Уилбур Смит

Пылающий берег

Роман

Эта книга посвящается моей жене Мохинисо — с ней связано все лучшее, что случилось со мной в жизни

И вот я услышал о пылающем береге Африки,

Где голодный лев издает ужасный рык.

Уильям Барнс Родс. Бомбастес Фуриозо. Сцена IV

Wilbur Smith

The Burning Shore

* * *

Copyright © Orion Mintaka 1985, 2018

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency

All rights reserved

© Т. В. Голубева, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021 Издательство АЗБУКА®

* * *

Майкла разбудил бессмысленный грохот стрельбы.

Это был нелепый ритуал, который начинался в темноте перед каждым рассветом, когда артиллерийские батареи по обе стороны хребтов творили дикарские подношения богам войны.

Майкл лежал в темноте под тяжестью шести шерстяных одеял и наблюдал за вспышками, проникавшими сквозь брезент палатки, подобно неким ужасающим всплескам северного сияния. Одеяла казались холодными и липкими, как кожа мертвеца, по палатке над головой стучал легкий дождь. Холод пропитал всю постель, но все же Майкл ощущал проблеск надежды. В такую погоду им не взлететь.

Однако ложная надежда быстро иссякла, когда Майкл снова прислушался к орудиям, на этот раз более внимательно, и смог определить направление ветра по звукам заградительного огня. Ветер снова дул с юго-запада, приглушая какофонию, и Майкл содрогнулся, натягивая одеяла до самого подбородка.

Как бы подтверждая его расчеты, легкий ветерок внезапно стих. Стук дождевых капель по брезенту ослабел и вскоре прекратился. Майкл услышал, как снаружи в тишине сада с деревьев падают яблоки, а потом последовал резкий порыв ветра, и ветки встряхнулись, как вышедший из воды спаниель, и обрушили на палатку тяжелый водопад капель.

Он решил, что незачем тянуться к золотым часам с крышкой, что лежали на перевернутом упаковочном ящике, служившем прикроватным столиком. Наверняка еще слишком рано. Поэтому он зарылся в одеяла и стал думать о своем страхе. Все они мучились страхом, однако жесткие условности, согласно которым они жили, летали и умирали, не могли позволить им говорить об этом, запрещая упоминать о страхе даже в самых косвенных терминах.

Майкл гадал, стало бы ему спокойнее, если бы прошлым вечером, когда они с Эндрю сидели за бутылочкой виски, обсуждая утреннее задание, он смог бы сказать: «Эндрю, я до смерти напуган тем, что мы собираемся сделать»?

Он усмехнулся в темноту, представив себе смущение Эндрю, хотя и прекрасно знал, что Эндрю разделяет его страх. Это отражалось в его глазах, в нервном подрагивании его щеки, так что он постоянно касался ее пальцем, чтобы унять тик. Все старослужащие страдали от реакции на происходящее, каждый по-своему. У Эндрю дергалась щека, и еще он постоянно посасывал пустой сигаретный мундштук, как младенец сосет соску-пустышку. Майкл во сне скрипел зубами так громко, что сам от этого просыпался; он уже обкусал ноготь на большом пальце левой руки до мяса и каждые несколько минут дул на пальцы правой руки, словно только что прикоснулся к горячему угольку.

Страх слегка сводил их с ума и вынуждал слишком много пить — достаточно для того, чтобы уничтожить рефлексы нормального человека. Но они не были нормальными людьми, и алкоголь, похоже, на них не действовал, не притуплял их зрения и не замедлял движения ног на педалях направления. Нормальные мужчины погибли в первые три недели, они падали, как пылающие ели в лесной пожар, или ударялись о рыхлую, вспаханную снарядами землю с такой силой, что их кости разлетались в щепки, вонзавшиеся в их же плоть.

Эндрю продержался уже четырнадцать месяцев, а Майкл — одиннадцать, а это во много раз превосходило продолжительность жизни, которую боги войны даровали людям, летавшим на этих хрупких сооружениях из проволоки, дерева и полотна. Поэтому они дергались и суетились, постоянно моргали, пили виски вперемешку с чем угодно, смеялись коротко и отрывисто, а потом смущенно переминались на месте, а на рассвете лежали на своих койках, каменея от ужаса и прислушиваясь в ожидании шагов…

Майкл услышал эти шаги, — видимо, было позже, чем ему казалось. Снаружи у палатки Биггс негромко выругался, наступив в лужу, и его ботинки издали негромкий непристойный звук, чавкнув в грязи. Его сигнальный фонарь светил сквозь брезент, когда Биггс нащупывал откидное полотнище; наконец он, согнувшись, вошел в палатку.

— Пора вставать, сэр…

Его тон звучал бодро, но говорил он негромко, проявляя вежливость по отношению к офицерам в соседних палатках, тем, кому не предстоял полет этим утром.

— Ветер повернул к юго-юго-западу, сэр; в общем, прекрасным образом прояснилось, да. Звезды видны над Камбре…

Биггс поставил принесенный им поднос на упаковочный ящик и засуетился, собирая одежду, которую Майкл накануне вечером разбросал по дощатому настилу.

— Который час?

Майкл изобразил целую пантомиму, делая вид, что выбирается из глубокого сна, зевая и потягиваясь так, чтобы Биггс не смог догадаться о целом часе ужаса и легенда о Майкле не оказалась запятнанной.

— Половина шестого, сэр.

Биггс наконец собрал всю одежду и вернулся к койке, чтобы подать Майклу толстую фарфоровую кружку с какао.

— А лорд Киллигерран уже встал и сейчас в столовой.

— Этот чертов парень выкован из железа! — простонал Майкл.

Биггс подобрал с пола под койкой пустую бутылку из-под виски и поставил на поднос.

Майкл выпил какао, пока Биггс взбивал в мисочке пену для бритья. Затем тот держал перед Майклом полированное стальное зеркало и фонарь, когда Майкл брился опасной бритвой, сидя на койке и накинув на плечи одеяла.

— Какие ставки? — спросил Майкл.

Его голос прозвучал гнусаво, потому что он держал себя за кончик носа, приподнимая его, чтобы побрить верхнюю губу.

— Ставят три к одному на то, что вы с майором разобьете их в пух и прах.

Майкл вытер лезвие бритвы, обдумывая это. Сержант-механик, записывавший ставки, до войны держал собственную букмекерскую контору на ипподромах в Аскоте и Эйнтри. Он вполне мог решить, что имеется один шанс к трем за то, что или Эндрю, или Майкл, или они оба будут мертвы к полудню, и тогда никаких выплат.

— Это уже слишком, тебе не кажется, Биггс? — спросил Майкл. — Я имею в виду, оба они, а?

— Я поставил на вас половину жалованья, сэр, — возразил Биггс.

— Помоги тебе Бог, Биггс, поставь и за меня пять фунтов.

Он показал на кошелек, лежавший рядом с его часами, и Биггс достал из него пять золотых монет и сунул их в карман. Майкл всегда ставил на себя. Он играл наверняка: ведь если он проиграет, то в любом случае переживать ему не придется.

Биггс согрел над лампой бриджи Майкла и подал ему, и Майкл прямо из-под одеяла нырнул в них. Пока он заправлял в бриджи нижнюю рубашку, в которой и спал, Биггс продолжил сложную процедуру одевания своего командира, чтобы защитить его от смертельного холода при полете в открытой кабине. Поверх рубашки был надет шелковый жилет, две плотные шерстяные рыбацкие фуфайки, потом кожаная безрукавка и наконец армейская офицерская шинель с полами, обрезанными так, чтобы они не мешали управлять самолетом.

К концу Майкл был так плотно упакован, что не мог даже согнуться, чтобы самостоятельно натянуть ботинки. Биггс опустился перед ним на колени и натянул на его босые ноги сначала шелковые носки, потом две пары шерстяных охотничьих носков, и наконец надел на Майкла высокие ботинки из дубленой шкуры антилопы-куду, которые Майкл заказал в Африке. Сквозь их мягкие, гибкие подошвы Майкл прекрасно ощущал педали управления. Когда он выпрямился, его стройное мускулистое тело выглядело бесформенным под грузом одежды, а руки торчали в стороны, как крылья пингвина. Биггс придержал полотнище палатки, а потом освещал Майклу путь по деревянному настилу, тянувшемуся через сад к столовой.

Когда они проходили мимо других темных палаток, притаившихся под яблонями, Майкл слышал тихое покашливание и шорохи. Все проснулись и прислушивались к его шагам, боясь за него, и, возможно, кто-то старался скрыть облегчение из-за того, что это не ему сегодня утром придется сразиться с аэростатами.

Майкл остановился на мгновение, когда они вышли из сада, и посмотрел на небо. Темные облака уносились к северу, между ними проглядывали звезды, но они уже бледнели перед угрозой рассвета. Эти звезды были по-прежнему чужды Майклу; и хотя он по крайней мере начал узнавать здешние созвездия, они все равно не походили на его любимые созвездия и звезды — Южный Крест, Ахернар, Аргус и другие. Он опустил взгляд и пошел дальше за Биггсом и его подпрыгивающим фонарем.

Столовая эскадрильи располагалась в старой хижине для рабочих, которую поправили и покрасили, положив на древнюю тростниковую крышу просмоленный брезент, так что внутри стало тепло и уютно.

У входа Биггс отступил в сторону.

— Я вручу вам пятнадцать фунтов выигрыша, когда вы вернетесь, сэр, — тихо сказал он.

Он никогда не желал Майклу удачи, потому что это было наихудшей из примет.

В очаге ревел огонь, и майор лорд Эндрю Киллигерран сидел перед ним, скрестив на приступке очага ноги в тяжелых ботинках, а служащий столовой убирал грязные тарелки.

— Овсянка, мой мальчик! — сообщил майор, вынимая из ровных белых зубов сигаретный мундштук и приветствуя Майкла. — С растопленным маслом и золотым сиропом. Лосось, тушенный в молоке…

Майкл передернулся.

— Я поем, когда вернусь.

Его желудок уже сжался в комок от напряжения, впав в ужас при запахе лосося. При помощи какого-то дядюшки в Генеральном штабе, который организовывал поставки, Эндрю имел возможность обеспечивать эскадрилью наилучшими продуктами, какие только могли предоставить его фамильные поместья в Горной Шотландии, — шотландской говядиной, куропатками и лососем, а в сезон охоты и олениной, а также яйцами и сыром, джемом и консервированными фруктами. А еще редким прекрасным односолодовым виски с непроизносимым названием, который поступал из семейной винокурни.

— Кофе для капитана Кортни! — крикнул Эндрю капралу, что дежурил в столовой.

Когда кофе принесли, майор сунул руку в глубокий карман своей подбитой мехом летной куртки, извлек на свет серебряную фляжку с большим дымчатым топазом на пробке и налил в горячую кружку солидную порцию спиртного.

Майкл задержал во рту первый глоток, перекатывая языком жидкость, позволяя ароматному виски пощекотать его, потом проглотил; смесь почти мгновенно согрела его пустой желудок, и он почувствовал, как алкоголь проник в его кровь.

Майор улыбнулся Эндрю через стол.

— Волшебство! — хрипло шепнул он. И в очередной раз подул на кончики пальцев правой руки.

— Эликсир жизни, мой мальчик!

Майкл любил этого щеголеватого маленького человека, как никогда не любил никакого другого мужчину, любил больше, чем собственного отца, даже больше, чем своего дядю Шона, который прежде был опорой его существования.

Но это случилось не сразу. При первой встрече у Майкла вызвали подозрения экстравагантная, почти женственная внешность Эндрю, его длинные изогнутые ресницы, мягкие полные губы, аккуратное маленькое тело, изящные руки и ноги и горделивые манеры.

Как-то вечером, вскоре после прибытия в эскадрилью, Майкл учил других новичков, как играть в боку-боку. Под его руководством одна команда соорудила человеческую пирамиду у стены столовой, а другая пыталась ее разрушить, налетая с разбега и пытаясь добраться до верха. Эндрю дождался, когда игра закончилась шумной кучей-малой, а потом отвел Майкла в сторонку и сказал ему:

— Мы все понимаем, что вы свалились на нас откуда-то из-за экватора, и стараемся принимать в расчет ваше колониальное прошлое. Однако…

Их отношения с тех пор были холодными и отстраненными, они постоянно наблюдали за тем, как другой летает и стреляет.

В детстве Эндрю научился определять направление полета красных куропаток, которые летали по ветру в каких-нибудь дюймах над вереском. Майкл обрел такое же искусство, охотясь на эфиопских бекасов и песчаных куропаток, скользивших в африканском небе. Оба они сумели использовать свой опыт при стрельбе из пулеметов Виккерса с неустойчивых станков на самолетах «сопвич-пап», с ревом носясь в трех измерениях пространства.

Они наблюдали за полетами друг друга. Умение летать было особым даром. Те, кто им не обладал, погибали в первые же три недели; те, у кого он имелся, держались немного дольше. Через месяц Майкл все еще оставался в живых, и Эндрю снова заговорил с ним, в первый раз после того вечера игры в боку-боку в столовой.

— Кортни, вы сегодня летите в паре со мной. — Вот все, что он сказал.

В общем, это должно было стать вполне рутинной переменой очереди полетов. Они собирались «окрестить» двух новичков, прибывших накануне из Англии и налетавших четырнадцать часов на двоих. Эндрю называл их «фураж для „фоккеров“», им было по восемнадцать лет, они были розовощекими и горели воинственным пылом.

— Вы учились фигурам высшего пилотажа? — спросил их Эндрю.

— Да, сэр. — В один голос. — Мы оба делали «петлю».

— Сколько раз?

Оба смущенно опустили сияющие глаза и признались:

— Один раз.

— Черт! — пробормотал Эндрю и с шумом пососал свой мундштук. — А «потеря скорости» вам знакома? Свободное падение.

Оба как будто изумились, а Эндрю схватился за лоб и застонал.

— Падение! — ласковым тоном вмешался Майкл. — Ну, это когда вы теряете скорость и вдруг просто летите вниз.

Оба покачали головой, опять одновременно.

— Нет, сэр, такого нам никто не показывал.

— Гансам вы оба очень понравитесь, — проворчал Эндрю, а потом энергично продолжил: — Так, номер первый, забудьте о петлях и прочей чепухе, вообще забудьте о высшем пилотаже — или, пока вы там будете висеть вверх ногами, гансы вышибут вам задницу через ноздри, ясно?

Оба закивали.

— Номер второй, следуй за мной, делай все так же, как я, следи за сигналами, которые я буду подавать рукой, и мгновенно их выполняй, понял?

Эндрю водрузил на голову свой шотландский берет и повязал его зеленым шарфом, служившим ему фирменным знаком.

— Ну, вперед, детки!

Ведя новичков между своими самолетами, они на полной скорости промчались над Аррасом на высоте в десять тысяч футов, и лероновские моторы истребителей «сопвич-пап» рычали во всю мощь своих восьмидесяти лошадиных сил, — принцы небес, самые совершенные летающие боевые машины, какие только сумел изобрести человек, механизмы, которые сбили Макса Иммельмана и его восхваляемый «фоккер-эйндеккер».

Стоял прекрасный день, лишь высоко-высоко плыли маленькие кучевые облачка, неспособные скрыть «ягдстаффели» бошей, и воздух был настолько чистым и прозрачным, что Майкл с расстояния в десять миль заметил старый биплан «румплер», совершавший разведывательный полет. Биплан кружил на малой высоте над позициями французов, направляя огонь немецких батарей.

Эндрю увидел «румплер» на мгновение позже Майкла и тут же подал короткий сигнал рукой. Он собирался позволить новичкам сбить разведчика. Майкл не знал другого такого командира эскадрильи, который отказался бы от легкой победы, хотя она давала возможность очередного продвижения и наград. Однако он кивнул в знак согласия, и они погнали новичков на снижение, терпеливо показывая им старую двухместную немецкую машину. Но те, не обладая тренированным глазом, никак не могли ее увидеть. И недоуменно смотрели на двух старших пилотов.

Немцы так напряженно следили за взрывами снарядов внизу, что не заметили, как сверху к ним плотным строем быстро приближается смерть. Вдруг молодой пилот, который был ближе к Майклу, восторженно улыбнулся и с облегчением показал вперед. Он наконец заметил «румплер».

Эндрю взмахнул кулаком над головой в старом кавалерийском приказе: «Атака!»

И молодой пилот ринулся вниз, не перекрыв дроссель.

«Сопвич» с ревом нырнул — так неожиданно, что Майкл поморщился, видя, как двойные крылья самолета изогнулись назад под напором воздуха, а полотняная ткань съежилась у оснований крыльев. Второй новичок последовал за первым так же стремительно. Они напомнили Майклу двух львов-подростков, за которыми он однажды наблюдал: они пытались свалить опытного, старого жеребца-зебру и в комической растерянности рухнули друг на друга, когда жеребец с презрением сбросил их и ускакал.

Оба молодых пилота открыли огонь с расстояния в тысячу ярдов, и немецкий летчик посмотрел вверх при этом своевременном предупреждении; потом, рассчитав момент, сделал вираж прямо под носом двух самолетов, вынудив их стрелять вслепую, и в итоге они, продолжая бешеную стрельбу, оказались в миле от намеченной жертвы. Майкл видел, как они отчаянно вертят головой в открытых кабинах, пытаясь снова обнаружить противника.

Эндрю грустно покачал головой и повел Майкла на снижение. Они аккуратно зашли в хвост «румплеру», и немец резко взял влево, одновременно забирая вверх, чтобы дать тыловому стрелку возможность прицелиться. Эндрю и Майкл одновременно разошлись в стороны, разочаровав его, но, как только немецкий пилот понял, что его маневр не удался, и изменил направление, они пристроились ему в хвост.

Эндрю шел впереди. Он дал одну очередь из тяжелого пулемета Виккерса с расстояния в сотню футов, заставив пулемет «шпандау» на «румплере» бессмысленно развернуться на вертящейся установке, пока пули триста третьего калибра разбивали его на части. Немец пытался уйти вниз, и «сопвич» Эндрю едва не задел его верхним крылом, проносясь мимо.

Настала очередь Майкла. Он оценил направление движение «румплера», коснулся рычага левого направления так, чтобы его самолет слегка заскользил, пока он разворачивал орудие и переводил его на залповый огонь, а потом, зацепив указательным пальцем правой руки спуск «виккерса», выпустил короткую очередь из пуль триста третьего калибра. Он видел, как обшивка на фюзеляже «румплера» разлетелась в клочья как раз в средней части кабины пилота, там, где должна была находиться верхняя часть его тела.

Немец обернулся и уставился на Майкла — расстояние между ними едва составляло пятьдесят футов. Майкл увидел, что глаза немца за линзами летных очков ярко-голубые и что он не брился этим утром, потому что его подбородок покрывала короткая золотистая щетина.

Немец открыл рот, когда его настигли пули, между его губами выступила кровь из разорванных легких, которая тут же превратилась в розовую пену, летевшую следом за самолетом, а потом Майкл уже отлетел далеко. «Румплер» неловко перевернулся вверх брюхом и помчался к земле; мертвый пилот болтался на ремнях. Самолет упал посреди поля, превратившись в жалкую груду тряпья и сломанных распорок.

Когда Майкл вернулся на свою позицию у крыла Эндрю, тот посмотрел на него и деловито кивнул, а потом подал знак отправиться за двумя новичками, которые продолжали яростно описывать круги в поисках исчезнувшего немца. Это потребовало больше времени, чем они ожидали, и к тому моменту, когда они наконец снова взяли под свою защиту мальчишек, все они очутились уже гораздо дальше к западу, чем когда-либо забирались Эндрю или Майкл. На горизонте Майкл разглядел жирную блестящую змею реки Соммы, она извивалась по прибрежным районам, стремясь к морю.

Они повернули от нее и направились обратно на восток, к Аррасу, забираясь как можно выше, чтобы не подвергнуться случайной атаке сверху.

Когда они набрали высоту, под ними открылась широкая панорама Северной Франции и южной части Бельгии — пятна полей множества оттенков зелени перемежались с темными коричневыми участками вспаханной земли. Линию фронта трудно было рассмотреть отсюда; с такой высоты узкая полоска обожженной земли казалась незначительной, а отчаяние, грязь и смерть там, внизу, выглядели иллюзией.

Двое опытных пилотов никогда не ослабляли бдительности даже на мгновение, внимательно следя за небом вокруг и пространством под собой. Их головы ритмично поворачивались, глаза не останавливались; оба не позволяли себе сосредоточиться на чем-то недостаточно важном или просто уставиться на вращающийся пропеллер впереди. В противоположность им, двое новичков выказывали беспечность и самоуверенность. Каждый раз, когда Майкл смотрел в их сторону, он видел, что они усмехаются и машут друг другу руками. В конце концов он оставил попытки заставить их следить за пространством вокруг, они просто не понимали его сигналов.

Они шли на высоте в пятнадцать тысяч футов, что было оптимальным в этот момент, и чувство неуверенности, всегда мучившее Майкла, когда ему приходилось лететь низко над незнакомой территорией, растаяло, когда он увидел впереди город Аррас. Он знал, что никакой «фоккер» не может лететь выше их при такой облачности, немецкие истребители просто не способны забираться на такую высоту.

Он еще раз окинул взглядом позиции. К югу от бельгийского Монса висели два наблюдательных немецких воздушных шара, а под ними летели к Амьену два одноместных самолета из двадцать четвертой эскадрильи.

Через десять минут они должны были приземлиться… но додумать эту мысль Майкл не успел, потому что внезапно самым волшебным образом небо вокруг него заполнилось безвкусно раскрашенными самолетами и грохотом пулеметного огня.

Даже в крайнем изумлении Майкл реагировал автоматически. Но когда он резко повернул свой самолет, похожая на акулу машина, расписанная красным и черным, с белым ухмыляющимся черепом на черном мальтийском кресте пронеслась прямо перед его носом. Еще сотая доля секунды — и он врезался бы в Майкла. Да, они напали сверху, понял наконец Майкл; и хотя он не мог в это поверить, они все же летели выше его «сопвича», выскакивая прямо из облаков.

Один из них, красный как кровь, сел на хвост Эндрю, и его «шпандау» уже палил в сторону нижнего крыла, неуклонно подбираясь к тому месту, где в открытой кабине съежился Эндрю, — его лицо казалось белой каплей под шотландским беретом и зеленым шарфом. Майкл инстинктивно повернул к нему, и немец, не желая рисковать, метнулся в сторону.

— Нги дла! — Майкл, бросившись в погоню за красной машиной, издал боевой клич племени зулусов, а потом с изумлением наблюдал, как противник стремительно удаляется еще до того, как он сумел открыть огонь.

«Сопвич» яростно содрогнулся под ливнем пуль, расчалка над головой лопнула со звуком тетивы, отпустившей стрелу, и в этот момент еще один из этих жутких самолетов атаковал Майкла с хвоста.

Он постарался оторваться, и Эндрю теперь оказался под ним, уходя от другой немецкой машины, быстро догонявшей его, и пытаясь отклониться от линии огня. Майкл рванулся навстречу немцу, и красно-черные крылья пронеслись прямо над его головой, но в то же мгновение появился другой немец, сменивший первого, и на этот раз Майклу не удалось стряхнуть его с хвоста — яркий самолет оказался слишком быстрым, слишком мощным, и Майкл понял, что ему конец.

Внезапно огонь «шпандау» прекратился, Эндрю нырнул под крыло Майкла, отводя от него немца. Майкл в отчаянии последовал за Эндрю, и они начали кружить в кольце обороны, каждый из них прикрывал другому брюхо и хвост, а целая туча немецких самолетов клубилась рядом с ними в злобном разочаровании.

Майкл лишь частью сознания отметил тот факт, что оба новичка уже погибли. Они погибли в самые первые секунды нападения: один унесся вертикально вниз на полной скорости, искалеченные крылья «сопвича» изогнулись от напряжения и наконец просто оторвались от корпуса; второй самолет превратился в пылающий факел и, упав на землю, выбросил в небо густой клуб черного дыма.

А немцы внезапно исчезли таким же непонятным образом, как и появились; ничуть не пострадавшие, неуязвимые, они умчались в сторону своих позиций, предоставив двум потрепанным «сопвичам» тащиться домой.

Эндрю приземлился перед Майклом, и они остановились крыло к крылу на краю фруктового сада. Каждый с трудом выбрался из кабины и медленно обошел свою машину, изучая повреждения. Наконец они оказались рядом, их лица окаменели от потрясения.

Эндрю сунул руку в карман и достал серебряную флажку. Отвинтив крышку с топазом, он отер горлышко фляжки концом зеленого шарфа, а потом протянул фляжку Майклу.

— Вот, мой мальчик, — тщательно выговаривая слова, произнес он. — Глотни немножко. Думаю, ты это заслужил… я-то уж точно заработал.

С того дня, когда союзное превосходство было сметено с неба над Францией остроносыми истребителями-разведчиками «Альбатрос D» из немецкой эскадрильи «Ягдстаффель», Майкл и Эндрю по отчаянной необходимости стали товарищами, летали бок о бок, организуя оборону, постоянно выручая друг друга, когда нелепо раскрашенные слуги смерти нападали на них. Сначала они довольствовались тем, чтобы просто защищаться, потом стали понемногу испытывать возможности этого нового, смертельного врага, вечерами сосредоточенно изучая донесения разведки, которые приходили к ним с запозданием. И выясняли понемногу, что на «альбатросах» стоят моторы от «Мерседес» мощностью в сто шестьдесят лошадиных сил, в два раза мощнее, чем на «сопвичах» с моторами фирмы «Ле Рон», и что они вооружены сдвоенными пулеметами «шпандау» калибра 7.92, с синхронизаторами огня, направленного вперед, что позволяло вести огонь сквозь пропеллеры. И все это против одноствольного «виккерса» калибра.303 на «сопвичах». Да, противник превосходил их по скорости и вооружению. «Альбатросы» были на семьсот фунтов тяжелее и могли с огромной скоростью нападать сверху.

— Что ж, старина, нам нужно научиться лупить их в зад, — решил в итоге Эндрю.

Обнаружив слабые места противника, можно было выступать против крупных формирований эскадрильи «Яста». Радиатор «альбатроса» располагался на верхнем крыле прямо над кабиной пилота, и после меткого попадания на того должен был обрушиться поток кипящей смазочно-охлаждающей жидкости, насмерть обварив его.

Пользуясь этим знанием, соратники одержали первые победы и поняли, что, испытывая на прочность «альбатросы», они проверяют и друг друга. Проверка показала: проколов нет. Товарищеские отношения превратились в дружбу, и постепенно между боевыми друзьями возникли настоящая любовь и уважение — даже более глубокие, чем те, что обычно связывают родных братьев. Теперь Эндрю и Майкл могли просто молча сидеть рядом на рассвете, попивая кофе с капелькой виски, ожидая, когда подойдет время выступить против аэростатов-разведчиков и черпая друг в друге покой и силу.

— Монетку? — нарушил молчание Майкл.

Почти пора уже было выступать.

Эндрю подбросил в воздух соверен и, когда тот упал на стол, накрыл его ладонью.

— Орел, — сказал Майкл.

Эндрю поднял руку.

— Везет, как чумному доктору! — проворчал он, когда они оба посмотрели на суровый бородатый профиль Георга Пятого.

— Пойду вторым номером, — заявил Майкл.

Эндрю открыл было рот, чтобы возразить.

— Я выиграл, я выбираю.

Майкл встал, прерывая спор до того, как тот начался.

Нападение на аэростаты было сродни столкновению с африканской гадюкой, большой и медлительной змеей, обитающей в вельде; один человек будил ее, и она поднимала и изгибала шею, готовясь к удару, а второму доставался укус ее длинных, загнутые внутрь зубов, впивавшихся в его лодыжку. К аэростатам приходилось приближаться вслед друг другу: первый самолет настораживал наземную оборону, а на второго уже обрушивалась вся ярость огня. Майкл намеренно выбрал для себя второй номер. Если бы Эндрю выиграл, он поступил бы точно так же.

Они задержались у выхода из столовой, натягивая перчатки, застегивая куртки и глядя на небо, прислушиваясь к грохоту орудий и оценивая направление и силу ветра.

— Над долинами повиснет туман, — пробормотал Майкл. — И ветер пока что его не разгонит.

— Молись об этом, мой мальчик, — ответил Эндрю.

Неловкие в толстой одежде, они побрели по дощатому настилу туда, где у края сада стояли их самолеты.

Какими благородными выглядели прежде эти летающие машины в глазах Майкла! И какими уродливыми казались теперь, когда он сравнивал их огромные ротационные моторы с узкими акульими носами «альбатросов», оборудованных рядным двигателем… И какими хрупкими они выглядели рядом с мощными германскими машинами…

— Боже, когда нам дадут настоящие аэропланы? — проворчал он.

Эндрю не ответил.

Они слишком часто жаловались на бесконечное ожидание новых SE5а — экспериментальных разведчиков номер 5а, которые им обещали; возможно, тогда они встанут хотя бы наравне с «Ястой».

Самолет Эндрю был выкрашен в яркий зеленый цвет, в тон его шарфу, а фюзеляж за кабиной украшали четырнадцать белых кругов, по одному на каждую из одержанных побед, вроде зарубок на винтовке снайпера. Имя аэроплана было начертано на корпусе мотора: «ЛЕТАЮЩИЙ ХАГГИС».

Майкл выбрал для себя ярко-желтый цвет, а под его кабиной располагались изображение нахмурившейся крылатой черепахи и слова: «Меня не спрашивай, я просто здесь работаю». На фюзеляже красовались шесть белых кругов.

С помощью наземной команды пилоты забрались на нижние крылья, потом втиснулись в узкие кабины. Майкл поставил ноги на педали и для проверки нажал на них по очереди, оглядываясь при этом через плечо, чтобы увидеть, как откликается руль направления. Удовлетворенный, он показал своему механику большой палец — мастер работал почти всю ночь, заменяя один из тросов, перебитых в прошлой стычке. Механик ухмыльнулся и поспешил к носу машины.

— Готов? — крикнул он.

— Готов! — подтвердил Майкл, наклоняясь и выглядывая из кабины, чтобы всмотреться в огромный мотор.

— Подсос!

— Подсос! — повторил Майкл и взялся за рукоять топливного насоса.

Когда механик повернул пропеллер, Майкл услышал, как топливо втягивается в карбюратор под кожухом.

— Контакт!

— Контакт!

При следующем повороте пропеллера мотор ожил и невнятно забормотал. Голубой дымок показался из выхлопных отверстий, в воздухе поплыла вонь горящего касторового масла. Мотор захлебнулся, кашлянул и наконец заработал в обычном ровном ритме.

Пока Майкл заканчивал предполетную проверку, его желудок бурчал и сжимался. Касторовым маслом смазывали сложные моторы, но пары, которыми приходилось дышать пилотам, вызывали у них бесконечную легкую диарею. Старослужащие вскоре научались справляться с ней; виски оказывал удивительный вяжущий эффект, если пить его в достаточных количествах. Однако новичков частенько ласково называли «липкая задница» или «скользкие штаны», когда те возвращались из вылазок красные и воняющие.

Майкл поправил очки и посмотрел в сторону Эндрю. Они кивнули друг другу, и Эндрю открыл дроссель и выехал на влажный торф. Майкл последовал за ним, его механик бежал рядом у правого крыла, помогая развернуться и направиться на узкую грязную полосу между яблонями.

Эндрю впереди уже оторвался от земли, и Майкл дал полную тягу. Почти мгновенно самолет отозвался, а Майкл ощутил укол совести за свое прежнее недовольство. У него отличный аэроплан, летать на нем чистое удовольствие. Несмотря на грязь на полосе, самолет легко взлетел, и на высоте в сто футов Майкл выровнялся вслед за зеленой машиной Эндрю. Уже стало достаточно светло, чтобы Майкл мог рассмотреть справа позеленевший медный шпиль церкви в маленькой деревушке Морт-Ом. Впереди лежала роща, похожая на букву «Т», там росли дубы и березы, и длинная палочка «Т» идеально продолжала посадочную полосу их эскадрильи, являясь лучшим навигационным указателем при посадке в дурную погоду. За деревьями стояла богатая усадьба с розовой крышей, окруженная лужайками и ухоженными садами, а за ней виднелся невысокий холм.

Эндрю взял немного вправо, чтобы миновать холм. Майкл сделал то же самое, всматриваясь вперед через верхний край кабины. Будет ли она там? Было еще слишком рано, склон холма казался пустым. Майкл испытал легкое разочарование и страх. А потом увидел ее — она мчалась верхом по тропе к вершине. Большой белый жеребец словно не ощущал веса стройного девичьего тела.

Девушка на белом коне была их талисманом удачи. Если она ждала на вершине холма и махала им рукой, все должно было пройти хорошо. Сегодня, когда им предстояло нападение на аэростаты, они нуждались в ней — просто отчаянно нуждались в ее благословении.

А она добралась до вершины холма и остановила коня. И за несколько секунд до того, как они изменили горизонт полета, она сорвала с головы шляпу, из-под которой вырвалась густая волна темных волос. Девушка замахала шляпой, и Эндрю покачал крыльями, пролетая мимо.

Майкл подлетел ближе к гребню. Белый жеребец попятился и нервно встряхнул головой, когда желтая машина с ревом ринулась на скакуна, но девушка тут же успокоила животное и снова взмахнула шляпой. Майклу хотелось увидеть ее лицо. Он уже почти поравнялся с вершиной холма, очутившись очень близко к тому месту, где находилась девушка. И на мгновение он заглянул ей в глаза. Они были огромными и темными, и у Майкла подпрыгнуло сердце. Он коснулся шлема, отдавая честь, и теперь знал, знал в глубине души, что сегодня все пройдет отлично, а потом выгнал из мыслей эти глаза и стал смотреть вперед.

В десяти милях впереди, где низкие меловые холмы пересекали линию фронта, Майкл с облегчением увидел, что был прав: ветер еще не рассеял утренний туман, висевший над долинами. Меловые холмы были чудовищно изуродованы артиллерийским огнем, на их склонах не осталось никакой зелени, обломки раздробленных дубов не достигали в высоту и плеча человека, а воронки, оставленные снарядами, перекрывали друг друга, наполнившись уже вонючей водой. Сражения за эти холмы шли месяц за месяцем, но прямо сейчас гряда находилась в руках союзников, ее взяли в начале предыдущей зимы ценой такого количества жизней, что в это не хотелось верить. Изъеденная рытвинами и оспинами земля выглядела пустынной, но она была населена легионами живых и мертвых, вместе гнивших в пропитанных водой окопах. Запах смерти добирался с ветром даже до тех, кто летел невысоко над этим местом, и вонь оседала в глубине их глоток, вызывая тошноту.

За холмами стояли союзные части Третьей армии — из Южной Африки и Новой Зеландии. Они готовили резервные позиции на случай непредвиденных обстоятельств, ведь если бы наступление союзников, которое готовилось у реки Соммы, провалилось, то вся ярость контратаки немцев обрушилась бы на них.

Подготовке новых линий обороны серьезно мешала германская артиллерия, стоявшая к северу от цепи холмов; она буквально без перерыва заливала местность снарядами со взрывчаткой. Подлетая ближе к линии фронта, Майкл уже мог видеть желтоватую дымку от разрывов гаубичных снарядов, поднимавшуюся ядовитой завесой за холмами, и мог без труда представить страдания людей, тонущих в грязи, измученных упорным обстрелом.

По мере приближения к гребню грохот огня стал заглушать даже рев мотора самолета и гудение воздушной струи за ним. Огневой вал был подобен биению штормового прибоя о скалистый берег, стуку обезумевших барабанов, это был лихорадочный пульс больного, свихнувшегося мира, и возмущение Майкла людьми, отправившими их атаковать аэростаты, ослабевало по мере того, как нарастал грохот артиллерийского огня. Эту работу необходимо было сделать — он понял это, увидев все эти чудовищные страдания.

Вот только аэростаты были самой пугающей и ненавистной целью из всех, против которых могли выступить авиаторы; именно поэтому Эндрю Киллигерран не мог послать сюда кого-то другого. Майкл уже видел их — похожие на жирных серебряных слизней, они висели в рассветном небе высоко над холмами. Один находился прямо впереди, другой — на несколько миль дальше к востоку. С такого расстояния канаты, привязывавшие их к земле, оставались невидимыми, а плетеные корзины, из которых наблюдатели прекрасно видели всю территорию тыла союзников, казались просто темными точками, повисшими над сияющими сферами шелка, наполненного водородом.

В этот момент воздух встряхнуло так, что самолеты приподняло; перед ними взлетел в небо столб дыма и пламени, закручиваясь спиралью, черный и ярко-оранжевый, и стал разворачиваться над низко летевшими аэропланами, вынудив их резко повернуть, чтобы ускользнуть от огненной колонны. Германский залп, направленный одним из воздушных наблюдателей, ударил по полевому складу боеприпасов союзников, и Майкл почувствовал, как его страх и негодование улетучиваются, уступая место жгучей ненависти к артиллеристам и к людям, висящим в воздухе, словно стервятники, навлекающим смерть с ледяным бесстрастием.

Эндрю уже повернул обратно к холмам, оставив справа столб дыма, и опустился ниже, затем еще ниже, пока его шасси чуть ли не коснулись брустверов, выстроенных из мешков с песком: теперь можно было рассмотреть южноафриканских солдат, группами передвигавшихся по траншеям коммуникаций. Эти серо-коричневые существа, непохожие на людей, сгибались под тяжестью заплечных мешков и снаряжения. Лишь очень немногие из них потрудились бросить взгляд вверх, когда весело окрашенные самолеты пронеслись над ними. С грязных серых лиц, лишенных выражения, смотрели пустые глаза.

Впереди открывалось одно из ущелий, разделявших меловые вершины. Ущелье заполнял утренний туман. Под легкими порывами бриза он мягко колыхался, как будто сама земля занималась любовью под серебристым покровом.

Где-то впереди, совсем близко, прогрохотал «виккерс». Эндрю проверил свое оружие. Майкл слегка повернул в сторону и тоже дал короткую очередь. Светящиеся зажигательные пули оставили отчетливые белые следы в чистом воздухе.

Майкл вернулся на место позади Эндрю, и они врезались в туман, как в некое другое измерение света и приглушенных звуков. Рассеянный свет создал радужное гало вокруг обоих самолетов, на очках Майкла осела влага. Он поднял их на лоб и всмотрелся вперед.

Накануне днем Эндрю с Майклом тщательно изучили это ущелье, удостоверяясь в том, что там нет никаких неожиданных препятствий и запоминая все повороты и изгибы. И все равно это был очень опасный маневр, видимость не составляла и шестисот футов, а меловые склоны отвесно поднимались по обе стороны крыльев.

Майкл приблизился как можно ближе к хвосту зеленого самолета, доверяя Эндрю и зная, что тот проведет его сквозь ущелье. Ледяной холод тумана уже прогрызался сквозь его одежду, заставляя пальцы неметь в кожаных перчатках. Впереди Эндрю резко повернул с креном, и Майкл, повторяя поворот за ним, заметил внизу колючую проволоку, заржавевшую и спутанную, как папоротник орляк.

— Что за место… — пробормотал он. — Не для людей.

Потом немецкая линия фронта мелькнула под ними — просто ряд брустверов, за которыми скорчились люди в серых мундирах и уродливых шлемах, похожих на ведерки для угля.

Несколько секунд спустя они уже вырвались из тумана в мир, освещенный первыми, еще низкими лучами солнца, в небо, ошеломившее их своим сиянием, и Майкл понял, что они появились здесь совершенно неожиданно. Густой туман скрыл их от воздушных наблюдателей и приглушил шум моторов.

Прямо впереди болтался в небе первый аэростат, в полутора тысячах футов над ними. Его стальной якорный трос, тонкий, как нить паутины, тянулся вниз, к безобразной черной паровой лебедке, наполовину скрытой в окопе под мешками с песком. Аэростат казался совершенно беззащитным, пока Майкл не заметил внизу поле, — с первого взгляда оно выглядело вполне невинно, но там были замаскированы орудия.

Пулеметные гнезда походили на муравьиных львов, зарывшихся в африканскую почву: крошечные ямки в земле, окруженные песчаными валами. Майкл не мог их сосчитать за те краткие секунды, что ему оставались, их было слишком много. Вместо этого он отметил зенитные орудия, торчавшие на виду, нескладные, как жирафы, с уже направленными в небо длинными стволами, готовые швырнуть шрапнель на высоту в двадцать тысяч футов.

Они ждали. Они знали, что рано или поздно самолеты появятся здесь, и они подготовились. Майкл понял, что туман выиграл им всего секунды, потому что он уже видел артиллеристов, спешивших на свои места. Один из длинных стволов начал двигаться, постепенно поворачиваясь в их сторону. Потом, когда Майкл резко увеличил подачу топлива и его самолет рванулся вперед, он заметил облако белого пара, вырвавшееся из огромной лебедки, когда наземная команда принялась поспешно опускать аэростат ниже, под защиту огня зениток. Мерцающий шелковый цилиндр устремился к земле, и Эндрю, подняв нос своей взревевшей машины, ринулся вперед.

Мотор самолета Майкла работал во всю силу, когда Майкл последовал вверх за Эндрю, соразмеряя свой подъем с точкой на канате на половине высоты между аэростатом и землей. Именно там должен был оказаться аэростат, когда Майкл возникнет рядом, примерно на высоте в пятьсот футов над головами артиллеристов.

Эндрю шел на четыреста ярдов впереди, а орудия все еще не открыли огонь. Эндрю уже был на одной линии с аэростатом и готов к обстрелу. Майкл отчетливо услышал стук его пулемета и увидел яркий след зажигательных пуль, прорезавших ледяной рассветный воздух, они слились с воздушным цилиндром, обгоняя зеленый самолет. Потом Эндрю резко повернул, конец его крыла задел раздувшийся шелк, и он спокойно вошел в воздушный поток, оставленный им же самим.

Настала очередь Майкла, но, как только он поймал аэростат в прицел, артиллеристы внизу открыли наконец огонь. Он услышал, как просвистел рядом град шрапнели, его самолет опасно качнулся в торнадо летящих мимо зарядов, но выстрел запоздал. И град взорвался яркими серебристыми клубочками дыма в трех или четырех сотнях футов над ним.

Пулеметчики были точнее, потому что стреляли прямой наводкой и почти в упор. Майкл ощутил основательный удар по своему самолету. Он ударил по одному рулю направления и одновременно рванул другой, заставляя машину заскользить на крыле — от этого маневра внутренности словно выворачивались наизнанку — и на мгновение уходя из-под огня как раз тогда, когда он поравнялся с аэростатом.

А тот как будто сам двинулся к нему; поверхность шелка была отвратительно мягкой и напоминала личинку мясной мухи, покрытую серебристой слизью. Майкл видел двоих германских наблюдателей, висевших в открытой плетеной корзине, — оба были плотно закутаны от холода. Один уставился на Майкла без выражения, лицо другого исказилось от ужаса и бешенства, он выкрикивал то ли проклятия, то ли оскорбления, но его не было слышно за шумом мотора и грохотом пулеметного огня.

Целиться не было необходимости, потому что аэростат закрывал весь обзор. И Майкл просто снял предохранитель и нажал на гашетку; пулемет застрекотал, сотрясая самолет, и дым горящего фосфора от зажигательных пуль ударил в лицо Майклу, заставив его задохнуться.

Теперь он летел прямо и ровно, и наземные стрелки снова его нашли, стремясь разнести «сопвич» в клочья. Но Майкл держался; он по очереди нажимал на рули направления, чтобы нос самолета слегка уходил то влево, то вправо, направляя зажигательные пули на аэростат, как будто орудовал поливочным шлангом.

— Гори! — закричал он. — Гори! Черт тебя побери, гори же!

Чистый водород не слишком легко воспламеняется, его для этого нужно смешать с кислородом в пропорции один к двум, и тогда он станет чрезвычайно взрывоопасным. Так что аэростат поглощал пули без видимого результата.

— Гори! — снова закричал на него Майкл.

Его пальцы вцепились в ручку орудия, «виккерс» грохотал, выбрасывая из казенной части латунные гильзы. Водород должен был уже вытекать из сотен дыр от пуль, выпущенных Майклом и Эндрю в шелк; газ должен был уже смешаться с воздухом.

— Какого черта ты не горишь?

Майкл и сам слышал злобу и отчаяние в своем яростном крике. Он летел на аэростат, но должен был повернуть сейчас в сторону, чтобы избежать столкновения, иначе все окажется впустую… Однако в это мгновение, казавшееся провалом, он понял, что ни за что не отступит. Он знал, что ему в случае необходимости придется врезаться в аэростат.

И как только он это подумал, воздушный цилиндр взорвался прямо перед ним. Шелковая оболочка словно в сто раз увеличилась в объеме, заполнила все небо — и одновременно превратилась в пламя. Ошеломляющее дыхание огненного дракона опалило Майкла и «сопвич», обожгло открытую кожу на щеках пилота, ослепило его, подбросило человека и машину вверх, словно какой-нибудь зеленый листок, угодивший в садовый костер. Майкл изо всех сил старался справиться с управлением, потому что «сопвич» стремился перевернуться вверх шасси, а потом понесся вниз. Майклу удалось остановить падение прежде, чем самолет врезался в землю, и, уже отлетая в сторону, он оглянулся.

Газ в аэростате выгорел одним демоническим взрывом, и теперь пылала пустая шелковая оболочка, она морщилась и сплющивалась, превращаясь в подобие зонта над корзиной и ее человеческим грузом.

Один из немецких наблюдателей выпрыгнул из нее и рухнул вниз с высоты в триста футов; полы его шинели хлопали вокруг него, ноги конвульсивно дергались, и он исчез без звука и следа в невысокой зеленой траве поля. Второй наблюдатель остался в корзине, и его накрыли волны горящего шелка.

На земле команда при лебедке спешно выбиралась из окопа, как насекомые из потревоженного гнезда, но горящий шелк падал слишком быстро, ловя их в капкан пылающих складок. Майкл не испытывал жалости ни к одному из них, вместо этого его охватило дикарское торжество, первобытная реакция на собственный страх. Он открыл рот, чтобы испустить боевой клич, но в это мгновение снаряд, выпущенный одним из орудий у северного края поля, взорвался шрапнелью под «сопвичем».

Самолет снова подбросило, жужжащие и шипящие куски пробили брюхо его фюзеляжа. Пока Майкл пытался справиться с этой второй волной, дно кабины лопнуло, и он увидел землю под собой; ледяной ветер с воем залетел под его летную шинель, вздыбив ее полы.

Он удержал самолет от падения, но машина была серьезно повреждена. Что-то болталось под фюзеляжем, колотясь и вращаясь на ветру, «сопвич» заваливался на крыло, так что Майкл удерживал его просто грубой силой; тем не менее он хотя бы ушел наконец с линии огня.

Потом рядом появился Эндрю, он тревожно вытягивал шею, всматриваясь, и Майкл усмехнулся и победоносно вскрикнул. Эндрю знаком привлек его внимание и подал большим пальцем сигнал: «Возвращаемся на базу!»

Майкл огляделся вокруг. Пока он сражался с поврежденным самолетом, они ушли на север, глубоко, очень глубоко на немецкую территорию. Внизу виднелись перекрестки, забитые конскими повозками и моторизованным транспортом; испуганные фигурки в серых защитных мундирах разбегались в стороны в поисках укрытия. Майкл не обратил на них внимания и развернулся в кабине; в трех милях от них, за ровными зелеными полями, над холмами по-прежнему безмятежно висел второй аэростат.

Майкл подал Эндрю знак отказа и показал на оставшийся аэростат: «Нет, продолжим атаку».

Эндрю проявил настойчивость. «Возвращаемся на базу!» Он показал на самолет Майкла и провел ребром ладони по горлу: «Опасно!»

Майкл посмотрел вниз, в дыру между собственными ногами, где кабина была разорвана. А то, что болталось внизу, было, наверное, одним из колес самолета, повисшим на остатках крепления. Пули изрешетили крылья и корпус, ленты оторванного полотна трепетали, как буддийские молитвенные флаги в струе воздуха за самолетом, но мотор «Ле Рон» работал сердито и ровно, не сбиваясь, в обычном боевом ритме.

Эндрю снова начал сигналить, побуждая Майкла повернуть назад, но Майкл лишь коротко махнул рукой: «Следуй за мной» — и положил «сопвич» на крыло, резко разворачиваясь и заставляя напрячься все пострадавшие части самолета.

Майкл просто потерял голову в боевом безумии, в дикой страсти берсеркера, когда угроза смерти или тяжелых ран уже не имела значения. Его взгляд обрел неестественную остроту, он вел пострадавший «сопвич» так, будто тот стал продолжением его собственного тела. Он с легкостью несся над землей, задевая зеленые изгороди единственным оставшимся у него колесом, скользил — отчасти как пена на волне, отчасти как ястреб, и его немигающий взгляд был жесток, когда он приближался к аэростату, неуклюже и медленно опускавшемуся к земле.

Конечно, немцы видели огненное уничтожение первого аэростата и теперь энергично работали лебедкой. Цилиндр должен был опуститься прежде, чем Майкл окажется на расстоянии выстрела от него. Артиллеристы тоже были настороже, они ждали у орудий. Но атака должна была произойти на малой высоте, с точным расчетом, потому что даже в своем самоубийственном бешенстве Майкл не потерял ни одного из своих охотничьих навыков. Он использовал каждый кустик для возможного прикрытия.

Узкая проселочная дорога поворачивала и шла поперек линии фронта; стройные тополя по обе ее стороны были единственной заметной чертой на этой однообразной равнине за хребтом. Майкл воспользовался линией деревьев и резко повернул, чтобы лететь параллельно им, оставляя тополя между собой и командой аэростата. Он посмотрел в зеркало над головой, закрепленное так, чтобы видеть крылья. Зеленый «сопвич» Эндрю шел так близко, что его пропеллер едва ли не касался хвоста самолета Майкла. Майкл оскалился, как акула, и, сосредоточившись, бросил свой «сопвич» через тополя, как будто брал барьер верхом на полном скаку.

Позиция аэростата располагалась в трехстах ярдах в вышине. Но он уже опустился к земле. Наземная команда помогла наблюдателям выбраться из корзины, а потом все побежали к ближайшему окопу. Артиллеристы наконец-то увидели цель, выскочившую из-за тополей, и одновременно открыли огонь.

Майкл летел в потоке огня. Снаряды заполнили воздух вокруг него, свистела шрапнель, все вокруг грохотало, так что у него заложило уши и они заболели от давления. Он видел, как лица артиллеристов обратились в его сторону; они казались светлыми каплями за укороченными стволами, что поворачивались вслед ему, а вспышки выстрелов выглядели яркими и симпатичными, как китайские фонарики. Однако «сопвич» несся со скоростью больше ста миль в час, а Майклу оставалось одолеть едва ли триста ярдов. И даже мощные удары пуль в тяжелый кожух мотора не смогли отвлечь Майкла, когда он выровнял самолет, осторожно касаясь рулей направления.

Группа людей, убегающих от аэростата, оказалась прямо перед ним — они мчались к окопу. Среди них были и двое наблюдателей, медлительные и неповоротливые, все еще не отошедшие от холода наверху, обремененные тяжелой одеждой. Майкл ненавидел их, как мог бы ненавидеть ядовитую змею; он слегка опустил нос «сопвича» и коснулся гашетки пулемета. Группа людей разлетелась, как серый дым, и исчезла в низком жнивье.

А Майкл мгновенно сменил цель «виккерса».

Аэростат, привязанный к земле, напоминал цирковой шатер. Майкл обстрелял его, и пули, оставляя серебристый след фосфорного дыма, провалились в шелковую массу, ничего не изменив.

При всей ярости берсеркера ум Майкла оставался ясным, мысли текли стремительно, но теперь они начали замедлять бег. И те микросекунды, когда он приближался к сидящему на мели шелковому монстру, показались ему целой вечностью, так что он мог проследить взглядом за каждой пулей, вылетевшей из ствола «виккерса».

— Почему он не хочет гореть? — снова выкрикнул Майкл все тот же вопрос.

И тут ответ пришел сам собой.

Атомы водорода — легчайшие из всех. И вытекающий газ смешивался с кислородом над аэростатом. Теперь Майклу стало совершенно ясно, что он стрелял слишком низко. Ну почему он раньше не сообразил?

Он поставил «сопвич» на хвост, направляя огонь вверх, над раздутыми боками цилиндра, и еще выше, пока пули не полетели уже просто в воздух над аэростатом, — и воздух внезапно превратился в пламя. Как только огромная волна взрыва покатилась к самолету, Майкл повел «сопвич» вертикально вверх и перекрыл дроссель. Без топлива самолет на мгновение завис, а потом начал падать. Майкл резко пнул педаль управления рулем, разворачивая самолет так, как это делается при заглохшем двигателе, а когда снова открыл дроссель, «сопвич» уже мчался в обратную сторону, подальше от гигантского похоронного костра, сотворенного им. Ниже Майкл заметил зеленую вспышку, когда Эндрю лег на крыло в резком развороте влево, едва не зацепив шасси Майкла, а потом так же резко ушел вправо и лег на курс.

Огонь с земли уже не преследовал их; внезапный трюк двух атакующих самолетов и ревущий столб горящего газа полностью отвлекли артиллеристов, поэтому Майкл снова спокойно ушел под прикрытие тополей. Теперь, когда все было кончено, его ярость угасла почти так же внезапно, как и зародилась. Он посмотрел вверх, на небо, понимая, что столбы дыма должны были стать маяками для «альбатросов» эскадрильи «Ягдстаффель». Однако небо было чистым, если не считать дыма, и Майкла охватило облегчение. Он поискал взглядом Эндрю.

Тот обнаружился неподалеку — он летел немного выше Майкла, уже направляясь к гряде холмов, но поворачивая так, чтобы оказаться рядом.

Теперь они летели бок о бок. Странно, как спокойно чувствовал себя Майкл, когда Эндрю парил у крыла его машины, и усмехался, и качал головой в насмешливом неодобрении, порицая за неподчинение приказу вернуться на базу и за безумие берсеркера, затопившее Майкла…

Они снова промчались над немецкой линией фронта, пренебрегая беспорядочным огнем, который навлекали на себя. А потом, когда оба пилота начали набирать высоту, чтобы пересечь гребень гряды холмов, мотор Майкла вдруг бессвязно забормотал и заглох.

Самолет резко упал к меловой почве, но тут мотор снова заработал, взревел, оживая, и поднял машину прямо над гребнем, прежде чем опять пропустить такт и потерять ритм. Эндрю все так же держался рядом, губами произнося ободряющие слова. Мотор еще раз ожил и тут же захлебнулся.

Майкл старался как мог, действуя дросселем, так и эдак пытаясь оживить зажигание и шепча раненому «сопвичу»:

— Ну же, милый! Держись, старина! Мы уже почти дома, дорогой мой!

Потом он почувствовал, как что-то сломалось; одна из главных распорок каркаса громко треснула, рычаги управления перестали слушаться, и самолет ослабел, умирая.

— Держись! — уговаривал машину Майкл.

Но тут в его ноздри проникла резкая вонь топлива, и он увидел полупрозрачную струйку, сочившуюся из-под капота мотора и превращавшуюся в белый пар.

— Пожар…

Это был ночной кошмар всех авиаторов. Но остатки ярости еще не покинули Майкла, и он упорно пробормотал:

— Мы спешим домой, старина! Еще чуть-чуть продержись.

Они уже пролетели над хребтом, впереди лежала плоская равнина, и Майкл уже мог рассмотреть т-образный лес, означавший, что они приближаются к посадочной полосе.

— Ну же, давай, сладкий мой…

Внизу виднелись люди, выскочившие из окопов; они встали вдоль заграждений и махали, подбадривая пилота криками, когда разбитый «сопвич» с грохотом, подпрыгивая в воздухе, проносился у них над головой; одно шасси было сбито снарядом, другое болталось под брюхом.

Все лица были обращены вверх, и Майкл видел открытые рты — все что-то кричали ему. До них ведь доносился грохот вражеского огня, сообщавший о нападении, они видели, как огромные клубы́ пылающего водорода возникли в небе за гребнем гряды, они понимали, что на какое-то время направленный обстрел прекратится, и потому радостно приветствовали возвращающихся пилотов.

Солдаты остались позади, но их благодарность подняла Майклу настроение, а впереди уже лежали знакомые вехи — шпиль церкви, розовая крыша богатого особняка, похожего на замок, небольшой холм…

— Мы это сделаем, милый мой, — сообщил пилот своему «сопвичу».

Но под кожухом двигателя оборванный провод коснулся металла мотора, и крохотная искра проскочила в этом месте. Послышалось шипение — белый хвост пара превратился в огонь. Жар ворвался в открытую кабину, как огонь из задуваемой лампы, и Майкл инстинктивно развернул «сопвич» боком, чтобы огонь ушел в сторону от его лица, так что Майкл снова видел то, что было впереди.

Теперь ему следовало посадить самолет, где угодно, как угодно, только побыстрее, очень быстро, до того как он сам поджарится и обуглится в горящем остове «сопвича». Майкл нырнул к полю, что открылось перед ним; теперь уже его куртка горела, правый рукав начал тлеть, потом вспыхнул…

Он резко бросил «сопвич» вниз, но при этом нос самолета держал поднятым, чтобы понизить скорость. Тем не менее самолет ударился о землю с такой силой, что у Майкла стукнули зубы, затем тут же развернулся на оставшемся шасси и кувыркнулся, сломав одно крыло и врезавшись в зеленую изгородь, окружавшую поле.

Майкл ударился головой о край кабины, и удар оглушил его. Но вокруг уже трещало и бесилось пламя, и он выполз из кабины, упал на сломанное крыло и скатился на мокрую землю.

Он отчаянно пополз на руках и коленях прочь от горящих обломков. Тлеющая куртка вспыхнула целиком, и жар подтолкнул Майкла — он с криком вскочил на ноги. Он рвал пуговицы, стараясь избавиться от боли, затем побежал, бешено обхлопывая себя руками, чтобы погасить огонь, но тот лишь сильнее разгорался.

За ревом пламени горящего самолета Майкл не слышал стука копыт коня, мчавшегося галопом.

Девушка очутилась у изгороди, и большой белый жеребец легко перепрыгнул кусты. Конь и всадница мягко приземлились и тут же снова помчались вперед, к горящей, кричащей фигуре посреди поля. Девушка выдернула ногу из стремени дамского седла и, оказавшись позади Майкла, мягко остановила жеребца и одновременно соскочила с седла.

Она всей тяжестью обрушилась на Майкла, обеими руками обхватив его за шею, и он распростерся на земле с девушкой на спине. Она вскочила на ноги и, сорвав с себя плотную габардиновую юбку для верховой езды, подвязанную на талии, набросила ее на горящего человека. Потом упала на колени рядом с ним и стала плотно прижимать к нему пышное полотнище юбки, хлопая по ней голыми руками, когда маленькие язычки огня выскакивали наружу.

Как только огонь был погашен, она подняла полотнище и помогла Майклу сесть на мокрой земле. Ловкими пальцами она расстегнула горячую куртку и, содрав ее с плеч Майкла, отбросила в сторону. Потом сняла с него тлеющие шерстяные фуфайки — под ними огонь добрался-таки до кожи пилота. Ему обожгло плечо и руку. Он вскрикнул от боли, когда девушка попыталась снять с него и нижнюю рубашку.

— Ох, бога ради!

Хлопковая ткань прилипла к ожогам.

Девушка наклонилась к нему, впилась зубами в ткань и дергала, пока та не надорвалась. А потом стала рвать ее руками. Но тут выражение ее лица изменилось.

— Мой бог! — пробормотала она и вскочила, чтобы затоптать тлеющую куртку и уничтожить последние следы горения шерсти.

Майкл смотрел на незнакомку во все глаза, и даже боль от ожогов как будто ослабела. Без юбки для верховой езды девушка выглядела…

Ее жакет доходил только до верхней части бедер. На ногах у нее были черные верховые сапожки из тонкой кожи, застегнутые по бокам на крючки. Колени девушки оставались обнаженными, и кожа подколенных ямок выглядела гладкой, безупречной, как внутренняя поверхность раковины наутилуса, но сами колени были в грязи. Над ними виднелись длинные панталоны из тонкой ткани, сквозь которую Майкл мог отчетливо видеть кожу. Панталоны, подвязанные над коленями розовыми лентами, облегали бедра и нижнюю часть тела девушки так, что она казалась нагой… нет, полускрытой, что было еще более соблазнительным, чем просто обнаженное тело.

Майкл почувствовал, как у него распухло горло, он просто не мог дышать, когда она наклонилась, чтобы поднять его обгоревшую куртку, позволив ему на мгновение увидеть ее маленькие крепкие ягодицы, круглые, как пара страусиных яиц, нежно светящихся в лучах раннего утра. Майкл смотрел так пристально, что почувствовал, как его глаза начали слезиться, когда девушка снова повернулась к нему. И тут он увидел сквозь тонкий шелк развилку между юными бедрами и темную треугольную тень. Девушка стояла так, что эта завораживающая тень казалась в шести дюймах от носа Майкла, пока его спасительница осторожно набрасывала куртку на его обожженное плечо, тихонько приговаривая что-то таким тоном, каким матери говорят с ребенком, который ушибся.

Майкл уловил лишь слова «froid» и «brûlé»[1]. Девушка была так близко, что он ощущал ее запах — естественный мускусный запах здорового тела молодой женщины, вспотевшей от напряжения быстрой скачки, и он смешивался с ароматом духов, похожим на аромат сухих лепестков розы.

Майкл попытался заговорить, поблагодарить ее, но он слишком сильно дрожал от потрясения и боли. Его губы тряслись, он смог лишь невнятно пробормотать что-то.

— Mon pauvre[2], — успокоила она его и отступила.

Ее голос прозвучал хрипловато из-за тревоги и утомления. Незнакомка с ее огромными темными кельтскими глазами походила на эльфа. Майкл подумал, не остроконечные ли у нее уши, но их не было видно за облаком темных волос, которые растрепались и сбились в плотный кудрявый ком. Кожа девушки тоже говорила о кельтском происхождении, она имела цвет старой слоновой кости, а брови у нее были такими же густыми и темными, как и волосы.

Она снова заговорила, но Майкл, не в силах удержаться, опять посмотрел на интригующую маленькую тень под шелком. Девушка заметила движение его глаз, и ее щеки густо порозовели; схватив свою грязную юбку, она обернула ткань вокруг талии, и Майклу от стыда за свою ошибку стало даже больнее, чем от ожогов.

Рев мотора «сопвича» Эндрю над их головами дал им обоим передышку, и они оба с благодарностью стали смотреть, как Эндрю кружил над полем. Майкл неуверенно, с трудом поднялся на ноги, пока девушка подвязывала юбку поясом, и помахал другу. Он увидел, как Эндрю вскинул руку, салютуя, а потом зеленый «сопвич» сделал еще круг не более чем в пятидесяти футах над их головами, и зеленый шарф, на конце которого что-то было завязано в узел, полетел вниз и упал в грязь неподалеку.

Девушка побежала за ним и принесла Майклу. Он развязал узел и криво усмехнулся, увидев серебряную фляжку. Отвинтив пробку, Майкл поднял флажку к небу. Он видел, как в открытой кабине сверкнули в улыбке белые зубы Эндрю, как тот взмахнул рукой в перчатке, а потом повернул к посадочной полосе.

Майкл поднес фляжку к губам и сделал пару глотков. Его глаза наполнились слезами, он задохнулся, когда божественная жидкость обожгла его горло, проскользнув вниз. Майкл опустил фляжку и, увидев, что девушка наблюдает за ним, протянул фляжку ей.

Она покачала головой и серьезно спросила:

— Anglais?[3]

— Oui…[4] нет… Sud-Africain…[5]

— Ah, vous parlez français![6]

Она в первый раз улыбнулась, и это был феномен почти столь же ошеломляющий, как и ее жемчужные маленькие ягодицы.

— A peine… едва ли, — поспешно сказал Майкл, не позволяя вырваться наружу тем французским выражениям, которые, как он знал по опыту, не сделали бы ему чести.

— У вас кровь.

Ее английский был ужасающим; только когда она показала на его голову, Майкл понял, что именно она имела в виду. Он поднял свободную руку и коснулся струйки крови, что выползала из-под его шлема. А потом внимательно осмотрел испачканные пальцы.

— Да, — согласился он. — Боюсь, целое ведро.

Шлем спас его от серьезной травмы, когда его голова ударилась о край кабины.

— Pardon?[7] — Девушка как будто растерялась.

— J’en ai beaucoup, — перевел он.

— А, так вы говорите по-французски!

Она радостно хлопнула в ладоши — это выглядело как детский жест восторга — и тут же взяла его за руку с видом собственницы.

— Идемте! — приказала она и щелкнула пальцами, подзывая жеребца.

Он спокойно щипал траву, делая вид, что ничего не слышит.

— Viens ici tout de suite, Nuage! — Девушка топнула. — Иди сюда немедленно, лентяй!

Конь ухватил еще пучок травы, демонстрируя свою независимость, а потом лениво направился к хозяйке.

— Пожалуйста! — попросила девушка.

Майкл сцепил пальцы рук в подобии стремени и подсадил девушку в седло. Она была очень легкой и проворной.

— И вы!

Она протянула Майклу руку, и он сел за спиной наездницы на широкий круп жеребца. Девушка взяла руку Майкла и положила ее себе на талию. Тело под его пальцами было теплым и крепким, даже сквозь одежду Майкл ощущал его жар.

— Tenez! — велела она. — Держитесь!

Жеребец легким галопом помчался к воротам в конце поля, ближайшем к особняку.

Майкл оглянулся на дымящиеся обломки «сопвича». Там остался лишь мотор, все дерево и полотно уже выгорели. Майкл ощутил тень глубокого сожаления из-за гибели самолета, с которым они вместе прошли долгий путь…

— Как вы себя называете? — через плечо спросила девушка на своем ужасном английском, и Майкл снова повернулся к ней.

— Майкл… Майкл Кортни.

— Майкл Кортни, — пробуя новые слова, повторила девушка, а потом сообщила: — А я мадемуазель Сантэн де Тири.

— Enchanté[8], мадемуазель.

Майкл помолчал, сосредоточенно подбирая слова из скудного запаса школьного французского, чтобы продолжить разговор.

— Сантэн — странное имя, — хотел сказать он.

И почувствовал, как напряглась девушка. Он использовал слово «drole» — «забавное». Майкл быстро исправился:

— Необычное имя.

Он вдруг пожалел о том, что не прилагал больше усилий к изучению французского; в том состоянии потрясения и слабости, в каком он находился сейчас, ему приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы следить за ее быстрыми объяснениями.

— Я родилась через минуту после полуночи в первый день тысяча девятисотого года…

Значит, ей было семнадцать лет и три месяца, она стояла на пороге женской зрелости. Потом Майкл вспомнил, что его собственной матери едва исполнилось семнадцать, когда он родился. Эта мысль настолько взбодрила его, что он сделал еще один быстрый глоток из фляжки Эндрю.

— Вы моя спасительница!

Он хотел произнести это беспечным тоном, но слова прозвучали так бестолково и неловко, что он ожидал услышать взрыв смеха в ответ. Однако вместо того девушка серьезно кивнула. Настроение Майкла совпало с собственными эмоциями Сантэн.

Ее любимым животным помимо жеребца Нюажа был тощий щенок дворняжки, которого она подобрала в канаве, окровавленного и дрожащего. Сантэн ухаживала за ним, лечила его и очень любила, пока около месяца назад он не погиб под колесами одного из армейских грузовиков, направлявшихся на фронт. Его смерть оставила зияющую дыру в ее существовании. Майкл тоже был худым и выглядел почти истощенным под всей его обгоревшей и грязной одеждой; кроме физических ран, она ощущала и нечто вроде унижения, пережитого им. Его глаза были удивительного ярко-синего цвета, но Сантэн видела в них огромное страдание, и он содрогался за ее спиной точно так же, как тот маленький щенок.

— Да, — решительно произнесла она. — И я о вас позабочусь.

Особняк оказался куда больше, чем казался с воздуха, и совсем не таким прекрасным. Большинство окон оказались разбиты и заколочены досками. Стены были изуродованы осколками снарядов, но воронки на лужайках уже заросли травой — сражение прошлой осенью шло на пределе дальности артиллерийского огня от этого поместья, а потом последнее наступление союзников снова отогнало немцев за гряду холмов.

Большой дом выглядел печальным и неухоженным, и Сантэн извинилась за его вид:

— Наших рабочих забрали в армию, а большинство женской прислуги и все дети сбежали в Париж или Амьен. Нас тут всего трое.

Она приподнялась в седле и громко закричала на другом языке:

— Анна! Иди посмотри, что я нашла!

Женщина, появившаяся из огорода за кухней, была приземистой и ширококостной, с бедрами, похожими на зад першеронской кобылицы, и огромной бесформенной грудью под грязной блузкой. Ее густые темные волосы, тронутые сединой, были связаны в узел на макушке, а лицо было красным и круглым, как редис; руки женщины, обнаженные до локтей, выглядели толстыми и мускулистыми, как у мужчины, и тоже были испачканы землей. В крупных мозолистых пальцах она сжимала пучок турнепса.

— Что ты нашла, Малышка, — снова какого-то детеныша?

— Я спасла отважного английского летчика, но он сильно ранен…

— По мне, так он выглядит неплохо.

— Анна, не будь такой ворчуньей! Иди сюда, помоги мне. Нужно отвести его в кухню.

Они быстро переговаривались, но, к изумлению Майкла, он мог понять каждое их слово.

— Я не пущу в дом какого-то солдата, ты это знаешь, Малышка! Мне ни к чему какой-то кот в одной корзинке с моим маленьким котеночком…

— Он не солдат, Анна, он летчик!

— И наверняка такой же похотливый, как любой кот!

Она использовала слово «fris», и Сантэн вспыхнула.

— Ты отвратительная старуха… а теперь подойди и помоги мне.

Анна очень осторожно оглядела Майкла, а потом неохотно признала:

— У него хорошие глаза, но я все равно ему не доверяю… ох, ладно, но если только он…

— Мэм, — заговорил наконец Майкл, — вашей добродетели ничто не угрожает рядом со мной, торжественно клянусь вам в этом. Как вы ни восхитительны, я сумею совладать с собой.

Сантэн развернулась в седле и уставилась на него, а Анна отступила в изумлении, а потом восторженно захохотала.

— Он говорит по-фламандски!

— Вы говорите по-фламандски! — обвиняющим тоном повторила Сантэн.

— Это не фламандский, — возразил Майкл. — Это африкаанс, южноафриканский голландский.

— Это фламандский! — заявила Анна, подходя к нему. — А любому, кто знает фламандский, рады в этом доме.

Она протянула руку к Майклу.

— Поосторожнее, — встревоженно предупредила ее Сантэн. — Его плечо…

Она соскользнула на землю, и женщины вместе помогли Майклу спуститься и повели к двери кухни.

В этой кухне дюжина поваров могла бы приготовить банкет для пяти сотен гостей, но сейчас лишь в одной из плит горел скромный огонь, и Майкла усадили на табурет перед ним.

— Принеси-ка твою прославленную мазь, — распорядилась Сантэн.

Анна поспешно ушла.

— Так вы фламандка? — спросил Майкл.

Он был в восторге от того, что языковый барьер рухнул.

— Нет-нет…

Сантэн уже схватила огромные ножницы и принялась срезать обгоревшие остатки рубашки с ожогов Майкла.

— Нет, просто Анна с севера, и она стала моей няней, когда мама умерла, а теперь она считает себя моей матерью, а не просто служанкой. Она учила меня своему языку еще с колыбели. Но вы, вы-то где ему научились?

— Там, откуда я приехал, на нем все говорят.

— Замечательно, — кивнула Сантэн.

Майкл не понял, что она подразумевала, потому что девушка не отводила глаз от ножниц.

— Я вас ищу каждое утро, — тихо произнес он. — Мы все так делаем, когда отправляемся в полет.

Сантэн промолчала, но Майкл увидел, что ее смуглые щеки снова приобрели тот чудесный румянец.

— Мы зовем вас счастливым талисманом, ангелом удачи, l’ange du bonheur…

Сантэн засмеялась.

— А я вас называю le petit jaune, желтым малышом, — ответила она.

Желтый «сопвич»… Майкла охватило ликование. Она знала именно его!

А Сантэн продолжила:

— Я жду, когда все вы вернетесь, и пересчитываю моих цыплят, но они так часто не возвращаются, особенно новенькие… И тогда я плачу и молюсь за них. Но вы и тот зеленый всегда возвращаетесь, и я радуюсь за вас.

— Вы так добры… — начал было Майкл, но тут вернулась из кладовой Анна с глиняным кувшином, от которого пахло скипидаром, и настроение упало.

— А где папа? — спросила Сантэн.

— В подвале, проверяет животных.

— Нам пришлось держать всю живность в подвале, — пояснила Сантэн, направляясь к каменной лестнице, что вела вниз. — Солдаты воровали кур и гусей, молочных коров угоняли. Мне пришлось сражаться даже за Нюажа!

Наклонившись над лестницей, она закричала:

— Папа! Ты где?

Снизу донесся приглушенный отклик, и Сантэн закричала снова:

— Нам нужна бутылочка коньяка! — И тут же ее тон стал увещевательным: — Нераспечатанная, папа! Это не для развлечения, а в медицинских целях! Не для тебя, у нас тут пациент…

Сантэн бросила вниз связку ключей. Несколько минут спустя послышались тяжелые шаги, и в кухне появился крупный лохматый мужчина с большим животом; он прижимал к груди бутылку коньяка, словно младенца.

У него были такие же курчавые густые волосы, как у Сантэн; волосы падали ему на лоб, их уже пронизали седые пряди. Усы мужчины были пышными и навощенными и походили на впечатляющие копья. Он хмуро уставился на Майкла единственным темным блестящим глазом. Второй глаз был прикрыт пиратской черной повязкой.

— Кто это такой? — резко спросил он.

— Английский летчик.

Лицо мужчины слегка разгладилось.

— Союзный воин, — сказал он. — Товарищ по оружию… еще один уничтожитель проклятых бошей!

— Вы сорок лет не могли уничтожить этих бошей, — напомнила ему Анна, не сводя взгляда с ожогов Майкла.

Но мужчина не обратил внимания на ее слова и подошел к Майклу, по-медвежьи раскинув руки, чтобы обнять его.

— Папа, осторожнее! Он ранен!

— Ранен! — воскликнул папа. — Коньяк!

Эти слова для него словно были связаны воедино. Он нашел два тяжелых бокала без ножек и поставил их на кухонный стол; подышав на каждый определенно чесночным дыханием, он протер их полой куртки, после чего сломал красную восковую печать на горлышке бутылки.

— Папа, это ведь не ты ранен! — строго произнесла Сантэн, когда он наполнил оба бокала до краев.

— Я не стану оскорблять такого безусловно достойного человека, предлагая ему выпить в одиночку.

Он подал бокал Майклу.

— Хозяин поместья граф Луи де Тири, к вашим услугам, месье.

— Капитан Майкл Кортни. Королевский летный корпус.

— Ваше здоровье, капитан!

— И ваше здоровье, месье граф!

Граф выпил коньяк с нескрываемым удовольствием, потом вздохнул, отер свои внушительные темные усы тыльной стороной ладони и обратился к Анне:

— Продолжай лечение, женщина.

— Будет щипать, — предупредила Анна.

На мгновение Майклу показалось, что она имеет в виду коньяк, но Анна зачерпнула из кувшина пригоршню мази и шлепнула ее на открытые ожоги.

Майкл не удержался от болезненного стона и попытался встать, но Анна удержала его на месте одной здоровенной красной натруженной рукой.

— Перевяжи его, — приказала она Сантэн.

Когда девушка наложила повязки, боль утихла, превратившись в приятное тепло.

— Теперь лучше, — признал Майкл.

— Конечно лучше, — безмятежно согласилась Анна. — Моя мазь полезна для всего, от сыпи до геморроя.

— Как и мой коньяк, — пробормотал граф и снова наполнил бокалы.

Сантэн вышла и тут же вернулась с одной из рубашек графа, только что отутюженной, и, несмотря на протесты отца, помогла Майклу надеть ее. Потом, когда она занялась перевязкой, чтобы поддерживать пострадавшую руку Майкла, за окнами кухни раздалось гудение мотора, и Майкл увидел знакомую фигуру на не менее знакомом мотоцикле, который, подпрыгнув, остановился на гравийной дорожке.

Мотор чихнул и умолк, и чей-то голос взволнованно крикнул:

— Майкл, мальчик мой, где ты?

Дверь кухни распахнулась, впуская лорда Эндрю Киллигеррана в шотландском берете, а за ним появился молодой офицер в мундире Королевского медицинского корпуса.

— Слава богу, ты здесь! Без паники, я привез тебе хирурга… — Эндрю подтолкнул доктора к табурету Майкла, а потом с облегчением и оттенком обиды в голосе продолжил: — Ты, я вижу, неплохо тут проводишь время без нас. А я совершил налет на местный полевой госпиталь. Похитил медика под угрозой пистолета… у меня болело сердце за тебя, а ты тут со стаканчиком в руке, и…

Эндрю умолк, в первый раз посмотрел на Сантэн и тут же забыл о состоянии Майкла. Он сорвал с головы берет.

— Так это правда! — воскликнул он на безупречном французском, перекатывая во рту «р» на настоящий галльский манер. — Ангелы действительно ходят по земле!

— Иди в свою комнату, дитя, сейчас же! — рявкнула Анна.

Ее лицо искривилось, как морда одного из пугающих резных драконов, что охраняют входы в китайские храмы.

— Я не дитя!

Сантэн одарила ее таким же яростным взглядом, а потом, сменив выражение лица, повернулась к Майклу:

— Почему он называет вас своим мальчиком? Вы намного старше, чем он!

— Он шотландец, — пояснил Майкл, уже начиная ревновать. — А все шотландцы сумасшедшие… к тому же у него есть жена и четверо детей.

— Грязная ложь! — запротестовал Эндрю. — Дети — да, признаю, бедные маленькие деточки! Но никакой жены, точно никакой жены!

— Ecossais[9], — пробормотал граф. — Великие воины и великие пьяницы. — Потом продолжил на вполне приемлемом английском: — Могу я предложить вам немного коньяка, месье?

Они продолжили на смеси языков, то и дело перебивая друг друга на полуслове.

— Кто-нибудь будет так любезен, чтобы как следует познакомить меня с этим образцом среди мужчин, чтобы я мог принять его щедрое предложение?

— Граф де Тири, позвольте представить вам лорда Эндрю Киллигеррана. — Майкл кивнул по очереди в сторону каждого из мужчин.

Они пожали друг другу руки.

— Вот это да! Настоящий английский милорд!

— Шотландский, дорогой мой друг, а это большая разница! — Эндрю поднял бокал, салютуя графу. — Я восхищен! А эта прекрасная юная леди — ваша дочь, так? Сходство… прекрасно…

— Сантэн, — вмешалась Анна, — отведи своего коня в конюшню и займись им.

Сантэн не обратила на нее внимания и улыбнулась шотландцу. Ее улыбка даже Эндрю заставила умолкнуть; он уставился на девушку, потому что улыбка ее совершенно преобразила. Она словно сияла прямо сквозь ее кожу, как лампа сквозь алебастр, осветила ее зубы и зажгла искры в глазах, как зажигает искры солнце в хрустальном кувшине с темным медом.

— Думаю, я должен все-таки взглянуть на нашего пациента…

Молодой армейский врач разрушил чары и подошел к Майклу, чтобы размотать бинты. Анна поняла жест, если не слова, и тут же встала между ними.

— Скажи ему, если он дотронется до моей работы, я сломаю ему руку!

— Боюсь, ваши услуги уже не нужны, — перевел для доктора Майкл.

— Глотните коньячка, — утешил хирурга Эндрю. — Он весьма недурен, определенно недурен.

— Вы землевладелец, милорд? — спросил граф у Эндрю с едва уловимым подтекстом. — Само собой?

