться. О другом варианте не хочется и думать.

Фрейя ответила не сразу. Не самая близкая поездка в темноте с Хюльдаром была не совсем тем, что она выбрала бы прямо сейчас.

— Что будет с этой парой?

— Трудно сказать. Если Орри говорит правду, то может отделаться предупреждением. Конечно, ему следовало сообщить об этом давно. Возможно, он попытается заявить, что никогда не верил, что Дагмар на самом деле осуществит свои планы, но после событий последних дней это уже плохая отговорка. Когда имя Бенедикта Тофта появилось в СМИ, Орри должен был понять, что Дагмар, возможно, претворяет в жизнь свой план мести. Если б он пришел в полицию уже тогда, Торвальдюр и его дети были бы в безопасности, даже если б спасти Кольбейна мы уже не успели.

Фрейя кивнула и втянула руки в рукава — мороз начинал покусывать.

— Думаешь, он лжет?

— Нет. Но у правды много версий. Вот так он это видит. Она может увидеть то же самое по-другому. — Хюльдар в последний раз затянулся сигаретой и затушил ее. — Тебе он как это подал? Твой вариант может отличаться от того, который он скормил мне. Иногда несовпадения могут сказать о многом; ни один лжец не может продумать все детали, когда начинает изобретать.

— История получилась длинная; не уверена, что смогу повторить ее, ничего не упустив. Но основные моменты я помню.

— Валяй.

— Началось вполне нормально. Орри рассказал, как сильно потрясла их смерть Ваки. Поначалу казалось, что горе повлияло на них одинаково, но со временем стало ясно, что Дагмар хочет — как он это выразился? — все время смотреть в зеркало заднего вида, тогда как ему интересно видеть дорогу впереди. Окончательно их развела встреча с Трёстюром, который приехал посмотреть на них после суда над его отцом. Они столкнулись с ним и Сигрун, когда дети явились для дачи показаний, и хотя Орри не хотел говорить, что именно произошло, он признал, что их с Дагмар поведение не делает им чести. Плохо обошлись с детьми и на похоронах Ваки. Казалось, ему было стыдно, и он подчеркнул, что в то время они не были сами собой. В их глазах именно Сигрун запустила цепь событий, которые привели к смерти Ваки.

— Это совпадает с тем, что он рассказал мне. Эмоциональной чепухи, конечно, поменьше, но в других отношениях очень близко. Что он сказал об Эйнаре Адальбертссоне?

Фрейя с удовольствием засунула бы реплику об «эмоциональной чепухе» Хюльдару в глотку, но обнаружила, что у нее совсем не осталось сил. Да и чего ради; он имеет право на свое мнение и может жить в соответствии с ним — как дикарь, каким, собственно, и является.

— Орри сказал, что Трёстюр пришел к ним после встречи в окружном суде Рейкьянеса, почти через год после убийства. Пришел сказать, что ни его, ни Сигрун вины в случившемся нет, что они пытались остановить отца, но им помешал дед. Трёстюр утверждал, что обращался в полицию, когда был ребенком, но никто не хотел его слушать, а Сигрун призналась своему учителю, что в конечном итоге привело к предъявлению обвинения. Но его отца отпустили, потому что все предали их. Трёстюр сказал, что перед судом Эйнар отвел его в сторону и хвастал, что все они — судьи, юристы, социальные работники — у него в кармане, и что если Трёстюр не поклянется, что дома все прекрасно, то сильно об этом пожалеет. Старик припугнул мальчика, что убьет его, если он не сделает так, как ему сказали. Естественно, Трёстюр повиновался. Судя по всему, дед прочитал ту же лекцию Сигрун, но результата, похоже, не достиг. Впрочем, ее показания ничего не изменили.

— В целом это более или менее соответствует тому, что рассказал нам Трёстюр. Мы его задержали. Орри упоминал о его и Дагмар визите к Эйнару?

— Да. Именно тогда я начала сомневаться в его версии событий. Он сказал, что они не поверили Трёстюру до конца и заставили мальчика проводить их до дома его деда. — Фрейя глубоко вздохнула, наполнив легкие чистым морозным воздухом. — Поначалу Эйнар все отрицал, как и следовало ожидать, и не признался, пока Дагмар не пригрозила ему молотком, который принесла с собой. Орри сказал, что она намеревалась разгромить в доме все. Но вместо того чтобы угрожать собственности, принялась кричать, что собирается разбить ему лицо. Эйнар испугался и лгать уже не мог. Хотя наверняка не знаю, и есть у меня подозрение, что Орри сыграл в этом какую-то роль. Трёстюр мог бы рассказать нам больше о том, кто и как угрожал Эйнару. Как бы то ни было, старик признался и рассказал им, кто именно принимал участие в сокрытии и чем он их подкупил. Трёстюру пришлось это все слушать.

— Смерть Эйнара. Орри объяснил, как это произошло?

— Да, хотя настаивает, что не знает, как именно. Он так разозлился после признаний Эйнара, что вышел в зал и попытался успокоиться. Потом услышал какой-то глухой стук, а когда вернулся, старик лежал головой на залитом кровью стеклянном журнальном столике.

Орри не сомневался, что Дагмар потеряла контроль и ударила старика молотком по затылку. Но та поклялась, что Эйнар упал и ударился головой о стол. Конечно, это чушь, как и заявление Орри, будто он поверил ее лжи. Так или иначе, они запаниковали, надели ему на голову пластиковый пакет и затащили мертвого или умирающего в ванную. Там сняли мешок и ударили головой о край ванны. Это его и прикончило. Потом они разлили кровь из пакета вокруг ванны, вымыли журнальный столик и напоследок воткнули Эйнару зубную щетку в кулак и скрылись с места происшествия. Бедный Трёстюр стал невольным свидетелем всего этого, и, по словам Орри, Дагмар пригрозила убить и его, если не будет держать язык за зубами. Но еще ему пообещали награду. Если он будет молчать, Дагмар убьет всех, кто предал его и Сигрун — и, конечно, Ваку, — но не раньше, чем его отец выйдет из тюрьмы. Дагмар была готова ждать сколько угодно, потому что твердо настроилась убить Йоуна Йоунссона. А это означало, что ей придется отложить месть до тех пор, пока его не выпустят.

Хюльдар застегнул «молнию» парки до шеи.

— Хочешь закончить рассказ в машине? Можешь сесть впереди. — Он улыбнулся. — Замерз до смерти.

Обогреватель работал, в отличие от той печки, что стояла в ее жестянке, и хотя в первые несколько секунд подуло холодком, теперь он уже обещал желанное тепло.

— Пожалуйста, продолжай. — Хюльдар потер руки. — Я жду новостей из Боргарнеса.

— Где я остановилась?

— Дагмар убила Эйнара Адальбертссона и угрожала Трёстюру.

— Да, точно. По словам Орри, после этого Дагмар думала только о мести. Сначала он старался не обращать на это внимания. Думал, что ничего серьезного за этим не стоит, что это такой этап, через который надо пройти. Но со временем в ее жизни не осталось места ни для чего другого, и в конце концов брак распался. Он ждал, пока Верховный суд вынесет вердикт, надеясь, что, когда Йоунссон получит по заслугам, Дагмар успокоится. Но в ее понимании приговор был недостаточен. Она продолжала планировать, как убьет всех причастных к первому оправданию Йоуна. В ее глазах все они были одинаково виновны. Орри был против. Они окончательно разругались, когда она стала собирать инструменты, серную кислоту и другие опасные вещи. Дагмар приобретала все заранее, чтобы, когда придет время действовать, их уже нельзя было отследить. В тот день, когда она пришла домой с бензопилой, он ушел.

— Его можно понять. — Хюльдар протянул руки к решетке обогревателя. — Если бы моя жена пришла домой с бензопилой, только бы она меня и видела.

— Ну да. Мечтай. — Обсуждать его личную жизнь Фрейя не собиралась. Ей хотелось побыстрее поставить точку в этой истории и отправиться домой. — Орри сказал, что перестал с ней видеться и ничего о ней не знал. Надеялся, что развод станет тревожным сигналом. Но через несколько месяцев она вышла на связь, чтобы попросить об одолжении. Ей нужен был дом в глуши с подвалом без окон. Орри — довольно успешный агент по недвижимости, так что у него есть информация по объектам, принадлежащим обанкротившимся банкам, но остающихся пустыми. По его словам, Дагмар пригрозила рассказать полиции о его причастности к смерти Эйнара Адальбертссона, если он не выполнит ее просьбу. Орри дал ей ключи от большого дома неподалеку от Боргарнеса. Шансов продать объект в ближайшее время было немного, поэтому он смог сдать его Дагмар, не опасаясь появления потенциальных покупателей. Еще одним преимуществом было то, что дом стоит на большом участке, и соседей поблизости нет.