— Bien sûr…[10]

Эндрю широко взмахнул рукой, изображая тысячи акров, и одновременно поднес свой стакан к бутылке, из которой граф уже наливал коньяк для врача. Де Тири налил и ему, и Эндрю повторил:

— Само собой, фамильные поместья… вы понимаете?

— А… — Единственный глаз графа сверкнул, когда он посмотрел на свою дочь. — А ваша покойная супруга оставила вам четверых детей?

Он не слишком понял предыдущий обмен колкостями.

— Нет ни детей, ни жены… это все шутки моего друга. — Эндрю показал на Майкла. — Он любит пошутить. Ну, знаете, дурные английские шутки.

— Ха! Английские шутки!

Граф раскатился хохотом и хлопнул бы Майкла по плечу, если бы Сантэн не бросилась вперед, защищая Майкла от удара.

— Папа, осторожнее! Он ведь ранен!

— Вы останетесь на обед, все вы! — заявил граф. — Увидите, милорд, моя дочь — одна из лучших поварих во всей провинции!

— Если ей немножко помогут, — съязвила Анна.

— Думаю, мне лучше вернуться обратно, — застенчиво пробормотал молодой врач. — Я чувствую себя немного лишним.

— Мы приглашены на обед, — сообщил ему Эндрю. — Выпейте коньячка.

— Ну, если вы не против… — без особого сопротивления согласился доктор.

Граф провозгласил:

— Нужно спуститься в погреб!

— Папа… — угрожающе начала Сантэн.

— У нас гости!

Де Тири показал уже пустую бутылку, и Сантэн беспомощно пожала плечами.

— Милорд, вы поможете мне выбрать подходящие напитки?

— Почту за честь, месье де Тири.

Когда Сантэн провожала взглядом мужчин, рука об руку спускавшихся по каменной лестнице, в ее глазах виднелась задумчивость.

— Он drole[11],ваш друг… и очень преданный. Посмотрите, как он бросился к вам на помощь! Посмотрите, как он очаровал моего папу!

Майкл и сам удивился, какая могучая неприязнь к другу вспыхнула в нем в этот момент.

— Почуял коньяк, — пробормотал он. — Только потому и явился.

— Но как насчет четверых детей? — резко спросила Анна. — И их матери?

Ей было так же трудно, как и графу, уследить за ходом разговора.

— Четыре матери, — пояснил Майкл. — Четверо детей, четыре разные матери.

— Так он многоженец!

Анна даже раздулась от потрясения и обиды, ее лицо стало еще краснее.

— Нет-нет, — поспешил заверить ее Майкл. — Вы же слышали, как он отрицал это. Он человек чести, он бы никогда так не поступил. Он не был женат ни на одной из них.

Майкл ничуть не колебался, ему просто необходимо было обзавестись союзником в этой семье, но в этот миг радостная парочка вернулась из погреба, нагруженная черными бутылками.

— Пещера Аладдина! — радостно сообщил Эндрю. — Этот господин сумел наполнить ее отличными вещами!

Он выставил на кухонный стол перед Майклом полдюжины бутылок.

— Ты только взгляни на это! Тридцатилетний! — Тут он всмотрелся в Майкла. — Ты ужасно выглядишь, старина. Покойники выглядят лучше.

— Спасибо, — откликнулся Майкл, криво усмехаясь. — Ты так добр.

— Естественная братская тревога… — Эндрю взял одну из бутылок и попытался вытащить пробку, понижая голос до шепота заговорщика: — Боже мой, разве она не поразительна? — Он оглянулся на тот конец кухни, где женщины хлопотали над большой медной кастрюлей. — Я бы рад был заболеть, лишь бы она принялась обо мне заботиться и я мог бы ее пощупать!

Неприязнь Майкла к Эндрю переросла в настоящую ненависть.

— Мне твои слова кажутся совершенно неуместными, — сказал он. — Говорить так о юной девушке, такой невинной, такой нежной, такой… такой…

Майкл умолк, а Эндрю склонил голову к плечу и с интересом присмотрелся к нему.

— Майкл, мальчик мой, боюсь, это будет похуже нескольких ожогов и синяков. Тут необходимо интенсивное лечение. — Он наполнил бокалы. — Начнем с того, что я прописываю тебе щедрую дозу этого прекрасного кларета!

Во главе стола граф вытащил пробку из другой бутылки и наполнил бокал доктора.

— Тост! — воскликнул он. — Разобьем проклятых бошей!

— A bas les boches![12] — крикнули все.

Как только все выпили, граф прижал ладонь к черной повязке на своем отсутствующем глазу.

— Вот что они со мной сделали в Седане в семидесятом! Лишили меня глаза, но они как следует заплатили за это, дьяволы… Sacré bleu[13], как мы сражались! Тигры! Мы были тиграми…

— Драные кошки! — бросила через всю кухню Анна.

— Ты ничего не знаешь о сражениях и войне… а вот эти храбрые молодые люди знают, они понимают! Я выпью за них!

Он так и сделал, и выпил весьма солидно, а потом потребовал:

— Ну а где еда?

Едой оказалось пряное рагу из окорока, колбасок и мозговых косточек. Анна принесла от плиты дымящиеся тарелки, а Сантэн выложила на голый стол груду маленьких буханок хрустящего свежего хлеба.

— А теперь расскажите, как идет сражение, — попросил хозяин, разламывая хлеб и обмакивая его в свою тарелку. — Когда кончится эта война?

— Давайте не станем портить вкусный обед, — отмахнулся от вопроса Эндрю.

Но граф, на усах которого уже повисли хлебные крошки, настаивал:

— Как насчет наступления новых союзников?

— Оно начнется на западе, снова у реки Соммы. Мы именно там должны прорвать немецкий фронт.

Ответил графу Майкл; он заговорил со спокойной уверенностью, так что почти мгновенно привлек общее внимание. Даже обе женщины отошли от плиты, и Сантэн осторожно села на скамью рядом с Майклом и смотрела на него серьезными глазами, стараясь понять английскую речь.

— Откуда вы это знаете? — перебил Майкла граф.

— Его дядя — генерал, — пояснил Эндрю.

— Генерал! — Граф посмотрел на Майкла с новым интересом. — Сантэн, ты разве не видишь, что у нашего гостя затруднения?

Пока Анна ворчала и хмурилась, Сантэн наклонилась над тарелкой Майкла и порезала мясо на маленькие кусочки, чтобы он мог управляться с едой одной рукой, не пользуясь ножом.

— Продолжайте! — настойчиво произнес граф. — И что потом?

— Генерал Хейг возьмет вправо. На этот раз ему удастся врезаться в тыл немцев и расширить участок прорыва.

— Ха! Значит, нам здесь ничто не грозит. — Де Тири потянулся к бутылке кларета, но Майкл покачал головой:

— Боюсь, что нет; во всяком случае, не совсем. Эта часть фронта не имеет резервов, количество сокращено с полков до батальонов — все силы, какие только возможно, передвигаются для нового удара через Сомму.

Граф явно встревожился.

— Но это же преступная недальновидность! Немцы наверняка будут контратаковать здесь, чтобы попытаться уменьшить давление на их фронт у Соммы?

— Значит, фронт здесь не удержат? — с беспокойством спросила Сантэн и невольно бросила взгляд на кухонные окна.

С того места, где они сидели, виднелась гряда холмов на горизонте.

Майкл замялся.

— О, я уверен, они смогут продержаться достаточно долго… в особенности если сражение у Соммы пойдет так успешно и быстро, как мы ожидаем. И потом, давление здесь быстро ослабеет, как только союзники окажутся в тылу немцев.

— Но если наступление захлебнется и снова наступит патовая ситуация? — тихо спросила Сантэн на фламандском.

Для девушки, не слишком хорошо владеющей английским, ее способность улавливать главное была отличной. Майкл серьезно отнесся к ее вопросу и ответил ей на африкаансе, как будто говорил с мужчиной.

— Тогда нам придется нелегко, тем более что у гансов есть воздушное превосходство. Мы можем снова потерять гряду. — Он помолчал, хмурясь. — Им придется использовать резервы. Мы можем оказаться отброшенными даже к Аррасу…

— Аррас! — Сантэн задохнулась. — Но это значит…

Не договорив, она окинула взглядом свой дом, словно уже прощаясь с ним. Аррас находился глубоко в тылу.

Майкл кивнул:

— Как только начнется атака, вы здесь окажетесь в серьезной опасности. Лучше всего было бы покинуть особняк и вернуться на юг, в Аррас, или даже в Париж.

— Ни за что! — воскликнул граф, возвращаясь к французскому языку. — Де Тири никогда не отступают!

— Разве что у Седана, — пробормотала Анна.

Но граф не снизошел до того, чтобы услышать подобную нелепость.

— Я останусь здесь, на моей земле! — Он показал на древнюю винтовку, еще девятнадцатого века, что висела на кухонной стене. — Это оружие, которым я воевал в Седане. Там боши быстро научились ее бояться! И им придется вспомнить тот урок. Луи де Тири им покажет!

— Храбрец! — воскликнул Эндрю. — Предлагаю тост. За мужество французов и за победу французского оружия!

Естественно, графу пришлось ответить тостом «за генерала Хейга и наших доблестных союзников-британцев!»

— Капитан Кортни родом из Южной Африки, — уточнил Эндрю. — Мы должны и за этих союзников выпить.

— О! — с энтузиазмом откликнулся граф по-английски. — За генерала… как зовут вашего дядю-генерала? За генерала Шона Кортни и его бравых южноафриканцев!

— А вот этот джентльмен, — Эндрю показал на слегка осовевшего доктора, который покачивался на скамье рядом с ним, — офицер Королевского медицинского корпуса. Прекрасная служба, безусловно достойная тоста!

— За Королевский медицинский корпус!

Граф принял вызов. Он в очередной раз потянулся к своему бокалу, но не успел коснуться его, как тот задрожал, и по поверхности красного вина побежали маленькие круги, лизнувшие края бокала.

Граф замер, и все вскинули головы.

Стекла кухонных окон задребезжали в рамах, а потом с севера докатился грохот орудий. Германские пушки снова били вдоль хребта, грохоча и лая, как дикие псы, и люди прислушивались в молчании. Они легко могли представить страдания людей в земляных окопах всего в нескольких милях от того места, где хозяева особняка и их гости сидели в теплой кухне, с животами, набитыми вкусной едой и отличным вином…

Эндрю поднял свой бокал и тихо произнес:

— Я пью за тех бедных парней там, в грязи. Пусть они выдержат.

На этот раз даже Сантэн отпила немного из бокала Майкла, и ее глаза наполнились слезами.

— Мне неприятно разрушать компанию, — сказал молодой доктор, с трудом поднимаясь на ноги, — но, боюсь, эта артиллерийская канонада — свисток для меня, фургоны с ранеными наверняка уже возвращаются к нам.

Майкл тоже попытался встать, но тут же ухватился за край стола, чтобы не упасть.

— Мне хочется поблагодарить вам, месье ле Тири, — начал он официальным тоном, — за вашу щедрость…

Слово запуталось в его языке, и Майкл повторил его, но уже потерял ход мысли.

— Я отдаю честь вашей дочери, мадемуазель де Тири, l’ange du bonheur…

Ноги под ним подогнулись, он начал плавно падать.

— Он же ранен! — вскрикнула Сантэн.

Она успела подхватить Майкла до того, как тот рухнул на пол, подставив хрупкое плечо ему под мышку.

— Помогите же! — попросила она.

Эндрю поспешил к ней, и они вместе то ли подвели, то ли подтащили Майкла к кухонной двери.

— Осторожнее с его рукой!

Сантэн задыхалась под весом пилота, но они погрузили Майкла в коляску мотоцикла.

— Не повредите ему!

Майкл обмяк на кожаном сиденье с блаженной улыбкой на бледном лице.

— Мадемуазель, позвольте вас заверить, он уже не чувствует боли, чертов везунчик. — Эндрю обошел мотоцикл, чтобы сесть за руль.

— Меня подождите! — закричал доктор, когда они с графом, поддерживая друг друга, появились в дверном проеме и с трудом спустились по ступеням, пошатываясь из стороны в сторону.

— Прошу на борт! — пригласил его Эндрю.

С третьей попытки «Ариэль» взревел и выпустил клуб голубого дыма. Доктор вскарабкался на заднее сиденье, а граф сунул две бутылки кларета, которые принес с собой, в боковые карманы куртки Эндрю.

— Это чтобы не замерзнуть! — пояснил он.

— Вы король королей! — сообщил ему Эндрю, отпуская сцепление.

Мотоцикл круто развернулся.

— Присмотрите за Майклом! — крикнула Сантэн.

— Моя капуста! — пронзительно заорала Анна, когда Эндрю, чтобы срезать путь, проскочил прямо через огород.

— A bas les boches! — взвыл граф и тайком приложился еще к одной бутылочке кларета, до того как Сантэн успела ее отобрать вместе с ключами от погреба.

В конце длинной дороги, что вела от особняка, Эндрю придержал мотоцикл и уже на умеренной скорости присоединился к маленькой жалкой процессии, что тащилась от холмов по грязной, изрытой колеями главной дороге.

«Фургоны мясников», как называли полевой санитарный транспорт, были тяжело нагружены результатами возобновившейся немецкой бомбардировки. Они с трудом продвигались через глубокие лужи, их крытые брезентом кузова раскачивались и подпрыгивали. Кровь раненых, лежавших наверху, капала на тех, кто находился ниже.

По обочинам дороги тащились маленькие группы легкораненых, они побросали винтовки и опирались друг на друга, их раны были кое-как перевязаны санитарами, лица этих людей казались пустыми от боли, глаза лишены выражения, а мундиры стали жесткими от грязи; двигались они механически, не ожидая ничего хорошего.

Доктор, стремительно трезвея, соскочил с мотоцикла и выбрал наиболее серьезно пострадавших из этого потока. Двоих они усадили на заднее сиденье, одного на топливный бак перед Эндрю, а еще троих — в коляску вместе с Майклом. Доктор бежал следом за перегруженным «Ариэлем», подталкивая его через ямы, и был уже абсолютно трезв, когда через милю они добрались до госпиталя, расположенного в ряду коттеджей на краю деревни Морт-Ом. Он помог новым пациентам выбраться на землю, а потом повернулся к Эндрю:

— Спасибо. Мне необходим был перерыв. — Он глянул на Майкла, все еще сидевшего в коляске. — Присмотрите за ним. Не вечно же это будет продолжаться.

— Майкла только чуть-чуть зацепило, вот и все!

Но доктор покачал головой.

— Военное истощение, — сказал он. — Контузия. Мы еще толком этого не понимаем, но, похоже, просто существует предел тому, сколько могут выдержать эти бедолаги. Как долго уже он летает без отдыха — три месяца?

— С ним все будет в порядке! — агрессивно возразил Эндрю. — Он справится!

Он жестом защиты опустил ладонь на обожженное плечо Майкла, прекрасно помня, что прошло уже шесть месяцев с его последней увольнительной.

— Посмотрите за ним, все признаки налицо. Он же худой, как будто умирает от голода, — упрямо продолжил доктор. — Дергается и дрожит. А глаза… могу поспорить, у него случаются моменты неуравновешенного и нелогичного поведения, внезапные приступы мрачности вперемешку с яростью. Я прав?

Эндрю неохотно кивнул:

— Он то называет противников мерзкими червями и расстреливает из пулемета сбитые немецкие самолеты, то вдруг заявляет, что они — отважные и достойные враги… на прошлой неделе он врезал кулаком новичку, который назвал их гансами.

— Безоглядная храбрость?

Эндрю припомнил утренние аэростаты, но на вопрос не ответил.

— Но что мы можем сделать? — беспомощно спросил он.

Доктор вздохнул и пожал плечами, протягивая руку:

— До свидания, и удачи вам, майор.

И тут же отвернулся, на ходу снимая с себя куртку и закатывая рукава.

У входа во фруктовый сад, как раз перед тем, как они добрались до лагеря эскадрильи, Майкл внезапно выпрямился в коляске и с серьезностью судьи, читающего смертный приговор, произнес:

— Похоже, меня тошнит.

Эндрю остановил мотоцикл у обочины и придержал голову Майкла.

— А все этот изумительный кларет, — пожаловался Майкл. — Не говоря уже о «Наполеоне»… какой коньяк! Если бы только был другой способ спасти его!

Шумно освободив желудок, Майкл снова обмяк и с такой же серьезностью сказал:

— Хочу, чтобы ты знал: я влюбился!

Затем его голова упала, и он снова потерял сознание.

Эндрю прислонился к мотоциклу и зубами вытащил пробку из бутылки кларета.

— Это определенно заслуживает тоста! Давай же выпьем за твою великую любовь! — Он взмахнул бутылкой в сторону бесчувственного тела рядом с собой. — Не хочешь?

Выпив немного, Эндрю опустил бутылку и вдруг начал безудержно рыдать. Он попытался остановить слезы, ведь он не плакал с тех пор, как ему исполнилось шесть лет, а потом вспомнил слова молодого доктора — «неуравновешенное и нелогичное поведение», и слезы хлынули настоящим потоком. Они текли по его щекам, и Эндрю даже не пытался их вытирать. Наконец он сел на мотоцикл, дрожа от молчаливого горя.

— Майкл, мальчик мой, — прошептал он. — Что с нами будет? Мы обречены, у нас не осталось надежды. Майкл, совсем никакой надежды ни у одного из нас!

Он закрыл лицо ладонями и снова зарыдал так, словно у него разрывалось сердце.

Майкл проснулся от звона оловянного подноса, который Биггс поставил рядом с его походной койкой.

Он застонал и попытался сесть, но боль ожогов вынудила его снова лечь.

— Который час, Биггс?

— Половина восьмого, сэр, и чудесное весеннее утро.

— Биггс… черт побери… почему ты меня не разбудил? Я же опоздал на утреннее патрулирование…

— Нет, сэр, не опоздали, — успокаивающим тоном проворчал Биггс. — Мы сегодня отстранены от полетов.

— Отстранены?

— Приказ лорда Киллигеррана. Отстранены вплоть до новых приказов, сэр. — Биггс положил сахар в кружку с какао и размешал его. — Да и нужно, если мне позволено так сказать. Мы же тридцать семь дней не имели перерыва.

— Биггс, почему я так паршиво себя чувствую?

— Если верить лорду Киллигеррану, нас отчаянно атаковала некая бутылка коньяка, сэр.

— А до того я сбил эту чертову летающую черепаху…

Майкл начал вспоминать.

— Да, сэр, размазали ее по всей Франции, как масло на тосте, — кивнул Биггс.

— Но мы их уничтожили, Биггс!

— Оба эти пузыря, сэр.

— Надеюсь, наш букмекер заплатил выигрыш, Биггс? Ты не потерял свои денежки?

— Все отлично, спасибо вам, мистер Майкл. — Биггс коснулся чего-то, лежавшего на подносе. — А это ваш выигрыш…

Майкл увидел аккуратную стопку из двадцатифунтовых купюр.

— Три к одному, сэр, и ваша ставка.

— Ты заслужил десять процентов комиссионных, Биггс.

— Благослови вас Господь, сэр. — Две купюры, как по волшебству, исчезли в кармане Биггса.

— Ладно, Биггс. Что еще тут есть?

— Четыре таблетки аспирина, подарок от лорда Киллигеррана.

— А сам он, конечно, летает?

Майкл с благодарностью проглотил таблетки.

— Конечно, сэр. Они вылетели на рассвете.

— А кто его ведомый?

— Мистер Баннер, сэр.

— Новичок, — горестно пробормотал Майкл.

— С лордом Эндрю все будет в порядке, не беспокойтесь, сэр.

— Да, разумеется, будет… а это что такое?

Майкл приподнялся.

— Ключи от мотоцикла лорда Киллигеррана, сэр. Он говорит, чтобы вы передали его поклоны — какими бы они ни были, сэр, — и его бесконечное восхищение юной леди.

— Биггс…

Аспирин сотворил чудо, Майкл внезапно почувствовал себя легким, беспечным и веселым. Раны больше не мешали ему, голова уже не болела.

— Биггс, — повторил он, — как ты думаешь, ты сможешь достать мою парадную форму, начистить пряжки и вылизать до блеска ботинки?

Биггс нежно усмехнулся:

— Собираемся с визитом, да, сэр?

— Именно так, Биггс, именно так.

Сантэн проснулась в темноте и прислушалась к орудиям. Они пугали ее. Она знала, что ей никогда не привыкнуть к этому дьявольскому бесчеловечному грохоту, так обезличенно приносящему смерть и невыразимые увечья, и она вспоминала конец лета предыдущего года, тот короткий период, когда немецкие батареи находились на расстоянии выстрела от их особняка. Тогда им пришлось оставить верхние этажи большого дома и перебраться под лестницу. К тому времени слуги давно уже разбежались — все, кроме Анны, конечно. В комнатушке, которую заняла Сантэн, раньше жила одна из горничных.

Все течение ее жизни трагически изменилось с тех пор, как ураган войны пронесся над ними. И хотя они никогда не вели столь же роскошную жизнь, как другие знатные семьи их провинции, однако они устраивали ужины и приемы, их обслуживали два десятка слуг. Но теперь их существование стало почти таким же простым, как жизнь их прислуги до войны.

Сантэн отбросила дурные предчувствия вместе с одеялом и пробежала босиком по узкому коридору с каменным полом. В кухне Анна уже стояла у плиты, подбрасывая в топку дубовые щепки.

— Я уже собиралась пойти к тебе с кувшином холодной воды, — ворчливо произнесла она.

Сантэн обняла ее и поцеловала, и Анна улыбнулась; затем Сантэн стала греться перед плитой.

Анна налила горячей воды в медный таз на полу, добавила холодной.

— Вперед, мадемуазель! — приказала она.

— Ох, Анна, разве это обязательно?

— Пошевеливайся!

Сантэн неохотно сняла через голову ночную рубашку и содрогнулась от холода, и по ее рукам и ягодицам побежали мурашки.

— Поскорей!

Она шагнула в таз, а Анна опустилась рядом с ней на колени и окунула в воду лоскут фланели. Ее движения были методичными и деловыми, когда она намыливала тело Сантэн, начиная с плеч, потом добралась до пальцев обеих рук, и при этом не могла скрыть нежность и гордость, смягчившие ее некрасивое красное лицо.

Ее дитя было великолепно сложено, хотя, пожалуй, грудь и попка были маловаты, — Анна надеялась увеличить их с помощью пищи с большим количеством крахмала, когда это снова станет возможным. Кожа девушки была гладкой, сливочного цвета там, где ее не касалось солнце, но там, куда оно добиралось, она приобретала темно-бронзовый оттенок, который Анна считала чрезвычайно неприглядным.

— Ты должна носить летом перчатки и длинные рукава! — выбранила она девушку. — Коричневый цвет такой противный!

— Поспеши, Анна.

Сантэн обхватила руками намыленную грудь и содрогнулась, и Анна по одной подняла ее руки, чтобы помыть пушистые темные волоски под ними. Клочья мыльной пены стекали по бокам девушки.

— Не будь ты такой суровой! — жалобно произнесла Сантэн.

Анна критически осмотрела ее руки и ноги. Ноги были прямыми и длинными, хотя, пожалуй, слишком мускулистыми для леди, — это все из-за верховой езды и долгих прогулок пешком. Анна покачала головой.

— Ох, что еще? — резко спросила Сантэн.

— Ты крепкая, как мальчишка, живот у тебя слишком мускулистый для того, чтобы иметь детей.

Анна продолжала обтирать фланелью тело девушки.

— Ох!

— Стой спокойно… ты ведь не хочешь пахнуть как коза, да?

— Анна, а тебе нравятся синие глаза?

Анна фыркнула, инстинктивно понимая, к чему идет разговор.

— А какие глаза будут у малыша, если у матери глаза карие, а у отца — ярко-синие?

Анна шлепнула ее лоскутом по заду.

— Хватит об этом! Твоему отцу не понравилась бы такая болтовня.

Сантэн не восприняла угрозу всерьез и мечтательно продолжила:

— Летчики такие храбрые, правда, Анна? Они, наверное, самые храбрые люди в мире! — Она оживилась. — Скорей, Анна! Мне пора встречать моих цыплят! Я могу опоздать!

Она выскочила из таза, разбрасывая капли на выложенный каменными плитами пол, и Анна закутала ее в полотенце, которое заранее нагрела перед плитой.

— Анна, уже почти светло!

— А потом сразу же возвращайся! — приказала Анна. — У нас сегодня много работы. Твой отец доведет нас до голода своей неуместной щедростью.

— Но мы же должны были предложить еду этим доблестным молодым летчикам!

Сантэн быстро оделась и села на табурет, чтобы зашнуровать высокие ботинки для верховой езды.

— И не забирайся в лес!

— Ой, хватит, Анна!

Сантэн вскочила и умчалась.

— Сразу же возвращайся! — еще раз крикнула ей вслед Анна.

Нюаж услышал ее шаги и негромко заржал. Сантэн обняла его за шею обеими руками и поцеловала бархатную серую морду.

— Bonjour[14], милый!

Она стащила из-под носа Анны два куска сахара, и теперь Нюаж пускал слюну ей на ладонь, когда она протянула скакуну угощение. Сантэн вытерла руку об его шею, а когда отвернулась, чтобы взять со стойки седло, жеребец ткнул ее носом сзади, требуя еще.

Снаружи было темно и холодно, и Сантэн пустила коня легким галопом, подставляя лицо ледяному воздуху; ее нос и уши сразу стали ярко-розовыми, глаза заслезились. На гребне холма Сантэн остановила Нюажа и всмотрелась в отливающую металлом полосу света на горизонте, наблюдая, как небо приобретает оранжевые оттенки. Позади нее играл ложный рассвет, рожденный прерывистым артиллерийским огнем, — вспышки выстрелов отражались в небе, но Сантэн решительно повернулась к ним спиной и ждала, когда появятся самолеты.

Даже сквозь грохот орудий она расслышала гул моторов, а потом они с ворчанием возникли на фоне желтоватого рассвета, стремительные, яростные и прекрасные, как соколы. Сантэн, как обычно, почувствовала, как ускоряется ее пульс, и приподнялась в седле, чтобы приветствовать их.

Ведущая машина была зеленой, с тигриными полосками побед — за штурвалом сидел безумный шотландец. Сантэн вскинула руки над головой.

— Лети с богом и возвращайся целым и невредимым! — крикнула она и увидела вспышку белозубой улыбки под нелепым клетчатым беретом. Зеленая машина тут же качнула крыльями и умчалась, поднимаясь выше, к зловещим темным облакам, что повисли над немецкой линией фронта.

Сантэн проводила его взглядом, а второй самолет уже догонял зеленого ведущего, становясь в боевой порядок, и на Сантэн нахлынула глубокая печаль, ужасное чувство неполноценности.

— Ну почему я не могу быть мужчиной! — закричала она. — Ох, ну почему я не могу быть рядом с вами?

Но они уже исчезли из вида, и девушка повернула Нюажа обратно.

«Они же все погибнут, — думала она. — Все эти молодые, сильные, прекрасные мужчины… и нам останутся только старые, изувеченные и уродливые…»

Выстрелы далеких орудий подчеркнули ее мысли.

— Ох, как мне хочется, как же мне хочется… — сказала она вслух.

Жеребец повел ушами, повернул их назад, прислушиваясь, но она не продолжила, потому что и сама не знала, чего именно хочет. Она лишь понимала, что в ней образовалась некая пустота, которую отчаянно хотелось заполнить, некое огромное желание неведомо чего и огромная печаль за весь мир.

Сантэн оставила Нюажа пастись на небольшом лугу за особняком и ушла, неся его седло на плече.

Ее отец сидел за кухонным столом, и она небрежно поцеловала его. Повязка на глазу придавала ему ухарский вид, несмотря на то, что второй глаз налился кровью; лицо де Тири было обвисшим и морщинистым, как у собаки-ищейки, и пахло от него чесноком и перегаром.

Как всегда, они с Анной вели дружескую перебранку; и когда Сантэн села напротив отца и обхватила ладонями большую кружку с кофе, она вдруг подумала, не пара ли ее отец и Анна, и в следующее мгновение удивилась, почему такая идея никогда прежде не приходила ей в голову.

Для нее, деревенской девушки, процесс производства потомства не составлял тайны. Несмотря на первоначальные протесты Анны, Сантэн всегда приходила на помощь, когда кобыл из окрестных поселений приводили к Нюажу. Только она одна умела справиться с большим белым жеребцом, когда он чуял кобылу, могла успокоить его настолько, чтобы он сделал свое дело, не причинив вреда самому себе или объекту своей страсти.

С помощью простейшей логики Сантэн пришла к выводу, что мужчины и женщины должны действовать сходным образом. Когда она спросила об этом Анну, в ответ сначала услышала угрозу все рассказать отцу и приказ вымыть рот щелочным мылом.

Но Сантэн продолжала терпеливо расспрашивать, и наконец Анна хриплым шепотом подтвердила ее подозрения, глянув при этом через всю кухню на графа с выражением, какого Сантэн никогда прежде не видела на ее лице, но тогда девушка ничего не заподозрила, зато теперь все показалось ей вполне разумным.

Сейчас, когда она наблюдала за тем, как они спорят и смеются вместе, все вставало на свои места; вспомнился случай, когда Сантэн проснулась из-за ночного кошмара и побежала в комнату Анны, ища утешения, но увидела пустую кровать; и то, как обнаружила удивительное присутствие панталон Анны под кроватью отца, когда подметала его комнату…

К тому же всего лишь на прошлой неделе Анна вышла из погреба, где помогала графу чистить импровизированные стойла для животных, с соломой, прилипшей сзади к ее юбке и к пучку седых волос на голове.

Это открытие словно еще больше усилило одиночество Сантэн и ощущение пустоты внутри. Она теперь почувствовала себя по-настоящему заброшенной, отделенной от мира и не имеющей цели, больной и бессмысленной.

— Пойду-ка я…

Она резко встала из-за стола.

— Ох, нет! — Анна загородила ей дорогу. — Нам нужно восстановить припасы в этом доме, потому что твой отец скормил гостям все, что у нас было, и ты, мамзель, мне поможешь!

Сантэн просто необходимо было ускользнуть от них, побыть в тишине, разобраться с этим новым ужасающим упадком духа. Она молча нырнула под протянутую руку Анны и распахнула кухонную дверь.

А за ней стоял самый прекрасный человек из всех, кого только она видела в своей жизни.

На нем были сияющие высокие ботинки и отличные бриджи для верховой езды, немного светлее, чем его китель цвета хаки. Тонкая талия была перетянута отполированным ремнем со сверкающей пряжкой, офицерский походный ремень наискось пересекал грудь, подчеркивая ширину плеч. Слева на груди поблескивали крылышки Королевского летного корпуса и ряд разноцветных ленточек, на погонах красовались знаки воинского звания, а фуражка была аккуратно смята так, как принято у боевых пилотов-ветеранов, и сидела под лихим углом над невероятно синими глазами.

Сантэн отступила на шаг и уставилась на него снизу вверх, потому что он возвышался над ней, как некий молодой бог, и Сантэн испытала чувство, совершенно новое для нее. Ее желудок словно превратился в желе, горячее желе, оно тяжело таяло и сползало вниз по ее телу, пока девушке не стало казаться, что ее ногам не вынести такой груза. И в то же время ей стало очень трудно дышать.

— Мадемуазель де Тири…

Видение боевого великолепия заговорило и коснулось козырька фуражки, отдавая честь. Голос был явно знакомым, и Сантэн узнала глаза, эти лазурные глаза, к тому же левая рука видения поддерживалась узкой кожаной петлей…

— Майкл…

Голос Сантэн прозвучал сдавленно. Она тут же поправилась:

— Капитан Кортни… — И сразу сменила язык: — Минхеер Кортни?

Молодой бог улыбнулся ей. Казалось просто невозможным, что это тот же самый человек — взъерошенный, окровавленный, грязный, в изорванных лохмотьях, дрожащий и жалкий, кому она помогла справиться с потрясением от боли и слабости, а затем, поддавшегося опьянению, усадила в коляску мотоцикла накануне днем…

Когда он улыбнулся, Сантэн почувствовала, как мир пошатнулся под ее ногами. А когда мир замер, она почувствовала, что теперь он несется по другой орбите, по новому пути среди звезд. Ничто не могло теперь стать прежним.

— Entrez[15], месье…

Она отошла в сторону; и когда летчик перешагнул порог, граф встал из-за стола и поспешил ему навстречу.

— Как ваши дела, капитан? — Он пожал руку Майкла. — Как ваши раны?

— Намного лучше.

— Немножко коньяка пойдет им на пользу, — предположил граф и лукаво покосился на дочь.

Желудок Майкла испуганно сжался при этих словах, и он энергично затряс головой.

— Нет, — твердо произнесла Сантэн и повернулась к Анне. — Мы должны проверить повязки капитана.

Протестуя лишь для вида, Майкл сел на табурет перед плитой, и Анна расстегнула его ремень, а Сантэн, стоя за его спиной, сняла с него китель и рубашку.

Анна размотала бинты и одобрительно хмыкнула.

— Горячей воды, дитя! — приказала она.

Они осторожно обмыли и просушили ожоги, потом опять смазали их бальзамом Анны и перевязали чистыми бинтами.

— Заживает прекрасно, — кивнула Анна, пока Сантэн помогала Майклу надеть рубашку.

Она и не представляла прежде, какой гладкой может быть кожа мужчины — и на боках, и на спине… На затылке Майкла курчавились темные волосы, а сам он был таким худым, что все позвонки выступали под кожей отчетливо, как бусины чёток, а вдоль них бежали две гряды крепких мускулов.

Сантэн обошла Майкла, чтобы застегнуть на нем рубашку спереди.

— Вы так добры… — тихо произнес он.

Она не осмелилась посмотреть ему в глаза, чтобы не выдать своих чувств перед Анной.

Волосы на его груди были густыми и упругими, Сантэн почти неосознанно слегка коснулась их кончиками пальцев, а соски на плоской крепкой груди были серовато-розовыми и крошечными, но они затвердели и приподнялись под ее взглядом, и это был феномен, который и изумил, и очаровал девушку. Ей и в голову не приходило, что такое и с мужчинами случается.

— Поспеши, Сантэн! — сердито бросила Анна.

Сантэн вздрогнула, только теперь заметив, что разглядывает тело Майкла.

— Я пришел, чтобы поблагодарить вас, — сказал Майкл. — Я не собирался заставлять вас работать.

— Это нетрудно. — Сантэн все еще не смела взглянуть в его глаза.

— Без вашей помощи я мог просто сгореть заживо.

— Нет! — воскликнула Сантэн с излишней горячностью.

Мысль о смерти столь прекрасного существа была совершенно неприемлемой и невыносимой для нее.

Теперь она наконец снова посмотрела ему в лицо, и ей показалось, что сквозь череп Майкла просвечивает летнее небо, — такими синими выглядели его глаза.

— Сантэн, у нас много работы. — Тон Анны стал резче.

— Позвольте помочь вам, — с пылом вмешался Майкл. — Я отстранен… мне не разрешено летать.

Анна явно засомневалась, но граф пожал плечами:

— Лишняя пара рук нам не помешает.

— Это в качестве небольшой благодарности, — добавил Майкл.

— Но ваш прекрасный мундир…

Анна в поисках предлога посмотрела на его блестящие ботинки.

— У нас есть резиновые сапоги и рабочая одежда, — быстро произнесла Сантэн, и Анна вскинула руки, сдаваясь.

Сантэн подумала, что даже синяя serge de Nim, или джинса, как обычно называли такую ткань, и грубые резиновые сапоги выглядят элегантно на высокой стройной фигуре Майкла, когда он спустился в подвал, чтобы помочь графу вычистить стойла животных.

Сантэн с Анной провели остаток утра в огороде, готовя почву для весенних посадок.

Каждый раз, когда Сантэн по любому предлогу спускалась в подвал, она останавливалась неподалеку от Майкла, работавшего под руководством де Тири, и они застенчиво обменивались прерывистыми малозначащими словами, пока на лестнице не появлялась Анна.

— Где опять этот ребенок! Сантэн! Что ты вообще здесь делаешь?

Как будто Сантэн это знала.

Все четверо пообедали в кухне омлетом, приправленным луком и трюфелями, сыром и ржаным хлебом, с бутылочкой красного вина — на нее Сантэн согласилась, но ключей от винного погреба отцу все же не дала. Она сама принесла вино.

Спиртное смягчило настроение, даже Анна выпила стаканчик и разрешила Сантэн сделать то же самое, и разговор стал беспечным и легким, его прерывали взрывы смеха.

— Что ж, капитан, — граф наконец повернулся к Майклу с расчетливым блеском в единственном глазу, — не расскажете ли теперь, чем вы и ваша семья занимаетесь в Африке?

— Фермерством, — ответил Майкл.

— Арендуете ферму? — осторожно пустил пробный шар де Тири.

— Нет-нет, — засмеялся Майкл. — Мы работаем на своей земле.

— Землевладельцы?

Тон графа изменился, потому что, как это было известно всему миру, земля всегда была единственной настоящей формой богатства.

— И велики ли владения вашей семьи?

— Ну… — Майкл как будто смутился. — Они довольно большие… Видите ли, в основном ими занимается семейная компания… мой отец и мой дядя…

— Ваш дядя-генерал? — вставил де Тири.

— Да, мой дядя Шон…

— Сотня гектаров? — желал узнать граф.

— Немножко больше.

Майкл неловко поерзал на скамье, вертя в пальцах кусочек хлеба.

— Две сотни?

Граф смотрел так выжидающе, что Майкл не мог уже уходить от ответа.

— В целом, если учесть и плантации, и скотоводческие ранчо, и еще те земли, что у нас есть на севере… получится около сорока тысяч гектаров.

— Сорок тысяч?

Де Тири уставился на Майкла, а потом повторил по-английски, чтобы удостовериться в том, что не ослышался:

— Сорок тысяч?

Майкл смущенно кивнул. Он лишь недавно начал чувствовать себя не очень удобно из-за размеров семейных владений.

— Сорок тысяч гектаров? — почтительно выдохнул граф и тут же спросил: — И конечно, у вас много братьев?

Майкл покачал головой:

— Нет, я, к несчастью, единственный сын.

— Ха! — с явным облегчением произнес де Тири. — Ну, не стоит огорчаться из-за этого.

Граф похлопал Майкла по руке отеческим жестом.

После этого он бросил короткий взгляд на свою дочь и в первый раз понял, с каким выражением она смотрит на летчика.

«Да, бывает и такое, — подумал он. — Сорок тысяч гектаров и единственный сын!»

Его дочь была француженкой, она знала цену каждому су и франку, знала даже лучше, чем он сам. Де Тири нежно улыбнулся ей через стол. Она во многом была еще ребенком, но в других отношениях являлась рассудительной молодой француженкой. С тех пор как их управляющий сбежал в Париж, оставив счета поместья в полном беспорядке, именно Сантэн взялась за финансовые дела. Сам де Тири никогда не уделял особого внимания деньгам, для него единственной настоящей ценностью всегда оставалась сама земля, но его дочь была умницей. Она даже пересчитала все бутылки в винном погребе и окорока в коптильне. Де Тири глотнул вина и предался приятным мыслям. После всей этой бойни, скорее всего, останется совсем немного достойных молодых мужчин… и сорок тысяч гектаров!

— Chérie[16], — сказал он. — Если капитан возьмет дробовик и подстрелит для нас несколько жирных голубей, а ты наберешь корзинку трюфелей — их еще можно найти, — какой ужин мы могли бы устроить сегодня вечером!

Сантэн восторженно хлопнула в ладоши, но Анна в негодовании уставилась на него через стол.

— Анна пойдет с тобой, конечно, — поспешил добавить граф. — Нам ведь не нужен какой-то невиданный скандал, так?

«А заодно можно и посеять правильное семя, — подумал де Тири, — если оно уже не проросло. Сорок тысяч гектаров, черт, представить невозможно!»

Свинью звали Кайзер Вильгельм, или, вкратце, Кляйн Вилли. Это был пегий боров, такой здоровенный, что, когда он брел по дубовому лесу, напоминал Майклу гиппопотама. Острые уши борова нависали над его глазами, хвост закручивался над спиной, как моток колючей проволоки, выставляя напоказ богатые признаки его половой принадлежности, спрятанные в ярко-розовом мешке, выглядевшем так, будто его обварили маслом.

— Vas-Y![17] Ищи! — одновременно выкрикнули Сантэн и Анна.

Им требовались объединенные силы, чтобы удержать на поводке огромное животное.

— Ищи! Ищи!

И боров принялся энергично обнюхивать влажную шоколадно-коричневую почву под дубами, волоча за собой двух женщин. Майкл шел следом, держа на плече лопату и радуясь новизне охоты.

В глубине леса они перешли узкий ручей, наполненный помутневшей после недавних дождей водой, и дальше направились вдоль его берега под фырканье борова и поощряющие возгласы женщин. Внезапно боров испустил радостный визг и начал рыть мягкую землю плоским рылом.

— Нашел что-то! — восторженно крикнула Сантэн, и они с Анной стали тянуть поводок, — впрочем, тщетно.

— Майкл! — выдохнула девушка через плечо. — Когда мы его оттащим, вы должны поспешить с лопатой! Вы готовы?

— Готов!

Из кармана юбки Сантэн достала кусок старого трюфеля, уже слегка заплесневевший. Она разрезала его складным ножом и поднесла настолько близко к морде борова, насколько могла дотянуться. Сначала боров не обратил на это внимания, но потом уловил запах разрезанного гриба и утробно хрюкнул, пытаясь отхватить девушке руку слюнявыми челюстями. Сантэн отдернула трюфель и попятилась, и боров повернул за ней.

— Скорее, Майкл! — крикнула она, и он врезался лопатой в землю.

Понадобилось копнуть с полдюжины раз, чтобы обнаружить скрытый в почве гриб, и Анна тут же опустилась на колени и вытащила его голыми руками. Она подняла трюфель перед собой — он был покрыт комьями шоколадной земли и представлял собой темный ком размером почти с ее кулак.

— Посмотрите, какая красота!

Сантэн наконец позволила борову взять из ее пальцев ломтик гриба, а когда животное его проглотило, разрешила ему вернуться к пустой ямке в земле, обнюхать все вокруг и убедиться, что трюфель исчез.

Потом она снова крикнула: «Ищи!» — и охота продолжилась. Через час их маленькая корзинка уже наполнилась комковатыми грибами неаппетитного вида, и Анна велела остановиться.

— Если набрать больше, они просто испортятся. А теперь насчет голубей. Посмотрим, как наш капитан из Африки умеет стрелять!

Они поспешили обратно за боровом, смеясь и задыхаясь, через открытое поле к особняку, где Сантэн заперла трюфели в кладовой, а Анна вернула борова в его стойло в подвале, а затем сняла с крючков висевший на кухонной стене дробовик. Она подала оружие Майклу и наблюдала за тем, как он открывает казенную часть и проверяет стволы, а потом складывает дробовик и поднимает к плечу, испытывая баланс. Несмотря на то, что ожоги немного мешали ему, Анна увидела, что он умеет обращаться с таким оружием, и ее лицо смягчилось.

А Майкл был удивлен, а потом обрадован тем, что ружье изготовлено почтенной фирмой «Холланд энд Холланд», — только английские оружейники могли так подогнать стволы, что можно было менять направление выстрела с любой скоростью и точность от этого не менялась.

Он кивнул Анне:

— Превосходно!

Она протянула ему холщовый мешочек с патронами.

— Я покажу вам хорошее место. — Сантэн взяла Майкла за руку, но, увидев выражение лица Анны, поспешно отпустила ее. — Днем голуби возвращаются в лес, — пояснила она.

Они двинулись по опушке леса. Сантэн шла впереди; она приподнимала юбку, перешагивая через лужи, так что Майклу время от времени удавалось увидеть ее гладкие белые лодыжки, и его пульс участился от напряжения, когда он старался не отстать от девушки. Анна на своих коротких ногах осталась далеко позади, но они не обращали внимания на ее крики:

— Подождите, подождите меня!

На углу леса, там, где начиналась длинная часть буквы «Т», которую пилоты при возвращении на аэродром использовали как ориентир, находилась низина с высокими кустами по обе ее стороны.

— Голуби летят оттуда. — Сантэн показала на поле и виноградники, заросшие и заброшенные. — Нужно подождать здесь.

Кустарник представлял собой прекрасное укрытие; и когда Анна догнала их, они втроем спрятались в нем и стали всматриваться в небо. С севера снова накатывали плотные низкие тучи, угрожая дождем и создавая прекрасный фон, на котором крохотные точки голубиной стаи отчетливо обрисовались перед опытным взглядом Майкла.

— Вот они, — сказал он. — Летят прямо на нас.

— Я не вижу… — Сантэн взволнованно обшаривала взглядом небо. — Где… ох, да, теперь заметила.

Хотя голуби летели быстро, они неслись по прямой и начали слегка снижаться ближе к лесу. Для такого стрелка, как Майкл, это была простая мишень. Он выждал, пока две птицы перекрыли друг друга, и снял их обеих первым выстрелом. Они закувыркались в воздухе, а когда остальная часть стаи рассыпалась, сбил третьего из второго ствола.

Женщины побежали на открытое поле, чтобы принести птиц.

— Три двумя выстрелами!

Сантэн, вернувшись, остановилась рядом с Майклом, поглаживая теплое мягкое тельце убитого голубя и глядя снизу вверх на Майкла.

— Просто повезло, — проворчала Анна. — Никто не сбивает сразу двух голубей намеренно — только не тогда, когда они летят.

Следующая стая оказалась крупнее первой, и птицы летели плотнее. Майкл сбил трех первым выстрелом, четвертую птицу — из второго ствола, и Сантэн повернулась к Анне с победоносным видом.

— Снова повезло? — торжествующе поинтересовалась она. — Какой же везунчик этот наш капитан!

Еще две стайки появились на расстоянии выстрела в следующие полчаса, и Сантэн наконец серьезно спросила:

— Вы что же, никогда не промахиваетесь, минхеер?

— Там, — Майкл посмотрел в небо, — если вы промахнетесь, вы покойник. Так что до сих пор я не промахивался.

Сантэн содрогнулась. Смерть… снова это слово. Смерть обитала вокруг них, на холмах, гром орудий за которыми сейчас звучал как тихое ворчание, смерть хозяйничала и в небе над ними. Девушка посмотрела на Майкла и подумала: «Я не хочу, чтобы он умер… никогда! Никогда!»

Потом она встряхнулась, отгоняя уныние, и сказала, улыбнувшись:

— Научите меня стрелять.

Эта просьба вдохновила Майкла. Она позволила ему прикоснуться к Сантэн даже под ревностным надзором Анны. Он поставил девушку перед собой и помог ей принять классическую позу стрелка с выставленной вперед левой ногой.

— Это плечо немного ниже…

Оба они остро ощущали каждое прикосновение.

— Теперь немного разверните бедра вот так, совсем немного.

Он положил ладони на бока девушки, и его голос звучал при этом так, словно он задыхается, когда Сантэн чуть-чуть прижалась к нему ягодицами, — это было невинное, но ошеломляющее давление…

Первый выстрел отбросил Сантэн назад, к груди Майкла, и он поддержал ее, а ничуть не пострадавшие голуби умчались к горизонту.

— Вы смотрите на мушку ружья, а не на птиц, — пояснил Майкл, все еще придерживая девушку. — Нужно смотреть на птиц, а ружье само найдет цель и выстрелит куда надо.

При следующем выстреле жирный голубь свалился под восторженный визг обеих женщин; но когда Анна побежала за ним, дождь, который лишь собирался до этого момента, рухнул на них серебристым занавесом.

— В амбар! — закричала Сантэн и бегом помчалась по низине.

Дождь пробивался сквозь деревья и взрывался крохотными снарядами на их коже, так что все задыхались от его ледяных укусов. К тому моменту как Сантэн первой добежала до амбара, блузка на ней уже прилипла к телу, и Майкл мог видеть четкие очертания ее груди. Пряди темных волос упали на лоб девушки, она стряхивала воду с юбки и смеялась над Майклом, даже не пытаясь укрыться от его взгляда.

Амбар стоял в начале лощины. Построен он был из квадратных блоков желтого камня, его соломенная крыша расползлась, и в ней образовались дыры, как в старом, изношенном ковре. Внутри лежали тюки соломы, местами поднимавшиеся до самых балок перекрытия.

— Пожалуй, это надолго, — мрачно проворчала Анна, глядя на дождевые струи и отряхиваясь, как водяной буйвол, вылезший из болота. — Мы здесь застрянем.

— Ну и ладно, давай ощиплем голубей.

Они нашли уютное местечко среди тюков, где можно было сидеть; Сантэн и Майкл почти касались друг друга плечами и болтали, ощипывая птиц.

— Расскажите мне об Африке, — потребовала Сантэн. — Там действительно так темно, как говорят?

— Это самая солнечная земля во всем мире… вообще-то, там даже слишком много солнца, — ответил Майкл.

— Я люблю солнце. — Сантэн легонько качнула головой. — А вот холод и сырость ненавижу. Для меня солнца никогда не будет слишком много.

Он стал рассказывать ей о пустынях, где никогда не бывает дождей.

— Там за весь год воды не выпадает столько, сколько здесь за один-единственный день.

— Я думала, в Африке живут только черные дикари.

— Нет, — засмеялся Майкл. — Там полно и белых дикарей тоже… и черных джентльменов.

И он рассказал ей о крошечных желтокожих пигмеях в лесах Итури, ростом до пояса обычному мужчине, и о гигантских ватуси, которые любого человека, чей рост меньше двух метров, считают пигмеем, и о благородных воинах-зулусах, называющих себя детьми небес.

— Вы так говорите, как будто любите их! — упрекнула его Сантэн.

— Кого, зулусов? — уточнил Майкл и кивнул. — Да, наверное, люблю. Некоторых из них, во всяком случае. Мбежане…

— Мбе… джей… — Сантэн не удалось выговорить это имя.

— Это один из зулусов… он всю жизнь провел вместе с моим дядей Шоном, они выросли рядом.

Он использовал слово из зулусского наречия — «умаан», и ему пришлось перевести это для Сантэн.

— А какие там звери? Расскажите!

Сантэн не хотелось, чтобы Майкл умолкал. Она могла бы вечно слушать его голос и его истории.

— Расскажите о львах и тиграх.

— Тигров там нет, — улыбнулся Майкл. — Зато львов множество.

Даже руки Анны, хлопотливо ощипывавшие птиц, замерли, когда она слушала, как Майкл описывает охотничий лагерь в вельде, где они с его дядей Шоном оказались в осаде: их окружил львиный прайд, и им пришлось всю ночь стоять рядом с лошадьми, защищая и успокаивая их, пока огромные светлые кошки бродили взад-вперед вдоль края освещенного кострами пространства, рыча и подвывая, пытаясь отогнать лошадей в темноту, где они стали бы легкой добычей.

— Расскажите о слонах…

И он стал рассказывать об этих умных существах. Он описал, как они движутся медленной сонной походкой, хлопают огромными ушами, чтобы остудить кровь, подхватывают пыль, чтобы осыпать себя ею, принимая пыльные ванны…

Он рассказал о сложной общественной структуре в слоновьих стадах, о том, как старые самцы следят за чистотой племенной крови…

— Точно как твой отец, — ввернула Анна.

Майкл поведал, как старые бесплодные самки берут на себя роль нянюшек и повивальных бабок; как эти огромные серые животные относятся друг к другу — это почти похоже на дружбу людей и продолжается всю их жизнь; рассказал о странной озабоченности смертью у слонов, о том, что, убив охотника, преследовавшего и ранившего их, они часто накрывают его тело зеленой листвой, как будто пытаются искупить свой поступок…

Майкл описал и то, как ведет себя стадо, если один из слонов ранен или болен: они хоботами с двух сторон поддерживают его на ногах, а если он наконец падает, то, если это была самка, вожак может спариться с ней, как бы пытаясь разочаровать смерть актом воспроизводства.

Эта последняя часть истории пробудила Анну от транса и напомнила ей о роли дуэньи; она бросила на Сантэн резкий взгляд.

— Дождь утихает, — чопорно заявила она.

И тут же начала собирать ощипанных голубей.

Сантэн продолжала смотреть на Майкла огромными сияющими глазами.

— Однажды и я поеду в Африку, — тихо сказала она.

Майкл ответил ей уверенным взглядом и кивнул.

— Да, — сказал он. — Однажды.

Они словно обменялись клятвами. Между ними возникло некое уверенное взаимопонимание. В тот момент Сантэн стала его женщиной, а Майкл стал ее мужчиной.

— Идемте! — настойчиво крикнула Анна от дверей амбара. — Идемте, пока дождь снова не хлынул!

Им обоим понадобилось немалое усилие, чтобы встать и поспешить за ней в промокший мир.

Они медленно шли по низине к особняку, едва переставляя замерзшие ноги, не прикасаясь друг к другу, но остро ощущая один другую, как будто в объятии.

Потом из сумрака туч вырвались самолеты, летевшие низко и стремительно, гром моторов все нарастал и достиг максимума, когда машины проносились над их головами. Впереди мчался зеленый «сопвич». Под таким углом они не могли увидеть голову Эндрю, но видели дневной свет сквозь дыры в полотне его крыльев и сквозь отверстия пуль в корпусе. Пять самолетов, что следовали за Эндрю, тоже были насквозь прострелены. В их крыльях и фюзеляжах светилось множество дыр.

— Тяжелый был день, — негромко произнес Майкл, глядя на самолеты.

Еще один «сопвич» летел следом за остальными, его мотор кашлял и сбивался с ритма, следом за ним тянулся хвост пара, одно крыло перекосилось из-за пробитых распорок. Сантэн, наблюдая за аэропланами, вздрогнула и шагнула ближе к Майклу.

— Кто-то из них погиб там сегодня, — прошептала она, и Майкл промолчал.

— Завтра и вы снова будете вместе с ними…

— Не завтра.

— Тогда через день… или еще через день.

И снова Майкл не счел нужным отвечать.

— Майкл, о Майкл! — В голосе Сантэн звучала настоящая физическая боль. — Я должна повидаться с вами наедине. Мы можем никогда… нам может никогда больше не выпасть шанса. И мы теперь должны проживать каждую драгоценную минуту наших жизней так, словно она последняя.

Слова девушки потрясли Майкла, подобно могучему удару. Он не в силах был говорить, а голос Сантэн упал до шепота:

— Амбар…

— Когда?

Он обрел голос, только тот прозвучал, словно хриплое карканье.

— Сегодня перед полуночью… я приду, как только смогу. Будет холодно…

Она посмотрела ему прямо в глаза. Все общественные условности моментально сгорели в пожаре войны.

— Ты должен принести одеяло.

Она развернулась и побежала вдогонку за Анной, предоставив Майклу в изумлении и неуверенном восторге смотреть ей вслед.

Майкл умылся у насоса за кухней и снова переоделся в мундир. Когда он опять вошел в кухню, пирог с голубями и трюфелями, покрытый темной коричневой корочкой, уже благоухал; Сантэн снова и снова наполняла бокал отца, против чего он ничуть не возражал. То же самое Сантэн проделывала и с Анной, но чуть более хитрым образом, так что Анна, похоже, ничего не замечала, хотя ее лицо становилось все более красным, а смех все более громким.

Сантэн назначила Майкла главным по граммофону компании «Ар-си-эй», самому ценному ее имуществу, велев менять восковые диски сразу, как только они кончались. Из огромной медной трубы машины неслись звуки оперы Верди «Аида» в исполнении труппы театра Ла Скала, наполняя кухню божественными звуками. Когда Сантэн ставила перед Майклом, сидевшим напротив графа, тарелку с большим куском пирога, она легонько коснулась его затылка, темных вьющихся волос, и сказала, чуть наклонившись:

— Я просто обожаю «Аиду», а вы, капитан?

Когда граф принялся подробно расспрашивать Майкла о том, что производят его фамильные поместья, Майкл обнаружил, что ему трудно сосредоточиться на ответах.

— Мы выращивали много австралийской акации, потому что ее кора нужна для дубления кожи, но мои отец и дядя уверены, что после этой войны автомобили полностью заменят лошадей, так что и необходимость в кожаной упряжи отпадет, и соответственно…

— Какая жалость, что лошадям придется уступить место этим шумным, вонючим изобретениям дьявола! — вздохнул граф. — Но они правы, конечно. Будущее за бензиновыми моторами.

— Мы постепенно меняем акацию на сосны и австралийский синий эвкалипт. Они хороши для укрепления стен золотых рудников и для изготовления бумаги.

— Очень правильно!

— Еще, конечно, у нас есть сахарные плантации и скотоводческие ранчо. Мой дядя уверен, что скоро появятся корабли, снабженные холодильными камерами, и мы сможем отправлять нашу говядину по всему миру…

Чем больше граф слушал, тем более довольным становился.

— Пейте, мой мальчик! — подстрекал он Майкла. — Вы и капли не выпили! Вам не нравится?

— Блестящий напиток, правда, но… увы, мои внутренности…

Майкл похлопал себя по верхней части живота, и граф сочувственно хмыкнул. Будучи французом, он прекрасно знал, что большинство болезней и горестей в мире происходят как раз из-за неправильной работы этого органа.

— Ничего серьезного, — заверил Майкл. — Но пожалуйста, не позволяйте моему небольшому недомоганию мешать вам.

Граф послушно наполнил в очередной раз собственный бокал.

Подав еду мужчинам, женщины поставили на стол и тарелки для себя, чтобы присоединиться к компании. Сантэн села рядом с отцом и почти не разговаривала. Она посматривала то на отца, то на Майкла, как будто внимательно слушала, а потом Майкл вдруг ощутил легкое прикосновение к своей лодыжке, и все его нервы затрепетали, когда он понял, что девушка протянула к нему ногу под столом. Он неловко поежился под взглядом графа, не смея посмотреть через стол на Сантэн. Вместо этого он нервно подул на кончики пальцев, как будто обжегся о плиту, и быстро заморгал.

Ботинок девушки отодвинулся так же тайно, как и приблизился, и Майкл выждал две-три минуты, прежде чем сам вытянул ногу под столом. Нащупав ногу Сантэн, он зажал ее между своими ногами; краем глаза он увидел, как она вздрогнула и вспыхнула, краска залила ее от горла до ушей. Тут он повернулся и посмотрел на нее в упор, настолько зачарованный, что просто не в силах был отвести глаз от ее лица, пока граф не повысил голос.

— Сколько? — повторил граф с легкой суровостью, и Майкл виновато отдернул ноги.

— Простите, я не расслышал…

— Капитан немного нездоров, — быстро вмешалась Сантэн, чуть-чуть задыхаясь. — Его ожоги еще не зажили, а он еще и так много работал сегодня…

— Мы не должны его слишком задерживать, — с готовностью согласилась Анна. — Так что если он уже поел…

— Да. Да. — Сантэн встала. — Мы должны отпустить его, чтобы он отдохнул.

Граф выглядел по-настоящему расстроенным из-за того, что теряет товарища по выпивке, но Сантэн успокоила его:

— Папа, не тревожься, посиди здесь, допей вино.

Анна сопроводила парочку в темноту кухонного двора и стояла рядом, вперив в них орлиный взор и уперев руки в бока, пока молодые люди прощались. Она, правда, выпила достаточно кларета, чтобы он притупил ее инстинкты, иначе она задумалась бы, зачем Сантэн нужно было обязательно провожать Майкла до его мотоцикла.

— Могу ли я навестить вас еще раз, мадемуазель де Тири?

— Если пожелаете, капитан.

Сердце Анны, смягченное вином, склонялось в сторону молодежи. Ей пришлось сделать над собой усилие.

— До свидания, минхеер, — решительно произнесла она. — Дитя может простудиться. Возвращайся в дом, Сантэн.

Граф почувствовал необходимость запить кларет одним-двумя бокалом шампанского. Оно смоет кисловатый вкус вина, серьезно объяснил он дочери. В итоге двум женщинам пришлось помочь ему добраться до постели. А он, ужасно фальшивя, распевал марш из «Аиды». В кровать он рухнул, как подрубленный дуб, и растянулся на спине. Сантэн уложила на кровать его ноги и стянула с отца ботинки.

— Благослови тебя Бог, моя малышка, папа тебя любит…

Анна и Сантэн усадили его в постели и, наполовину раздев, натянули на него ночную рубашку, а потом позволили ему снова упасть на подушки. После этого женщины избавили его от бриджей.

— Пусть ангелы охраняют твой сон, детка… — бормотал граф, когда его укрыли стеганым одеялом, наполненным гагачьим пухом, и Анна задула свечу.

Под покровом темноты Анна протянула руку и погладила лохматую голову графа. Ее вознаградил оглушительный храп, и женщина, выйдя следом за Сантэн из комнаты, мягко закрыла за собой дверь.

* * *

Сантэн лежала в постели, прислушиваясь к стонам и скрипам старого дома.

К счастью, ей хватило ума не поддаться искушению и не лечь в постель полностью одетой, потому что Анна явилась с одним из своих неожиданных визитов как раз тогда, когда Сантэн уже собиралась погасить лампу. Анна села на край кровати, став разговорчивой из-за вина, но не настолько одурманенная, чтобы не заметить неладное, если бы на девушке не было ночной рубашки. Зевая и вздыхая, Сантэн пыталась внушить Анне сонливость, но это не получалось, а Сантэн уже слышала, как вдалеке, в Морт-Оме, церковные часы пробили десять. Сантэн сделала вид, что заснула. Было настоящей мукой лежать неподвижно и следить за своим дыханием, потому что Сантэн вся горела от волнения.

Анна наконец заметила, что разговаривает сама с собой, и прошлась по маленькой спальне, собирая и складывая одежду Сантэн. Наконец она наклонилась над девушкой, чтобы поцеловать в щеку, а потом убавила фитиль лампы.

Едва оставшись одна, Сантэн села и обхватила себя руками, пытаясь справиться с предвкушением и страхом. Хотя умом она понимала, чем должна закончиться эта встреча с Майклом, точный механизм процесса оставался для нее дразнящее неясным. Но логика заставляла предположить, что в основном это не должно слишком сильно отличаться от того, что она множество раз наблюдала в полях и на скотном дворе.

Она утвердилась в этом в один из сонных летних дней, когда ее внимание привлек легкий шум в одном пустом стойле. Она забралась на чердак и сквозь щель между досками с изумлением наблюдала, чем занимались Эльза, кухонная девушка, и помощник конюха Жак, пока наконец до нее не дошло, что они играют в петуха и курицу, жеребца и кобылу. Потом она несколько дней думала об этом, после чего стала еще внимательнее подслушивать сплетни женской прислуги. Наконец она набралась храбрости и отправилась со своими вопросами к Анне.

В результате всех исследований она просто растерялась и была озадачена противоречиями. Если верить Анне, то эта процедура была чрезвычайно болезненной, сопровождалась обильным кровотечением и грозила страшными опасностями — беременностью и болезнью. Это не совпадало с той бурной радостью, с какой служанки обсуждали тему, и с тем хихиканьем и приглушенными вскриками восторга, которые Сантэн слышала собственными ушами, когда Эльза лежала под Жаком на соломе в пустом стойле.

Сантэн знала, что у нее высокий болевой порог; даже их добрый доктор Ле Брюн отметил это, когда вправлял ей сломанное предплечье без хлороформа.

— Надо же, и не пискнула! — восхищался он.

Да, Сантэн знала, что может выдержать боль так же, как любая из деревенских девушек в их поместье, а кроме того, у нее и прежде случались кровотечения. Часто, когда она была уверена, что ее никто не увидит, она могла снять со спины Нюажа тяжелое дамское седло, подобрать юбки и скакать верхом по-мужски. Прошлой весной, скача вот так без седла, она заставила жеребца перепрыгнуть через каменную стенку, что ограждала склон северного поля, — они прыгнули с нижней стороны и приземлились с высокой, в семь футов. В момент приземления Сантэн сильно ударилась о холку коня, и острая боль, похожая на удар ножом, пронзила все ее тело. Кровь потекла так сильно, что белые плечи Нюажа покрылись розовыми пятнами, и Сантэн было так стыдно, что она, несмотря на боль, сначала искупала жеребца в пруду в конце поля, а уже потом потащилась домой, ведя скакуна за собой.

Нет, ни боль, ни кровь ее не пугали. Ее тревога имела другой источник. Она смертельно боялась, что Майкл может разочароваться в ней… Анна предупреждала ее о таком.

— После этого мужчины всегда теряют интерес к женщине, les cochons[18].

«Если Майкл потеряет интерес ко мне, я, кажется, умру, — подумала она и даже заколебалась на мгновение. — Я не пойду… я не допущу этого…»

— О, но как я могу не пойти? — прошептала она вслух, чувствуя, как ее грудь вспухает от силы любви и желания. — Я должна. Я просто обязана.

Сгорая от нетерпения, она прислушивалась к тому, как Анна готовится ко сну в комнате по соседству. И даже когда наступила тишина, девушка еще выжидала, прислушиваясь к церковным часам, отбивавшим четверть, потом полчаса, и лишь тогда выскользнула из-под пухового одеяла.

Она нашла сорочку, сложенную Анной вместе с остальными вещами, потом замерла, наполовину надев панталоны.

— Зачем? — спросила она себя и задохнулась от смеха, зажав рот рукой.

А потом отбросила панталоны в сторону.

Застегнув пояс плотной шерстяной юбки для верховой езды и жакет, Сантэн набросила на плечи и голову темную шаль. Неся ботинки в руках, она выскользнула в коридор и прислушалась у двери комнаты Анны.

Храп Анны звучал тихо и ровно, и Сантэн прокралась в кухню. Сев на табурет перед плитой, она застегнула ботинки на пряжки, а потом подожгла лучинку от углей в плите и зажгла сигнальный фонарь. Отперев кухонную дверь, девушка вышла из дома. Луна находилась в последней четверти, она плыла среди легких облаков, как маленький остроконечный кораблик.

Сантэн шла по травянистой обочине подъездной дороги, чтобы гравий не заскрипел под ее подошвами, и не открывала заслонку фонаря; ей хватало слабого света луны. На севере, над холмами, внезапно возник оранжевый свет, но он тут же медленно угас, а потом до Сантэн докатился далекий грохот взрыва, приглушенный ветром.

— Какой-то рудник!

Сантэн приостановилась на мгновение, пытаясь представить, сколько людей погибло при этом чудовищном обрушении земли и огня. Эта мысль подстегнула ее решительность. Вокруг было так много смертей и ненависти и так мало любви… Она просто должна ухватить все, что можно, до последней крупицы.

Наконец она увидела впереди амбар и побежала. Внутри не было заметно света, и мотоцикла она тоже не нашла взглядом.

— Он не придет…

Сантэн охватило отчаяние. Ей хотелось закричать во все горло, зовя Майкла. Она споткнулась о порог амбара и чуть не упала.

— Майкл!

Не в силах больше сдерживаться, она слышала панику в собственном голосе, когда выкрикнула снова:

— Майкл!

И открыла заслонку фонаря.

Майкл шел к ней из темноты в глубине амбара. Высокий и широкоплечий, такой прекрасный в узком луче фонаря…

— Ох, я думала, ты не придешь.

Майкл остановился перед ней.

— Ничто, — тихо сказал он, — ничто в мире не смогло бы помешать мне прийти.

Они стояли лицом друг к другу. Сантэн вскинула голову, глядя на него, в глазах обоих горела жажда, но ни один из них не представлял толком, что делать дальше, как преодолеть эти несколько дюймов между ними — несколько дюймов, которые казались пропастью длиной в вечность.

— Тебя никто не видел? — выпалил наконец Майкл.

— Нет, не думаю.

— Хорошо…

— Майкл?

— Да, Сантэн?

— Возможно, я не должна была приходить… Может, мне следует вернуться?

Это оказались как раз те слова, что были нужны, потому что скрытая в них угроза подстегнула Майкла, он протянул руки и схватил девушку, почти грубо.

— Нет, ни за что… я не хочу, чтобы ты уходила, никогда!

Она засмеялась, это был хрипловатый задыхающийся смех, и он прижал ее к себе и попытался поцеловать, но это оказалась очень неловкая попытка. Они столкнулись носами, их зубы стукнули друг о друга от торопливости, и лишь потом они соединили губы. Тем не менее, как только Майкл взял себя в руки, он полностью ощутил жар и нежность губ девушки, а ее рот был шелковистым и имел вкус зрелых яблок. Потом шаль соскользнула с головы Сантэн, едва не удушив обоих, и им пришлось отодвинуться, и оба смеялись и задыхались от волнения.

— Пуговицы… — прошептала Сантэн. — Твои пуговицы колются, и я замерзла.

Она театрально содрогнулась.

— Виноват…

Майкл забрал у Сантэн фонарь и повел ее в глубину амбара. Там он поднял ее над тюками соломы, и Сантэн в свете фонаря увидела, что Майкл устроил уютное мягкое гнездышко между тюками и выложил его серыми армейскими одеялами.

— Я принес их из моей палатки, — пояснил он и осторожно поставил фонарь. А потом снова нетерпеливо повернулся к Сантэн.

— Осторожнее! — Сантэн расстегнула его офицерский ремень-портупею. — Я же вся в синяках буду!

Майкл отшвырнул ремень и снова обнял ее. На этот раз они легко нашли губы друг друга. Огромные волны желания омывали Сантэн, настолько могучие, что у нее кружилась голова от слабости. Под ней подогнулись ноги, но Майкл крепко держал ее, и она старалась отвечать на дождь поцелуев, которыми он осыпал ее, целуя губы, глаза, шею… но ей хотелось, чтобы он поскорее опустился вместе с ней на одеяла. Она уже намеренно согнула ноги, и Майкл потерял равновесие и упал на нее, когда она опустилась в выложенное одеялами гнездышко в соломе.

— Прости…

Он попытался высвободиться, но Сантэн обхватила одной рукой его шею и притянула его лицо к своему. А другой рукой, потянувшись через его плечо, дернула одно одеяло, и оно накрыло их обоих. Сантэн услышала собственное тихое мяуканье, похожее на мяуканье котенка, потерявшего материнский сосок, и провела ладонями по лицу Майкла и по его волосам, целуя его. Тяжесть его тела на ее теле казалась такой приятной, что когда Майкл попытался сдвинуться в сторону, она обхватила ногами его колени, удерживая.

— Свет… — прохрипел Майкл.

Он потянулся к фонарю, чтобы закрыть заслонку.

— Нет. Я хочу видеть твое лицо.

Она поймала его за запястье и прижала его руку к своей груди, глядя ему в глаза. Эти два клочка синего неба были настолько прекрасными в слабом свете, что Сантэн подумала — от этого может разорваться ее сердце. А потом ощутила его ладонь на своей груди и прижала ее крепче, к соску, жаждавшему прикосновения…

Все это превратилось в безумие восторга и желания, становясь все сильнее и сильнее, пока наконец не достигло невыносимого пика, и что-то должно было произойти, прежде чем она потеряла бы сознание… но не произошло, и Сантэн почувствовала, как спускается с вершин, и от этого ее охватило нетерпение и почти гнев, смешанный с разочарованием.

Все ее мыслительные способности притупились от вернувшегося желания; она почувствовала, что Майкл колеблется в нерешительности, и по-настоящему рассердилась. Ему следовало быть властным, он должен был повести ее туда, куда ей страстно хотелось пойти. Девушка снова взяла руку Майкла и потянула ее вниз, в то же время повернувшись под ним так, что ее плотная юбка задралась и сбилась у талии.

— Сантэн, — прошептал Майкл, — мне не хочется делать то, чего не хочешь ты…

— Tais-toi! — почти зашипела она. — Молчи!

Сантэн поняла, что ей придется самой повести его вперед, что ей всегда придется вести его, потому что в нем было нечто другое, чего она до сих пор не осознавала, но ничего не имела против. Почему-то из-за этого она лишь почувствовала себя очень сильной и уверенной в себе.

Оба они задохнулись, когда он коснулся ее. Через минуту она отпустила его руку и стала нащупывать другое, а когда нашла, то снова вскрикнула, потому что это было таким большим и твердым, что Сантэн слегка испугалась. На мгновение она усомнилась, сумеет ли выполнить ту задачу, которую возложила на себя… но потом сосредоточилась. Майкл был так неловок, что ей пришлось немного повернуться, направляя его. А потом вдруг, когда Сантэн не ожидала, это случилось — и она задохнулась от потрясения.

Но Анна оказалась не права, боли не было, пришло лишь захватывающее дух чувство натяжения, а потом наполненности, а еще чуть позже, когда потрясение схлынуло, — чувство огромной власти над Майклом.

— Да, Майкл, да, милый…

Она поощряла его, когда он двигался и стонал в ее объятиях, а она с легкостью управляла его нападением, зная, что в эти мгновения он полностью принадлежит ей, и наслаждаясь этим знанием.

Когда Майкл содрогнулся в финальной судороге, Сантэн смотрела ему в лицо и видела, как в свете фонаря его глаза приобрели оттенок индиго. Но хотя она любила его с такой силой, что это причиняло ей физическую боль, в глубине ее сознания затаилось крошечное подозрение, что она что-то упустила. Она не почувствовала потребности кричать, как кричала Эльза под Жаком, а следующей мыслью стала мысль о том, чего она боялась.

— Майкл, — зашептала она, — ты все еще любишь меня? Скажи, что ты меня любишь!

— Я люблю тебя больше собственной жизни!

Голос Майкла звучал хрипло и надломлено, и Сантэн ни на мгновение не усомнилась в его искренности.

Она облегченно улыбнулась в темноте и крепче прижала к себе Майкла, а когда ощутила, что он уменьшился и ослабел внутри нее, девушку охватила волна нежного сострадания.

— Милый, — зашептала она, — все хорошо, милый, все хорошо…

И погладила курчавые волосы на его затылке.

Через какое-то время, когда эмоции немного схлынули, Сантэн осознала, что за те краткие минуты простого действия, совершенного ими вместе, в ней самой что-то безвозвратно изменилось. Мужчина в ее объятиях был физически сильнее, чем она, но казался ей ребенком, сонным ребенком, когда прижимался к ней. Она чувствовала себя мудрее и энергичнее, как будто ее жизнь вплоть до этого момента проходила бесцельно, не имела четкого направления, а теперь она поймала попутный ветер и, как большой корабль, двигалась наконец уверенно и прямо.

— Проснись, Майкл! — Она тихонько подтолкнула его, и он что-то пробормотал и пошевелился. — Не спи… поговори со мной!

— О чем?

— О чем угодно. Расскажи об Африке. Расскажи, как мы вместе поедем в Африку.

— Я уже рассказывал…

— Еще раз расскажи. Я хочу снова все услышать.

Лежа рядом с ним, девушка жадно слушала, задавая вопросы, когда Майкл сбивался.

— Расскажи о твоем отце. Ты не говорил, какой он.

Они проговорили всю ночь, уютно устроившись в коконе серых одеял.

А потом, слишком скоро для них обоих, орудия вдоль хребта заговорили в смертельном хоре, и Сантэн в отчаянии обняла Майкла.

— Ох, Майкл, я не хочу уходить!

Но потом отодвинулась, села и начала одеваться и застегивать пуговки.

— Это было самым прекрасным, что только случалось со мной в жизни, — прошептал Майкл, наблюдая за ней.

В свете фонаря и вспышках орудийного огня глаза Сантэн выглядели огромными, когда она снова повернулась к нему.

— Мы ведь уедем в Африку, да, Майкл?

— Обещаю.

— И наш с тобой сын будет купаться в солнечном свете, и мы будем жить счастливо, как в сказках, ведь так, Майкл?

Они пробежали по низинке рядом, прячась под шалью Сантэн, и у самых конюшен поцеловались со сдержанной страстью. Наконец Сантэн разорвала объятия и ускользнула через мощеный двор.

Она не обернулась, дойдя до кухонной двери, а просто исчезла в огромном темном доме, оставив Майкла в одиночестве и в невыразимой грусти, хотя ему следовало быть переполненным радостью.

Биггс стоял у койки и нежно смотрел на спящего Майкла. Старший сын Биггса, погибший в окопах у Ипра год назад, был бы сейчас такого же возраста. Майкл выглядел таким измученным, бледным и изможденным, что Биггсу пришлось собрать всю свою решимость, чтобы коснуться его плеча и разбудить.

— Который час, Биггс? — Майкл сонно сел.

— Уже поздно, сэр, солнце светит… но мы не летаем, мы все еще отстранены, сэр.

И тут случилось нечто странное. Майкл усмехнулся, и это была бессмысленная, идиотская усмешка, какой Биггс никогда прежде не видел. Это его встревожило.

— Ох, Биггс, я прекрасно себя чувствую!

— Я рад, сэр. — Биггс гадал, не лихорадка ли это. — Как наша рука, сэр?

— С нашей рукой все хорошо, чертовски хорошо, спасибо, Биггс.

— Я бы дал вам еще поспать, но вас требует майор, сэр. Там у него что-то важное, что он хочет вам показать.

— И что это такое?

— Мне не велено говорить, мистер Майкл, это строгая инструкция лорда Киллигеррана.

— Хороший ты человек, Биггс! — без видимой причины воскликнул Майкл и сполз с койки. — Никогда не заставляйте ждать лорда Киллигеррана.

Майкл ворвался в столовую и с разочарованием увидел, что там никого нет. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь хорошим настроением. Эндрю был предпочтительнее других, но даже дежурный капрал куда-то исчез! Оставшиеся после завтрака тарелки все еще стояли на обеденном столе, журналы и газеты валялись на полу, куда их явно уронили в спешке. Трубка адъютанта, испускавшая зловонный дым, лежала на одном из подносов как доказательство того, что столовую покинули стремительно.

Потом Майкл услышал голоса, далекие, но явно взволнованные, — они доносились сквозь открытое окно, выходившее в сад. Майкл поспешил туда.

Вся их эскадрилья изначально состояла из двадцати четырех пилотов, но после недавних столкновений их число сократилось до шестнадцати, включая Эндрю и Майкла. И все они собрались на краю сада, с ними были и механики, и наземная обслуга, и артиллеристы противовоздушных батарей, защищавших поле аэродрома, и работники столовой, и денщики. Все до единого собрались на поле и, похоже, все говорили одновременно.

А собрались они вокруг какого-то самолета, стоявшего на первой позиции у края сада. Майклу над головами людей видны были только верхние крылья машины и кожух мотора, но он внезапно ощутил сильное волнение. Никогда прежде ему не приходилось видеть ничего подобного.

Нос машины был длинным и производил впечатление большой силы, крылья были снабжены дополнительными плоскостями, а рулевая поверхность была цельной, что предполагало устойчивость и легкость в управлении.

Эндрю протолкался сквозь восторженную толпу и поспешил навстречу Майклу, из уголка рта у майора под лихим углом торчал янтарный мундштук.

— Привет, спящая красавица, ты появился, как Венера из волн!

— Эндрю, это что, наконец-то SE5a, да? — крикнул Майкл.

Эндрю схватил его за руку и потащил к самолету.

Толпа расступилась перед ними, и Майкл резко остановился, в благоговении уставившись на машину. Он с первого взгляда понял, что этот самолет тяжелее и крепче, чем даже немецкие «Альбатросы DIII». А мотор! Он был огромным! Гигантским!

— Две сотни лошадок! — Эндрю нежно похлопал по кожуху мотора.

— Две сотни лошадиных сил… — повторил Майкл. — Да он больше немецких «мерседесов»!

Он шагнул вперед и погладил прекрасное клееное дерево пропеллера, заглядывая через нос машины, чтобы увидеть орудия.

Это был пулемет системы Льюиса, калибра.303, на установке Фостера выше крыльев, — легкое, надежное и эффективное оружие для стрельбы поверх пропеллера, — а под ним на фюзеляже перед кабиной располагался более тяжелый «виккерс» с прерывателем огня, чтобы стрелять сквозь пропеллер. Два пулемета, наконец-то у них были два пулемета и мотор — достаточно мощный, чтобы нести их во время сражения.

Майкл испустил победный клич горцев, которому научил его Эндрю, а Эндрю, отвинтив крышку своей фляжки, брызнул виски на кожух мотора.