— Должно быть, дети там. Не иначе. Мать выбросили из машины в глуши на берегу Квальфьёрдюра. Полагаю, Дагмар решила объехать фьорд, чтобы не попасть в камеры в туннеле. Больше ей ехать было некуда. — Хюльдар посмотрел на Фрейю почти умоляюще, словно просил ее поддержать его теорию, убедить, что все будет хорошо.

— Не смотри на меня. Я знаю об этом даже меньше, чем ты, а то, что знаю, мне известно от Орри, и я вовсе не уверена, что он надежен на сто процентов.

— Что он сказал об убийствах? Знал о них?

— Утверждает, что нет. Сказал, что был потрясен, когда увидел в газетах имя Бенедикта Тофта, но не хотел верить в причастность Дагмар. Полагаю, объяснение не очень убедительное, учитывая, что он знал про бензопилу. Потом Орри замолчал и, казалось, ждал, что я буду задавать вопросы. Но я просто хотела от него избавиться, поэтому позвонила тебе. Конечно, следовало бы спросить, почему он заговорил только сейчас, но я не стала.

— Неважно, я спросил.

— Что он сказал?

— Сказал, что не мог больше обманывать себя после того, как услышал о смерти Кольбейна, а отрезанные конечности связали оба дела. Потом полиция обратилась за помощью в поисках Торвальдюра и его детей, и он не мог больше молчать и позвонил тебе.

— Почему мне? Очевидно же, что это дело полиции. Зачем ему меня в это впутывать?

— Думаю, к тому времени он уже не мог рассуждать здраво. Может быть, просто хотел переложить бремя на кого-то другого. В полицию позвонила ты, а не он. Не было ли это попыткой уменьшить свою вину перед Дагмар? Убедить себя, что не предавал, что в глубине души заботился о ее интересах и хотел обеспечить ей психиатрическую помощь, пусть даже с десятилетним опозданием?

— А ты, оказывается, разбираешься в этой эмоциональной чепухе.

— Ха-ха.

— Еще один вопрос, прежде чем я уйду. — Фрейя подалась к потоку горячего воздуха. — Ты ему поверил?

Хюльдар пожал плечами.

— И да, и нет. А ты?

— То же самое. И да, и нет. В конце концов он скомпрометировал себя, признав участие в убийстве Эйнара Адальбертссона. Думаешь, к нему проявят снисходительность?

— Что касается роли, которую, по его утверждению, он сыграл в этом деле, может быть, проявят. То, что он делал, квалифицируется как препятствие правосудию. А поскольку срок давности определен в десять лет, привлечь Орри к уголовной ответственности за совершенное преступление уже невозможно, а значит, ему это может сойти с рук. Держу пари, иначе он промолчал бы.

Зазвонил телефон, и Хюльдар тут же ответил. Сам он говорил мало и в основном слушал. Разговор получился короткий, и Хюльдар дал отбой.

— Один из тамошних полицейских. Его послали в дом.

— И что? Что он сказал?

Хюльдар включил сцепление.

— В основном что-то вроде: «Вот дерьмо… дело плохо… Господи…» Потом сказал, что нужны эксперты. Как можно скорее.

Хюльдар дал газу, и машина с ревом полетела по улице, прежде чем Фрейя успела выйти.

Она мчалась на север в Боргарфьёрдюр — помочь двум до смерти напуганным детям.

Глава 34

С дороги они точно не сбились. Присыпавший грунтовку снежок перечеркивали свежие следы шин. Подъехав ближе, они увидели огни, и Хюльдар машинально прибавил газу. Из-под колес выстрелило гравием. На повороте машину занесло, и он сбросил скорость — не из-за страха потерять управление, а потому что Фрейя вскрикнула и изо всех сил вцепилась в ручку, а потом, до самого дома, осыпала его проклятиями.

Фары целого парка автомобилей освещали здание, из-за чего каждая щербинка на голых бетонных стенах казалась более рельефной. Тем не менее представить, как будет выглядеть дом, если его когда-нибудь достроят, было нетрудно: большой и внушительный в своей надменной простоте. Подобные летние дворцы возникли по всей стране в тот период, когда введенные в заблуждение люди посчитали себя более богатыми, чем были на самом деле. Теперь многие из этих дворцов, наполовину построенные, ждали возвращения лучших времен. Соблазнился бы он таким призом? Никогда не пробовавший вкуса денег, Хюльдар надеялся, что нет.

Все окна были заколочены досками, но свет от мощных прожекторов внутри лился из открытой входной двери. Смехотворно названный летним коттеджем, дом был забит до отказа. Помимо фургона судебно-медицинской экспертизы, Хюльдар узнал машины Эртлы и патологоанатома, а также пару других полицейских машин из Рейкьявика. Вдобавок у дороги стояли две машины «Скорой помощи» и две патрульные из Боргарнеса. На освещенном фоне заднего окна каждой из столичных патрульных машин виднелся сгорбленный силуэт фигуры: женской — предположительно Дагмар, и мужской, с всклокоченными короткими волосами — то ли Торвальдюр, то ли Йоун Йоунссон.

Хюльдар и Фрейя выскочили из машины. Хлопнули дверцы. Склоны гор откликнулись эхом. Снег захрустел под ногами. Мороз здесь был сильнее, чем в городе, и дыхание вылетало облачками пара. В безветренном воздухе висел странный запах. Увы, Хюльдар знал его слишком хорошо: это был запах разложения. Похлопав по карманам парки, он понял, что забыл взять с собой ментоловый крем, которым мажут в такие моменты под носом.

— Может, тебе лучше подождать снаружи? — Он взглянул на Фрейю, но она покачала головой. — Тогда натяни на нос свитер. Будет очень неприятно.

Она остановилась, подняла горло свитера и проследовала за Хюльдаром внутрь, широко раскрывая глаза и пристально глядя по сторонам.

Эртла разговаривала с незнакомым полицейским, вероятно, одним из местных. Они стояли на верхней ступеньке лестницы, уходящей в подвал, откуда, похоже, и исходила ужасная вонь.

— Как оно тут?

Эртла повернулась.

— Хорошо. Учитывая обстоятельства. У нас тут один довольно жуткий труп. Но могло быть и хуже. — Переведя взгляд ему за спину, она язвительно добавила: — Надеюсь, что она за детьми, а не в качестве твоего специального гостя.

— За детьми. Где они?

Эртла снова посмотрела на Хюльдара. Под носом у нее блестел ментоловый крем.

— В машине «Скорой помощи». И пусть тащит туда свою задницу, пока не заблевала модные туфельки. — Взгляд у Эртлы и впрямь был острый: обувь Фрейи совершенно не подходила для места преступления.

Хюльдар вернулся к Фрейе, которая, должно быть, слышала каждое слово, но делала вид, что ей наплевать, хотя глаза ее сердито сузились над свитером.

— Дети в одной из машин «Скорой помощи». Тебе лучше пойти и присмотреть за ними.

Она ушла, не сказав ни слова, и стук каблуков эхом отозвался в пустынном бетонном интерьере.

— Ну что ж… Хочешь заглянуть вниз? — Настроение у Эртлы после ухода Фрейи моментально улучшилось. Возможно, ее успокоило его беспрекословное послушание. — Но предупреждаю, забудешь такое не скоро. Может, все-таки пропустишь, а?

— Нет. — Он лгал, но выбирать не приходилось. Хюльдар действительно не любил трупы. Одного запаха было достаточно, чтобы ужасная картина надолго осталась в памяти. Он взял у Эртлы ментоловый крем и мазнул под носом. Не помогло.

Эртла пошла вперед, словно не замечая вони, которая с каждым шагом становилась все более отвратительной. Она находилась здесь дольше, чем он, и, наверное, потеряла чувствительность. Впрочем, Эртла всегда была жестче многих коллег-мужчин — как в этом, так и в других отношениях.

— Патологоанатом только что закончил. Пошел с судмедэкспертами за носилками и прочим — надо вынести тело. Тогда и атмосфера немного улучшится. — Шагнув с нижней ступеньки лестницы, она без малейших колебаний повернула влево и направилась прямиком к открытой стальной двери, за которой и находился источник света.

Хюльдар последовал за ней, изо всех сил стараясь ни о чем не думать в надежде, что сможет беспристрастно осмотреть место преступления, не вбирая в себя то, что увидит. Не вышло.

Он остановился в дверном проеме, ошеломленно глядя на тело судьи Верховного суда, Ингви Сигюрхьяртарсона. По крайней мере, это должен был быть он, потому что у трупа не было рук и ног.

— Они держали его здесь в плену, Дагмар и Орри. Он провел здесь два месяца после того, как на него устроили засаду. Дагмар сказала, что им не пришлось особенно стараться, чтобы убедить его написать предсмертную записку; они просто дали обещание сохранить ему жизнь, если он это сделает. Люди чему только не верят, когда у них нет выбора. Ему оставили еду и воду, но дом находится в глуши, и они не могли приезжать сюда достаточно часто, так что продукты успевали испортиться.

— Ты сказала они? — спросил Хюльдар, прикрыв локтем нижнюю часть лица, отчего голос прозвучал глухо. Он не смог даже притвориться, что готов соперничать с Эртлой в крутости.

Она повернула голову, но воздержалась от комментариев, увидев, как ему нелегко. Хюльдар был отнюдь не первым, кто не способен вынести запах разлагающейся плоти.

— Дагмар настаивает, что они с Орри замышляли и осуществляли это всё в сговоре. Развод был частью плана, чтобы никто не догадался, что они работают вместе. Знаю, он отрицает свое участие, но у нее другая история. В конце концов правда обязательно откроется. Так или иначе.

— Да, будем надеяться. — Рассуждения о деталях — бесполезная трата времени.

Завтра полиция приступит к допросу Дагмар и Орри и в конечном итоге установит правду или, по крайней мере, одну из ее версий. В подобных сложных случаях полиция даже к концу расследования зачастую не знает всего. Классифицировать некоторые факты как правильные или неправильные невозможно; все сводится к восприятию личности.

Серая кожа трупа там, где ее можно было увидеть под окровавленной одеждой, напоминала мрамор. На обрубки было страшно смотреть. Руки выглядели хуже, чем ноги; перед смертью у жертвы могли развиться синяки и гангрена, тогда как раны на его ногах выглядели относительно чистыми. Открытые глаза затянулись пленкой, затемнявшей их цвет, а голубоватые губы были приоткрыты, будто несчастный в последний миг испустил вздох. Возможно, облегчения.

— По словам патологоанатома, вряд ли он прожил бы долго, даже если б ему сохранили руки. От тугих пут на запястьях образовался гнойник. Скорее всего, он поранился, пытаясь освободиться. Ничего больше несчастному не оставалось. Врач говорит, что из-за раны у него развился бы сепсис, и это в том случае, если б не остановилось сердце. Он с самого начала был не в лучшей форме.

— Что мне сделать? — Хюльдар горячо молился, чтобы поручение не повлекло за собой задержку здесь. Его взгляд упал на небольшую бензопилу, стоящую на полу у двери, и он почти слышал вой мотора и крики судьи.

— Сможешь опросить Торвальдюра? Помнишь, как высокомерно он держался при нашем первом разговоре? — Хюльдар кивнул. — Что ж, сейчас он другой — во всяком случае, на данный момент. Так что есть смысл воспользоваться этим, пока он не пришел в себя.

Направляясь к выходу, Хюльдар заметил нечто окровавленное, телесного цвета, в другом конце комнаты, и остановился. Рядом лежал желтый пронумерованный маркер, оставленный судмедэкспертами, чтобы показать, что это улика.

— Что это?

— А, рука Торвальдюра. — Эртла подошла к нему. — Дагмар ее отпилила.

* * *

— Не понимаю, почему ее нельзя пришить. Надо попробовать. — Торвальдюр лежал на носилках в машине «Скорой помощи».

Доктор присоединился к водителю в кабине, дав Хюльдару десять минут на общение с пациентом. Узнать Торвальдюра, элегантно одетого высокомерного прокурора, еще вчера сидевшего в комнате для допросов, было нелегко. Тот самый дорогой костюм еще можно было разглядеть под одеялом, но воротник рубашки, скрученный и грязный, напоминал тряпку, а пиджак явно знавал лучшие времена. Мокрые, растрепанные волосы, бледное бескровное лицо. Левая рука лежала поверх одеяла, закутанная в белую повязку и неестественно короткая.

— Врач говорит, что рана недостаточно чистая и времени прошло слишком много. Когда это случилось?

— Не знаю. Несколько часов назад. — Торвальдюр взял культю правой рукой. — Но не так уж много. Почему они даже не попробуют?

— Они знают, что делают. По крайней мере, у вас осталась правая рука.

— Я левша.

— О… — Хюльдар отвернулся. Как же это он не заметил — стыдно… — Могло быть и хуже. Постарайтесь думать об этом.

Торвальдюр поднял глаза и посмотрел на Хюльдара.

— Как дети? С ними всё в порядке? Карлотта…

— За ними присматривают. Они переживут это.

— Вы так думаете? В самом деле?

— Да, я знаю. — Конечно, он ничего об этом не знал, но надеяться-то можно?

— Я пытался. Пытался — и в результате потерял руку. Для меня это был конец. Я не мог потерять другую. Нужно было сразу сдаться… да, нужно…

— Что нужно?

Торвальдюр снова перевел взгляд на изуродованную руку.

— Мне предоставили выбор. Закончить так же, как тот человек под одеялом…

— Ингви Сигюрхьяртарсон. Судья Верховного суда.

— Кроме шуток?.. Я должен был его узнать. Но это… это… труп не похож на него.

— Нет, не похож, — Хюльдар попытался отогнать мысленный образ изуродованного лица. — Продолжайте. Вам предложили выбор — закончить как он или… Что? Какая была альтернатива?

— Пожертвовать одной рукой ради Карлотты, другой — ради Дади. Если б я пожертвовал обеими руками, они их пощадили бы. Но в результате я смог спасти только одного из них.

— Вам сказали, что их убьют?

— Нет. Их изнасиловали бы. Знаете, кто? Йоун Йоунссон. Женщина сказала, что это не должно меня беспокоить, ведь я считаю это нормальным. Она даже притащила его, чтобы я мог сам убедиться, что это действительно он.

— Понятно. Она имела в виду то время, когда Трёстюр много лет назад обратился к вам за помощью. Вы сотрудничали тогда с полицией Хапнарфьёрдюра?

— Да. — В глазах Торвальдюра блеснули слезы. — Но все было не так. Я никогда не думал, что это нормально. У меня просто не было выбора.

— Выбор есть всегда. Насколько я понял, вы не сделали ничего, чтобы помочь Трёстюру, потому что получили хорошее предложение о работе от его деда. Разве не так?

— Все было намного сложнее. Его дед сказал, что позаботится о том, чтобы меня уволили, если я займусь этим, а я не мог допустить, чтобы он испортил мое резюме. Старик утверждал, что мальчик — патологический лжец, что этот случай не первый, что он и раньше обращался к властям со всякой чепухой. Это могло быть правдой — откуда мне было знать, что старик и сам лжец? Он еще добавил, что, если я буду молчать, он позаботится о том, чтобы я получил лучшую должность в прокуратуре после окончания учебы. Поскольку я доказал бы, что на меня можно положиться. — Слеза скатилась по его щеке и попала в ухо. — Он сдержал обещание. Дал мне шанс. У меня не было никаких связей. Мне пришлось бы пробиваться вверх, тратя годы на дне, занимаясь дерьмовой, пустейшей практикой. Старик сделал предложение, от которого я не мог отказаться. И он сам назвал мальчишку лжецом.

— Чушь. Трёстюр говорил правду. — Хюльдар не мог заставить себя пожалеть Торвальдюра; тот жалел себя за двоих. — Расскажите лучше о Карлотте. Нам нужно точно знать, что произошло, чтобы ей смогли оказать необходимую помощь.

Торвальдюр фыркнул.

— Сначала я не поверил, что она всерьез собирается отрезать мне руку. И бензопила казалась чем-то нереальным, бутафорией. Я попросил прощения за то, что подвел Трёстюра и, как следствие, косвенным образом, ее дочь. Я повторял и повторял, что мне очень жаль, но она и слышать не хотела, требовала, чтобы я выбирал. В конце концов я сказал, что хочу спасти Карлотту и Дади, и протянул руку. Дети были без ума от ужаса и все время, пока это происходило, цеплялись за меня. Я встал на колени, чтобы обнять их, и протянул руку, думая, что Дагмар откажется от своей затеи, что ей не хватит духу. Но она не отказалась. Схватила мою руку и подняла пилу. Потом…

— Продолжайте.

— В глазах потемнело, и я отключился, а когда пришел в себя, культя онемела и была обернута тряпкой. Дагмар стояла рядом. Карлотта и Дади в ужасе забились в угол. Обоих забрызгало кровью. Помню, отчаянно хотелось пить. Но она не давала воды. Просто пнула в бок и велела выбирать: я спас одного из своих детей, а другого — нет. И я сдался. Не мог больше терпеть. — Торвальдюр на пару секунд замолчал, закрыв глаза. — Карлотта и Дади закричали — не думаю, что они понимали, что происходит, но знали, что с ними что-то произойдет, что я их предал. У меня не было времени утешать их, она сказала, что собирается сосчитать до десяти, и тогда мне придется выбирать, кем из них пожертвовать.