— Будь благословен этот воздушный змей и тот, кто полетит на нем! — пропел он, а потом сам глотнул из фляжки, прежде чем передать ее Майклу.

— Ты уже испытал его? — требовательно спросил Майкл.

Его голос прозвучал хрипло из-за жгучего виски, и он передал фляжку ближайшему из офицеров.

— А кто, черт побери, пригнал его сюда из Арраса, как ты думаешь? — язвительно ответил Эндрю.

— И как он в управлении?

— Точно как одна молодая леди, которую я знал в Абердине, — быстро поднимается, быстро опускается, а в промежутке мягок и нежен.

Собравшиеся пилоты радостно взвыли и засвистели, и кто-то выкрикнул:

— Когда нам удастся полететь на нем, сэр?

— По старшинству! — сообщил Эндрю и подмигнул Майклу. — Если только капитан Кортни уже готов к полету.

Он с насмешливым сочувствием покачал головой.

— Биггс! — заорал Майкл. — Где моя летная куртка, приятель?

— Я так и подумал, что она может вам понадобиться, сэр…

Биггс вышел из-за спин собравшихся и развернул куртку, чтобы Майкл сунул руки в рукава.

Мощный мотор «вулзли-вайпер» стремительно пронес SE5a по узкой и грязной взлетной полосе. Перед Майклом открывался широкий обзор. Он словно сидел на трибуне.

— Велю Маку снять это жалкое ветровое стекло, — решил он, — и тогда я смогу заметить любого ганса за сто миль!

Он поднял большую машину в воздух и усмехнулся, чувствуя, как она поднимается все выше.

Эндрю сказал — «быстрая», и теперь Майкл сам ощутил это: его вжало в сиденье, когда он повернул к горизонту, и SE5a понесся, как охваченный страстью ястреб.

— Не построили еще такой «альбатрос», который теперь сможет удрать от нас! — восторгался Майкл.

На высоте в пять тысяч футов он выровнялся и резко повернул самолет вправо, забирая все круче и круче, держа нос машины вверх; правое крыло почти вертикально повернулось к земле, и кровь отхлынула от мозга Майкла, отброшенная центробежной силой, так что перед глазами у него все стало серым, бесцветным; потом он развернул машину в противоположную сторону и закричал от восторга под порывами ветра и под рев огромного мотора.

— Давай, давай, черт побери! — Он обернулся, чтобы посмотреть на немецкую линию фронта. — Приходите, увидите, что мы тут для вас приготовили!

Когда он приземлился, другие пилоты окружили машину.

— Как он, Майкл?

— Как набирает высоту?

— Поворачивает хорошо?

И Майкл, стоя над ними на нижнем крыле, сложил пальцы и послал в небо воздушный поцелуй.

В тот день Эндрю повел свою эскадрилью все на тех же потрепанных и заплатанных старых «сопвичах» на главный аэродром в Бертангле, и они в нетерпении ждали перед третьим ангаром, когда наземные команды выкатят большие SE5a и построят их длинным рядом на бетонированной площадке.

Через своего дядю в штаб-квартире дивизии Эндрю добился присутствия фотографа. Пилоты выстроились вокруг Эндрю, как футбольная команда, перед новыми самолетами. Все были одеты как попало, ни на одном не было мундира Королевских воздушных сил. На них были фуражки и кожаные шлемы, а Эндрю, как всегда, красовался в своем шотландском берете. Кто-то надел укороченный морской бушлат, кто-то — кавалерийский китель или кожаную летную куртку; но на груди у каждого непременно сверкали крылья Королевских воздушных сил.

Фотограф установил тяжелую деревянную треногу и исчез под черным покрывалом, а его помощник стоял рядом со вспышкой. Лишь один из пилотов не присоединился к группе. Хэнк Джонсон был крепким маленьким техасцем, ему не исполнилось и двадцати, и он был единственным американцем в эскадрилье; до войны он работал объездчиком полудиких лошадей. Он за свой счет пересек Атлантику, чтобы присоединиться к эскадрилье «Лафайет», а оттуда уже добрался до двадцать первой эскадрильи Эндрю, состоявшей из шотландцев, ирландцев, колонистов и прочих отщепенцев.

Хэнк стоял за фотоштативом с толстой черной голландской сигарой в зубах и подавал глупые советы хлопотавшему фотографу.

— Иди сюда, Хэнк! — позвал его Майкл. — Нам нужна твоя милая мордашка, чтобы придать блеска снимку!

Хэнк потер свой кривой нос, сломанный одной из его диких лошадок, и покачал головой.

— Неужели никто из вас, ребята, не слышал, что фотографироваться — дурная примета?

Ему ответили неодобрительными возгласами, а он в ответ дружелюбно помахал сигарой.

— Валяйте! — предложил он. — Но моего папочку укусила гремучая змея ровно в тот день, когда он в первый раз сфотографировался.

— Там, в синеве, гремучих змей не найдешь! — крикнул кто-то.

— Верно, — согласился Хэнк. — Но зато есть кое-что намного хуже, чем целое гнездо гремучек.

Язвительные выкрики стали тише. Мужчины переглянулись, а потом один дернулся, словно намереваясь покинуть группу.

— Улыбочку, джентльмены, пожалуйста!

Фотограф появился из-под черного покрывала, заставив пилотов застыть на месте, но улыбки у всех получились кривоватыми, когда был открыт объектив фотоаппарата и их изображения были запечатлены для потомства на пластинке, покрытой нитратом серебра.

Эндрю постарался как можно быстрее исправить настроение, едва все разошлись.

— Майкл, бери пятерых, — приказал он. — Мы даем тебе десять минут, и ты попытаешься нам помешать и перехватить до того, как мы доберемся до Морт-Ома.

Майкл повел свое звено из пяти самолетов в классическом построении для нападения из засады, против солнца, скрытого клочьями облаков, перекрывая обратный маршрут к Морт-Ому. И все равно Эндрю едва не ускользнул; он повел свою группу точно на юг и очень низко. Это помогло бы, будь у Майкла зрение чуть похуже; он заметил вспышку луча низко стоявшего солнца на ветровом стекле с расстояния в шесть миль и тут же выпустил красную сигнальную ракету, подавая знак: «Враг в поле зрения».

Эндрю, поняв, что его засекли, поднялся выше навстречу Майклу, и оба отряда дальше помчались вместе на изумительных машинах.

Майкл нашел взглядом SE5a своего друга и подлетел ближе, и они образовали замысловатый воздушный дуэт, заставляя могучие машины все набирать и набирать скорость, проверяя их возможности и выносливость на пределе; но ни одному из них не удалось добиться преимущества, пока, в общем случайно, Эндрю не зашел в хвост Майклу на опасное расстояние. Тогда Майкл дал полную скорость и развернулся, не кладя машину в крен, и хвост его SE5a заскользил в сторону, а Майкла отбросило вбок так, что его шея чуть не сломалась, и он уже несся прямо на Эндрю.

Они проскочили мимо друг друга, и только стремительные рефлексы опытных боевых пилотов спасли их от столкновения. Майкл тут же повторил рискованный разворот на месте, и его с такой силой швырнуло на стенку кабины, что отчасти зажившее плечо ударилось о раму и от боли у него все расплылось перед глазами. Тем не менее он мгновенно развернулся и пристроился Эндрю в хвост. Эндрю отчаянно метался из стороны в сторону, но Майкл повторял каждое его движение и не выпускал его из-под прицела «виккерса», подбираясь все ближе, пока его пропеллер чуть не задел машину Эндрю.

— Нги дла! — победоносно заорал Майкл. — Я поел!

Это был древний боевой клич племени зулусов, который испускали воины короля Чаки, погружая длинный серебристый наконечник копья-ассегая в живую плоть.

Он заметил лицо Эндрю, отразившееся в зеркале заднего вида, которое висело на перекрещении креплений на крыле над его головой: глаза Эндрю были полны испуга и недоверия из-за невероятного маневра Майкла.

Эндрю пустил зеленую ракету — сигнал возвращения на аэродром и признания победы Майкла. Эскадрилья рассыпалась в небе, но при этом сигнале самолеты перестроились, и Эндрю повел их к Морт-Ому.

Как только они приземлились, Эндрю выскочил из кабины и побежал к Майклу; схватив его за плечи, он нетерпеливо встряхнул друга:

— Как ты это сделал? Черт побери, как ты это сделал?

Майкл быстро объяснил.

— Но это невозможно! — Эндрю покачал головой. — Разворот на плоскости… если бы я сам не видел… — Он умолк на секунду. — Давай попробуем еще раз.

Два больших самолета вместе промчались по узкой взлетной полосе, а вернулись лишь тогда, когда угасли последние лучи солнца. Оба пилота выпрыгнули из кабин и принялись обниматься, хлопать друг друга по спине и отплясывать, в своей толстой летной одежде напоминая пару цирковых медведей. Наземная команда стояла в сторонке, снисходительно улыбаясь, но потом Мак, старший механик, вышел вперед и коснулся козырька фуражки:

— Прошу прощения, сэр. Но эта работа с покраской все равно что сборы моей свекрови на прогулку в воскресенье, сэр, дело долгое и грязное, помоги нам Бог.

На заводе самолеты выкрасили в тусклый серовато-коричневый цвет. Такой цвет предположительно должен был сделать их незаметными для врага.

— Зеленый! — тут же заявил Эндрю.

Очень немногие пилоты с обеих сторон, немецкой и британской, соглашались на защитную окраску. Для них машина являлась предметом гордости, и им хотелось раскрасить свои самолеты поярче, чтобы сразу заявить врагу о своем присутствии, бросая ему прямой вызов.

— Зеленый, — повторил Эндрю. — Ярко-зеленый, в тон моему шарфу, и не забудьте про летающий хаггис на носу!

— А мне желтый, Мак, будь любезен, — решил Майкл.

— Интересно, почему это я так и думал, что вы предпочтете желтый, мистер Майкл? — усмехнулся Мак.

— Ох, Мак, раз уж на то пошло, убери это дурацкое маленькое ветровое стекло и подтяни расчалки, ладно?

Все старослужащие верили, что если подтянуть расчалки и изменить угол крыльев, можно добавить к скорости несколько узлов.

— Я этим займусь, — пообещал Мак.

— Урегулируй все так, чтобы лететь без рук, — добавил Майкл.

Летчики-асы всегда беспокоились о таких вещах, все это знали. Если SE5a будет лететь прямо, пилот сможет убрать руки с рычагов управления и стрелять из обоих пулеметов.

— Без рук, сэр, — понимающе кивнул Мак.

— Да, и еще, Мак, наладь орудия на пятьдесят ярдов…

— Что-нибудь еще, сэр?

— Пока все. — Майкл усмехнулся в ответ на усмешку Мака. — Но я еще подумаю.

— Не сомневаюсь, сэр. — Мак покорно качнул головой. — Все будет готово к рассвету.

— Получишь бутылочку рома, если успеешь, — пообещал Майкл.

— А теперь, мальчик мой… — подошедший Эндрю обнял Майкла за плечи. — Как насчет того, чтобы выпить?

— Я уже думал, ты никогда не предложишь, — ответил Майкл.

Столовая была заполнена взволнованными молодыми людьми, все громко и страстно обсуждали новые машины.

— Капрал! — сквозь общий шум позвал работника столовой лорд Киллигерран. — Вся выпивка этим вечером — за мой счет, пожалуйста.

Пилоты ответили ему восторженными криками и поспешили вернуться к бару, чтобы как следует воспользоваться предложением.

Часом позже, когда у всех уже лихорадочно блестели глаза, а смех достиг пика, что Эндрю счел вполне подходящим, он постучал по барной стойке, требуя внимания, и торжественно заявил:

— Как великий чемпион игры в боку-боку в Абердине и всей Шотландии, не говоря уже о Гебридских островах, считаю правильным предложить всем присутствующим сыграть в эту древнюю и достойную игру.

— Вот как, древняя и достойная! — Майкл насмешливо покосился на Эндрю. — Ладно, поколочу твою команду, сэр.

Они бросили монетку, Майкл проиграл, и его команде пришлось построить пирамиду из тел у дальней стены столовой, в то время как прислуга столовой поспешно убирала подальше все, что могло разлиться. Потом парни из команды Эндрю одновременно ринулись к пирамиде через всю столовую и всеми силами обрушились на пирамиду, стараясь развалить ее и добиться чистой победы. Но если в процессе нападения какая-то часть их тел касалась пола, это означало немедленную дисквалификацию всей команды.

Команда Майкла выдержала стремительность и вес нападения, и наконец все восемь игроков команды Эндрю, стараясь, чтобы даже пальцем ноги или руки не задеть пол, взгромоздились, как стая обезьян, на пирамиду Майкла.

С вершины кучи Эндрю задал главный вопрос, который должен был означать блестящую победу или бесчестное поражение:

— Боку-боку, сколько пальцев я поднял?

Майкл, придавленный взгромоздившимися на него телами, предположил:

— Три?

— Два!

Эндрю утвердился в победе, и пирамида с угрюмым ворчанием развалилась; в воцарившемся хаосе Майкл придвинулся к уху Эндрю:

— Как ты думаешь, могу я позаимствовать сегодня вечером мотоцикл?

Эндрю, еще не отдышавшийся, скосил глаза на Майкла:

— Снова хочешь подышать свежим воздухом, мой мальчик?

И поскольку Майкл явно смутился и не нашел умного ответа, он продолжил:

— Все мое — твое, отправляйся с моим благословением и передай счастливице мое глубочайшее почтение, ладно?

Майкл оставил мотоцикл среди деревьев за амбаром и, неся связку армейских одеял, направился по грязи ко входу. Как только он перешагнул порог, вспыхнул свет — Сантэн подняла заслонку сигнального фонаря и направила луч ему в лицо.

— Добрый день, месье.

Она сидела на тюках соломы, подобрав под себя ноги, и проказливо улыбалась ему.

— Вот так сюрприз! Какая встреча!

Он вскарабкался на тюки и обнял ее.

— Ты рано пришла! — упрекнул он девушку.

— Папа рано лег спать…

Она не смогла продолжить, потому что губы Майкла закрыли ей рот.

— Я видела новые самолеты, — выдохнула Сантэн, когда они отодвинулись друг от друга. — Но не знала, который из них твой. Они все одинаковые. Меня беспокоит то, что я не могу отличить твой.

— Завтра мой снова станет желтым. Мак перекрасит его для меня.

— Нужно договориться о сигналах, — сказала Сантэн, забирая у него одеяла и начиная сооружать гнездышко между тюками.

— Если я вот так подниму руку над головой, это будет означать, что вечером мы встретимся в амбаре, — предложил он.

— Этого знака я буду ждать с нетерпением. — Сантэн улыбнулась и разгладила одеяла. — Иди сюда! — приказала она.

Голос ее сразу стал хрипловатым и мурлыкающим.

Много позже, когда она лежала, прижавшись ухом к обнаженной груди Майкла и прислушивалась к биению его сердца, он слегка пошевелился и прошептал:

— Сантэн, так не годится. Ты не можешь поехать со мной в Африку.

Она резко села и уставилась на него, сжав губы, а ее глаза, темные, как орудийное железо, угрожающе сверкнули.

— Я имел в виду, что скажут люди? Подумай о моей репутации — как я могу путешествовать с женщиной, на которой не женат?

Сантэн продолжала пристально смотреть на него, но ее губы уже начали складываться в улыбку.

— Но конечно, решение должно найтись. — Майкл сделал вид, что напряженно размышляет. — Есть! — Он щелкнул пальцами. — Что, если я женюсь на тебе?

Сантэн прижалась щекой к его груди.

— Только ради спасения твоей репутации, — прошептала она.

— Но ты еще не сказала «да».

— О да. Да! Миллион раз «да»!

И само собой, она тут же задала практический вопрос:

— Когда, Майкл?

— Как можно скорее. Я уже знаком с твоей семьей, а завтра ты познакомишься с моей.

— С твоей семьей? — Она отодвинулась от него на расстояние вытянутой руки. — Но твоя семья в Африке!

— Не вся, — заверил ее Майкл. — Основная часть здесь. Когда я говорю «основная часть», я не имею в виду количество, я подразумеваю наиболее важную ее часть.

— Не понимаю.

— Ты поймешь, ma chéri, ты поймешь, — заверил ее Майкл.

Майкл объяснил Эндрю, что именно он задумал.

— Если ты попадешься, я буду отрицать, что знал хоть что-то об этой гнусной идее. Более того, я буду с огромным удовольствием председательствовать на трибунале и сам стану руководить расстрельной командой! — предупредил его Эндрю.

Майкл расхаживал по полосе твердой земли на краю северного поля поместья де Тири, самого дальнего от летной базы. Он проскользнул на ярко-желтом SE5a за рядом дубов, что ограждали поле, а потом, перелетев семифутовую каменную стену, посадил самолет на землю. Оставив мотор работать на холостом ходу, он выбрался на крыло.

Сантэн уже бежала к нему от угла стены, где стояла в ожидании. Майкл увидел, что она точно выполнила все его инструкции и оделась тепло: на ней были подбитые мехом ботинки, желтая шерстяная юбка, на шее — желтый шелковый шарф. Кроме того, она надела роскошную накидку из чернобурой лисы, и капюшон подпрыгивал на ее спине, когда она бежала. На плече девушки висела мягкая кожаная сумка на ремне.

Майкл спрыгнул на землю и поднял Сантэн на крыло.

— Видишь? Я надела все желтое, твой любимый цвет!

— Умница! Вот, надень это.

Он достал из кармана шинели летный шлем, который стащил заранее, и показал Сантэн, как спрятать под него пышные волосы и застегнуть пряжку под подбородком.

— Я выгляжу романтично? — спросила она, позируя перед ним.

— Ты выглядишь потрясающе.

Это было правдой. Щеки Сантэн раскраснелись от волнения, глаза сверкали.

— Вперед!

Майкл снова влез на крыло и опустился в крохотную кабину.

— Она такая маленькая…

Сантэн колебалась, стоя на крыле.

— И ты тоже, но я думаю, ты еще и немножко боишься, да?

— Боюсь? Ха!

Сантэн одарила его презрительным взглядом и полезла в кабину.

Последовали хлопоты по укладке юбки девушки вокруг ее коленей, потом Майкл постарался посадить ее к себе на колени, чтобы не слишком нарушить равновесие машины… Майкл не смог удержаться от искушения и, когда девушка оказалась на его коленях, запустил руку к ней под юбку, почти до самой развилки между соблазнительными бедрами. Сантэн сердито взвизгнула:

— Вы просто наглец, месье! — И хлопнула его по колену.

Майкл застегнул ремень безопасности на них обоих, потом ткнулся носом в шею Сантэн под краем шлема:

— Ты теперь в моей власти. Тебе не сбежать.

— Не уверена, что мне этого хочется, — хихикнула Сантэн.

Понадобилось еще несколько минут, чтобы они приладили все юбки и меха Сантэн и убедились, что Майкл сможет управлять самолетом, притом что к его коленям была пристегнута Сантэн.

— Все, готово, — сообщил он наконец.

Он отвел самолет к концу поля, оставляя как можно больше места для взлета, потому что земля была рыхлой, а полоса — короткой. Он велел Маку убрать боеприпасы обоих пулеметов и слить охладитель «виккерса», что почти на шестьдесят фунтов облегчило самолет, но все равно машина была слишком перегружена для той полосы, что имелась в их распоряжении.

— Держись! — сказал Майкл на ухо Сантэн, открывая дроссель.

Большой самолет рванулся вперед.

— Слава богу, ветер южный, — пробормотал Майкл, чувствуя, как самолет отрывается от земли и поднимает их в воздух.

Когда они перелетели через стену, Майкл слегка накренил самолет влево над дубами, и они пошли вверх.

Майкл чувствовал, как напряжена на его коленях Сантэн, и подумал, что она действительно по-настоящему боится. Он даже разочаровался немного.

— Тебе ничто не грозит! — крикнул он ей сквозь рев мотора.

Девушка повернула голову, и Майкл увидел в ее взгляде не страх, а исступленный восторг.

— Это прекрасно! — крикнула она и поцеловала Майкла.

Знание того, что она разделяет его страсть к полету, восхитило Майкла.

— Мы пролетим над особняком, — сообщил он и снова резко положил самолет на крыло, снижаясь.

Для Сантэн это стало вторым самым изумительным переживанием за всю ее жизнь, это было куда лучше верховой езды или музыки, почти так же хорошо, как любовь Майкла. Она была птицей, орлом, ей хотелось кричать от радости, хотелось навсегда удержать это мгновение. Она желала всегда быть в вышине, чтобы бешеный ветер завывал вокруг, а сильные руки любимого мужчины обнимали ее, защищая.

Внизу открывался новый мир — знакомые с самого раннего детства места она видела теперь из другого, чарующего измерения.

— Наверное, ангелы именно так видят наш мир! — закричала она, и Майкл улыбнулся этой фантазии.

Особняк уже вырисовывался впереди — Сантэн и не осознавала прежде, какой он большой, какая у него чудесная розовая крыша из обожженной черепицы. А еще там был Нюаж, на поле за конюшней, — он скакал вперегонки с ревущим желтым самолетом, и Сантин засмеялась и крикнула:

— Беги, мой милый!

А потом они промчались над ним, и Сантэн увидела в огороде Анну — та выпрямилась над грядкой, заслышав гул мотора, и, прикрывая глаза ладонью, всмотрелась в самолет. Она была так близко, что Сантэн увидела, как нахмурилось ее красное лицо; девушка наклонилась из кабины. Желтый шарф летел за ней, когда она помахала рукой, и на морщинистом лице Анны отразилось недоверие, когда они пролетели мимо.

Сантэн хохотала и кричала Майклу:

— Давай выше! Выше!

Он повиновался; Сантэн не затихала ни на минуту, она вертелась и подпрыгивала на его коленях, наклонялась из кабины то в одну сторону, то в другую.

— Смотри, смотри! Там женский монастырь… О, если бы монахини увидели меня сейчас! А там канал… а там кафедральный собор Арраса… О, а там…

Ее восторженный энтузиазм заражал, и Майкл смеялся вместе с ней, а когда она снова повернула к нему голову, поцеловал ее, но Сантэн тут же отклонилась.

— Нет, я не хочу пропустить ничего!

Майкл летел на аэродром главной воздушной базы в Бертангле; взлетные полосы образовывали крест плотного зеленого торфа в лесу, а ангары и здания пристроились в концах этого креста.

— Послушай, — закричал Майкл в ухо Сантэн, — ты должна как можно ниже наклонить голову, когда мы будем приземляться!

Сантэн кивнула.

— А когда скажу, — продолжал он, — спрыгивай вниз и беги к деревьям. Справа увидишь каменную стену. Иди вдоль нее триста метров, пока не доберешься до дороги. И жди там.

Майкл описал идеальный круг над Бертанглем, заодно всматриваясь в базу в поисках какой-нибудь повышенной активности, которая говорила бы о присутствии старших офицеров или других возможных помех. Перед ангарами стояло с полдюжины самолетов, и Майкл увидел одного-двух человек, работавших там или просто бродивших между строениями.

— Похоже, все чисто! — пробормотал он и повернул навстречу ветру для последнего захода.

Сантэн съежилась на его коленях, с земли ее не было видно.

Майкл зашел к полосе высоко, как какой-нибудь новичок; он еще находился на высоте в пятьдесят футов, когда миновал ангары, шасси коснулись дальнего конца полосы, и Майкл позволил машине прокатиться почти до лесной опушки, прежде чем развернул ее бортом к деревьям и резко нажал на тормоз.

— Спрыгивай и беги! — приказал он Сантэн, высаживая ее из кабины.

Скрытая фюзеляжем от ангаров и зданий, она подобрала юбку, сунула под мышку свою кожаную сумку и помчалась к деревьям.

Майкл вернулся к ангарам и остановил самолет на бетонированной площадке перед ними.

— Вам надо бы расписаться в журнале, сэр, — сказал ему сержант-механик, как только Майкл спрыгнул на землю.

— В журнале?

— Новое правило, сэр; все полеты теперь регистрируются.

— Чертов бюрократизм, — проворчал Майкл. — Ничего не сделать теперь без бумажки.

Но он отправился на поиски дежурного офицера.

— Ох, Кортни, там для вас уже машина приготовлена.

Водитель ждал у колеса черного «роллс-ройса», припаркованного за первым ангаром. Едва завидев Майкла, он выпрямился.

— Нкозана! — восторженно улыбнулся он.

Его зубы сверкнули на фоне темного луноподобного лица, и он с такой энергией отсалютовал Майклу, что сбил с места козырек фуражки. Это был высокий молодой зулус, ростом даже выше Майкла, одетый в мундир цвета хаки, на котором красовались знаки различия Африканского корпуса.

— Сангане!

Майкл отсалютовал в ответ, широко улыбаясь, а потом, поддавшись порыву, обнял молодого человека.

— Увидеть тебя — все равно что вернуться домой, — с легкостью заговорил Майкл на языке зулусов.

Они выросли вместе, бродили по травянистым желтым холмам Зулуленда с собаками и охотничьими дубинами. Плавали в прохладных зеленых заводях реки Тугелы, ловили угрей, длинных, как их руки. Жарили свою добычу на дымном костре, лежали рядом ночами, всматриваясь в звезды и серьезно обсуждая свои возможности, решая, как они будут жить в будущем, какой мир построят, когда станут взрослыми.

— Какие новости из дома, Сангане? — спросил Майкл, когда зулус открыл дверцу «роллс-ройса». — Как дела у твоего отца?

Мбежане, отец Сангане, был старым служащим и другом Шона Кортни, он происходил из королевского дома Зулу и следовал за хозяином на все войны, но теперь постарел, растерял силы и был вынужден отправить вместо себя сына.

Они оживленно разговаривали, пока Сангане вел «роллс» с авиабазы и поворачивал на главную дорогу. Майкл, сидя сзади, снял летную куртку и остался в парадной форме с «крылышками» и всеми знаками отличия.

— Остановись вон там, Сангане, у деревьев.

Майкл вышел из машины и обеспокоенно позвал:

— Сантэн!

Она вышла из-за одного из стволов, и Майкл задохнулся, увидев ее. Сантэн воспользовалась имевшимся у нее временем, чтобы навести красоту, и теперь Майкл понял, зачем она прихватила с собой сумку. Майкл до сих пор ни разу не видел, чтобы Сантэн подкрашивалась, но она наложила косметику с таким искусством, что поначалу он просто не понял причин преображения. Казалось, что просто вся ее красота усилилась, глаза засверкали ярче, кожа стала более светящейся и жемчужной.

— Как ты прекрасна! — выдохнул Майкл.

Она уже не была женщиной-девочкой, в ней появились новые самообладание и уверенность, и Майкл преисполнился благоговением.

— Как ты думаешь, я понравлюсь твоему дяде? — спросила она.

— Да он в тебя влюбится… любой мужчина влюбился бы!

Желтый костюм имел необычный оттенок, который словно золотил кожу Сантэн и бросал золотые отблески на ее темные глаза. Поля шляпы-котелка были узкими с одной стороны и широкими с другой, где к ним был приколот пучок зеленых и желтых перьев. Под жакет Сантэн надела блузку из чудесного кремового китайского шелка с высоким кружевным воротником, которая подчеркивала линию горла и грациозную посадку головы. Ботинки исчезли, их сменили элегантные туфли.

Майкл схватил ее руки и почтительно поцеловал их, а потом повел к лимузину.

— Сангане, эта женщина скоро станет моей женой.

Зулус одобрительно кивнул, оценивая Сантэн, как оценил бы какую-нибудь лошадку или молодую породистую телочку.

— Пусть она принесет тебе много сыновей, — сказал он.

Когда Майкл перевел его слова, Сантэн вспыхнула и засмеялась.

— Поблагодари его, Майкл, но скажи, что мне хотелось бы иметь хотя бы одну дочурку.

Она окинула взглядом роскошную внутренность «роллса».

— А что, у всех английских генералов такие вот машины?

— Мой дядя привез ее с собой из Африки. — Майкл провел ладонью по мягкой коже сиденья. — Это подарок от моей тети.

— Твой дядя обладает стилем, раз отправился на войну в подобной колеснице, — кивнула Сантэн. — А у твоей тети отличный вкус. Надеюсь, однажды и я смогу преподнести тебе такой же дар, Майкл.

— Мне ужасно хочется тебя поцеловать, — признался он.

— Только не на людях, — чопорно возразила Сантэн. — Но можешь делать это сколько угодно, когда мы останемся одни. А теперь скажи, нам далеко ехать?

— Миль пять или около того, но, учитывая, сколько машин на дороге, одному богу известно, сколько времени это займет.

Они повернули на главную дорогу между Аррасом и Амьеном; она была забита военным транспортом — перевозимыми орудиями и санитарными машинами, тяжелыми грузовиками, конными фургонами и телегами, а по обочинам маршировали солдаты, согнувшиеся под тяжелыми ранцами, в стальных шлемах, делавших их похожими на грибы.

Майкл замечал негодующие и завистливые взгляды, когда Сангане вел сверкающий лимузин сквозь медлительную массу машин. Мужчины, месившие грязь, заглядывали внутрь и видели элегантного офицера с хорошенькой девушкой, сидевшей рядом с ним на мягкой коже. Однако большинство мрачных взглядов сменялись улыбкой, когда Сантэн махала им рукой.

— Расскажи мне о своем дяде, — потребовала она, поворачиваясь к Майклу.

— О, он совершенно обычный человек, и говорить-то не о чем. Его выгнали из школы за то, что он поколотил директора, он сражался с зулусами на войне и убил первого врага еще до того, как ему исполнилось восемнадцать, заработал первый миллион фунтов стерлингов до двадцати пяти лет, а потом все потерял за один день. Подстрелил несколько сотен слонов, когда был профессиональным добытчиком слоновой кости, и убил леопарда голыми руками. А потом, во время бурской войны, взял в плен генерала буров Леру, почти без посторонней помощи, заработал еще один миллион после войны, помогал разрабатывать договор союза в Южной Африке. Он был членом кабинета министров в правительстве Луиса Боты, но ушел в отставку, чтобы отправиться на эту войну. Теперь он командует полком. Ростом он чуть больше шести футов и может поднять каждой рукой по мешку с маисом весом в двести фунтов.

— Майкл, я боюсь встречаться с таким человеком! — совершенно серьезно сказала Сантэн.

— Да с какой стати…

— Я боюсь, что могу влюбиться в него.

Майкл восторженно захохотал.

— Я тоже этого боюсь. И боюсь, что он влюбится в тебя.

Штаб-квартира полка временно располагалась в брошенном монастыре на окраине Амьена. Территория монастыря была неухоженна и заросла, потому что монахи ушли отсюда еще во время сражений прошлой осенью, а кусты рододендронов превратились в настоящие джунгли. Здания красного кирпича обросли мхом, вьющаяся глициния добралась до самых крыш. Кирпичи же были испещрены следами выстрелов.

У главного входа их встретил молодой лейтенант:

— Вы, должно быть, Майкл Кортни… а я Джон Пирс, адъютант генерала.

— А, привет! — Майкл пожал ему руку. — А что случилось с Ником ван дер Хеевером?

Ник учился вместе с Майклом в школе и был адъютантом генерала Кортни с тех пор, как их полк прибыл во Францию.

— Ох, вы разве не слышали?

Джон Пирс помрачнел, это было такое знакомое выражение в дни войны… оно появлялось на лицах, когда спрашивали о ком-то из знакомых.

— Боюсь, Ник перебрался в лучший мир.

— О боже, нет!

— Боюсь, это так. Он был на линии фронта вместе с вашим дядей. И его достал снайпер.

Но внимание лейтенанта рассеивалось. Он не мог отвести глаз от Сантэн. Майклу пришлось представить их друг другу, а потом прервать восторженную пантомиму лейтенанта.

— Где мой дядя?

— Он просил вас подождать.

Лейтенант повел их в маленький внутренний садик, скорее всего принадлежавший настоятелю. Здесь стены опутали плетистые розы, а в центре садика на аккуратной лужайке красовались солнечные часы на резном постаменте.

В углу садика, куда проникало солнце, был накрыт стол на троих. Дядя Шон не изменял своему стилю — Майкл сразу отметил старинное серебро и хрусталь мануфактуры «Стюарт».

— Генерал придет, как только сможет, но он просил меня предупредить вас, что обед будет коротким. Весеннее наступление, сами понимаете… — Лейтенант махнул рукой в сторону графинов на маленьком сервировочном столике. — А пока могу я предложить вам шерри или что-нибудь покрепче?

Сантэн отрицательно качнула головой, но Майкл принял предложение.

— Покрепче, пожалуйста, — сказал он.

Хотя Майкл любил дядю так же, как родного отца, он все же нервничал из-за встречи после долгого расставания. И ему нужно было как-то успокоиться.

Адъютант налил Майклу виски.

— Надеюсь, вы меня простите, но я должен кое-что сделать…

Майкл жестом отпустил его и взял Сантэн за руку.

— Смотри, бутоны уже скоро превратятся в розы… и в нарциссы… — сказала она, прислоняясь к нему. — Все снова возвращается к жизни.

— Не всё, — мягко возразил Майкл. — Для солдат весна — время смерти.

— О Майкл… — начала было Сантэн, но умолкла и посмотрела в сторону стеклянной двери с выражением, заставившим Майкла быстро обернуться.

Из двери выходил мужчина — высокий, прямой и широкоплечий. Он остановился, увидев Сантэн, и окинул ее пристальным оценивающим взглядом. Его глаза были синими, борода густой, но аккуратно подстриженной так же, как у короля.

«Глаза Майкла!» — подумала Сантэн, глядя прямо в них.

Но эти глаза были куда более жесткими, поняла она.

— Дядя Шон! — воскликнул Майкл и отпустил руку Сантэн.

Он шагнул вперед, чтобы пожать руку дяде, и суровые глаза посмотрели на него и смягчились.

— Мой мальчик!

«Он его любит, — поняла Сантэн. — Они очень крепко любят друг друга».

Она всмотрелась в лицо генерала. Оно загорело и обветрилось, как дубленая кожа, в углах рта и вокруг этих невероятных глаз залегли глубокие морщины. Нос генерала был большим, как у Майкла, и крючковатым, лоб широким и высоким, и над ним была густая темная шапка волос, пробитых серебром, которое блестело на весеннем солнце.

Они быстро заговорили, не выпуская рук друг друга, обменивались радостными замечаниями, и, пока Сантэн наблюдала за ними, она осознала всю глубину их сходства.

«Они одинаковые… разница лишь в возрасте и силе. Скорее похожи на отца и сына, чем…»

Пронзительные синие глаза блеснули, когда он снова посмотрел на нее.

— Значит, это та самая юная леди.

— Позволь представить тебе мадемуазель де Тири. Сантэн, это мой дядя, генерал Шон Кортни.

— Майкл много рассказывал о вас… очень много…

Сантэн с запинкой заговорила по-английски.

— Говори на фламандском! — быстро произнес Майкл.

— Майкл много о вас рассказывал, — подчинилась она.

Генерал весело ухмыльнулся.

— Вы говорите на африкаансе! — ответил он на том же языке.

Когда он улыбался, он становился другим человеком. Та дикая, почти жестокая нотка, которую ощутила Сантэн, выглядела теперь иллюзорной.

— Это не африкаанс, — возразила она.

Они тут же принялись оживленно обсуждать это и спорить, и уже через несколько минут Сантэн поняла, что генерал ей нравится, нравится из-за его сходства с Майклом, а также из-за той огромной разницы, которую она отметила между ними.

— Давайте наконец поедим! — воскликнул Шон Кортни, беря Сантэн за руку. — У нас мало времени.

Он усадил девушку за стол.

— Майкл, ты садись сюда… пусть он разрежет цыпленка. А я займусь вином.

Шон предложил им тост:

— За тот день, когда мы втроем встретимся в следующий раз!

Они с удовольствием выпили, остро осознавая, что кроется за этими словами, хотя гром орудий сюда не доносился.

Они продолжили легкий разговор; генерал быстро и без усилий заполнял любую неловкую паузу, и Сантэн видела, что за всей этой грубоватой внешностью скрывается добрый человек, но при этом она отмечала и проницательность его взгляда, и оценку в этих глазах.

«Отлично, mon général[19], — думала она с вызовом, — смотри сколько хочешь, но я — это я, и Майкл мой!»

Вскинув подбородок, она ответила ему прямым взглядом, без какого-либо жеманства или колебаний, и наконец увидела его улыбку и почти незаметный кивок.

«Вот, значит, кого выбрал Майкл, — размышлял Шон. — Я бы, конечно, хотел надеяться, что он выберет девушку из своего народа, чтобы она говорила на его языке и разделяла его веру. Мне бы хотелось получше узнать ее, прежде чем я дам свое благословение. И мне бы хотелось, чтобы у них было больше времени узнать друг друга, но как раз времени-то и нет. Завтра или через день… бог знает, что произойдет. Разве я стану мешать тому, что может оказаться их единственным моментом счастья навеки?»

Он еще мгновение-другое всматривался в Сантэн, ища признаки злобы или расчетливости, слабости или тщеславия, но видел только решительно вздернутый маленький подбородок, губы, готовые улыбаться, но также с легкостью сурово сжимавшиеся, и темные умные глаза. «Она сильная и гордая, — решил генерал. — Но, думаю, будет и преданной, способной выдержать многое».

Он улыбнулся и кивнул. Увидел, как девушка слегка расслабилась, и заметил искреннюю любовь и приязнь в ее глазах, перед тем как она повернулась к Майклу.

— Ладно, мой мальчик, ты ведь прилетел сюда не для того, чтобы грызть эту жилистую птичку. Объясни, зачем прибыл? Посмотрим, сумеешь ли ты меня удивить.

— Дядя Шон, я просил Сантэн стать моей женой.

Шон аккуратно вытер усы и положил салфетку на стол.

«Не испорти все, — мысленно предостерег он себя. — Не наведи даже малейшей тени на их счастье».

Он посмотрел на молодых людей и заулыбался:

— Ты меня не удивил, а прямо ошеломил! Я уже и ждать перестал, что ты совершишь что-нибудь разумное. — Он повернулся к Сантэн. — Конечно же, юная леди, вы обладаете достаточной долей здравого смысла, чтобы отказать ему?

— Увы, генерал, со стыдом признаюсь, что это не так. Я приняла предложение.

Шон с нежностью посмотрел на Майкла:

— Счастливчик! Она слишком хороша для тебя, но теперь постарайся, чтобы она не сбежала.

— Не беспокойтесь, сэр. — Майкл облегченно засмеялся.

Он не ожидал столь мгновенного согласия. Старина Шон продолжал удивлять его. Он протянул руку через стол к руке Сантэн, и девушка посмотрела на него с некоторым замешательством.

— Спасибо, генерал, но вы ведь ничего обо мне не знаете… или о моей семье.

Она прекрасно помнила допрос, учиненный Майклу ее отцом.

— Не думаю, что Майкл собирается жениться на вашей семье, — прозаично откликнулся Шон. — А что до вас, моя дорогая… Ну, я один из лучших знатоков лошадей во всей Африке, скажу без ложной скромности. И могу с легкостью оценить любую, как только ее увижу.

— Вы называете меня лошадью, генерал? — насмешливо поинтересовалась Сантэн.

— Я называю вас чистокровной лошадкой и удивлюсь, если вы не из провинции родом и не умеете ездить верхом, и если в вас не течет весьма неплохая кровь… Скажите, если я ошибаюсь, — подстрекнул ее генерал.

— Ее папа граф, скачет она как кентавр, и у них есть поместье, где было множество виноградников, пока гансы все не разгромили.

— Ха! — победоносно воскликнул Шон.

Сантэн вскинула руки, сдаваясь:

— Он все знает, твой дядя!

— Не все, — возразил Шон, снова обращаясь к Майклу. — Когда вы намерены это сделать?

— Мне бы хотелось, чтобы мой отец… — Майкл не закончил фразу. — Но у нас мало времени.

Шон, прекрасно знавший, насколько у них мало этого самого времени, кивнул:

— Уверен, твой отец поймет.

— Мы хотим пожениться до начала весеннего наступления, — продолжил Майкл.

— Да. Понимаю. — Шон нахмурился и вздохнул.

Некоторые люди его звания могли хладнокровно посылать молодых людей в бой, но он не был настолько профессионалом, как они. И он знал, что никогда не ожесточится до такой степени, чтобы перестать чувствовать стыд и боль, отправляя других умирать. Он начал было говорить, но умолк, снова вздохнул, и лишь потом продолжил:

— Майкл, информация только для тебя. Хотя ты в любом случае скоро все узнаешь. Уже готов приказ всем боевым эскадрильям. Приказано не допустить воздушного наблюдения врагов за нашим фронтом. Мы отправим все наши эскадрильи на сдерживание немецких корректировщиков, чтобы они не смогли помешать нашим приготовлениям в следующие недели.

Майкл сидел молча, обдумывая слова дяди. Они означали, что очень скоро начнутся непрерывные жестокие бои с эскадрильями «Ягдстаффель». Его предупреждали, что лишь немногие из боевых пилотов могут рассчитывать выжить в этих сражениях.

— Спасибо, сэр, — тихо произнес он. — Мы с Сантэн поженимся скоро… так скоро, как только сможем. Могу я надеяться, что и ты будешь присутствовать, дядя?

— Я могу только обещать, что постараюсь, насколько смогу. — Шон увидел Джона Пирса, вернувшегося в сад. — В чем дело, Джон?

— Прошу прощения, сэр. Срочная депеша от генерала Роулинсона.

— Иду. Дай мне две минуты.

Он повернулся к своим молодым гостям:

— Чертовски неудачный обед, вы уж извините.

— Вино было прекрасным, а компания еще лучше, — нежно проворковала Сантэн.

— Майкл, иди найди «роллс» и Сангане. Я хочу перемолвиться словечком с юной леди наедине.

Он предложил Сантэн руку, и они вслед за Майклом вышли из маленького садика, по крытой галерее направляясь к главному каменному входу монастыря. Только оказавшись рядом с генералом, Сантэн осознала, насколько он огромный и что он слегка прихрамывает.

Генерал заговорил негромко, но с силой, слегка наклоняясь к девушке и подчеркивая каждое слово:

— Майкл отличный молодой человек, он добрый, вдумчивый, чувствительный. Но у него нет той безжалостной энергии, которая необходима в этом мире, чтобы подняться на вершины. — Шон умолк, и Сантэн внимательно посмотрела на него. — Но я думаю, что у вас эта сила есть. Вы пока очень молоды, однако я верю, что вы станете еще сильнее. И я хочу, чтобы вы были сильной ради Майкла.

Сантэн кивнула, не находя слов для ответа.

— Будьте сильной ради моего сына, — тихо добавил Шон.

Сантэн вздрогнула.

— Вашего сына?

Она увидела в его глазах ужас, который генерал тут же попытался замаскировать, поправившись:

— Виноват, мы с его отцом близнецы… и иногда я именно так думаю о Майкле.

— Да, понимаю…

Но Сантэн каким-то образом почувствовала, что это не было ошибкой. «Ладно, придет день, и я во всем разберусь», — подумала она.

А Шон повторил:

— Смотрите за ним как следует, Сантэн, и я стану вашим другом до самых ворот ада.

— Обещаю, я так и сделаю.

Сантэн сжала руку генерала, и они как раз подошли уже к выходу, где их ждал с лимузином Сангане.

— Au revoir[20], генерал, — попрощалась Сантэн.

— Да, — кивнул Шон. — До встречи.

Он помог ей сесть на заднее сиденье «роллса».

— Я сообщу, как только мы назначим день, сэр. — Майкл пожал руку дяде.

— Если даже я не смогу там присутствовать, желаю тебе счастья, мой мальчик, — ответил Шон Кортни.

Проводив взглядом лимузин, степенно удалявшийся по подъездной дороге, генерал нетерпеливо встряхнулся и быстро зашагал обратно по галереям.

Спрятав в мягкую кожаную сумку шляпу, украшения и туфли, снова надев подбитые мехом ботинки и летный шлем, Сантэн притаилась на краю леса.

Когда Майкл подогнал свой самолет к тому месту, где она ждала, и развернул его бортом к строениям аэропорта, Сантэн стремительно выскочила из укрытия, бросила ему сумку и взобралась на крыло. На этот раз она не колебалась и залезла в кабину, как какой-нибудь старослужащий.

— Пригни голову, — показал Майкл.

Он повернул самолет на взлетную полосу.

— Порядок! — сообщил он ей, как только они оторвались от земли.

Девушка тут же выпрямилась, ощущая такое же волнение, как во время первого полета. Они поднимались все выше и выше.

— Смотри, облака похожи на заснеженные поля… а солнце рождает в них множество радуг!

Сантэн снова вертелась на коленях Майкла, оглядываясь на хвост аэроплана, а потом в ее глазах появилось странное выражение, и она как будто потеряла интерес к радугам.

— Майкл!

Она снова повернулась на его коленях, но теперь как бы раздумывая.

— Майкл…

Раздумья закончились, и упругие круглые ягодицы соблазнительно качнулись, заставив Майкла дернуться.

— Извини…

Он отчаянно пытался уйти от этого прикосновения, но ягодицы Сантэн преследовали его; она повернулась к нему корпусом так, чтобы обхватить обеими руками его шею, и что-то шепнула ему на ухо.

— Но ведь не среди бела дня… и не на высоте в пять тысяч футов!

Майкл был потрясен ее предложением.

— А почему нет, mon chéri?[21] — Сантэн одарила его продолжительным поцелуем. — Никто ведь не узнает.

Майкл заметил, что самолет упал на крыло и начинает медленно опускаться по спирали. Он поспешно выровнял машину, а Сантэн обняла его и начала медленно, в соблазнительном ритме двигаться на его коленях.

— Разве тебе не хочется? — спросила она.

— Да, но… никто прежде ничем таким не занимался, уж точно не в SE5a. Не знаю, возможно ли это вообще…

Голос Майкла ослабел, самолет дергался в воздухе.

— Вот мы и выясним, — решительно заявила Сантэн. — Ты ведешь самолет и не суетишься.

Она слегка передвинулась и начала поднимать меховую накидку и желтую юбку.

— Сантэн… — неуверенно пробормотал Майкл. И чуть позже уже увереннее: — Сантэн! — А еще позже: — Ох, боже мой, Сантэн…

— Видишь, это возможно! — победоносно воскликнула она.

Почти в то же мгновение ее охватили ощущения, о которых девушка и не подозревала прежде. Она словно взлетела куда-то, отделяясь от собственного тела и унося с собой душу Майкла… Сначала Сантэн испугалась силы и новизны такого переживания, а потом все остальные эмоции были сметены этим новым явлением.

Сантэн как будто взлетала и кружилась, вверх и вниз, а вокруг нее ревел ветер, и опоясанные радугами облака колыхались со всех сторон… А потом она услышала собственный крик и сунула в рот сразу все пальцы, чтобы приглушить его, но он был слишком сильным, чтобы его сдержать; Сантэн, запрокинув голову, кричала, рыдала и смеялась, испытав чудо. И снова добиралась до вершины и падала по другую сторону прибоя, и летела, кружась, а потом легко, как снежинка, возвращалась в собственное тело, чувствуя вокруг себя руки Майкла, слыша, как он стонет и задыхается у ее уха. И, прижавшись к нему, выкрикнула:

— Как я люблю тебя, Майкл! Я всегда буду тебя любить!

Мак поспешил навстречу Майклу, как только тот заглушил мотор и выбрался из кабины.

— Вы как раз вовремя, сэр. В столовой собрание пилотов. Майор уже спрашивал о вас… вам лучше бы поспешить, сэр.

А затем, когда Майкл уже зашагал по настилу к столовой, крикнул вслед:

— Как он летает, сэр?

— Как птица, Мак! Только перезаряди для меня пулеметы.

«Он же в первый раз вот так сразу ушел от машины», — с удивлением подумал Мак, провожая Майкла взглядом.

Столовая была битком набита пилотами, все стулья и кресла оказались заняты, а кто-то из новичков остался стоять у задней стены. Эндрю сидел на стойке бара, раскачивая ногами и посасывая янтарный мундштук. Но вынул его изо рта, когда в дверях появился Майкл.

— Джентльмены, нам выпала честь! Капитан Майкл Кортни любезно согласился присоединиться к нам. Несмотря на все неотложные и важные дела он был достаточно добр, чтобы уделить нам часок-другой и помочь разрешить наши небольшие разногласия с кайзером Вильгельмом Вторым. Думаю, мы должны выразить нашу признательность.

Пилоты засвистели и замяукали, а кто-то громко фыркнул.

— Варвары! — высокомерно бросил Майкл и опустился в кресло, поспешно освобожденное для него каким-то новичком.

— Вам удобно, сэр? — заботливо поинтересовался Эндрю. — Вы не против того, чтобы я продолжил? Отлично! Итак, как я уже говорил, наша эскадрилья получила срочный приказ, доставленный мотоциклистом менее полутора часов назад прямо из штаб-квартиры дивизии.

Он поднял руку и помахал листком, другой рукой зажав себе нос, так что его голос звучал гнусаво, когда он продолжил:

— Вы сможете почуять запах его литературного стиля и его содержания, не сходя со своих мест…

Несколько человек вежливо ухмыльнулись, но глаза, наблюдавшие за Эндрю, нервно косили. Тут и там пилоты ерзали на местах, шаркали ногами, один из «старичков» с хрустом разминал кисти, другой грыз ноготь на большом пальце, а Майкл бессознательно дул на кончики пальцев, потому что все они знали: этот листок грубой желтой бумаги в руке Эндрю мог быть их смертным приговором.

Вытянув руку с приказом перед собой, Эндрю прочитал:

Из штаб-квартиры дивизии в Аррасе.

Старшему офицеру эскадрильи № 21 Королевских воздушных сил.

У Морт-Ома.

С 24:00 4 апреля 1917 года вы будете любой ценой предотвращать всякое воздушное наблюдение противника в выделенном Вам секторе до получения противоположного приказа.

— Это все, джентльмены. Четыре строчки, пустячок, но позвольте мне указать вам на вот эти короткие слова — «любой ценой», не задерживая на них особого внимания.

Он замолчал и медленно обвел взглядом столовую, отмечая напряженность исхудавших лиц.

«Боже мой, посмотреть только, как они все постарели, — совсем некстати подумал он. — Хэнк выглядит на все пятьдесят, а Майкл…»

Эндрю посмотрел в зеркало над каминной полкой и, когда увидел собственное отражение, нервно провел ладонью по лбу, волосы над которым за последние несколько недель отступили назад, оставив пятна розового черепа, как пляж после отлива. Он бессознательно уронил руку и продолжил:

— Начиная с пяти утра завтрашнего дня все пилоты будут совершать четыре вылета в день до следующего распоряжения, — сообщил он. — Будут и обычные утренние и вечерние разведывательные полеты, но с этого момента они будут проводиться силами всей эскадрильи. — Эндрю посмотрел вокруг, ожидая вопросов; вопросов не было. — Потом каждый самолет будет совершать два дополнительных вылета для разведки, один час в полете, два часа отдыха. Или, как сказали бы наши друзья из военно-морского флота, «бди и бди». Таким образом мы сможем установить непрерывное присутствие над доверенной нам территорией.

Все снова зашевелились, а потом головы повернулись к Майклу, потому что он был старшим по званию и их естественным представителем. Майкл подул на пальцы, потом внимательно посмотрел на каждого:

— Есть вопросы?

Хэнк откашлялся.

— Да?

К нему выжидающе повернулся Эндрю, но Хэнк снова забился в кресло.

— Просто чтобы прояснить, — заговорил наконец Майкл. — Мы все будем вылетать на двухчасовые патрулирования на рассвете и на закате, итого четыре часа, а потом еще дополнительно по четыре часа в день? Я правильно сосчитал, у нас будет по восемь часов боевых вылетов в день?

— Дайте капитану Кортни кокосовый орех, — кивнул Эндрю.

— Моему профсоюзу это не понравится.

Все засмеялись, но этот нервный смех быстро оборвался. Восемь часов… это было слишком, слишком много, ни у одного человека не хватило бы бдительности и нервной выносливости, необходимых для такого количества боевых полетов, даже на один день. А их просили делать это день за днем, не обещая передышки.

— Еще вопросы?

— А как насчет наземной обслуги и механиков?

— Мак пообещал, что справится, — ответил Эндрю Хэнку. — Еще вопросы? Нет? Хорошо, джентльмены, я закончил. И готов платить за выпивку.

Но паломничество к бару, чтобы воспользоваться предложением Эндрю, было унылым, и никто не обсуждал новый приказ. Все просто тихо и решительно напивались, не глядя друг другу в глаза. Да и что тут было обсуждать?

Граф де Тири, видя перед собой просторы в сорок тысяч гектаров отличной земли, многословно одобрил идею свадьбы и тряс руку Майкла так, словно сворачивал шею страусу.

Анна прижала Сантэн к груди.

— Детка моя! — хрипло выдыхала она.

Крупные слезы стекали по морщинам вокруг ее глаз и пробирались вниз по щекам.

— Ты скоро покинешь Анну!

— Не говори глупостей, Анна! Ты мне все равно будешь нужна. Ты ведь можешь поехать со мной в Африку?

Анна зарыдала вслух.

— Африка! — А потом заговорила еще более уныло: — И что это будет за свадьба? Даже гостей не пригласить, все соседи сидят в окопах, дерутся с бошами! Ох, детка моя, это скандал, а не свадьба!

— Но будет священник, и генерал, дядя Майкла, обещал… и пилоты его эскадрильи. Все будет прекрасно!

— А церковный хор? — всхлипывала Анна. — А свадебный пир? И никакого свадебного платья, и никакого медового месяца!

— Папа нам споет, у него прекрасный голос, а мы с тобой испечем торт и зарежем одного из поросят. Мы можем перешить платье мамы, и у нас с Майклом будет медовый месяц здесь, как у папы и мамы.

— Ох, детка моя!

Если уж Анна начинала плакать, ее было не остановить.

— Когда все состоится? — Граф все еще не отпускал руку Майкла. — В какой день?

— В субботу… в восемь вечера.

— Так скоро! — взвыла Анна. — Почему так скоро?

Графа осенило вдохновение, он хлопнул себя по бедру:

— Мы откроем бутылочку нашего лучшего шампанского… а может, и бутылочку «Наполеона»! Сантэн, малышка, где ключи?

На этот раз Сантэн не смогла ему отказать.

В своем гнездышке из одеял и соломы они лежали в объятиях друг друга, и Майкл пытался, сбиваясь на каждом слове, объяснить Сантэн суть нового приказа по эскадрилье. Сантэн никак не могла до конца осмыслить его ужасающее значение. Она лишь поняла, что Майклу будет грозить чрезвычайная опасность, и обняла его изо всех сил.

— Но ты же не пропустишь нашу свадьбу? Что бы ни случилось, ты придешь ко мне в день свадьбы?

— Да, Сантэн, я буду здесь.

— Поклянись, Майкл!

— Клянусь.

— Нет! Нет! Дай самую страшную клятву, какую только сможешь придумать!

— Клянусь собственной жизнью и моей любовью к тебе.

— Ах, Майкл, — вздохнула Сантэн и прижалась к нему, наконец удовлетворенная. — Я буду следить за тобой, когда ты будешь пролетать мимо на каждом рассвете и на каждом закате… и буду ждать тебя здесь каждую ночь.

Они в безумии занимались любовью, их кровь кипела, они словно пытались поглотить друг друга, и ярость чувства оставила их полностью истощенными, и они заснули вместе. А когда Сантэн проснулась, было уже слишком поздно. В лесу пели птицы, первые лучи солнца просачивались в амбар.

— Майкл! Майкл! Уже почти половина пятого!

В луче фонаря она посмотрела на золотые часы, приколотые к ее жакету.

— О боже! — Майкл начал натягивать одежду, еще полусонный. — Я же опоздаю на утреннее патрулирование…

— Нет. Нет, если прямо сейчас побежишь.

— Я не могу оставить тебя…

— Не спорь! Скорее, Майкл! Скорее!

Сантэн всю дорогу бежала, скользя и спотыкаясь в сырой низине, но полная решимости вовремя оказаться на вершине холма к моменту вылета эскадрильи, чтобы помахать вслед самолетам.

У конюшни она остановилась, задыхаясь и хватаясь за грудь в попытке совладать с дыханием. Особняк был погружен в темноту, он лежал, как сонный зверь перед рассветом, и Сантэн охватило чувство облегчения.

Сантэн медленно пересекла двор, давая себе время отдышаться, и у двери кухни внимательно прислушалась, прежде чем войти. Она сняла грязные ботинки, поставила их на сушилку перед плитой, потом поднялась по лестнице, держась у самой стены, чтобы ступеньки не скрипнули под ее босыми ногами.

С очередным всплеском облегчения она открыла дверь своей спальни, вошла на цыпочках и тихо притворила дверь за собой. Повернулась к кровати — и застыла от испуга: вспыхнувшая спичка коснулась фитиля лампы, и комнату наполнил желтый свет.

Анна, зажегшая лампу, сидела на ее кровати, накинув на плечи шаль, в кружевном чепчике на голове. Ее красное лицо выражало холодную угрозу.

— Анна… — прошептала Сантэн. — Я все объясню… но ты не расскажешь папе?

Тут скрипнуло кресло у окна, и Сантэн, обернувшись, увидела отца, сидевшего в нем и пристально смотревшего на нее единственным злобным глазом.

Сантэн никогда не видела на его лице такого выражения.

Первой заговорила Анна:

— Моя малышка тайком убегает из дома по ночам, чтобы прелюбодействовать с солдатами.

— Он не солдат, — возразила Сантэн. — Он летчик.

— Разврат! — заявил граф. — Девушка из рода де Тири ведет себя как обычная шлюха!

— Папа, я же стану женой Майкла! Мы уже все равно что женаты!

— До субботы — не женаты!

Граф встал. Под его единственным глазом залегла тень от бессонницы, темные густые волосы растрепались.

— До субботы! — Его голос поднялся от гнева. — До субботы ты будешь сидеть в этой комнате, дитя! Ты не выйдешь отсюда раньше, чем за час до начала церемонии!

— Но, папа, я должна быть на холме…

— Анна, возьми ключ. Ты отвечаешь за нее. Она не выйдет из дома!

Сантэн застыла посреди комнаты, оглядываясь вокруг, словно ища путь к бегству, но Анна встала и схватила ее за запястье сильной мозолистой рукой; плечи Сантэн обвисли, когда Анна подтолкнула ее к кровати.

Пилоты эскадрильи рассыпались темными тенями в группах по три-четыре человека среди деревьев на краю фруктового сада; они тихо переговаривались и докуривали последние сигареты перед вылетом, когда Майкл протопал по помосту, на ходу застегивая куртку и натягивая летные перчатки. Он пропустил совещание перед началом полетов.

Эндрю кивнул в знак приветствия, когда Майкл подошел к ним, и не стал упоминать об опоздании Майкла или о том, какой пример он подает молодым пилотам, а Майкл не стал извиняться. Они оба остро осознавали проступок Майкла, и Эндрю достал свою серебряную фляжку и глотнул виски, не предложив Майклу; это был подчеркнутый упрек.

— Вылет через пять минут. — Эндрю всмотрелся в небо. — И похоже, сегодня будет хороший денек для смерти.

Он всегда так говорил, если ожидалась хорошая погода, но сегодня это неприятно резануло Майкла.

— Я собираюсь жениться в субботу, — сказал он, как будто две эти идеи были как-то связаны между собой.

Эндрю замер, не донеся фляжку до губ, и уставился на него.

— Это та маленькая француженка из особняка? — спросил он.

Майкл кивнул:

— Сантэн… Сантэн де Тири.

— Да ты коварный черт! — Эндрю улыбнулся, забыв о своем недовольстве. — Так вот, значит, в чем дело. Ну, желаю тебе счастья, мой мальчик.

Он благословляюще взмахнул фляжкой:

— Пью за вашу долгую и радостную совместную жизнь.

Он передал фляжку Майклу, но Майкл помедлил, не сразу поднеся ее к губам.

— Я был бы рад, если бы ты согласился стать моим шафером.

— Не беспокойся, мой мальчик, я буду держаться рядом, когда все это начнется, клянусь!

Он подтолкнул Майкла локтем, и они весело улыбнулись друг другу, а потом вместе пошли к зеленой и желтой машинам, стоявшим в начале строя эскадрильи.

Моторы «вулзли-вайпер» ожили один за другим, заворчали, голубые дымки выхлопов затуманили деревья. Потом SE5a, подпрыгивая, покатили по неровной взлетной полосе, чтобы оторваться от земли.

Поскольку в этот день эскадрилья вела разведку полным составом, Майкл не мог быть ведомым Эндрю, он возглавил звено «В». У него было пять машин, и двое из пилотов являлись новичками, их следовало защищать и направлять. Хэнк Джонсон вел звено «С»; он помахал Майклу, проходя мимо, а потом отправился к своей машине.

Как только они поднялись в воздух, Майкл подал знак своему звену выстроиться в плотную «V» и последовал за Эндрю, согласовывая с ним легкий поворот влево, чтобы пролететь над холмом за особняком.

Майкл поднял очки на лоб и опустил шарф с носа и рта, чтобы Сантэн могла увидеть его лицо; управляя самолетом одной рукой, он готовился подать знак о тайном свидании, когда промчится над ней. Он уже видел холм и заулыбался было в предвкушении, но его улыбка тут же угасла.

Он не видел Нюажа, белого жеребца. Он высунулся дальше из кабины — впереди него Эндрю сделал то же самое — и вытянул шею, ища взглядом девушку и белого коня.

Они с ревом пролетели мимо, но ее там не оказалось. Холм был пуст. Майк оглянулся назад, удаляясь, проверяя снова. В животе у него залег холодный, тяжелый камень дурного предчувствия. Ее не было на месте, счастливый талисман покинул их.

Он снова закрыл шарфом лицо и прикрыл глаза очками, когда все три звена самолетов пошли вверх, поднимаясь на дающую преимущество высоту, намереваясь пересечь гряду холмов на высоте двенадцать тысяч футов, прежде чем рассыпаться в разные стороны для патрулирования.

Мысли Майкла упорно возвращались к Сантэн. Почему ее там не было? Что случилось?

Он заметил, что ему трудно сосредоточиться на небе перед ним. «Она лишила нас удачи. Она знала, что это значит для нас, но подвела».

Он покачал головой. И прошептал себе под нос:

— Я не должен об этом думать… Следи за небом! Не думай ни о чем, кроме неба и врага!

Становилось светлее, воздух был чист и холоден. Земля внизу была расчерчена геометрическим рисунком полей и усыпана деревнями и городками Северной Франции, но прямо впереди уже появилась грязно-коричневая полоса искалеченной земли, обозначавшая линию фронта, а над ней кучерявились сгустки утренних облаков, с одной стороны темных, как синяки, а с другой уже золотых в лучах восходящего солнца.

На западе находился бассейн реки Соммы, где затаилась злобная тварь войны, готовая прыгнуть, а на востоке солнце метало в небо огромные пылающие копья света, так что когда Майкл отвел от него взгляд — перед его глазами продолжала гореть яркая картина.

«Никогда не смотри на солнце», — раздраженно напомнил он себе.

В рассеянности он совершал ошибки новичка.

Они миновали гряду, всматриваясь в рисунок окопов противоположной стороны.

«Не останавливай взгляд! — снова предостерег себя Майкл. — Никогда не пялься на что-то одно».

Он снова начал обшаривать глазами местность, как и положено пилоту-ветерану: требовалось быстро изучить и небо над ним, и все пространство справа и слева, вверху и внизу.

Несмотря на все его усилия, мысли о Сантэн и ее отсутствии на холме снова и снова коварно прокрадывались в его ум, так что Майкл внезапно заметил, что уже пять или шесть секунд таращится на облако, похожее на кита. Он снова пялился в одну точку.

— Черт, парень, да соберись же ты! — рявкнул он себе вслух.

Эндрю, ведущий, подавал знаки, и Майкл повернулся, чтобы увидеть то, на что показывал друг.

Это было звено из трех самолетов в четырех милях к югу от них и на две тысячи футов ниже.

«Союзники…»

Майкл узнал двухместные аппараты фирмы «Де Хэвилленд». Почему он не заметил их первым? У него же было лучшее зрение в эскадрилье.

«Сосредоточься…»

Он осмотрел полосу леса к югу от Дуэ, захваченный немцами город к востоку от Ланса, заметил недавно выкопанные орудийные окопы у самых деревьев.

«Примерно шесть новых батарей», — оценил он и сделал запись в летном журнале, не переставая осматривать все вокруг.

Они достигли западной границы своей зоны патрулирования, и звенья одно за другим повернули. Они летели обратно вдоль линий фронта, но теперь солнце светило им прямо в глаза, а слева клубился серовато-голубой туман.

«Холодный фронт надвигается», — подумал Майкл.

И тут его мысли снова вернулись к Сантэн, будто девушка проскользнула в его сознание через какую-то потайную дверь.

«Почему она не пришла? Наверное, заболела. Ночью было сыро и холодно… недолго и пневмонию подхватить».

Эта идея потрясла его. Он представил, как Сантэн медленно угасает, захлебываясь кашлем.

Красная ракета пронеслась перед носом его самолета, и Майкл виновато вздрогнул. Пока он фантазировал, Эндрю подал знак: «Враг в поле видимости».

Майкл лихорадочно огляделся. «А! Вон там…»

Внизу слева.

Это был один-единственный немецкий двухместный артиллерийский корректировщик, сразу к востоку от хребта; он летел в сторону Арраса, медлительный, древний, легкая добыча для быстрых смертельных SE5a. Эндрю просигналил снова, оглядываясь на Майкла, его зеленый шарф развевался на ветру, а на губах играла усмешка.

— Атакую! Прикройте сверху.

Майкл и Хэнк приняли знак рукой и остались на высоте, когда Эндрю ринулся вниз на перехват. Остальные самолеты его звена следом за ним пошли вниз в атакующем строю.

— Прекрасное зрелище! — Майкл проводил их взглядом.

Его уже охватило волнение охоты, яростной погони в небе, похожей на кавалерийскую атаку на полном скаку, предвкушение быстрой расправы с медлительной и громоздкой жертвой.

Майкл повел остальную часть эскадрильи в неторопливую спираль, прикрывая атаку, и высовывался из кабины в ожидании начала бойни… Как вдруг ощутил неуверенность, холодок дурного предчувствия; его словно подтолкнул инстинкт неминуемого несчастья, и он быстро осмотрел небо над собой и вокруг.

Высь оставалась чистой и пустой, но потом взгляд Майкла обратился в сторону слепящих лучей солнца, он поднял руку, заслоняя лицо, и одним глазом посмотрел в щелку между пальцами… И увидел.

Они выскакивали из-за облаков, как стая ярких, блестящих ядовитых насекомых. Классическая засада! Они отправили подсадную утку, чтобы завлечь противника, и теперь быстро и уверенно нападали со стороны солнца и облаков.

— Ох, святая Матерь Божья… — выдохнул Майкл, выхватывая сигнальный пистолет из кобуры рядом со своим сиденьем.

Сколько их? Сосчитать злобных тварей не представлялось возможным. Шесть, а может, и больше… и сразу три «Альбатроса DIII», разрисованные в радужные цвета, падали, как ястребы, на маленький SE5a Эндрю.

Майкл пустил красную ракету, предупреждая своих пилотов, а потом нырнул вниз, на перехват вражеских машин, пока они не добрались до Эндрю. Он быстро рассчитал скорость и расстояние и понял, что опоздает, опоздает на четыре или пять секунд, чтобы спасти Эндрю.

Эти четыре или пять секунд, которые Майкл потратил напрасно, наблюдая за атакой на германскую приманку, эти критические секунды, на протяжении которых он пренебрег своим долгом, упали на него, как свинцовая балка, когда он выжимал из своего SE5a все, что возможно. Мотор подвывал, это был специфический ноющий протест машины, работающей на пределе, и Майкл чувствовал, как крылья колеблются и сгибаются от скорости и напряжения в этом самоубийственном снижении.

— Эндрю! — закричал Майкл. — Оглянись же!

Но его голос затерялся в вое ветра и визге перенапряженного мотора.

А внимание Эндрю сосредоточилось на цели, потому что немецкий пилот заметил его и тоже уходил вниз, к земле, увлекая за собой SE5a и превращая охотника в невольную жертву.

Группа немецкой эскадрильи «Ягдстаффель» продолжала гнаться за ним, хотя они, конечно, должны были заметить отчаянную попытку Майкла обогнать их. Но они, как и Майкл, прекрасно видели, что его старания тщетны, что он уже опоздал. «Альбатросы» должны были внезапно атаковать Эндрю, а потом уничтожить большинство SE5a единым ударом, а затем уже развернуться навстречу Майклу.

Майкл чувствовал, как адреналин сжигает его кровь, подобно яркому чистому пламени спиртовки. Время словно замедлилось в этих бесконечных микросекундах схватки, он просто спокойно летел вниз, а орда вражеских самолетов как будто зависла на своих многоцветных крыльях, сиявших в небе, как драгоценности.

Краски и рисунки на «альбатросах» выглядели фантастическими, преобладали алые и черные цвета, но кое-где фюзеляжи были клетчатыми, как костюм Арлекина, а на других красовались летучие мыши или птицы.

Наконец Майкл уже мог рассмотреть лица немецких пилотов — они поворачивались к нему, а потом снова к их изначальной жертве.

— Эндрю! Эндрю! — в отчаянии выкрикивал Майкл, потому что с каждой секундой становилось яснее, насколько он опаздывает предотвратить трагедию.

Засада должна была стать удачной.

Пальцами, онемевшими от холода и ужаса, Майкл перезарядил сигнальный пистолет и пустил ракету через нос своего самолета, пытаясь привлечь внимание Эндрю. Но шарик красного огня полетел к земле, шипя и испуская жалкую струйку дыма. В это время в полумиле впереди Эндрю вышел на одну линию со злополучным корректировщиком, и Майкл услышал тарахтенье его «виккерса», когда Эндрю зашел к немцу с хвоста.

В то же самое мгновение волна «альбатросов» обрушилась на самолет Эндрю и его звено сверху.

Майкл видел, как в первые же секунды были смертельно поражены два SE5a и, кружась, ушли в сторону; от них поднимался дым, сыпались обломки фюзеляжа. Остальные рассыпались в разные стороны, и за каждым гнались два или три «альбатроса», едва не налетая друг на друга в азарте погони.

На месте остался только Эндрю. Его реакция на первые звуки очередей из пулеметов «шпандау» была молниеносной. Он бросил свою большую зеленую машину в разворот на плоскости, который они с Майклом так часто отрабатывали. И понесся прямо в центр своры, вынуждая «альбатросы» метнуться в стороны от его лобовой атаки; он бешено стрелял в них, сам явно не пострадав.

— Молодец! — вслух порадовался Майкл.

Потом он увидел, что и другая часть звена Эндрю падает с неба, горя и переворачиваясь, и чувство вины в нем сменилось яростью.

Германские машины, подвергшиеся стремительной атаке, теперь разворачивались навстречу Майклу и Хэнку. Они объединились, и вражеские самолеты разлетались перед ними в мельтешащее облако.

Майкл зашел сбоку к мощному черному «альбатросу» с алыми крыльями, на которых красовался, подобно надгробию, мальтийский крест. И, учтя взаимное направление и скорость, пустил очередь в радиатор, расположенный в соединении крыльев над головой немецкого пилота, желая сжечь его заживо кипящим охладителем.

Он видел, что его пули легли точно туда, куда он целил, и в то же время отметил небольшое изменение в конструкции крыльев «альбатроса». Немцы переделали машину. Они уже испытали на себе смертельную ошибку конструкции и переместили радиатор. Немец ушел вниз от огня Майкла, и Майкл повел самолет вверх.

Какой-то «альбатрос» заметил одного из новичков Майкла и тут же прицепился к его хвосту, как какой-нибудь вампир, выходя на линию огня. Майкл нырнул под его брюхо и развернул «льюис» на турели, метя вверх, и он шел так близко, что мушка «льюиса» чуть ли не касалась ярко-розового корпуса «альбатроса».

Он выпустил полную очередь в брюхо немца, слегка покачивая крыльями, чтобы пули расходились веером, и «альбатрос» поднялся на хвосте, как загарпуненная акула, а потом упал вперед и понесся прочь в смертельном снижении.

Новичок помахал Майклу, благодаря за спасение, — они почти задевали друг друга крыльями, и Майкл резко подал знак: «Возвращайся на базу!», — а потом показал новичку сжатый кулак: «Сейчас же!»

— Убирайся отсюда, чертов дурак! — закричал он безрезультатно.

Но его искаженное лицо подчеркнуло поданный рукой знак, и новичок развернулся и улетел.

На Майкла уже шел другой «альбатрос», и он снова резко развернулся, поднимаясь выше и мечась из стороны в сторону, стреляя в летящие вокруг мишени, снова разворачиваясь… спасая собственную жизнь. Враги превосходили англичан численностью, примерно шесть или семь к одному, и немецкие пилоты были ветеранами — это становилось ясно по тому, как они управляли крылатыми машинами: быстро, умно и бесстрашно. Оставаться здесь и продолжать сражение было просто глупо. Майкл сумел перезарядить ракетницу и пустил зеленую ракету — сигнал к возвращению на базу. В таких обстоятельствах это был приказ эскадрилье нестись домой со всей возможной скоростью.

Он опять резко развернулся, стреляя в розовый с синим «альбатрос», и увидел, как его пули пронзили капот мотора на несколько дюймов ниже топливного бака.

— Черт побери! Чтоб тебе в ад провалиться! — выругался он.

Они с «альбатросом» повернули в противоположные стороны, и Майклу ничто не мешало направиться к базе.

Он видел, что его оставшиеся в живых пилоты уже удаляются, и он опустил нос желтой машины, чтобы полететь за ними, к хребту и Морт-Ому.

Он еще раз оглянулся, чтобы убедиться, что на хвосте у него никого нет, и в это мгновение увидел Эндрю.

Эндрю находился примерно в тысяче метров справа от Майкла. От основной свалки его отрезали три «альбатроса», и он обстреливал их, действуя одной рукой, но они ускользнули, и он уже готов был лететь домой, как и оставшаяся часть британской эскадрильи.

А потом Майкл посмотрел вверх, в небо над Эндрю, и понял, что не все немецкие «альбатросы» участвовали в первой волне атаки. Еще шесть самолетов прятались за облаками, и вел их тот единственный самолет, что был целиком выкрашен в алый цвет, от носа до хвоста, от одного конца крыльев до другого. Эти самолеты выжидали, наблюдая за тем, куда повернет стычка, чтобы появиться в нужный момент. Они представляли собой вторые челюсти ловушки — и Майкл знал, кто именно ведет алый «альбатрос». Это была живая легенда обеих линий фронта, потому что он сбил уже больше тридцати самолетов союзников. Этого человека называли Красным Бароном Германии.

Союзники старались противостоять этой легенде, так и эдак пятная невидимый образ, созданный бароном Манфредом фон Рихтгофеном, называя его трусом и гиеной; дескать, тот умножал свои победы, избегая стычек на равных и выбирая для нападения новичков, отставшие или уже пострадавшие самолеты.

Возможно, в этом содержалась какая-то правда, потому что сейчас немец кружил над местом сражения, как алый стервятник, а против него, ниже, был только Эндрю, одинокий и уязвимый. Его ближайший товарищ, Майкл, оказался в тысяче метров в стороне, и к тому же Эндрю, похоже, еще не заметил новой угрозы. Алая машина ринулась на него сверху, ее акулий нос метил прямо в Эндрю. Пятеро ветеранов боевого немецкого подразделения следовали за ведущим.

Не думая ни мгновения, Майкл начал разворот, который должен был привести его на помощь Эндрю, а потом руки и ноги без участия сознания не допустили этого, и желтый SE5a продолжал с ревом лететь к укрытию британских линий.

Майкл оглянулся через плечо, и на фоне кружащих аэропланов возникло прекрасное лицо Сантэн, ее огромные глаза были полны слез, а ее шепот зазвучал в его голове громче орудий и грохота мотора: «Поклянись, что ты придешь, Майкл!»

Слова Сантэн продолжали звенеть в его ушах, пока Майкл наблюдал, как немцы пронеслись над одинокой машиной Эндрю, но тот снова чудесным образом уцелел в этой смертельной волне и развернулся навстречу атакующим.

Майкл пытался заставить себя повернуть желтый SE5a, но руки ему не повиновались, а ноги просто застыли на педалях управления рулями. Он видел, что немцы окружили одинокий зеленый самолет, как пастушьи овчарки окружают отбившуюся от стада овцу, загоняя Эндрю под перекрестный огонь.

Он видел, как Эндрю их обстреливает, демонстрируя потрясающую храбрость и летное искусство, отбивая каждую новую атаку, заставляя отступить то одного немца, то другого, но тут же по обе стороны от него появлялись другие, паля в него из своих «шпандау».

А потом Майкл увидел, что пулеметы Эндрю умолкли. В «льюисе» кончились патроны, и Майкл знал, что перезарядка требует много времени. А «виккерс» явно перегрелся, его заклинило. Эндрю стоял в кабине, колотя по казенной части пулемета в попытке привести его в чувство, а красный «альбатрос» фон Рихтгофена уже резко опускался на линию огня позади Эндрю.

— О боже, нет! — услышал Майкл собственное бормотание.

Но он все равно летел навстречу спасению, и собственная трусость потрясала его так же, как очевидная судьба Эндрю.

Потом случилось еще одно чудо: красный «альбатрос», не открывая огня, слегка повернул и мгновение-другое летел на одном уровне с зеленым SE5a.

Фон Рихтгофен, должно быть, увидел, что Эндрю безоружен, и не захотел убивать беспомощного человека. Когда он пролетал всего в нескольких футах от кабины, в которой Эндрю сражался с заглохшим «виккерсом», немец вскинул руку в коротком салюте — отдавая дань уважения храброму врагу, — а потом повернул и пустился в погоню за другими британскими SE5a.

— Хвала Всевышнему… — прохрипел Майкл.

Все звено фон Рихтгофена повернуло вслед за ним.

Нет, не всё.

Остался один «альбатрос», которого не тронуло происшедшее. Это была небесно-голубая машина, крылья которой были раскрашены в черно-белую клетку на манер шахматной доски. Этот самолет вышел на линию огня за спиной Эндрю, заняв позицию, оставленную Красным Бароном, — и Майкл услышал дробный стук его «шпандау».

Пламя вспыхнуло огромным шаром вокруг силуэта головы и плеч Эндрю, когда взорвался топливный бак. Огонь, самый страшный кошмар авиаторов, охватил Эндрю, и Майкл увидел, как он поднялся из пляшущих языков пламени, как почерневшее, обожженное насекомое, и выпрыгнул из кабины. Он не желал сгореть заживо и предпочел быструю смерть от падения.

Зеленый шарф на шее Эндрю горел, и гирлянда огня окружала его, пока тело набирало скорость, но потом пламя загасило ветром. Эндрю переворачивался в воздухе с раскинутыми крестом руками и ногами, быстро удаляясь. Майкл потерял его из виду задолго до того, как Эндрю ударился о землю в десяти тысячах футов внизу.

— Черт побери, во имя всего святого, кто-нибудь может объяснить, как этот фон Рихтгофен оказался в нашем секторе? — кричал Майкл на адъютанта эскадрильи. — В этой армии что, нет вообще никакой чертовой разведки? Кто в дивизии ответит за смерть Эндрю и еще шести человек, которых мы сегодня потеряли?

— Это просто несправедливо, старина, — бормотал адъютант, попыхивая трубкой. — Вы ведь знаете, как действует этот тип, фон Рихтгофен. Он как блуждающий огонек, только и всего.

Действительно, Красный Барон разработал особую стратегию: он ставил свои самолеты на большие открытые грузовики и перебрасывал чуть ли не всю эскадрилью «Ягдстаффель» в разные места вдоль линии фронта. И со своим звеном появлялся там, где его ждали меньше всего, творя безжалостную казнь не ожидавших ничего подобного союзников — несколько дней или неделю, — а потом снова исчезал.