— И вы выбрали Карлотту?

— Я ничего не соображал. Был в шоке. Единственное, что я мог понять, это числа. Каждое из них казалось бесконечно ценным, потому что, пока она считала, я мог молчать. Она вдруг дошла десяти. И я выпалил «Карлотта». Не знаю почему.

И только после того, как она увела ее из комнаты, я задумался, что сделал бы, если б мне дали время подумать как следует. Я все еще не мог решить. Кому от этого хуже — мальчику или девочке? Кому легче это перенести — тому, кто старше, или тому, кто младше? Правильный ли я сделал выбор?

— Оба варианта одинаково плохи. — Сидевший впереди доктор повернулся и постучал по часам, напоминая Хюльдару, что его время почти истекло. — Вы все время говорите она, она… Вы видели лицо этой женщины? Сможете узнать ее при встрече?

— Да. — Торвальдюр закрыл глаза. — Не думаю, что она позволила бы мне или детям выжить. Возможно, нам все-таки повезло.

— В этом нет никаких сомнений. — Хюльдар положил руку на плечо Торвальдюра. — И еще одно, прежде чем я вас отпущу. Вы видели кого-нибудь еще, кроме нее? Какого-нибудь мужчину, например?

— Я видел Йоуна Йоунссона. Она показала его мне. Но больше никого. Она была одна.

На прощание Хюльдар сжал его плечо, потом встал и вылез из машины «Скорой помощи».

— Что бы вы сделали? — хрипло крикнул ему в спину Торвальдюр. — Кого бы выбрали вы? Карлотту или Дади?

Хюльдар повернулся.

— Я не могу на это ответить. У меня нет детей. — И закрыл за собой дверь.

* * *

Фрейя сидела на заднем сиденье второй машины «Скорой помощи» с Карлоттой на руках.

Завернутая в одеяло, девочка уткнулась лицом в грудь Фрейи. Из-под одеяла высовывался розовый носок, с мокрой и черной от грязи ступней. Худенькое тельце вздрагивало от рыданий. Ее брат лежал, свернувшись клубочком, на носилках и как будто спал.

Хюльдар забрался внутрь и прикрыл за собой дверь.

— Как она?

Фрейя покачала головой.

— Плохо. Я возвращаюсь в город на машине «Скорой помощи». В Доме ребенка ждут врач и медсестра, и еще одну медсестру вызвали из службы экстренной помощи жертвам сексуального насилия.

— Так он?.. — Хюльдар безмолвно махнул рукой, надеясь, что она поймет.

Фрейя пожала плечами и осторожно сняла с девочки одеяло. Та была обнажена ниже пояса, за исключением носков.

— Непонятно. Мы сейчас выезжаем. Я только жду доктора.

Хюльдар кивнул.

— Позвоню, если не будет поздно, когда вернусь. Если не получится, поговорим завтра. — Он протянул руку к головке Карлотты и погладил грязные, влажные от пота волосы. — Удачи. Худшее позади.

Хюльдар постоял еще немного у подъездной дороги, отдуваясь и сдерживая гнев. Из дома вышел и забрался в машину «Скорой помощи» второй врач.

Две «Скорые» уехали. Хюльдар провожал их взглядом, пока габаритные огни не скрылись за холмом.

— Ты идешь? — крикнула Эртла от входной двери.

— Только покурю. Буду через минутку, — отозвался он глухим от усталости голосом.

— Ты в порядке? — забеспокоилась она. — Смотри, не блевани где-нибудь рядом с домом.

— Ладно, не переживай. Приду через минуту. — Хюльдар выдавил улыбку, и Эртла снова исчезла внутри.

Он закурил сигарету и втянул дым глубоко в легкие. Никотин не унял убийственный гнев, но, казалось, только распалил его. Вместе с тем гнев внес определенную ясность, освободив разум от тех указаний и наставлений, которые внушались ему в течение тридцати лет, нацеливали на хорошее поведение и понуждали отличать хорошее от плохого. Иногда приходится давать волю жестоким инстинктам.

С этим надо кончать.

С сигаретой в руке Хюльдар направился к полицейской машине, в которой держали Йоуна Йоунссона. Он остановился у задней двери и снова затянулся, глядя на сидящего там мужчину. Хюльдар узнал его по фотографиям: то же пухлое и грязное лицо, та же уродливая рожа, то же лукавое выражение. Почувствовав, что на него смотрят, Йоун Йоунссон повернул голову и встретился взглядом с Хюльдаром. Увидев полицейского, он тупо открыл рот. Мерзавец был мертвецки пьян.

Хюльдар снова затянулся, и светящийся кончик сигареты стал чуточку длиннее. Он открыл дверцу; в лицо ударил слишком хорошо ему знакомый кисловатый запах алкоголя. Так пахнет от людей, беспробудно пьющих несколько дней. Пытаясь удержать равновесие, Йоун слегка покачивался. Когда Хюльдар плюнул ему в лицо, он, похоже, даже не заметил этого.

Хюльдар сделал последнюю затяжку и затушил сигарету, ткнув ее прямо в слезящийся глаз.

Захлопнув дверцу, он зажег другую. Из-за дверцы донесся крик боли.

Затем Хюльдар повернулся и направился к машине, где сидела Дагмар.

Глава 35

— И вы придерживаетесь этой версии?

Женщина из отдела внутренних расследований переглянулась с коллегой, и оба они снова посмотрели на Хюльдара. Он хорошо знал это выражение, потому что сам много раз видел его в зеркале, когда в ходе допроса подозреваемого выскакивал в туалет. Сидя по другую сторону стола, Хюльдар испытывал странное чувство. Он знал, что происходит в головах следователей, читал взгляды и распознавал тактику повторяющихся вопросов, изменения интонации. Он знал, что будет дальше, и они знали, что он знал.

— Вы действительно ожидаете, что мы на это купимся?

— Да. — Хюльдар не отворачивался, стараясь не ерзать на стуле и не стучать пальцами по столу. — Кто-нибудь говорит иначе?

Лицо мужчины напряглось, он сжал губы, и между глаз у него прорезались глубокие складки.

— Есть две версии, о чем, уверен, вы сами знаете. Одна состоит в том, что в него плеснула струей кофемашина, другую выдвигает один из ваших коллег. Та, на которой столь неблагоразумно настаиваете вы, просто не выдерживает критики. Никто, независимо от того, пьяница ли он, извращенец или кто-то еще, не погасит сигарету, ткнув ею в собственный глаз.

— Тем не менее, похоже, что именно это он и сделал. — Хюльдар пожал плечами. — Случались вещи и более странные. Что он говорит? Что это сделал я? — Он знал, что здесь другой случай; Эртла шепнула ему это перед тем, как его вызвали на допрос. Знал он и то, что все готовы подтвердить его версию. Когда Хюльдар пришел в то утро в участок, несколько из коллег похлопали его по спине.

— Он не может вспомнить. Был слишком пьян. — Женщина саркастически улыбнулась. — Уверена, вы и сами это знаете.

Хюльдар снова пожал плечами. Никакой необходимости оскорблять их не было.

— Как вы поранились? — Женщина указала на поцарапанный подбородок и руки Хюльдара.

— Упал. — Он не упомянул, как Гвюдлёйгюр сбил его с ног, чтобы не дать добраться до Дагмар. Мальчишка вышел из машины, чтобы подышать свежим воздухом, стал свидетелем его нападения на Йоуна Йоунссона и отреагировал молниеносно. — Поскользнулся на гравии на месте преступления. Ничего серьезного, но спасибо, что спросили.

— Мистер Умник, да? — Мужчина пододвинул к себе лист бумаги, который положил на стол, но не трогал с тех пор, как они сели. — Как насчет того, чтобы сказать нам правду? Мы даем слово, что дело будет рассмотрено непредвзято и справедливо. Мы прекрасно понимаем, что расследование было изнурительным для всех, и, по-видимому, изменение вашего статуса на работе не облегчило вам жизнь.

Рано или поздно это должно было произойти: парочка начала вести себя дружелюбно, притворившись, что находится на одной с ним стороне. Всё по правилам, всё по писаному. Если б он поверил их словам, то оказался бы в «Коробке», подвальном помещении, где заслуживавшие увольнения коротали дни, занимаясь бессмысленной статистикой. Никто и никогда не возвращался из «Коробки» к обычным заданиям.

— Мне наплевать на какое-то там повышение. Назначили Эртлу — ради бога, мне все равно. — Прозвучало это плохо; он откинулся назад и сосчитал в уме до десяти. Сочувственное выражение на лицах парочки притормозило его еще на несколько секунд. Взяв себя в руки, Хюльдар добавил уже спокойнее: — Эртла куда лучше руководит отделом, чем я. Уверяю вас, я не разочарован понижением в должности. Ни в малейшей степени.

— Да, конечно. — Женщина наклонилась к мужчине и прочитала написанную им только что записку. — Поскольку вы упомянули Эртлу, мы хотели бы поднять еще один вопрос.

— Вот как? — Живот словно перехватило канатом. Хюльдар мысленно приготовился к допросу, но никаких сюрпризов не ожидал.

— Вопрос деликатный, и мы не станем возражать, если вы предварительно проконсультируетесь с адвокатом. Можем перенести нашу встречу на более поздний срок. Так же, если вас смущает присутствие одного из нас — известно, что некоторые предпочитают обсуждать такие вещи с женщиной, а другие с мужчиной, — мы можем пойти вам навстречу.

— Что? — Хюльдар подумал, что плохо расслышал сказанное. — Не понял.

Женщина подняла листок. Шрифт был слишком мелкий, но прочитать заголовок Хюльдар смог. «Как реагировать на сексуальный харассмент на рабочем месте». В животе у него будто что-то перевернулось. Означать это могло только одно. Неужели Эртла опустилась так низко, что подала на него жалобу? Неужели он слишком долго откладывал разговор с ней?

— Что это?

— Вы не знакомы с содержанием? — Она положила листок на стол и подтолкнула к нему. — Обязательно к прочтению. Вы должны это знать.

Хюльдар брать листок не стал.

— Я это читал. Просто не понимаю, какое это имеет отношение ко мне. — Не пора ли попросить разрешения обсудить вопрос с консультантом, подумал он. По крайней мере это даст ему передышку.

— О, думаю, вы прекрасно понимаете. Более того, мы убеждены, что это было одним из факторов, определивших инцидент, имевший место в воскресенье вечером. Если вы расскажете нам правду, это будет учтено при рассмотрении дела о домогательствах. — Инициативу взял на себя мужчина. — Обсуждать такого рода вещи всегда трудно. Мы это понимаем. Вот почему люди так редко бывают откровенны. Вы — один из немногих, кому повезло. Информация поступила от третьей стороны.

— Что? — Уж не под кайфом ли эта парочка? — Мне? Повезло? — Он обрадовался, что по крайней мере его не подставила Эртла. Но о каком везении речь?

— Да. Вы, вероятно, никогда не подали бы жалобу. Мужчины редко идут на такой шаг.

Хюльдар не знал, что думать. Эртла на него не жаловалась. Он даже не был подозреваемым. Он был жертвой. Вот уж неожиданность так неожиданность… И кто, черт возьми, так с ним обошелся? И не только с ним, но и с Эртлой… Увы, подозреваемых было много: в отделе вовсю ходили слухи о той ночи, которую они провели вместе. Человек, сообщивший об этом, руководствовался, должно быть, мстительностью. Хотел насолить им обоим. Или, может быть, пошутил? Если так, то получилось не смешно.

— Могу я спросить, кто преподнес вам этот короб лжи?

— Спросить можете, но ответить мы не имеем права. Вы только не сомневайтесь, наш источник надежен. — Мужчина сочувственно посмотрел на него. — И ничего постыдного здесь нет. Стыдиться надо обидчику.

— Нет. Нет, нет, нет. Произошла какая-то ошибка. С ее стороны ничего такого не было. Ни в сексуальном плане, ни в каком-либо другом. Пожалуйста, я прошу вас: выбросьте этот рапорт и больше не говорите со мной на эту тему. Это полное недоразумение. — Он сделал паузу, чтобы перевести дух. — Честно.

— Вы отрицаете, что она заигрывала с вами? Что использовала служебное положение, чтобы вовлечь вас в сексуальные отношения?

— Да, отрицаю. Частично. Все было не так, как вы говорите, и я настаиваю, чтобы вы отказались от этого рапорта или обвинения, или чего-то там еще. Это чушь. — Хюльдар приготовился встать. Мириться он был готов со многим, но не со всем. — Вас кто-то разыгрывает.

Впервые пара по другую сторону стола выглядела менее уверенной в себе. Исчезла снисходительность.

— Что ж, посмотрим. Подумайте, и мы обсудим это позже. Рапорт будет рассмотрен, нравится вам это или нет, равно как продолжится расследование случившегося с Йоуном Йоунссоном. Ни один из этих вопросов не закрыт.

Хюльдар вскочил со стула. Оставаться здесь он больше не мог.

— Я должен идти. Меня ждут люди.

Он не собирался сообщать им, что должен составить компанию Эртле на допросе Дагмар. Эти двое вполне могли отстранить его от дела до завершения расследования инцидента с Йоуном. Отдел внутренних расследований обычно работал в таком темпе, что дело об убийстве будет закончено раньше, чем они вынесут решение по случаю с Йоуном Йоунссоном. Если его еще не перевели, то только благодаря Эртле. Ему никак не хотелось пропустить показания Дагмар. Достаточно и того, что пришлось пропустить вчерашний допрос. После эпизода с Йоуном Эртла сразу отправила его в город вместе с Гвюдлёйгюром и приказала остаться дома в понедельник и остыть. Так что вся информация поступила только из вторых рук.

— Прежде чем вы уйдете…

Хюльдар остановился в дверях.

— Если вы состоите в интимных сексуальных отношениях со своим боссом, Эртлой, прекратите их незамедлительно. Или она потеряет работу. Понятно?

Хюльдар повернулся, не в силах сдержать улыбку.

— Понятно. — Вот так, одним махом, жизнь сама решила его проблемы. В общем, интервью могло пройти намного хуже.

* * *

Хюльдар тихонько постучал в дверь комнаты, где должен был проходить допрос Дагмар. Войдя, он извинился за опоздание и уселся рядом с Эртлой.

Напротив расположились Дагмар и ее адвокат, молодой юрист, которого она выбрала наугад из предложенного списка.

С момента ареста прошло более суток. После драматических событий уик-энда камеры были переполнены: Йоун Йоунссон, Орри, Трёстюр… Его мать Агнес разместили отдельно. В тот вечер полиция решила освободить мать и сына. Задерживать их не было смысла: Агнес призналась, что помогла своему сыну выкопать гроб и перевезти его на свалку; Трёстюр признался в том же, а также в сокрытии убийства Эйнара Адальбертссона одиннадцатью годами ранее.

Обвинение в последнем снималось по причине истечения срока давности. Кроме того, Трёстюр в то время был несовершеннолетним. Ему и его матери предстояло предстать перед судом за осквернение могилы и незаконное обращение с трупом, но эти правонарушения наказывались только штрафом или несколькими месяцами тюремного заключения. Сигрун, как выяснилось, ни к одному из инцидентов отношения не имела. Она была единственным человеком, который вышел из этого переплета с чистой совестью, если не считать детей Торвальдюра.

Трёстюр не отделался бы так легко. Он препятствовал отправлению правосудия, умышленно утаив информацию. Однако, поскольку парень в конце концов согласился сотрудничать, дальнейшее оставление под стражей не имело смысла.

Другое дело — Орри. Доказать его непосредственное участие в убийствах было трудно. Дагмар утверждала, что он имел отношение к ним, и бо́льшая часть следственной группы склонялась принять ее версию. Они ни на минуту не поверили, как не уставал утверждать опытный адвокат Орри, что она страдает психотическим бредом. Но ее слово имело ограниченную ценность, учитывая, что убедительные доказательства причастности Орри отсутствовали и никто из свидетелей не поддержал ее показания. При отсутствии новых улик он вполне мог выйти сухим из воды или отделаться символическим наказанием. Доказать факт его соучастия было невозможно, не говоря уже о равноправном соучастии в убийствах, как утверждала Дагмар. Непоследовательность в деталях еще больше ослабляла ее показания.

Адвокат хотел, чтобы Дагмар прошла психиатрическую экспертизу, но она наотрез отказалась и пригрозила нанять другого защитника. Тем не менее, несмотря на ее отказ пойти навстречу следствию, судья все же мог настоять на этом. Ситуация осложнилась бы еще больше, если б судьям пришлось объявить о конфликте интересов, поскольку Дагмар обвиняли в убийстве одного из их коллег. Также никто из прокуратуры не мог участвовать в процессе из-за их профессиональных связей с Бенедиктом Тофтом и Торвальдюром. Это означало привлечение постороннего. Торвальдюру предоставили отпуск на неопределенный срок, и сохранялась вероятность, что он не вернется даже после того, как оправится от потери руки. То же самое относилось и к психологу Сольвейг; пока велось расследование, ее отправили в принудительный отпуск с сохранением заработной платы, но без особых перспектив вернуться на прежнюю должность.