— Я звонил в штаб дивизии сразу, как только приземлились первые из наших самолетов, но они и сами только что получили первые сообщения разведки. Они думают, что фон Рихтгофен и его акулы временно разместились на старом полевом аэродроме к югу от Дуэ…

— О да, нам от этого много пользы, после смерти Эндрю!

Едва Майкл успел это произнести, как на него наконец обрушился весь ужас произошедшего; руки его задрожали. Он почувствовал, как у него нервно дернулась щека. Ему пришлось отвернуться к маленькому окну коттеджа, который адъютант использовал как офис эскадрильи. Адъютант за его спиной молчал, давая Майклу время совладать с собой.

— Старый полевой аэродром у Дуэ…

Майкл сунул руки в карманы, стараясь унять дрожь, и постарался прогнать из головы воспоминания об Эндрю, чтобы вместо того подумать о технической стороне дела.

— Эти их новые орудийные позиции… должно быть, им пришлось передвинуться, чтобы прикрывать «Ягдстаффель» и фон Рихтгофена…

— Майкл, вы будете командовать эскадрильей — по крайней мере, до тех пор, пока в дивизии не подтвердят это или не назначат другого командира.

Майкл повернулся к нему, все так же держа руки в карманах, и кивнул, не доверяя своему голосу.

— Вам придется составить новое расписание полетов, — мягко подсказал адъютант.

Майкл слегка качнул головой, как будто стараясь прояснить мысли.

— Мы не можем теперь высылать малые силы, — сказал он. — Не можем, пока эти лихачи поблизости. А это значит, что мы не в состоянии обеспечить прикрытие назначенного нам сектора в течение целого дня.

Адъютант кивнул, соглашаясь. Было очевидно, что поднимать в воздух одинокие самолеты самоубийственно.

— Какие у нас остались силы? — резко спросил Майкл.

— В данный момент восемь… четыре машины слишком пострадали. Если и дальше так пойдет, то, боюсь, апрель будет чертовски кровавым.

— Хорошо, — кивнул Майкл. — Мы изменим расписание. Сегодня мы сможем сделать еще только два разведывательных вылета. Все восемь самолетов. В обед и в сумерки. И новичков по возможности лучше оставлять в запасе.

Адъютант делал заметки в блокноте, а Майкл сосредоточился на своих новых обязанностях, и дрожь в руках утихла, смертельная бледность сошла с лица.

— Позвоните в штаб дивизии и предупредите их, что мы не сможем должным образом прикрывать наш сектор. Спросите, когда нам ждать подкрепления. Скажите, что примерно шесть новых батарей были переведены в… — Майкл прочитал заметки на карте в своем планшете. — И скажите им, что я заметил изменения в конструкции «альбатросов». — Он объяснил, как именно был перемещен радиатор мотора. — Скажите еще, что в эскадрилье Рихтгофена примерно шестьдесят таких новых «альбатросов». Когда все сделаете, зайдите ко мне, составим новое расписание. Но предупредите парней, что в полдень будет вылет всем составом. А теперь мне нужно побриться и принять душ.

К счастью, до конца дня у Майкла практически не было времени размышлять о смерти Эндрю. Он вылетел на разведку дважды, с остатками пострадавшего летного отряда; и хотя все знали о присутствии в их секторе немецких акул, что сильно действовало на нервы, патрули прошли без каких-либо событий. Они не видели ни одной вражеской машины.

Когда самолеты приземлились в последний раз, уже в сумерках, Майкл прихватил бутылку рома и пошел туда, где Мак и его команда механиков в свете фонарей трудились над разбитыми SE5a. Майкл провел с ними часок, ободряя как мог, потому что люди тревожились и были подавлены из-за дневных потерь, и в особенности все горевали из-за смерти Эндрю, которого все просто боготворили.

— Он был отличным парнем…

Мак, в черной смазке до самых локтей, поднял голову над мотором, в котором копался, и взял жестяную кружку с ромом, протянутую ему Майклом.

— Он был по-настоящему хорошим парнем, наш майор. — Мак говорил от имени всей команды. — Таких, как он, не часто найдешь, это точно.

Майкл потащился обратно через фруктовый сад; поглядывая сквозь ветки деревьев вверх, на небо, он видел звезды. Завтра снова должна быть летная погода… а Майкл отчаянно боялся.

— Я потерял кураж, — прошептал он. — Нервы сдали. Я трус, и моя трусость убила Эндрю.

Это понимание весь день пряталось в глубине его разума, но Майкл подавлял его. А теперь, когда он посмотрел правде в глаза, оно стало подобно охотнику, ищущему скрывшегося раненого леопарда. Он знал, что зверь где-то здесь; но когда они оказывались нос к носу, человек мгновенно слабел от страха.

— Трус! — громко произнес Майкл, хлеща себя этим словом.

Он вспомнил улыбку Эндрю и его шотландский берет, лихо сидящий на голове…

«В чем дело, мой мальчик?» — почти услышал Майкл голос Эндрю, и тут же увидел его летящим с неба на землю, с горящим зеленым шарфом на шее…

Руки Майкла снова задрожали.

— Трус! — повторил он.

Его охватила такая сильная боль, что ее невозможно было вынести в одиночку, и он поспешил к столовой, настолько ослепленный чувством вины, что ничего не видел перед собой и то и дело спотыкался.

Адъютант и пилоты, некоторые до сих пор в летном обмундировании, ждали Майкла. Долгом старшего офицера было начать поминальный ритуал. На столе в центре столовой стояли семь бутылок виски с черными этикетками «Джонни Уокер» — по одной на каждого из отсутствующих.

Когда Майкл вошел в комнату, все встали — не ради него, а отдавая последнюю дань уважения погибшим.

— Ладно, джентльмены, — сказал Майкл. — Давайте проводим их в последний путь.

Самый младший по званию открыл одну из бутылок. Черные этикетки соответствовали ритуалу. Он подошел к Майклу и наполнил его стакан, потом обошел остальных, по старшинству. Все держали полные до краев стаканы и ждали, пока адъютант, все так же с вересковой трубкой в зубах, сядет к древнему пианино в углу столовой и начнет наигрывать первые аккорды «Похоронного марша» Шопена. Офицеры двадцать первой эскадрильи стояли, постукивая донышками стаканов по столешницам и барной стойке в такт музыке, а один-два тихо напевали.

На стойке бара лежали личные вещи погибших пилотов. После ужина их собирались продать на аукционе, и пилоты эскадрильи готовы были заплатить неслыханную цену, чтобы появилась возможность послать хоть несколько гиней новым вдовам или горюющим матерям. Здесь были и клюшки для гольфа, принадлежавшие Эндрю, — Майкл никогда не видел, чтобы Эндрю ими пользовался, — и его удочка для ловли форели… Горе снова нахлынуло на Майкла, и он стукнул стаканом по стойке с такой силой, что виски выплеснулся через край, а глаза защипало. Майкл вытер их рукавом.

Адъютант доиграл марш, встал и поднял свой стакан. Никто не произнес ни слова, все просто подняли свои стаканы, на несколько секунд погрузившись в собственные мысли, а потом выпили до дна.

Младший офицер тут же наполнил стаканы снова. Нужно было выпить все семь бутылок, это составляло часть традиции. Майкл не ужинал, но стоял у бара, помогая справиться со всеми бутылками. Он был все так же мрачен, и спиртное, похоже, никак не действовало на него.

«Должно быть, я в итоге стану алкоголиком, — думал он. — Эндрю всегда говорил, что у меня к этому большая склонность».

Но виски ничуть не приглушал боль, которая вспыхивала вместе с именем Эндрю.

Он выложил по пять гиней за каждую из клюшек Эндрю и за форелевую удочку фирмы «Харди». К тому времени все семь бутылок опустели. Он заказал еще бутылку для себя и ушел в свою палатку. Сел на койку, положив удочку на колени. Эндрю когда-то хвастал, что добыл ею лосося в пятьдесят фунтов, а Майкл называл его лжецом. «Ох, ни во что ты не веришь!» — серьезно укорял его Эндрю.

— Я всегда в тебя верил… — Майкл осторожно погладил старую удочку и выпил прямо из бутылки.

Немного позже к нему заглянул Биггс.

— Поздравляю с победой, сэр.

Трое пилотов подтвердили, что Майкл сбил розовый «альбатрос».

— Биггс, могу я попросить об услуге?

— Конечно, сэр.

— Уйди отсюда!

Бутылка опустела лишь на четверть, когда Майкл, все еще в летной одежде, потащился туда, где стоял мотоцикл Эндрю. Езда в холодную ночь отрезвила его, но теперь он чувствовал себя хрупким, как старое стекло. Остановившись позади амбара, он пошел в соломенное гнездо, чтобы подождать.

Часы, отмечаемые боем на церкви, тянулись медленно, и с каждым из них потребность увидеть Сантэн росла, пока не стала почти невыносимой. Каждые полчаса Майкл подходил к дверям амбара и всматривался в темную низину, прежде чем вернуться к своей бутылке среди одеял.

Он понемножку глотал виски, а в его памяти снова и снова прокручивались те последние секунды сражения, в которые Эндрю снова и снова умирал, — как заевшая граммофонная пластинка.

Майкл пытался отогнать это видение, но не мог. Он просто вынужден был опять и опять видеть агонию Эндрю.

— Где же ты, Сантэн? Ты так мне нужна!

Он жаждал ее, но она не приходила, и Майкл снова видел небесно-голубой «альбатрос» с черно-белыми клетками на крыльях, падающий сверху позади зеленого самолета Эндрю, и снова перед ним мелькало бледное лицо Эндрю, когда он оглядывался и видел, как «шпандау» открывает огонь. Майкл закрывал глаза и прижимал к ним пальцы, пока боль не прогоняла картину.

— Сантэн, — шептал он, — пожалуйста, приди!

Церковные часы пробили три, бутылка опустела.

— Она не придет.

Наконец признав это, Майкл, пошатываясь, подошел к двери амбара и посмотрел на ночное небо… он теперь знал, что должен сделать, чтобы искупить свою вину, свой позор.

Уменьшившаяся эскадрилья вылетела на утреннее патрулирование в сером полусвете. Хэнк Джонсон теперь оказался вторым по старшинству.

Майкл слегка повернул, как только они оказались над деревьями, и полетел к холму за особняком. Он почему-то знал, что Сантэн не будет там этим утром, но все равно поднял на лоб очки, ища ее взглядом.

Холм был пуст, и Майкл даже не оглянулся.

«А ведь сегодня день моей свадьбы, — подумал он, оглядывая небо над холмами. — А мой шафер мертв, а моя невеста…»

Он не закончил эту мысль.

За ночь снова набежали тучи. Плотный облачный шатер на высоте в двенадцать тысяч футов, темный и грозный, протянулся сплошной массой до всех горизонтов. Под ним клубились растрепанные серые облака, создававшие слой толщиной от пятисот до тысячи футов.

Майкл повел эскадрилью сквозь прореху в этом неплотном слое, и машины выровнялись под верхним пологом туч. В небе под ними самолетов не было. Новичку показалось бы невозможным, что два больших воздушных формирования, патрулирующие одну и ту же территорию, искали бы друг друга, но не могли найти. Однако небо было таким глубоким и широким, что шансов на встречу оставалось немного, если только одна из эскадрилий не знала точно, где должна оказаться другая в определенное время.

Продолжая оглядывать все вокруг, Майкл сунул свободную руку в карман летной шинели и удостоверился, что пакет, который он приготовил перед вылетом, никуда не делся.

«Черт, мне бы не помешало выпить», — подумал он.

Во рту у него пересохло, в голове засела тупая боль. Глаза воспалились, но видел Майкл все так же ясно.

Он облизнул сухие губы.

«Эндрю постоянно говорил, что только созревшие выпивохи могут пить с похмелья. Жаль только, что у меня не хватило храбрости и здравого смысла прихватить с собой бутылку».

Сквозь прорехи между облаками под собой он непрерывно осматривал позиции эскадрильи. Майкл знал каждый дюйм назначенной им территории, как фермер знает свою землю.

Когда они добрались до внешней границы, Майкл развернулся, и остальные повернули за ним. Он посмотрел на свои часы. Одиннадцать минут спустя он увидел поворот реки и специфические очертания деревьев, что дало ему точную привязку к местности.

Он чуть-чуть снизил подачу топлива, и его желтая машина поплыла, замедлив ход, пока Майкл не оказался крылом к крылу с Хэнком Джонсоном. Он посмотрел на техасца и кивнул. Свой замысел он обсудил с Хэнком перед вылетом, и Хэнк пытался отговорить его. Хэнк скривил губы, как будто откусил кусок зеленой хурмы, выражая неодобрение, но потом приподнял бровь — это легкое движение, казалось, вместило всю усталость от войны — и махнул рукой, отпуская Майкла.

Майкл еще немного убавил ход и отстал от эскадрильи. Хэнк повел всех на восток, но Майкл повернул на север и начал снижаться.

Через несколько минут его команда исчезла в бескрайнем небе, и Майкл остался один. Он продолжал снижаться, пока не добрался до нижнего слоя рваных облаков, а потом использовал их как прикрытие. Ныряя в них и снова выходя из холодных влажных клубов, всматриваясь вниз между ними, он пересек линию фронта в нескольких милях к югу от Дуэ, а потом высмотрел новые орудийные позиции немцев на краю леса.

Старый полевой аэродром был отмечен на его летной карте. Но Майкл мог заметить его и с расстояния в четыре мили, а то и больше, потому что следы шасси германских «альбатросов» на полосах отчетливо виднелись во влажном торфе. В двух милях дальше он увидел немецкие самолеты, стоявшие вдоль опушки леса, а среди деревьев за ними выстроились аккуратным рядом палатки и передвижные ангары.

Внезапно раздался хлопок, потом треск взрыва, и противовоздушный снаряд взорвался немного выше и впереди Майкла. Это было похоже на созревшую коробочку хлопка, внезапно открывшуюся и рассыпавшую вокруг себя белый пух, и выглядело обманчиво милым в приглушенном свете под облаками.

— С добрым утром, зенитки! — мрачно приветствовал снаряд Майкл.

Это был выстрел для определения дистанции, и за ним тут же последовал грохот полноценного залпа. Воздух вокруг Майкла запестрел взрывами шрапнели.

Майкл опустил нос самолета, позволив скорости увеличиться, и стрелка тахометра перед ним быстро поползла к красному сектору. Майкл сунул руку в карман, достал обернутый брезентом пакет и положил его на колени.

Лес и земля стремительно неслись к нему, желтый самолет оставлял за собой длинный хвост взрывающейся шрапнели. В двух сотнях футов над верхушками деревьев Майкл выровнял машину, теперь аэродром был прямо перед ним. Майкл видел разноцветные самолеты, стоявшие длинным рядом, их акульи носы смотрели вверх, на него. Майкл искал взглядом небесно-голубую машину с клетчатыми крыльями, но не мог найти.

Вдоль края поля началась суета. Немецкие наземные команды, ожидая ливня огня из «виккерса», бежали в лес, а отдыхавшие пилоты, на ходу пытаясь натянуть на себя летные куртки, спешили к самолетам. Конечно, они должны были понимать, что совершенно бессмысленно пытаться перехватить британскую машину, тем не менее хотели попробовать.

Майкл уже летел на линии огня. Немецкие самолеты были перед ним, рядом толпились пилоты, и Майкл невесело улыбнулся, беря их в прицел «виккерса».

В сотне футов над землей он опять выровнялся, отпустил гашетку пулемета и взял пакет. Пролетая над серединой немецкого ряда, он наклонился из кабины и выбросил пакет наружу. Лента, которую он привязал к нему, размоталась в потоке воздуха и унесла пакет к краю поля аэродрома.

Когда Майкл открыл дроссель и снова пошел вверх, к облачному слою, он посмотрел в зеркало над головой и увидел, что один из немецких пилотов наклонился к пакету, — и снова SE5a начал метаться вверх и вниз, вправо и влево, уходя от огня зениток, а позади него продолжали взрываться снаряды. Через несколько секунд он уже скрылся в гуще облаков, его орудия остались холодными, не сделав ни единого выстрела, а в нижних крыльях появилось несколько дыр от шрапнели.

Он повернул к Морт-Ому. И думал по пути о сброшенном им пакете.

Предыдущей ночью он оторвал длинную полосу от одной из своих старых рубашек, чтобы использовать ее как маркер, и утяжелил пакет, вложив в него горсть патронов. Потом зашил свое рукописное послание в другой конец полосы.

Сначала Майкл подумывал о том, чтобы написать свое послание на немецком, но потом признал, что его немецкий никуда не годится. А в эскадрилье фон Рихтгофена наверняка найдется кто-нибудь, знающий английский и способный перевести текст.

Немецкому летчику на голубом «альбатросе»

с крыльями в черно-белую клетку.

Сэр,

безоружный и беспомощный британский авиатор, которого Вы сознательно убили вчера, был моим другом.

Сегодня между 16:00 и 16:30 я буду патрулировать над деревнями Кантен и Обиньи-о-Бак на высоте 8000 футов.

Я летаю на разведчике SE5a желтого цвета.

Надеюсь повстречаться с Вами.

Остальные самолеты уже приземлились, когда Майкл вернулся на базу.

— Мак, я, похоже, подхватил немного шрапнели.

— Я заметил, сэр. Не беспокойтесь, исправим в одно мгновение.

— Я не стрелял сегодня, но еще раз наладь прицелы, ладно?

— На пятьдесят ярдов?

Мак спрашивал о расстоянии, на котором должен был сходиться огонь из обоих пулеметов, «льюиса» и «виккерса».

— Сделай тридцать, Мак.

— Очень уж близко, сэр. — Мак присвистнул сквозь зубы.

— Надеюсь, что так. Кстати, Мак, у него хвост немного зависает. Отрегулируй, ладно?

— Все будет сделано, сэр, — пообещал Мак.

— Спасибо, Мак.

— Врежьте этим ублюдкам за мистера Эндрю, сэр.

Майкла уже ждал адъютант.

— У нас снова полный состав, Майкл. Двенадцать в боевом расписании.

— Хорошо. Хэнк возьмет полуденный патруль, а я вылечу в пятнадцать тридцать девять один.

— Один?

От удивления адъютант даже вынул изо рта трубку.

— Один, — подтвердил Майкл. — Потом вся эскадрилья отправится в сумерки, как обычно.

Адъютант сделал запись в своем планшете.

— Кстати, вам сообщение от генерала Кортни. Он постарается присутствовать на церемонии сегодня вечером. И думает, что ему это почти наверняка удастся.

Майкл улыбнулся в первый раз за весь день. Ему отчаянно хотелось, чтобы Шон Кортни присутствовал на его свадьбе.

— Надеюсь, вы тоже сможете, Боб.

— Не сомневайтесь. Вся эскадрилья будет. Дождаться не можем.

Майклу отчаянно хотелось выпить. Он пошел к столовой.

«Черт, ведь уже восемь утра», — подумал он и остановился.

Он чувствовал себя хрупким и пересохшим; виски мог бы вернуть его телу жизненные соки и тепло, и Майкл ощутил, как у него даже руки задрожали от жажды. Ему потребовалось все его мужество, чтобы повернуть от столовой к своей палатке. Потом он вспомнил, что не спал прошлой ночью.

Биггс сидел на упаковочном ящике перед палаткой, начищая ботинки Майкла, но сразу вскочил; лицо его ничего не выражало.

— Хватит уже! — улыбнулся ему Майкл. — Прости за вчерашнее, Биггс. Чертовски грубо с моей стороны. Я не хотел…

— Я знаю, сэр. — Биггс расслабился. — Я то же самое чувствую из-за нашего майора.

— Биггс, разбуди меня в три. Мне нужно немножко вздремнуть.

Но разбудил его не Биггс, а крики наземных команд, топот шагов, низкий рев зениток вдоль края фруктового сада и гул мотора «мерседес» над головой.

Майкл выбрался из палатки, встрепанный, с налитыми кровью глазами, все еще полусонный.

— Какого черта происходит, Биггс?

— Немец, сэр… прямо над самой базой пронесся.

Другие пилоты и механики кричали среди деревьев, спеша к краю поля.

— Он даже не выстрелил.

— Ты его видел?

— «Альбатрос», сэр. Голубой, с черно-белыми крыльями. Этот дьявол чуть не снес крышу столовой. И что-то сбросил… Боб подобрал.

Майкл снова нырнул в палатку и быстро надел куртку и теннисные туфли. Выбегая наружу, он услышал, как два или три самолета заводят моторы. Кто-то из его собственных пилотов намеревался пуститься в погоню за наглецом.

— Остановите их, никому не взлетать! — закричал Майкл.

Он еще не дошел до офиса адъютанта, как моторы умолкли, подчиняясь его приказу.

У дверей собрались несколько любопытствующих пилотов, и Майкл протолкался вперед как раз в тот момент, когда адъютант развязал шнурок, стягивавший холщовый мешок, который был сброшен с немецкой машины. Хор вопросов, комментариев и предположений мгновенно затих, когда все поняли, что находится в мешке. Адъютант осторожно пропустил между пальцами полоску зеленого шелка. В ней виднелись прожженные дыры, она была испачкана засохшей кровью.

— Шарф Эндрю… — без какой-либо надобности произнес адъютант. — И его серебряная фляжка…

Серебро было сильно помято, но крышка отсвечивала золотом, когда адъютант поворачивал фляжку в руках, а содержимое тихонько булькало. Он отложил фляжку в сторону и по одному достал другие предметы из мешка: наградные ленточки Эндрю, янтарный мундштук, пружинную монетницу, в которой остались три монеты, его бумажник из свиной кожи… Из бумажника выпала фотография родителей Эндрю, стоявших перед замком.

— Что это? — Адъютант поднял коричневый конверт из толстой блестящей бумаги, запечатанный восковой печатью. — Адресовано… — Он прочитал надпись на конверте. — Адресовано пилоту на желтом SE5a.

Адъютант изумленно посмотрел на Майкла.

— Это же ты, Майкл… что за черт?

Майкл забрал у него конверт и ногтями сорвал печать.

Внутри лежал единственный листок первоклассной бумаги. Письмо было написано от руки; и хотя почерк явно был континентальным, потому что заглавные буквы выглядели готическими, сам текст свидетельствовал, что автор безупречно владеет английским.

Сэр,

Ваш друг, лорд Эндрю Киллигерран, был сегодня утром похоронен на кладбище протестантской церкви у Дуэ. Эскадрилья «Ягдстаффель» отдала ему воинские почести.

Имею честь сообщить Вам и в то же время напомнить, что никакая смерть во время войны не является намеренным убийством. Цель войны — уничтожать врага всеми возможными средствами.

С нетерпением жду встречи с Вами.

Отто фон Грим, подразделение «Яста-2», у Дуэ.

Все выжидающе смотрели на Майкла, когда он складывал письмо и прятал его в карман.

— Они нашли тело Эндрю, — тихо сказал Майкл. — И он сегодня утром похоронен у Дуэ с полными воинскими почестями.

— Чертовски достойно с их стороны, — пробормотал кто-то из пилотов.

— Да, для гансов достойно, — сказал Майкл и повернулся, чтобы уйти.

— Майкл, — остановил его адъютант, — думаю, Эндрю хотелось бы, чтобы вот это осталось тебе.

Он протянул Майклу серебряную фляжку.

Майкл медленно повернул ее в руках. Металл, скорее всего, помялся при ударе о землю, подумал он и содрогнулся.

— Да, — кивнул он. — Я позабочусь об этом ради него.

Повернувшись к двери, он прошел сквозь группу молчащих офицеров.

Биггс помог ему одеться даже с большим вниманием к деталям, чем обычно.

— Я в них втер побольше жира, сэр, — сообщил он, помогая Майклу надеть ботинки из мягкой кожи антилопы куду.

Майкл словно не услышал его замечания. После суматохи, поднятой появлением немецкого самолета, он еще немного полежал, но заснуть так и не сумел. И все же он ощущал спокойствие, даже безмятежность.

— О чем ты, Биггс? — рассеянно спросил он.

— Я сказал, что подготовил вашу парадную форму, все будет сделано, когда вы вернетесь… И я договорился с поваром, он обеспечит вам добрых пять галлонов горячей воды для ванны.

— Спасибо, Биггс.

— Такое не каждый день случается, мистер Майкл.

— Это верно, Биггс, одного раза на всю жизнь достаточно.

— Уверен, сэр, вы и та юная леди будете очень счастливы. Мы с моей миссус поженились давно, в июне двадцать два года исполнится, сэр.

— Это очень давно, Биггс.

— Надеюсь, вы побьете мой рекорд, мистер Майкл.

— Постараюсь.

— И вот еще что, сэр… — Биггс смутился, не отрывая взгляда от шнуровки ботинок. — Не следует летать в одиночку, сэр. Опасно, сэр; надо бы взять с собой хотя бы мистера Джонсона, уж вы меня простите, сэр… я понимаю, не мое дело рассуждать об этом…

Майкл на мгновение опустил руку на плечо Биггса. Он никогда прежде такого не делал.

— Подготовь ванну к тому времени, когда я вернусь, — сказал он, вставая.

Биггс посмотрел ему вслед, когда Майкл, нагнувшись, выходил из палатки, и не попрощался с ним, и не пожелал удачи, хотя ему стоило немалых усилий удержаться от этого, а потом поднял сброшенную Майклом куртку и сложил ее с особым усердием.

Когда мотор «вулзли» чихнул, Майкл увеличил зажигание, и тот наконец ровно загудел. Потом Майкл внимательно прислушивался к нему секунд тридцать, прежде чем посмотреть на Мака, стоявшего на крыле рядом с кабиной; волосы Мака взлетали над головой в потоке воздуха от пропеллера.

— Отлично, Мак! — крикнул Майкл.

Мак усмехнулся:

— Задайте им перца, сэр!

Он спрыгнул вниз, чтобы убрать из-под передних колес упоры.

Майкл инстинктивно глубоко вздохнул, словно намеревался нырнуть в одну из прохладных глубоких заводей Тугелы, а потом открыл дроссель, и большая машина покатила вперед.

Холм за особняком снова оказался пуст, но Майкл и не ожидал ничего другого. Он поднял нос машины, чтобы набрать высоту, но тут же передумал, снова его опустил и провел самолет небольшим кругом, почти касаясь крыльями вершин дубов.

Он вышел из поворота, когда особняк находился точно впереди, и пронесся мимо него на высоте черепичной крыши. Он не заметил никаких признаков жизни; снова развернулся, описывая «восьмерку», и полетел вокруг особняка, все так же низко.

На этот раз он увидел движение. Одно из окон нижнего этажа, рядом с кухней, резко распахнулось. Кто-то замахал из него желтым лоскутом, но Майкл не смог рассмотреть, кто это был.

Он опять вернулся, и на этот раз его шасси почти коснулись каменной стены, что окружала огород Анны. И увидел в окне Сантэн. Он не мог ошибиться, это были ее пышные темные волосы и огромные глаза. Высунувшись из окна как можно дальше, она что-то кричала и размахивала желтым шарфом, который был на ней в тот день, когда они летали на встречу с Шоном Кортни.

Когда Майкл опять поднял нос самолета и открыл дроссель, чтобы подняться в небо, он чувствовал себя обновленным. Равнодушие, охватившее его, испарилось, и он наполнился энергией и жизненной силой. Он видел ее, и теперь все будет в порядке.

— Это был Майкл! — радостно закричала Сантэн, поворачиваясь от окна к Анне, сидевшей на кровати. — Я его видела, Анна, это точно был он! О, как же он красив… и он прилетел, чтобы найти меня, несмотря на папу!

Лицо Анны сморщилось и покраснело от неодобрения.

— Это дурная примета, жених не должен видеть невесту в день свадьбы!

— Ах, ерунда, Анна, ты иногда говоришь такие глупости! О, Анна, как же он красив!

— А ты не будешь красивой, если мы не закончим все к вечеру.

Сантэн подхватила юбку и устроилась на кровати рядом с Анной. Она положила на колени полосу старинных кружев цвета слоновой кости, потом поднесла иголку ближе к свету и прищурилась, вдевая в нее нитку.

— Я вот что решила, — сообщила она Анне, возобновляя работу над подолом свадебного платья. — Я буду рожать только сыновей, не меньше шести, и никаких девочек. Быть девочкой так скучно, я не желаю такого ни одному из моих детей. — Она сделала дюжину стежков и остановилась. — Я так счастлива, Анна, и так взволнована… Как ты думаешь, генерал приедет? И когда, как тебе кажется, кончится эта глупая война, чтобы мы с Майклом могли уехать в Африку?

Слушая ее болтовню, Анна слегка повернула голову, чтобы спрятать нежную улыбку.

Желтый SE5а мощно врезался в мягкое серое брюхо неба. Майкл выбрал один из разрывов в нижнем слое облаков и быстро пронесся сквозь него, очутившись в открытом воздушном коридоре. Выше над ним висела все та же крыша сплошной облачности, но внизу воздух оставался прозрачным как кристалл. Когда альтиметр показал восемь тысяч футов, Майкл выровнялся. Он находился в чистом пространстве, на равном удалении от облаков над ним и под ним, но в разрывы нижнего слоя мог различать ориентиры на земле.

Деревни Кантен и Обиньи-о-Бак были пусты, представляя собой картину полной разрухи. Лишь несколько каминных труб пережили волны войны, прокатившиеся над ними в одну и в другую стороны. Они торчали из влажной истерзанной земли, как могильные монументы.

Две эти деревни находились в четырех милях друг от друга; дорога, некогда соединявшая их, была полностью уничтожена, и передовые извивались по коричневым полям между ними, как парочка издыхающих гадюк. Воронки снарядов, наполненные стоялой водой, таращились на Майкла, как глаза слепца.

Майкл посмотрел на часы. Было без четырех минут четыре. Его взгляд снова устремился в пустое небо. Он по одной отвел руки от рычагов управления, сгибая и разгибая пальцы и в то же время энергично шевеля пальцами ног в мягких ботинках, чтобы расслабить их, как бегун перед выстрелом стартового пистолета. Он обеими руками потянулся к гашеткам пулеметов, проверяя регулировку. Потом дал по короткой очереди из каждого и кивнул, подув на скрытые перчаткой пальцы правой руки.

— Мне нужно выпить, — сказал он себе и достал из кармана фляжку Эндрю.

Он набрал в рот виски и немного подержал его во рту, перед тем как проглотить. Огонь вспыхнул в его крови, но Майкл устоял перед искушением выпить еще. Он завинтил крышку и положил фляжку в карман. Коснулся руля левого направления, начиная поворот над площадью патрулирования, и в этот момент заметил далеко впереди, на сером одеяле облаков, черную мошку. Он быстро заморгал, проверяя, не ошибся ли, а дальше уже не спускал с нее глаз.

Другая машина шла на высоте в восемь тысяч футов, точно на той же, на какой шел Майкл, и она быстро приближалась с севера, со стороны Дуэ. Майкл почувствовал, как всплеск адреналина смешивается в его крови с алкоголем. Щеки запылали, внутри все сжалось. Он отпустил дроссель и помчался навстречу мошке.

Благодаря скорости два самолета стремительно сближались, и другая машина чудесным образом увеличилась на глазах у Майкла. Он увидел яркий голубой нос и пропеллер, широко раскинутые большие ястребиные крылья. Он видел верхнюю часть шлема пилота между двумя черными пулеметами «шпандау», установленными на капоте двигателя, и заметил вспышку света на очках противника, когда тот наклонился вперед, чтобы посмотреть в прицелы.

Майкл дал полную скорость, и мотор взревел. Левая рука Майкла держала рычаг управления легко, как художник держит свою кисть, чуть нажимая на нее кончиками пальцев, когда выходил на немца так, чтобы тот очутился точно в центре его двойного прицела, а его правая рука уже тянулась к гашетке.

Его ненависть и его гнев вспыхнули во всю силу при виде врага, и он открыл огонь. Часы битвы в его голове помчались вперед, время замедлилось. Он видел, как дула обоих «шпандау» начали подмигивать ему, выплевывая яркие искры выстрелов, мигающих красным, как Марс в безлунную ночь. Он целился в голову противника, жал на триггер и чувствовал, как самолет словно пульсирует, когда его орудия содрогаются и грохочут.

Мысль о том, чтобы прервать эту лобовую атаку, даже не приходила в голову Майкла. Он был полностью поглощен своей целью, стараясь направить поток пуль в лицо немца, вырвать ему глаза, заставить его мозг вылететь из черепа. Он ощущал, что пули «шпандау» врезаются в корпус его самолета, рвут ткань крыльев, слышал, как они пролетают над его головой с резким шипением, как саранча, но не обращал на них внимания.

Он видел, что одна из его собственных пуль вышибла белые щепки из пропеллера немца, и понял, что отклонился от истинной цели. Два самолета готовы были столкнуться, и Майкл приготовился к этому, не отрывая руки от гашетки и не делая попытки свернуть в сторону.

А потом «альбатрос» резко взял вверх, в последний миг избежав катастрофы, сильно наклонившись вправо. Резкий удар встряхнул SE5a. Два крыла задели друг друга. Майкл увидел полосу оторванной ткани, летевшую за концом крыла. Он ударил по рулю направления, бросая SE5a в тот плоский скользящий разворот, на который был способен только этот самолет. Почувствовал, как крылья сгибаются от напряжения, и вот он уже мчался в обратную сторону. «Альбатрос» был впереди, но вне досягаемости огня.

Майкл попытался выжать из машины больше скорости, но самолет уже шел на пределе, а «альбатрос» по-прежнему уходил от него.

Потом немец повернул влево, и Майкл последовал за ним. Они стали резко подниматься, почти вертикально идя вверх, и скорость обеих машин начала падать, но теперь SE5a терял ее быстрее.

«Это же не тот „альбатрос“», — вдруг потрясенно осознал Майкл, увидев, что изменилось не только положение радиатора.

Он сражался с новым типом самолета, модернизированным, более быстрым и мощным, чем даже его собственный SE5a.

Майкл видел широкий размах черно-белых клетчатых крыльев, видел, как немецкий пилот вытягивает шею, чтобы увидеть противника в своем зеркале, и попытался резко взять вправо по короткой дуге.

Немец бросил «альбатрос» в крутой разворот и понесся обратно на Майкла, поливая его огнем своих «шпандау»; на этот раз Майкл был вынужден отступить перед массой и скоростью немца.

В критическое мгновение, когда Майкл завис в повороте, его скорость упала, что позволило немцу догнать его и сесть ему на хвост. Немец был отличным пилотом, и у Майкла похолодело внутри, когда он понял это. Он повел самолет вниз, чтобы увеличить скорость, и одновременно бросил свой SE5a в вертикальный поворот. «Альбатрос» не отставал, поворачивая вместе с ним, так что они закружили друг возле друга, как две планеты на постоянных орбитах.

Майкл посмотрел на вражеского пилота. Немец тоже смотрел на него, летные очки придавали ему вид страшный, нечеловеческий. А потом Майкл вдруг заметил за ярким голубым фюзеляжем, выше облачного покрова, маленькую движущуюся точку.

На мгновение у него остановилось сердце, а кровь словно сгустилась и замедлила движение по венам; затем сердце подпрыгнуло, как испуганный зверь, и помчалось куда-то, а воздух с шипением вырвался из горла.

«Имею честь сообщить Вам и в то же время напомнить, — написал ему немец, — что никакая смерть во время войны не является намеренным убийством. Цель войны — уничтожать врага всеми возможными средствами».

Майкл прочитал это предупреждение, но только теперь понял его. Они превратили его нелепое романтическое намерение устроить дуэль один на один в смертельную ловушку. И он, как дитя, отдал себя в их власть. Он указал им время и место, даже высоту. А они использовали голубую машину как простую приманку. Собственная наивность изумляла Майкла теперь, когда он видел, как враги вырываются из-за высоких облаков.

«Сколько же их?..»

Считать времени не было, но, похоже, весь состав «Ясты» на «альбатросах» нового типа, не меньше двадцати, несся к нему стремительной стаей; их яркие краски сверкали, как драгоценности, на мрачном облачном фоне.

«Я не смогу сдержать данное Сантэн слово», — подумал Майкл и посмотрел вниз.

Слой облаков лежал в двух тысячах футов под ним, это убежище находилось слишком далеко, но другого все равно не имелось. Он не мог надеяться на то, что сумеет сразиться с двадцатью самыми опытными немецкими воздушными асами, и у него оставалось всего несколько секунд до того, как они до него доберутся: они летели быстро, а голубая машина удерживала его.

Внезапно, глядя в лицо смерти, которую он намеренно искал, Майкл захотел жить. Он всеми силами налег на рычаг, разворачивая SE5a, потом дернул его вперед, и самолет рванулся от голубой машины, как выпущенный из пращи камень.

Тело Майкла дернулось, натягивая страховочные ремни, но он удержал большую машину при смене направления, использовал ее собственную инерцию движения, чтобы ринуться в стремительный спуск, к нижнему слою облаков.

Этот маневр застал противника врасплох, но он тут же опомнился, и «альбатрос» помчался за Майклом, в то время как разноцветная свора нагоняла их сверху.

Майкл наблюдал за ними в зеркало над головой, осознавая, насколько быстрее пикируют эти новые «альбатросы». Он посмотрел вперед, на облака. Их серые волны, еще несколько секунд назад казавшиеся такими вязкими и неприветливыми, являлись его единственной надеждой на жизнь и спасение, но теперь, когда он пустился в бегство, ужас вернулся и впился в него, как жуткий суккуб, высасывая всю его храбрость, все его мужество.

Он не успевал, они должны были настигнуть его прежде, чем он скроется в облаках… Майкл вцепился в рычаги, холодея от этого нового ползучего страха.

Его настиг стук выстрелов сдвоенного «шпандау». В зеркало Майкл увидел нервно пляшущие красные вспышки — так близко, совсем рядом… и что-то ударило его в нижнюю часть спины. Сила удара вышибла воздух из легких, и он понял, что необходимо уйти из-под линии огня орудий голубого «альбатроса».

Он ударил по рулю направления, пытаясь совершить разворот на плоскости, который повернул бы его лицом к лицу с его мучителями, но скорость была слишком высока, а угол снижения слишком крут, и SE5a не отозвался. Самолет лишь повернулся боком к гнавшейся за Майклом своре, и, хотя огонь «альбатроса» прошел мимо, другие самолеты начали атаковать его один за другим. Небо заполнилось яркими крыльями и фюзеляжами. Треск пуль по самолету Майкла стал непрерывным и невыносимым; SE5a упал на крыло и ушел в штопор.

Небо с облаками и пятна земли вперемешку с многоцветными «альбатросами» замелькали перед Майклом, грохот пулеметов оглушал его… Он почувствовал еще удар, на этот раз в ногу, прямо под промежностью. Посмотрев вниз, он увидел пробоину в полу кабины — пуля, пробившая пол, потерявшая скорость и деформированная, попала на излете в его бедро. Кровь била яркой артериальной струей. Ему приходилось однажды видеть охотника-зулуса, на которого напал раненый буйвол, — у охотника тоже была задета артерия, и он умер через три минуты.

Потоки пулеметного огня обливали его со всех сторон, а он не мог защищаться, потому что его аэроплан потерял управление и просто кувыркался, то задирая нос, то снова его роняя…

Майкл боролся с машиной, налегая на противоположный руль направления в попытке остановить вращение, и от напряжения кровь еще сильнее била из его разорванного бедра, и он уже ощущал приступы головокружения… Он убрал одну руку от рычагов и стал нашаривать место ранения, а когда нашел и зажал рану большим пальцем, пульсирующий поток крови оскудел.

Майкл опять попытался справиться с поврежденной машиной, повернуть ее, выровнять, одолеть вращение. Наконец самолет неохотно подчинился, и Майкл постарался не думать о пулеметном огне, настигавшем его.

Облака и земля перестали вращаться вокруг него, когда самолет снова ровно пошел вниз.

Майкл посмотрел в зеркало и увидел, что голубой «альбатрос» снова нашел его и уже приближается к хвосту SE5a для последнего, смертельного удара.

Прежде чем снова загрохотали «шпандау», Майкл ощутил холодную влагу на лице — серые клочья облаков ворвались в открытую кабину, а потом свет померк, и Майкл очутился в тусклом слепом мире, в царстве тишины, где «шпандау» уже не могли осквернять безмолвие неба. В облаках им было его не найти.

Взгляд Майкла машинально остановился на маленьких стеклянных трубках, наполненных глицерином, прикрепленных к приборной доске перед ним, и слегка коснулся рычагов управления, меняя уровень жидкости в них, пока маркеры наконец не показали, что SE5a летит сквозь облака ровно и прямо. Потом осторожно повернул самолет так, чтобы компас показывал на Морт-Ом.

Майкла сильно тошнило — это была первая реакция на ужас и напряжение схватки. Он сглотнул и сделал глубокий вдох, чтобы справиться с этим, а потом почувствовал, как его снова охватывает слабость. В его голове как будто трепыхалась летучая мышь. Темные мягкие крылья били по его глазам, зрение расплывалось темными пятнами.

Майкл сморгнул темноту и посмотрел вниз. Он все еще закрывал пальцем рану в бедре, но такого количества крови никогда прежде не видел… Его рука была сплошь в крови, пальцы стали липкими от нее. Рукав куртки промок до локтя. Кровь превратила его бриджи в мокрую массу и дотекла уже до ботинок. На полу кабины виднелись кровавые лужи, они уже сворачивались в комки, как желе из черной смородины, а красные змейки скользили по полу при каждом движении самолета.

Майкл на мгновение оставил управление, наклонился вперед, насколько позволили ремни, и ощупал свою спину. Он нашел еще одну рану, в трех дюймах сбоку от позвоночника, прямо над почками. Рана оказалась не сквозной. Пуля осталась в ней, вызвав внутреннее кровотечение, Майкл в этом не усомнился. В животе он чувствовал внутреннее давление, все там наполнялось кровью.

Самолет упал на крыло, и Майкл схватился за рычаги, чтобы выровнять машину, но ему понадобилось много секунд на это простое действие. Его пальцы кололо как иголками, ему стало холодно. Реакции замедлились, и каждое движение, даже самое незначительное, требовало огромных усилий.

Однако Майкл не ощущал боли, лишь онемение, распространявшееся от поясницы к коленям. Для проверки Майкл убрал палец с раны на бедре, и тут же из нее выплеснулась кровь, как перо розового фламинго, и он снова поспешно зажал дыру, сосредоточившись на управлении.

Сколько еще до Морт-Ома? Майкл попытался вычислить, но его мозг работал медленно и неуверенно. Девять минут от Кантена, прикинул Майкл, но как долго он уже летит? Он не знал этого и поднял рукав на запястье, чтобы посмотреть на часы. И понял, что ему нужно сосчитать деления, как ребенку…

«Не хочется слишком быстро выходить из облаков, — с напряжением подумал он. — Они будут меня ждать».

Циферблат часов расплылся перед его глазами.

«Двоится», — сообразил Майкл.

Он бросил быстрый взгляд вперед, и серебристые облака заклубились вокруг него, так что ему показалось, будто он падает. Майкл чуть не дернул за рычаг, чтобы остановить падение, но опыт остановил его, и он посмотрел на колбочки авиагоризонта. С ними все было в порядке. Его обманывали собственные чувства.

— Сантэн! — внезапно воскликнул Майкл. — Который час? Я ведь опоздаю на свадьбу!

Сквозь слабость прорвалась паника, темные крылья заколотились энергичнее за его глазами.

— Я ей обещал. Я поклялся!

Он опять посмотрел на часы.

«Шесть минут пятого… Это невозможно! — злобно подумал он. — Эти чертовы часы врут!»

Он совсем потерял связь с реальностью.

SE5a вырвался из облаков через прореху в нижнем слое.

Майкл вскинул руку, защищая глаза от яркого света, потом огляделся.

Он летел правильно, в сторону базы, узнавая дорогу, рельсы и похожее на звезду поле между ними.

«Еще шесть минут полета», — рассчитал он.

Вид земли вернул ему способность ориентироваться. Он вернулся в реальный мир и посмотрел вверх. Он увидел их там, кружащих, как стервятники над убитым львом, ожидавших, когда он появится. Заметив его, они повернули в его сторону радужные крылья… но он снова нырнул в облака в другой части открытого пространства, и снова его окружили холодные влажные клубы, скрывая от хищных глаз.

— Я сдержу обещание, — пробормотал он.

Потеря контакта с землей привела его в растерянность. Снова волнами накатило головокружение. Майкл позволил SE5a медленно погрузиться в облака, спускаясь ниже, и опять выбрался на яркий свет. Внизу все выглядело знакомым: гряда холмов, передовые, лес, деревня, церковный шпиль впереди… все выглядело таким мирным, идиллическим…

«Сантэн, я возвращаюсь домой», — подумал он.

На него навалилась огромная усталость, ее тяжесть будто душила Майкла, прижимая к полу кабины…

Повернув голову, он увидел особняк. Его розовая крыша служила маяком, неудержимо манившим его, и нос самолета повернул в ту сторону явно без помощи Майкла.

— Сантэн, — прошептал он. — Я скоро… подожди меня, я лечу…

Тут на него обрушилась тьма, словно он вошел в длинный туннель.

Что-то гудело в его ушах, похожее на шум прибоя в морской раковине. Майкл сосредоточился изо всех сил, глядя в сужавшийся проход в темноте, ища лицо Сантэн, ожидая услышать ее голос через нараставший гул в ушах.

— Сантэн, где ты? О боже, где ты, любовь моя?

* * *

Сантэн стояла перед большим зеркалом в тяжелой ореховой раме с позолотой и всматривалась в свое отражение темными серьезными глазами.

— Завтра я уже буду мадам Кортни, — торжественно произнесла она. — Да, и никогда больше не буду Сантэн де Тири. Разве это не пугающая мысль, Анна? — Она коснулась своих висков. — Как ты думаешь, я буду чувствовать себя как-то иначе? Наверняка такое событие должно меня изменить… я же перестану после этого быть прежним человеком!

— Очнись, дитя, — подтолкнула ее Анна. — У нас еще столько дел! Не время фантазировать.

Она взяла пышную юбку и через голову надела ее на Сантэн, а потом, стоя за спиной девушки, застегнула пояс.

— Мне хочется знать, Анна, смотрит ли сейчас на меня мама. Знает ли она, что я надеваю ее платье, радуется ли за меня?

Анна хмыкнула, опускаясь на колени, чтобы проверить подол юбки. Сантэн разгладила тонкое кружево на бедрах и прислушалась к негромким звукам мужского смеха в большой гостиной нижнего этажа.

— Я так рада, что генерал смог приехать. Он красавчик, не так ли, Анна? Такой же, как Майкл. А глаза… ты заметила?

Анна снова хмыкнула, но уже более выразительно; ее руки на мгновение приостановились при мысли о генерале.

«Да, это настоящий мужчина», — сказала себе Анна, когда увидела Шона Кортни, выходившего из «роллса» перед входом в особняк.

— Он выглядит таким важным в мундире и при медалях, — продолжила Сантэн. — Когда Майкл станет старше, я потребую, чтобы он тоже отрастил такую бородку. Это так солидно…

Снизу донесся новый взрыв смеха.

— Они с папой очень похожи, тебе не кажется, Анна? Ты прислушайся!

— Надеюсь, они оставят немного коньяка для других гостей, — проворчала Анна, вставая.

Потом она замерла на мгновение, прижав руку к пояснице, словно ее осенила какая-то мысль.

— Нам следовало бы выставить синий дрезденский фарфор, а не севрский. Он бы лучше выглядел с розовыми розами.

— Тебе бы подумать об этом вчера, — быстро перебила ее Сантэн. — Я не собираюсь снова всем этим заниматься.

Обе они трудились накануне весь день и почти весь вечер, открывая большую гостиную, запертую с тех пор, как сбежали все слуги. Гардины там покрылись пылью, высокий потолок украсила паутина, да так, что росписи с мифологическими сюжетами стали почти не видны.

Когда они закончили уборку, у обеих от пыли покраснели глаза и они чихали, принимаясь за серебро, сплошь потемневшее. Потом нужно было помыть каждый предмет из красного с золотом севрского обеденного сервиза и как следует вытереть. Граф, привлеченный к делу, многоречиво протестовал.

— Ветеран боев у Седана и армии Третьей империи вынужден работать, как какой-нибудь младший слуга!

Но наконец все было сделано. Гостиная снова сияла великолепием; пол, выложенный затейливым деревянным узором, сверкал от воска; нимфы, богини и фавны танцевали и гонялись друг за другом на сводчатом потолке, а серебряные вазы и первые из заботливо выращенных Анной в оранжерее роз выглядели при свечах как огромные драгоценности.

— Надо было испечь больше пирогов, — тревожилась Анна. — У этих солдат аппетит как у лошадей!

— Они не солдаты, они летчики, — поправила ее Сантэн. — И у нас достаточно еды, чтобы накормить всю союзную армию, а не одну эскадрилью… — Девушка оборвала фразу. — Смотри, Анна!

Анна подошла к окну и выглянула наружу.

— Это они! — воскликнула она. — Так рано!

Тускло-коричневый грузовик ехал по длинной гравийной подъездной дороге, подпрыгивая на рытвинах. Он выглядел аккуратным и чопорным на своих высоких узких колесах; его кузов был набит свободными от дежурства офицерами эскадрильи, а за рулем сидел адъютант, не выпускавший из зубов трубку. На лице адъютанта отражался настоящий ужас, когда он вел грузовик зигзагом, объезжая самые глубокие ямы, а пассажиры при этом громко ободряли его.

— Ты заперла кладовую? — в тревоге спросила Анна. — Если эта компания найдет еду прежде, чем мы будем готовы ее подавать…

Анна нашла себе старух-помощниц в деревне, из тех, кто не сбежал с началом войны, и они вместе битком набили кладовую, превратив ее в пещеру Аладдина, полную холодных пирогов и паштетов, мясных рулетов, окороков и яблочных пирожных, заливным из свиных ножек с трюфелями и десятками других вкусных блюд.

— Они не ради еды так рано приехали. — Сантэн тоже подошла к окну. — У папы ключи от винного погреба. Этим они и займутся.

Ее отец уже вышел на мраморные ступени парадного входа, приветствуя гостей, и адъютант затормозил так резко, что двое пилотов упали.

— Похоже, — воскликнул адъютант с явным облегчением, что машина наконец-то стоит, — вы и есть тот милый старый граф, так? Мы — передовой отряд, не знаю, как это по-французски, вроде бы le d’avant garde[22], вы не в курсе?

— О, все верно! — Граф схватил его за руку. — Наши бравые союзники! Добро пожаловать! Добро пожаловать! Могу я предложить вам маленький стаканчик чего-нибудь?

— Вот видишь, Анна, — улыбнулась Сантэн, отворачиваясь от окна. — Не о чем беспокоиться. Они друг друга понимают. Твоя еда в безопасности, по крайней мере на какое-то время.

Она взяла с кровати подвенечную вуаль и набросила себе на голову, после чего снова посмотрела в зеркало.

— Этот день должен стать счастливейшим в моей жизни, — прошептала она. — Ничто не должно его испортить.

— Ничто и не испортит, дитя. — Анна подошла к ней сзади и расправила на ее плечах прозрачное кружево. — Ты будешь самой прелестной из всех невест, и как жаль, что никто из местных тебя не увидит!

— Довольно, Анна! — мягко произнесла Сантэн. — Не о чем сожалеть. Все великолепно. Мне ничего другого и не хотелось бы.

Она слегка наклонила голову к плечу.

— Анна! — Ее лицо оживилось.

— Что такое?

— Ты слышишь? — Сантэн резко отвернулась от зеркала. — Это он. Это Майкл! Он возвращается ко мне!

Она подбежала к окну и, не в силах сдержаться, запрыгала на месте, пританцовывая, как маленькая девочка перед витриной магазина игрушек.

— Прислушайся! Он летит в эту сторону!

Сантэн могла узнать звук мотора самолета Майкла, ведь она так часто в него вслушивалась.

— Я его не вижу. — Анна уже стояла рядом и, прищурившись, всматривалась вверх, в клочковатые облака.

— Он, должно быть, очень низко летит, — предположила Сантэн. — Да! Да! Вон там прямо над лесом!

— Теперь вижу. Он направляется к аэродрому в том саду?

— Нет, не при таком ветре. Думаю, он летит прямо сюда.

— Но это действительно он? Ты уверена?

— Конечно, я уверена, ты разве не видишь цвет? Mon petit jaune![23]

Остальные тоже это услышали. Под окном раздались голоса, с десяток свадебных гостей вышли через французские окна гостиной на террасу. Их возглавляли Шон Кортни в парадном мундире британского генерала и граф в синем с золотом мундире полковника пехоты Наполеона Третьего. Все держали в руках бокалы, голоса звучали громко, подогретые спиртным и прекрасным настроением.

— Точно, это Майкл! — воскликнул кто-то. — Могу поспорить, он нам покажет класс! Промчится над самой крышей особняка, вот увидите!

— Это должен быть круг победы, учитывая, что его ждет!

Сантэн поймала себя на том, что смеется вместе со всеми, и захлопала в ладоши, наблюдая за приближением желтой машины… но вдруг ее руки застыли на мгновение…

— Анна, — промолвила она. — Что-то не так.

Самолет был уже достаточно близко, чтобы они могли заметить, как неровно он летит: одно крыло упало, машина клевала носом над деревьями, затем резко выравнивалась, потом заваливалась в другую сторону…

— Эй, что это с ним?

Тон голосов на террасе изменился.

— Боже мой, да у него нелады… похоже…

SE5a начал вилять в воздухе, бессмысленно повернул вправо… и теперь все увидели разбитый фюзеляж и рваные крылья. Самолет походил на тушу рыбы, на которую налетела целая стая акул.

— Да его жутко обстреляли! — закричал один из пилотов.

— Да, он сильно пострадал.

SE5a снова развернулся, так резко, что его нос чуть не задел деревья.

— Он пытается совершить вынужденную посадку!

Несколько пилотов перепрыгнули через ограждение террасы и побежали на лужайку, отчаянно подавая знаки искалеченному самолету.

— Сюда, Майкл!

— Держи нос выше, парень!

— Слишком медленно! — кричал еще кто-то. — Ты теряешь скорость! Открой дроссель! Подстегни его!

Они выкрикивали бесполезные советы, а самолет тяжело летел к открытым лужайкам.

— Майкл… — выдохнула Сантэн, с силой дергая кружева и даже не чувствуя, что они рвутся. — Лети ко мне, Майкл!..

Перед самолетом оставался последний ряд деревьев, древних красных буков, только что начинавших выпускать новую листву на узловатых ветвях. Они охраняли дальнюю от особняка часть лужайки.

Желтый SE5a снизился за ними, его мотор работал с перебоями.

— Подними его, Майкл!

— Дай топлива, черт побери!

Все кричали, и Сантэн добавила к шуму свою мольбу:

— Пожалуйста, Майкл, пролети над деревьями! Я тебя жду, милый!

Мотор «вайпер» снова взревел во всю мощь, и они увидели, как самолет подпрыгнул, словно большой желтый фазан, взлетающий из укрытия.

— Он справится!..

Нос самолета теперь задрался слишком высоко, все это видели, машина как будто решила перепрыгнуть через острые голые ветви, а те тянулись к ней, как когти монстра… а потом желтый нос снова упал.

— Сделал! — воскликнул кто-то.

Но одно из шасси задело тяжелую изогнутую ветку, и SE5a сделал в воздухе сальто, а потом рухнул вниз.

Он врезался в мягкую землю в дальнем конце лужайки, упав на нос, и вращающийся пропеллер взорвался облаком белых обломков, а потом затрещала вся деревянная рама фюзеляжа, и машина развалилась, осела, как бабочка, ее яркие желтые крылья сложились вокруг смятого туловища… и Сантэн увидела Майкла.

Он весь был залит кровью, она стекала по лицу, голова его была запрокинута, он наполовину свисал на ремнях из открытой кабины…

Офицеры, товарищи Майкла, уже бежали через лужайку. Сантэн видела, как генерал бросил бокал и тоже спрыгнул с террасы. Он бежал, отчаянно хромая, но догонял молодых людей.

Первый из них был уже почти у разбитого самолета, когда вдруг, словно по волшебству, машину охватило пламенем. Языки огня с гудением взлетали вверх, они были очень светлыми, но их венчали клубы черного дыма; бежавшие мужчины остановились, заколебались и отступили назад, ладонями загораживая лица от жара.

Шон Кортни прорвался между ними и бросился прямо в огонь, не обращая внимания на жгучие волны, — но четверо молодых офицеров прыгнули вслед за ним и, схватив его за руки и за плечи, оттащили назад.

Шон отбивался от них с такой яростью, что еще троим пришлось прийти на помощь, чтобы удержать его. Шон ревел, невнятно выкрикивая что-то, как угодивший в ловушку буйвол, пытаясь добраться сквозь огонь до человека, застрявшего в останках желтого самолета.

А потом он вдруг умолк и ослабел. И если бы стоявшие рядом не поддержали его, он бы рухнул на колени. Руки Шона повисли вдоль боков, но он продолжал смотреть на стену огня.

Много лет назад, во время поездки в Англию, Сантэн с ужасом зачарованно наблюдала, как дети хозяина их гостиницы сжигали фигуру какого-то английского преступника по имени Гай Фокс — на костре, который они сами соорудили в саду. Фигура была сделана тщательно; и когда вокруг нее вспыхнуло пламя, она почернела и начала извиваться и дергаться, совсем как живая. Сантэн после этого несколько недель просыпалась по ночам, обливаясь потом от кошмаров. А теперь, когда она смотрела из верхнего окна их особняка, она услышала, как рядом с ней кто-то закричал. Наверное, Анна, подумала девушка. Это был крик бесконечной боли, и Сантэн заметила, что отзывается на него дрожью, как молодые саженцы отзываются на ветер.

На ее глазах повторялся тот же самый кошмар, что и когда-то. Она не могла отвести взгляда от чернеющей и начавшей съеживаться фигуры, и крик наполнил ее голову, оглушив ее. И только тогда Сантэн осознала, что это не Анна, что кричит она сама. Что эти крики агонии вырываются из глубины ее собственной груди и, словно обладая некоей режущей силой, подобно осколкам разбитого стекла, рвут изнутри ее горло…

Потом Сантэн ощутила, как сильные руки Анны поднимают ее на ноги, уводят от окна. Сантэн сопротивлялась изо всех сил, но Анна была для нее слишком крепкой. Она уложила Сантэн на кровать и начала мягко гладить ее волосы и убаюкивать, тихо напевая, как делала в те времена, когда Сантэн была еще совсем малышкой.

Они похоронили Майкла Кортни в церковном дворе в Морт-Оме, на участке, отведенном для семьи де Тири.

Они похоронили его в тот же вечер, при свете фонарей. Его товарищи-офицеры выкопали могилу, а падре, который должен был поженить их, провел над ним похоронную службу.

— «Я есть воскресение и жизнь, сказал Господь…»

Сантэн стояла рядом с отцом, ее лицо скрывали черные кружева. Анна держала ее другую руку, словно защищая.

Сантэн не плакала. После того как умолк тот крик, не было никаких слез. Как будто ее душа обгорела в том пламени, превратившись в пустыню Сахару.

— «Помни не о грехах и ошибках моей юности…»

Слова звучали глухо, они как будто доносились с другой стороны высокого барьера.

«У Майкла не было грехов, — думала Сантэн. — Он не ошибался… но, да, конечно, он был таким молодым… о боже, таким молодым… Почему он должен был умереть?»

Шон Кортни стоял напротив нее, по другую сторону поспешно приготовленной могилы, а в шаге за его спиной стоял его водитель и слуга, зулус Сангане. Сантэн до сих пор никогда не видела, как плачут черные люди. Слезы Сангане вспыхивали на его бархатной коже, как капли росы, стекающие с лепестков темного цветка.

— «Человек рождается на свет, но жизнь его коротка и полна горестей…»

Сантэн заглянула в глубокую яму, посмотрела на жалкий ящик из грубой древесины, наскоро сколоченный в мастерской эскадрильи, и подумала: «Это не Майкл. Это все не по-настоящему. Это все еще какой-то жуткий кошмар. Скоро я проснусь, и Майкл снова полетит над холмом, а я буду ждать с Нюажем на вершине, чтобы приветствовать его…»

Какой-то резкий, неприятный звук достиг ее слуха. Генерал шагнул вперед, и один из младших офицеров подал ему лопату. Комья земли застучали по крышке гроба, и Сантэн стала смотреть вверх, не желая этого видеть.

— «Ты не там, Майкл, — прошептала она под темной вуалью. — Тебе там не место. Для меня ты всегда будешь живущим в небе. Для меня ты всегда будешь там, в синеве… — А потом добавила: — Au revoir, Майкл, до встречи, дорогой мой. Каждый раз, глядя на небо, я буду думать о тебе».

Сантэн сидела у окна. Когда она накинула на плечи свадебную вуаль, Анна хотела было возразить, но передумала. Она просто села на кровать, и они обе молчали.

Им были слышны голоса мужчин в гостиной внизу. Недавно кто-то играл на пианино, играл очень плохо, но Сантэн все же узнала «Похоронный марш» Шопена, — а остальные тихо напевали и отбивали ритм.

Инстинктом Сантэн понимала, что там происходит, что это ритуал прощания с одним из них, но ее это ничуть не трогало. Потом, немного позже, она услышала, что голоса стали звучать иначе. Мужчины становились все пьянее, и она знала, что это тоже часть ритуала. Затем раздался смех — пьяный смех, за которым слышалась глубокая грусть, — потом снова пение, хриплое и фальшивое, но она по-прежнему ничего не чувствовала. Она просто сидела с сухими глазами при свете свечи и наблюдала за вспышками выстрелов на горизонте, вслушивалась в пение и звуки войны.

— Тебе нужно лечь в постель, дитя, — сказала в какой-то момент Анна, сказала нежно, по-матерински.

Но Сантэн качнула головой, и Анна не стала настаивать. Вместо того она поправила фитиль, положила одеяло на колени Сантэн и ушла вниз, чтобы принести из гостиной тарелку с окороком и холодным пирогом и бокал вина. Но еда и вино остались нетронутыми на столике рядом с Сантэн.

— Ты должна поесть, детка, — прошептала Анна, неохотно нарушая безмолвие девушки.

Сантэн медленно повернула голову в ее сторону.

— Нет, Анна, — сказала она. — Я уже не детка. Эта часть меня сегодня умерла вместе с Майклом. Никогда больше не называй меня так.

— Не буду, обещаю.

Сантэн снова медленно повернулась к окну.

Часы в деревне отбили два, и вскоре после этого они услышали, что офицеры эскадрильи уходят. Некоторые были настолько пьяны, что товарищам пришлось вынести их из дома и бросить в кузов грузовика, как мешки с зерном, а потом грузовик медленно уехал в ночь.

В дверь тихо постучали; Анна встала с кровати и подошла, чтобы ее открыть.

— Она не спит?

— Не спит, — шепнула в ответ Анна.

— Могу я с ней поговорить?

— Входите.

Шон Кортни вошел в спальню и остановился рядом со стулом Сантэн. Девушка почувствовала запах виски, но генерал держался на ногах крепко, как гранитный валун, и голос его звучал ровно; и все же она ощутила, что внутри у него встала некая стена, отгородившая горе.

— Мне пора идти, дорогая, — сказал он на африкаансе.

Сантэн встала, позволив одеялу соскользнуть с коленей, и, все так же со свадебной вуалью на плечах, шагнула к генералу и посмотрела ему в глаза.

— Вы были его отцом, — сказала она.

Самообладание генерала пошатнулось. Он качнулся и оперся рукой о стол, глядя на Сантэн.

— Откуда ты знаешь? — шепотом спросил он.

Теперь Сантэн увидела, как его горе выплеснулось наружу, и наконец позволила своему собственному горю соединиться с ним. Из ее глаз полились слезы, плечи задрожали. Генерал раскрыл ей объятия, и она ринулась в них, и он прижал ее к груди. Оба долго молчали, пока рыдания Сантэн постепенно не утихли. Тогда Шон сказал:

— Я всегда буду думать о тебе как о жене Майкла, как о моей родной дочери. Если я тебе понадоблюсь, не важно, где и когда, ты только дай мне знать.

Она быстро кивнула, моргая, а потом отступила на шаг.

— Ты такая храбрая и сильная, — сказал Шон. — Я это понял при нашей первой встрече. Ты выдержишь.

Он повернулся и, прихрамывая, вышел из комнаты, а через минуту Сантэн услышала шорох шин «роллса» по гравию, когда зулус повел машину на базу эскадрильи.

На рассвете Сантэн была на холме за особняком. Она сидела на спине Нюажа; и когда эскадрилья вылетела на рассветное патрулирование, девушка приподнялась в седле и помахала пилотам.

Маленький американец, которого Майкл называл Хэнком, летел впереди; он покачал крыльями и махнул ей рукой, Сантэн засмеялась и тоже замахала, при этом по ее щекам катились слезы, которые на холодном утреннем ветру обжигали ей кожу, как ледышки.

Потом они с Анной все утро работали, снова закрывая большую гостиную, накидывая на мебель чехлы, упаковывая сервиз и серебро. Потом они втроем пообедали в кухне холодным паштетом и окороком, оставшимися с вечера. Хотя Сантэн была бледна, а под ее глазами лежали темные, как синяки, круги и хотя она почти не дотронулась до еды и вина, разговаривала она как обычно, обсуждая домашние дела на сегодняшний день. Граф и Анна исподтишка тревожно наблюдали за ней, не зная, как воспринимать ее неестественное спокойствие, и в конце обеда граф уже не в силах был сдерживаться.

— Как ты себя чувствуешь, малышка моя?

— Генерал сказал, что я выдержу, — ответила Сантэн. — И я хочу доказать, что он не ошибся.

Она поднялась из-за стола:

— Я вернусь через час и помогу тебе, Анна.

Девушка взяла охапку роз, которые они вынесли из гостиной, и направилась к конюшне. Сев на Нюажа, она по аллее доехала до дороги, по которой двигалась длинная колонна солдат в хаки, сгибавшихся под тяжестью оружия и вещевых мешков; они окликали ее, когда она проезжала мимо, и она улыбалась и махала им рукой, а они с тоской оглядывались на нее.

Сантэн привязала Нюажа к церковным воротам и, держа розы, обошла поросшую мхом церковь. Темно-зеленые тисы раскинули ветви над участком де Тири, но недавно перекопанная земля была утоптанной и грязной, а могила походила на одну из овощных грядок Анны, только далеко не такую аккуратную и ухоженную.

Сантэн принесла из сарая в дальнем конце церковного кладбища лопату и принялась за дело. Закончив, она уложила на холмик розы и отступила назад. Ее юбка стала грязной, под ногти тоже набилась грязь.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала она. — Так намного лучше. А когда я найду каменотеса, я поставлю надгробие, Майкл, и буду приходить каждое утро со свежими цветами.

В тот день она работала вместе с Анной, не отрываясь от дела, не останавливаясь ни на минуту, и сделала перерыв лишь перед сумерками, чтобы умчаться на Нюаже на холм и увидеть самолеты, возвращавшиеся с севера. В тот вечер еще двое из эскадрильи не вернулись, и тяжесть горя, одолевшего Сантэн, когда она возвращалась домой, ощущалась ничуть не легче, чем от смерти Майкла.

После ужина она ушла в свою спальню сразу после того, как они с Анной перемыли посуду. Она понимала, что совершенно вымоталась, и ей хотелось спать, однако горе, которое она весь день держала в узде, навалилось на нее в темноте, и она накрыла голову подушкой, чтобы приглушить его.

Но Анна все равно все слышала, потому что прислушивалась. Она вошла в комнату девушки в чепце с оборками и ночной сорочке, со свечой в руке. Задув свечу, она скользнула под одеяло и обняла Сантэн, утешая и убаюкивая, пока девушка наконец не заснула.

На рассвете Сантэн снова была на холме. Так день за днем и неделя за неделей все повторялось, и Сантэн уже чувствовала себя в ловушке безнадежности от этой рутины отчаяния. Лишь мелкие перемены случались иногда: появилась дюжина новых SE5a, все еще в скучной заводской окраске, и вели их пилоты, маневрировавшие так, что даже Сантэн было ясно: это новички. А количество знакомых ей ярких машин сокращалось с каждым вылетом.

Колонны людей, машин и орудий, двигавшихся по главной дороге под особняком, с каждым днем увеличивались, тревога и напряжение нарастали, заражая даже троих обитателей особняка.

— Теперь в любое мгновение… — то и дело повторял граф. — Это вот-вот начнется. Увидите, я прав.

Однажды утром маленький американец сделал круг над холмом, где стояла Сантэн, и, далеко высунувшись из кабины, что-то бросил. Это был небольшой пакет, к которому привязали длинную яркую ленту в качестве маркера. Пакет упал за гребнем холма, и Сантэн погнала Нюажа вниз по склону; лента зацепилась за терновый куст в самом низу. Сантэн выпутала ее из колючек и когда Хэнк сделал еще круг, подняла пакет, показывая пилоту, что она забрала его, а тот отсалютовал ей и унесся к хребту.

Сантэн открыла пакет, уединившись в своей комнате. В нем лежали крылышки Королевского воздушного флота и медаль в красной кожаной коробочке. Сантэн погладила блестящую шелковую полоску, на которой висел серебряный крест, а потом перевернула его и увидела дату, имя Майкла и его звание, выгравированные на обратной стороне. Третьим предметом был толстый кожаный конверт с фотографией. На ней красовались самолеты эскадрильи, выстроенные полукругом, крыло к крылу, перед ангарами в Бертангле, а на переднем плане стояли группой пилоты, самодовольно улыбавшиеся фотографу. Тот ненормальный шотландец, Эндрю, стоял рядом с Майклом, едва доставая ему до плеча, а Майкл сдвинул фуражку на затылок и сунул руки в карманы. Он выглядел таким бесшабашным и беспечным, что у Сантэн сжалось сердце и она почувствовала, что задыхается.

Девушка вставила снимок в одну рамку с фотографией матери и держала ее на столике у кровати. А медаль и крылышки положила в шкатулку с драгоценностями, вместе с другими своими сокровищами.

Теперь Сантэн каждое утро проводила по часу на церковном кладбище. Она выложила могилу красными кирпичами, которые нашла за сараем.

— Это временно, пока я не нашла каменотеса, Майкл, — объяснила она ему, стоя на коленях.

А потом обобрала ближайший лес и поле, чтобы осыпать могилу дикими цветами.

Вечерами она ставила пластинку с записью «Аиды» и сосредоточенно изучала ту страницу своего атласа, где изображался похожий по очертаниям на конскую голову африканский континент, или читала вслух английские книги, Киплинга и Бернарда Шоу, которые принесла из спальни своей матери, а граф внимательно слушал, время от времени поправляя ее произношение. Никто из них не упоминал о Майкле, но они оба ежеминутно словно ощущали его присутствие: он был частью атласа, английских книг и торжественных аккордов «Аиды».

Когда Сантэн чувствовала, что силы окончательно ее покидают, она обычно целовала отца и уходила в свою комнату. Но как только она задувала свечу, горе снова наваливалось на нее, и через несколько минут открывалась дверь и входила Анна, которая обнимала ее, и все повторялось снова и снова.

А потом эту цепочку размеренных действий прервал граф. Он постучал в дверь спальни Сантэн, разбудив обеих женщин в тот темный, ранний утренний час, когда вся человеческая энергия опускается до нижнего предела.

— Что случилось? — сонно спросила Анна.

— Идемте! — крикнул граф. — Идемте, посмотрите!

Поспешно натянув платья прямо поверх ночных рубашек, они обе поспешили за графом в кухню, а через кухонную дверь — в мощеный двор. Там они остановились, недоуменно всматриваясь в восточную часть неба. Хотя луны не было, горизонт светился странным, неровным оранжевым светом, как будто где-то за ним бог Вулкан открыл дверь божественной кузницы.

— Прислушайтесь! — приказал граф.

Сквозь тихий шум ветра они уловили слабый шум, а земля под их ногами слегка задрожала от силы далекого столкновения.

— Началось, — сказал граф.

Только тогда они поняли, что это массированный огонь перед новым большим наступлением союзников на Западном фронте.

Остаток ночи они провели в кухне; без конца пили черный кофе, то и дело все вместе выбегая во двор, чтобы посмотреть на огненное действо, будто на некий астрономический феномен.

Граф с ликованием объяснял, что именно происходит:

— Они накрывают все сплошным огнем, он сметет все ограждения из колючей проволоки и разрушит окопы врага. Бошей просто сотрут с лица земли! — Он показывал на светящееся небо. — Кто бы мог предвидеть такое!

Тысячи артиллерийских батарей перекрывали огнем сотню ярдов каждая. В течение следующих семи дней и ночей канонада не прекращалась. Тонны металла, падавшие на германские линии, уничтожали окопы и брустверы, вспахивали и перепахивали землю.

Граф горел воинственным духом и патриотическим энтузиазмом:

— Мы видим, как творится история! Мы свидетели одной из величайших битв всех веков…

Но для Сантэн и Анны семь дней и семь ночей показались слишком долгим временем; первое изумление вскоре обернулось апатией и скукой. Они вернулись к повседневной жизни особняка, больше не прислушиваясь к далекой бомбардировке, а ночами спали, не обращая внимания на пиротехнические эффекты и требования графа пойти и посмотреть.

Потом, на седьмое утро, когда они завтракали, все заметили, что интенсивность артиллерийского огня изменилась.

Граф выскочил из-за стола и снова выбежал во двор, не прожевав еще хлеб с сыром, но прихватив с собой чашку с кофе.

— Прислушайтесь! Вы слышите? Начался навесной огонь!

Артиллерийские батареи теперь посылали огонь вперед, создавая подвижный барьер из фугасных снарядов, сквозь который ни одно живое существо не смогло бы двинуться ни вперед, ни назад.

— Наши бравые союзники теперь будут готовы к последнему удару…

В британских окопах люди ждали за брустверами. Каждый был в полной боевой выкладке, их снаряжение весило почти шестьдесят фунтов.

Грохот взрывавшихся снарядов прокатывался над ними, оглушая. Свистки командиров пронеслись по окопам, люди встали и сгрудились у лестниц. А потом, как гигантская стая одетых в хаки леммингов, они вырвались из своих нор и ошеломленно огляделись.

Они очутились на какой-то совершенно другой земле, преобразившейся, опустошенной, так изуродованной огнем, что на ней не осталось ни травинки, ни веточки, ни кустика. Лишь раздробленные пни торчали из мягкой грязной каши цвета фекалий. И этот жуткий ландшафт затягивал желтоватый туман дыма.

— Вперед! — пронеслось вдоль линии.

Снова резко зазвучали свистки, подгоняя людей.

Держа наперевес длинные винтовки «Ли-Энфилд» с блестящими штыками, погружаясь в жидкую землю то по щиколотку, то по колено, падая в оставленные снарядами воронки и снова выбираясь из них, то и дело нарушая и снова выравнивая ряд, люди шли вперед, и их поле зрения ограничивалось сотней шагов из-за клубящегося дыма.

Они даже не могли рассмотреть вражеские окопы, брустверы полностью сровнялись с землей. Над головами продолжали свистеть снаряды, каждые несколько секунд снаряд их собственных пушек падал в плотный ряд наступающих.

— Сомкнуться к центру!

Бреши в их рядах, проделанные снарядами, закрыли другие бесформенные фигуры в хаки.

— Держать строй! Держать строй!

Приказы были почти не слышны в грохоте орудий.

И тут в пустыне перед собой люди сквозь дым увидели блеск металла. Это была низкая железная стена с выступами серой стали, словно гребень на спине крокодила.

Немецкие пулеметчики получили предупреждение за семь дней; и пока британские снаряды падали за их спинами, они вытащили оружие из глубины своих блиндажей на поверхность и установили вдоль разбитых окопов. Каждый пулемет «максим» был снабжен стальным щитом, укрывавшим стрелков от винтовочного огня, а сами пулеметы были установлены в ряд так близко друг к другу, что полностью перекрывали огнем пространство перед собой.

Британская пехота шла по открытому месту, двигаясь прямо на стену пулеметов. Передние ряды закричали, увидев немцев, и бегом бросились вперед, пытаясь достать пулеметчиков штыками.

И налетели на проволоку.

Их заверили, что заграждения из колючей проволоки будут сметены огнем. Но этого не случилось. Фугасные снаряды не причинили им никакого вреда, разве что перепутали проволоку, сделав ее еще более грозной преградой. И пока союзные солдаты барахтались в тисках колючек, немецкие «максимы» открыли по ним огонь.

Пулемет «максим» выпускал пятьсот пуль в минуту. Он обладал репутацией самого надежного и прочного пулемета из всех существующих, а в этот день он добавил к этому еще одну характеристику, проявив себя как самое смертоносное изо всех изобретенных человеком орудий уничтожения. Когда британская пехота медленно появилась из клубов дыма, все еще пытаясь поддерживать строй, плечо к плечу, в четыре шеренги, она превратилась в идеальную мишень для «максимов». Сплошной поток огня обрушился на солдат, выкашивая их, и эта кровавая бойня превзошла все, что видели когда-либо прежде на полях сражений.

Потери наверняка стали бы еще больше, если бы солдаты под этим ливнем не вспомнили о здравом смысле и не нарушили бы строй. Вместо громоздкого тупого наступления они предприняли попытку поползти вперед малыми группами, но их вынудила остановиться и отступить стена пуль.

А потом, когда еще одно грандиозное наступление на Западном фронте было остановлено в самом начале, немцы торжествующе ринулись в контратаку и одним стремительным броском захватили противоположные склоны Морт-Ома.

Сантэн постепенно осознала, что огонь вдали стал слабее, а потом и вовсе наступила странная тишина.

— Что там случилось, папа?

— Британские части захватили артиллерию немцев, — взволнованно пояснил граф. — Я думаю, не сесть ли мне на лошадь и не поехать ли туда… Мне хочется стать свидетелем переломного момента истории…

— Вы не станете совершать идиотских поступков, — резко заявила Анна.

— Ты не понимаешь, женщина! Пока мы здесь стоим и говорим, наши союзники стремительно движутся вперед, поглощая немецкую линию фронта…

— Я понимаю, что корову пора покормить, а подвал — почистить.

— И это в тот момент, когда мимо меня проходит история!

Граф не слишком учтиво капитулировал и, что-то бормоча, спустился в подвал.

Потом орудия заговорили снова, и оконные стекла задребезжали в рамах. Граф выскочил из погреба и вышел во двор.

— Что там происходит, папа?

— Это смертельные судороги немецкой армии, — решил граф. — Агония умирающего гиганта. Но не беспокойся, малышка, британцы скоро блокируют их позиции. Нам нечего бояться.

Гром орудий все нарастал; британцы снова открыли заградительный огонь при виде разрушений, причиненных контратакой германских частей.

— Похоже на прошлое лето…

Сантэн, полная дурных предчувствий, смотрела на четкую линию меловых холмов на горизонте. Они слегка расплывались перед ее глазами, окутанные пороховым дымом.

— Мы должны сделать для них что сможем, — сказала она Анне.

— Мы должны подумать о себе, — возразила Анна. — Мы пока что живы, и мы не можем…

— Анна, мы зря теряем время.

По настоянию Сантэн они сварили четыре больших медных котла супа из репы, сухих бобов и картофеля, приправив его костями окорока. Они израсходовали непомерно большую часть своих запасов муки, чтобы печь все новые и новые буханки хлеба, а потом погрузили все это в небольшую ручную тележку и покатили ее по аллее к главной дороге.

Сантэн отчетливо помнила то, что происходило прошлым летом, но увиденное теперь потрясло ее заново.

Дорога была забита от одной живой изгороди до противоположной, военные потоки текли по ней в обе стороны, сталкиваясь и перемешиваясь, потом снова разделяясь.

Со стороны холмов двигались человеческие обломки, искалеченные и окровавленные; они набились в медленно тащившиеся фургоны полевых госпиталей, в запряженные лошадьми телеги и подводы, или хромали на самодельных костылях, или повисли на плечах более крепких товарищей, или держались за борта переполненных фургонов…

В противоположном направлении шли резервные части — они спешили поддержать тех, кто пытался выстоять перед немецким нападением. Шли они длинными колоннами, уже уставшие от веса снаряжения, и даже не смотрели на жалкие остатки битвы, к которой вскоре должны были присоединиться. Они просто шли, глядя себе под ноги, и останавливались, когда дорога впереди оказывалась перекрытой, стояли с коровьим терпением, а двигались дальше тогда, когда стоявший впереди человек делал шаг.

Слегка опомнившись, Сантэн помогла Анне подтащить тележку к краю дороги, а потом, когда Анна начала черпать суп и наливать его в кружки, девушка протягивала его вместе с толстыми ломтями свежего хлеба измученным и страдающим солдатам, проходившим мимо нее.

Конечно, супа было мало, Сантэн могла накормить разве что одного из сотни. Те, кого она выбирала как самых измученных, залпом проглатывали и суп, и хлеб.

— Благослови вас Господь, мисс, — бормотали они и тащились дальше.

— Ты посмотри в их глаза, Анна, — прошептала Сантэн, подавая Анне кружку, чтобы та снова наполнила ее супом. — Они уже заглянули за край могилы…

— Хватит этих глупых фантазий, — выбранила ее Анна. — У тебя снова начнутся кошмары.

— Ни один кошмар не может быть хуже этого, — тихо ответила Сантэн. — Посмотри на вон того!

Глаза этого солдата были выбиты шрапнелью, пустые глазницы перевязаны окровавленными тряпками. Он шел за другим солдатом, у которого обе раненые руки были привязаны к груди. Слепой держался за его ремень и, спотыкаясь на неровной и скользкой дороге, почти валил поводыря с ног.

Сантэн вывела их из потока и поднесла кружку к губам безрукого солдата.

— Хорошая вы девушка, — прошептал он. — А сигаретка у вас найдется?

— Нет, к сожалению…

Она покачала головой и повернулась, чтобы поправить повязки на глазах второго солдата. Она мельком увидела то, что находилось под ними, и ее желудок судорожно сжался, а руки дрогнули.

— По голосу вы вроде как очень молоденькая и хорошенькая… — Слепой был примерно того же возраста, что и Майкл; и у него тоже были густые темные волосы, только слипшиеся от высохшей крови.

— Да, Фред, она очень хорошенькая! — Товарищ помог слепому снова встать на ноги. — Нам лучше идти дальше, мисс.

— Что там происходит? — спросила Сантэн.

— Чистый ад, вот что.

— А фронт удержат?

— Никто этого не знает, мисс.

Двоих несчастных снова унес медленный поток горестей.

Суп и хлеб вскоре закончились; Сантэн с Анной покатили тележку назад к особняку, чтобы приготовить еще. Помня просьбу раненого солдата, Сантэн совершила налет на буфет в оружейной комнате, где граф держал свои запасы табака; и когда они с Анной вернулись на свой пост в конце аллеи, она уже смогла дать нескольким солдатам небольшое дополнительное утешение.

— Как мало мы можем сделать! — жаловалась она.

— Мы делаем все, на что способны, — напомнила ей Анна. — Нет смысла горевать о невозможном.

Они трудились и после наступления темноты, при неярком желтом свете фонаря «молния», а поток страдающих все не уменьшался, скорее наоборот — он становился плотнее. Бледные опустошенные лица в луче фонаря уже сливались воедино перед уставшими глазами Сантэн, она не различала их, а жалкие слова ободрения, которые она повторяла и повторяла, уже звучали бессмысленно в ее собственных ушах.

Наконец, уже после полуночи, Анна увела ее назад в особняк. Они заснули, обнявшись, прямо в грязной, перепачканной кровью одежде и проснулись на рассвете, чтобы снова сварить суп и испечь еще хлеба.

Стоя у плиты, Сантэн вскинула голову, услышав далекий гул моторов.

— Самолеты! — воскликнула она. — Я и забыла о них! Они сегодня улетят без меня… это дурная примета!

— Сегодня им и без примет хватит страданий, — проворчала Анна, укутывая одеялом один из котлов с супом, чтобы он не остыл слишком быстро, и выставляя его к кухонной двери.

На полпути по аллее Сантэн выпрямилась над ручками тележки.

— Анна, смотри, вон там, на краю северного поля!

Поле было заполнено людьми. Они скинули тяжелые ранцы и шлемы, бросили оружие и что-то делали в первых лучах солнца, обнаженные до пояса или в грубых жилетах.

— Чем они занимаются, Анна?

Там находились тысячи человек, а их действиями руководили офицеры. Все были вооружены заостренными лопатами, врезавшимися в желтую землю, которую насыпали длинными холмиками, быстро погружаясь в ямы. Пока женщины смотрели, многие уже зарылись по колено, потом до пояса, а земляные брустверы росли рядом с ними.

— Окопы… — Сантэн сама нашла ответ на собственный вопрос. — Окопы, Анна, они готовят новые окопы.

— Зачем? Зачем они это делают?

— Затем… — Сантэн замялась. Ей не хотелось произносить это вслух. — Затем, что они не сумеют удержать холмы… — тихо закончила она.

Обе они посмотрели в сторону гряды, где артиллерийский огонь уже запятнал ясное утро вонючим желтым туманом.

Когда они достигли конца аллеи, то увидели, что движение по дороге остановилось, встречные потоки людей и машин безнадежно перепутались, и все усилия военной полиции не в силах были восстановить порядок. Одна из машин полевого госпиталя съехала в грязную канаву, добавив путаницы, и доктор с шофером пытались вытащить через заднюю дверь машины носилки.

— Анна, мы должны им помочь.

Анна была сильной, как мужчина, а Сантэн ощущала большую решимость. Они ухватились за длинные ручки носилок и вытащили их из канавы.

Доктор выбрался из ямы.

— Неплохо, — выдохнул он.

Он был без головного убора, но на воротнике его халата красовался знак медицинского корпуса — змея и посох, а на рукавах — повязки с алыми крестами.

— О, мадемуазель де Тири! — Он узнал Сантэн, всмотревшись в нее поверх лежавшего на носилках человека. — Мне следовало догадаться, что это вы.

— Доктор, ну конечно…

Это был тот самый молодой офицер, врач, который приезжал на мотоцикле вместе с лордом Эндрю и помог графу расправиться с коньяком «Наполеон» в тот день, когда Майкл упал на северное поле.

Они все вместе перетащили носилки под укрытие живой изгороди у дороги, и молодой доктор опустился на колени рядом с ними, что-то делая с неподвижной фигурой под серым одеялом.

— Он справится… если мы сумеем помочь ему достаточно быстро. — Доктор вскочил. — Но там еще и другие. Мы должны их достать из машины.

Общими усилиями они вытащили из грузовика остальные носилки и поставили их в ряд.

— С этим все кончено…

Двумя пальцами доктор закрыл неподвижные глаза, а потом накрыл лицо умершего краем одеяла.

— Дорога заблокирована… бесполезно и пытаться проехать дальше, так что мы и этих можем потерять. — Он показал на ряд носилок. — Если, конечно, не найдем какое-либо укрытие, где можно будет ими заняться.

Он в упор смотрел на Сантэн, но она не сразу поняла его вопросительный взгляд.

— Коттеджи в Морт-Оме переполнены, а дорога забита, — повторил он.

— Ну конечно! — воскликнула Сантэн. — Мы должны перенести их в особняк.

Граф встретил их у парадного входа в особняк и, когда Сантэн быстро объяснила ему, что именно нужно, тут же с энтузиазмом стал помогать преобразовывать большую гостиную в госпитальную палату.

Они отодвинули всю мебель к стенам, освобождая середину помещения, потом собрали матрасы из комнат слуг наверху и перетащили их вниз. С помощью шофера медицинского фургона и трех санитаров, призванных доктором, они уложили матрасы на дорогой шерстяной абиссинский ковер.

Тем временем военные полицейские под руководством доктора вызволяли из пробки на главной дороге машины полевого госпиталя и направляли их по аллее к особняку. Доктор ехал на подножке первой машины. Увидев Сантэн, он спрыгнул и нервно схватил девушку за руки:

— Мадемуазель, можно ли как-то иначе добраться до госпиталя в Морт-Оме? Мне нужны медикаменты, хлороформ, антисептики, перевязочные материалы… и второй врач в помощь.

Он говорил на вполне приемлемом французском, но Сантэн ответила ему по-английски:

— Я могу проехать через поле верхом.

— Вы просто героиня! Я напишу записку… — Из нагрудного кармана он достал блокнот и нацарапал в нем коротенький текст. — Спросите майора Синклера. — Он вырвал листок из блокнота и сложил его. — Госпиталь расположен в коттеджах.

— Да, я знаю. А вы кто? Что мне сказать, кто меня послал?

После недавней практики английские слова гораздо легче слетали с губ девушки.

— Простите, мадемуазель… у меня просто не было шанса представиться раньше. Я Кларк, капитан Роберт Кларк, но все зовут меня Бобби.

Нюаж как будто почуял важность миссии и полетел во весь опор, выбрасывая из-под копыт комья грязи; они промчались через поле и между виноградниками. Улицы деревни были заполнены людьми и машинами, в госпитале, устроенном в ряде коттеджей, царил хаос.

Офицер, на поиски которого отправилась Сантэн, оказался крупным мужчиной с медвежьими руками и густыми седыми волосами, упавшими ему на лоб, когда он наклонился над солдатом, которого оперировал.

— Черт побери, где Бобби? — резко спросил он, не оглядываясь на Сантэн.

Он полностью сосредоточился на аккуратных швах, которые накладывал на глубокую рану на спине солдата. Когда он натянул нить и завязал узел, красная плоть выпучилась холмиком, и Сантэн чуть не вырвало, но она поспешила объяснить, в чем дело.

— Ладно, — отозвался врач, — скажите Бобби: я отправлю что смогу, но нам и самим всего не хватает.

Санитары сняли пациента со стола, и на его место сразу положили юношу, чьи внутренности висели снаружи спутанным комом.

— Но я не могу дать ему людей. Идите и скажите ему.

Солдат дергался и извивался, когда хирург начал укладывать желудок обратно в его живот.

— Если вы дадите мне медикаменты, я могу сама их отвезти, — стояла на своем Сантэн.

Врач покосился на нее и вроде как улыбнулся.

— А вы не из тех, кто сразу сдается, — проворчал он. — Ладно, поговорите вон с ним.

Он скальпелем показал через комнату, полную людей, на нужного человека.

— Скажите, что это я вас к нему послал, и удачи вам, юная леди.

— И вам тоже, доктор.

— Видит Бог, мы все в ней очень нуждаемся, — согласился хирург и вернулся к работе.

На обратном пути Сантэн точно так же гнала коня, а затем просто бросила его в стойле. Войдя во двор, она увидела, что там стоят еще три санитарные машины; шоферы вытаскивали из них груз — раненых и умирающих солдат. Сантэн пробежала мимо них в дом, неся на плече тяжелый вещевой мешок, и в изумлении остановилась в дверях большой гостиной.

Все матрасы были заняты, часть раненых лежала прямо на полу или сидела у обшитых панелями стен. Бобби Кларк зажег все до единой свечи в серебряных канделябрах в центре большого позолоченного обеденного стола и оперировал при их свете.

Он оглянулся и увидел Сантэн.

— Вы принесли хлороформ? — крикнул он.

Она не сразу ответила, застыв в дверях, потому что в гостиной уже отчаянно воняло. Тяжелый запах крови смешивался с дурным запахом тел и одежды людей, которые долгое время провели в окопах, где рядом с ними лежали разлагающиеся трупы людей, исходивших ядовитым потом страха и боли…

— Вы принесли? — нетерпеливо повторил вопрос врач, и Сантэн заставила себя шагнуть вперед.

— Они не могут никого прислать вам в помощь.

— Придется вам самой этим заняться. Встаньте здесь, сбоку от меня, — приказал хирург. — Теперь держите здесь…

Для Сантэн все очень быстро превратилось в некую размытую смесь ужаса, крови и работы, истощавшей ее физически и душевно. Для отдыха не было времени, его едва хватало на то, чтобы наскоро проглотить чашку кофе и один из сэндвичей, которые Анна готовила в кухне. Как только Сантэн начинала верить, что увидела и пережила уже столько, что теперь ее ничем не потрясти, как сразу должно было случиться нечто еще более ужасное.

Она стояла рядом с Бобби Кларком, когда он резал мышцы на бедре какого-то человека, перевязывая каждый кровеносный сосуд, до которого доходила очередь. Когда обнажилась белая бедренная кость и хирург взял блестящую серебряную медицинскую пилу, Сантэн показалось, что она вот-вот потеряет сознание от издаваемых этой пилой звуков, — словно какой-то плотник пилил очень твердую доску…

— Уберите! — приказал Бобби.

Ей пришлось через силу прикоснуться к отрезанной конечности. Сантэн тихо вскрикнула и отшатнулась, когда нога шевельнулась под ее пальцами.

— Не теряйте времени! — рявкнул Бобби.

И она взяла это в руки; плоть была еще теплой и на удивление тяжелой.

«Ну, теперь точно нет ничего такого, на что я не осмелилась бы», — осознала Сантэн, унося ногу.

Наконец она дошла до такой степени утомления, что даже Бобби понял: ей больше не устоять на ногах.

— Идите прилягте где-нибудь, — велел он.

Но вместо этого девушка отошла к одному из матрасов и села рядом с молодым солдатом. Она взяла его за руку, а он назвал ее «матушкой» и что-то бессвязно бормотал о каком-то далеком дне в прошлом, проведенном на побережье. А она просто беспомощно сидела и прислушивалась к тому, как меняется его дыхание, чувствовала, как сжимаются пальцы его руки, когда он почувствовал приближение тьмы. Кожа его руки стала липкой от пота, глаза широко раскрылись, он воскликнул: «Матушка, спаси меня!» — а потом расслабился, и Сантэн захотелось оплакать его, но слез у нее не было.

Поэтому она просто закрыла ему глаза, как это делал Бобби Кларк, а потом встала и перешла к другому солдату.

Это был сержант, крепко сложенный мужчина примерно того же возраста, что и ее отец, с широким приятным лицом, покрытым седой щетиной, и с дырой в груди, сквозь которую при каждом вздохе пробивалась розовая пена. Ей пришлось придвинуться ухом почти к самым его губам, чтобы разобрать его просьбу, а потом девушка быстро огляделась и увидела на боковом буфете серебряную супницу эпохи Людовика Пятнадцатого. Она принесла супницу, расстегнула бриджи сержанта и держала посудину, а он непрерывно шептал:

— Ох, простите… пожалуйста, простите меня, юная леди, это так нехорошо…

Они работали всю ночь, а когда Сантэн ушла за новыми свечами, чтобы заменить те, что уже догорели в канделябрах, она едва успела дойти до кухни, когда ее одолел приступ тошноты, и она дотащилась до уборной для слуг, где упала на колени рядом со зловонным ведром. Ее вырвало, и она, бледная и дрожащая, вышла в кухню, чтобы умыться. Анна ждала ее.

— Ты не можешь вот так продолжать, — сердито заявила она. — Ты посмотри на себя, ты же себя убиваешь! — Она чуть не добавила «дитя», но вовремя остановилась. — Ты должна отдохнуть. Поешь супа и посиди немножко со мной.

— Это никогда не кончится, Анна… их все больше и больше…

К этому времени раненые переполнили гостиную и лежали уже на площадке лестницы и в коридоре, а санитары выносили умерших на брезентовых носилках, переступая через распростертые тела. Мертвых складывали в мощеном дворе сбоку от конюшни, завернув каждого в серое одеяло, и этот ряд становился длиннее с каждым часом.

— Сантэн! — крикнул из гостиной Бобби Кларк.

— Что за фамильярность, он должен называть тебя «мадемуазель»! — негодующе фыркнула Анна.

Но Сантэн уже вскочила и побежала в гостиную, спотыкаясь о тела.

— Вы можете еще раз добраться до деревни? Нам нужно еще хлороформа и йода.

Бобби был измучен и небрит, его глаза налились кровью, веки покраснели, а обнаженные руки покрылись засыхающей кровью.

— Да, уже почти светло, — кивнула Сантэн.

— Доберитесь и до перекрестка, — сказал хирург. — Посмотрите, может, дорога уже свободна, нам нужно перевезти некоторых в госпиталь.

Сантэн пришлось дважды сворачивать с запруженной дороги и срезать путь через поля, так что к тому времени, когда она добралась до Морт-Ома, день уже почти наступил.

Она сразу увидела, что госпиталь эвакуируют. Оборудование и пациентов грузили на караван разномастных машин и повозок, от санитарных карет до запряженных лошадьми телег, а остальные раненые, которые могли ходить, собирались в группы и шли к дороге, чтобы направиться на юг.

Майор Синклер кричал на шоферов санитарных машин:

— Черт побери, поосторожнее, у этого парня пуля в легких!..

Тут он увидел Сантэн на большом жеребце.

— Опять вы! Черт побери, я о вас и забыл! Где Бобби Кларк?

— Все там же, в особняке, он прислал меня попросить…

— Сколько у него там раненых? — перебил ее майор.

— Я не знаю…

— Подумай, девочка, их пятьдесят, сто или больше?

— Наверное, пятьдесят или немного побольше.

— Нам нужно их вывезти — немцы прорвали нашу оборону у О-Помье.

Он немного помолчал, оценивающе глядя на Сантэн, отмечая темные круги под ее глазами и почти прозрачную кожу.

«На пределе сил», — решил он.

Но увидел при этом, что она по-прежнему высоко держит голову, что в ее глазах горит свет, и изменил мнение.

«Она крепко сбита, — подумал он. — Может продолжать».

— А когда немцы будут здесь? — спросила Сантэн.

Хирург покачал головой:

— Не знаю, но думаю, что скоро. Мы окапываемся сразу за деревней, но можем и не удержать их там. Нужно уходить… и вам тоже, юная леди. Скажите Бобби Кларку, что я пришлю столько машин, сколько смогу. Он должен возвращаться в Аррас. А вы можете поехать следом за санитарными машинами верхом.

— Ладно. — Сантэн потянула за повод, поворачивая голову лошади. — Я буду ждать их у перекрестка, покажу дорогу к особняку.

— Умница! — крикнул ей вслед хирург, когда Сантэн галопом вылетела со двора и повернула жеребца к виноградникам с восточной стороны деревни.

За стеной виноградных кустов она выехала на тропу, что повела ее к холму над лесом. Они взлетели по склону и очутились на вершине. Отсюда открывался любимый вид Сантэн, на север к гряде, через поля и лес, окружавший деревню. Сияло раннее солнце, воздух был свежим и прозрачным.

Сантэн невольно посмотрела сначала на фруктовый сад у начала т-образного леса, отмечая открытую торфяную линию, что служила взлетно-посадочной полосой для эскадрильи Майкла.

Палатки исчезли, а край сада, где обычно стояли ярко раскрашенные SE5a, опустел — не было видно никаких признаков жизни. Эскадрилья переместилась ночью, исчезнув, как цыганский табор, и Сантэн охватила тоска. Пока они оставались здесь, ей хоть что-то напоминало о Майкле, но теперь они ушли, оставив зияющий провал в ее собственном существовании.

Сантэн отвернулась и посмотрела на холмы. На первый взгляд местность казалась мирной, ничем не потревоженной. Утренний свет окрасил все вокруг в нежные зеленые тона, а неподалеку в ежевике подавал голос жаворонок.

Потом она всмотрелась пристальнее и увидела крохотные точки, похожие на насекомых, — множество человеческих фигур, спускавшихся с холмов. Они находились так далеко и выглядели такими незначительными, что Сантэн с трудом их заметила, но тут же она осознала, как их много, и попыталась понять, что они делают.

Внезапно прямо в середине одной из групп бежавших людей возник крошечный серовато-желтый комочек дыма, а когда его отнесло в сторону, Сантэн увидела, что четыре похожие на муравьев фигуры лежат спутанным клубком, а остальные продолжают бежать.

Потом возникли новые клубки дыма, беспорядочно разбросанные по зеленому ковру поля, и теперь ветер донес до Сантэн звук.

— Артиллерийский обстрел… — прошептала она и поняла наконец, что там происходит.

Части союзников были вынуждены оставить свои окопы под напором немцев, а на открытой местности их накрыло огнем артиллерии, которая подоспела за немецкой пехотой.

Теперь, когда Сантэн посмотрела вниз, на основание холма, на котором стояла, она рассмотрела поспешно выкопанные траншеи, что солдаты готовили накануне утром. Траншеи ползли вдоль края дубового леса, как коричневый змей, а далее, укрывшись за каменной стеной в верхней части северного поля, слегка повернули в сторону реки, после чего затерялись среди виноградников, принадлежавших семье Конкур.

Сантэн увидела в окопах шлемы, рассмотрела короткие стволы пулеметов, высовывавшиеся из-за земляных брустверов. Некоторые из бегущих уже подбирались к новым позициям и исчезали, скрываясь в окопах.

Сантэн вздрогнула от оглушительного взрыва позади, а когда оглянулась, увидела тонкие серые струйки дыма над британской батареей у основания холма. Орудия были так хорошо скрыты камуфляжными сетями, что девушка не замечала их, пока они не начали стрелять.

Тут подали голоса и другие пушки, спрятанные в лесу и саду, метя по врагу, которого Сантэн пока не видела, а в ответ немецкие пушки принялись палить по новым укреплениям…

Громкий голос вывел Сантэн из транса; она оглянулась и увидела пехотный взвод, поднимавшийся на холм. Взводом командовал младший офицер, который отчаянно махал руками, крича Сантэн:

— Убирайся отсюда, чертова дура! Ты что, не видишь, что стоишь в центре боя?

Сантэн развернула Нюажа к тропе и пустила коня галопом. Промчавшись мимо солдат, она оглянулась и увидела, что они уже отчаянно окапываются в каменистой земле на вершине.

Девушка придержала коня, когда добралась до перекрестка. Все машины и телеги уже проехали, кроме тех, что застряли в канавах и были брошены. Однако дорога была забита толпами отступавших пехотинцев, шатавшихся под тяжестью груза; они несли на своих спинах разобранные пулеметы, ящики с боеприпасами и другое снаряжение, какое только сумели спасти. В общем шуме пронзительные свистки офицеров собирали людей, направляя с дороги к недавно вырытым окопам.

Внезапно над головой Сантэн что-то пронеслось с шипящим звуком, и она испуганно пригнулась. Снаряд взорвался в сотне шагов от нее, и Нюаж встал на дыбы. Сантэн сумела удержать равновесие и стала успокаивать животное голосом и прикосновениями.

Потом она увидела грузовик, что пробирался к перекрестку от деревни, и когда приподнялась на стременах, то различила на его борту красный крест в белом круге. Она помчалась навстречу, и в это время за первой машиной из-за поворота вышли еще семь. Сантэн остановила Нюажа у кабины первой санитарной машины.

— Вас послали в особняк?

— Это что такое, милая?

Водитель не понимал ее английского, для него акцент девушки оказался слишком сильным, и Сантэн нервно дернулась в седле.

— Капитан Кларк! — сообразила она наконец, и шофер понял. — Вы ищете капитана Кларка?

— Да, верно. Капитан Кларк! Где он?

— Езжайте за мной! — крикнула Сантэн.

За каменной стеной рядом с ними взорвался очередной снаряд, шрапнель со свистом пронеслась над их головами.

— За мной! — махнула она рукой и повернула Нюажа на аллею.

Возглавляя цепочку санитарных машин, она промчалась по подъездной дороге к особняку и увидела новый взрыв сразу за конюшнями; следующий снаряд упал в оранжерею за огородом. Стеклянные панели разлетелись на солнце алмазными искрами.

«Особняк для них — удачная цель, они бьют по нему», — сообразила Сантэн и погнала Нюажа во двор.

Там уже начали выносить из дома раненых; и как только первая машина остановилась у ступеней крыльца, шофер и санитар выскочили из кабины, чтобы помочь грузить носилки внутрь крытого кузова.

Сантэн оставила Нюажа в загоне за конюшней, а сама бегом вернулась к кухонной двери. Позади нее выпущенный из гаубицы снаряд пробил черепичную крышу длинного конюшенного строения, а заодно снес часть стены. Но конюшни были пусты, так что Сантэн бросилась в кухню.

— Где ты была? — резко спросила Анна. — Я так тревожилась…

Сантэн проскочила мимо нее и побежала в свою комнату. Она достала из гардероба дорожную сумку и принялась кидать в нее одежду.

Где-то наверху раздался оглушительный грохот, оштукатуренный потолок потрескался, и на Сантэн посыпались обломки и пыль. Девушка сунула в сумку фотографии в серебряных рамках, стоявшие на прикроватном столике, потом открыла комод и нашла свою шкатулку и дорожный несессер. Воздух в спальне наполнился сухой белой пылью.

Новый взрыв прогремел на террасе перед ее комнатой, и окно над кроватью лопнуло. Стекла полетели в стену, а один осколок угодил в лоб Сантэн, оставив на коже кровавую полосу. Она смахнула кровь и упала на колени, наполовину заползая под кровать, чтобы поднять не прибитую к полу доску.

В углублении под доской лежал кожаный кошель с запасом наличности. Сантэн взвесила его в руке — почти две сотни франков золотыми луидорами, — потом бросила его в сумку.

Волоча за собой сумку, она вернулась в кухню.

— Где папа? — крикнула она.

— Пошел наверх.

Анна набивала в мешок из-под зерна связки лука, окорок и буханки хлеба. Она кивнула в сторону пустого крюка на стене.

— Он взял с собой ружье и много коньяка.

— Схожу за ним, — выдохнула Сантэн. — Присмотри за моей сумкой.

Подхватив юбку, она бросилась вверх по лестнице.

На верхних этажах царила суматоха. Санитары старались вынести всех из главной гостиной и с парадной лестницы.

— Сантэн! — крикнул Бобби Кларк. — Вы готовы уехать?

Он держал носилки с одной стороны, и ему пришлось сильно повысить голос, чтобы девушка расслышала его сквозь крики санитаров и стоны раненых.

Сантэн пробивалась через этот поток, стекавший по лестнице, но Бобби схватил ее за рукав:

— Что вы делаете? Мы должны уходить!

— Мой отец… я должна найти отца!

Сантэн стряхнула его руку и поспешила дальше.

На самом верху было пусто, и Сантэн побежала по коридору, пронзительно крича:

— Папа! Папа! Где ты?

Она бежала по длинной галерее, а со стен на нее надменно смотрели портреты ее предков. В конце галереи девушка налегла всем весом на двустворчатую дверь, что вела в комнаты, принадлежавшие ее матери, в которых граф ничего не менял все эти годы.

Он обнаружился в гардеробной; сидел, обмякнув, в обитом гобеленовой тканью кресле с высокой спинкой перед портретом матери Сантэн. Когда Сантэн ворвалась в комнату, граф поднял голову.

— Папа, мы должны немедленно уходить!

Он словно и не узнал дочь. На полу у его ног лежали три закупоренные бутылки коньяка, а еще одну, наполовину пустую, он держал за горлышко. Граф поднес бутылку к губам и глотнул обжигающую жидкость, снова глядя на портрет супруги.

— Пожалуйста, папа, мы должны уходить!

Его единственный глаз даже не моргнул, когда еще один снаряд обрушился на особняк, разорвавшись где-то в восточном крыле.

Сантэн схватила графа за руку и попыталась поднять на ноги, но он был человеком крупным и тяжелым. Немного коньяка пролилось ему на рубашку.

— Папа, немцы прорвались! Прошу, пойдем со мной!

— Немцы! — внезапно взревел граф и оттолкнул Сантэн. — Я снова буду с ними драться!

Он схватил длинноствольную винтовку прошлого века, что лежала у него на коленях, и выстрелил в расписной потолок. Известковая пыль посыпалась на его волосы и усы, сразу состарив его.

— Пусть приходят! — рычал граф. — Я, Луи де Тири, говорю: пусть приходят! Я готов!

Он обезумел от спиртного и отчаяния, но Сантэн снова попробовала поднять его из кресла.

— Мы должны уходить!

— Ни за что! — гремел граф.

Он оттолкнул дочь, на этот раз куда грубее.

— Я ни за что не уйду! Это моя земля, мой дом… дом моей дорогой жены… — Он потянулся к портрету. — Я останусь здесь, с ней, я буду сражаться с ними за свою землю!

Сантэн схватила его протянутую руку и потянула, но граф резко отшвырнул дочь к стене и стал перезаряжать древнее оружие.

Сантэн прошептала:

— Надо позвать Анну на помощь…

Она подбежала к двери, когда следующий снаряд ударил по северной стороне особняка. За треском ломающихся кирпичей и бьющихся стекол последовала взрывная волна. Она сбила Сантэн с ног, и девушка упала на колени, а несколько портретов в тяжелых рамах сорвались со стены коридора.

Сантэн поднялась и побежала. Ядовитая вонь взрыва смешивалась с запахами дыма и огня. Лестница была уже почти пуста. Последнего раненого выносили из дома. Когда Сантэн выскочила во двор, две санитарные машины, наполненные до отказа, выезжали из ворот и поворачивали на подъездную дорогу.

— Анна! — закричала Сантэн.

Анна привязывала ее сумку и набитый мешок к крыше одной из санитарных машин, но спрыгнула и подбежала к Сантэн.

— Анна, ты должна мне помочь, — выдохнула Сантэн. — Там папа!

Три снаряда почти без перерыва ударили по особняку, еще один взорвался рядом с конюшней, а один — в огороде. Похоже, немецкие наблюдатели заметили движение вокруг здания. И их батареи рассчитали прицел.

— Где он?

Анна и внимания не обратила на взрывы.

— Наверху. В маминой гардеробной. Он обезумел, Анна! И безумно пьян. Я не могу сдвинуть его с места.

Войдя в дом, они почуяли дым, а когда поднялись по лестнице, запах стал сильнее, и густые клубы окутали их. На втором этаже обе уже кашляли и задыхались.

Галерею сплошь заполнил дым, они видели едва на дюжину шагов перед собой, а сквозь дым прорывалось оранжевое свечение. Огонь охватил передние комнаты и прорывался сквозь двери.

— Вернись, — выдохнула Анна. — Я его найду.

Сантэн упрямо покачала головой и пошла дальше. Еще один залп снарядов из гаубиц обрушился на особняк, часть стены галереи обрушилась, почти перекрыв проход, а клубящаяся кирпичная пыль смешалась с густым дымом, ослепив женщин.

Потом пыль слегка осела, и они снова двинулись вперед, но пробоина в стене подействовала на огонь не хуже керосина. Пламя яростно взревело, и жара набросилась на женщин, остановив их.

— Папа! — кричала Сантэн, когда они с Анной пятились от обжигающей преграды. — Папа! Где ты?

Пол подпрыгнул под ней, когда новый снаряд врезался в старинное здание; женщин оглушил гром рушащихся стен и падающих потолков, а рев огня все усиливался…

— Папа!

Голос Сантэн почти не слышался за шумом, но Анна поддерживала ее:

— Луи! Луи, viens, chéri[24]… иди ко мне, милый!

Даже сквозь охвативший ее ужас Сантэн осознала, что никогда прежде не слышала, чтобы Анна вот так обращалась к ее отцу. Однако это, похоже, на него подействовало.

Граф появился в облаках дыма и пыли. Вокруг него ревело пламя, поднимаясь вокруг его ног, когда вспыхивали доски пола, а языки огня, отрывавшиеся от стен, облизывали его; дым окутывал его фигуру как темная мантия, и он походил на существо, выскочившее из самого ада.

Рот графа открылся, издавая некий дикий, мучительный звук.

— Он поет… — прошептала Анна. — «Марсельезу».

— «К оружию, граждане!..»

Сантэн только теперь узнала искаженный текст припева.

— «Пусть грязная кровь хлынет в канавы…»

Слова стали неразличимы, голос графа ослабел, когда его охватил обжигающий жар огня. Винтовка выпала из его руки, и граф упал, потом приподнялся и пополз в сторону женщин. Сантэн снова попыталась добраться до него, но огонь ее остановил, и Анна оттащила девушку назад.

Темные коричневые пятна появились на рубашке ее отца, белая льняная ткань съежилась, но жуткие звуки продолжали вырываться изо рта графа, пока он упрямо полз по горящему полу галереи.

Внезапно густая копна его волос вспыхнула, и на голове графа словно появилась золотая корона. Сантэн была не в силах отвести взгляд, не в силах произнести хоть слово, она просто отчаянно вцепилась в Анну и почувствовала, как тело пожилой женщины сотрясается от рыданий, а обнимавшая Сантэн рука так прижала девушку, что ей стало больно.

А потом пол галереи провалился под весом графа, горящие доски расступились, как будто открылась некая темная пасть с клыками огня и поглотила его.

— Нет! — пронзительно закричала Сантэн.

Анна дернула ее изо всех сил и потащила к лестнице. Женщина продолжала рыдать, слезы катились по ее полным красным щекам, но сил у нее не убавилось.

За ними рухнула часть горящего потолка, увлекая за собой остатки пола галереи, и Анна еще быстрее потащила Сантэн вниз по лестнице. Дым слегка рассеялся, когда они спустились, и наконец обе снова вырвались во двор и вдохнули чистый воздух.

Особняк уже горел от одного конца до другого, а снаряды продолжали падать на него, выбрасывая высокие столбы дыма, рассеивая шрапнель по лужайкам и окружающим полям.

Бобби Кларк следил за загрузкой последней санитарной машины; на его лице отразилось облегчение, когда он увидел Сантэн. Доктор подбежал к девушке. У него обгорели концы волос и ресницы, щеки были перепачканы сажей.

— Мы должны убираться отсюда поскорее… Где ваш отец? — Бобби схватил ее за руку.

Сантэн не смогла ответить. Она дрожала, к тому же дым обжег ей горло; глаза девушка покраснели, слезы текли потоком.

— Он идет?

Она покачала головой и увидела, как в глазах врача мелькнуло выражение сочувствия. Он посмотрел на горящее здание.

Потом взял Сантэн за вторую руку и повел к ближайшей машине.

— Нюаж, — прохрипела Сантэн. — Моя лошадь…

Ее голос прозвучал еле слышно.

— Нет! — резко воскликнул Бобби Кларк и попытался удержать девушку.

Но она вырвалась из его рук и побежала к загону за конюшней.

— Нюаж!

Сантэн попыталась свистнуть, но ее губы пересохли. Бобби Кларк догнал ее у ворот загона.

— Не входите туда!

В его голосе звучало отчаяние, он снова попытался удержать Сантэн.

Растерянная, недоумевающая, она вытянула шею, чтобы заглянуть через низкие ворота.

— Нет, Сантэн!

Врач оттащил ее назад, но она уже увидела жеребца и закричала.

Грохот очередного залпа заглушил ее горестный крик; Сантэн рвалась из рук доктора.

— Нюаж! — снова закричала она.

Конь повернул голову. Он лежал на боку; одним из снарядов раздробило обе его задние ноги и разорвало живот.

— Нюаж!

Он услышал ее голос и попытался подняться на передних ногах, но усилие оказалось слишком большим для него, и скакун снова упал. Его голова ударилась о землю, конь шумно выдохнул через нос.

Подбежала Анна, чтобы помочь Бобби, и они вместе утащили Сантэн к ожидавшей санитарной машине.

— Вы не можете бросить его вот так! — рыдала Сантэн, сопротивляясь изо всех сил. — Прошу, прошу, не оставляйте его страдать!

Новый залп обрушился на двор, оглушая людей и наполняя воздух вокруг них летящими с шипением обломками камня и стали.

— Некогда! — рявкнул Бобби. — Надо ехать!

Они затолкали Сантэн в кузов машины, между носилками, и сами втиснулись следом за ней. Шофер тут же дал газ и погнал машину, та описала круг, подпрыгивая на булыжниках, и вырвалась за ворота на подъездную дорогу.

Сантэн подобралась к краю кузова и устремила взгляд на особняк. Огонь вырывался из пробитых снарядами дыр в розовой черепице, над высоким зданием поднимались черные столбы дыма, стремясь в солнечное небо.

— Всё, всё, — шептала Сантэн. — Вы отобрали всё, что я любила… Почему, за что? О Боже, почему Ты обрушил это на меня?

Впереди другие машины съехали с дороги на краю леса и укрылись под деревьями, прячась от обстрела. Бобби Кларк побежал осматривать каждую из них по очереди, отдавая приказы шоферам и перестраивая грузовики в другом порядке. После этого машина с доктором поехала впереди; добравшись до перекрестка, они повернули на главную дорогу.

Снова снаряды падали вокруг них, совсем близко, потому что немецкие наблюдатели уже навели огонь на перекрестки. Цепочка машин извивалась от одной стороны дороги к другой, объезжая воронки и остатки разбитых телег, убитых гужевых животных и брошенное снаряжение.

Когда они выбрались из зоны сплошного обстрела, машины подъехали ближе друг к другу и потянулись в сторону деревни. Они миновали церковь, и Сантэн увидела, что в зеленом медном шпиле тоже пробита дыра одним из снарядов. Но хотя она заметила верхние ветви тиса, отмечавшего участок ее семьи на кладбище, могилу Майкла с дороги не было видно.

— Хотелось бы мне знать, Анна, вернемся ли мы когда-нибудь обратно? — прошептала Сантэн. — Я обещала Майклу…

Ее голос затих.

— Конечно вернемся. Куда нам еще деваться?

Анна говорила хрипло, она ушла в собственное горе.

Обе они смотрели назад, на продырявленный церковный шпиль, на черный уродливый столб дыма в небе за лесом — это был похоронный костер их родного дома.

Санитарный конвой догнал отступающие британские части на окраине деревни. Здесь военная полиция установила временный блокпост. Полицейские отправляли все уцелевшие части с дороги для перегруппировки и налаживания второй линии обороны, а также осматривали все машины в поисках дезертиров.

— Новая линия держится, сержант? — спросил Бобби Кларк полисмена, проверявшего его документы. — Мы можем остановиться в деревне? Некоторые из моих пациентов…

Его перебил взрыв снаряда, ударившего по одному из коттеджей рядом с дорогой. Они все еще оставались в пределах досягаемости для немецких орудий.

— И говорить не о чем, сэр. — Сержант вернул Бобби бумаги. — Я бы на вашем месте погнал как можно быстрее до главного госпиталя на базе в Аррасе. Тут будет малость трудновато.

Началось долгое тяжелое отступление. Они стали частью густого потока, забившего дорогу впереди на всем протяжении видимости, и это вынуждало двигаться мучительно медленно.

Санитарным машинам приходилось то и дело останавливаться, затем продвигаться на несколько ярдов, почти упираясь друг в друга, а потом снова замирать в ожидании… Нарастала дневная жара, и дороги, недавно еще покрытые зимней грязью, теперь высыхали, и над ними поднималась мелкая пыль. С окрестных ферм на окровавленные повязки слетались мухи — насекомые ползали по лицам раненых, лежавших на носилках, а те стонали и просили воды.

Анна и Сантэн отправились на одну из ферм у дороги, чтобы найти воды, и обнаружили, что ферма брошена. Они сами нашли бадейки для молока и ручным насосом накачали в них воды из колодца.

Они шли вдоль конвоя, подавая несчастным кружки воды, отирая лица тех, кто горел в лихорадке из-за ран, помогая санитарам помыть тех, кто не в состоянии был справляться с функциями тела, и все это время старались выглядеть бодрыми и уверенными, утешая людей, насколько это было возможно, несмотря на собственное горе и тяжкую утрату.

К ночи конвой проехал меньше пяти миль, и они все еще слышали грохот битвы, оставшейся позади. Машины опять встали, ожидая возможности тронуться с места.

— Похоже, мы все-таки задержали их у Морт-Ома, — сказал Бобби Кларк, останавливаясь рядом с Сантэн. — Наверное, не будет опасно остановиться на ночь.

Он всмотрелся в лицо солдата, которым занималась Сантэн.

— Видит Бог, этим беднягам просто не вынести большего. Им нужна пища и хороший отдых. За следующим поворотом — ферма с большим амбаром. Ее пока что никто не занял… вот мы и займем.

Анна достала из своего мешка связку лука и приправила им рагу из консервированной говядины, которое они приготовили на костре. К рагу у них имелись сухие армейские галеты и кружки черного чая — все это они выпросили в грузовиках командования, точно так же застрявших на дороге.

Сантэн кормила мужчин, слишком слабых, чтобы поесть самостоятельно, а потом вместе с санитарами меняла повязки. Жара и пыль делали свое дело, многие раны воспалились, распухли и начали истекать желтым гноем.

После полуночи Сантэн выскользнула из амбара и направилась к насосу у колодца во дворе. Она чувствовала себя грязной и пропотевшей, ей страстно хотелось помыться целиком и сменить одежду на что-нибудь чистое, только что отутюженное… Но ей негде было уединиться, а ту немногую одежду, что она успела бросить в сумку, следовало поберечь. Поэтому Сантэн просто сняла панталоны и нижнюю юбку и постирала их под краном, как смогла, а потом отжала и повесила на калитку; затем помыла лицо и руки холодной водой.

Она подставила кожу ночному ветру, чтобы высохнуть, и снова надела нижнее белье, все еще влажное. Потом расчесала волосы и почувствовала себя немного лучше, хотя глаза у нее по-прежнему оставались красными и опухшими от дыма, а еще от тяжкого груза тоски, давившей на ее грудь, словно камень, и от огромной физической усталости. Перед глазами снова и снова вставал ее отец, исчезающий в дыму и огне, и белый жеребец, лежавший на траве… Сантэн старалась закрыться от этих картин, уберечь от них рассудок.

— Довольно! — сказала она вслух, прислоняясь к воротам. — На сегодня довольно, я еще успею поплакать завтра.

— Завтра никогда не наступит, — прозвучал из темноты чей-то голос на ломаном французском.

Сантэн вздрогнула:

— Бобби?

Она увидела огонек его сигареты, и доктор, выйдя из тени, прислонился к воротам рядом с ней.

— Вы изумительная девушка, — продолжил он по-английски. — У меня шесть сестер, но таких, как вы, я никогда не встречал. Если честно, я и мужчин-то таких знаю чертовски мало. Таких, которые сравнились бы с вами.

Сантэн молчала; но когда хирург затянулся сигаретой, она всмотрелась в его лицо при слабом свете. Он был примерно того же возраста, что и Майкл, и очень хорош собой. У него были полные чувственные губы, и в нем ощущалась некая мягкость, которую Сантэн до сих пор просто не имела возможности заметить.

— Я говорю… — Доктор внезапно смутился из-за ее молчания. — Вы ведь не против, что я с вами заговорил? Если хотите, оставлю вас в покое.

Сантэн качнула головой:

— Нет, я не против.

Какое-то время они молчали. Бобби попыхивал сигаретой, и оба они прислушивались к далеким звукам сражения и тихим стонам, время от времени доносившимся из амбара.

Потом Сантэн шевельнулась и спросила:

— Вы помните того молодого летчика… когда вы впервые приехали к нам в особняк?

— Да. Обожженная рука. Как же его звали… Эндрю?

— Нет, это его друг.

— Ну да, конечно… дикий шотландец.

— А его звали Майклом.

— Помню обоих. Что с ними стало?

— Мы с Майклом должны были пожениться, но он мертв…

И тут долго сдерживаемые эмоции Сантэн прорвались наружу.

Бобби был чужим и добрым, и ей было так легко говорить с ним в темноте… Она рассказала ему на своем причудливом английском и о Майкле, и о том, как они планировали уехать в Африку; потом рассказала о своем отце, и о том, как он изменился после смерти жены, и как она старалась присматривать за ним и не позволять ему пить слишком много… А потом подробно описала и то, что произошло этим утром в горящем особняке.

— Думаю, это было именно то, чего он хотел. Он на свой лад устал от жизни. Думаю, ему хотелось умереть и снова оказаться с мамой. Но теперь нет их обоих, папы и Майкла. У меня никого не осталось.

Договорив наконец, Сантэн почувствовала себя иссушенной и уставшей, но при этом тихо смирившейся.

— Вы и вправду буквально прошли через жернова… — Бобби протянул руку и сжал пальцы Сантэн. — Мне бы очень хотелось помочь вам.

— Вы уже помогли. Спасибо.

— Я могу дать вам что-нибудь… немножко лауданума, он вам поможет заснуть.

Сантэн ощутила взрыв желания принять то забытье, которое предлагал ей доктор, и желание это было таким сильным, что напугало девушку.

— Нет, — отказалась она с излишней горячностью. — Со мной все будет в порядке. — Она вздрогнула. — Я замерзла, да и поздно уже. Еще раз спасибо, что выслушали меня.

Анна устроилась в одном из углов амбара, повесив одеяло в качестве ширмы, и соорудила постель из соломы для них обеих. Сантэн почти мгновенно погрузилась в сон без сновидений, подобный смерти, и проснулась на рассвете в липком поту и с новым приступом тошноты.

Все еще плохо соображая после сна, она выбралась наружу и даже сумела дойти до каменной стены двора, прежде чем ее вырвало горькой желтой желчью. Когда она выпрямилась и вытерла губы, держась за стену, она обнаружила рядом с собой Бобби. Он тревожно смотрел на нее, а затем взял за руку, проверяя пульс.

— Думаю, мне лучше осмотреть вас, — сказал он.

— Нет.

Сантэн почувствовала себя слишком уязвимой. Это новое расстройство пугало ее, ведь она всегда была такой здоровой и сильной… Она боялась, что врач может обнаружить какую-нибудь страшную болезнь.

— Все в порядке, правда!

Но он решительно повел ее за руку к госпитальной машине и опустил брезентовый верх.

— Лягте сюда, пожалуйста.

Не обращая внимания на протесты девушки, врач расстегнул на ней блузку, чтобы прослушать легкие.

Он держался так профессионально, что Сантэн уже не возражала и покорно отдалась его действиям, садясь, дыша и кашляя по его приказу.

— Теперь мне нужно осмотреть вас, — сказал доктор. — Хотите, чтобы присутствовала ваша горничная?

Сантэн молча покачала головой, и он сказал:

— Пожалуйста, снимите юбку и панталоны.

Закончив, он стал не спеша укладывать в сумку инструменты, пока Сантэн одевалась.

Потом он посмотрел на нее с таким странным выражением, что Сантэн перепугалась.

— Это что-то серьезное?

Врач покачал головой:

— Сантэн, ваш жених погиб. Вы сказали мне об этом ночью.

Она кивнула.

— Пока что слишком рано утверждать, слишком рано… но я уверен, что вам понадобится отец для ребенка, которого вы носите.

Руки Сантэн инстинктивным защитным жестом легли на живот.

— Конечно, я знаю вас всего несколько дней, — продолжил молодой хирург. — Но мне хватило этого времени, чтобы понять: я полюбил вас. И для меня было бы честью просить вас…

Он умолк, потому что Сантэн его не слушала.

— Майкл… — прошептала она. — Ребенок Майкла… Я не все потеряла. У меня осталась его часть.

Сантэн с таким удовольствием съела сэндвич с окороком и сыром, принесенный ей Анной, что Анна подозрительно посмотрела на нее.

— Мне уже намного лучше, — предупредила Сантэн ее допрос.

Они помогли накормить раненых и подготовить их к дальнейшей дороге. Двое из самых тяжелых умерли ночью, и санитары поспешно похоронили их в неглубоких могилах на краю поля, а потом санитарные машины двинулись с места и влились в общий поток по главной дороге.

Сутолока на дороге понемногу уменьшалась, когда армия приходила в себя после полной растерянности и понемногу восстанавливала порядок. Движение по-прежнему было медленным, но остановки случались реже, а вдоль дороги за ночь появились временные пункты снабжения.

Во время их следующей стоянки на окраине крошечной деревеньки, полускрытой деревьями и виноградниками, Сантэн заметила очертания самолетов, стоявших на краю одного из виноградников.

Она поднялась на подножку санитарной машины, чтобы лучше рассмотреть, и в это время несколько самолетов оторвались от поля и пролетели низко над дорогой.

Разочарование Сантэн оказалось глубоким, когда она поняла, что это неуклюжие двухместные разведчики «Де Хэвилленд», а не красивые SE5a эскадрильи Майкла. Она помахала самолетам, и один из пилотов посмотрел вниз и махнул в ответ.

Это немного взбодрило Сантэн, и она вернулась к своим повседневным делам, чувствуя себя сильной и бодрой. Она шутила с ранеными на своем английском, не смущаясь сильным акцентом, а они с удовольствием смеялись. Один из них назвал девушку Солнышком, и это прозвище моментально разлетелось по всем санитарным машинам.

Бобби Кларк остановил Сантэн, когда она проходила мимо него.

— Отлично справляетесь… но не забывайте, вам нужно поберечь себя.

— Все будет хорошо. Не беспокойтесь обо мне.

— Не могу. — Доктор понизил голос. — Вы подумали о моем предложении? Когда вы дадите мне ответ?

— Не сейчас, Бобби. — Она произнесла его имя, делая ударение на каждом слоге: «Боб-бии», и у врача перехватило дыхание. — Мы поговорим позже… но вы так добры…

Теперь дорога снова стала почти непроходимой, потому что к Морт-Ому спешили подкрепления, чтобы помочь удержать новую линию фронта. Бесконечные колонны марширующих солдат тащились мимо машин, перемежаемые рядами стальных шлемов артиллеристов и грузовиками с орудиями, боеприпасами и прочим.

Продвижение вперед затормозилось, санитарным машинам то и дело приказывали съехать с дороги в поле или на боковую проселочную дорогу, когда навстречу шли новые и новые военные силы.

— Мне скоро придется отправить все машины обратно, — сказал Бобби девушке во время одной из остановок. — Мы там понадобимся. Как только найдем полевой госпиталь, я передам туда всех этих пациентов.

Сантэн кивнула и поспешила к соседней машине, где один из солдат тихо звал ее:

— Солнышко, идите сюда… можете дать мне руку?..

Бобби поймал Сантэн за рукав:

— Сантэн, когда мы доберемся до госпиталя, там обязательно будет капеллан. Это займет всего несколько минут…

Сантэн улыбнулась ему своей новой улыбкой и коснулась кончиками пальцев небритой щеки хирурга.

— Вы добрый человек, Бобби… но отец моего сына — Майкл. Я подумала об этом. Ребенку не нужен другой отец.

— Сантэн, вы не понимаете! Что скажут люди? Ребенок без отца, молодая женщина без мужа… Что они будут думать?

— Пока у меня есть мой малыш, Бобби, мне… как это по-английски? Мне плевать на это! Люди могут говорить, что им вздумается. Я — вдова Майкла Кортни.

Во второй половине дня они наконец нашли полевой госпиталь, который искали. Он стоял на поле рядом с Аррасом.

Это были два больших шатра, на которых сияли красные кресты. Шатры служили операционными. А вокруг них были налажены примитивные сараи, где укладывали раненых, ожидавших своей очереди на операцию. Палаты соорудили из просмоленного брезента, натянутого на основы из бревен или из рифленого железа, собранного на окрестных фермах.

Анна и Сантэн помогли выгрузить своих раненых и перенести их в один из переполненных сараев, а потом они сняли свой багаж с крыши головной машины. Один из пациентов заметил их приготовления к уходу.

— Вы же не уходите, Солнышко, нет?

Другие услышали его и приподнялись на локтях, чтобы высказаться.

— Что мы будем без вас делать, милая девочка?

Она обошла их в последний раз, улыбаясь и шутя, наклоняясь, чтобы поцеловать их грязные, искаженные болью лица, а потом наконец, не в силах больше это выдерживать, поспешила туда, где ее ждала Анна.

Они взяли дорожную сумку и мешок Анны и пошли вдоль конвоя санитарных машин; которые уже заново наполнялись всем необходимым и заправлялись бензином, чтобы тут же вернуться к полю сражения.

Бобби Кларк ждал их, и он сразу поспешил к Сантэн.

— Мы возвращаемся, приказ майора Синклера.

— Au revoir, Бобби.

— Я всегда буду помнить вас, Сантэн.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Надеюсь, это будет мальчик, — шепнул он.

— Так и будет, — серьезно ответила Сантэн. — Мальчик, я в этом уверена.

Медицинский конвой покатил прочь, обратно на север; Бобби Кларк махал рукой и кричал что-то, чего Сантэн не могла разобрать; машины удалялись в потоке марширующих солдат и грузовиков со снаряжением.

— Что же нам теперь делать? — спросила Анна.

— Пойдем дальше, — ответила Сантэн.

Каким-то неуловимым образом она взяла инициативу в свои руки, и Анна, все сильнее терявшая решительность с каждой милей, отделявшей ее от Морт-Ома, теперь полагалась на нее. Они покинули территорию госпиталя и опять повернули на юг.

Впереди, за деревьями, Сантэн уже различала на фоне вечернего неба крыши и шпили города Арраса.

— Смотри, Анна! — показала она вверх. — Вечерняя звезда! Мы можем загадать желание. Ты чего хочешь?

Анна недоуменно посмотрела на нее. Что происходило с этим ребенком? Она видела, как погиб в огне ее отец, как ее любимое животное убили всего-то пару дней назад, и все равно в ней бурлило непонятное веселье. Анне это казалось неестественным.

— Я хочу помыться и поесть горячего.

— Ох, Анна, вечно тебе хочется невозможного!

Сантэн улыбнулась, через плечо оглянувшись на Анну, и переложила тяжелую сумку из одной руки в другую.

— Ладно, а ты чего желаешь? — с вызовом спросила Анна.

— Я желаю, чтобы эта звезда привела нас к одному генералу, как она вела троих мудрецов…

— Не богохульствуй, девочка!

Но Анна слишком устала и была слишком растеряна, чтобы произнести это с должным негодованием.

Сантэн хорошо знала этот город, потому что в нем находился тот женский монастырь, где она провела школьные годы. К тому времени, когда они с Анной добрались до центра города, уже стемнело. Сражения первого периода войны оставили ужасающие шрамы на чудесной фламандской архитектуре семнадцатого века. Живописные старые городские стены были изуродованы осколками снарядов, часть крыш разрушена. Многие здания из тех, что окружали главную площадь, также лишились своих остроконечных крыш и были брошены, хотя кое-где в окнах виднелись огоньки свечей. Самые упрямые из жителей вернулись сразу же после того, как война откатилась от города.

Когда Сантэн была здесь с Майклом, она не обратила особого внимания на дорогу к тому монастырю, где устроил свою штаб-квартиру генерал Кортни, так что она не могла надеяться найти его в темноте. Они с Анной расположились в брошенном коттедже, съели последние куски сухого хлеба и пересохшего сыра из мешка Анны и улеглись на голом полу с ковровой дорожной сумкой вместо подушки; вместо одеяла они сами согревали друг друга.

На следующее утро Сантэн, найдя наконец дорогу к монастырю, очень боялась найти его опустевшим, но у главных ворот стоял солдат.

— Простите, мисс, но это собственность армии. Посторонним сюда нельзя.

Сантэн все еще продолжала его уговаривать, когда на аллее за ее спиной показался черный «роллс», затормозивший у ворот. Лимузин покрывали засохшая грязь и пыль, а со стороны Сантэн его дверцы несли на себе длинную уродливую царапину.

Караульный увидел флажок на капоте и махнул шоферу-зулусу, чтобы тот проезжал. «Роллс» двинулся через ворота, но Сантэн бросилась вперед и отчаянно закричала ему вслед. На заднем сиденье она увидела молодого офицера, с которым встречалась во время прошлого визита.

— Лейтенант Пирс!

Она вспомнила его имя. Лейтенант оглянулся, и на его лице отразилось изумление, когда он узнал девушку. Он тут же наклонился к шоферу, и лимузин резко остановился, а потом дал задний ход.

— Мадемуазель де Тири!

Джон Пирс выскочил из машины и поспешил к девушке.

— Вот уж кого я не ожидал… да что вы вообще здесь делаете?

— Я должна увидеть дядю Майкла, генерала Кортни. Это очень важно.

— Сейчас его здесь нет, — пояснил молодой офицер. — Но вы можете пройти внутрь вместе со мной. Он должен довольно скоро вернуться, а вы пока отдохнете и поедите. Похоже, вам обеим это не помешает.

Он взял у Сантэн сумку.

— Пойдемте… эта женщина ведь с вами?

— Это Анна, моя служанка.

— Пусть сядет впереди, с Сангане. — Он помог Сантэн сесть в лимузин. — Немцы заставили нас посуетиться в последние дни. — Он сел рядом с Сантэн на мягкую кожу. — И похоже, что и вам тоже досталось.

Сантэн оглядела себя: одежда на ней пропылилась и изорвалась, руки были грязными, под ногтями темнели полоски. Она вполне могла себе представить, как выглядели ее волосы.

— Я только что вернулся с линии фронта, — продолжил Джон Пирс. — Генерал Кортни отправился туда, чтобы самому оценить ситуацию. — Он вежливо отвел взгляд, когда Сантэн попыталась немного пригладить волосы. — Ему нравится там бывать… этому старому вояке до сих пор кажется, что он на бурской войне. Мы сейчас у Морт-Ома…

— Это как раз моя деревня.

— Уже нет, — мрачно поправил ее Пирс. — Теперь она немецкая, или почти немецкая. Новая линия фронта проходит сразу рядом с ней, с северной стороны, деревня обстреливается. Она уже почти вся разрушена… Уверен, вы бы ее и не узнали.

Сантэн кивнула:

— Мой дом обстреляли и сожгли.

— Мне очень жаль… — Пирс поспешил продолжить: — Как бы то ни было, похоже, что мы их остановили. Генерал Кортни уверен, что мы сможем удержать их у Морт-Ома…

— А где генерал?

— Он на совещании в главном штабе дивизии. Должен вернуться вечером. Ну вот, приехали.

Джон Пирс нашел для женщин монашескую келью и человека, который принес им еду и два ведра горячей воды.

Когда они поели, Анна раздела Сантэн, поставила ее над одним из ведер и отерла губкой с горячей водой.

— Ох, как это чудесно! — вздыхала Сантэн.

— Наконец-то ты моешься без жалоб, — проворчала Анна.

Она вытерла Сантэн своей нижней юбкой, потом достала из сумки чистую одежду и расчесала волосы девушки. Густые темные локоны сильно перепутались.

— Ой, Анна, больно!

— Все это слишком хорошо, чтобы продолжаться, — вздохнула Анна.

Закончив, она настояла на том, чтобы Сантэн легла на койку и отдохнула, пока сама Анна будет мыться и стирать их грязную одежду. Однако Сантэн не могла лежать спокойно, она села и обхватила колени руками.

— Ох, милая Анна, у меня для тебя удивительный сюрприз…

Анна свернула в узел свои густые седые волосы и насмешливо посмотрела на Сантэн:

— «Милая Анна», вот как? Должно быть, новость и вправду хороша.

— Ой, да, да! У меня будет ребенок от Майкла!

Анна застыла. От ее красных щек отхлынула кровь, они стали серыми от потрясения, и она уставилась на Сантэн, не в силах произнести ни слова.

— Это будет мальчик, я уверена! Я просто чувствую это! И он будет таким же, как Майкл!

— Как ты можешь быть в этом уверена? — выпалила наконец Анна.

— О, я уверена! — Сантэн, не слезая с койки, быстро встала на колени и подняла блузку. — Посмотри на мой животик — ты разве сама не видишь, Анна?

Ее светлый гладкий живот был плоским, как всегда, единственным, что нарушало его безупречную поверхность, была аккуратная ямочка пупка. Сантэн энергично выпятила живот.

— Разве ты не видишь, Анна? А могут быть даже и двойняшки, отец Майкла и генерал — близнецы! Такое передается, Анна… Ты подумай, Анна, двое таких же, как Майкл!

— Нет, — в ужасе покачала головой Анна. — Это просто одна из твоих выдумок. Поверить не могу, что ты и тот солдат…

— Майкл не солдат, он… — начала было Сантэн.

Но Анна продолжила:

— Поверить не могу, что дочь дома де Тири позволила обычному солдату использовать ее, как какую-нибудь судомойку!

— Позволила? — Сантэн рассерженно опустила блузку. — Я не позволила, я помогла ему это сделать! Он сначала, похоже, и не знал, как приступить, так что я ему помогла, и мы прекрасно справились!

Анна обеими ладонями зажала уши.

— Я не верю, и я не собираюсь слушать! Только не после того, как я учила тебя быть настоящей леди… просто не стану слушать!

— Тогда как ты думаешь, чем мы занимались по ночам, когда я уходила к нему? А ты знаешь, что я уходила, вы ведь с папой поймали меня, разве не так?

— Мое дитя! — взвыла Анна. — Он воспользовался…

— Ерунда, Анна! Мне это нравилось! Мне нравилось все то, что он со мной делал!

— Ох, нет! Я не могу поверить! К тому же ты не можешь знать наверняка, не так скоро. Ты просто дразнишь старую Анну. Ты шутишь, и шутишь жестоко!

— Ты ведь знаешь, что меня тошнит по утрам.

— Но это не доказывает…

— А доктор, Бобби Кларк, военный врач? Он осмотрел меня. Он мне сказал…

Анна наконец онемела и замолчала. Да, деваться было некуда: ее дитя убегало по ночам, девочку тошнило утром, и Анна всегда верила докторам… А еще этот странный и неестественный подъем духа у Сантэн…

— Значит, это правда, — сдалась она наконец. — Ох, и что же нам делать? Ох, добрый Боженька, спаси нас от скандала и бесчестья… Что же нам делать?

— Делать, Анна? — Сантэн засмеялась над театральными жалобами. — У нас будет самый прекрасный в мире малыш, а если повезет, то и два сразу, и мне понадобится твоя помощь, чтобы заботиться о них. Ты ведь мне поможешь, да, Анна? Я ничего не знаю о детях, а ты знаешь все.

Первое потрясение Анны быстро миновало, и она начала думать не о бесчестье и скандале, а о жизни вполне реального младенца; прошло уже больше семнадцати лет с тех пор, как она испытывала такую радость. А теперь ей чудесным образом обещали нового малыша. Сантэн увидела, как изменилось выражение лица Анны, как в ее глазах промелькнули первые искры материнской страсти.

— Ты будешь помогать мне с нашим малышом. Ты нас не бросишь, ты нам нужна, детке и мне! Анна, пообещай, пожалуйста, пообещай мне!

Анна бросилась к койке и обняла Сантэн, сжала ее своими сильными руками, а Сантэн смеялась от радости в ее сокрушительных объятиях.

Лишь после наступления темноты Джон Пирс снова постучал в дверь монашеской кельи.

— Генерал вернулся, мадемуазель де Тири. Я сообщил ему, что вы здесь, и он желает поговорить с вами как можно скорее.

Сантэн последовала за адъютантом по галереям в большую трапезную, превращенную в командный пункт. Полдюжины офицеров склонились над большой крупномасштабной картой, лежавшей на одном из столов трапезной. Карта топорщилась разноцветными булавками, как дикобраз, а атмосфера в помещении стояла напряженная, наэлектризованная.

Когда Сантэн вошла, офицеры посмотрели на нее, но даже вид юной и хорошенькой девушки не удержал их внимания больше, чем на несколько секунд, и они тут же вернулись к делу.

В дальнем конце комнаты спиной к Сантэн стоял генерал Шон Кортни. Его китель, сверкающий орденскими ленточками и знаками отличия, висел на стуле, на который генерал поставил одну ногу. Кортни оперся локтем о колено и яростно хмурился на наушник полевого телефона, из которого доносился слабый, искаженный помехами голос.

На Шоне была шерстяная фуфайка с темными пятнами под мышками и перекинутые через плечо удивительно яркие вышитые подтяжки, украшенные оленями и бегущими борзыми. Он жевал незажженную гаванскую сигару и вдруг заревел в полевой телефон, не выпуская сигару изо рта:

— Это просто дерьмо собачье! Я лично там был два часа назад! Я знаю! Мне необходимо еще не меньше четырех батарей в этой бреши, и они мне нужны до рассвета! И не ищите отговорок, сделайте это и доложите!

Он бросил наушники и увидел Сантэн.

— Дорогая! — Голос генерала мгновенно изменился, он подошел к девушке и взял за руку. — Я так тревожился! Особняк полностью разрушен. Новая линия фронта теперь меньше чем в миле от него…

Он замолчал и мгновение-другое всматривался в Сантэн:

— Твой батюшка?..

Сантэн качнула головой:

— Погиб при обстреле.

— Мне жаль, — просто сказал Шон и повернулся к Джону Пирсу. — Отведите мисс де Тири в мою квартиру. — Потом снова обратился к ней: — Я приду минут через пять.

«Квартира» генерала, представлявшая собой весьма жалкое жилище, располагалась вплотную к главной трапезной, так что он, открыв дверь, мог лежать на своей койке и видеть все, что происходило в командном пункте. Жилье было обставлено весьма скудно, там находились только койка и письменный стол с двумя стульями, да еще в ногах койки стоял походный сундучок.

— Не желаете сесть, мадемуазель?

Джон Пирс предложил Сантэн один из стульев, и она, садясь, окинула взглядом небольшую комнату.

Единственным интересным предметом в ней был письменный стол. На нем Сантэн увидела складную рамку для фотографий; в одну ее часть был вставлен снимок зрелой женщины, сиявшей еврейской красотой. В нижнем углу снимка виднелась надпись: «Поскорее возвращайся к своей любящей жене. Руфь».

Во второй части рамки находилась фотография девушки примерно того же возраста, что и Сантэн. Ее сходство с немолодой женщиной было очевидным — это могли быть только мать и дочь, — но красоту девушки портило дерзкое и капризное выражение лица; хорошенькие губки жестко и своенравно кривились, и Сантэн решила, что эта девушка ей совершенно не нравится.

— Мои жена и дочь, — сказал Шон Кортни от двери.

Он уже надел китель и застегивал его на ходу.

— Ты поела? — спросил он, садясь на стул напротив Сантэн.

— Да, спасибо.

Сантэн встала и взяла со стола коробок восковых спичек, зажгла одну и поднесла поближе к сигаре генерала. Он явно удивился, но наклонился вперед и прикурил. Когда сигара разгорелась, он откинулся на спинку стула и сказал:

— Моя дочь, Сторма, всегда так делает.

Сантэн задула спичку, снова села и тихо ждала, пока генерал насладится первыми затяжками душистого дыма. Он постарел со времени их прошлой встречи — или, возможно, так казалось просто потому, что он очень устал.

— Когда вы в последний раз спали? — спросила она.

Генерал усмехнулся. И вдруг стал выглядеть лет на тридцать моложе.

— Ты говоришь как моя жена.

— Она очень красива.

— Да, — кивнул Шон.

Он посмотрел на фотографию, потом перевел взгляд на Сантэн.

— Ты все потеряла, — сказал он.

— Особняк, мой дом… и отца…

Сантэн старалась говорить спокойно, не выпуская наружу боль печали.

— Но у тебя, само собой, есть другие родные.

— Конечно, — согласилась Сантэн. — Мой дядя живет в Лионе, а еще у меня две тетушки в Париже.

— Я все устрою, тебя отвезут в Лион.

— Нет.

— Почему нет? — Генерала как будто обидел ее резкий отказ.

— Я не хочу ехать в Лион или Париж. Я поеду в Африку.

— В Африку? — Теперь генерал был ошеломлен. — В Африку? Боже мой, да почему же в Африку?

— Потому что я обещала Майклу… мы обещали друг другу, что поедем туда.

— Но, моя дорогая…

Генерал уставился на пепел на конце своей сигары. Сантэн видела, какую боль причинило ему упоминание о Майкле, и на мгновение разделила эту боль с ним, но потом сказала:

— Вы хотите сказать: «Но Майкла уже нет».

Генерал кивнул.

— Да. — Его голос упал почти до шепота.

— Я обещала Майклу еще кое-что, генерал. Я говорила ему, что его сын родится под африканским солнцем.

Шон медленно поднял голову и уставился на нее:

— Сын Майкла?

— Его сын.

— Ты носишь дитя Майкла?

— Да.

С губ генерала едва не полетели обычные глупые вопросы: «Ты уверена? Как ты можешь быть уверена? Откуда мне знать, что это ребенок Майкла?»

Но он не позволил им вырваться. Ему нужно было подумать, осознать этот невероятный поворот судьбы.

— Извини…

Он встал и, прихрамывая, ушел в трапезную.

— Удалось связаться с третьим батальоном? — резко спросил он офицеров.

— На одну минуту, а потом снова связь прервалась. Они готовы к контратаке, сэр, но им нужна артиллерийская поддержка.

— Дозвонитесь еще раз до этих чертовых штабных, не отставайте от них! — Он повернулся к другому офицеру. — Роджер, что с первым?

— Без перемен, сэр. Они отбили две вражеские атаки, но их обстреливают немецкие пушки. Полковник Стивенс думает, что они все же смогут удержаться.

— Молодец! — хмыкнул Шон.

Все это походило на попытки заткнуть течи в дамбе, удержать океан горстками глины, но как-то они умудрялись это делать, и каждый час снова и снова отбивали атаки немцев.

— Главное сейчас — орудия, если мы сумеем получить их достаточно быстро. Что с движением по главной дороге?

— Похоже, расчистилось и ускорилось, сэр.

Если бы они могли доставить двадцатипятифунтовые орудия к разрыву линии фронта до утра, они смогли бы заставить врага дорого заплатить за временный выигрыш. Они смогли бы клином врезаться в его позиции, ударить по нему с трех сторон, обрушить на него артиллерию…

Шон почувствовал новый упадок духа. Это была война орудий, и только орудий. Основная часть разума Шона проводила расчеты, оценивала риски и цену, отдавала приказы, но где-то в глубине шли другие расчеты. Он думал о девушке и о ее заявлении.

Сначала ему пришлось сдержать естественную реакцию на ее слова, потому что Шон был сыном Викторианской эпохи и ожидал, что все люди, в особенности его собственные родные, должны жить по правилам, установленным прошлым веком. Конечно, молодые мужчины естественным образом сеяли свое семя на дикой почве, — боже, да Шон и сам раскидал его предостаточно… Он смущенно улыбнулся при этом воспоминании. Но достойные молодые люди не прикасались к достойным девушкам до свадьбы.

«Я потрясен», — осознал он наконец и снова улыбнулся.

Офицеры у стола заметили его улыбку и нервно, недоуменно переглянулись: что еще задумал этот старый черт?

— Связались с полковником Кейтнессом?

Шон скрыл улыбку, сердито нахмурив брови, и офицеры тут же принялись за работу.

«Я потрясен, — мысленно повторил Шон, все еще посмеиваясь над собой, но на этот раз сохраняя бесстрастное выражение лица. — А ведь Майкл и сам мое собственное дитя, дитя любви, плод одной из моих шальных выходок. Мой первенец…»

Боль от потери Майкла снова нахлынула на него, но Шон отогнал ее.

«Значит, эта девушка… — Он наконец начал все обдумывать. — Она действительно беременна или это какой-то искусный шантаж?»

Тут ему и нескольких секунд не понадобилось, чтобы решить этот вопрос.

«Я не мог ошибиться, оценивая ее. Она действительно верит, что беременна».

В женской анатомии и в женском уме имелись области, остававшиеся для Шона абсолютно неведомыми землями. Но он знал, что, когда девушка уверена в своей беременности, это, скорее всего, действительно так. Как именно она об этом узнала, ускользало от понимания Шона, но он был готов это признать.

«Ладно, она беременна, но чей это ребенок? Майкла или какого-то другого молодого…»

И снова он быстро отбросил подобную идею.

«Она дочь достойной семьи, ее тщательно оберегали отец и эта ее драконша… И как они с Майклом умудрились…»

Он чуть не усмехнулся снова, вспомнив, каким хитрым и ловким сам был в юности, как обводил вокруг пальца суровых стражей…

«Изобретательность молодой любви… — Он покачал головой. — Ладно, я это принимаю. Это дитя Майкла. Сын Майкла!»

Только теперь он позволил радости вспыхнуть в его сердце.

«Сын Майкла! Часть Майкла осталась жить… — Он тут же поспешил предостеречь себя: — Поосторожнее теперь, не хвати через край. Она хочет уехать в Африку, но что, черт побери, нам с ней делать? Я не могу привести ее в Эмойени…»

На мгновение перед его мысленным взглядом возник прекрасный дом на холме, «Место ветров» на языке зулусов, дом, который он построил для своей жены. Острое желание вернуться к ней охватило генерала. Ему пришлось справиться с неожиданно возникшим чувством, чтобы заняться насущными проблемами.

«Их тогда будет три — три прекрасные женщины, все гордые и волевые, и если они будут жить в одном доме…»

Генерал инстинктивно понял, что эта маленькая француженка и его собственная любимая, но избалованная любовью дочь будут драться, как две дикие кошки в мешке. Шон встряхнул головой. «Видит Бог, это готовый рецепт катастрофы, а меня не будет рядом, чтобы растащить их. Нужно придумать что-нибудь получше. Но что же, во имя всего святого, нам делать с этой беременной малышкой?»

— Сэр! Сэр! — окликнул его один из офицеров, протягивая ему наушники полевого телефона. — Я наконец связался с полковником Кейтнессом.

Шон выхватил у него наушники и микрофон.

— Дуглас! — рявкнул он.

Связь была плохой, что-то шипело и скрипело, и голос Дугласа Кейтнесса словно доносился из-за океана.

— Приветствую, сэр, орудия только что прибыли.

— Слава богу, — проворчал Шон.

— Я установил их… — Кейтнесс сообщил генералу координаты. — Они уже работают, и гансы, похоже, потеряли пыл. Я намерен начать наступление на рассвете.

— Дуглас, ты там поосторожнее, резерва у тебя нет! Я не смогу тебя поддержать до полудня!

— Хорошо, я понял, но мы не можем позволить им перегруппироваться.

— Конечно не можем, — согласился Шон. — Сообщай мне обо всем. Я пока переброшу к тебе еще четыре батареи и часть второго батальона, но им до полудня к тебе не добраться, не забывай!

— Спасибо, сэр, они нам пригодятся.

— Ладно, действуй.

Когда Шон смотрел на то, как на карте переставляют цветные булавки, он наконец нашел решение своей личной проблемы.

— Гарри…

Он подумал о своем брате и почувствовал знакомый укол стыда и сострадания. Гаррик Кортни, брат-близнец, по вине Шона ставший калекой.

Это случилось много лет назад, но до сих пор каждое мгновение того ужасного дня сохранилось в памяти Шона так, словно все произошло сегодняшним утром. Они с братом, плутоватые подростки, шагая по золотистой траве земли зулусов, спорили из-за дробовика, который они стащили из отцовской оружейной и зарядили крупной дробью.

— Я первым заметил бушбока! — возражал Гарри.

Они собирались поохотиться на старого самца бушбока, пестрой африканской антилопы, чью лежку они обнаружили накануне.

— А я додумался, как стащить дробовик! — отвечал Шон, крепче сжимая оружие. — Так что стрелять буду я.

И конечно, Шон одержал верх. Так бывало всегда.

Именно Гарри взял с собой Тинкера, их охотничью дворняжку, и стал кружить у густых кустов, чтобы выгнать антилопу туда, где ожидал с дробовиком Шон.

Шон снова и снова слышал далекие крики Гарри у подножия холма и яростный лай Тинкера, когда тот уловил запах осторожной антилопы. Потом шорох травы, и вот высокие желтоватые стебли расступились — и выскочил самец бушбока, бежавший прямо туда, где залег с ружьем Шон.

В ярком солнечном свете он казался огромным, потому что его густая грива поднялась в тревоге, и зверь высоко вскинул темную голову с тяжелыми спиралевидными рогами, сидящую на толстой мощной шее. Самец был высотой около трех футов в плечах и весил почти две сотни фунтов, его грудь и бока были покрыты затейливым рисунком пятен, светлых, как мел, на темном красновато-коричневом фоне. Он представлял собой великолепное существо, быстрое и грозное, с рогами острыми, как копья, он легко мог распороть живот человеку… и шел он прямо на Шона.

Шон выстрелил из одного ствола, и он находился так близко к животному, что заряд дроби не успел разлететься, он пробил грудь животного до самых легких и сердца. Самец пронзительно закричал и упал, дергаясь и мыча, и его черные копыта колотили по каменистой почве, когда он скользил вниз по склону.

— Подбил! — восторженно закричал Шон, выскакивая из укрытия. — Я его сбил одним выстрелом, Гарри! Я его добыл!

Внизу Гарри и пес выскочили из жесткой золотистой травы. Каждый желал первым добраться до умирающего животного. Шон держал в руке дробовик, второй ствол которого оставался заряженным, а курок взведенным, — но он наступил на катившийся камень и упал. Ружье вырвалось из его руки, ударилось о землю — и второй ствол оглушительно выстрелил.

Когда Шон снова поднялся на ноги, Гарри сидел рядом с мертвой антилопой и тихо стонал. Почти весь заряд крупной дроби попал в его ногу. Удар пришелся ниже колена, и мышцы превратились во влажные красные ленты, кость — в белые щепки, и кровь била фонтаном в ярком солнечном свете.

«Бедняга Гарри, — думал Шон. — Он теперь одинокий одноногий старый калека…»

Женщина, которую Шон наградил ребенком и на которой Гарри женился до того, как она родила Майкла, в итоге сошла с ума от горя и ненависти к себе — и погибла в пожаре, устроенном ею самой. А теперь и Майкл ушел, и у Гарри не осталось ничего — ничего, кроме его книг и сочинительства.

«Отправлю к нему эту дерзкую красивую девчонку и ее нерожденного младенца. — Решение вызвало у Шона чувство огромного облегчения. — Наконец-то я могу хотя бы таким образом возместить ему то, что сотворил с ним. Отправлю к нему моего собственного внука, внука, которого не могу объявить своим как раз из любви к нему… хоть как-то отплачу Гарри».

Он отвернулся от карты и быстро захромал туда, где ждала его девушка.

Она встала ему навстречу и стояла молча, скромно сложив перед собой руки, и Шон увидел в ее темных глазах тревогу и страх отказа; нижняя губа Сантэн слегка вздрагивала, когда она ждала приговора.

Шон закрыл за собой дверь, подошел к Сантэн и взял ее маленькие аккуратные руки в свои огромные волосатые лапы, наклонился и нежно поцеловал девушку в щеку. Его борода царапнула мягкую щеку, но Сантэн всхлипнула от облегчения и бросилась ему на шею.

— Прости, дорогая, — заговорил Шон. — Ты застала меня врасплох. Мне просто нужно было освоиться с этой мыслью.

Он обнял Сантэн — но очень осторожно, потому что таинство беременности являлось одной из тех немногих вещей, которые пугали и укрощали Шона Кортни. Потом снова усадил ее на стул.

— Так я могу поехать в Африку? — Сантэн улыбнулась, хотя в уголках ее глаз еще дрожали слезинки.

— Да, конечно, теперь там твой дом, потому что в моем восприятии ты — жена Майкла. И Африка — как раз твое место.

— Я так рада, — тихо откликнулась она.

Но Сантэн ощущала нечто большее, чем просто радость. Это было огромное чувство помощи, защиты и силы, которая теперь встала вокруг нее, как некий щит.

«Ты — жена Майкла», — так сказал Шон. Он признал то, во что верила и сама Сантэн, и каким-то образом его одобрение сделало это фактом.

— Теперь слушай. Вот что я собираюсь сделать. Немецкие подводные лодки устраивают полный хаос на море. И самым безопасным для тебя способом добраться до твоего нового дома будет отправка на одном из кораблей Красного Креста, они выходят из портов пролива…

— Анна… — быстро вставила Сантэн.

— Да, конечно, она должна поехать с тобой. Я все устрою. Вы обе будете там санитарками-волонтерами, так что, боюсь, придется вам поработать все время плавания.

Сантэн энергично кивнула.

— Отец Майкла, мой брат, Гаррик Кортни… — начал было Шон.

— Да-да! Майкл рассказывал мне о нем. Он настоящий герой… он получил орден Королевы Виктории за храбрость, проявленную в сражении с зулусами! — взволнованно перебила его Сантэн. — И он ученый, пишет книги по истории!

Шон лишь моргнул, услышав такое описание бедняги Гарри, но, поскольку отчасти это действительно было правдой, он кивнул:

— А еще он добрый и мягкий человек, вдовец… а теперь потерял и единственного сына…

Почти телепатическое взаимопонимание проскользнуло между ними; хотя Сантэн знала правду, отныне и навсегда о Майкле следовало говорить как о сыне Гаррика Кортни.