— Никак наш курильщик? — усмехнулась Дагмар. Примечательно, что сейчас она выглядела намного лучше, чем в первый раз, когда Хюльдар увидел ее. Женщина выглядела почти счастливой и беззаботной. Ей разрешили привести себя в порядок, волосы были красиво уложены, и она навела макияж, как будто ожидала фотографов. — Мой любимый полицейский. — Дагмар была свидетельницей инцидента с Йоуном Йоунссоном, но пока не призналась в этом. Она понятия не имела, что была следующей в его списке, и даже если б знала, это, вероятно, не изменило бы ее отношения. Йоун Йоунссон был человеком, которого она ненавидела больше всего на свете, а ничто не объединяет людей так, как общий враг.

Хюльдар сделал вид, что ничего не слышал, и Эртла попросила задержанную продолжить свой рассказ.

Дагмар снова повернулась к ней.

— Я уже рассказала вам все вчера и накануне вечером, но, поскольку вы не отличаетесь сообразительностью, повторю еще раз. — Она откинула упавшую на ее щеку прядь волос. — Как я уже сказала, у меня и в мыслях не было позволить Йоуну Йоунссону проделать с девочкой все, что он хотел.

— Девочку зовут Карлотта. — Эртла посмотрела в глаза Дагмар. — Попытайтесь это запомнить.

— Карлотта… Довольно претенциозное имя, не правда ли? Не обращайте внимания. Я просто хотела, чтобы ее крик услышал ее мерзкий отец. Крик. Как кричала Вака, когда Йоун готовился… — Она как будто споткнулась, смутилась на секунду, затем пожала плечами и продолжила в той же небрежной, как и раньше, манере: — Когда он уже приготовился сделать то же самое, что и с моей дочерью, я оттолкнула его. Он был так пьян, что не мог со мной справиться. Жалею только, что не убила его, пока была возможность. Но я решила вырубить его и подождать, пока он проснется, прежде чем брать бензопилу…

— Бензопила, да. — Эртла нацарапала записку, и молодой адвокат побледнел.

— Я могу поговорить с моим клиентом наедине, пожалуйста?

— Ох, хватит вмешиваться, ладно? Вы здесь, чтобы выполнить формальности. Неважно, что я говорю или делаю. В любом случае получу свои шестнадцать лет.

— Не обязательно. Можете получить и двадцать лет. Или пожизненное. Тот факт, что этот срок никому еще не давали, не означает, что его не могут дать. — Адвокат посмотрел на Хюльдара и Эртлу с просьбой о поддержке, но те молчали. Дагмар должна сама защищать свои интересы. Если она отказалась от совета, пусть так и будет.

Дагмар закатила глаза.

— Бла-бла-бла… Могу я продолжить?

— Да, пожалуйста, — наконец подал голос Хюльдар. — Расскажите о ваших отношениях с Йоуном Йоунссоном. Как вы его заманили?

— Просто. Я переписывалась с ним. Напечатала на конвертах имя его адвоката и адрес парикмахерской, чтобы выглядело официально, и добавила имя адвоката в наш почтовый ящик. Никто не заметил. Написала, что понимаю его; скопировала тексты, которые нашла в Интернете, где люди утверждают, будто педофилия является допустимой сексуальной ориентацией. Он попался на это, а я просто продолжала лгать; говорила, что могу предоставить материал, который удовлетворит его потребности, и тогда настоящие дети ему не понадобятся. Если б я сказала, что собираюсь предоставить ему детей, он догадался бы. А так — считал, что нашел вторую половинку, женщину, которую привлекают заключенные…

Дагмар замолчала и самодовольно посмотрела сначала на Хюльдара, а потом на Эртлу. Казалось, она ожидает, что они будут аплодировать ей за сообразительность. Но они только смотрели в ответ с каменными лицами, и она сдалась. Небрежно покачала головой и продолжила свой рассказ.

— Я немного волновалась, что при встрече он увидит меня насквозь, но, как оказалось, волновалась зря. Ему больше не к кому было обратиться. Тонущий не проверяет качество брошенного ему спасательного пояса.

— А когда он вышел?

— Мы договорились об этом в последних письмах. Он должен был позвонить мне, когда приедет в город. Я присматривала бы за ним, пока он не встанет на ноги. — Дагмар мрачно засмеялась. — Все прошло как по маслу. Он позвонил с телефона-автомата, и я подъехала и забрала его. На переднем сиденье положила бутылку виски, предложила отпраздновать его освобождение. Он немного заколебался, и я забеспокоилась. Боялась, что если он будет трезвым, то вспомнит, что видел меня на суде, и узнает. Но беспокоилась я зря — он открутил крышку и сделал глоток. Дальше все шло гладко. Я отвезла его в дачный домик, где мы с Орри положили матрас, выпивку, еду, электрический обогреватель и какой-то отвратительный материал, который распечатали из Интернета много лет назад. Это было все, что ему требовалось, и больше, до самого последнего времени, мы о нем не думали. Хотя на всякий случай я сняла с него туфли, чтобы он не ушел, и заперла комнату, где мы держали Ингви. Имейте в виду, к тому времени тот перестал кричать и почти что отдал концы. А потом и вовсе умер. — Дагмар отпила воды. — На самом деле это была ошибка.

— В чем ошибка? — Эртла оторвалась от записей, которые делала, пока Дагмар говорила.

— Мы думали, что Йоун выйдет раньше. Но его освобождение по какой-то причине отложили, поэтому мы застряли с этим чертовым Ингви на два месяца.

— Зачем было ждать? — Скорее всего, об этом говорилось накануне, но Хюльдара с показаниями Дагмар ознакомили только в общих чертах. — Почему вы просто не убили его двумя месяцами ранее? Вы так долго планировали это, что я не понимаю, почему два месяца вообще имели какое-то значение.

— По двум причинам, мой любимый коп. Во-первых, мы всегда хотели представить картину так, будто многих из них убил Йоун. Во-вторых, все убийства нужно было совершить в короткие сроки. Это снизило бы риск того, что нас поймают до окончания всего дела, как, к сожалению, и получилось. Я хотела бы убить ту дрянь, Сольвейг, и, конечно же, допустила промашку, позволив Йоуну выжить. Это уже вина полиции. Если б вы пришли на час позже, я порезала бы его на мелкие кусочки. На глазах у Торвальдюра, чтобы ему не было скучно.

— И перед его детьми?

Дагмар пожала плечами.

— Нет. Скорее всего, нет. — Ее адвокат, услышав это заявление, расслабился. — Но я могу сказать вам одну вещь, мистер Мальборо. — Дагмар усмехнулась Хюльдару, а когда он не ответил тем же, похоже, не расстроилась. — К тому времени меня уже не волновало, обвинят ли в убийствах Йоуна или нет. Меня не трогало, что случится, когда все закончится. А вот Орри относился к этому иначе.

— Вы уверены в этом? — прервала ее Эртла, опередив Хюльдара. Ее раздражали постоянные намеки Дагмар на дело с сигаретой. — Я почти уверена, что вы удалили бы все отпечатки пальцев и другие доказательства своего присутствия, как это, кажется, сделал Орри. Это мы вам помешали.

— Нет. Вы неправы. Я была бы довольна, если б нам удалось убить всех. Я могла бы умереть счастливой. Понимаете, когда Ваку убили, во мне что-то сломалось. До этого я была счастлива. Я любила ее больше жизни. Я любила Орри, и мы прожили жизнь, никому не причинив вреда. Потом, однажды, ее не стало. Я видела ее тем утром. Мы все спешили, и у нас не было времени ни поцеловать ее, ни сказать, что мы ее любим. Мы суетились, успокаивали Ваку, потому что у нее был первый день в новой школе. Помню, я спросила, не потеряла ли она чайную ложку из коробки для завтрака. Это было последнее, что я сказала ей. Можете представить? Дурацкая чайная ложка… — Дагмар помолчала. — Нам так и не вернули ее школьную сумку. И ее одежду. Они все еще должны быть здесь, в вашем офисе. И чайная ложка, наверное, тоже. — Ее высокомерие испарилось, и она выглядела совершенно подавленной. — К тому времени, когда к нам пришел Трёстюр, мы оба почти потеряли желание жить. Мы едва вставали по утрам. Мы думали только о том, через что, должно быть, прошла Вака. Наша милая маленькая девочка. Меня рвало, когда я представляла, как стонет это чудовище и плачет наша малышка. С тех пор это стало саундтреком к нашей жизни. Орри не тошнило, но его часто настигали приступы ярости. Просто так. Без причины.

Все молчали. Конечно, дети не должны умирать вот таким ужасным образом, изнасилованные, напуганные, растерянные. Но это не оправдывало того, что последовало за этим.