— Майкл был всей его жизнью, и мы с тобой знаем, как он должен переживать потерю, потому что мы разделяем с ним его чувства…

Глаза Сантэн сверкнули от непролитых слез, она прикусила нижнюю губу и резко кивнула.

— Я отправлю ему телеграмму. Он приедет в Кейптаун и встретит тебя, когда корабль пришвартуется. Еще я дам тебе письмо для него. Ты можешь быть уверена в добром приеме и в том, что он будет готов тебя защищать, тебя и ребенка Майкла.

— Сына Майкла, — решительно поправила его Сантэн, а потом осторожно добавила: — Но я и вас буду иногда видеть, генерал?

— Часто, — заверил ее Шон, наклоняясь к ней и осторожно гладя ее руку. — Возможно, даже чаще, чем тебе захочется.

После этого все происходило очень быстро; но Сантэн следовало бы знать, что у Шона Кортни по-другому и не бывает.

Она лишь пять дней еще провела в монастыре, но за это время прорыв немцев у Морт-Ома был остановлен в жестоком бою, а как только линия фронта стабилизировалась и была укреплена, Шон Кортни каждый день по паре часов проводил с Сантэн.

Они вместе ужинали каждый вечер, и Шон с добродушным терпением отвечал на ее бесконечные вопросы об Африке, о живущих там людях и зверях, о семье Кортни. В основном они беседовали на английском, но когда Сантэн не могла найти нужное слово, она возвращалась к фламандскому. После ужина она обычно подавала ему сигару и подносила спичку, наливала ему коньяка и садилась рядом, продолжая болтать. Так они сидели, пока не приходила Анна и не забирала ее или пока Шона не вызывали в командный пункт; тогда девушка подходила к генералу и подставляла ему щеку для поцелуя с такой детской невинностью, что Шон уже со страхом ждал ее отъезда.

Джон Пирс принес Сантэн и Анне форменные платья сиделок. Белые накидки и белые фартуки надевались на синевато-серые платья, и Сантэн с Анной тут же начали подгонять их по себе — их иглы сумели придать некий французский шарм мешковатой, бесформенной одежде.

Потом пришло время отъезда, и Сангане уложил в лимузин их скромный багаж. Шон Кортни вышел попрощаться, сердитый и напряженный от боли расставания.

— Ты за ней присматривай! — приказал он Анне.

Анна одарила его яростным взглядом в ответ на столь неуместные слова.

— Я буду на пристани, встречу вас, когда вы вернетесь домой, — пообещала Шону Сантэн.

И он нахмурился от смущения и удовольствия, когда девушка привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его на глазах всего штаба. Он проводил взглядом «роллс» с девушкой, махавшей ему рукой через заднее окно, потом встряхнулся и повернулся к остальным.

— Что ж, джентльмены, довольно таращить глаза… У нас тут война, а не какой-нибудь чертов воскресный пикник для школьников.

И он решительно зашагал по галереям, злясь на себя за то, что ему так больно ощущать отсутствие этой девушки.

«Замок Протея» представлял собой почтовое судно Британского морского пароходства. Это был быстрый трехтрубный пассажирский лайнер, который курсировал между мысом Доброй Надежды и Саутгемптоном до того, как его переоборудовали в плавучий госпиталь и перекрасили в чистый белый цвет с алыми крестами на бортах и трубах.

Пароход стоял в доке у внутреннего причала в Кале, принимая пассажиров для рейса на юг, и эти пассажиры были совсем не похожи на ту элегантную публику, что заполняла довоенные списки. По ветке, проложенной на пристани, к пароходу подогнали пять железнодорожных вагонов, из которых струился вызывающий жалость человеческий поток, заполнявший лайнер от носа до кормы.

Все это были отбросы полей сражений. Их отказались разместить в полевых госпиталях, потому что сочли безнадежными, их невозможно было подштопать в достаточной мере, чтобы они смогли снова послужить кровожадному Ваалу, богу войны, хотя бы в экспедиционных частях.

Таких предстояло разместить двенадцать сотен для плавания на юг, а при возвращении на север «Замок Протея» предстояло снова перекрасить в защитные цвета — корабль должен был доставить к театру войны новый груз здоровых и пылких молодых мужчин, чтобы они на время присоединились к аду окопов в Северной Франции.

Сантэн стояла на причале рядом с «роллсом» и в смятении смотрела на эти человеческие развалины, тянувшиеся на борт. У многих были ампутированы руки или ноги, и повезло тем, кому отняли конечности только до колена или до локтя. Они медленно шли по причалу на костылях или с пустыми рукавами, аккуратно подколотыми к гимнастеркам.

Еще здесь были слепые, которых вели товарищи, и те, кто получил травму позвоночника, — их несли на пароход на носилках. У жертв газовых атак постоянно текла слизь изо ртов и носов — слизистая была сожжена хлором… Контуженные дергались и бесконтрольно выпучивали глаза… Еще Сантэн видела чудовищно обожженных, которые из-за шрамов не могли сгибаться или выпрямляться, а некоторые так низко опускали голову, что походили на горбунов…

— Вы могли бы помочь нам, милая!

Один из санитаров заметил униформу Сантэн, и девушка очнулась. Она быстро повернулась к шоферу-зулусу:

— Я найду твоего отца… Его зовут Мбежане?..

— Мбежане! — Сангане радостно ухмыльнулся, потому что Сантэн правильно произнесла имя.

— И передам ему твое письмо.

— Отправляйся с миром, маленькая леди!

Сантэн пожала ему руку, потом взяла у него свою сумку и вместе с Анной поспешила приступить к новым обязанностям.

Погрузка продолжалась всю ночь, и только когда она завершилась незадолго до рассвета, Сантэн с Анной смогли поискать свои каюты.

Старшим медицинским офицером оказался мрачный майор, и было совершенно очевидно, что ему заранее кое-что шепнули насчет Сантэн.

— Где вы были? — резко спросил он, когда Сантэн пришла с докладом в его каюту. — Я вас ожидал со вчерашнего полудня. Мы отплываем через два часа.

— Я здесь как раз с полудня, помогала доктору Соломону на палубе «С».

— Вы должны были сообщить мне сначала, — холодно произнес майор. — Вы не можете просто бродить по пароходу и искать себе занятие. Я отвечаю перед генералом… — Он резко умолк, потом продолжил, сменив тон: — И кроме того, палуба «С» — для других званий.

— Pardon?[25]

Хотя Сантэн уже намного лучше овладела английским благодаря постоянной практике, смысл некоторых слов по-прежнему ускользал от нее.

— Для других званий, не для офицеров. А вы будете работать только с офицерами. Посещать нижние палубы вам запрещено… запрещено, — медленно повторил он, словно говорил с отсталым ребенком. — Я понятно все объяснил?

Сантэн устала, и она не привыкла к такому обращению.

— Те люди внизу страдают точно так же, как офицеры, — зло бросила она. — Они истекают кровью и умирают точно так же, как офицеры.

Майор моргнул и откинулся на спинку стула. У него была дочь того же возраста, что и эта французская штучка, но она никогда бы не посмела отвечать ему подобным образом.

— Я вижу, юная леди, что вы намерены быть полезной, — зловеще произнес он. — Мне вообще не нравится иметь на борту разных дамочек… я знаю, к каким неприятностям это приводит. Так что послушайте. Вы устроитесь в каюте прямо напротив моей, — он показал через открытую дверь, — и будете подчиняться доктору Стюарту и выполнять его приказы. Питаться будете в офицерской столовой, а нижние палубы для вас под запретом. И я ожидаю от вас достойного поведения, а вы можете не сомневаться, что я буду весьма пристально за вами наблюдать.

После такого сурового приема каюта, в которую поместили Сантэн и Анну, оказалась приятным сюрпризом, и Сантэн снова заподозрила, что к этому приложил руку генерал Шон Кортни. Им отвели каюту, которая до войны стоила бы двести гиней, с двумя кроватями вместо коек в спальном отделении, с маленькой гостиной, где имелись диван, кресла и письменный столик, и у них были собственный душ и туалет, при этом все было обставлено с большим вкусом в осенних тонах.

Сантэн попрыгала на кровати, а потом откинулась на подушки и блаженно вздохнула:

— Анна, я слишком устала, чтобы раздеваться.

— Наденешь ночную рубашку! — приказала Анна. — И не забудь почистить зубы!

Проснулись они от грома тревожного гонга, громких свистков у сходного трапа и стука в дверь каюты. Пароход шел уже полным ходом и вибрировал от работы двигателей.

После первых мгновений паники они узнали от стюарда, что это были учения экипажа. Поспешно одевшись и натянув громоздкие спасательные жилеты, Сантэн с Анной выскочили на верхнюю палубу и нашли свое место у шлюпок.

Пароход уже миновал волнорез залива и входил в пролив. Стояло серое туманное утро, ветер гудел в ушах. Наконец прозвучала команда отмены боевой готовности, и вокруг послышался тихий шепот облегчения. В салоне первого класса подали завтрак — салон превратили в офицерскую столовую для ходячих раненых.

Появление Сантэн произвело легкую суматоху. Лишь очень немногим офицерам было уже известно, что на борту находится хорошенькая девушка, и им оказалось трудно скрыть свой восторг. Многим захотелось усадить ее рядом собой, но первый помощник быстро воспользовался тем, что капитан все еще находился на мостике, и Сантэн очутилась справа от него, окруженная дюжиной внимательных и заботливых офицеров; Анна сидела напротив и смотрела на всех сердито, как сторожевой бульдог.

Все офицеры на пароходе были британцами, но пациенты были из колоний; «Замок Протея» собирался, обогнув мыс Доброй Надежды, пойти на восток. Вокруг Сантэн оказались капитан легкой кавалерии из Австралии, потерявший руку; парочка новозеландцев, у одного из которых недостающий глаз закрывала пиратская черная повязка, и еще один с не менее пиратской деревянной ногой, как у Джона Сильвера; молодой человек из Родезии, по имени Джонатан Баллантайн, который получил пулеметную очередь в живот у реки Соммы, а также другие молодые люди, потерявшие ту или иную часть своей анатомии.

Они поспешили принести ей побольше угощения из буфета.

— Нет-нет, я не могу съесть этот ваш огромный английский завтрак! Я от него растолстею и стану уродливой, как свинка!

На хор возражений она ответила сияющей улыбкой.

Война шла с тех пор, как Сантэн исполнилось всего четырнадцать лет, и поскольку все молодые люди вокруг исчезли, она до сих пор не имела удовольствия находиться в окружении целой толпы восхищенных поклонников.

Она увидела, как старший военный врач нахмурился, глядя на нее из-за капитанского стола, и, для того чтобы позлить его, а заодно для собственного развлечения, она позволила себе проявить любезность в общении с молодыми людьми, окружившими ее. И хотя девушку слегка укололо чувство вины при мысли, что ей следовало бы сохранять большую преданность памяти Майкла, она себя утешила: «Это моя обязанность, они ведь мои пациенты. Сиделка должна быть добра к страдающим».

Она улыбалась и смеялась с ними, а они отчаянно искали ее внимания, стараясь услужить хотя бы в мелочах, и отвечали на ее вопросы.

— Почему мы не плывем с конвоем? — спросила она. — Разве не опасно проходить по проливу en plein soleil… посреди дня? Я слышала о «Реве».

«Рева» был британским кораблем-госпиталем, на борту которого находились три сотни раненых, и его торпедировала германская подводная лодка в Бристольском заливе 4 января этого года. К счастью, экипажу и пассажирам удалось быстро покинуть корабль, и погибли всего три человека, однако событие подстегнуло антинемецкую пропаганду. В самых людных местах появились плакаты: «Как красная тряпка приводит в бешенство быка, так Красный Крест приводит в бешенство гансов», — и внизу был рисунок, изображающий это зверство.

Вопрос Сантэн вызвал за столом оживленный спор.

— «Реву» торпедировали ночью, — вполне резонно напомнил Джонатан Баллантайн. — Наверное, командир подводной лодки просто не заметил красные кресты.

— Ой, да будет вам! Эти парни с подводных лодок настоящие мясники!

— Не согласен. Они обычные ребята, как вы и я. И капитан нашего парохода явно тоже в это верит, поэтому мы и идем по самому опасному отрезку пролива днем, чтобы подводники могли рассмотреть наши знаки. Думаю, они нас не тронут, когда поймут, что это за судно.

— Ерунда! Эти проклятые гансы могут собственную тещу торпедировать…

— Хм, и я тоже, уверяю вас.

— Наш пароход идет со скоростью двадцать два узла, — постарался успокоить Сантэн первый офицер. — А подводные лодки могут набирать под водой только семь узлов. И чтобы иметь возможность нас подбить, лодка должна была бы оказаться прямо у нас на пути. Шансы — миллион к одному, мисс, так что вам незачем тревожиться. Просто наслаждайтесь путешествием!

Высокий сутулый доктор с лицом ученого и в очках в стальной оправе подошел к Сантэн, когда она встала из-за стола после завтрака.

— Я доктор Арчибальд Стюарт, сестра де Тири, и майор Райт отдал вас в мое распоряжение.

Сантэн понравилась эта новая форма обращения. «Сестра де Тири»… в этом слышался приятный профессионализм. Но она при этом не была уверена, что ей понравится быть в чьем-то распоряжении.

— У вас есть какая-то медицинская подготовка? — продолжил доктор Стюарт.

Он тут же стал нравиться Сантэн намного меньше. Он в первые же секунды разоблачил ее, да еще прямо на глазах новых почитателей. Она покачала головой, стараясь не привлекать внимания зрителей, но доктор безжалостно продолжил:

— Я так и думал.

Он с сомнением посмотрел на Сантэн, а потом, похоже, заметил ее смущение.

— Не важно, — сказал он. — Главная задача сестер — поддерживать в пациентах бодрость духа. А судя по тому немногому, что я успел увидеть, в этом вы хороши. Думаю, мы сделаем вас главной воодушевительницей, но только на палубе «А». Строгий приказ майора Райта. Только палуба «А».

Распоряжение доктора Арчибальда Стюарта пришлось по душе Сантэн. Она с самого раннего возраста проявляла организаторский дар, оттачивая его в особняке в Морт-Оме, где ей пришлось быть хозяйкой и помощницей отца. И Сантэн с легкостью организовала молодых людей, разбив их на группы для проведения досуга.

На «Замке Протея» имелась библиотека из нескольких тысяч томов для чтения перед сном или для развлечения больных и пожилых пассажиров, и Сантэн составила список тех, кто должен был читать вслух слепым и безграмотным на нижних палубах. Она также предложила настольные игры и карточные турниры — граф был знатоком бриджа и научил ее этой игре.

Ее команда одноглазых, одноногих, изувеченных помощников по уничтожению скуки во время долгого путешествия соперничала в поисках одобрения и отлично исполняла свои обязанности; те, что лежали привязанными к койкам, придумывали дюжины трюков, чтобы удержать ее рядом с собой, когда она по утрам совершала свой неофициальный обход.

Среди этих пациентов был некий капитан из кавалерийского отряда, сопровождавшего санитарные машины во время отступления от Морт-Ома; он восторженно приветствовал Сантэн, когда она впервые вошла в его палату с охапкой книг.

— Солнышко! Да это же сама Солнышко!

И прозвище тут же разлетелось по пароходу.

— Сестра Солнышко!

Когда обычно угрюмый главный военврач, майор Райт, впервые назвал ее так, Сантэн получила окончательное признание.

В таких условиях времени на скорбь не хватало, но каждый вечер, прежде чем лечь заснуть, Сантэн лежала в темноте и видела перед собой Майкла, а потом прижимала ладони к животу.

— Наш сын, Майкл, наш сын!

Мрачное небо и бурные волны Бискайского залива остались наконец позади, и перед носом парохода теперь порхали в воздухе летучие рыбы, как серебряные монетки на синем бархате океана.

Когда они находились уже на тридцатом градусе северной широты, учтивый молодой капитан Джонатан Баллантайн, о котором говорили, что он наследует ранчо в сто тысяч акров после своего отца сэра Ральфа Баллантайна, премьер-министра Родезии, просил руки Сантэн.

— Я так и слышу голос бедного папы. — Сантэн передразнила графа так точно, что на глаза Анны набежали тени. — «Сто тысяч акров, ненормальная девчонка! Как можно отказать ста тысячам акров?»

После этого предложения руки и сердца посыпались дождем — даже доктор Арчибальд Стюарт, ее непосредственный начальник, моргая за очками в стальной оправе и нервно потея, пробормотал явно тщательно подготовленную заранее речь и казался скорее благодарным, чем обиженным, когда Сантэн вежливо отказала и расцеловала его в обе щеки.

У экватора Сантэн сумела уговорить майора Райта взять на себя роль бога Нептуна, и церемония пересечения прошла чрезвычайно весело. Сантэн нарядилась русалкой, самостоятельно придумав себе костюм. Анна энергично протестовала из-за décolleté[26], пока помогала шить наряд, но на пароходе все пришли в восторг. Мужчины свистели, хлопали и топали ногами, и после пересечения экватора Сантэн получила еще несколько предложений.

Анна фыркала и ворчала, но втайне была довольна переменами, которые видела в своей подопечной. На ее глазах Сантэн превращалась из девушки в молодую женщину. Физически это было началом расцвета первого периода беременности. Чудесная кожа Сантэн приобрела жемчужный блеск, она потеряла все остатки подростковой неловкости, став еще грациознее.

Однако куда более серьезными были другие перемены — в Сантэн нарастали уверенность и самообладание, осознание своих сил и способностей, которые она лишь теперь начала проявлять полностью. Анна всегда знала, что Сантэн обладает естественным даром подражания: она умела повторять и средиземноморский акцент конюха Жака, и валлийский говор горничных, а потом легко передразнивала интеллектуальный парижский выговор своего учителя музыки. Но теперь Анна увидела, что у ее девочки есть еще и талант к языкам, которому до сих пор не случалось проявиться. Сантэн уже так уверенно говорила на английском, что освоила даже австралийский акцент, и южноафриканский, и британский оксфордский, и все это с поразительной точностью. Когда она приветствовала австралийцев гнусавым «гид дай», они восторженно ухали.

Анна также хорошо знала, что Сантэн с легкостью разбирается в цифрах и деньгах. Она вела все счета поместья с тех пор, как их управляющий сбежал в Париж в первые же месяцы войны, и Анна восхищалась ее способностью складывать длинные столбики чисел, быстро пробегая по ним карандашом и при этом даже не шевеля губами, что Анне казалось настоящим чудом.

Теперь Сантэн тоже проявляла сообразительность. Она составляла пару майору Райту за бриджем, и они были грозными противниками для всех остальных, а выигрыши Сантэн изумляли Анну, хотя в целом она не одобряла азартные игры. А Сантэн еще и увеличивала капитал. Они с Джонатаном Баллантайном и доктором Стивенсом создали некий синдикат, делали ставки в разных пари и участвовали в ежедневных аукционах. К тому времени, когда они добрались до экватора, Сантэн уже добавила почти две сотни соверенов к тому запасу луидоров, которые они спасли из особняка.

Анна всегда считала, что Сантэн слишком много читает. «Ты испортишь глаза», — то и дело предостерегала она девушку. Но Анна не подозревала, какой запас знаний приобрела Сантэн благодаря книгам, — доброй женщине это и в голову не приходило до тех пор, пока она не услышала, как Сантэн демонстрирует почерпнутую во время чтения информацию в разговорах и спорах. Девушка отстаивала свою точку зрения даже в дискуссиях с такими грозными противниками, как доктор Арчибальд Стюарт, но при этом Анна замечала, что Сантэн достаточно хитра и не выставляет напоказ свои знания, а спор обычно заканчивает на примирительной ноте, что позволяет ее жертвам мужского пола отступить без особого ущерба для достоинства.

«Да, — с довольным видом кивала самой себе Анна, наблюдая, как ее девочка раскрывается, словно некий чудесный цветок, под тропическим солнцем. — Да, она очень умна, точно такая же, как ее мама».

Казалось, что Сантэн действительно физически нуждалась в тепле и солнце. Она поднимала лицо к небу каждый раз, когда выходила на палубу.

— О Анна, я всегда так ненавидела холод и дождь! Разве здесь не прекрасно?

— Ты уже становишься отвратительно коричневой, — предостерегала ее Анна. — Это совсем не годится для леди.

А Сантэн задумчиво оглядывала свои руки.

— Нет, Анна, это не коричневый, это золотой!

Сантэн так много читала и расспрашивала такое множество людей, что, казалось, уже знает все Южное полушарие, которое теперь можно было видеть с их парохода. Сантэн могла разбудить Анну и вытащить ее на верхнюю палубу в качестве дуэньи, когда вахтенный офицер показывал ей южные созвездия. Несмотря на поздний час, Анна изумленно всматривалась в сияние неба, все шире раскидывавшегося перед их устремленными вверх взглядами.

— Смотри, Анна, вот наконец и Ахернар! Это особая звезда Майкла. Он говорил, что у каждого должна быть своя особенная звезда, и выбрал мою для меня.

— И которая это? — спросила Анна. — Которая из звезд твоя?

— Акрукс. Вон там! Самая яркая звезда Южного Креста. Между ней и звездой Майкла ничего нет, кроме оси всего мира, небесного Южного полюса. Он говорил, что мы можем удержать между собой земную ось. Разве это не романтично, Анна?

— Романтическая чепуха, — фыркнула Анна.

Но втайне она пожалела о том, что у нее никогда не было мужчины, который говорил бы ей такие вещи.

Потом Анна заметила в своей подопечной еще один дар, который, похоже, заставлял померкнуть все остальные. Это была способность заставить мужчин слушать ее. Весьма странно было видеть, как мужчины вроде майора Райта или капитана «Замка Протея» замолкали и прислушивались и на их лицах не наблюдалось даже снисходительных мужских усмешек, когда Сантэн говорила серьезно.

«Она всего лишь дитя, — восхищалась Анна, — но они обращаются с ней как с женщиной… нет, куда больше, они уже начинают смотреть на нее как на равную себе!»

Это воистину приводило в изумление. Все эти мужчины выказывали юной девушке уважение, которое тысячам других женщин, начиная с Эммелин Панкхёст и Энни Кенни, приходилось завоевывать, бросаясь наперерез скачущим лошадям, объявляя голодовки и сидя в тюрьмах, — и пока что им это не слишком удавалось.

А Сантэн заставляла мужчин слушать ее, при этом часто заставляла делать то, что ей было нужно, хотя она и не думала пользоваться чисто женскими уловками, какие были вынуждены применять другие женщины ее возраста. Нет, Сантэн достигала своих целей с помощью логики, убедительных доказательств и силы характера. Все это в сочетании с обаятельной улыбкой и серьезным взглядом темных бездонных глаз становилось неотразимым. Например, ей понадобилось всего пять дней, чтобы убедить майора Райта отменить его приказ, привязывавший Сантэн к палубе «А».

Но хотя дни Сантэн были заняты до последней минуты, она никогда, ни на мгновение не выпускала из вида окончательную цель. С каждым днем ее страстное желание увидеть землю, на которой родился Майкл и на которой предстояло родиться его сыну, становилось все сильнее.

Как бы она ни была занята, она никогда не пропускала полуденного измерения положения солнца. За несколько минут до нужного часа она мчалась по трапу на мостик и, задыхаясь, появлялась там в вихре форменных юбок:

— Позволите подняться на мостик, сэр?

И вахтенный офицер, ожидавший ее, отдавал честь:

— Разрешение дано. Вы как раз вовремя, Солнышко.

А потом она зачарованно следила за тем, как штурман поднимает секстант и замеряет положение солнца, после чего в штурманской рубке записывает в журнал положение корабля и отмечает его на карте.

— Вот здесь мы сейчас, Солнышко, семнадцать градусов и двадцать три минуты южной широты. Сто шестьдесят морских миль к северо-западу от реки Кунене. До Кейптауна еще четыре дня, если позволят Господь и погода.

Сантэн с жадностью рассматривала карту.

— Так мы уже у берегов Южной Африки?

— Нет-нет! Это германская Западная Африка; здесь была одна из колоний кайзера, пока южноафриканцы не отобрали ее два года назад.

— И что там — джунгли? Саванна?

— Ничего такого приятного, Солнышко. Это одна из самых забытых богом пустынь во всем мире.

И Сантэн уходила из штурманской рубки, возвращалась на мостик и смотрела на восток, туда, где далеко за горизонтом скрывался огромный континент.

— О, я просто дождаться не могу, когда наконец все увижу!

* * *

Эта лошадь была существом пустынным, ее далекие предки носили на себе королей и вождей бедуинов по жарким пустыням Аравии. Некогда крестоносцы увезли этих животных на север, в прохладный европейский климат, а потом, сотни лет спустя, они снова очутились в Африке вместе с немецкими колонизаторами, их вывели на сушу в порту Людерица, с кавалерийскими эскадронами Бисмарка. В Африке этих лошадей скрещивали с лохматыми храбрыми лошадками буров и закаленными пустыней скакунами готтентотов, пока наконец не появилось вот это существо, отлично приспособленное к здешней труднопроходимой местности и той работе, которой от него ожидали.

У лошади были широкие ноздри и красивая голова, как у арабских коней, широкие копыта, напоминающие лопаты, — они давали возможность легко двигаться по мягкой песчаной почве, — большие легкие в бочкообразной груди, светлая ореховая окраска, ослаблявшая ярость солнца, лохматая шерсть, защищавшая как от жгучей дневной жары, так и от ледяных ночей пустыни, а также ноги и сердце, способные выдержать все и увезти всадника к далеким бледным горизонтам и еще дальше.

Человек, сидевший на лошади, тоже был смешанного происхождения и, как и его скакун, созданием пустыни и бесконечных просторов.

Его мать приехала сюда из Берлина, когда ее отца назначили заместителем командующего военными силами в германской Западной Африке. Она встретила молодого бура и, несмотря на сопротивление семьи, вышла за него замуж, хотя все состояние его родных заключалось в клочке земли и решительном характере. Лотар стал единственным плодом этого союза, и его по настоянию матери отправили в Германию, чтобы он получил там образование. Он прекрасно учился, его ждали большие перспективы, но разразилась бурская война и прервала его занятия. Он добрался до Виндхука тайком, и только его мать узнала о его намерении присоединиться к силам буров. Сама она происходила из семьи военных, и она бесконечно гордилась сыном, когда Лотар ускакал вместе со слугой-готтентотом и тремя запасными лошадьми на поиски отца, который уже сражался с англичанами.

Отца Лотар нашел в Магерсфонтейне вместе с его дядей Коосом де ла Реем, легендарным командиром буров, и уже два дня спустя получил боевое крещение в сражении с британцами, которые пытались взять перевал через горы и осадить Кимберли.

Лотару де ла Рею было четырнадцать лет и пять дней отроду на рассвете дня битвы, и он убил своего первого англичанина еще до шести утра. Это оказалось куда легче, чем попасть в газель-прыгуна или стремительно бегущего куду.

Лотар, один из пятисот отборных снайперов, скрывался за бруствером окопа, который сам же и помогал выкопать у подножия гор. Идея соорудить окопы и использовать их как укрытие поначалу вызвала отвращение у буров, прирожденных всадников и любителей широких просторов. Но генерал де ла Рей убедил их испытать новую тактику, и шеренги наступавшей английской пехоты, ничего не подозревая, пошли к окопам в обманчивом утреннем свете.

Наступление в том месте, где затаился Лотар, возглавлял мощный, коренастый мужчина с огненно-рыжими бакенбардами. Он шагал в десятке шагов перед шеренгой, его килт беспечно развевался, тропический шлем был лихо сдвинут вбок на один глаз, в правой руке он держал обнаженную саблю.

В тот момент над горами за Магерсфонтейном поднялось солнце, его сочное оранжевое сияние залило ровный невыразительный вельд. Оно осветило ряды приближавшихся шотландцев, как прожектор освещает сцену, — идеальный свет для стрельбы, — а буры заранее отметили расстояния перед собой, обозначив их пирамидками камней.

Лотар прицелился в центр лба англичанина, но, как и люди рядом с ним, испытывал странную неохоту — ведь это слишком походило на простое убийство. Потом, почти против его воли, винтовка прижалась к его плечу, а звук выстрела показался ему прозвучавшим где-то вдали. Шлем слетел с головы британского офицера и покатился по земле. Офицера отбросило назад, он широко раскинул руки. Звук удара пули о человеческий череп, схожий со стуком зрелой дыни об пол, вернулся к Лотару. Сабля сверкнула на солнце, вылетая из руки солдата, а потом и он сам медленно, изогнувшись, как в танце, упал в низкий жесткий кустарник.

Сотни горцев лежали плашмя перед окопами весь тот день. Ни один из них не осмеливался поднять голову, потому что винтовки в окопах в сотне шагов перед ними держали лучшие в мире снайперы.

Африканское солнце жгло им ноги под килтами, пока кожа не распухла и не начала лопаться, как перезревшие фрукты. Раненые просили воды, и кое-кто из буров бросал им из окопов бутылки с водой, но те не долетали.

Хотя с тех пор Лотар убил еще пятьдесят человек, это был день, который он запомнил навсегда. Лотар считал его днем, когда он стал мужчиной.

Лотара не было среди тех, кто бросал бутылки с водой. Вместо этого он застрелил двух англичан, которые попытались доползти до бутылок. Его ненависть к англичанам, взращенная в нем матерью и отцом, по-настоящему начала расцветать в тот день и полностью созрела в последующие годы.

Англичане гонялись за ним и его отцом по вельду, как за дикими зверями. Его любимая тетушка и три кузины умерли от дифтерии, белой болезни горла, в английских концентрационных лагерях, но Лотар позволил себе верить в историю о том, что англичане прятали в хлеб для бурских женщин рыболовные крючки, чтобы разорвать им горло. Это было вполне в духе англичан, воевавших с женщинами, юными девушками и детьми.

Лотар вместе с отцом и дядей сражались еще долго после того, как надежда на победу растаяла, и с гордостью называли себя Последним Лекарством. Когда остальные, исхудавшие до того, что превратились в ходячие скелеты, страдающие от дизентерии и покрытые язвами из-за солнечных ожогов и недоедания — они называли эти язвы «болячками вельда», — одетые в лохмотья, имея всего по два-три патрона в патронташах, сдались англичанам у Веренигинга, Петрус де ла Рей и его сын Лотар не пошли с ними.

— Будь свидетелем моей клятвы, Господь моего народа…

Петрус стоял в вельде с непокрытой головой, его семнадцатилетний сын стоял рядом с ним.

— Война с англичанами не кончится никогда. В этом я клянусь тебе, Бог Израиля!

Потом он вложил в руки Лотара Библию в черном кожаном переплете и заставил произнести ту же клятву.

— Война с англичанами не кончится никогда…

Лотар слушал отца, проклинавшего предателей, трусов, которые не захотели сражаться дальше, — Луиса Боту, Джанни Сматса и даже своего собственного брата Кооса де ла Рея.

— И пусть вы проживете всю свою жизнь в английском ярме, а потом десять тысяч лет горите в аду!

А потом отец и сын повернулись и поскакали в безводные просторы, что находились под властью имперской Германии, и предоставили другим примириться с англичанами.

Поскольку оба они, отец и сын, были сильными и упорными и оба были наделены от природы практичностью и храбростью, а также потому, что мать Лотара была немкой из хорошей семьи, с прекрасными связями и кое-каким состоянием, они неплохо устроились в германской Юго-Западной Африке.

Петрус де ла Рей, отец Лотара, был инженером-самоучкой и обладал разными навыками и мастерством. Если он чего-то не знал, он импровизировал; пословица говорит: «N Boer maak altyd’n plan» — «бур всегда придумает план». Благодаря связям своей жены он получил контракт на восстановление волнореза в заливе Людерица, а когда успешно завершил работу, получил новый контракт — на строительство железнодорожной ветки на север от Оранжевой реки до Виндхука, столицы германского юго-запада. Он научил Лотара всему, что знал сам. Юноша учился быстро и к двадцати одному году стал полноправным партнером в инженерной компании «Де ла Рей и сын».

Его мать, Кристина де ла Рей, нашла ему хорошенькую светловолосую немку, девушку из достойной семьи, и дипломатично ввела ее в круг общения сына; молодые поженились еще до того, как Лотару исполнилось двадцать три. Она родила Лотару чудесного беленького мальчика, в котором Лотар души не чаял.

А потом в их жизнь снова вторглись англичане, грозя бросить целый мир в войну, противостоя законным амбициям Германской империи. Лотар и его отец отправились к губернатору Зейтцу с предложением утроить за их счет базу снабжения в каком-нибудь отдаленном месте, чтобы немецкие силы могли использовать ее, отбивая вторжение англичан, которые наверняка должны были вскоре явиться из Южно-Африканского Союза, где теперь у власти находились предатели и перебежчики Сматс и Луис Бота.

В Виндхуке в то время находился один капитан военно-морского флота; он сразу оценил предложение де ла Рея и убедил губернатора принять его. Вместе с отцом и сыном он отправился в плавание вдоль жуткого побережья, вполне заслужившего имя Берега Скелетов, чтобы найти место для базы, где немецкие корабли могли бы пополнять запасы даже после того, как порты Людерица и залива Уолфиш были захвачены силами Союза.

Они нашли уединенный и защищенный залив в трех сотнях морских миль от небольших поселений на заливе Уолфиш и в Свакопмунде; до этого места почти невозможно было добраться по суше, потому что его окружали выжженные пустыни. Они нагрузили небольшой береговой пароход нужными припасами, тайком доставленными им из Бремерхафена на немецком круизном пароходе. Там было пятьсот тонн нефтяного топлива в емкостях по сорок четыре галлона, запасные части для двигателей и консервы, легкое оружие и боеприпасы, девятидюймовые морские снаряды и четырнадцать длинных акустических торпед «Марк VII», чтобы перевооружить немецкие подводные лодки, если им когда-либо придется действовать в этих южных водах. Все это переправили на берег и закопали среди высоких песчаных дюн. Там же спрятали и лихтеры, покрыв их слоем дегтя.

Эта тайная база была окончательно организована всего за несколько недель до того, как в Сараево был убит эрцгерцог Франц Фердинанд и кайзер был вынужден выступить против сербских революционеров, чтобы защитить интересы германской империи. Франция и Британия тут же ухватились за это как за повод к началу войны, которой они жаждали.

Лотар и его отец оседлали лошадей, взяли с собой слуг-готтентотов, расцеловали на прощанье женщин и сына Лотара и умчались, чтобы снова сражаться с англичанами и их прислужниками. Когда они добрались до Оранжевой реки, их насчитывалось уже шесть сотен — сильных, упорных буров под командованием генерала Марица; они расположились лагерем и стали ждать удобного момента для удара.

Каждый день к ним присоединялись новые вооруженные мужчины — крепкие, бородатые, гордые, с винтовками «маузер» на плечах и патронташами крест-накрест на груди. После приветствий они выкладывали новости, и все они были неплохими.

Старые товарищи прибывали на клич ополченцев. Буры везде отказывались от предательского мира, который заключили с англичанами Сматс и Бота. Все старые бурские генералы встали в строй. Де Вет расположился в долине Машрум, Кемп с восемью сотнями бойцов — у Треурфонтейна, Бейерс и Фурье тоже заявили о выступлении против Англии.

Сматс и Бота явно не хотели снова разжигать конфликт между бурами и бурами, потому что силы Африканского Союза на семьдесят процентов состояли из голландцев. Они умоляли повстанцев, посылали в их лагеря представителей, готовы были на все, лишь бы избежать кровопролития, однако силы повстанцев с каждым днем увеличивались и набирались уверенности.

А потом пришло еще одно послание, доставленное всадником, примчавшимся через пустыню из Виндхука. Это было письмо от самого кайзера, переданное им губернатором Зейтцем.

Адмирал граф фон Шпее с его эскадрой одержал сокрушительную победу в морской битве у Коронеля у берегов Чили. Кайзер приказывал фон Шпее обойти мыс Горн и пересечь Южную Атлантику, чтобы блокировать и обстреливать порты Южной Африки, поддерживая повстанцев.

Стоя под яростным пустынным солнцем, они радостно кричали и пели, уверенные в своем деле, уверенные в своей победе. Им оставалось только подождать, пока последние бурские генералы присоединятся к ним, и тогда они двинутся на Преторию.

Коос де ла Рей, дядя Лотара, уже постаревший и ставший нерешительным, все еще не присоединился к ним. Отец Лотара посылал ему письма, призывая исполнить свой долг, но тот все еще колебался, поддаваясь предательскому красноречию Джанни Сматса и испытывая опрометчивую приязнь к Луису Боте.

Другим вожаком буров, которого они еще ждали, был Коэн Бритс, гигант шести футов и шести дюймов ростом, который мог выпить бутылку огненного рома так, как другой выпил бы кружку имбирного пива, который мог поднять вола, выпустить табачную струю на двадцать шагов и подстрелить на бегу газель-прыгуна с расстояния в двести шагов. Он был нужен, потому что тысячи мужчин пошли бы за ним куда угодно.

Однако Джанни Сматс прислал этому примечательному человеку сообщение: «Бери своих повстанцев, Ооm[27] Коэн, и приходи ко мне!» Ответ последовал немедленно: «Ja[28], мой старый друг, мы в седлах и готовы скакать; но с кем мы сражаемся, с немцами или с англичанами?»

И они потеряли Бритса.

Потом Коос де ла Рей, направляясь на последнюю встречу с Джанни Сматсом, где он должен был наконец принять решение, наткнулся на полицейский блокпост за Преторией и велел своему шоферу проскочить через него. Полицейский снайпер всадил ему пули в голову. Так что они потеряли и де ла Рея.

Конечно, Джанни Сматс, этот холодный коварный дьявол, нашел оправдание. Он заявил, что дорожные блокпосты были установлены, чтобы пресечь бегство с их территории известной банды грабителей банков, банды Фостера, и что полиция открыла огонь по ошибке. Однако повстанцы все поняли. Отец Лотара плакал, не скрываясь, когда они получили весть об убийстве его брата, и все поняли, что пути назад нет, что нет больше шансов на переговоры и им придется оружием защищать свою землю.

Предполагалось, что все повстанцы присоединятся к Марицу у Оранжевой реки, но они недооценили новую мобильность противостоявших им сил, обладавших теперь автомобилями с бензиновыми моторами. Забыли они и о том, что Бота и Сматс давно уже проявили себя как самые талантливые из всех бурских генералов. И когда повстанцы двинулись к своей цели, эти двое бросились им наперерез со скоростью разозленной мамбы.

Они поймали де Вета у долины Маршум и уничтожили его повстанцев артиллерийским и пулеметным огнем. Это стало ужасающей катастрофой; де Вет бежал в пустыню Калахари, преследуемый Коэном Бритсом и моторизованной колонной, и его настигли в пустыне около Ватерберга.

Потом Африканский Союз бросил свои силы обратно и на этот раз сосредоточился на Бейерсе и его отряде. Когда сражение было проиграно, Бейерс попытался уйти, переплыв полноводную реку Вааль. Но шнурки его ботинок перепутались между собой, и его тело нашли три дня спустя на берегу ниже по течению.

Лотар и его отец ждали неизбежного нападения на Оранжевой реке, но дурные вести добрались до них раньше отрядов Союза.

Английский адмирал сэр Доветон Стэрди перехватил фон Шпее у Фолклендских островов и пустил ко дну его огромные корабли «Шарнхорст» и «Гнейзенау», а также остальную часть эскадры, сам потеряв при этом убитыми всего десять британских матросов. Надежды повстанцев на помощь исчезли вместе с германским флотом.

Они продолжали упорно сражаться, когда подошли враги, но все было напрасно. Отец Лотара получил пулю в живот, и Лотар унес его от места сражения и попытался добраться через пустыню в Виндхук, где его могла бы выходить Кристина. А это значило, что ему предстояло пройти пять сотен миль по безводным пустошам. Старик так мучился от боли, что Лотар плакал, а рана быстро воспалилась, поскольку был поврежден кишечник, и уже началась гангрена, так что зловоние привлекало гиен, и они кружили возле лагеря по ночам.

Но старик был крепким и много дней сопротивлялся смерти.

— Обещай мне, сын, — потребовал он с последними вздохами, от которых веяло смертью. — Пообещай мне, что война с англичанами никогда не закончится.

— Обещаю, отец! Клянусь!

Лотар наклонился к отцу, чтобы поцеловать его в щеку, и старик улыбнулся и закрыл глаза.

Лотар похоронил его в пустыне под верблюжьей колючкой; он выкопал такую глубокую яму, что гиены не смогли бы почуять тело и вырыть его. А потом поскакал домой, в Виндхук.

Полковник Франк, немецкий командующий, оценил опыт и авторитет Лотара и предложил ему самостоятельно набрать отряд разведчиков. Лотар нашел небольшую группу мужественных буров, немецких поселенцев, готтентотов — участников восстания Бондельсварта — и чернокожих воинов и увел их в пустыню, чтобы поджидать там появления отрядов Африканского Союза.

Сматс и Бота прибыли с сорока пятью тысячами солдат и высадились в Свакопмунде и Людерице. Оттуда они двинулись вглубь материка, используя свою обычную тактику стремительных форсированных маршей, часто даже без воды для длинных переходов, атак с двух направлений и окружений и передвигаясь на новых бензиновых машинах так же, как на лошадях во время бурской войны. Против этой орды у Франка имелось восемь тысяч немецких солдат для защиты территории больше трехсот тысяч квадратных миль и тысячи миль береговой линии.

Лотар и его скауты сражались с Союзом своими методами, отравляя колодцы на пути врага, подрывая железнодорожные рельсы, обходя отряды и грабя обозы снабжения, устраивая засады и закладывая мины. Они нападали ночью и на рассвете, уводили лошадей, сами уже находясь на пределе выносливости.

Но все это было тщетно. Бота и Сматс обошли маленькую германскую армию с двух сторон, и, когда список убитых и раненых дошел до пятисот тридцати, полковник Франк сдался; но не сдался Лотар де ла Рей. Держа данное отцу обещание, он забрал остатки своего отряда скаутов и ушел с ними на север, в страшный коричневый вельд, чтобы продолжать борьбу.

Мать Лотара, Кристина, а также его жена и ребенок очутились в лагере для интернированных немцев, устроенном Союзом в Виндхуке, и там умерли.

Умерли они в результате эпидемии тифа, но Лотар де ла Рей знал, кого в итоге он должен винить в их смерти, и в пустыне он лелеял и взращивал свою ненависть, потому что ничего другого у него не осталось. Его семью убили англичане, его земли захватили и конфисковали… Ненависть стала тем топливом, что гнало его вперед.

Теперь, стоя рядом со своей лошадью на гребне одной из высоких дюн, он смотрел на зеленый Атлантический океан, где над холодным Бенгельским течением в первых лучах солнца висела дымка.

Перед ним в клубящемся тумане словно возникало лицо матери. Она была прекрасной женщиной. Высокая и статная, с густыми светлыми волосами, что ниспадали до колен, когда она их расчесывала, но обычно она их заплетала в толстые золотые косы и укладывала на голове, что еще больше подчеркивало ее рост. Глаза у нее тоже были золотыми, а взгляд прямой и холодный, как у самки леопарда.

Она пела, как валькирии Вагнера, и передала Лотару свою любовь к музыке, наукам и искусствам. А еще передала ему свою внешность, классические тевтонские черты и густые локоны, которые теперь спадали ему на плечи из-под широкополой фетровой шляпы, украшенной пучком перьев страуса, — их Лотар заткнул за привязанный к шляпе шарф, защищавший от солнца его шею. Волосы его, как и волосы Кристины, имели цвет только что отчеканенной бронзы, но брови над золотистыми леопардовыми глазами были густыми и темными.

Красота пейзажа задевала сердце Лотара так же, как могла бы тронуть музыка; словно скрипки, играющие Моцарта, она вызвала из глубины его души такую же мистическую печаль. Море было зеленым и спокойным, рябь не портила его бархатного блеска. Тихие мягкие звуки дыхания океана нарастали и утихали, как дыхание живого существа. Вдоль всего берега густая масса темных водорослей гасила движение моря. Груды ламинарии мягко двигались, словно танцуя менуэт, кланяясь и поворачиваясь в ритме океана.

Выступающие в залив мысы были вооружены скалами, приобретшими геометрические формы и покрытыми белыми пятнами помета морских птиц и тюленей, что обитали на них. Шкуры тюленей блестели в лучах солнца, сочившихся сквозь туман, странные гудящие крики животных доносились до Лотара, стоявшего на дюне высоко над ними.

У входа в залив скалы уступали место темно-желтому, как львиная шкура, пляжу, а перед дюнами лежала широкая лагуна, обрамленная кивающим тростником — единственной здесь зеленью. В мелкой воде лагуны бродили длинноногие фламинго. Их изумительное розовое оперение горело, подобно некоему неземному огню, притягивая взгляд Лотара, отвлекая его от моря.

Но фламинго были не единственными птицами в лагуне.

Здесь суетились толпы пеликанов и белых цапель, мелькали одинокие голубые цапли, и еще легион разной длинноногой мелочи бродил по богатым пищей водам.

Дюны, на которых ждал Лотар, напоминали гребень чудовищного змея — они ползли, извиваясь, вдоль берега, кое-где поднимаясь на пять сотен футов и даже больше, и ветер превращал их беспокойные, постоянно меняющиеся глыбы то в плоские тарелки, то в торчащие ножами пики.

Внезапно далеко в море возникло некое движение, и шелковая зеленая поверхность там сменила цвет на металлический. Нервы Лотара натянулись, волна предвкушения пронеслась по венам. Неужели это то, чего он ждал, бодрствуя все эти недели?

Он поднес к глазам бинокль, висевший на его груди, — и разочарованно вздохнул.

Он понял, что это всего лишь косяк рыбы, но какой косяк! Верхняя часть живой массы выпирала над поверхностью воды, и, пока он наблюдал, остальная часть косяка поднялась, чтобы полакомиться зеленым планктоном; волнение на поверхности распространилось настолько, насколько мог видеть глаз, до края туманной полосы в трех милях дальше; океан как будто вскипел жизнью. Это был косяк сардин шириной в добрых пять миль — каждая рыбина величиной не превышала мужскую ладонь, но их бесчисленные миллионы рождали силу, способную двигать океан.

Над этим живым потоком кружили желтоголовые олуши, истерически кричащие чайки пикировали к воде, и тела птиц поднимали белые фонтаны брызг, когда они ударялись о поверхность. Эскадроны тюленей носились взад-вперед, как морская кавалерия, и врезались в рыбный поток, — а сквозь весь этот хаос неторопливо двигались треугольные плавники больших акул, как величественные паруса кораблей.

Почти час Лотар зачарованно наблюдал за этим чудом, а потом вдруг, как по команде, косяк ушел на глубину, и за несколько минут на океан снова опустился покой. Единственным движением на поверхности осталось мягкое качание волн и тихое движение полосы тумана под неярким солнцем.

Лотар стреножил лошадь, достал из седельной сумки книгу и сел на теплый песок. Каждые несколько минут он поднимал взгляд от страницы, но часы шли и шли, и он наконец встал, потянулся и подошел к лошади. Он напрасно ждал еще один день. Поставив ногу в стремя, Лотар помедлил и в последний раз внимательно оглядел морской простор.

И тут море расступилось прямо у него на глазах, и из воды появилось нечто гигантское и темное, подобное Левиафану, но куда больше, чем любой живой обитатель морских глубин. Темная туша влажно блестела, вода стекала с ее палуб и стальных боков, и она неуклюже поднялась на поверхность.

— Наконец-то! — в волнении и с облегчением воскликнул Лотар. — Я уже думал, они никогда не явятся!

Он жадно всмотрелся через бинокль в длинное, зловещее черное судно. Увидел корку ракушек и водорослей, запятнавших корпус. Лодка долго пробыла в море, ее потрепали стихии. Регистрационный номер на высокой боевой рубке почти стерся. U-32. Лотар с трудом рассмотрел его, а потом его внимание привлекло движение на передней палубе.

Из одного из люков выбралась орудийная команды и бросилась к скорострельной пушке на носу. Они не желали рисковать. Лотар увидел, что орудие направлено в его сторону, готовое ответить на любое подозрительное движение на берегу. Над боевой рубкой появились головы, Лотар увидел направленные на берег бинокли.

Он поспешно нашел в седельной сумке сигнальную ракету. Красный огненный шар взлетел над морем, и в ответ тут же взвилась ракета с субмарины.

Лотар вскочил на лошадь и погнал ее через дюну. Они съехали вниз по противоположной стороне, лошадь просто скользила, согнув задние ноги, и вокруг с шипением сыпались песчаные каскады.

У подножия дюны они выровнялись и понеслись по твердому влажному пляжу; Лотар размахивал шляпой, поднимаясь на стременах и восторженно крича. Он ворвался в лагерь на краю лагуны и соскочил на землю. И сразу побежал от одного примитивного убежища из плавника и брезента к следующему, будя людей, срывая с них одеяла.

— Они явились, вы, сонные ящерицы! Они явились, вы, дети пустынных шакалов, слышите? Вперед! Оторвите от постелей свои задницы, пока они не сгнили!

Люди, собранные Лотаром, больше всего походили на банду головорезов: высокие мускулистые гереро, желтые готтентоты с раскосыми глазами, бешеные коранас и коварные красивые овамбо, — все одетые в племенные наряды и в то, что они награбили после разных схваток; на них были накидки из мягких выделанных шкур куду и зебр, перья страусов, потрепанные куртки и шлемы убитых ими солдат Африканского Союза… Их вооружение составляли винтовки Маннихера, Маузера и Ли-Энфилда, а заодно ножи и копья; все они были кровожадными, как охотничьи псы, дикими и непредсказуемыми, как сама пустыня, взрастившая их. Только одного человека они признавали своим хозяином; если бы кто-то другой поднял на них руку или пнул их ногой, они мгновенно перерезали бы ему глотку или пустили пулю в затылок, но Лотар де ла Рей дергал их за ноги, пинал и подгонял перед собой кулаками.

— Шевелитесь, пожиратели дерьма гиен, англичане до вас доберутся раньше, чем вы успеете поймать на себе блоху!

В тростнике были спрятаны два лихтера. Они прибыли сюда вместе с остальными припасами в те неистовые дни перед войной. За недели ожидания подводной лодки люди Лотара заново их проконопатили и просмолили, наладили катки из плавника, вынесенного на песок.

Теперь под крики Лотара они вытащили крепкие деревянные лодки из тростника, по двенадцать человек с каждой стороны — лодки были тяжелыми. Их построили для того, чтобы перевозить на каждой по сорок тонн гуано, и они до сих пор воняли птичьим пометом. Лодки были широкими, с большой осадкой, и деревянные бревна-катки, уложенные на берегу, погружались в коричневатый песок, когда по ним протаскивали корпуса.

Две эти лодки оставили у края воды, а потом все поспешили туда, где у подножия дюны были закопаны бочки с горючим. Бочки извлекли из влажного песка и перекатили на пляж. Лотар уже установил треногу и лебедку, а затем бочки, по сорок четыре галлона каждая, были осторожно переправлены на лихтеры.

Пока все работали, свет уже угас перед наступлением пустынной ночи, а субмарина растворилась в океанской тьме.

— Все сюда, спускаем лодку на воду! — проревел Лотар.

Его люди возникли из темноты и начали ритмично напевать, налегая на борта тяжело нагруженного лихтера и понемногу продвигая лодку вперед, пока вода не подхватила ее и судно не скользнуло вперед.

Лотар стоял на носу, высоко подняв штормовой фонарь, а его гребцы погнали по холодной черной воде лихтер, погрузившийся в воду почти до планшира. Во тьме впереди мелькнул сигнальный фонарь, направляя их, а потом вдруг высокий темный корпус субмарины появился из ночи, и лихтер ударился об него.

Немецкие подводники были готовы, они держали швартовы, и один из них подал Лотару руку, когда тот перепрыгнул на палубу.

Капитан субмарины ждал его на мостике.

— Капитан Курт Кохлер!

Он щелкнул каблуками и отдал честь, а потом шагнул вперед, чтобы пожать руку Лотару:

— Я весьма рад видеть вас, герр де ла Рей, а то ведь у нас топлива осталось всего на два дня.

Подводник выглядел исхудавшим и мрачным. Его кожа имела восковой оттенок, как у существа, долгое время не видевшего дневного света. Глаза провалились, тонкие губы походили на старый сабельный шрам. Лотар понимал, что перед ним стоит человек, очень близко познакомившийся со смертью и страхом в темных тайных глубинах.

— Ваше плавание было успешным, капитан?

— Сто двадцать шесть дней в море и двадцать шесть тысяч тонн вражеских грузов, — кивнул капитан подлодки.

— С Божьей помощью будет и еще двадцать шесть тысяч тонн, — предположил Лотар.

— С Божьей помощью и с вашим топливом, — согласился капитан.

Он посмотрел на палубу, где уже перекатывали на борт первые бочки. Потом снова повернулся к Лотару.

— А торпеды у вас есть? — тревожно спросил он.

— Будете довольны, — заверил его Лотар. — Торпеды готовы, но я подумал, что разумнее сначала заправиться горючим, а уже потом перевооружиться.

— Конечно.

Никто из них не стал упоминать о возможных последствиях в том случае, если бы подводная лодка с пустыми баками была захвачена каким-нибудь военным английским кораблем у враждебных берегов.

— У меня еще осталось немного шнапса, — сменил тему капитан. — Я и мои офицеры сочли бы за честь…

Когда Лотар спустился по металлическому трапу в нутро субмарины, его затошнило. Здесь царила густая вонь, и он не мог понять, как люди могут выдержать ее дольше, чем несколько минут. Это были запахи шестидесяти мужчин, месяцами живущих в замкнутом пространстве, без солнечного света и свежего воздуха, без возможности помыться или постирать одежду. Это был запах всепроникающей влаги и плесени, из-за чего мундиры становились зелеными и гнили прямо на человеческих телах; вонь горячего мазута и жирной пищи, липкий запах страха, пота и постелей, которые не менялись сто двадцать шесть дней, а также носков и ботинок. Сюда же добавлялась невыносимая вонь ведер в маленьких уборных — эти ведра опустошались лишь раз в двадцать четыре часа.

Лотар сумел скрыть свое отвращение и, щелкнув каблуками, поклонился, когда капитан представил его своим офицерам. Верхняя палуба оказалась настолько низкой, что Лотару приходилось наклонять голову, а расстояние между переборками — таким узким, что при встрече в этих проходах двух человек одному приходилось сворачивать в боковой коридорчик. Лотар попытался представить жизнь в подобных условиях и почувствовал, как его лицо тут же облилось холодным потом.

— У вашей разведки есть какие-либо сведения о движении вражеских кораблей, герр де ла Рей?

Капитан налил по крошечной порции шнапса в хрустальные стаканы и вздохнул, когда в них упала последняя капля.

— К сожалению, последним сведениям уже семь дней.

Лотар отсалютовал офицерам, подняв стакан, и, когда все выпили, продолжил:

— Транспортный корабль «Окленд» встал в Дурбане восемь дней назад для заправки. На нем две тысячи новозеландских пехотинцев, он должен был снова выйти в море пятнадцатого числа…

В Южной Африке хватало сочувствующих партизанам; эти люди служили Африканскому Союзу, но это были мужчины и женщины, чьи отцы и сыновья сражались во время бурской войны, выступали с Марицем и де Ветом против Союза. У некоторых имелись родственники, теперь сидящие в тюрьмах и даже казненные за измену, когда бунтовщики проиграли. Многие из этих людей работали на железных дорогах Союза и в портах, другие получили должности в департаменте почты и телеграфа. И вся жизненно важная информация быстро зашифровывалась, собиралась и передавалась немецким агентам и повстанцам прямо через правительственные каналы связи.

Лотар развернул список прихода и отплытия судов из южноафриканских портов и снова извинился:

— Я получаю сведения на телеграфной станции в Окахандже, но нужно от пяти до семи дней, чтобы их доставил через пустыню кто-то из моих людей.

— Да, понимаю, — кивнул капитан. — Тем не менее эти сведения будут бесценными для разработки следующего этапа моих действий.

Он оторвался от карты, на которой отмечал вражескую диспозицию в соответствии с данными Лотара, и в первый раз заметил, что гость чувствует себя не слишком хорошо. Капитан никак не дал этого понять, но внутренне позлорадствовал: «Ну да, великий герой, красавчик, похожий на звезду оперы, такой храбрый там, где в лицо дует ветер и над головой светит солнце… Мне бы хотелось взять тебя с собой и показать, что такое настоящая храбрость и самопожертвование! Как бы ты себя почувствовал, когда над тобой проходили бы английские военные корабли, охотясь за тобой, и если бы ты слышал, как совсем рядом взрывается смертоносный снаряд? О, я бы повеселился, увидев твое лицо, когда в корпусе лодки появляется пробоина, когда вода сочится внутрь и гаснет свет… Какой запах стал бы испускать ты сам, умирая от страха в темноте?»

Но капитал улыбнулся и негромко сказал:

— Мне бы хотелось предложить вам еще шнапса…

— Нет-нет! — отмахнулся Лотар.

Этот человек с лицом трупа и его вонючее судно вызывали в нем глубочайшее отвращение.

— Вы и так были слишком любезны. Я должен вернуться на берег и проследить за погрузкой. Эти мои ребята… им нельзя доверять. Ленивые псы и прирожденные воры — вот кто они все. Понимают только кнут и палку.

Лотар с облегчением взбежал вверх по трапу и в оружейной башне с наслаждением и жадностью наполнил легкие холодным ночным воздухом. Капитан субмарины поднялся наверх вслед за ним.

— Герр де ла Рей, очень важно полностью закончить погрузку до рассвета… вы ведь понимаете, насколько мы здесь уязвимы, насколько беспомощны, стоя вот так, у самого берега, с открытыми люками и пустыми топливными баками?

— Если бы вы смогли послать на берег нескольких матросов, чтобы помочь нам…

Капитан колебался. Если часть его драгоценной команды очутится на суше, он станет еще более уязвимым. Он быстро взвесил все «за» и «против». Война была настоящей игрой в кости, каждый бросок был риском или вознаграждением, а на кону стояли смерть и слава.

— Да, я отправлю к вам двадцать человек.

Он принял решение за считаные секунды, и Лотар, понявший затруднительность его положения, кивнул с невольным восхищением.

Им был нужен свет. Лотар разжег костер из плавника, собранного на берегу, но установил перед ним экран, скрывающий огонь со стороны моря, понадеявшись на него и на прибрежный туман как на защиту от английских военных кораблей. При таком рассеянном свете они снова и снова нагружали лихтеры и на веслах шли к субмарине. Когда каждую бочку выливали в топливные баки, пустые емкости бросали за борт, чтобы утопить в зарослях ламинарии, и постепенно длинная лодка заметно погрузилась в воду.

Лишь к четырем часам утра последний бак наполнили до краев, и капитан субмарины уже нервно топтался на мостике, каждые несколько секунд поглядывая на небо, где уже скользили первые признаки близившегося рассвета, а потом снова смотрел на подходивший лихтер с длинными блестящими торпедами.

— Скорее!

Он наклонился через планшир орудийной башни, чтобы поторопить своих людей, когда те налаживали стропы вокруг чудовищного оружия и поднимали торпеду на борт. Второй лихтер уже подошел с таким же смертоносным грузом, и первый направился обратно к берегу…

Свет быстро усиливался, напряжение команды и черных партизан нарастало — они сопротивлялись усталости и хотели закончить погрузку до наступления дня, потому что яркий свет мог выдать их врагам.

Лотар отправился с последней торпедой, небрежно сидя на ее черной туше, как на своем арабском скакуне. Наблюдая за ним, капитан негодовал еще сильнее, ненавидя этого человека за то, что тот был высоким, красивым и загорелым, ненавидя его за небрежную надменность, за перья страуса на его шляпе и золотые кудри, что падали ему на плечи. А больше всего немец ненавидел Лотара за то, что тот мог умчаться в пустыню, предоставив капитану субмарины снова погрузиться в холодные и смертельно опасные воды.

— Капитан!

Лотар перебрался с лихтера на трап и на мостик орудийной башни. Капитал увидел, что красивое лицо Лотара светится возбуждением.

— Капитан, один из моих людей только что прискакал в лагерь. Он пять дней добирался из Окаханджи, и он привез новости. Отличные новости!

Капитан постарался не позволить волнению охватить его, но его руки слегка задрожали, когда Лотар продолжил:

— Помощник начальника порта в Кейптауне — один из наших людей. Они ожидают прибытия в Кейптаун английского военного крейсера «Несгибаемый» в течение восьми дней. Он вышел из Гибралтара пятого числа и идет прямо туда.

Капитан скрылся в люке, и Лотар, подавляя отвращение, последовал за ним вниз по стальному трапу. Капитан уже наклонился над картой с циркулем в руке и стремительно задавал вопросы штурману:

— Какая скорость у крейсеров класса «Ай»?

Штурман быстро перелистал донесения разведки:

— Приблизительно двадцать два узла, капитан.

— Ха!

Капитан уже прикидывал курс от Гибралтара вдоль западного берега Африканского континента, вокруг его выступающей части и дальше, к мысу Доброй Надежды.

— Ха! — На этот раз в голосе капитана прозвучали восторг и предвкушение. — Мы сможем занять позицию к восемнадцати часам уже сегодня, если выйдем не позже чем через час, и ему просто не миновать нас.

Он поднял голову над картой и посмотрел на окруживших его офицеров:

— Английский военный крейсер, джентльмены, не что-нибудь! «Несгибаемый», тот самый корабль, что потопил «Шарнхорст» у Фолклендских островов! Вот это добыча! Какая награда для нас!

Если не считать двоих вахтенных, капитан Курт Кохлер был один в боевой рубке подводной лодки; он содрогался от холодного морского тумана, несмотря на толстый белый свитер с высоким воротом, который надел под синий китель.

— Запускай главный мотор, готовься к погружению!

Он наклонился к переговорной трубке и тут же услышал подтверждение лейтенанта:

— Пуск главного мотора. Подготовка к погружению.

Палуба задрожала под ногами Кохлера, и загудел дизельный двигатель. При запахе горячего мазута ноздри капитана раздулись.

— Готовы к погружению! — сообщил лейтенант.

Кохлеру показалось, что с его плеч свалился огромный груз. Как он тревожился все эти часы беспомощности и уязвимости, пока шли загрузка и перевооружение! Но это осталось позади, корабль снова ожил, готовый к бою, и облегчение смыло усталость.

— Обороты на семь узлов! — приказал он. — Новый курс — двести семьдесят градусов.

Когда приказ был повторен, капитан сдвинул на затылок фуражку с золотой тесьмой над козырьком и посмотрел в бинокль на землю.

Тяжелые деревянные лихтеры уже утащили и спрятали среди дюн; остались лишь следы их килей на песке. Пляж опустел, на берегу виднелась только фигура одинокого всадника.

Пока Кохлер наблюдал за ним, Лотар де ла Рей сорвал с головы широкополую шляпу, и страусиные перья затрепетали, когда он взмахнул ею. Кохлер вскинул правую руку в салюте; всадник развернулся, все еще размахивая шляпой, и умчался в тростники, перекрывающие узкий проход между двумя дюнами. Стая водных птиц, вспугнутая всадником, поднялась над лагуной и замельтешила пестрым облаком над грозными дюнами, а конь и всадник уже исчезли.

Кохлер отвернулся от суши. Длинный заостренный нос субмарины врезался в неподвижную стену серебряного тумана. Корпус был подобен мечу шириной в сто семьдесят футов, он готов был вонзиться в глотку врага со всей мощью дизельного мотора в шестьсот лошадиных сил, и Кохлер не пытался скрыть от самого себя восторженную гордость, которую всегда испытывал в начале нового рейса.

Он не питал иллюзий, но исход этого глобального конфликта зависел и от него, и от его братьев, офицеров-подводников. Только в их силах было нарушить ужасное противостояние окопов, где засели две огромные армии, лицом друг к другу, как измученные боксеры-тяжеловесы, — и ни у одной из них не осталось сил на то, чтобы предпринять решительный удар; люди просто гнили в грязи, не зная, как добиться цели.

Но эти стройные, тайные, смертельные суда могли повернуть ход войны до того, как наступит высшая точка отчаяния. Если бы кайзер решил использовать субмарины в их полную силу сразу, с самого начала, думал Курт Кохлер, насколько другим мог стать результат!

В сентябре 1914 года, в самый первый год войны, одна-единственная субмарина, U-9, потопила три британских крейсера подряд. Но, даже видя эту убедительную демонстрацию, высшее германское командование колебалось, не решаясь использовать оружие, вложенное в их руки, боясь гнева и проклятий всего мира, опасаясь, что немцев назовут «проклятыми подводными мясниками».

Конечно, повлияли и угрозы Америки, после того как были потоплены «Лузитания» и «Арабик». Кайзер боялся разбудить дремлющего американского гиганта, способного обрушить свои чудовищные силы на Германскую империю.

А теперь, когда было уже почти слишком поздно, высшее немецкое командование наконец-то позволило подводным лодкам действовать, и результат оказался ошеломляющим, превосходившим все ожидания.

За последние три месяца 1916 года погибло более трехсот тысяч тонн союзнических грузов, потопленных торпедами. И это было только начало; в первые десять дней одного только апреля 1917-го удалось уничтожить еще двести пятьдесят тысяч тонн, а за весь месяц — восемьсот семьдесят пять тысяч тонн. Союзники пошатнулись под этим страшным ударом.

Но в результате два миллиона крепких и энергичных молодых американцев готовы были пересечь Атлантику, чтобы присоединиться к конфликту, и долгом каждого офицера и матроса немецких подводных команд было принести в жертву все свои силы. Если боги войны решили подставить под удар их маленькой лодки такой знаменитый британский крейсер, как «Несгибаемый», Курт Кохлер с радостью отдал бы и свою жизнь, и жизни всей своей команды за возможность разрядить в него свои торпедные пушки.

— Обороты на двенадцать узлов! — произнес Курт в переговорную трубу.

Это была предельная скорость U-32 в надводном положении — капитан хотел выйти на позицию как можно быстрее. Его расчеты показывали, что «Несгибаемый» должен пройти от ста десяти до ста сорока морских миль от суши, но не желал подсчитывать свои шансы на перехват, даже если подойдет к нужному месту раньше, чем там окажется крейсер.

Горизонт обзора субмарины составлял всего семь миль, дальность для торпед — две с половиной тысячи ярдов, а намеченная цель была способна развивать скорость в двадцать два узла или даже больше. Ему требовалось подойти к быстро идущему крейсеру на две с половиной тысячи ярдов, и в любом случае против него имелись тысячи шансов, даже если он увидит боевой корабль врага. Пусть он даже обнаружит вражеское судно, — скорее всего, ему придется лишь проводить взглядом треугольный киль крейсера…

Капитан отогнал мрачные предчувствия.

— Лейтенант Хорстхаузен, на мостик!

Когда его первый помощник вышел наверх, Курт отдал ему приказ двигаться к зоне перехвата с максимально возможной скоростью, и при этом лодке следовало быть готовой погрузиться в любое мгновение.

— Доложите в восемнадцать тридцать, если не будет изменений.

Утомление Курта усиливалось тупой головной болью от испарений мазута. Перед тем как спуститься, он еще раз окинул взглядом горизонт. Туман полосами уносился прочь под порывами усиливавшегося ветра, море темнело, словно гневаясь. Субмарина врезалась носом в очередную волну, и белая пенистая вода прокатилась по ее передней палубе. Ледяные брызги окропили лицо Курта.

— Барометр быстро падает, сэр, — тихо сообщил ему лейтенант. — Думаю, это шторм.

— Оставаться на поверхности, увеличить скорость.

Курт проигнорировал мнение первого помощника. Он не хотел слышать ничего такого, что усложнило бы охоту. Скользнув по трапу вниз, он сразу подошел к корабельному журналу, лежавшему рядом с картами.

Капитан сделал запись аккуратным официальным почерком: «Курс 270 градусов. Скорость 12 узлов. Ветер северо-западный, 15 узлов, усиливается».

Поставив подпись, он прижал пальцы к вискам, чтобы ослабить головную боль.

«Боже мой, как я устал», — подумал он.

И тут же заметил, что штурман исподтишка наблюдает за ним, стоя у приборного пульта. Он опустил руки, отогнав искушение немедленно уйти в свою каюту и лечь, и вместо того сказал рулевому:

— Я перехвачу этот корабль.

Он заглянул в машинный отсек, похвалил инженеров за то, что быстро справились с загрузкой горючего, и, пройдя в торпедный отсек на носу, приказал людям оставаться на местах.

Три торпедных аппарата были заряжены и готовы к выстрелу; запасные торпеды были сложены в узком пространстве отсека — их длинные блестящие формы почти заполнили отсек, двигаться здесь стало трудно. Взрывникам приходилось почти все время проводить, съежившись на своих маленьких койках, как зверям в тесной клетке.

Курт похлопал по плечу одного из них.

— Мы скоро освободим для вас место, — пообещал он. — Как только отправим эти маленькие посылочки томми.

Это была древняя шутка, но взрывники откликнулись как положено, и Курт, отметив тембр их смеха, понял, насколько оживили всех несколько часов, проведенных на поверхности, в свежем воздухе пустыни.

Вернувшись в крошечный уголок за занавеской, служивший ему каютой, капитан смог наконец позволить себе расслабиться, и тут же бесконечная усталость навалилась на него. Он не спал уже сорок часов; каждую минуту этого времени он подвергался крайнему нервному напряжению. И все равно, прежде чем забраться на свою узкую койку, он достал из ниши над письменным столом фотографию в рамке и всмотрелся в безмятежные лица молодой женщины и маленького мальчика в кожаных альпийских шортах, стоящего у ее колен.

— Спокойной ночи, дорогие мои, — прошептал он. — И тебе спокойной ночи, мой сын, которого я никогда не видел.

Его разбудила сирена погружения, взвывшая, как раненый зверь, болезненно отдавшаяся от металлического корпуса, и капитан, вырванный из глубокого сна, стукнулся головой о боковой откос, выбираясь из койки.

Он мгновенно ощутил качку. Погода все ухудшалась; палуба накренилась под его ногами, когда нос лодки опустился и субмарину накрыло волной. Он резко отдернул занавеску и бросился в рубку, как раз в тот момент, когда двое наблюдателей буквально свалились по трапу с мостика. Лодка нырнула так внезапно, что вода окатила их с головы до ног раньше, чем лейтенант успел задраить главный люк в башне.

Курт посмотрел на часы над панелью управления.

— Восемнадцать двадцать три.

Он быстро провел вычисления и прикинул, что они должны были находиться в ста морских милях от берега, на краю зоны их патрулирования. Лейтенант, скорее всего, позвал бы его через несколько минут, если бы ему не пришлось совершить срочное погружение.

— Доложить глубину! — рявкнул Курт старшему рулевому, сидевшему перед панелью управления.

Капитан использовал несколько мгновений передышки на то, чтобы совладать со своими чувствами и сориентироваться, изучая навигационный параметр.

— Глубина девять метров, сэр, — доложил рулевой, поворачивая штурвал, чтобы остановить стремительное погружение.

— Поднять перископ!

Лейтенант занял свое место на боевом посту таблиц атаки.

— Замечены навигационные огни большого судна, красные и зеленые, пеленг шестьдесят градусов, — тихо доложил он Курту. — Больше ничего не рассмотрел.

Когда перископ поднялся над палубой, гидравлический пресс громко зашипел; Курт, нагнулся и прижался лицом к резиновым подушкам, всматриваясь в окуляр с цейсовскими линзами, направляя объектив на отметку в шестьдесят градусов.

Линзы были забрызганы водой, и он подождал, пока они очистятся.

— Поздние сумерки, — оценил он освещение на поверхности, потом спросил Хорстхаузена: — Оценка расстояния?

— Корпус скрыт за горизонтом.

Это означало примерно восемь или девять миль, но красные и зеленые навигационные огни говорили о том, что корабль шел почти прямо на U-32. А то, что он не погасил огни, означало, что на судне были абсолютно уверены: вокруг никого нет.

Вода стекла с линз, и Курт медленно повернул перископ.

Конечно, корабль находился там. Курт почувствовал, как подпрыгнуло его сердце, а затем перехватило дыхание. Так бывало всегда — не важно, как часто он видел врага, все равно потрясение и волнение ощущались так же, как в самый первый раз.

— Пеленг! — рявкнул он.

Хорстхаузен прочитал данные таблиц.

Курт пристально смотрел на цель, чувствуя голод, почти сексуальное томление в паху, словно наблюдал за прекрасной, обнаженной и доступной женщиной; в то же время он правой рукой осторожно манипулировал ручкой дальномера.

В линзах перископа двойное изображение корабля постепенно сошлось в единое.

— Оценка расстояния!

Курт теперь отчетливо видел силуэт.

— Пеленг — семьдесят пять градусов, — сообщил Хорстхаузен. — Расстояние семь тысяч шестьсот пятьдесят метров.

— Опустить перископ! Новый курс — триста сорок градусов! — приказал Курт.

Толстая стальная труба перископа с шипением опустилась в свое гнездо на палубе под ногами капитана. Даже на таком расстоянии и при таком слабом свете Курт не хотел давать шанса внимательному наблюдателю на корабле, который мог бы заметить след на воде, оставляемый перископом, когда лодка повернула на север, на перехват.

Курт наблюдал за минутной стрелкой часов на панели управления. Он должен был дать Хорстхаузену не меньше двух минут, прежде чем произвести следующий замер. Курт посмотрел на своего старшего офицера, полностью поглощенного расчетами с секундомером в руке; левой рукой тот перебрасывал тумблеры на таблице ручных расчетов, как какой-нибудь китаец перебрасывает костяшки счетов.

Курт сосредоточился на собственных расчетах, учитывая освещение и обстановку на поверхности моря. Полутьма шла ему на пользу. Любому охотнику нужны хитрость и скрытность, но волнение моря могло помешать ему, даже повлиять на движение торпед.

— Поднять перископ! — снова приказал он.

Две минуты истекли.

Он почти мгновенно нашел корабль.

— Пеленг! Расстояние!

На этот раз Хорстхаузен мог ответить точнее, учитывая время между двумя наблюдениями и относительное расстояние между субмариной и ее целью, а также с учетом собственной скорости и курса U-32.

— Цель в направлении сто семьдесят пять градусов. Скорость — двадцать два узла, — прочитал он таблицу.

Не отводя глаз от перископа Курт снова почувствовал жар погони, пронесшийся по его крови, словно крепкое спиртное. Другой корабль шел прямо на них, и его скорость была почти в точности той, какая ожидалась от британского боевого крейсера, совершавшего дальний переход. Курт всматривался в далекий силуэт, но свет слабел, и между точками навигационных огней теперь видно было лишь смутное очертание. И все же, все же Курт не был абсолютно уверен, он ведь мог видеть то, что ему хотелось увидеть… Но в темнеющее небо поднималась смутная треугольная тень, и это определенно было силуэтом нового боевого крейсера класса «Ай».

— Опустить перископ. — Курт принял решение. — Новое направление — триста пятьдесят пять градусов.

Это был курс на перехват цели.

И это было сообщением его офицерам о том, что он решил атаковать. Курт увидел в неярком свете подлодки, как на их лицах появилось хищное выражение, и они обменялись торжествующими взглядами.

— Преследуем вражеский крейсер. Будем атаковать носовыми торпедными аппаратами. Доложите о готовности.

Последовавшие один за другим рапорты заверили его в полной готовности всего судна. Курт удовлетворенно кивнул, стоя у бронзовой контрольной панели, изучая датчики через головы сидящих рулевых. Он глубоко засунул руки в карманы бушлата, чтобы их дрожь не выдала его возбуждения, но нижнее веко на его глазу нервно дергалось, словно он сардонически подмигивал, а тонкие бледные губы дрожали. Каждая секунда казалась ему вечностью, но наконец он смог спросить:

— Оценка направления?

Моряк с наушниками гидрофона на голове поднял голову. Он постоянно следил за далеким шумом винтов их цели.

— Идет ровно, — ответил он.

Курт посмотрел на Хорстхаузена.

— Расстояние?

Хорстхаузен сосредоточился на таблицах.

— Оценка расстояния — четыре тысячи метров.

— Поднять перископ.

Да, корабль был все там же, где он рассчитывал его увидеть; судно не повернуло. Курта чуть не затошнило от облегчения. В любой момент, когда на корабле заподозрили бы его присутствие, они бы просто повернули и ушли, не трудясь даже увеличить скорость, а он ничего не смог бы поделать. Но корабль, ничего не подозревая, приближался.

Над поверхностью уже полностью стемнело, и море волновалось, перекатывая белые барашки. Курту пришлось принимать решение, которое он откладывал до последнего возможного момента. Он в последний раз оглядел весь горизонт, поворачивая перископ на полные триста шестьдесят градусов, удостоверяясь, что никаких других вражеских кораблей нет ни вокруг, ни за его кормой и никакие миноносцы не сопровождают крейсер. И наконец сказал:

— Я буду командовать с мостика.

Даже Хорстхаузен на мгновение поднял голову, и Курт услышал резкий вздох офицеров, когда они осознали, что поднимутся на поверхность почти перед носом вражеского боевого крейсера.

— Опустить перископ! — приказал Курт старшему рулевому. — Снизить скорость до пяти узлов и подняться на высоту башни.

Он увидел, как стрелки контрольных приборов задрожали, а потом началось движение: скорость падала, глубина медленно уменьшалась. Курт пошел к трапу.

— Буду на мостике, — сказал он Хорстхаузену и ступил на трап.

Он поднялся молча, а наверху повернул запорное колесо главного люка.

Когда субмарина вырвалась на поверхность, внутреннее давление открыло люк, и Курт выпрыгнул наружу.

Его сразу ударил ветер, дергая за одежду и бросая брызги в лицо. Море вокруг бурлило, и подлодка раскачивалась. Курт понадеялся на то, что это волнение скрыло появление U-32.

Ему хватило одного взгляда, чтобы убедиться: враг почти прямо впереди и приближается быстро и уверенно. Он наклонился над прицельными таблицами в передней части мостика, открыл переговорную трубу и заговорил в нее:

— Готовность к атаке! Наряды к торпедным аппаратам!

— Аппараты готовы, — ответил ему снизу Хорстхаузен.

Курт начал диктовать ему подробности расстояния и пеленга, а лейтенант внизу передавал все рулевому. Нос субмарины постепенно поворачивал, когда рулевой направлял его точно по меткам прицеливания.

— Расстояние две тысячи пятьсот метров, — ровно произнес Курт.

Они находились уже на предельном расстоянии для атаки, но быстро сближались с целью.

На верхней палубе корабля горели огни, но в остальном он представлял собой просто огромную темную тень. Курт только и мог различить, что почти бесформенные очертания трех труб на фоне ночного неба.

Но огни продолжали тревожить его. Ни один капитан военного флота не мог быть настолько беспечен, чтобы пренебречь элементарными предосторожностями. Курт почувствовал, как легкий холодок сомнения остудил его возбуждение и боевой пыл. Он смотрел на огромное судно сквозь брызги и тьму и впервые за сотни подобных напряженных ситуаций ощутил колебания и неуверенность.

Корабль перед ним находился точно в том месте и шел точно тем курсом, каким должен был идти «Несгибаемый». Он был такого же размера, у него были три трубы, треугольный силуэт и скорость в двадцать два узла… и тем не менее он шел с огнями.

— Повторите данные расстояния!

Голос Хорстхаузена в переговорной трубе подтолкнул Курта, он вздрогнул. Он засмотрелся на цель, забыв об дальномере. Он быстро передал цифры, а потом осознал, что через тридцать секунд ему придется принять последнее решение.

— Будем стрелять с тысячи метров, — сказал он в трубу.

Это было расстояние выстрела прямой наводкой; даже в бурном море длинные торпеды, похожие на акул, не прошли бы мимо цели.

Курт смотрел в линзы дальномера, наблюдая за бегущими цифрами, — числа уменьшались по мере того, как охотник и добыча сближались. Он глубоко вздохнул, как ныряльщик перед погружением в холодные черные воды, а потом в первый раз повысил голос:

— Аппарат номер один… пуск!

Почти мгновенно ему ответил голос Хорстхаузена, причем язык у лейтенанта слегка заплетался, как всегда в моменты перевозбуждения:

— Номер первый — пуск!

Не было ни звука, ни отдачи. И никакого движения корпуса субмарины, говорившего бы о пуске первой торпеды.

В темноте, среди белых волн, Курт даже не мог различить следа уходившей торпеды.

— Аппарат номер два — пуск!

Курт выпускал все торпеды с интервалом в минуту: первую — в нос корабля, вторую — в середину, третью — в корму.

— Номер третий — пуск!

— Все три ушли!

Курт оторвался от таблиц прицеливания и всмотрелся в море. По правилам полагалось сразу же после пуска торпед совершить экстренное погружение и переждать взрывы на безопасной глубине, но на этот раз Курт заставил себя остаться наверху и подождать, что произойдет.

— Время пробега? — резко спросил он лейтенанта, наблюдая за высоким корпусом своей жертвы, украшенной огнями, как какой-нибудь круизный лайнер.

— Пробег — две минуты пятнадцать секунд, — сообщил Хорстхаузен.

Курт щелкнул кнопкой своего секундомера.

Как всегда во время ожидания, пока его оружие неслось к цели, на Курта нахлынуло сожаление. До выстрела он ощущал только пыл охоты и щекочущее возбуждение, но теперь думал о тех храбрых людях, братьях по морю, которых обрекал на смерть в холоде темной безжалостной воды.

Секунды тащились еле-еле, так что Курту пришлось несколько раз посмотреть на светящийся циферблат секундомера, чтобы убедить себя: его торпеды не прошли мимо и не свернули.

А потом послышался тот самый оглушительный грохот, который заставил Курта дернуться, хотя он и ждал его, — и он увидел, как фонтан жемчужных брызг поднялся у корпуса боевого крейсера, сверкнул в свете палубных огней изумительной радугой.

— Номер первый поразил цель! — донесся из переговорной трубы торжествующий голос Хорстхаузена.

И тут же, как только первый фонтан осел, прогремел второй взрыв.

— Номер второй поразил цель!

А потом и третий фонтан взлетел высоко в воздух рядом с ними.

— Номер третий — по цели!

Пока Курт продолжал наблюдать, как смешиваются, оседают и улетают по ветру брызги, большой корабль продолжал идти как ни в чем не бывало.

— Цель теряет скорость! — торжествовал Хорстхаузен. — Меняет курс на правый борт!

Подбитый корабль начал широкий бессмысленный поворот по ветру. Пускать кормовые торпеды не имело смысла.

— Лейтенант Хорстхаузен, на мостик! — произнес в трубу Курт.

Это была награда за отлично выполненную работу. Курт знал, с какой жадностью молодой лейтенант будет рассказывать другим офицерам обо всех подробностях потопления. Память об этой победе будет поддерживать их в долгие дни и ночи лишений и трудностей, что ждали их впереди.

Хорстхаузен выскочил из люка и встал плечом к плечу со своим капитаном, всматриваясь в их гигантскую жертву.

— Он остановился! — воскликнул лейтенант.

Британский корабль застыл на воде, как скала.

— Подойдем ближе, — решил Курт и передал приказ рулевому.

U-32 поползла вперед, подпрыгивая на пенных волнах и держа на поверхности только боевую рубку; подлодка сокращала расстояние медленно и осторожно. Орудия крейсера могли еще оставаться наготове, и одного удачного выстрела хватило бы для того, чтобы пробить дыру в обшивке субмарины.

— Прислушайтесь! — внезапно приказал Курт, поворачивая голову, чтобы уловить слабые звуки, донесшиеся до него сквозь гул ветра.

— Я ничего не слышу.

— Стоп машины! — приказал Курт.

Вибрация корпуса и гул дизельных моторов прекратились. Теперь можно было слышать лучше.

— Голоса… — прошептал Хорстхаузен.

Это был жалобный хор, донесенный до них ветром. Крики отчаявшихся людей нарастали и ослабевали с порывами ветра, их время от времени подчеркивал пронзительный вопль тех, кто падал или прыгал с верхней палубы.

— Он сильно кренится…

Они уже находились достаточно близко для того, чтобы видеть корабль на фоне звезд.

— Погружается носом…

Огромная корма поднималась из темноты.

— Быстро тонет… очень быстро.

Они слышали треск корпуса, когда внутрь врывалась вода, ломая и искривляя обшивку.

— К прожектору, — приказал Курт.

Хорстхаузен повернулся и изумленно уставился на него.

— Вы слышали мой приказ?

Хорстхаузен опомнился. Это противоречило всем инстинктам подводника — так нагло выставлять себя напоказ врагу, — но он подошел к прожектору.

— Включить! — приказал Курт, поскольку лейтенант продолжал колебаться.

Длинный белый луч пронесся на полмили над бурным морем, пронзив темноту. Он ударился о корпус корабля — и отразился от ослепительной белизны.

Курт бросился через мостик и плечом оттолкнул лейтенанта от прожектора. Он схватился за рукоятки и повернул луч в одну сторону, в другую, щурясь от сияния белой краски; он лихорадочно искал… а потом застыл, и его пальцы изогнулись, как когти, на рукоятках прожектора.

В безупречно ровном круге света возникли алые перекладины креста, начертанного на борту, — как руки распятого человека…

— Матерь Божья, — прошептал Курт. — Что я натворил?

Холодея от ужаса, он медленно провел лучом вдоль корпуса корабля. Палубы уже резко наклонились в его сторону, и он видел людей, скользивших по доскам в попытке добраться до спасательных шлюпок, висевших снаружи. Некоторые тащили носилки или вели спотыкавшиеся фигуры в длинных больничных халатах, и их крики и мольбы сливались в хор, похожий на хор растревоженных на рассвете птиц.

Пока Курт наблюдал, корабль внезапно резко наклонился вперед еще сильнее, и люди на палубах посыпались на поручни. Потом по одному и целыми группами стали падать за борт.

Одна из спасательных шлюпок сорвалась и ударилась о воду рядом с корпусом, тут же перевернувшись вверх дном. Люди продолжали падать с верхних палуб. Курт сквозь ветер слышал их слабые крики, видел маленькие фонтаны белых брызг там, где они падали в воду…

— Что мы можем сделать? — прошептал рядом с Куртом Хорстхаузен.

Он вместе с капитаном следил за лучом прожектора, его бледное лицо исказилось от ужаса.

Курт выключил прожектор. После яркого света темнота показалась сокрушительной.

— Ничего, — ответил он. — Мы ничего не можем сделать.

Он повернулся и медленно пошел к трапу.

К тому времени, когда он спустился, он уже снова взял себя в руки, и его голос звучал ровно, а лицо казалось каменным, когда он отдавал приказы.

— Наблюдателя на мостик. Обороты на двенадцать узлов, новый курс — сто пятьдесят градусов.

Он спокойно стоял, когда они уходили от тонущего корабля, борясь с желанием зажать уши ладонями. Но он знал, что ему не заглушить крики, которые продолжали звучать в его голове. Он знал, что они никогда не умолкнут, что он будет слышать их даже в свой смертный час.

— Уходим от места действия, — сказал он, глядя перед собой мертвыми глазами. Его восковая кожа повлажнела от брызг и пота. — Возобновляем патрулирование.

Сантэн сидела в ногах одной из коек в своей любимой палате на палубе «С». На ее коленях лежала открытая книга.

Это была одна из самых больших кают, с восемью койками; у всех молодых людей, лежавших здесь, имелись травмы позвоночника. Ни одному из них не суждено было снова встать на ноги, но, как бы бросая вызов этому факту, эти пациенты были самыми шумными, веселыми и самоуверенными на всем «Замке Протея».

Каждый вечер в течение часа перед отбоем Сантэн читала им — или, по крайней мере, намеревалась читать. Но обычно хватало нескольких минут для того, чтобы какое-нибудь высказывание автора служило толчком к оживленным спорам, продолжавшимся до тех пор, пока их не прерывал корабельный гонг.

Сантэн наслаждалась этими часами так же, как и пациенты, и обязательно выбирала книгу на такую тему, о которой ей самой хотелось узнать побольше, то есть всегда книгу об Африке.

В этот вечер она принесла второй том «Voyage dans l’interieur de l’Afrique»[29] известного путешественника Левальяна в оригинале, на французском. Она прямо с листа переводила описание охоты на гиппопотама, и ее аудитория жадно слушала, пока Сантэн не дошла до такого эпизода: «Самка была освежевана и разрублена на части. Я приказал принести ведро, которое наполнил ее молоком. Оно оказалось не таким неприятным, как слоновье, а на следующий день почти целиком превратилось в сливки. У него был рыбный привкус и противный запах, но с кофе оно было даже приятным».

С коек раздались возгласы отвращения.

— Боже мой! — воскликнул кто-то. — Уж эти мне французы! Любой, кто способен пить молоко гиппопотама и есть лягушек…

Все разом восстали против него.

— Эй, ты! Солнышко — француженка, пес поганый! Извинись немедленно!

И в обидчика полетел через каюту град подушек.

Сантэн со смехом вскочила, чтобы восстановить порядок, но в этот миг палуба ушла из-под ее ног, девушку бросило обратно на койку спиной вперед, а корабль содрогнулся от могучего взрыва.

Сантэн с трудом встала, и тут же ее сбил новый взрыв, мощнее первого.

— Что происходит? — закричала она.

Третий взрыв погрузил их во тьму и сбросил ее с койки на пол. В полной темноте кто-то упал на нее, запутав в груде простыней.

Сантэн почувствовала, что задыхается, и снова закричала. И тут же весь корабль заполнился криками.

— Слезь с меня!

Сантэн наконец высвободилась, подползла к двери и встала. Вокруг царил хаос: в темноте метались люди, кто-то кричал, кто-то бессмысленно отдавал приказы. Внезапный, пугающий наклон палубы под ногами вызвал у Сантэн панику. Она с силой оттолкнула невидимое тело, налетевшее на нее, а потом стала ощупью пробираться по длинному узкому коридору.

В темноте зазвонили колокола, подавая сигнал тревоги, и чей-то голос проревел:

— Корабль тонет… они покидают корабль, мы здесь в ловушке!

В коридор тут же хлынули люди, и Сантэн пыталась сопротивляться этому человеческому потоку, удержаться на ногах, потому что понимала: если упадет — ее просто затопчут. Она инстинктивно старалась защищать живот, и тут ее ударило о переборку с такой силой, что у нее стукнули зубы и она прикусила язык. Когда она падала, рот наполнился металлическим вкусом крови; она выбросила вперед обе руки, когда толпа швырнула ее к направляющим перилам трапа, и она вцепилась в них изо всех сил. Сантэн стала с трудом подниматься по ступеням, рыдая и стараясь удержаться на ногах в этой бешеной буре охваченных паникой тел.

— Мое дитя! — Она услышала собственный голос. — Вы не можете убить мое дитя!

Корабль сильно качнулся, послышался треск, скрежет металла о металл, звон бьющихся стекол, и снова топот, топот ног вокруг…

— Он тонет! — пронзительно завизжал кто-то рядом с Сантэн. — Надо выбираться! Выпустите меня!..

Свет снова вспыхнул, и Сантэн увидел, что трап на верхнюю палубу битком забит дерущимися, ругающимися людьми. Она почувствовала себя избитой, раздавленной и беспомощной.

— Мое дитя! — зарыдала она, когда ее опять прижало к переборке.

Свет немного отрезвил людей вокруг нее, выведя из состояния слепого ужаса.

— Эй, здесь Солнышко! — громко крикнул кто-то.

Это был здоровенный африканер, один из самых пылких поклонников Сантэн; он взмахнул своим костылем, расчищая дорогу для девушки.

— А ну, пропустите ее! Отойдите, ублюдки, дайте Солнышку пройти!

Чьи-то руки подхватили Сантэн и подняли над полом.

— Пропустите ее!

Ее стали передавать вперед над головами мужчин, как какую-нибудь куклу. Она потеряла шарф и одну из туфель.

— Здесь Солнышко, пропустите ее!

Сантэн рыдала, когда ее передавали из рук в руки; крепкие пальцы сжимали ее, иногда даже до боли, но она быстро продвигалась вперед.

В конце трапа ее подхватили другие руки и вытащили на открытую палубу. Снаружи было темно, ветер тут же взметнул волосы Сантэн и прижал юбку к ее ногам. Палуба сильно кренилась, а когда Сантэн ступила на нее, та дрогнула еще сильнее, и девушка ударилась о стойку с такой силой, что вскрикнула.

Внезапно она вспомнила о тех беспомощных молодых людях, что остались внизу, на палубе «С».

«Мне бы следовало попытаться помочь им», — подумала она.

Тут же ей на ум пришла Анна. Неуверенно, в растерянности она оглянулась. Мужчины все еще поднимались по трапу на палубу. Не представлялось возможным идти против этого течения, и Сантэн поняла, что у нее просто нет таких сил, которые нужны для помощи любому, кто не способен ходить сам.

Вокруг нее офицеры пытались наладить хоть какой-то порядок, но большинство мужчин, которые стоически выдерживали ад окопов, оказались до безумия напуганы мыслью о том, что могут остаться на тонущем корабле, — их лица исказились, а глаза переполнял звериный ужас. Но были и такие, кто вытаскивал наверх беспомощных и слепых и вел их к спасательным шлюпкам.

Цепляясь за опорную стойку, Сантэн разрывалась между страхом за себя и ужасом при мыслях о сотнях мужчин внизу — о тех, кто, как она знала, сами никогда не смогли бы подняться на верхнюю палубу. Потом корабль под ней громыхнул и застонал в агонии, воздух вырвался из дыр ниже ватерлинии с ревом морского чудовища, и этот звук отрезвил Сантэн.

«Мое дитя, — подумала она. — Я должна спасти его, все остальное не имеет значения… только мое дитя!»

— Солнышко!

Один из офицеров увидел ее, скользнул к ней по накренившейся палубе и обхватил рукой.

— Вы должны спуститься в шлюпку — корабль может уйти под воду в любое мгновение.

Свободной рукой он сорвал с себя спасательный жилет и поднял над головой Сантэн.

— Но что случилось? — выдохнула она, когда он завязывал тесемки жилета под ее подбородком и на груди.

— Нас торпедировали. Идемте.

Он потащил ее за собой к поручням, потому что иначе невозможно было удержаться на сильно накренившейся палубе.

— Вон та шлюпка! Посадим вас в нее.

Прямо перед ними переполненная спасательная шлюпка отчаянно раскачивалась на шлюпбалке, какой-то офицер выкрикивал приказы, пока матросы старались разобраться с перепутавшимся такелажем.

Посмотрев вниз, Сантэн увидела черную воду, бурлившую и пенившуюся; ветер бросил волосы ей в лицо, наполовину ослепив.

Потом откуда-то из черноты на них упал широкий луч белого света, и они вскинули руки, закрываясь от его жестокого сияния.

— Субмарина! — крикнул офицер, державший Сантэн. — Эти свиньи торжествуют, рады бойне!

Луч оставил их и скользнул по корпусу корабля.

— Скорее, Солнышко!

Он подтащил девушку вплотную к поручням, но в этот миг канаты оборвались у носа шлюпки, и ее живой груз с пронзительными криками посыпался в бурную воду внизу.

С новым громким хлопком воздуха, который вырвался из подводных ран корабля, «Замок Протея» еще сильнее наклонился вперед, под уже невозможным углом, и Сантэн с офицером заскользили по палубе, вместе ударившись о поручни.

Безжалостный луч белого света двигался от одного конца корабля до другого; проходя над ними, луч ослепил их, и ночь словно стала еще чернее и страшнее, чем раньше.

— Свиньи! Кровожадные свиньи!

Голос офицера стал хриплым от ярости.

— Надо прыгать! — крикнула ему Сантэн. — Надо убираться отсюда!

Когда первая торпеда ударила по кораблю, Анна сидела в каюте перед туалетным столиком. Она тоже провела весь день на палубе «С», занимаясь работой, и ушла только для того, чтобы помочь Сантэн переодеться к ужину. Она ждала девушку в ее каюте и уже слегка сердилась из-за того, что той до сих пор нет.

— Это дитя совершенно не имеет представления о времени, — бормотала она.

Женщина приготовила чистое белье для своей подопечной, а потом занялась собственным туалетом.

Первый взрыв сбросил Анну с табурета, она ударилась затылком об угол кровати. И лежала, ошеломленная, пока новые удары сотрясали корабль, а потом стало темно. Анна поднялась на колени, когда оглушительно зазвенели колокола, и заставила себя начать действия по сигналу тревоги, которые они выполняли почти каждый день с тех пор, как вышли из Кале.

— Спасательный жилет!

Она пошарила под кроватью, вытащила неуклюжую конструкцию и надела ее через голову, а потом поползла к двери. Свет вдруг снова вспыхнул; она встала и прислонилась к переборке, чтобы потереть шишку на затылке.

Наконец к ней вернулся здравый смысл, и она подумала о Сантэн.

— Мое дитя!

Она двинулась к двери, но корабль накренился под ней. Анну снова бросило к туалетному столу, и в то же самое мгновение шкатулка Сантэн слетела со стола и упала бы, но Анна инстинктивно подхватила ее и прижала к груди.

— Покинуть корабль! — пронзительно закричал кто-то за дверью каюты. — Всем покинуть корабль! Мы тонем!

Анна в достаточной мере знала английский, чтобы понять это. И тут же в ней пробудился ее обычный практический подход к жизни.

В шкатулке для драгоценностей лежали все их деньги и документы. Анна открыла багажный ящик под потолком, достала дорожную сумку и бросила в нее шкатулку. Потом быстро огляделась. Схватила серебряную рамку с фотографиями Сантэн, ее матери и эскадрильи Майкла, потом быстро открыла ящик комода и поверх шкатулки и рамки набила сумку теплой одеждой для Сантэн и для себя. Закрыв сумку, она снова окинула каюту взглядом. Ничего ценного у них больше не было, так что Анна открыла дверь и вышла в коридор.

Ее тут же подхватил поток мужчин, большинство из которых на ходу надевали спасательные жилеты. Она попыталась повернуть обратно с мыслью: «Я должна найти Сантэн, я должна найти мое дитя!» — но ее буквально вынесло на темную палубу и бросило к одной из спасательных шлюпок.

Двое матросов схватили ее:

— Сюда, милая! Давай, прыгай!

И хотя Анна попыталась стукнуть одного из них сумкой, ее перевалили через борт шлюпки, и она в путанице юбок рухнула на дно между банками.

Анна кое-как поднялась, все так же сжимая дорожную сумку, и попыталась выбраться из шлюпки.

— Эй, придержите там эту глупую бабу! — раздраженно крикнул один из матросов.

Грубые руки схватили Анну и вернули на место.

За несколько минут шлюпка наполнилась настолько, что беспомощную Анну просто зажало между телами, и она могла только бессвязно ругаться и умолять на фламандском, французском и ломаном английском:

— Вы должны меня отпустить! Я должна найти мою девочку…

Никто не обращал на нее внимания, а ее голос просто тонул в криках и топоте, в стоне ветра и биении волн о стальной корпус корабля, в скрипе самого корабля…

— Больше не можем взять! — выкрикнул властный голос. — Отчаливаем и отходим!

Шлюпка рухнула в темноту и ударилась о поверхность моря с такой силой, что вода окатила всех, и Анна снова упала на залитую водой палубу, а на нее рухнули другие люди. Она в очередной раз поднялась, а лодка уже подпрыгивала и колотилась о борт корабля.

— На весла! — снова резко закричал тот же голос. — Отходим, парни! Скорее! Отлично, берите на правый борт! Нажимайте, черт побери, нажимайте!

Шлюпка понемногу отошла от корабля и повернула носом в море. Анна съежилась на дне, глядя на высокий корпус корабля, нависший над ними, словно утес.

В это мгновение широкий луч белого света вырвался из тьмы за их спинами и ударился в корабль. Он медленно скользнул по сияющему белому корпусу, как театральный прожектор, выхватывая короткие мгновения трагедии, перед тем как уйти дальше: люди, прижатые к поручням, скрюченная фигура на носилках, скользящих по палубе, матрос, запутавшийся в такелаже шлюпки и раскачивающийся, как висельник… Наконец луч на несколько мгновений задержался на огромных красных крестах, начертанных на белом фоне.

— Да, смотри, смотри, кровожадная свинья! — выкрикнул мужчина рядом с Анной.

Этот крик тут же был подхвачен.

— Убийцы гансы!..

— Грязные мясники!..

Все вокруг Анны выплескивали свою ярость.

А луч безжалостно двигался дальше, повернув ниже, к ватерлинии корабля. Поверхность моря была усеяна головами сотен тонущих. Их было великое множество, и бледные лица вспыхивали, как зеркала в злом белом свете, а море швыряло их в разные стороны, бросая на стальную гору корпуса.

Луч снова ушел к верхним палубам, и из шлюпки увидели немыслимый угол, под которым наклонился корабль, — его нос уже ушел в воду, а корма быстро поднималась на фоне звездного неба.

На мгновение луч остановился на маленькой группе фигур у поручней, и Анна пронзительно вскрикнула:

— Сантэн!

Девушка стояла в середине этой группы, повернувшись к морю и глядя на черную пропасть внизу, темное облако ее волос полоскалось на ветру.

— Сантэн! — снова закричала Анна.

Девушка стремительно вспрыгнула на бронзовые поручни. Подняв тяжелую шерстяную юбку до талии, она мгновение-другое балансировала, как акробат. Ее обнаженные ноги были бледными и стройными, и в целом она выглядела хрупкой, как маленькая птичка, когда спрыгнула с поручней и выпала из луча во мрак внизу.

— Сантэн! — в последний раз в отчаянии выкрикнула Анна.

Ее сердце стиснуло ледяным холодом. Она попыталась встать, чтобы увидеть, куда упало маленькое тело, но кто-то снова дернул ее вниз, а луч уже ускользнул, и Анна сжалась на дне шлюпки, слушая рыдания тонущих.

— Нажимайте, парни! Мы должны отойти подальше, или корабль утащит нас за собой, когда уйдет под воду!

Матросы по обе стороны шлюпки налегли на весла, отчаянно сражаясь с волнами, и понемногу удалялись от гибнущего лайнера.

— Уходит, уходит! — пронзительно взвизгнул кто-то. — О боже, вы гляньте!

Корма огромного судна поднималась все выше и выше в ночное небо, и гребцы забыли о веслах, уставившись на нее.

Когда корабль встал вертикально, он замер на долгие секунды. Сидевшие в лодке видели силуэты его винтов на фоне звезд, а огни в длинном ряде иллюминаторов все еще горели.

А потом судно начало медленно склоняться вперед, и огни по-прежнему светились под водой, как тонущие луны. Корабль скользил вперед все быстрее и быстрее, его обшивка начала трещать под давлением воды, воздух вырывался изнутри, рождая пенные бури; наконец корабль исчез. Огромные водовороты и фонтаны пены все еще бушевали на поверхности, но постепенно все утихло, и снова стали слышны одинокие крики оставшихся на воде людей.

— Назад! Мы должны подобрать, сколько сможем!

Остаток ночи они трудились под руководством старшего офицера корабля, стоявшего у руля на корме шлюпки. Они вытаскивали из моря мокрых дрожащих раненых и сажали их в шлюпку до тех пор, пока та не осела уже до опасного уровня, хлебая воду через планшир при каждой волне, так что сидевшие внутри непрерывно ее вычерпывали.

— Больше нельзя! — крикнул офицер. — А вы должны привязаться спасательными тросами!

Оставшиеся в воде собрались вокруг шлюпки, как тонущие крысы; Анна находилась достаточно близко к корме, чтобы слышать, как старший офицер бормочет:

— Беднягам не дотянуть до утра… холод их убьет, даже если акулы не подтянутся…

Они слышали в темноте вокруг шум других шлюпок, всплески весел и голоса, доносимые до них ветром.

— Течение несет нас на северо-северо-восток, скорость — четыре узла, — снова услышала Анна голос старшего офицера. — До рассвета мы можем рассыпаться далеко. Надо стараться держаться вместе.

Он встал на корме и закричал:

— Эй, там! Это шлюпка номер шестнадцать!

— Шлюпка номер пять, — откликнулся голос издали.

— Подходим к вам!

Они двигались в темноте на голоса с другой шлюпки, а когда нашли друг друга, то привязали шлюпки одну к другой линями. В течение ночи удалось добраться еще до двух шлюпок.

Уже в водянистом сером рассвете нашли еще одну шлюпку, в полумиле от них; море вокруг было усеяно обломками крушения и головами пока еще живых, но все они казались едва заметными точками в бесконечности океана и неба.

В шлюпках люди были прижаты друг к другу, как скотина в грузовике, что идет на скотобойню; они уже едва шевелились, впадая в летаргию. А те, что оставались в воде, подпрыгивали на волнах в спасательных жилетах, и это выглядело как мрачный танец смерти, потому что ледяная зеленая вода перекатывалась через их головы и отбирала тепло тел, — многие уже выглядели бледными и безжизненными.

— Сядь, женщина!

Сосед Анны очнулся, когда она попыталась встать на банку.

— Ты всех нас опрокинешь в воду, черт побери!

Но Анна не обратила на него внимания.

— Сантэн! — закричала она. — Там где-нибудь есть Сантэн?

Все смотрели на нее непонимающе, и она наконец вспомнила прозвище девушки.

— Солнышко! Het iemand Sunshine gesien? Кто-нибудь видел Солнышко?

На этот раз ее крик вызвал интерес и сочувствие.

— Солнышко! Она с вами?

Вопрос быстро промчался по столпившимся шлюпкам.

— Я ее видел на палубе перед тем, как корабль затонул!

— На ней был спасательный жилет!

— А там ее нет?

— Нет, здесь нет.

— Я видел, как она прыгнула, но потом потерял из вида.

— Ее здесь нет… ни в одной из шлюпок.

Анна упала на свое место. Ее дитя исчезло. Анну охватило отчаяние, и она чувствовала, что задыхается. Посмотрев за борт, она увидела мертвых людей, болтающихся на воде в спасательных жилетах, и с ужасом представила Сантэн, вот так же убитую ледяной водой, и погибшего в ее утробе младенца… и громко застонала вслух.

— Нет, — зашептала она. — Господь не допустит такой жестокости, я в это не верю. И никогда не поверю. — Отрицание придало ей сил и желания выдержать все. — Есть и другие шлюпки, Сантэн наверняка в одной из них. — Она посмотрела на горизонт. — Она жива, и я ее найду.

Небольшое происшествие с поиском пропавшей девушки стряхнуло с людей оцепенение холода и шока. Теперь командиры смогли пересадить их так, чтобы шлюпки не заваливались, пересчитать емкости с питьевой водой и аварийные запасы продуктов, позаботиться о раненых, перерезать канаты, державшие умерших, предоставляя им уплыть вдаль, и назначить гребцов. И наконец взять курс на материк, что находился в сотне миль или более к востоку от них.

Гребцы стали меняться у длинных весел, и шлюпки понемногу начали двигаться по бурной воде, хотя почти каждый завоеванный ими фут расстояния уничтожали встречные волны.

— Все хорошо, парни! — убеждал их с кормы старший офицер. — Продолжайте…

Любые действия могли отогнать отчаяние, их главного врага.

— Давайте споем, а? Кто начнет? Как насчет «Типперери»? Давайте!

— «Долог путь до Типперери, долог путь…»

Но ветер усиливался, море волновалось, и гребцы один за одним сдавались и мрачно бросали весла; песня затихла, и люди просто сидели и ждали. Потом и ощущение ожидания пропало, и теперь они просто сидели. Уже после полудня солнце на несколько минут прорвалось сквозь низкие тучи, и люди подняли к нему лица, но тучи снова скрыли его, и головы поникли, как дикие африканские маргаритки на закате.

А потом на шлюпке рядом с той, в которой сидела Анна, кто-то заговорил уныло, почти без интереса:

— Гляньте, там не корабль?

Какое-то время все молчали, словно люди не сразу могли понять такое невероятное предположение, а потом другой голос воскликнул более живо и энергично:

— Ну да… там корабль!

— Где? Где он?

Теперь уже звучало множество взволнованных голосов.

— Вон там, прямо под самой темной тучей!

— Он далеко, только верхушку видно…

— Это какой-то корабль!

— Корабль!

Мужчины пытались вставать, некоторые сорвали с себя спасательные жилеты и принялись отчаянно размахивать ими, крича во всю силу своих легких.

Анна заморгала и уставилась в ту сторону, куда все показывали. Через мгновение и она рассмотрела крошечный треугольный силуэт, темно-серый, чуть темнее унылого серого неба на горизонте.

Старший офицер над чем-то хлопотал на корме, и вдруг что-то громко зашипело, и в небо взлетел дымный хвост, взорвавшийся наверху россыпью ярких красных звезд: офицер пустил одну из сигнальных ракет, что хранились в рундуке на корме.

— Он нас видит!

— Смотрите! Смотрите! Он меняет курс!

— Это военный корабль… три трубы!

— Смотрите, главная башня треугольная… это крейсер!

— Боже мой, да это же «Несгибаемый»! Я его видел в прошлом году в Скапа-Флоу, на Оркнейских островах!

— Чем бы он ни был, да благословит его Господь! Он нас заметил! О, слава богу, он нас заметил!

Анна поймала себя на том, что одновременно плачет и смеется, прижимая к себе дорожную сумку, которая являлась единственной оставшейся у нее связью с Сантэн.

— Теперь все будет в порядке, детка! — пообещала она. — Скоро Анна тебя найдет. Тебе незачем больше тревожиться, Анна придет за тобой!

А огромная серая тень военного корабля уже быстро приближалась к ним, рассекая волны острым, как боевой топор, носом.

Анна стояла у поручней военного крейсера «Несгибаемый» вместе с группой спасенных со шлюпок и наблюдала, как гигантская гора с плоской вершиной постепенно вырастает из океана на юге.

С такого расстояния пропорции этой горы выглядели столь безупречными, плато на ее вершине было так точно срезано, а крутые склоны так искусно сточены, что ее вполне мог бы высечь из камня божественный Микеланджело.

Мужчины вокруг Анны возбужденно болтали, вися на поручнях и показывая на знакомые места, которые становились все более видимыми по мере быстрого хода корабля. Для большинства из них это было возвращением домой, хотя они уже много раз отчаивались и не надеялись сюда вернуться, и их облегчение и радость казались трогательно детскими.

Анна их радости не разделяла. Вид суши пробуждал в ней только разъедающее нетерпение, и она уже не в силах была его выносить. Скорость корабля под ее ногами ощущалась ничтожной — Анне казалось, что судно ползет, как улитка; каждая минута, проведенная в океане, была для нее пустой тратой времени, потому что лишь оттягивала тот момент, когда она могла наконец начать поиски, которые за недолгое прошедшее время стали главной движущей силой ее существования.

Анну раздражала игра моря и стихий, разворачивавшаяся перед ней, — ее не интересовало, как ветер, свободно пронесшийся над Атлантикой, не встречая помех, вдруг сталкивался с сопротивлением гигантской горы и, как дикая лошадь, впервые почувствовавшая удила, вставал на дыбы и бешено колотился о склоны.

На глазах Анны плотные белые облака набухали над широкой и плоской вершиной горы, вскипали и начинали сползать по сторонам медленным вязким потоком, опускаясь к утесам, а когда мужчины вокруг изумлялись, Анна испытывала только нестерпимое желание почувствовать землю под ногами и повернуть эти ноги на север, чтобы начать поиски.

А злобный ветер, развернувшись у подножия утесов, возвращался в море и превращал безмятежную синеву сначала в мрачный металл, а потом в пенистое безумие. Когда «Несгибаемый» обходил гору, подбираясь к узкому проходу между Столовой бухтой и островом Роббен, юго-восточный воздушный поток бил по нему, как деревянный молот, и даже такой огромный корабль вынужден был выказывать ему уважение и крениться под напором ветра.

За долгое время мореходства немало больших кораблей подходили к этой горе лишь для того, чтобы их снова унесло в море с порванными снастями, и они потом много дней, а то и недель, не видели суши; но «Несгибаемый», осознавая свою силу, прошел через волнолом, и его встретили маленькие, хлопотливые паровые буксиры. Корабль нежно коснулся причала, и стоявшая там толпа замахала руками, женщины придерживали взлетавшие на ветру юбки, а мужчины срывали с голов шляпы; на палубе крейсера заиграл военный оркестр, и сквозь резкий вой ветра понеслись звуки «Правь, Британия».

Как только был спущен трап, по нему быстро поднялись несколько человек — портовые чиновники и военно-морские офицеры в тропических белых с золотом мундирах, а с ними несколько явно важных гражданских.

Теперь вопреки обыкновению Анна ощутила некоторое любопытство, всматриваясь в белые здания города, разбросанные у подножий высоких серых утесов.

— Африка, — пробормотала она. — Так из-за нее вся эта суета? Хотелось бы понять, что именно Сантэн…

Как только она подумала о девушке, все остальное тут же вылетело из ее головы; хотя Анна по-прежнему смотрела на берег, она не видела и не слышала ничего, пока легкое прикосновение к плечу не вернуло ее к реальности.

Один из корабельных мичманов, даже в белоснежном тропическом мундире неловкий, как подросток, робко отсалютовал ей.

— Мэм, вас ждет посетитель в офицерской кают-компании.

Когда стало ясно, что Анна его не понимает, он просто кивнул, предлагая ей следовать за ним.

У двери кают-компании мичман отступил в сторону, пропуская Анну. Она остановилась у входа и подозрительно огляделась, прижимая к себе дорожную сумку как щит. Посетители и офицеры уже вовсю угощались джином с тоником из корабельных запасов, но адъютант капитана заметил Анну.

— А, вот и вы. Это та самая женщина. — Он выдернул из группы гражданских одного человека и подвел к Анне.

Анна внимательно осмотрела его. Мужчина обладал стройной мальчишеской фигурой, одет был в отлично сшитый синевато-серый костюм-тройку из дорогой ткани.

— Мевроу Сток? — спросил он почти робко.

Анна с удивлением поняла, что это далеко не мальчик, что он, пожалуй, лет на двадцать старше ее самой.

— Анна Сток? — повторил он.

Его волосы начали редеть по обе стороны над высоким гладким лбом ученого, но им было позволено расти пушистыми прядями сзади и падать на плечи.

«Нам бы поработать над вами ножницами», — подумала она, а вслух сказала:

— Ja, я Анна Сток.

Он заговорил на африкаансе, который Анна легко понимала.

— Приятная встреча — aangename kennis[30]… Я полковник Гаррик Кортни, и я огорчен — как, должно быть, и вы — нашей ужасной потерей.

В первые мгновения Анна не поняла, о чем он говорит. Вместо этого она внимательнее присмотрелась к нему — и увидела, что с его нестриженых волос сыпется на плечи дорогого костюма перхоть. На жилете не хватало пуговицы, которая свободно болталась на нитке. На шелковом галстуке красовалось жирное пятно, а носок одного из ботинок был ободран.

«Холостяк», — решила Анна.

Несмотря на умные глаза и чувственные мягкие губы, в мужчине проглядывало что-то детское и ранимое, и Анна ощутила, как в ней шевельнулся материнский инстинкт.

Он подошел немного ближе, и его неловкие движения напомнили Анне о том, что генерал Кортни рассказывал Сантэн и ей: что Гаррик Кортни в детстве потерял одну ногу из-за несчастного случая на охоте.

— Гибель моего единственного сына в бою… — Гаррик понизил голос, и выражения его глаз достало для того, чтобы смягчить настороженность Анны. — А новую потерю почти невозможно вынести… Я потерял не только сына, но и дочь и внука — до того, как смог хотя бы познакомиться с ними…

Теперь Анна наконец разобралась, о чем он говорит, и ее лицо вспыхнуло такой яростью, что Гаррик инстинктивно отпрянул.

— Не смейте так говорить! — Она шагнула вслед за отступившим Кортни, напирая на него так, что их лица почти соприкоснулись. — Никогда не смейте такое повторять!

— Мадам… — растерялся Гарри. — Простите, я не понимаю… Я вас чем-то обидел?

— Сантэн не погибла, и не смейте говорить так, словно это случилось! Ясно?

— Вы хотите сказать, что жена Майкла жива?

— Да, Сантэн жива! Конечно, она жива!

— Но где она?

Поблекшие голубые глаза Гарри медленно ожили.

— А вот это мы и должны выяснить, — решительно заявила ему Анна. — Мы должны найти ее — вы и я!

Гарри Кортни снимал номер в отеле «Маунт-Нельсон» над центром Кейптауна.

Конечно, ничего другого и не мог выбрать джентльмен, посещающий мыс Доброй Надежды. В гостевой книге этого отеля красовались имена знаменитостей: сенаторов и исследователей, алмазных королей и известных охотников, принцев и адмиралов, — все они предпочитали этот отель в качестве своего временного дома.

Братья Кортни, Гарри и Шон, всегда занимали один и тот же угловой номер верхнего этажа. Из него с одной стороны открывался вид на сады, основанные еще губернаторами Голландской Ост-Индской компании, и на воды Столовой бухты и затянутые дымкой голубые горы за ним, а с другой стороны бастионы серых скал подходили к отелю так близко, что скрывали половину неба.

Но эти легендарные пейзажи ни на мгновение не отвлекли Анну. Она быстро оглядела гостиную, потом положила свою сумку в середину стола и стала рыться в ней. Найдя серебряную рамку, она показала ее Гарри, который нерешительно топтался за ее спиной.

— Бог мой… да это Майкл!

Он взял рамку из рук Анны и жадно всмотрелся в фотографию двадцать первой эскадрильи, сделанную всего несколько месяцев назад.

— Трудно поверить… — Гарри умолк и нервно сглотнул, прежде чем продолжить: — А вы позволите мне сделать с нее копию для меня?

Анна кивнула, и Гарри сосредоточился на второй половине складной рамки, где были вставлены два снимка.

— Это Сентайн?

Он произнес имя на английский лад.

— Это ее мать. — Анна коснулась второго фото. — А это Сантэн. — Она поправила его произношение.

— Они так похожи… — Гарри повернул фото к свету. — Мать более миловидна, но дочь… Сантэн… у нее больше характера.

Анна снова кивнула:

— Теперь вы понимаете, что она не могла погибнуть, она не сдается так легко. — Ее голос стал резче. — Но мы напрасно теряем время. Нам нужна карта.

Портье постучал в дверь через несколько минут после звонка Гарри, и они расстелили на столе принесенную им карту.

— Я этих штук не понимаю, — сообщила Анна. — Покажите мне, где нас торпедировали.

Гарри знал положение «Несгибаемого», сообщенное ему штурманом, и показал Анне нужное место на карте.

— Вот видите? — победоносно воскликнула Анна. — Тут всего несколько сантиметров от берега! — Она обвела контур Африки пальцем. — Так близко, очень близко…

— Это сотня миль… а может, и больше.

— Вы всегда такой жалкий? — рявкнула Анна. — Мне говорили, что течение там идет к суше и ветер всегда дует очень сильно в сторону земли… В любом случае, я ведь знаю мою малышку.

— Течение со скоростью четыре узла, плюс ветер… — Гарри быстро сделал подсчет. — Да, это возможно. Но понадобится много дней.

Гарри уже был доволен собой. Ему нравилась абсолютная уверенность этой женщины. Всю жизнь он являлся жертвой собственных сомнений и нерешительности и не мог припомнить такого случая, когда ощущал бы уверенность хоть в чем-нибудь, — а его новая знакомая, похоже, была уверена во всем.

— Значит, если ветер и вода ее подталкивали, где она вышла на берег? — требовательно спросила Анна. — Покажите!

Гарри отметил нужную точку карандашом:

— Я бы сказал… примерно здесь!

— А! — Анна прижала к карте толстый крепкий палец и улыбнулась.

Когда она улыбалась, она становилась немного похожей на Чаку, огромного злого мастифа Гарри, и Гарри улыбнулся в ответ.

— А, вот как! А вам эти места знакомы?

— Ну, я немного о них знаю. Я бывал там с Ботой и Сматсом в четырнадцатом году как специальный корреспондент «Таймс». Мы высадились в Уолфиш-бэй, Китовом заливе…

— Хорошо! Хорошо! — оборвала его Анна. — Значит, тут проблемы нет. Мы отправимся туда и найдем Сантэн, так? Когда мы можем выехать, завтра?

— Это не так-то просто! — Гарри был захвачен врасплох. — Видите ли, это одна из самых суровых в мире пустынь…

Улыбка Анны растаяла.

— Вы всегда находите проблемы, — зловеще произнесла она. — Вам всегда хочется поболтать, вместо того чтобы действовать, а пока вы болтаете, что́ происходит с Сантэн, а? Мы должны поехать немедленно!

Гарри благоговейно уставился на нее. Казалось, она уже отлично его знала. Она поняла, что он мечтатель и романтик, предпочитающий жить воображением, вместе с героями своих книг, а не в реальном суровом мире, который так его пугал.

— Вот только теперь времени для вашей болтовни не осталось. Нужно делать дело. Сначала мы должны составить список, а потом действовать по нему. Начинаем. Что первое?

Никто и никогда вот так не разговаривал с Гарри с самого его детства. С учетом его воинского звания и креста Виктории, его унаследованного состояния, его научных работ по истории и его репутации философа, мир относился к нему с уважением, как к мудрецу. Гарри знал, что на самом деле ничего подобного не заслужил, это смущало его, и он еще глубже погружался в свой воображаемый мир.

— А пока вы составляете список, снимайте жилет.

— Мадам?

Кортни был явно потрясен.

— Я не мадам, я Анна. Давайте мне жилет, на нем пуговица оторвалась.

Гарри молча повиновался.

— Первое…

Гарри, оставшись в одной рубашке, начал писать на листке из отельного блокнота.

— Первое — дать телеграмму военному губернатору в Виндхуке. Нам понадобится его разрешение, там сплошь закрытые военные зоны. Нам потребуется его содействие, он сможет организовать снабжение продовольствием и водой.

Теперь, когда Гарри вынудили действовать, он работал быстро. Анна села напротив него, пришивая пуговицу сильными умелыми пальцами.

— Какое продовольствие? Вам нужен для этого второй список.

— Разумеется…

Гарри выдернул из блокнота второй листок и положил перед собой.

— Ну вот! — Анна перекусила нитку и вернула ему жилет. — Теперь можете надеть.

— Да, мевроу, — смиренно ответил Гарри.

Но он и припомнить не мог, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо.

Уже после полуночи, когда Гарри в халате вышел на маленький балкон в своей спальне, чтобы наконец-то вдохнуть свежего ночного воздуха, и когда он мысленно обозрел дневные события, к нему вернулось ощущение бодрости.

Они с Анной продемонстрировали чудеса трудоспособности. Они уже получили ответ от военного губернатора в Виндхуке. Как всегда, имя Кортни вызвало искреннее желание содействовать. Им с Анной зарезервировали места на пассажирском поезде, который должен был отправиться в полдень следующего дня и доставить их за Оранжевую реку и через пустыни Намакваленд и Бушманленд, — от Виндхука ехать предстояло четыре дня.

Они даже справились с главной частью снаряжения для экспедиции. Гарри переговорил по телефону, инструменту, на который он обычно смотрел с мрачным опасением, с владельцем сети универмагов «Штуттафорд». Все нужное ему будет упаковано в деревянные ящики, на каждый наклеят подробный список содержимого и доставят на железнодорожный вокзал к следующему полудню. Мистер Штуттафорд лично заверил Гарри, что все будет готово вовремя, и отправил в отель «Нельсон» один из своих автофургонов с набором одежды для сафари для Гарри и Анны.

Анна отвергла большую часть предложенных мистером Штуттафордом вещей, сочтя их либо слишком дорогими, либо слишком фривольными — «Я вам не какая-нибудь вертихвостка!», — и выбрала только длинную плотную юбку из набивного ситца и тяжелые ботинки на шнуровке с подбитыми гвоздями подошвами, а еще фланелевое белье и — только по настоянию Гарри («Африканское солнце — настоящий убийца!») — пробковый тропический шлем с зеленой накидкой для шеи.

Гарри устроил перевод трех тысяч фунтов в Стандард-банк в Виндхуке для покрытия полных расходов на экспедицию. Все было сделано быстро, решительно и эффективно.

Гарри затянулся сигарой и швырнул окурок через перила балкона, а потом вернулся в спальню. Бросив халат на стул, забрался под белые простыни, хрустящие, как листья латука, и выключил прикроватную лампу. В тот же миг все его вечные опасения и сомнения в себе выплыли из темноты.

— Это безумие, — прошептал он.

Перед его взглядом снова возникли те страшные пустыни, бесконечные плоскости, мерцающие в ослепительной жаре. Тысячи миль побережья, омываемого течением настолько холодным, что даже сильный мужчина не смог бы выдержать в этих водах больше нескольких часов, до того как его убила бы гипотермия.

А они намеревались искать там юную девушку нежного воспитания, беременную девушку, которую в последний раз видели в тот момент, когда она прыгала с высокой палубы торпедированного лайнера в ледяную темную воду в сотнях миль от этих диких берегов. Какие у них шансы найти ее? Гарри поморщился, даже не пытаясь подсчитать их.

— Безумие, — горестно повторил он.

Ему вдруг захотелось, чтобы Анна оказалась здесь и поддержала его. Он еще пытался найти предлог для того, чтобы позвать ее из маленькой спальни в конце коридора, когда его одолел сон.

Сантэн понимала, что тонет. Она так глубоко ушла под воду, что ее легкие сжались под давлением. В голове звучал чудовищный грохот тонущего корабля, в ушах трещало и свистело…

Она понимала, что обречена, но боролась изо всех сил и со всей решительностью, колотя ногами и цепляясь за жизнь, сопротивляясь холодной свинцовой массе, жгучей агонии собственных легких, необходимости вздохнуть… Водоворот вызвал у нее головокружение, она уже не понимала, где верх и где низ, но продолжала барахтаться, зная, что будет сражаться ради жизни своего малыша.

Потом она вдруг почувствовала, что давление воды на ее ребра ослабело, а легкие слегка расправляются в груди, и ток воздуха из уходящего на дно судна подхватывает ее, словно искру костра, и выбрасывает на поверхность с такой силой, что в ушах возникла острая боль, а спасательный жилет врезался в подмышки…

Она вырвалась из волн, и ее тут же подбросило высоко вверх фонтаном бьющего из корпуса воздуха. Она попыталась вздохнуть, но набрала воды в измученные легкие и закашлялась пока не выплюнула всю воду; потом ей даже показалось, что морской воздух слишком крепок для нее, он обжег огнем, и она опять задохнулась и закашлялась, как астматик.

Наконец она совладала с собственным дыханием, но на нее вдруг из темноты навалились волны, перекатываясь через ее голову, и снова она задыхалась, так что ей пришлось приспособить вздохи к ритму океана. Между волнами Сантэн попыталась оценить свое состояние и решила, что не пострадала. Ни одна из костей не казалась сломанной или треснувшей, несмотря на ужасающий прыжок с поручней корабля и оглушительный удар о воду, твердую, как булыжная мостовая. Сантэн по-прежнему владела руками, ногами и чувствами, но потом заметила, как холод пробирается сквозь ее одежду, проникая в тело и кровь.

«Я должна выбраться из воды, — сообразила она. — В одну из спасательных шлюпок».

Уже не в первый раз она прислушалась к шуму вокруг, но поначалу слышала только вой ветра и плеск увенчанных белой пеной волн. А потом едва-едва различила бормотание человеческих голосов, похожее на сорочий гомон, треск и крики; девушка открыла рот и стала звать на помощь, но в лицо ей ударила волна — Сантэн хлебнула воды, задохнулась и закашлялась.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя; но как только ее легкие очистились, она решительно поплыла в ту сторону, откуда доносились голоса, не тратя больше сил понапрасну и не пытаясь до кого-то докричаться. Тяжелый спасательный жилет тормозил ее, волны поднимали ее и бросали вниз, но Сантэн продолжала плыть.

«Я должна выбраться из воды, — твердила она себе. — Холод — убийца… я должна добраться до какой-нибудь лодки…»

Она еще несколько раз взмахнула руками — и ударилась обо что-то твердое с такой силой, что ободрала костяшки пальцев. Тем не менее, она немедленно ухватилась за это. Предмет оказался большим, выше ее головы; Сантэн не могла найти на нем ничего такого, за что можно было бы основательно держаться, и в панике поняла, что уже слишком устала, чтобы подтянуться наверх. Она стала перебирать руками вдоль этого обломка кораблекрушения, ища что-нибудь вроде ручки.

«Небольшой…»

В темноте она оценила, что предмет не длиннее двенадцати футов, а в ширину составляет примерно половину этого расстояния; поняла, что он деревянный, но гладкий, покрашен масляной краской, и один его конец обломан, поэтому она оцарапала руку. Сантэн почувствовала, как царапину стало щипать, но холод приглушил боль.

Один конец обломка высоко торчал из воды, а другой ушел под поверхность, и Сантэн вползла на него животом.

Девушка тут же почувствовала, как ненадежна эта конструкция. Хотя Сантэн лишь наполовину поднялась на деревянное нечто и ее тело ниже талии все еще болталось в воде, обломок тут же опасно накренился в ее сторону. Сразу раздался хриплый возглас:

— Поосторожнее, чертов дурак… ты же нас перевернешь!

Кто-то уже нашел этот плот раньше Сантэн.

— Простите, — выдохнула она. — Я не знала…

— Ничего, парнишка. Ты просто поосторожнее.

Мужчина на плоту по голосу принял Сантэн за одного из корабельных мальчишек.

— Давай-ка мне руку!

Сантэн замахала рукой в темноте и нашла чьи-то протянутые к ней пальцы. Она вцепилась в них.

— Полегче, полегче…

Сантэн дергала ногами, пока мужчина втаскивал ее по покатому, скользкому от краски обломку, а потом свободной рукой нащупала, за что уцепиться. Она лежала на животе на прыгающей на волнах, ненадежной плоскости, и вдруг ощутила себя настолько слабой и дрожащей, что не смогла даже поднять голову.

Но она выбралась из убийственной воды.

— Ты как, сынок, в порядке?

Спаситель Сантэн лежал рядом, голова к голове.

— В порядке…

Она почувствовала его руку на своей спине.

— Надел жилет, молодец… Используй бечевки, привяжи себя к этой распорке… вот, давай покажу…

Он зацепил шнурки спасательного жилета Сантэн за какой-то выступ впереди.

— Я сделал скользящий узел. Если перевернемся, просто дерни вот за этот конец, ясно?

— Да… спасибо. Огромное вам спасибо…

— Прибереги это на потом, парень.

Мужчина рядом с Сантэн опустил голову на руки; они лежали так, дрожа от холода, мокрые, и волны несли их невесть куда сквозь ночь на хрупком, ненадежном суденышке.

Не разговаривая, не в состоянии даже видеть смутные очертания друг друга в темноте, они быстро научились балансировать на плоте, координируя легкие движения тел. Ветер усиливался, но, хотя море вокруг бушевало, им удавалось удерживать плот так, что один его конец постоянно выступал из воды, и лишь время от времени через них перекатывались волны.

Через какое-то время Сантэн заснула от изнеможения, и это был сон такой глубокий, что больше походил на обморок. Проснулась она уже при дневном свете, приглушенном и сером, в мире яростных серых вод и низко нависших серых туч. Ее товарищ по плоту сидел на корточках на наклонной опасной плоскости и наблюдал за ней.

— Мисс Солнышко… — заговорил он, как только Сантэн пошевелилась и открыла глаза. — А я и не понял, что это вы, когда вы сюда залезли ночью.

Она быстро села, и крошечный плот тут же нырнул и опасно закачался под ними.

— Осторожнее, милая, это наш единственный билет.

Он протянул жилистую руку, чтобы придержать Сантэн. На его предплечье виднелась татуировка, изображавшая русалку.

— Меня зовут Эрни, мисс. Старший матрос Эрни Симпсон. Конечно, я вас хорошо знаю. Все на борту знают мисс Солнышко.

Матрос был худым и пожилым, его жидкие седые волосы прилипли ко лбу; лицо сморщилось, как сушеный чернослив, но, хотя зубы у него были желтыми и кривыми, улыбка была доброй.

— А что случилось с остальными, Эрни?

Сантэн быстро огляделась по сторонам, и весь ужас ситуации снова нахлынул на нее.

— Отправились к Дэви Джонсу, большинство из них.

— Дэви Джонс… кто это?

— Утонули, я хотел сказать. Чтоб тот ганс, который это сделал, сгнил заживо!

Ночь скрывала от Сантэн подлинные масштабы беды. А теперь перед ней предстала реальность, которая оказалась во много раз страшнее воображения. Когда плотик падал между волнами, они погружались в холодные водяные каньоны, а взлетая на гребень, видели пустынный морской простор — такой огромный, что Сантэн сжималась на крохотной деревянной плоскости. Вокруг не было ничего, кроме воды и неба, — ни спасательных шлюпок, ни хотя бы чаек.

— Мы совсем одни, — прошептала она. — Tous seuls…

— Взбодритесь, милая! Мы еще брыкаемся, а только это и идет в счет.

Эрни занимался делом, пока Сантэн спала. Она увидела, что матрос умудрился выловить из моря вокруг них несколько разного рода обломков и предметов. Среди них оказался и большой кусок просмоленного брезента, тащившийся теперь за плотом, и по его краю плыли продетые в отверстия короткие обрывки конопляной веревки. Брезент напоминал некоего чудовищного осьминога с безвольными щупальцами.

— Это брезент, которым накрывают спасательные шлюпки, — пояснил Эрни, заметив ее интерес. — А тут вот разные куски дерева и разная фигня… прошу прощения, мисс… не думал, что это может когда-нибудь пригодиться.

Он закрепил свои находки кусками веревки от шлюпочного чехла; даже объясняя все девушке, он продолжал действовать ободранными, онемевшими от холода пальцами, сращивая короткие обрывки веревки в одну длинную.

— Так хочется пить… — прошептала Сантэн.

Соль обжигала ей рот, губы казались горячими и распухшими.

— Думайте о чем-нибудь другом, — посоветовал Эрни. — Вот, можете этим заняться. Умеете сращивать?

Сантэн покачала головой. Эрни и не думал сдаваться, и она, будучи француженкой, уже симпатизировала ему.

— Это легко, попробуйте! Я вам покажу. Смотрите!

У Эрни имелся складной нож, привязанный к поясу, и он пользовался концом лезвия, чтобы разделять конопляные пряди.

— Одну к одной, как будто змея заползает в норку. Видите?

Сантэн быстро разобралась, что к чему. Работа помогала занять ум и отвлечься от мыслей об их ужасающем положении.

— А вы знаете, где мы сейчас находимся, Эрни?

— Я не навигатор, мисс Солнышко, но мы к западу от берега Африки… а как далеко — я понятия не имею, но Африка где-то вон там.

— Вчера в полдень мы были в ста десяти милях от берега.

— Уверен, так и есть, — кивнул Эрни. — Но я знаю только то, что течение нам на руку, и ветер тоже… — Он посмотрел на небо. — Если бы только мы могли использовать этот ветер…

— У вас есть какой-то план, Эрни?

— Ну, план всегда есть, мисс… но, должен признать, не всегда хороший. — Он усмехнулся. — Давайте сначала с канатом закончим.

Когда они получили цельную длинную веревку в двадцать футов длиной, Энди подал Сантэн свой нож.

— Привяжите его на талии, милая. Это тоже билет. Мы ведь не хотим уронить его в воду, да?

Он соскользнул с плота и по-собачьи поплыл к волочащимся за ними обломкам. Под его руководством они вместе подтащили ближе два куска деревянного бруса и закрепили их конопляной веревкой.

— Выносные опоры, — пояснил Эрни, выплевывая морскую воду. — Я этой штуке научился у черномазых на Гавайях.

Плотик удивительным образом выровнялся, и Эрни заполз на него.

— Теперь мы можем подумать о том, как наладить что-нибудь вроде паруса.

После четырех неудачных попыток они сумели установить временную мачту и соорудить парус из лодочного чехла.

— Наверное, нам не выиграть кубок Америки, но мы двигаемся! Посмотрите на наш след, мисс Солнышко!

Они действительно оставляли за собой вялую блестящую волну, и Эрни тщательно выровнял их крошечный парус.

— Не меньше двух узлов! — оценил он. — Неплохо сделано, мисс Солнышко! Вы умеете работать в команде. В одиночку мне бы не справиться.

Он устроился на корме плота, направляя его обломком древесины, как румпелем.

— А теперь вы отдохните, милая, будем держать вахту по очереди.

Весь остаток дня ветер налетал на них резкими порывами, их неуклюжая мачта дважды падала за борт. И каждый раз Эрни приходилось вытаскивать из воды тяжелую опору и мокрый брезент, а потом снова все устанавливать на место, пока Сантэн дрожала от усталости.

К ночи ветер успокоился и теперь дул с юго-запада ровно и мягко. Тучи разошлись, засверкали звезды.

— У меня уже просто сил не осталось. Вам придется встать у руля, мисс Солнышко.

Эрни показал Сантэн, как поворачивать «руль», и плот уныло отозвался на движение.

— Вон та красная звезда, это Антарес, с двумя маленькими белыми звездочками по бокам — совсем как моряк на берегу с двумя подружками по обе руки, прошу прощения, мисс Солнышко; просто вы должны держать направление на Антарес, и все будет в порядке.

Старый моряк свернулся у ног Сантэн, как добродушный пес, а Сантэн съежилась на корме плотика, зажимая под мышкой грубый конец деревяшки. Волны утихли вместе с резким ветром, и ей казалось, что плот стал двигаться быстрее. Глядя назад, она видела зеленый светящийся след. И наблюдала за красным гигантом Антаресом и двумя его спутницами, сиявшими на черном бархате неба. Снова оставшись одна, все так же мучаясь страхом, она подумала об Анне:

«Милая моя Анна, где ты? Жива ли еще? Успела ли ты на одну из шлюпок или тоже цепляешься за какой-нибудь обломок, ожидая милости от моря?»

На девушку нахлынула столь сильная тоска по старой няне, что это грозило вновь превратить Сантэн в ребенка; она почувствовала, как детские слезы обжигают ей глаза, и красный свет Антареса расплылся и умножился перед ней. Сантэн хотелось забраться на колени Анны и прижаться лицом к ее теплой, пахнущей мылом обширной груди. Вся ее решительность и готовность к борьбе стали таять, и Сантэн подумала, как просто было бы лечь рядом с Эрни и оставить все попытки…

Она громко всхлипнула.

Звук собственного рыдания испугал ее, и тут же Сантэн разозлилась на себя и на собственную слабость. Она смахнула слезы большим пальцем, ощутив хруст соляных кристаллов на собственных ресницах. Ее гнев усилился, и перевела его она усилием воли с самой себя на судьбу, так жестоко обошедшуюся с ней.

— Почему? — резко спросила она у огромной красной звезды. — Что я такого сделала, из-за чего ты выбрал именно меня? Ты меня наказываешь? Майкл, потом мой отец, Нюаж и Анна… все, кого я любила! Почему ты так поступаешь со мной?

Она умолкла, испуганная тем, как близко подошла к богохульству. Согнувшись, она прижала свободную руку к животу и содрогнулась от холода. Сантэн пыталась поймать какие-то признаки жизни в своем теле, какое-то набухание, комочек, движение, но разочаровалась, и гнев вернулся к ней в полной силе, а вместе с ним — яростный вызов.

— Я клянусь! Насколько безжалостно будет меня трепать — настолько же сильно я буду сражаться за жизнь. Ты, Бог ты или дьявол, обрушил все это на меня. И потому я клянусь Тебе. Я выдержу, и мой сын выдержит вместе со мной!

Сантэн говорила бессвязно, почти бредила. Она это осознавала, но ей было все равно. Она встала на колени и погрозила кулаком красной звезде.

— Давай! — крикнула она. — Делай что хочешь, и пусть будет что будет!

Если она ожидала раската грома и удара молнии, то не дождалась, услышав только свист ветра в примитивной мачте и обрывке брезента да бульканье воды за кормой плота…

Сантэн села на корточки и крепче прижала руль, мрачно направляя плот на восток.

С первыми лучами над головой Сантэн пролетела какая-то птица. Это была маленькая морская птичка, темная, синевато-серая, с легкими белыми отметинами над глазами-бусинками, ее крылья были изящными, прекрасными, а крик звучал мягко и одиноко.

— Проснись, Эрни! — заволновалась Сантэн.

Ее распухшие губы лопнули от усилия, и капли крови поползли на подбородок. Во рту у Сантэн было сухо и пушисто, словно она держала в зубах старую кроличью шкурку, а ее жажда превратилась в нечто яркое, обжигающее.

Эрни с трудом поднялся и огляделся, еще плохо соображая. Он как будто усох и уменьшился за ночь, а его побелевшие губы шелушились от соли.

— Смотри, Эрни, птица! — пробормотала Сантэн кровоточащими губами.

— Птица, — повторил Эрни, глядя вверх. — Земля близко.

Птица повернула и умчалась, держась низко над водой; ее силуэт быстро пропал из вида на фоне темно-серого моря.

В середине утра Сантэн молча показала вперед; ее рот и губы настолько высохли, что она просто не могла говорить. На поверхности прямо перед плотом плыло нечто темное, спутанное. Оно покачивалось, раскидывая щупальца, словно глубинный монстр.

— Бурая водоросль! — прошептал Эрни. — Морская капуста…

Когда они подошли достаточно близко, он зацепил массу рулем и подтащил тяжелую подушку растений к плоту.

Стебель водоросли был толщиной с мужскую руку и около пяти метров в длину, и на его конце висела густая кисть листьев. Растение явно оторвалось от скал из-за шторма.

Тихонько постанывая от жажды, Эрни отрезал кусок толстого стебля. Под резинистой кожицей пряталась мягкая часть стебля с пустотой в середине. Эрни настрогал ножом немного мякоти и сунул горсть этих стружек в рот Сантэн. Стружки истекали соком. Вкус у растения оказался резким и неприятным, он отдавал йодом и перцем, но Сантэн позволила жидкости просочиться в ее горло и замычала от восторга. Они с Эрни наслаждались соком морской капусты, выплевывая высосанную мякоть. Потом немного передохнули, чувствуя, как в их тела возвращаются силы.

Эрни снова налег на руль и направил плот по ветру. Штормовые тучи ушли, солнце согрело их и высушило одежду. Сначала они подставляли лица его лучам, но вскоре жар стал слишком сильным, и они уже пытались спрятаться от него в крохотном пятне тени от их паруса.

Когда солнце добралось до зенита, они оказались в полной власти зноя, и жара теперь высасывала влагу из их тел. Они выжали из водоросли еще немного сока, но теперь неприятный химический вкус вызвал у Сантэн тошноту, и она поняла, что если ее вырвет — она снова потеряет драгоценную влагу. Высасывать сок морской капусты следовало лишь очень малыми дозами.

Прислонившись спиной к самодельной мачте, Сантэн смотрела на горизонт, на великое кольцо грозной воды, что окружала их; это кольцо нарушалось лишь на востоке, где низко повисли мрачные тучи. Ей понадобился почти час, чтобы осознать: несмотря на ветер, тучи не меняют очертаний. Скорее наоборот, они как бы уплотнялись и понемногу становились выше, сохраняя прежнюю линию рисунка вдоль горизонта…

Теперь Сантэн уже могла рассмотреть крошечные неровности, невысокие возвышенности и низины между ними, которые оставались все теми же, совсем не похожими на облака…

— Эрни, — прошептала она. — Эрни, посмотри на те тучи…

Старый матрос поморгал, а потом медленно поднялся. Из его горла вырвался тихий стон, и Сантэн поняла, что это крик радости.

Она встала рядом с ним и впервые посмотрела на Африканский континент.

* * *

Африка поднималась из моря с дразнящей неспешностью, а потом почти стыдливо закуталась в бархатное покрывало ночи и снова исчезла из вида.

Плот мягко двигался сквозь часы темноты, но ни Сантэн, ни Эрни не спали. Восточный небосклон начал понемногу светлеть, и звезды побледнели, а совсем близко впереди встали огромные пурпурные дюны Намибийской пустыни.

— Как здесь прекрасно! — выдохнула Сантэн.

— Это суровые и опасные земли, мисс, — предостерег ее Эрни.

— Но такие красивые!

Дюны очерчивались лиловыми и фиолетовыми тенями, а когда первые лучи солнца коснулись песчаных вершин, они вспыхнули красным золотом и бронзой.

— Красота — она разная, — проворчал Эрни. — Мне бы зеленые поля старой Англии и все остальное, черт побери, прошу прощения, мисс Солнышко.

Со стороны суши вылетели стаи олушей с желтыми шеями — они мчались достаточно высоко, чтобы их позолотило солнце, а прибой вдоль берега гудел и урчал, как сонное дыхание спящего континента. Ветер, так долго дувший им в спину, теперь почуял землю и закрутился водоворотами. Он опрокинул назад маленький парус, и мачта упала в воду в путанице брезента и веревок.

Сантэн и Эрни испуганно переглянулись. Земля была уже так близко, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой… а им нужно было снова, теряя силы, устанавливать мачту. Ни у одного из них уже не доставало энергии для этого нового испытания.

Эрни наконец встал, молча отвязал от пояса свой складной нож и протянул его Сантэн. Она привязала его к себе, а старый моряк в очередной раз соскользнул с плота и поплыл к верхушке короткой мачты. Сантэн, стоя на коленях, принялась распутывать брезент и канаты. Узлы пропитались водой, и Сантэн пришлось развязывать их с помощью острия ножа.

Она свернула веревки и оглянулась, когда Эрни крикнул:

— Готова, милая?

— Готова!

Сантэн встала, неуверенно покачиваясь на подпрыгивавшем плоту, держа в руках веревку, что тянулась от верхушки мачты, и готовилась помочь Эрни вернуть несчастный кусок дерева на место.

Потом что-то мелькнуло позади головы старого матроса, торчавшей над водой, и Сантэн замерла и вскинула руку, чтобы прикрыть глаза от солнца. Она недоуменно уставилась на странно очерченный предмет. Тот несся над зеленым течением, высотой примерно до пояса человеку, и утренние лучи посверкивали на нем, как на металле. Нет, не как на металле, а как на роскошном темном бархате. Предмет напоминал парус детской лодочки — и Сантэн вдруг с тоской припомнила мальчишек у деревенского пруда, которые по воскресеньям, наряженные в матроски, запускали свои суденышки.

— Что такое, милая?

Эрни заметил, как изменились поза Сантэн и выражение ее лица.

— Не знаю, — ответила она, показывая в сторону предмета. — Что-то странное, плывет к нам… быстро, очень быстро!

Эрни повернул голову:

— Где? Я не вижу…

В это мгновение его приподняло волной.

— Господи, помоги! — пронзительно закричал Эрни и заколотил руками по воде, пытаясь поскорее добраться до плота.

— Что это?

— Помоги залезть! — задохнулся Эрни. — Это же чертова большая акула!

Это слово парализовало Сантэн. Окаменев от ужаса, она уставилась на тварь, которую новая волна подняла выше, и угол света изменился, пронзив воду и очертив акулу.

Хищница была замечательного серовато-синего цвета, испещренного тенями, она была огромной, намного длиннее их крошечного плота, а в спине шире больших бочек с коньяком в подвалах Морт-Ома. Раздвоенный хвост двигался из стороны в сторону, продвигая акулу вперед, ее неудержимо влекло движение человека в воде.

Сантэн пронзительно закричала и отпрянула.

У акулы были кошачьи золотистые глаза с узкими щелями зрачков. Сантэн видела и прорези ноздрей на огромной массивной морде твари.

— Помоги мне! — кричал Эрни.

Он доплыл до плота и теперь пытался взобраться на него. Ногами он взбивал пену на воде, а плот отчаянно раскачивался и наклонялся в его сторону.

Сантэн упала на колени и схватила Эрни за запястье. Отклонившись назад, она потянула его к себе со всей силой своего ужаса. Эрни был уже наполовину на плоту, но его ноги все еще свисали с края.

Акула изогнулась над водой, ее мокрая спина блеснула, а высокий плавник вознесся, как топор палача. Сантэн где-то читала о том, что акула, нападая, переворачивается на спину, поэтому оказалась совершенно не готова к тому, что произошло дальше.

Огромная тварь словно подалась чуть-чуть назад, усмехающаяся щель ее рта раскрылась… Ряды фарфорово-белых клыков один за другим вздыбились, как иглы дикобраза, когда челюсти выдвинулись вперед — и сомкнулись над колотящими по воде ногами Эрни. Сантэн отчетливо услышала скрежет клыков по кости, а потом акула скользнула назад — и Эрни дернулся вслед за ней.

Сантэн изо всех сил вцепилась в его руку, хотя ее уже тащило вперед, она скользила по влажной палубе. Плот резко накренился под их общим весом и от силы напора акулы, державшей ноги Эрни.

Сантэн на мгновение увидела под водой голову твари. Ее глаза смотрели на нее с непостижимой свирепостью, а потом внутренние веки акулы дернулись, словно она сардонически подмигнула, после чего неторопливо, как бревно тикового дерева, перевернулась в воде, усиливая давление челюстей на ноги Эрни.

Сантэн услышала, как сломались кости — со звуком ломающихся зеленых веток. Тело старого моряка высвободилось так внезапно, что плот подпрыгнул и развернулся в противоположном направлении, как обезумевший маятник.

Девушка, все еще державшая руку Эрни, упала назад, таща матроса на плот следом за собой. Он все еще брыкался, но обе его ноги гротескным образом укоротились, оторванные на несколько дюймов ниже колен; культи торчали из оборванных парусиновых штанов. Срезы не были ровными, с них свисали ленты разодранной плоти и клочья кожи, а когда Эрни дергал ногами, кровь била яркими фонтанами.

Эрни перевернулся, сел на качающемся плоту и уставился на обрубки.

— Ох, милостивая Богородица, помоги мне! — стонал он. — Я покойник!

Кровь лилась из артерий, стекая ручейками по белой палубе, падая в море и пачкая воду размытыми коричневыми пятнами. В воде кровь походила на дым.

— Мои ноги! — Эрни схватился за свои раны, и кровь хлынула между его пальцами. — Мои ноги! Это дьявол сожрал мои ноги!

Вода вскипела почти под самым плотом, и темный треугольник плавника разрезал поверхность.

— Она чует кровь! — закричал Эрни. — Она от нас не отстанет, черт побери! Мы покойники!

Акула повернулась на бок, и они увидели ее снежно-белое брюхо и широко разинутую пасть; тварь снова подплыла ближе, мягко взмахивая в прозрачной воде величественным хвостом. Она сунула голову в кровавые облака, и ее пасть раскрылась, наслаждаясь вкусом. Запах и вкус крови взбесили ее, она снова развернулась; вода бурлила и кипела от мощных движений под поверхностью, и на этот раз акула двинулась прямо под плот.

Раздался треск, когда тварь спиной ударила по плоту снизу, и Сантэн упала от силы столкновения. Она вцепилась в плот скрюченными пальцами.

— Она хочет нас перевернуть! — закричал Эрни.

Сантэн никогда не видела такого количества крови. Она и поверить не могла, что в этом тощем старом теле так много крови, которая продолжала хлестать из обрубков ног Эрни.

Акула ушла в сторону и тут же вернулась. Снова последовал тяжелый удар по плоту, и его подбросило вверх. Плот едва не перевернулся вверх дном, но снова упал на воду, подпрыгивая, как пробка.

— Она не отстанет… — слабо всхлипывал Эрни. — Вон она, снова идет…

Огромная серо-синяя голова акулы поднялась над водой, челюсти раскрылись — а потом сомкнулись на краю плота. Длинные белые клыки вонзились в древесину, та захрустела и растрескалась.

Казалось, тварь смотрит прямо на Сантэн, лежавшую на животе и обеими руками цеплявшуюся за планки. В этот момент хищница показалась Сантэн похожей на чудовищного синего борова, фыркающего и грызущего хрупкое дерево маленького плота. Акула снова моргнула — светлые полупрозрачные веки соскользнули на загадочно глядящие черные зрачки, и это было самым отвратительным и пугающим из всего, что видела Сантэн в своей жизни. А потом акула встряхнула головой, не выпуская из челюстей края плота. Сила ее хватки оказалась такова, что плот приподнялся над водой и закачался из стороны в сторону.

— Боже праведный, она нас достанет! — стонал Эрни, с трудом отползая от усмехавшейся морды. — Она не остановится, пока не доберется до нас!

Сантэн стремительно вскочила, балансируя, как акробат, и, схватив толстый деревянный руль, занесла его над головой. Со всей силой она опустила тонкое бревно на свиное рыло акулы. От удара сама Сантэн содрогнулась, но замахнулась еще раз, и еще… Руль опускался на нос акулы с резиновым глухим звуком, потом отскакивал, не оставляя даже царапины на синей шкуре, а акула словно и не чувствовала ничего. Она продолжала дергать плот, мощно раскачивая его, и Сантэн потеряла равновесие и чуть не упала в воду, но мгновенно отползла от края. Стоя на коленях, девушка снова и снова молотила по этой неуязвимой голове, рыдая от усилий при каждом ударе.

Кусок руля отломился, попав в челюсти акуле, и синяя голова в очередной раз ушла в воду, давая Сантэн мгновение передышки.

— Возвращается! — едва слышно воскликнул Эрни. — Возвращается… нет, она не отстанет!

Когда он произнес это, Сантэн поняла, что должна сделать. Она не могла позволить себе даже четко подумать об этом. Но сделать была должна — ради ребенка. Только он и имел значение, сын Майкла.

Эрни полулежал на краю плота, выставив перед собой жутко изуродованные ноги; он полуотвернулся от Сантэн, пытаясь всмотреться в зеленую воду под плотом.

— Приближается! — взвизгнул он.

Его жидкие седые волосы прилипли к черепу, мокрые от морской воды. Бледный череп просвечивал сквозь этот тонкий слой. Под плотом кипела вода, акула разворачивалась для новой атаки, и Сантэн уже видела, как темное тело поднимается из глубины, направляясь к плоту.

Сантэн снова встала. На ее лице застыло выражение боли, глаза наполнились ужасом, когда она крепче сжала в руках тяжелый руль. Акула ударила под днище плота; Сантэн сильно покачнулась, чуть не упав, но удержалась на ногах.

«Он ведь сам сказал, что уже покойник…»

Она старалась набраться мужества.

Подняв руль, она остановила взгляд на голом розовом пятне на затылке Эрни, а потом изо всех размахнулась толстым обломком, как топором.

Она видела, как смялся череп Эрни от ее удара.

— Прости меня, Эрни! — всхлипнула Сантэн, когда старый моряк упал вперед и подкатился к краю плота. — Ты все равно уже умер, а другого способа спасти моего ребенка просто нет!

Хотя затылок Эрни был раздроблен, моряк все же смог повернуть голову и посмотреть на девушку. Его глаза вспыхнули бурей чувств, он попытался заговорить. Его рот открылся, но тут же огонь во взгляде погас, тело вытянулось и ослабело.

Сантэн рыдала, опускаясь на колени рядом с ним.

— Да простит меня Господь, — шептала она. — Но мой малыш должен жить…

Акула развернулась и двинулась обратно, ее спинной плавник стоял над водой выше палубы плота — и Сантэн, глядя на него, осторожно, почти нежно столкнула тело Эрни в воду.

Акула рванулась вперед. Вцепившись в тело челюстями, тварь начала трепать его, как мастиф кость с мясом, и пока она этим занималась, плот ушел дальше. Акула и ее жертва постепенно исчезли из вида, а Сантэн только теперь заметила, что все еще держит обломок руля.

Она начала грести им, подгоняя плот к берегу. С каждым взмахом она рыдала, перед глазами у нее все расплывалось. Сквозь слезы она видела, как груды бурых водорослей покачиваются и танцуют впереди, а за ними вздувался прибой, с шипением падавший на медно-желтый песчаный берег. Сантэн яростно гребла, и течение подхватило плот, помогая ей, приближая к суше. Теперь уже Сантэн сквозь прозрачную зеленую воду видела дно моря, морщинистый рисунок намытого волнами песка.

— Спасибо, Господи… о, спасибо, благодарю Тебя! — всхлипывала она, продолжая работать обломком руля.

А потом плот снова встряхнуло от удара огромного тела снизу.

Сантэн в отчаянии вцепилась в доски плота.

— Она снова вернулась…

Девушка видела, как массивное пятнистое тело проплыло под плотом, резко вырисовываясь на фоне светлого песчаного дна.

— Она никогда не отступит…

Да, Сантэн получила лишь временную передышку. Акула сожрала предложенную ей жертву за несколько минут, а потом, чуя запах крови, которой на плоту оставалось еще в избытке, последовала за Сантэн туда, где вода уже едва доставала до плеч высокому мужчине.

Тварь описала широкий круг, а потом разогналась со стороны моря, чтобы еще раз атаковать плот, и на этот раз удар оказался таким сокрушительным, что плот начал разваливаться. Его доски и планки, которые уже расшатались от сильной качки, разошлись под ногами Сантэн и провалились в воду, и Сантэн коснулась чудовищного существа под плотом… Девушка почувствовала, как грубая шкура скользнула по мягкой коже ее лодыжек, и пронзительно закричала, выбираясь на плот.

Акула неумолимо развернулась, чтобы продолжить нападение, но теперь рыбине пришлось уйти для разгона дальше в море, потому что дно уже заметно поднималось. К счастью, ее предыдущий удар подтолкнул плот ближе к берегу, и огромная тварь на мгновение-другое просто застряла в песке, пытаясь нырнуть под него. Потом, резко взмахнув мощным хвостом, она высвободилась и развернулась на глубину, но ее плавник и широкая синяя спина оставались на виду.

По плоту ударила волна, завершив начатое акулой разрушение, и крохотная плавучая опора превратилась в путаницу досок, брезента и веревок. Сантэн полетела в воду, но сразу, кашляя и отплевываясь, поднялась на ноги.

Она очутилась по грудь в холодном зеленом прибое и сквозь воду, стекавшую по ее лицу, увидела, что акула опять плывет к ней. Сантэн закричала и попыталась пятиться к берегу по наклонному дну, размахивая рулем, который так и не выпустила из рук.

— Убирайся! — визжала она. — Убирайся! Отстань от меня!

Акула ударила ее носом, подбросив в воздух. Сантэн упала на широкую спину твари, и та встала на дыбы, как дикая лошадь. На ощупь акула оказалась холодной, шершавой и невыразимо отвратительной. Сантэн свалилась с нее и тут же получила сильный удар хвостом. Удар вышел скользящим, и Сантэн поняла, что будь он более точным — акула переломала бы ей все ребра.

Но резкие движения акулы взбили донный песок, ослепив ее настолько, что она не видела свою жертву, однако принялась искать ее пастью в мутной воде. Челюсти твари хлопали, как железные ворота под порывами ураганного ветра; Сантэн очутилась в водовороте, ее колотил мечущийся хвост, она налетала на бока акулы…

И все же девушка постепенно нашла дорогу к песчаному склону. Каждый раз, когда ее снова сбивало с ног, она упорно поднималась, задыхаясь и почти ничего не видя, тыча перед собой рулем. Острые клыки вцепились в плотную ткань ее юбки и разорвали ее, и тут же ноги Сантэн освободились. Она с трудом сделала еще несколько шагов, выбравшись из воды по пояс.

В то же самое мгновение прибой отступил от берега, и акула оказалась в ловушке, разом утратив силы вне своей естественной стихии. Она извивалась и билась на песке, беспомощная, как слон в глубокой яме-западне, и Сантэн попятилась от хищницы по колено в уходящей воде, слишком измученная, чтобы развернуться и побежать… и вдруг неким чудесным образом почувствовала под ногами плотный песок над линией прибоя.