Дагмар, выпрямившись, продолжила:

— Потом появился Трёстюр. Тот вечер стал поворотным: он снова дал нам цель. Месть. Нашей миссией стало справедливое наказание всех тех, кто поставил свои интересы выше детей, которых они должны были защищать. Может ли быть более гнусное предательство, чем это? Не для меня. Не для Орри. Не знаю, как для вас, но ведь вам не пришлось изведать то, что изведали мы…

Дагмар снова остановилась, и в комнате воцарилась тишина. Адвокат волновался, но, похоже, урок он усвоил и не перебивал.

— Пока мы слушали, пока Эйнар выдавливал из себя всю эту историю, внутри меня что-то ломалось. Внутри нас обоих. В тот момент мы словно стояли на краю пропасти и смотрели в водоворот. Зная, что если отдадимся ему, то сможем утолить гнев и жажду мести. Что больше не придется бороться и преодолевать, говорить себе, что нужно двигаться дальше, улыбаться и изображать веселье. Знаете ли вы, что именно этого все и ожидают? — Никто не ответил, и Дагмар продолжила: — Вместо этого мы могли бы посвятить всю свою энергию противоположному, взращиванию нашей ненависти. Едва поняв это, я взмахнула молотком, и… пути назад уже не было.

— Где был в этот момент Орри?

— В зале. Он вышел после того, как Эйнар закончил говорить. Но вернувшись, он не разозлился. О нет. Он был доволен. Неважно, что он говорит сейчас. Он был доволен и согласился с идеей покончить со многими из них после освобождения Йоуна. Мы были полны решимости довести дело до конца. Конечно, мы обсуждали плюсы и минусы, но вскоре уже начали собирать те вещи, которые могли бы пригодиться. Сомневаюсь, что вам удалось связать с нами хоть один предмет. — Она вглядывалась в лица Эртлы и Хюльдара, словно надеясь получить похвалу за изобретательность, но те оставались невозмутимыми. — Мы купили все, что нам было нужно, даже алкоголь для Йоуна. Решили, как умрет каждый. Не так, что в одну минуту жив, а в следующую мертв. Нет, мы сошлись на том, что смерть будет затяжной, ей будет предшествовать что-то такое, что расстроит их, дать намек на то, что их ожидает. Оглядываясь назад, я считаю, что серная кислота — орудие наиболее эффектное. Держу пари, Кольбейн согласился бы со мной.

Дагмар гордо улыбнулась, затем приподняла брови, очевидно, удивившись отсутствию энтузиазма у присутствующих.

— Составив план, мы решили развестись, чтобы избежать подозрений, когда придет время действовать. Провести такую операцию в одиночку не мог никто. Это было тяжело, ужасно тяжело. Я любила Орри, и он любил меня. Но мы были готовы пойти на это. После того как развод состоялся и все уже считали нас заклятыми врагами, мы встречались дважды в год, чтобы обсудить планы. У могилы Ваки, в день ее рождения и в годовщину смерти. Затем, когда Йоун написал мне, что выходит, я позвонила Орри с телефона подруги, и однажды вечером мы встретились в заповеднике Хайдмерк, чтобы окончательно разделить задачи и согласовать все детали.

— Кажется, он оставил вам все самое трудное. Правильно? — Эртла подтянула кувшин с водой и наполнила полупустой стакан Дагмар. — Или просто не смог сыграть свою роль?

— Он взял на себя ответственность за множество вещей. Предоставил жилье, помог похитить судью и отвезти его в дом отдыха. Мы оба спланировали смерть Бенедикта Тофта в гараже. Но потом Орри внезапно потерял самообладание. Стал твердить, что его завалили работой, что, если мы попадем в поле зрения полиции, подозрение скорее падет на меня, чем на него. Опасался, что Йоуна заметят за пределами дома отдыха… Я пыталась спасти положение, говорила, что видела его в городе. Хотела убедить Орри, что если Йоуна начнут искать, то именно здесь, в Рейкьявике, а не вдали от города. Думаю, что неплохо сыграла женщину на грани нервного срыва. Когда-то я была такой женщиной. Теперь уже нет.

Хюльдар заложил за голову поцарапанные руки. Оказалось, что Орри всегда вел осторожную игру, следя за тем, чтобы не оставлять никаких улик. Возможно, вначале он был таким же фанатичным, как Дагмар, но потом, по ее словам, у него возникли сомнения. Он понял, что для Дагмар не важно, поймают их или нет, когда все закончится. Решение обратиться к Фрейе объяснялось желанием высказать, пока не поздно, свою версию событий. И действительно, именно благодаря ему удалось спасти Торвальдюра и его детей.

— Вам надо хорошенько подумать о том, что могло бы связать с этими преступлениями вашего бывшего мужа. Кто-нибудь видел или слышал его? Есть ли какой-нибудь инструмент, на котором могут быть отпечатки его пальцев? Что-нибудь, что подтвердило бы ваши утверждения? Потому что он рассказывает совсем другую историю. Утверждает, что принимал ваши планы за фантазию, что предоставил здание, не понимая, зачем оно вам нужно. Теперь мы имеем ваше слово против его, и вполне возможно, что он отделается гораздо легче, чем того заслуживает. Вряд ли это вас радует. В конце концов, это он опоздал забрать Ваку из школы. Если б приехал вовремя, ничего не случилось бы.

Дагмар наклонилась к Хюльдару.

— Знаете что, мистер Курильщик? Мне наплевать. Орри не виноват, что застрял в той пробке. Он может выйти сухим из воды — ну и пусть. И Йоун тоже. И Сольвейг. И Торвальдюр. Но они получат по заслугам. В ближайшие десять лет мне нечем будет заниматься, кроме как планировать, чем закончится их жизнь.

— Советую не говорить больше ни слова, — прервал ее адвокат и посмотрел на Эртлу. — Не записывайте это. Она говорила не всерьез. Я настаиваю на том, чтобы меня оставили с клиентом наедине. Прямо сейчас.

Эртла собрала свои бумаги.

— Без проблем. — Хюльдар последовал было за ней, но оглянулся, когда Дагмар окликнула его.

— Послушай, парень. Мы не такие уж разные, ты и я. Вопрос только в степени. На моем месте ты поступил бы так же.

Хюльдар не ответил. Ему хотелось умыться и принять горячий душ. Слова Дагмар вывели его из равновесия. Пора взять свою жизнь под контроль.

Наверху, в офисе Эртлы, Хюльдар рассказал ей о разговоре с парочкой из отдела внутренних расследований, тем самым прекращая дальнейшие сексуальные отношения между ними. К своему небольшому удивлению, он даже ощутил легкое сожаление. Но теперь было уже поздно. Теперь он сосредоточит все свои усилия на Фрейе. По дороге к месту преступления ее заставили сидеть с ним в машине больше часа, и они отлично ладили. Кто знает, может быть, ему позволят пойти с ней к озеру кормить уток… Внутренний голос подсказывал ему, что если он зайдет так далеко, битва будет выиграна.

Эпилог

Гробовщики определенно знали свое дело, и ни у кого не возникло даже мысли, что гроб опрокинется набок или упадет, сорвавшись. Освободив веревки, они отступили и замерли, вытянувшись в торжественной позе. Служитель с Библией в руке произнес несколько слов. Трёстюр ничего не понял. Из присутствующих на перезахоронении он был единственным плакальщиком, что резко контрастировало с первоначальными похоронами. Мало кто из видных деятелей, занимавших тогда свои высокие места, захотел бы сейчас ассоциироваться с покойным. Как они, должно быть, сожалели о похвалах, которыми осыпали его в некрологах… И поделом им.

Вообще-то приходить Трёстюр не собирался, решение было принято в последнюю минуту. В его глазах церемония знаменовала конец путешествия, начавшегося давным-давно в полицейском участке Хапнарфьёрдюра. Так случилось, что ни он, ни его мать, ни Сигрун не были проинформированы о похоронах, поскольку никто не ожидал их присутствия. Новость сообщила ему дочь Эйнара, живущая в Норвегии. Она позвонила, и он взял трубку. Звонила она не только для того, чтобы рассказать о предстоящем повторном погребении, но и кое о чем еще. Если то, что сказала та женщина, соответствовало действительности, ее отец был абсолютным монстром. Новостью для Трёстюра это не стало, но он удивился, узнав, что они с братом подвергались насилию со стороны своего отца в детстве, и совсем уж растерялся, когда она сказала, что Эйнар, по всей вероятности, изнасиловал и своего пасынка, Йоуна.

Это объяснило все, и это не объяснило ничего.

Почему подобный опыт приводит к появлению таких разных людей? Брат женщины, сын Эйнара, покончил с собой после долгой борьбы с депрессией. В причине депрессии она не сомневалась. Ей самой удалось преодолеть детскую травму, хотя она и не думала, что выздоровеет когда-нибудь полностью. Йоун, отец Трёстюра, спился и превратился в такого же монстра, как и человек, который его вылепил. Следующее поколение также развивалось по-разному: Сигрун удалилась от мира настолько далеко, насколько это возможно, тогда как он сам всегда показывал миру средний палец и теперь не знал, как остановиться.