Бросив руль, она потащилась по песку к высоким дюнам. Но дойти до них у нее не хватило сил. Она упала животом на песок. Песчинки прилипли к ее лицу и телу, как сахар, и Сантэн лежала на солнце, плача от страха, печали, сожалений и облегчения…

Сантэн понятия не имела, как долго она пролежала вот так, но через какое-то время начала ощущать обжигающий солнечный жар на спине и голых ногах. Она медленно села. И со страхом оглянулась на море, ожидая, что огромная тварь все еще там, однако, похоже, вода снова поднялась и акула ускользнула на глубину. Твари вообще не было видно. Сантэн невольно испустила глубокий вздох и неуверенно встала на ноги.

Ее тело было избито, измучено, оно крайне ослабело; посмотрев вниз, Сантэн увидела, какие следы на ее коже оставило столкновение с акулой: на ее бедрах уже проступили темные синяки. Юбку порвала акула, а туфли Сантэн сбросила перед тем, как прыгнула с палубы корабля, так что теперь на ней не было ничего, кроме мокрой блузы медсестры и шелковых панталон; она была практически голой. Сантэн смутилась и быстро огляделась вокруг. Но еще ни разу в жизни она не находилась так далеко от других людей.

— Никто тут не станет на меня таращиться.

Тем не менее она инстинктивно прикрыла пах ладонями — и тут же снова опустила руки, попутно задев что-то, привязанное к поясу.

Это был складной нож Эрни, висевший на бечевке.

Сантэн взяла его и посмотрела на океан. Стыд и раскаяние вновь нахлынули на нее.

— Я обязана тебе жизнью, — прошептала она, — и жизнью моего сына. О Эрни, как бы мне хотелось, чтобы ты по-прежнему был с нами!

Теперь ее охватило такое чувство одиночества, что она села на песок и закрыла лицо ладонями. И снова ее пробудило солнце. Девушка почувствовала, как начинает покалывать и жечь кожу под его губительными лучами, и сразу же ее начала мучить жажда.

— Нужно как-то укрыться от солнца…

Заставив себя подняться, она уже более внимательно осмотрелась по сторонам.

Она стояла на широкой полосе желтого песка, а впереди простирались гороподобные дюны. Берег был абсолютно пуст. Он тянулся в обе стороны от нее, извиваясь, — тянулся, насколько хватало взгляда; на двадцать или тридцать километров, прикинула Сантэн. Ей это показалось настоящей картиной опустошения: ни камней, ни растительности, ни птицы или зверя, и нигде не скрыться от солнца.

Потом она посмотрела на тот конец пляжа, где выбралась на сушу, и увидела остатки своего плота, плясавшие в прибое. Подавив страх перед акулой, она зашла по колено в воду и вытащила на песок перепутанный парус и куски плота.

С помощью ножа она отрезала кусок брезента и соорудила юбку, закрепив ее на талии обрывком веревки. Потом отрезала еще полосу, чтобы накрыть голову и плечи.

— О, как же хочется пить!

Стоя у воды, она с жадностью всмотрелась в груду бурых водорослей, качавшихся на воде. Ее жажда была сильнее отвращения к соку морской капусты, но ужас перед акулой превосходил все, и Сантэн отвернулась.

Хотя все ее тело болело, а торс, руки и ноги были покрыты синяками, Сантэн понимала, что ей нужно идти, оставалось лишь выбрать направление. Кейптаун лежал на юге. Но ближе, чем он, располагались немецкие города со странными названиями; напрягая память, Сантэн вспомнила их. Свакопмунд и Людериц. Ближайший находился, похоже, в пятистах километрах отсюда.

Пять сотен километров… огромность этого расстояния обрушилась на Сантэн, ее ноги ослабели, и она тяжело опустилась на песок.

— Я не стану думать о том, насколько это далеко! — шепнула она, опомнившись наконец. — Я буду думать только о шаге за шагом.

Она с трудом встала, едва двигаясь от боли во всем теле. И, хромая, пошла вдоль края воды, где песок был влажным и твердым; через небольшое время ее мышцы разогрелись, скованность уменьшилась, и Сантэн смогла прибавить шагу.

— Просто шаг за шагом! — повторила она себе.

Пляж выглядел бесконечным, перед Сантэн тянулся один и тот же вид. Те долгие часы, что она шагала по нему, как будто ничего не изменили, и Сантэн начала уже верить, что идет по беговой дорожке, потому что впереди по-прежнему оставался нетронутый песок, неизменное море справа, высокая стена дюн слева, и надо всем этим — молочно-голубая чаша неба.

— Я иду из никуда в никуда, — шептала она.

Всей душой она жаждала увидеть хоть издали фигуру какого-нибудь человека.

Подошвы ее босых ног начали сильно болеть, и когда Сантэн села, чтобы осмотреть их, она увидела, что кожа размокла от морской воды, а грубый желтый песок стер ее почти до мяса. Обмотав ноги полосками брезента, Сантэн продолжила путь. От жары и напряжения она потела, и жажда стала ее постоянной призрачной спутницей.

Солнце уже было на полпути к западу, когда вдали показался каменистый мыс; из-за того что картина изменилась, Сантэн пошла быстрее. Но вскоре ее шаг опять замедлился, и Сантэн осознала, насколько уже ослабела.

— Я же ничего не ела три дня и не пила сутки…

Каменистый мыс как будто не приближался, и наконец Сантэн пришлось сесть, чтобы передохнуть; почти в то же самое мгновение ее жажда превратилась в ярость.

— Если я не напьюсь достаточно быстро, я не смогу идти дальше, — прошептала она.

Всмотревшись вперед, в нижнюю часть черной скалы, Сантэн недоверчиво выпрямилась; похоже, глаза ее обманывали. Она быстро поморгала и снова присмотрелась.

— Люди? — прошептала она. — Люди!

Спотыкаясь, девушка снова пошла вперед.

Они сидели на камнях; Сантэн видела движения их голов, которые силуэтами обрисовывались на фоне светлого неба; она засмеялась вслух и замахала рукой.

— Их так много… Я что, схожу с ума?

Она попыталась закричать, но испустила лишь жалобный писк.

А когда наступило разочарование, оно оказалось таким огромным, что Сантэн согнулась, как от удара.

— Тюлени… — прошептала она.

Их унылые голоса донеслись до нее вместе с ветром.

Какое-то время ей казалось, что у нее уже нет сил, чтобы двинуться дальше. Но потом она заставила себя переставить одну ногу, вторую — и зашагала к мысу.

Несколько сотен тюленей покрыли скалу, а еще больше качались на волнах, что бились о каменистый выступ, и ветер обдал Сантэн вонью животных. Она приближалась, и тюлени начали отступать в море, самым нелепым и смешным образом плюхаясь в воду; теперь Сантэн уже видела, что среди них много детенышей.

— Если я смогу поймать одного из них…

Она сжала складной нож в правой руке и открыла лезвие.

— Я должна поскорее поесть…

Но тюлени уже встревожились; когда они падали в воду, их неуклюжие тела мгновенно обретали волшебную грацию.

Сантэн побежала, и это ускорило скольжение темных тел со скалы; она находилась еще в сотне ярдов от них. Сдавшись, девушка остановилась, тяжело дыша, наблюдая за тем, как колония сбегает в море.

Потом вдруг среди тюленей начался отчаянный переполох, громким хором зазвучали их испуганные голоса, и Сантэн увидела две темные, гибкие, похожие на волчьи тени, метнувшиеся из-за камней прямо в гущу тюленьих тел. Сантэн поняла, что она своим присутствием отвлекла животных и дала шанс каким-то хищникам предпринять нападение. Она не узнала в них бурых береговых гиен, потому что почти в каждой книге об Африке видела изображения только более крупных и злобных на вид особей.

А эти звери были «прибрежными волками», как называли их голландские поселенцы, — размером с мастифа, с острыми ушами и густой светло-желтой гривой; сейчас шерсть на загривках гиен стояла дыбом от возбуждения. Они безошибочно выбирали самых маленьких и беззащитных тюленят, выхватывали их прямо из-под носа самок и тащили прочь, легко ускользая от попыток мамаш защитить своих отпрысков.

Сантэн снова побежала, и при виде нее самка тюленя отступила и свалилась с черных камней в волны прибоя. Сантэн схватила палку из кучи плавника, принесенного приливом, и рванулась к концу мыса наперерез ближайшей бурой гиене.

Гиену задерживал детеныш, которого она волочила, и Сантэн сумела перерезать ей дорогу. Зверь остановился и опустил голову в угрожающей позе, наблюдая за Сантэн. Тюлененок истекал кровью там, где на его блестящей шкуре сомкнулись клыки гиены, и плакал, как человеческое дитя.

Гиена злобно зарычала, и Сантэн остановилась, глядя на зверя, размахивая своей дубинкой и крича:

— Брось его! Убирайся, зверюга! Брось его!

Она чувствовала, что гиена сбита с толку ее агрессией, и, хотя зверь снова зарычал, он все же попятился на несколько шагов и сжался, защищая свою добычу.

Сантэн старалась испугать зверя, глядя прямо в грозные желтые глаза, крича и размахивая палкой. Гиена внезапно отпустила раненого детеныша и метнулась к Сантэн, оскалив длинные желтые клыки и гортанно рыча. Сантэн инстинктивно поняла, что это решающий момент. Если она побежит, гиена помчится за ней и нападет.

Она прыгнула вперед, навстречу зверю, крича еще громче и изо всех сил размахивая палкой. Гиена явно не ожидала такой реакции. Ее храбрость угасла. Она развернулась и побежала к дергавшемуся тюлененку, вцепилась клыками в шелковистую шкуру на его шее и снова потащила его прочь.

У ног Сантэн оказалась расщелина в камне, наполненная обкатанными водой камнями. Сантэн схватила один из них, размером с крупный апельсин, и швырнула в гиену. Она метила в голову, но тяжелый камень не долетел немного и ударил по лапе зверя. Гиена взвизгнула, уронила детеныша и убежала на трех лапах.

Сантэн поспешила вперед и открыла складной нож. Будучи деревенской девушкой, она не раз помогала Анне и отцу резать и свежевать животных. И теперь она одним быстрым милосердным ударом перерезала горло тюлененку и позволила ему истечь кровью. Гиена кружила неподалеку, рыча и поскуливая, сильно хромая, растерянная и нерешительная.

Сантэн схватила еще несколько камней и бросила в зверя. Один из них ударил гиену сбоку по гривастой голове, гиена опять взвизгнула и отступила шагов на пятьдесят, и лишь потом остановилась и оглянулась на Сантэн с откровенной ненавистью.

Девушка работала быстро. Она делала все так же, как Анна, когда та свежевала овец. Разрезала живот, держа нож под углом, так, чтобы он не пронзил желудок или кишки, рассекла хрящи у ребер…

Окровавленными руками она бросила еще один камень в маячившую поблизости гиену, а потом осторожно подняла желудок тюлененка. Нужда во влаге вызывала в ней жаркую лихорадку, Сантэн уже чувствовала, что обезвоживание угрожает существованию зародыша в ее собственной утробе, и все же ее одолевала тошнота при мысли о том, что она должна сделать.

— Когда я была маленькой, — рассказывала ей как-то Анна, — пастухи всегда так делали, если умирал молочный ягненок.

Сантэн держала маленький желудок тюлененка в окровавленных ладонях. Его стенки были желтоватыми и такими тонкими, что Сантэн казалось, будто она видит сквозь них содержимое. Детеныш явно лежал возле матери до того самого момента, когда на них напала гиена, и жадно сосал. Маленький желудок был тугим от молока, как барабан.

Сантэн судорожно вздохнула, подавляя отвращение, но тут же сказала себе: «Если ты это не выпьешь, ты умрешь к утру, а с тобой умрет и сын Майкла».

Она сделала в стенке желудка маленький надрез, и тут же из него поползла густая масса свернувшегося молока. Сантэн закрыла глаза и прижала губы к надрезу. Она заставила себя высасывать теплое кислое молоко. Ее собственный пустой желудок напрягся, она задохнулась от невольного рвотного позыва, но в конце концов справилась с этим.

Кислое молоко слегка отдавало рыбой, но в целом оказалось не особенно противным. И когда Сантэн заставила себя сделать первый глоток, она подумала, что эта густая жижа чем-то напоминает козий сыр, который делала Анна, сбраживая его сычужным ферментом.

Через какое-то время Сантэн передохнула, отерла рот тыльной стороной ладони. Она буквально ощущала, как жидкость впитывается в иссохшие ткани ее тела, как ее наполняют силы.

Она бросила в гиену еще один камень, а потом выпила остатки густого кислого молока. Затем аккуратно разрезала маленький опустевший желудок и слизнула оставшиеся капли. А пустую оболочку бросила гиене.

— Видишь, я с тобой поделилась, — сказала она рычащему зверю.

После этого Сантэн освежевала тело тюлененка, отрезала голову и плавники, которые тоже бросила гиене. Большой хищник как будто бы смирился. Усевшись шагах в двадцати от Сантэн и насторожив остроконечные уши, гиена смотрела на Сантэн с почти смешным выражением ожидания, надеясь на новые куски.

Сантэн вырезала с тушки столько длинных узких полосок мяса, сколько сумела, и завернула их в брезент, которым прикрывала голову. А потом отошла подальше, и гиена тут же бросилась вперед, чтобы слизнуть упавшую на камни кровь и разгрызть маленький скелет уродливыми челюстями.

На вершине мыса ветер и волны общими усилиями выбили небольшое углубление в невысокой стене известняка, и этим укрытием пользовались задолго до Сантэн. Она нашла на песчаном полу пещеры разбросанные угли и золу давно погасшего костра, а когда порылась в песке, то обнаружила и маленький треугольный кремень, похожий на те, которые они с Анной находили на холме за особняком в Морт-Оме. Когда она смотрела на этот камень, лежавший на ее огрубевшей ладони, девушку охватила тоска по дому; когда же эта тоска стала почти невыносимой, она спрятала кремень в карман блузки и заставила себя повернуться лицом к жестокой реальности, вместо того чтобы бессмысленно оплакивать прошлое.

— Огонь, — сказала Сантэн вслух.

Она стала осматривать старые кусочки древесного угля. Драгоценные полоски мяса она положила на камень у входа в пещеру, чтобы они подсохли на ветру, потом набрала немного плавника.

Сантэн сложила эти обломки дерева рядом с древним костром и постаралась вспомнить все, что когда-либо читала о добывании огня.

— Две палки… тереть их друг о друга, — пробормотала она.

Огонь был естественной человеческой потребностью, и до сих пор он просто присутствовал в жизни Сантэн, так что теперь нехватка тепла и утешения, исходивших от пламени, казалась катастрофической потерей.

Плавник был пропитан влагой и солью. Сантэн выбрала два обломка, не имея ни малейшего представления о нужном ей качестве древесины, и принялась экспериментировать. Она работала, пока ее пальцы не покраснели и не начали болеть, но ей не удалось добыть ни единой искры или хотя бы струйки дыма.

Упав духом, Сантэн прислонилась спиной к дальней стенке каменного укрытия, наблюдая, как солнце опускается в темнеющее море. Девушка содрогнулась от холода, принесенного ветром, и поплотнее закуталась в свою брезентовую шаль; при этом она ощутила, как маленький обломок кремня прижался к ее груди.

Сантэн заметила, какими нежными стали в последнее время ее соски, как начала увеличиваться и надуваться ее грудь, и стала осторожно ее массировать. Мысль о беременности каким-то образом придала ей сил; посмотрев на юг, она увидела особенную звезду Майкла, повисшую над горизонтом, где угрюмый океан сливался с ночным небом.

— Ахернар, — прошептала она. — Майкл…

Когда она произнесла это имя, ее пальцы снова коснулись кремня в нагрудном кармане. Словно именно Майкл преподнес ей этот маленький дар…

Руки Сантэн задрожали от волнения, когда она ударила кремнем по стальному лезвию своего ножа, — и белые искры вспыхнули в темноте каменного укрытия.

Сантэн выдернула несколько ниток с края брезента, смяла их в комок и смешала с тонкими древесными стружками, а затем прямо над ними снова ударила кремнем по стали. Хотя каждая ее попытка вызывала к жизни маленький каскад ярких белых искр, девушке понадобилось немало времени и усилий, чтобы над комком поднялся наконец легкий дымок, и она раздула его в крошечный желтый огонек.

Наконец Сантэн зажарила над углями полоски тюленьего мяса. По вкусу они напоминали одновременно и телятину, и кролика. Сантэн медленно разжевывала каждый кусок, а потом смазала болезненные красные пузыри солнечных ожогов на своей коже тюленьим жиром.

Она отложила оставшиеся полоски жареного мяса на будущее, посильнее разожгла костер, завернулась в брезент и устроилась у стены пещеры, положив рядом дубинку покрепче.

— Нужно помолиться…

Когда девушка начала молитву, с ней рядом словно очутилась Анна, частенько наблюдавшая за Сантэн, когда та в детстве становилась на колени рядом с кроватью, сложив перед собой руки.

— Спасибо тебе, милостивый Господь, за то, что спас меня из моря, спасибо за пищу и питье, которые Ты мне дал, но…

Она сбилась, чувствуя, что с ее губ готово сорваться скорее обвинение, чем благодарность.

И сразу почти наяву услышала голос Анны: «Богохульство!»

Сантэн поспешила закончить молитву.

— И, о Боже, пожалуйста, дай мне силы выдержать новые испытания, которые Ты мне приготовил в будущем, и если можно, дай мне достаточно мудрости, чтобы я смогла понять Твои замыслы и цели, понять, зачем Ты взвалил на меня все это.

Это было самой большой дерзостью, на какую только могла решиться Сантэн, но она не успела придумать подходящее завершение молитвы, потому что заснула.

Когда она открыла глаза, костер превратился в угли, и девушка далеко не сразу поняла, где находится и что ее разбудило. Потом с тошнотворной ясностью ей вспомнилось все сразу, и одновременно она услышала чавканье большого зверя в темноте рядом с пещерой.

Сантэн поспешно положила в костер несколько кусков плавника и раздула огонь. На краю освещенного пространства она увидела крадущуюся тень гиены и только теперь заметила, что жареное мясо тюлененка, которое она вечером так старательно завернула в брезент и положила на камень рядом с костром, исчезло.

Всхлипывая от злости и разочарования, она схватила горящую ветку и швырнула ее в гиену.

— Ты мерзкая вороватая тварь! — закричала она.

Гиена взвыла и умчалась в темноту.

Тюленья колония устроилась на камнях под убежищем Сантэн, купаясь в лучах раннего утреннего солнца, и Сантэн уже ощутила первые позывы голода и жажды.

Она вооружилась двумя камнями, каждый размером с ее кулак, и дубинкой из плавника и поползла между камнями, старательно прячась за ними в попытке добраться до ближайших тюленей. Однако они с лаем ускользнули в воду еще до того, как она одолела половину расстояния, и не выходили на сушу, пока Сантэн оставалась на виду.

Злая и голодная, она вернулась в пещеру. На камне рядом с костром остались застывшие комочки тюленьего жира. Сантэн достала из костра угольки, растерла их в порошок, смешала с жиром на своей ладони, а потом тщательно вымазала смесью нос и щеки, те открытые места, которые накануне обгорели на солнце.

Потом она осмотрела пещеру. У нее имелись нож и кремень, дубинка и брезентовый капюшон, которые составляли все ее имущество, и ей очень не хотелось покидать это убежище. На несколько часов пещера стала ее домом. Сантэн с усилием повернулась и спустилась на берег, чтобы снова пойти на юг, в зловеще однообразную даль.

В ту ночь у нее не было ни пещеры, ни груды плавника, прибитого к каменистому мысу. Не было еды и питья; Сантэн завернулась в брезент и улеглась на твердый песок у подножия дюн. Всю ночь легкий холодный ветер сдувал на нее песок с вершин дюн, так что к рассвету девушка была сплошь покрыта сверкающими хрусткими песчинками. Песок прилип к ее ресницам, волосы стали жесткими от песка и соли. Сантэн так окоченела от холода и ушибов, что ее перетруженные мышцы едва работали и поначалу она хромала, как старуха, опираясь на палку. Но потом мускулы разогрелись, скованность отступила. Однако Сантэн понимала, что слабеет, а солнце поднимается все выше, так что жажда вскоре вызвала молчаливый бунт в ее теле. Губы девушки распухли и потрескались, язык раздулся, слюна стала густой, но Сантэн даже не могла ее сглотнуть.

Она опустилась на колени у края прибоя и ополоснула лицо, намочила брезентовую шаль и всю свою скудную одежду, сопротивляясь искушению глотнуть прохладной, чистой морской воды.

Облегчение оказалось лишь временным. Когда морская вода испарилась с ее кожи, кристаллы соли обожгли губы, а вся кожа натянулась так, что, казалось, готова была лопнуть, и жажда превратилась в навязчивую идею.

В середине дня на гладком влажном песке далеко впереди Сантэн увидела несколько черных подвижных теней и с надеждой прикрыла глаза ладонью от солнца. Но точки превратились в четырех крупных морских чаек с чистыми белыми грудками и черными спинами — птицы из-за чего-то ссорились и дрались друг с другом у самого края воды.

Едва Сантэн приблизилась к ним, чайки расправили крылья и взлетели, оставив на песке предмет спора, слишком тяжелый для них, чтобы его унести.

Это оказалась большая мертвая рыбина, уже хорошенько обклеванная чайками; Сантэн, увидев ее, с новыми силами пробежала последние несколько шагов и упала рядом с рыбиной на колени. Она подняла рыбу обеими руками — но тут же бросила, содрогаясь от тошноты и вытирая руки о брезентовую юбку. Рыба отчаянно воняла, и пальцы Сантэн погрузились в ее мягкую распадающуюся плоть, как в холодный жир.

Сантэн отползла в сторонку и села, обхватив колени руками, глядя на ком воняющей падали и пытаясь подавить жажду.

Ей понадобилась вся ее храбрость, но наконец она вернулась к рыбине и, отвернувшись, оторвала длинную полосу белой плоти со спины рыбы. Отрезав маленький кусочек, она осторожно положила его в рот. Желудок тут же сжался от тошнотворно-сладкого вкуса тухлятины, но Сантэн старательно разжевала рыбу, высасывая из нее вонючий сок, потом выплюнула мякоть и отрезала еще кусочек от полосы…

Ее тошнило от глубины собственного падения так же, как от гнилой рыбы, но она продолжала жевать, заставляя себя проглатывать жидкость, потом немного передохнула.

Постепенно влага укрепила ее. Сантэн почувствовала себя сильнее, достаточно сильной, чтобы идти дальше. Она зашла в море и попыталась смыть с губ и рук рыбную вонь. Но вкус остался во рту, когда она двинулась дальше по краю берега.

Уже перед закатом новая волна слабости накатила на девушку, и она опустилась на песок. Ее лоб вдруг покрылся холодным потом, и резкая боль пронзила живот, заставив Сантэн согнуться пополам. Ее вырвало, и вкус тухлой рыбы заполнил ей рот и нос.

Сантэн впала в отчаяние, видя, как много драгоценной жидкости выплескивается на песок. Ее вырвало еще раз, и одновременно она ощутила позыв опорожниться, у нее явно начинался понос.

— Я отравилась…

Сантэн лежала на песке, содрогаясь в судорогах, все ее тело само собой выбрасывало ядовитые соки. К тому времени, когда приступ закончился, уже стемнело, и Сантэн сняла мокрые панталоны и бросила в сторону. Она с трудом доползла до воды и вымыла тело, лицо, прополоскала рот, избавляясь от вкуса тухлой рыбы и рвоты, готовая к тому, что недолгое облегчение от чистого рта чуть позже обернется жаждой.

Потом она на четвереньках отползла от воды и, дрожа от холода, легла в темноте, готовая умереть.

Поначалу Гарри Кортни был так захвачен идеей организовать спасательную экспедицию в Намибийскую пустыню, через смертельные области, именуемые Берегом Скелетов, ради благородной цели, что у него просто не было времени взвесить шансы на успех.

Он с радостью бросился играть роль человека действия. Как все романтики, Гарри много раз воображал себя в такой роли, а теперь ему подвернулась реальная возможность, за которую он ухватился с неистовством новообращенного.

Долгие месяцы после получения телеграммы из министерства (то был грубый конверт с лаконичным посланием: «Его Величество с сожалением сообщает, что Ваш сын, капитан Майкл Кортни, погиб в бою») жизнь Гарри представляла собой темный провал, без цели или направления, это было пустое существование. А потом случилось чудо — пришла другая телеграмма, от его брата-близнеца:

Вдова Майкла ожидая твоего внука осталась без дома и помощи из-за войны точка я организую ее поездку на первом пароходе в Кейптаун точка встретишь ли ты ее и возьмешь ли под опеку точка ответь немедленно точка подробности письмом Шон.

В его жизни снова взошло солнце. А потом и его, в свою очередь, жестоко погасили, утопив в водах Бенгельского течения. Гарри инстинктивно понимал, что не должен позволять реальности снова бросить его в черную ночь отчаяния. Ему следовало верить, следовало отбросить в сторону все расчеты вероятности и просто бездумно цепляться за слабую возможность того, что жена Майкла и ее нерожденное дитя каким-то образом выжили в море и в пустыне, что они только и ждут, когда он их найдет и спасет. А единственным способом сделать это было заменить рассуждения лихорадочной деятельностью, пусть даже бессмысленной и тщетной, а когда с этим ничего не выйдет, опереться на бесконечные запасы уверенности и неколебимой веры Анны Сток.

Они прибыли в Виндхук, старую столицу германской Юго-Западной Африки, которая была захвачена два года назад, и на станции их встретил полковник Джон Викенхэм, назначенный военным губернатором этих территорий.

— Как поживаете, сэр?

Викенхэм неуверенно отсалютовал. Он за последние дни получил сразу несколько телеграмм, и среди них была одна даже от генерала Джанни Сматса, а другая — от премьер-министра союзников генерала Луиса Боты, и все они приказывали ему оказать приехавшим полное содействие и всяческую помощь.

Но не только это вызывало в нем огромное уважение к гостю. Полковник Гаррик Кортни получил высшую награду за храбрость, а его книга об Англо-бурской войне «Ускользающий враг» была обязательным чтением в военном колледже, где учился Викенхэм, и к тому же политическое и финансовое влияние братьев Кортни давно стало легендой.

— Мне бы хотелось выразить соболезнование в связи с вашей утратой, полковник Кортни, — сказал Викенхэм, когда они пожали друг другу руки.

— Весьма благородно с вашей стороны, — кивнул Кортни.

Он всегда чувствовал себя самозванцем, когда к нему обращались по званию. И постоянно ощущал желание объяснить, что это было всего лишь временным назначением в нерегулярный полк во время войны целых двадцать лет назад; чтобы скрыть неуверенность, он повернулся к Анне, с решительным видом стоявшей рядом с ним в тропическом шлеме и длинной хлопчатобумажной юбке.

— Позвольте представить вам мевроу Сток.

Гарри перешел на африкаанс ради Анны, и Викенхэм тут же последовал его примеру.

— Aangename kennis… рад познакомиться, мевроу.

— Мевроу Сток была пассажиром на «Замке Протея», и она из тех выживших, кого подобрал «Несгибаемый».

Викенхэм сочувственно присвистнул.

— Весьма неприятное переживание… — Он снова повернулся к Гарри. — Позвольте вас заверить, полковник Кортни, что я рад буду предложить вам всю возможную помощь.

За Гарри ответила Анна:

— Нам нужны машины, много машин, и люди в помощь. И нам все это нужно быстро, очень быстро!

В качестве головной машины они получили новую модель «форда», перекрашенную из черного заводского цвета в светлый песчаный. Несмотря на хрупкую внешность, эта машина уже доказала свои возможности в условиях пустыни. Легкий стальной корпус, усиленный ванадием, и низкооборотный двигатель помогали машине двигаться по песку, который поглотил бы более тяжелые конструкции. Единственной слабостью этой модели была склонность к перегреву, из-за чего автомобиль выпускал драгоценную воду фонтанами пара, обжигая шофера и пассажиров в открытом кузове.

В качестве машин сопровождения Викенхэм раздобыл для них четыре грузовика «остин», каждый из которых мог везти полтонны груза, и пять машин, переделанных в железнодорожных мастерских армейскими инженерами и приспособленных под цилиндрические стальные цистерны на пятьсот галлонов воды. К каждой машине были приписаны шофер-капрал с помощником.

Анна буквально сокрушала склонность Гарри постоянно мешкать, а заодно и все практические возражения инженеров, механиков и военных экспертов, так что конвой был готов покинуть столицу через тридцать шесть часов после их прибытия.

Прошло четырнадцать дней с того момента, когда немецкие торпеды ударили по «Замку Протея».

Они с грохотом выехали из сонного города в четыре утра — грузовики были доверху набиты снаряжением, припасами и горючим, а пассажиры ежились от ночного холода. Они направились по дороге, что шла рядом с узкоколейными рельсами к прибрежному городу Свакопмунду, в двухстах милях от Виндхука.

Фургоны со стальными ободьями прорезали в этой дороге глубокие колеи, и резиновые шины автомобилей застревали в них, кроме каменистых участков, где колеи становились похожими скорее на пересохшие русла горных ручьев, чем на дорогу. Колонна с трудом пробиралась вперед, вынужденная внезапно останавливаться, чтобы починить проколотую шину или заменить рессорный лист, спускаясь на четыре тысячи футов за четырнадцать часов тряского и изматывающего пути.

Потом они наконец выехали на заросшую кустарником прибрежную равнину и помчались с бодрящей скоростью в двадцать пять миль в час, оставляя за собой длинный клубящийся шлейф серовато-коричневой пыли, похожей на дым бегущего по бушу пожара.

Город Свакопмунд поразительно напоминал Баварию, перенесенную в южноафриканскую пустыню, его выстроили в архитектурном стиле Шварцвальда, и перед ним в зеленое море уходил длинный пирс.

Стоял воскресный полдень, когда их пыльная кавалькада прогрохотала по мощеной главной улице. В саду резиденции немецкий оркестр играл «Оом-па-па», оркестранты были одеты в зеленые кожаные шорты с подтяжками и альпийские шляпы. Они сбились с ритма и умолкли, когда конвой Гарри остановился перед отелем через дорогу. Их тревога была вполне понятна, потому что стены здания напротив до сих пор несли на себе следы шрапнели недавнего британского вторжения.

После пыли и жары пустыни местное пиво «Пильзнер», сваренное мастером из Мюнхена, казалось живой водой Валгаллы.

— Налей им еще, бармен! — приказал Гарри.

Он бражничал вместе со всеми, довольный тем, что они благополучно спустились с гор. Его люди уселись вдоль длинной деревянной стойки бара, и, когда они поднимали оловянные кружки и улыбались ему, коркой налипшая на их лица пыль трескалась и сыпалась в пиво.

— Минхеер!

Анна успела кое-как умыться и теперь появилась в дверях салуна. Она остановилась, упираясь мускулистыми руками в бока, и ее лицо, уже покрасневшее от солнца и ветра, медленно наливалось еще и яростным огнем гнева.

— Минхеер, вы зря теряете время!

Гарри быстро окинул взглядом своих людей.

— Ладно, парни, у нас много дел. Давайте ими займемся.

К этому времени ни у кого уже не оставалось ни малейших сомнений в том, кто именно командует экспедицией, и мужчины быстро допили пиво и вышли на солнечный свет, стыдливо отирая с губ пену и не глядя в глаза Анне, когда проходили мимо нее.

Когда были заново пополнены запасы продовольствия и цистерны с водой, переупакован груз, проверены машины, Гарри отправился в полицейский участок.

Полицейского сержанта заранее предупредили о появлении Гарри.

— Прошу прощения, полковник, мы ждали вас не раньше чем через три-четыре дня. Если бы я знал… — Он жаждал быть полезным. — Никто ничего толком не знает о тех территориях… — Сержант посмотрел в окно на север и невольно содрогнулся. — Но у меня есть человек, который может стать проводником.

Сержант снял с крючка на стене рядом со столом кольцо с ключами и повел Гарри к камерам.

— Эй ты, swart donder… черный громила! — взревел он, отпирая одну из камер.

Гарри моргнул, когда его предполагаемый проводник, волоча ноги, мрачно вышел наружу и сердито огляделся.

Это был зловещего вида готтентот с одним злобным глазом; второй глаз был прикрыт кожаной повязкой. Пахло от готтентота как от дикого козла.

— Он знает тамошнюю местность, должен знать, — усмехнулся сержант. — Он ведь именно там браконьерствует, добывает рога носорогов и слоновую кость, за что ему полагается пять лет тюрьмы, ведь так, Кали Пайет?

Кали Пайет распахнул свою кожаную куртку и машинально почесал волосатую грудь.

— Но если он будет хорошо работать на вас и вы останетесь довольны, он может получить всего два или три года работ на каменоломне, — пояснил сержант.

Кали Пайет что-то нашел в волосах на груди и с хрустом раздавил это между ногтями.

— А если я останусь недоволен? — неуверенно спросил Гарри.

«Кали» было словом на суахили и означало «плохой» или «зловредный», и это не вселяло надежд.

— О! — беззаботно воскликнул сержант. — Тогда не трудитесь приводить его обратно. Просто закопайте где-нибудь в таком месте, где его никто не найдет.

Поведение Кали Пайета чудодейственным образом изменилось.

— Добрый хозяин, — заскулил он на африкаансе. — Я знаю каждое дерево, каждый камень, каждую песчинку! Я буду твоим псом!

Анна ждала Гарри на заднем сиденье «форда».

— Почему так долго? — резко спросила она. — Мое дитя где-то там, в диких пустошах, она уже шестнадцать дней одна!

— Капрал! — Гарри передал Кали Пайета под опеку младшего командира. — Если этот тип попытается сбежать… — Гарри постарался выглядеть настоящим садистом, — пристрелите его!

Когда последнее из белых зданий с красными черепичными крышами исчезли позади, шофер машины Гарри тихонько рыгнул, с мечтательной улыбкой вспоминая пиво.

— Да, радуйся, — усмехнулся Гарри. — До следующей пивнушки очень далеко.

Дорога шла вдоль берега, и слева зеленый прибой, увенчанный страусиными перьями пены, набегал на гладкий желтый песок, а впереди раскинулись унылые, безликие прибрежные пустоши, уходящие в морскую дымку.

Этой дорогой пользовались собиратели водорослей, которые подбирали выброшенную морем бурую зелень для удобрений, но чем дальше караван продвигался на север, тем менее наезженным становился этот путь, пока не исчез совсем.

— Что там впереди? — резко спросил Гарри Кали Пайета, которого перевели вперед из задней машины.

— Ничего, — ответил Кали Пайет.

Никогда в жизни Гарри не чувствовал такой угрозы в столь обыденном слове.

— Нам теперь придется самим пробивать дорогу, — сказал Гарри с уверенностью, которой не чувствовал.

На следующие сорок миль у них ушло четыре дня.

Они время от времени видели старые водные русла, пересохшие, наверное, лет сто назад, но по-прежнему с крутыми берегами, а на их дне лежали валуны, похожие на пушечные ядра. Им встречались и опасные места, гладкие с виду, где машины неожиданно уходили в сыпучий песок по самые оси, и их приходилось вытаскивать вручную. Попалось им и место, где земля так растрескалась, что один из грузовиков опрокинулся набок, а у другого сломалась задняя ось, и их пришлось бросить вместе с грузом, который они сочли ненужным, — это были тенты и дорожные стулья, столики и эмалированная ванна, ящики с товарами для подкупа вождей дикарских племен, коробки с чаем и жестянки с маслом, а также многое другое, что казалось необходимым, когда они собирали снаряжение в Виндхуке.

Укороченный и облегченный конвой потащился дальше на север.

На полуденной жаре вода в радиаторах закипала, они ехали, пуская в небо фонтаны белого пара, и им приходилось останавливаться каждые полчаса, чтобы моторы немного остыли. Еще кое-где им встречались целые поля черных камней, острых, как обсидиановые ножи, и легко прорезающих шины. В один из дней Гарри насчитал пятнадцать остановок для смены колес, а ночью вонь резинового клея и химического раствора висела над их бивуаком, когда измученные люди занимались ремонтом шин и камер при свете штормовых фонарей.

На пятый день они остановились рядом с Брандбергом, Огненной горой, вставшей перед ними в фиолетовом вечернем тумане, — а утром Кали Пайет исчез.

Он украл винтовку и пятьдесят патронов, одеяло и пять бутылей с водой, и в качестве последнего штриха прихватил золотые часы и кошелек с двадцатью золотыми соверенами, который Гарри положил рядом со своей постелью накануне вечером.

Взбешенный Гарри, грозя пристрелить вора, погнался за ним на «форде». Однако Кали Пайет правильно выбрал время и меньше чем в миле от лагеря скрылся в каменистых холмах и узких расщелинах, куда машина проехать не могла.

— Пусть уходит! — приказала Анна. — Без него безопаснее, а уже двадцать дней миновало с тех пор, как моя крошка… — Она умолкла на полуслове. — Мы должны спешить вперед, минхеер, и ничто не должно нас задерживать. Ничто.

Каждый день был тяжелее предыдущего, движение все замедлялось, а разочарование нарастало.

Наконец, глядя на очередной скалистый барьер, что выползал из моря на берег, словно гребень какого-нибудь динозавра, и уходил вглубь суши, изломанный и блестящий в лучах солнца, Гарри внезапно почувствовал полное физическое истощение.

— Это безумие, — пробормотал он себе под нос, забравшись на кабину одного из грузовиков и вглядываясь в это слепящее сияние.

Он пытался высмотреть проход сквозь эту высокую непроницаемую стену.

— Люди уже измучились…

Члены экспедиции стояли небольшими унылыми группами рядом с пыльными, потрепанными грузовиками.

— Почти месяц уже… никто просто не смог бы выдержать здесь так долго, даже если бы добрался до берега…

Культя ноги Гарри болела, все мышцы спины ощущались как избитые, каждый позвонок был готов рассыпаться от постоянной тряски…

— Нам придется повернуть обратно!

Он слез с кабины, двигаясь скованно, как старик, и захромал туда, где во главе колонны рядом с «фордом» стояла Анна.

— Мевроу… — начал он.

Она повернулась и положила крупную красную кисть на его руку:

— Минхеер…

Голос Анны прозвучал низко, и, когда она улыбнулась, протест Гарри заглох; он впервые подумал, что, если не считать красноты ее лица и угрожающих морщин, она была интересной женщиной. Линия ее подбородка была крепкой и решительной, зубы — белыми и ровными, а в глазах светилась мягкость, которой Гарри до сих пор не замечал.

— Минхеер, я тут стояла и думала, что мало кто смог бы довести нас так далеко. Без вас нам бы ничего не удалось. — Она сжала его руку. — Конечно, я понимала, что вы мудры, что вы написали много книг, но теперь я знаю и то, что вы сильны и решительны, что вы из тех мужчин, которые ничему не позволят встать у них на пути.

Она снова сжала его руку. Пальцы Анны были теплыми и сильными. Гарри заметил, что ему нравится ее прикосновение. Он расправил плечи и сдвинул широкополую шляпу вперед под лихим углом. Спина у него вроде не так уж и сильно болела.

Анна снова улыбнулась:

— Я возьму несколько человек, мы пройдем через скалы пешком… нужно осмотреть берег, каждый фут, а вы пока поведете конвой вглубь суши и найдете проход.

Им пришлось протащиться на четыре мили вдоль скал, прежде чем они отыскали узкое опасное ущелье и смогли снова вернуться к океану.

Когда Гарри увидел далеко впереди фигуру Анны, решительно стоявшую среди песков, и ушедших с нею людей, бродивших поблизости, он вдруг испытал неожиданное облегчение и осознал, как болезненно чувствовал ее отсутствие, пусть даже оно длилось всего несколько часов.

В тот вечер, когда они сидели рядом, прислонившись спинами к «форду», ели мясные консервы и сухие бисквиты, запивая все крепким кофе с большим количеством сгущенного молока, Гарри осторожно заговорил:

— Мою жену тоже звали Анной. Она умерла уже давно.

— Да, — кивнула Анна, продолжая жевать. — Я знаю.

— Откуда? — изумился Гарри.

— Майкл рассказывал Сантэн.

Упоминание о Майкле до сих пор приводило Гарри в замешательство.

— Я постоянно забываю, что вы очень много знаете о Майкле.

Гарри зачерпнул ложку мяса из банки и уставился в темноту. Как обычно, мужчины разбили лагерь в некотором отдалении, давая Гарри возможность уединения, и костер из плавника рождал желтые нимбы над их головами, а голоса звучали в ночи как тихое бормотание.

— С другой стороны, я ничего не знаю о Сантэн. Расскажите мне о ней побольше, пожалуйста, мевроу.

Это была тема, никогда не надоедавшая им обоим.

— Она хорошая девушка…

Анна всегда начинала с этого утверждения.

— Но очень энергичная и упрямая. Я вам не говорила о том, как она…

Гарри сидел близко, с внимательным видом склонив к Анне голову, но этим вечером он почти не прислушивался.

Свет костра играл на простоватом, слегка морщинистом лице Анны, и Гарри наблюдал за ней с чувством покоя и близости. Обычно женщины вызывали у него страх и чувство неполноценности, и чем красивее или утонченнее они были, тем сильнее он их боялся. Он давно уже смирился с тем фактом, что он импотент, обнаружив это уже во время своего медового месяца, и язвительный смех его молодой жены до сих пор, даже тридцать лет спустя, звучал в его ушах. И он никогда более не давал какой-нибудь женщине повода снова посмеяться над ним — и его сын на самом деле не был ему сыном, за него постарался брат-близнец, — так что, перевалив рубеж в пятьдесят лет, Гарри оставался девственником. Время от времени, вот как сейчас, он об этом думал, и этот факт вызывал у него легкое чувство вины.

Гарри с усилием отбросил в сторону такие мысли и постарался вернуть себе чувство довольства и покоя, но теперь он ощущал запах тела женщины, сидевшей рядом с ним. У них не имелось воды для купанья с тех самых пор, как они выехали из Свакопмунда, и от Анны пахло крепко. Это были запахи земли и пота и тайных женских выделений, и Гарри наклонился чуть ближе, чтобы впитать все это. Те немногие женщины, с которыми он был знаком, пахли одеколоном и розовой водой, скучно и искусственно, но эта женщина имела запах животного, сильного, теплого, здорового животного.

Он зачарованно наблюдал за ней, а она, продолжая говорить тихим низким голосом, подняла руку и отвела с виска несколько прядей седоватых волос. Под мышками у нее Гарри увидел густые темные завитки, все еще влажные от дневной жары, и, глядя на них, внезапно возбудился так сильно, что это было подобно удару в пах. Его мужской орган восстал, как ветка дерева, твердый, наполненный болью от ощущений, какие Гарри и не снились, он раздулся от желания и одиночества, от всего того, что выплеснулось из самых глубин души Гарри.

Он смотрел на Анну, не в силах пошевелиться или заговорить; и когда он не ответил на один из ее вопросов, Анна посмотрела на него — и увидела его лицо. Осторожно, почти нежно, она подняла руку и коснулась его щеки:

— Думаю, минхеер, пора спать. Желаю вам спокойной ночи и приятных снов.

Она встала и, тяжело шагая, ушла за брезентовую занавеску, что отгораживала ее спальное место.

Гарри улегся на свои одеяла, прижав руки к бокам и прислушиваясь к шороху одежды за брезентовой завесой, и все его тело ныло, как от свежих синяков. Потом из-за занавески послышалось протяжное ворчание, напугавшее его; мгновение-другое он не мог понять, что это такое. А потом сообразил, что это храпит Анна. Это был самый успокаивающий звук, какой он только слышал в своей жизни, потому что невозможно бояться храпящей женщины; Гарри захотелось заорать от восторга.

«Да я влюбился! — ликовал он. — Впервые за тридцать лет я влюбился!»

Однако на рассвете вся недолгая храбрость, которую он собрал за ночь, испарилась, и лишь его любовь осталась нетронутой. Глаза Анны опухли и покраснели от сна, ее тронутые сединой волосы покрылись кристалликами песка, принесенными ночью ветром, но Гарри смотрел на нее с обожанием, пока она не приказала ему:

— Ешьте побыстрее, мы должны выйти с первыми лучами. У меня чувство, что сегодня будет хороший день. Ешьте, минхеер!

«Что за женщина! — восторженно повторял себе Гарри. — Если бы только я обладал хоть долей такой жертвенности, такой преданности!»

Предчувствие Анны поначалу казалось обоснованным, потому что на их пути не вставали новые каменные преграды, и только открытая волнистая равнина тянулась до самого песчаного берега, она была плотной, щебнистой, поросшей соляными кустами по колено высотой. Они могли ехать по ней как по шоссе, вынужденные только сворачивать время от времени, избегая слишком густых зарослей, держась над медно-желтым берегом, и могли издали заметить любой след, оставленный на мягком песке.

Гарри сидел рядом с Анной на заднем сиденье «форда»; и когда машина подпрыгивала на неровностях почвы, их бросало друг к другу. Гарри бормотал извинения, но оставлял здоровую ногу прижиматься к бедру Анны, а она не делала попыток уклониться.

Внезапно в середине дня, дрожащего от жара, впереди на несколько мгновений возник полупрозрачный мираж, и они увидели начало дюн, встававших над равниной.

Добравшись до дюн, маленький конвой остановился перед ними. Все вышли из машин и с благоговением и недоверием уставились на новое явление.

— Горы, — тихо произнес Гарри. — Гряда песчаных гор. Нас никто об этом не предупреждал.

— Должна быть дорога сквозь них!

Гарри с сомнением покачал головой:

— Да они высотой не меньше пятисот футов!

— Идем, — решительно сказала Анна. — Поднимемся к вершинам.

— Боже мой! — воскликнул Гарри. — Но песок такой сыпучий… и так высоко, должно быть опасно…

— Идем! Пусть другие здесь подождут.

Они с трудом пошли вверх, Анна шагала впереди по острому гребню одного из песчаных холмов. Внизу под ними машины уже казались игрушечными, а ожидавшие их люди выглядели крохотными, как муравьи. Под ногами скрипел оранжевый песок, их ноги погружались в него по лодыжки. Когда они ступали слишком близко к краю гребня, вниз тут же с шипением неслась песчаная лавина.

— Это опасно! — бормотал Гарри. — Если мы оступимся, нас просто завалит песком!

Анна подобрала плотную хлопчатобумажную юбку, заткнула края подола под длинные панталоны и пошла дальше, а Гарри уставился ей вслед, и во рту у него пересохло, сердце заколотилось о ребра, потрясенное зрелищем обнаженных ног. Эти ноги были крепкими и плотными, как стволы деревьев, но кожа с обратной стороны колен выглядела кремовой и бархатистой, с ямочками, как у маленькой девочки, и это было самой возбуждающей картиной в жизни Гарри.

Он поверить не мог, что его тело снова отреагировало так, будто рука гиганта стиснула его пах, и всю его усталость как ветром сдуло. Скользя и спотыкаясь, он поспешил за Анной, а бедра женщины раскачивались под юбкой, широкие, как у племенной кобылы, прямо на уровне его ошеломленных глаз.

Он вышел на вершину дюны, не успев этого осознать, и Анна протянула ему руку, чтобы помочь одолеть последние метры.

— Боже мой! — выдохнул Гарри. — Да это песчаный мир, целая песчаная вселенная!

Они стояли в предгорье бесконечной цепи огромных дюн, и даже вера Анны пошатнулась.

— Никто… ничто не могло бы прорваться…

Анна все еще держала его за руку, а теперь встряхнула ее:

— Она где-то там. Я почти слышу ее голос, она зовет меня! Мы не можем ее предать, мы должны до нее добраться. Она уже не в силах держаться!

— Пытаться пройти здесь пешком — это верная гибель. Человек здесь и дня не выдержит.

— Мы должны найти обходную дорогу!

Анна встряхнулась, как огромный сенбернар, отбрасывая сомнения и мгновенную слабость.

— Идемте! — Она повела Гарри обратно с вершины дюны. — Мы должны найти обходной путь.

Конвой с «фордом» во главе повернул от берега, огибая край гигантских дюн; день шел к концу, и солнце опускалось с неба, истекая кровью над парящими вершинами. В ту ночь, когда они разбили лагерь у подножия дюн, песчаные горы в серебряном лунном свете стали казаться черными и далекими, безжалостными и враждебными.

— Их невозможно обогнуть. — Гарри смотрел на костер, не в силах встретиться с Анной взглядом. — Им нет конца.

— Утром мы вернемся к берегу, — безмятежно заявила она ему.

И встала, чтобы уйти на свою постель, предоставив Гарри сгорать от желания.

На следующий день они вернулись по своим же следам; к тому времени, когда они добрались до того места, где дюны встречались с океаном, снова наступил вечер.

— Нет там дороги, — безнадежно повторял Гарри, потому что прибой бился прямо у подножия песчаных гор.

Даже Анна впала в уныние, молча глядя на огонь костра.

— Если мы будем ждать здесь, — хрипло прошептала она, — то, может быть, Сантэн сумеет сама добраться до нас… Она ведь наверняка знает, что ее единственная надежда — двигаться на юг. Если мы не можем пойти к ней, то можем подождать, пока она придет к нам.

— У нас кончается вода, — тихо возразил Гарри. — Мы не можем…

— Сколько мы продержимся?

— Три дня, не больше.

— Четыре дня, — умоляюще произнесла Анна.

В ее голосе звучало такое отчаяние, а на лице появилось такое выражение, что Гарри действовал не думая. Он протянул к Анне обе руки. И испытал нечто вроде восхитительного ужаса, когда Анна качнулась к нему, и они обняли друг друга: она — в отчаянии, он — в пугающем огне страсти. Несколько мгновений Гарри тревожился, что мужчины у другого костра их увидят… а потом ему стало все равно.

— Идем.

Анна встала, подняла его и повела за брезентовую занавеску. Его руки так дрожали, что он не мог расстегнуть пуговки ее блузки. Анна нежно хихикнула.

— Вот так… — Она сама раздела его. — Вот так, мой глупый малыш.

Пустынный ветер холодил ему спину и бока, но внутренне Гарри пылал от долго сдерживаемой страсти. Он больше не стыдился своего волосатого живота, выпиравшего, как маленький горшок, или своих бедер, тощих, как у аиста, и слишком длинных для его тела. Он с бешеной торопливостью лег на Анну, спеша проникнуть в нее, затеряться в этой огромной мягкой белизне, спрятаться там от всего мира, который так долго был слишком жесток к нему.

А потом это внезапно произошло снова: он почувствовал, как жар и сила покидают его пах, как его плоть увядает и съеживается, как в ту ужасную ночь больше тридцати лет назад. Он лежал на белом матрасе живота Анны, приютившись между ее полными, мощными бедрами, и ему хотелось умереть от стыда и бессилия. Гарри ждал издевательского смеха Анны и ее презрения. Он знал, что на этот раз погиб окончательно. Ему некуда бежать, потому что сильные руки Анны обхватили его, ее бедра сжимали его в плотских тисках.

— Мевроу… — пробормотал наконец он. — Прости, я не… я никогда не был хорош в этом…

Анна снова хихикнула, но это был благодушный и сочувственный звук.

— Это уже моя печаль, — хрипло шепнула она ему на ухо. — Позволь немножко помочь тебе…

И Гарри почувствовал, как ее рука скользнула вниз, втиснувшись между их обнаженными животами.

— Ну, где там мой щеночек? — сказала она.

Ее пальцы сжались на его плоти, и Гарри запаниковал. Он попытался высвободиться, но Анна легко удержала его, он не мог избежать прикосновения ее пальцев. От постоянного труда эти пальцы были жесткими, как наждачная бумага, но искусными и настойчивыми, они потягивали и подергивали, а голос Анны превратился в счастливое мурлыканье.

— О, это большой мальчик, вот как… Какой большой мальчик…

Гарри уже не мог сопротивляться, все нервы и мускулы в его теле напряглись почти до боли, а пальцы Анны продолжали мять и поглаживать, добиваясь своего, а ее голос стал тише, он звучал уже почти сонно, без настойчивости, он успокаивал, и Гарри почувствовал, как его тело начало расслабляться…

— Ах! — торжествующе выдохнула Анна. — И что это происходит с нашим большим щеночком, а?

Ее пальцы внезапно встретили напряжение, она снова хихикнула, а Гарри ощутил, как крупные бедра, сжимавшие его, медленно раздвинулись.

— Полегче, полегче! — предостерегла его Анна, потому что он уже снова начал дергаться на ней. — Вот так… да, вот так, так…

Она направляла его, стараясь сдерживать, но он уже отчаянно спешил.

И тут в ноздри Гарри проникла волна жара, горячего запаха ее собственного тела, густого и сильного, и это был волшебный аромат возбужденной женщины, и естество Гарри снова наполнилось силой. Он стал героем, орлом, молотом богов… Он стал сильным, как бык, длинным, как меч, твердым, как гранит…

— О да! — воскликнула Анна. — Сюда, вот так…

И Гарри забыл о сопротивлении, он ринулся вперед сквозь все барьеры и проскользнул в глубины, и их изысканный жар превзошел все, что было ему знакомо. А она все более настойчиво и сильно поднималась навстречу ему и снова опускалась, словно он был кораблем, угодившим в шторм, и тихо стонала, и поощряла его хриплыми гортанными вскриками, пока наконец небеса не обрушились на него и не раздавили между собой и землей.

Гарри медленно вернулся из далей, и Анна обнимала его и ласкала, и говорила с ним, как с маленьким ребенком:

— Ну вот, мой малыш. Видишь, все в порядке. Теперь все в порядке.

И Гарри знал, что это действительно так. Теперь все было в порядке. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким защищенным и укрытым. Он никогда не знал такого глубокого, всепроникающего покоя. Он прижался лицом к ее груди и погрузился в эту обильную материнскую плоть, и ему захотелось остаться там навсегда.

А Анна поглаживала его редкие шелковистые волосы, заводя их за уши, нежно глядела на него, и розовая лысинка на его макушке поблескивала в свете костра, вызывая такое желание утешить, что от него становилось больно. Вся накопившаяся в ней любовь и опасения за пропавшую девушку нашли новое направление, потому что она была рождена для того, чтобы отдавать другим любовь и преданность. И Анна стала покачивать Гарри, убаюкивая и напевая.

Потом, уже на рассвете, случилось другое чудо. Когда Гарри вышел из лагеря и направился к началу пляжа, он увидел, что дорога для них открыта. Под влиянием растущей луны океанские приливы и отливы усилились, и сейчас вода отошла, оставив под дюнами широкую полосу твердого влажного песка.

Гарри бегом вернулся в лагерь и сорвал одеяло со своего командира.

— Поднимай своих людей, капрал! — закричал он. — Надо сейчас же заправить «форд» горючим, нагрузить необходимым, включая воду на четверых на три дня. Я хочу, чтобы все было готово через пятнадцать минут, понятно? Давай быстрее, пошевеливайся, парень, нечего тут стоять и таращиться на меня!

Развернувшись, он помчался навстречу Анне, вышедшей из-за брезентовой занавески.

— Мевроу, отлив! Мы можем проехать!

— Я так и знала, что вы найдете дорогу, минхеер!

— Мы поедем в «форде» — вы, я и еще два человека. Поспешим, пока не начнется прилив, потом поставим машину повыше, а когда вода снова уйдет, двинемся дальше. Сможете быть готовы через десять минут? Нужно воспользоваться отливом. — Он повернулся в другую сторону. — Ну же, капрал, заставь всех поспешить!

Когда он отошел в сторону, капрал расширил глаза и проворчал достаточно громко, чтобы другие его услышали:

— И что это стряслось с нашим старым воробьем… черт побери, он стал шустрым, как индюк!

Они ехали два часа, гоня «форд» на полной скорости в пятьдесят миль в час там, где песок был твердым. Когда он становился мягким, трое пассажиров, включая Анну, выскакивали и толкали машину, налегая на нее изо всех сил, а потом, когда песок снова твердел, запрыгивали внутрь и, гикая от волнения, снова неслись на север.

Наконец снова начался прилив, и Гарри нашел промежуток между дюнами, куда они и загнали машину, вручную затолкав ее по сухому сыпучему песку и поставив выше линии прилива.

Он разожгли костер из плавника, сварили кофе и поели, а потом устроились ждать, когда отлив снова откроет для них береговую полосу. Трое мужчин растянулись в тени машины, но Анна побрела вдоль высокой воды, то и дело останавливаясь и прикрывая глаза ладонью от сияния моря, неустанно всматриваясь на север.

Гарри, приподнявшись на локте, наблюдал за ней с такой любовью и благодарностью, что ему было трудно дышать.

«В дни осени моей жизни она подарила мне юность, какой я никогда не знал, — думал он. — Она принесла мне любовь, которая до сих пор проходила мимо меня».

А когда Анна дошла до следующей песчаной бухточки и исчезла за дюной, Гарри ощутил, как ему невыносимо терять ее из вида.

Вскочив, Гарри поспешил вслед за ней. Дойдя до выступа той дюны, он увидел Анну уже в четверти мили впереди. Она рассматривала что-то, наклонившись над песком, — но теперь выпрямилась и, увидев Гарри, обеими руками замахала над головой, что-то крича. Гул прибоя заглушал ее голос, но волнение Анны было так очевидно, что Гарри бросился к ней бегом.

— Минхеер! — Она уже спешила навстречу ему. — Я там нашла…

Не договорив, она просто схватила Гарри за руку и потащила за собой.

— Смотрите!

Она упала на колени рядом с неким предметом. Находка была почти полностью засыпана песком, и поднимавшаяся вода уже омывала предмет и бурлила вокруг него.

— Это же кусок лодки!

Гарри опустился рядом с ней, и они вместе принялись рыть песок голыми руками, бешено спеша вытащить обломок дерева, покрашенного в белый цвет.

— Отличная работа, — пробормотал Гарри. — Похоже на часть спасательной шлюпки адмиралтейства.

Новая волна обрушилась на пляж и промочила их до пояса, но, отхлынув, унесла с собой часть песка, и стало видно название, написанное черными буквами на разбитом корпусе.

— «Замок Пр…»

Остальное исчезло; древесина была обломана и расщеплена.

— Да, «Замок Протея», — прошептала Анна.

Она смахнула с букв песок подолом мокрой юбки.

— Вот видите! — Женщина повернулась к Гарри, и по ее красным щекам обильно хлынули слезы. — Доказательство, минхеер, это доказательство того, что моя малышка добралась до берега и спаслась!

Даже Гарри, готовый доставить Анне любую радость, словно жених, и отчаянно желающий верить, что у него будет внук, который заменит Майкла, — даже он разинул рот.

— Это ведь доказывает, что она жива, так? Теперь вы в это верите, минхеер, да?

— Мевроу… — Гарри слегка взмахнул руками, пытаясь скрыть смущение. — Ну да, я согласен, это отличный шанс.

— Она жива, я знаю! Как вы можете сомневаться? Если вы не верите…

Ее красное лицо угрожающе скривилось, и Гарри нервно капитулировал:

— Я верю… о да! Определенно верю! Нет сомнений, что она жива, абсолютно никаких сомнений!

Завоевав позиции, Анна посмотрела на воду и обратила все свое недовольство на океан:

— Как долго нам придется здесь ждать, минхеер?

— Ну, мевроу… вода поднимается в течение шести часов, потом шесть часов отступает, — с виноватым видом пояснил он. — Еще часа три пройдет, прежде чем мы сможем двинуться дальше.

— Сейчас каждая минута, потраченная зря, может все изменить, — сердито бросила Анна.

— Да, и мне ужасно жаль, мевроу…

Гарри смиренно принял на себя полную ответственность за ритмы вселенной, и выражение лица Анны смягчилось. Она оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто их не видит, и взяла Гарри под руку:

— Что ж, по крайней мере мы знаем, что она жива. Мы снова двинемся вперед, как только сможем. А пока, минхеер, у нас есть три часа…

Она задумчиво посмотрела на него, и у Гарри задрожали колени, да так, что Анне пришлось его поддержать.

Оба не произнесли ни слова, пока Анна вела его с пляжа в укромную лощинку между двумя высокими дюнами.

Когда начался отлив, они снова погнали «форд» по песку. Задние колеса выбрасывали хвосты сверкающей морской воды, влажный песок за ними взлетал высоко в воздух, когда они на всей скорости ехали на север.

Дважды за пять миль они находили следы кораблекрушения, выброшенные на берег: спасательный жилет и сломанное весло. Все это явно достаточно долго подвергалось воздействию стихий, и, хотя на предметах не нашлось ни букв, ни идентификационных номеров, они утверждали Анну в ее вере. Она сидела на заднем сиденье «форда», завязав шарф под подбородком, придерживая на голове пробковый шлем; каждые несколько минут Гарри бросал на нее нежные взгляды, словно какой-нибудь фокстерьер, заигрывающий с бульдогом.

Отлив заканчивался, и «форд» ехал со скоростью тридцать миль в час, когда они наткнулись на зыбучие пески. Ничто не предупреждало об опасности. Пляж выглядел таким же твердым и гладким, как всю последнюю милю. Только его контуры немного изменились. Он стал слегка вогнутым, а его поверхность подрагивала, как желе, когда на него набегала вода, — но они ехали слишком быстро, чтобы заметить эти небольшие знаки, и на всей скорости въехали в коварную природную ловушку.

Передние колеса провалились в мягкую кашу и наглухо завязли. Они как будто налетели на гору. Шофера бросило на рулевое колесо. С громким треском спицы руля сломались, а стальной вал пронзил грудь мужчины, который оказался надетым на него, словно кефаль на рыбное копье, и обломанный конец вышел из его спины под лопатками.

Анну выбросило с заднего сиденья, и она упала на край трясины зыбучего песка. Гарри ударился лбом о переднюю панель, кусок кожи повис над его бровями, кровь залила лицо. Капрал запутался в незакрепленном снаряжении, и его рука сломалась с треском сухого дерева.

Анна опомнилась первой: она выбралась из песка, утопая в нем по колено, и, обняв Гарри за плечи, помогла ему выбраться с переднего сиденья и оттащила его туда, где песок был твердым.

Гарри упал на колени.

— Я ослеп! — прошептал он.

— Просто немножко крови.

Анна отерла ему лицо юбкой. Потом оторвала полосу от подола и, быстро уложив на место содранный лоскут кожи, перевязала голову Гарри, а потом оставила его и вернулась к «форду». Машина медленно тонула, погружаясь носом вперед. Капот мотора уже скрылся в мягкой желтой массе, которая жадно вползала в дверцы и заполняла все внутри.

Анна схватила шофера за плечи и попыталась вытащить его, но он был крепко наколот на рулевой вал, и кости заскрипели по стали, когда Анна потянула его. Голова шофера безжизненно моталась из стороны в сторону, и Анна оставила его и повернулась к капралу.

Он что-то бормотал и дергался, приходя в сознание. Анна высвободила его и потащила к твердому песку, кряхтя и багровея от усилий. Он слабо вскрикнул от боли, а его левая рука болталась как попало, когда Анна опустила его на песок.

— Минхеер! — Анна грубо встряхнула Гарри. — Мы должны спасти питьевую воду, пока и она не утонула!

Гарри с трудом поднялся на ноги. Его лицо было перемазано кровью, рубашка тоже промокла и прилипла к телу, но кровотечение остановилось. Он следом за Анной вернулся к обреченному «форду», и они вместе вытащили на берег канистры с водой.

— Шоферу мы ничем не поможем, — проворчала Анна, когда они наблюдали, как машина и мертвый человек постепенно уходили под предательскую поверхность. Через несколько минут от них не осталось и следа.

Анна сосредоточилась на капрале.

— Кость сломана…

Предплечье капрала пугающе опухало, он побледнел и осунулся от боли.

— Помогите мне!

Пока Гарри держал капрала, Анна выпрямила пострадавшую конечность и, используя в качестве шины обломок плавника, перевязала. Потом она соорудила перевязь из очередного куска своей юбки, и когда она осторожно укладывала в нее сломанную руку, Гарри хрипло произнес:

— Я прикинул, что обратно нам около сорока миль…

Но он не успел договорить, потому что Анна окатила его бешеным взглядом:

— Вы говорите о том, чтобы повернуть назад?

— Мевроу… — Гарри сделал легкий примирительный жест. — Мы должны вернуться. Два галлона воды и раненый человек… нам чрезвычайно повезет, если мы вообще спасемся.

Анна продолжала прожигать его взглядом еще несколько секунд, потом ее плечи понемногу обвисли.

— Мы так близко к тому, чтобы найти ее, так близко к Сантэн… Я это чувствую… она может оказаться прямо за следующим мысом… Как мы можем ее бросить? — прошептала она.

Гарри в первый раз увидел ее побежденной, и ему показалось, что его сердце вот-вот разорвется от любви и жалости.

— Мы никогда ее не бросим! — заявил он. — Мы никогда не оставим поиски, это просто небольшая отсрочка. Мы будем продолжать, пока не найдем ее.

— Обещайте мне это, минхеер! — Анна посмотрела на него с жалобной страстью. — Поклянитесь, что вы никогда не сдадитесь, что вы никогда не усомнитесь в том, что Сантэн и ее дитя живы. Поклянитесь мне здесь и сейчас, перед Господом, что никогда не перестанете искать своего внука. Дайте мне руку и поклянитесь!

Они стояли на коленях на песке, и наступавшая вода уже бурлила вокруг них; они смотрели друг на друга, держась за руки, и Гарри дал клятву.

— Теперь можно возвращаться. — Анна тяжело поднялась на ноги. — Но мы вернемся и продолжим поиски, пока не найдем ее.

— Да, — подтвердил Гарри. — Мы вернемся.

Сантэн, должно быть, и в самом деле ненадолго умерла, потому что, когда к ней вернулось сознание, она поняла, что сквозь ее закрытые веки просачивается утренний свет. Перспектива еще одного дня мучений заставила ее крепче зажмуриться и попытаться снова впасть в черное забытье.

Потом она услышала тихий звук, как будто утренний ветерок шевелил сухие прутики или какое-то насекомое в хитиновой броне ползло по камням. Звук обеспокоил ее, и она с огромным усилием повернула голову в его сторону и открыла глаза.

Маленький гном, похожий на человека, сидел на корточках в десяти футах от того места, где она лежала, и Сантэн поняла, что это должна быть галлюцинация. Она несколько раз быстро моргнула, стараясь очистить глаза, но в результате лишь рассмотрела вторую крошечную фигурку, сидевшую на корточках позади первой. Сантэн потерла глаза и попыталась сесть, и ее движение вызвало новый взрыв странного хруста и пощелкивания; девушке понадобилось еще несколько секунд, чтобы сообразить: два крохотных гнома разговаривают между собой со сдержанным волнением, и они реальны, они не мысленный результат ее слабости и болезни.

Та фигурка, что находилась ближе к Сантэн, была женщиной, ее груди свисали ниже пупка. Они походили на пустые табачные кисеты из свиной кожи. И женщина была старой… Нет, поняла Сантэн, «старая» — это не то слово, она древняя. Она была сплошь сморщенной, как изюминка. На ее теле не было ни дюйма кожи, которая не висела бы складками, которая не выглядела бы смятой и потрескавшейся. Морщины не шли в каком-то одном направлении, они пересекались друг с другом, как лучи звезд. И ее висячие груди были сморщенными, и ее толстый маленький живот; морщинистая кожа свисала мешками с ее колен и локтей. Сантэн была даже зачарована этой картиной. Она никогда не видела подобного человеческого существа, даже в бродячих цирках, что перед войной заезжали в Морт-Ом каждое лето. Сантэн с трудом приподнялась на локте и уставилась на женщину.

Крохотная старуха отличалась еще и невероятным цветом, она как будто светилась на солнце, подобно янтарю, и Сантэн невольно подумала о полированной чашечке отцовской пенковой курительной трубки, за которой он тщательно ухаживал. Но этот цвет был даже ярче, вроде зрелого абрикоса на ветке; несмотря на слабость, по губам Сантэн скользнула улыбка.

Старая женщина, с таким же вниманием изучавшая Сантэн, мгновенно улыбнулась в ответ. Сетка морщин вокруг ее глаз съежилась, превратив их в подобие китайских щелочек. Но в черных зрачках сверкнуло такое веселье, что Сантэн тут же захотелось протянуть руки и обнять кроху, как она обняла бы Анну. Зубы старухи были стерты почти до десен и перепачканы табаком, но между ними не имелось дыр, и они выглядели ровными и крепкими.

— Вы кто такие? — прошептала Сантэн, с трудом шевеля потемневшими распухшими губами.

Женщина тихо прошипела что-то и пощелкала языком.

Под обвисшей морщинистой кожей на ее голове вырисовывался маленький, красиво очерченный череп, а ее лицо имело нежную форму сердечка. Серые, похожие на шерсть волосы были скручены в маленькие тугие комочки, каждый размером с зеленую горошину, а между ними просвечивала голая кожа. Уши у женщины были маленькими, остроконечными и прижимались к черепу, как уши эльфов с картинок детских книг, но у них не было мочек, и все вместе — странные уши и сверкающие глаза — создавали впечатление настороженности и насмешливости.

— У вас есть вода? — прошептала Сантэн. — Мне бы воды… пожалуйста…

Старая женщина повернулась к своему спутнику и защелкала языком. Это был почти ее двойник, тоже невероятно сморщенный, с сияющей абрикосовой кожей, с такими же клочками волос на голове, яркими глазами и острыми ушами без мочек, — только это был мужчина. Усомниться в этом не приходилось, потому что кожаная набедренная повязка сдвинулась в сторону, когда он сел на корточки, и наружу показался пенис, совершенно не соответствовавший размерам тела, его конец касался песка. Пенис был слегка напряжен, что говорило о полноценной мужской силе.

Сантэн вдруг заметила, что таращится на него, и поспешно отвела взгляд.

— Воды… — повторила она.

На этот раз она сделала движение, показывая, как будто пьет.

Оживленное обсуждение между двумя стариками тут же прервалось.

— О’ва, это дитя умирает без воды, — сказала старая бушменка своему мужу.

Она произнесла первый слог его имени со звуком поцелуя — «Кисс-ва».

— Да она уже мертва, — быстро ответил бушмен. — Слишком поздно, Ха’ани.

Имя его жены начиналось с резкого, взрывного придыхания, а заканчивалось мягким щелканьем языка о заднюю часть верхних зубов — звуком, который западные люди обычно воспринимают как легкое раздражение.

— Вода принадлежит всем, живущим и умирающим, это первый закон пустыни. Ты и сам хорошо это знаешь, старый дед.

Ха’ани говорила предельно убедительно, даже использовала максимально уважительный термин «старый дед».

— Вода принадлежит всем людям, — согласился старик, кивая и моргая. — Но она не из племени сан, она не настоящий человек. Она принадлежит другим.

Этим коротким заявлением О’ва лаконично выразил взгляд бушменов на мир вокруг них.

Первым человеком в далеком прошлом был именно бушмен. Его племенная память проникала сквозь завесу веков к тому времени, когда на всей этой земле больше никого не было. Охотничьи угодья бушменов тянулись от далеких северных озер до суровых горных хребтов на юге, охватывая весь континент. Бушмены были исконными хозяевами этой земли. Они были Настоящими Людьми, племенем сан.

Все другие существа были посторонними. Первые из этих других явились по пути миграции с севера — огромные черные люди, гнавшие перед собой стада. Намного позже появились и другие, с кожей как рыбье брюхо, которая краснела на солнце, и светлыми, словно слепыми глазами, — эти вышли из моря на юге. И вот эта женщина была одной из таких. Они стали пасти овец и коров на древних охотничьих землях и убивать тех животных, которые кормили бушменов.

Лишившись собственных средств к существованию, бушмены наблюдали за одомашненными стадами, заменившими диких животных вельда. У бушменов не было чувства собственности, не было традиций частного обладания. Они угоняли стада чужаков, как угнали бы диких животных, — и тем самым наносили владельцам смертельное оскорбление. И черные, и белые объявили бушменам войну, безжалостную и жестокую, и жестокость все нарастала из-за страха перед крошечными, как будто детскими стрелами, которые были смазаны ядом, вызывавшим неумолимую и мучительную смерть.

И вот, вооружившись обоюдоострыми ассегаями или сев на лошадей и имея при себе огнестрельное оружие, они стали охотиться на бушменов, словно те были опасными зверями. Они стреляли в них и прокалывали копьями, заваливали камнями в пещерах и сжигали заживо, травили и истязали их, щадя разве что самых маленьких детей. Но этих детей они сковывали цепями, потому что тех, которые не умирали от тоски, следовало «приручить». И сделать из них вежливых, преданных и вполне милых маленьких рабов.

Те Настоящие Люди, которые сумели пережить это целенаправленное уничтожение, ушли в дурные, безводные земли, где только они, с их удивительным знанием и пониманием земли и ее существ, могли выжить.

— Она из других, — повторил О’ва, — и она уже мертва. Воды у нас хватит только на нас самих.

Ха’ани не сводила взгляда с лица Сантэн, но мысленно упрекнула себя: «Старая женщина, незачем было рассуждать о воде. Если бы ты дала ее без разговоров, тебе не пришлось бы терпеть глупость этого мужчины».

Она повернулась к мужу и улыбнулась.

— Мудрый старый дед, посмотри в глаза этого ребенка, — льстиво заговорила она. — В них еще есть жизнь, и храбрость тоже есть. Эта не умрет, пока не высохнет окончательно.

Ха’ани осторожно сняла с плеча ремень сумки из сыромятной кожи, не обращая внимания на тихое неодобрительное шипение мужа.

— Вода пустыни принадлежит всем, и племени сан, и другим, тут нет различий, как ты доказываешь.

Из сумки она достала яйцо страуса, почти безупречный шар цвета полированной слоновой кости. Скорлупа была искусно украшена резьбой, изображавшей гирлянды из силуэтов птиц и животных, а из отверстия в ней торчала деревянная пробка. Содержимое скорлупы плескалось, когда Ха’ани взвешивала его на сложенных ладонях, и Сантэн тихо заскулила, как щенок, отнятый от материнского соска.

— Ты своевольная старая женщина, — с неприязнью произнес О’ва.

Это был самый сильный протест из допускаемых традициями бушменов. Он не мог приказывать ей, не мог ей запрещать. Бушмены могли только советовать друг другу, у каждого из них не было власти над сотоварищами; среди них не было ни вождей, ни командиров, все они были равны, мужчины и женщины, старые и молодые.

Ха’ани осторожно откупорила яйцо и подошла ближе к Сантэн. Она положила руку на затылок девушки, чтобы поддержать ей голову, и подняла яйцо к ее губам.

Сантэн жадно глотнула и поперхнулась, вода потекла по ее подбородку. На этот раз и Ха’ани, и О’ва недовольно зашипели — каждая капля воды была драгоценной, как кровь. Ха’ани отодвинула яйцо, и Сантэн всхлипнула и потянулась к нему.

— Ты невежлива! — выбранила ее Ха’ани.

Она поднесла яйцо к собственным губам и втягивала воду, пока ее щеки не раздулись. Потом положила ладонь на подбородок Сантэн, наклонилась вперед и прижалась ртом к губам Сантэн. Осторожно, по капле, она выпустила часть воды в рот девушки и подождала, пока та проглотит, прежде чем дать ей еще. Отправив в рот Сантэн последнюю каплю, она села и некоторое время наблюдала, пока не сочла, что девушка готова принять новую порцию. И тогда точно так же влила ей в рот вторую порцию воды, а попозже и третью.

— Эта самка пьет, как слониха у заводи, — недовольно заметил О’ва. — Она уже проглотила столько воды, что ею можно было бы наполнить пересохшее русло реки Куйсеб.

Конечно, он был прав, неохотно признала Ха’ани. Девушка уже выпила полную дневную порцию воды взрослого человека. И бушменка снова закупорила страусиное яйцо, хотя Сантэн умоляла и протягивала к ней руки, — и решительно уложила его в кожаную сумку.

— Еще чуть-чуть, пожалуйста… — шептала Сантэн.

Но старуха не обращала на нее внимания, повернувшись к своему спутнику. Они принялись о чем-то спорить, размахивая руками, щелкая пальцами, — и это были грациозные птичьи жесты.

Бушменка носила повязки из плоских белых бусин на шее и на руках у самых плеч. На ней была также короткая кожаная юбка и перекинутый через плечо плащ из пятнистого меха. Каждый предмет одежды был сделан из цельного куска шкуры, без швов. Юбка держалась на месте благодаря поясу из сыромятной кожи, к которому была подвешена целая коллекция крошечных сосудов из мелких тыкв и рогов антилоп, и еще у старухи имелся длинный посох, острый конец которого был утяжелен камнем с просверленной в нем дырой.

Сантэн, лежа на земле, с жадностью рассматривала бушменку. Она интуитивно поняла, что старики решают ее судьбу и что старая женщина — на ее стороне.

— Все, что ты говоришь, почтенный старый дед, конечно же, правда. Мы в пути, и те, кто не может идти в ногу или подвергает опасности остальных, должны быть брошены. Такова традиция. И все-таки, если мы смогли бы подождать вот столько, — Ха’ани показала расстояние, которое солнце должно было пройти по небу, что примерно соответствовало часу, — это дитя, возможно, наберется достаточно сил, а такое короткое ожидание ничем нам не грозит.

О’ва продолжал издавать низкие гортанные звуки и резко взмахивать руками. Эти выразительные жесты встревожили Сантэн.

— Наше путешествие трудное, и нам еще далеко идти. До следующей воды еще много дней; задерживаться здесь глупо.

На голове у О’ва красовалась некая корона, и, несмотря на сложность своего положения, Сантэн заметила, что рассматривает ее с любопытством; потом она вдруг поняла, что это такое. В головную повязку из сыромятной кожи, расшитую бусами, старик воткнул четырнадцать крошечных стрел. Стрелы были изготовлены из речного тростника, с орлиными перьями, а их колючие наконечники были вырезаны из белой кости. Каждая колючка была вымазана какой-то бледной смесью, и это напомнило Сантэн об описании из книги Левальяна о путешествии по Африке.

«Яд! — прошептала она. — Отравленные стрелы…»

Она содрогнулась, потом вспомнила иллюстрацию из той книги.

«Это бушмены… Это настоящие живые бушмены!»

Она сумела приподняться, и оба маленьких человека тут же обернулись к ней.

— Она уже сильнее, — заметила Ха’ани.

Но О’ва уже вставал.

— Мы в пути, это самое важное путешествие, а дни проходят зря.

Внезапно выражение лица Ха’ани изменилось. Она уставилась на тело Сантэн. Когда Сантэн садилась, хлопчатая блузка, уже основательно изорванная, распахнулась и обнажила одну ее грудь. Заметив интерес старой женщины, Сантэн сообразила, в чем дело, и поспешно прикрылась, но старуха уже подскочила ближе и наклонилась над ней. Она нетерпеливо оттолкнула руки Сантэн и удивительно сильными пальцами тонких красивых рук сжала грудь девушки.

Сантэн пискнула, пытаясь отстраниться, но старуха оказалась такой же решительной и властной, как Анна. Она снова распахнула рваную блузку, сжала между пальцами один из сосков Сантэн и мягко потянула. На соске выступила светлая капля, и Ха’ани, пробормотав что-то себе под нос, толкнула Сантэн, и та упала спиной на песок. Бушменка запустила руки под брезентовую юбку, и ее маленькие пальцы принялись умело исследовать нижнюю часть живота Сантэн.

Наконец Ха’ани села на пятки и победоносно усмехнулась, посмотрев на своего спутника.

— Теперь ты не можешь ее бросить! — с тайным злорадством сообщила она. — Это одна из главных традиций Настоящих Людей! Ты не можешь оставить в пустыне женщину, любую женщину, сан или другую, если она несет в себе новую жизнь!

О’ва устало развел руками, сдаваясь, и снова сел на корточки. Он изображал равнодушие, сидя в сторонке, а его жена побежала к кромке моря с тяжелой тростью в руках. Она внимательно осмотрела влажный песок, пока небольшие волны набегали на ее ноги, а потом воткнула палку в песок и протащила ее назад, пропахав неглубокую борозду. Конец палки ударился обо что-то твердое