Единственное, на что и в самом деле пролила свет история женщины, это причина, по которой Эйнар не отвернулся от своего пасынка, когда Трёстюр, тогда еще ребенок, попытался привлечь к происходящему внимание властей. Речь шла не только о том, чтобы избежать так называемого позора по ассоциации; он боялся, что Йоун раскроет издевательства, которым подвергался в детстве. Странно, что Йоун не сделал этого позже, во время судебного процесса по делу об убийстве, но, возможно, он понял, что это уже не повлияет на решение суда и его наказание.

Телефонный звонок был коротким. После того, как она выговорилась и облегчила душу, они едва обменялись несколькими словами, несмотря на общий болезненный опыт. Так оно сложилось: он был наедине со своими печалями и горестями, как Сигрун и женщина в Норвегии — со своими. Каждому предстояло найти способ справиться с проблемами самостоятельно; держась вместе, они не стали сильнее.

Вот почему он был здесь. Чтобы попытаться расплатиться с мертвецом. Кладбищенский смотритель не знал, что делать, когда до него дошло, кто такой Трёстюр. В конце концов, он, как и большинство людей, избрал путь наименьшего сопротивления, притворившись, будто не знает, что это сам грабитель могил явился посмотреть, как гроб вернется на свое место. С другой стороны, служитель и гробовщики не знали, кто он, не задавали вопросов и, казалось, просто стремились закончить поскорее церемонию.

Служитель захлопнул Библию, но прежде чем отступить, жестом пригласил Трёстюра подойти к могиле. Тот встал на доски, уложенные по обе стороны от ямы. Было ли решение выкопать гроб разумным ходом или только усугубило его проблемы? Он задавался этим вопросом и не находил ответа.

Целью было сделать так, чтобы труп Эйнара осмотрели еще раз, и чтобы полиция поверила Трёстюру, когда он скажет, что смертельный удар нанесла Дагмар. Поскольку никто в системе раньше его не слушал, у него не было оснований ожидать, что на этот раз будет иначе. Но он хотел уменьшить риск получить вместе с Сигрун обвинение в причастности к убийствам, совершенным Дагмар и Орри. Подозрения, естественно, падали на них, поскольку оба имели основания желать смерти жертвам. Вдобавок ко всему, он ужасно боялся Дагмар и Орри, боялся с того рокового вечера. Расправившись с Эйнаром, Дагмар сказала Трёстюру, что не собирается оставлять все как есть, и он до смерти перепугался, что она попробует избавиться от него и Сигрун тоже. Эта пара, казалось, была способна на все.

Теперь этот страх стихал. Все было совсем не так плохо, как вначале. Самым тяжелым был первый год после того, как он стал свидетелем убийства деда.

Всякий раз, когда Трёстюр пытался заснуть ночью, он представлял, как Дагмар и Орри врываются к ним в дом. Тайна убийства и угроза женщины грызли его, подпитывая беспокойство. Ему стало трудно сосредоточиться в школе. Случившееся омрачило его жизнь. Только когда ему пришло в голову избавиться от бремени временно́й капсулы, он ощутил свободу. Некоторое утешение давало знание того, что в земле, в ожидании дневного света, покоится некая информация. Если б его убили до того, как пара отправит по назначению других своих жертв, письмо могло бы помочь разоблачить их. Было невыносимо думать, что они могут убить его и избежать наказания. Однако он не посмел помешать их планам. Тогда не посмел.

Конечно, Трёстюр хотел, чтобы они преуспели; его жажда мести не уступала их, и ему не приходило в голову попытаться обмануть себя. Разница заключалась в том, что он хотел, чтобы пару в конце концов поймали. Оставалось найти подходящий момент, чтобы сообщить о них — не слишком рано и не слишком поздно. Трёстюр попытался выяснить, что его ждет, если он будет прикрывать их слишком долго, и понял, что ничего хорошего не получится. Вот почему он не рискнул позволить им завершить свою миссию. К сожалению. Ему было бы приятно узнать, что Сольвейг исчезла, как насекомое, раздавленное пяткой безжалостного ребенка. Но больше он не пожалел ни о чем.

Трёстюр смотрел на гроб на дне ямы. Это был тот самый гроб, который он и его покорная, забитая мать выкопали несколько дней назад. Во время телефонного разговора дочь Эйнара рассказала, как она смеялась, когда ее спросили, не хочет ли она купить новый.

Он смотрел на битую, поцарапанную крышку гроба. В яме лежали начало и конец всех его бед. Закрыв глаза, Трёстюр глубоко вздохнул и словно вернулся — надеясь, что в последний раз — в тот миг, когда открыл дверь в комнату Сигрун, в тот день, когда Вака пришла к ним домой, чтобы позвонить. Он увидел сестру — с распухшим от слез лицом, сидящую на кровати и расчесывающую щеткой волосы незнакомой девочке. Он услышал собственный мучительный крик, когда стянул с девочки одеяло и осознал, что она мертва. Ему достаточно было увидеть пятно крови на простыне, чтобы понять, что произошло. Он слишком хорошо знал эти пятна.

Трёстюр крепче зажмурился. Этот раз — последний, когда он позволил себе вспомнить. Он уедет отсюда и начнет новую жизнь. Он позволил себе вспомнить голос Сигрун, когда она, между рыданиями, твердила, что Вака плакала и плакала, и ей пришлось сделать так, чтобы отец не услышал ее и не вернулся. Но когда Сигрун отняла подушку, лицо девочки посинело, и она лежала неподвижно. С тех пор она не могла ее разбудить.

Трёстюр заново пережил тот убийственный шок. И как только ему хватило духа взять у Сигрун подушку, отнести в спальню, где их отец лежал в алкогольном ступоре, и прижать наволочку к его безвольным рукам в надежде, что его отпечатки перенесутся на нее?.. Сработало. Он все еще помнил, как вернулся в комнату Сигрун, положил подушку на лицо девочки, схватил сестру за плечи и сказал ей, что она ничего не сделала. Их отец убил ее подругу. Сама она спряталась в шкафу, и теперь ей нужно вернуться туда и ждать, пока кто-нибудь откроет дверь. Возможно, ждать придется очень долго. Пока сестра сидела в темноте, она должна была постоянно думать о том, как их отец положил подушку на лицо девочки. Не она. Она никогда не скажет и слова о том, что, как ей казалось, произошло вначале. Никогда, никогда. Потом он запер ее в шкафу и пошел в свою комнату.

И по сей день он не знал, удалось ли Сигрун «промыть» себе мозги или она помнила, что произошло на самом деле. Больше всего на свете он хотел, чтобы она поверила, что виноват их отец. Собственно, так оно и было, учитывая все обстоятельства.

И, конечно, человек в гробу.

Трёстюр оглянулся на служителя и нетерпеливо ожидающих гробовщиков.

Потом расстегнул ширинку и помочился на гроб.

Закончив, прошел по доскам и вернулся к дорожке. Шок и отвращение на лицах других ничего для него не значили. Он зашагал к выходу, чувствуя, как никогда прежде, что наконец-то примирился с жизнью.

Примечания

1

Хапнарфьёрдюр — портовый город на юго-западном побережье Исландии, в 10 км к югу от Рейкьявика.

2

Здесь и далее: об этих событиях подробно рассказывается в романе И. Сигурдардоттир «ДНК».

3

По-исландски svik — обман, а uppgjor — расплата.

4

Имеется в виду первая часть электронного адреса отправителя — «расплата».

5

Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

6

Исландский идентификационный номер — это последовательность из 10 цифр, 6 первых из которых обозначают день, месяц и год рождения человека.

7

Патроним образовывается от имени отца, матроним — от имени матери.

8

Скир — традиционный исландский молочный продукт, нечто среднее между сметаной и творожной массой.

9

Название популярного английского футбольного клуба.

10

Марка готовых завтраков от компании «Нестле».

11

Название небольшой высокогорной пустоши на юге Исландии, в основном покрытой лавовыми полями, расположенной примерно на середине пути с южного побережья в столицу.

12

Так называется предприятие, занимающееся утилизацией и переработкой мусора в Исландии.

13

Сердитая Кошка (англ. Grumpy Cat, наст. кличка Соус Тардар) — кошка, ставшая интернет-знаменитостью благодаря необычной скорбно-угрюмой внешности.

14

«Эмнести интернейшнл» — международная неправительственная организация, ставящая своей целью защиту прав человека по всему миру.

Content

Ирса Сигурдардоттир
Расплата

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания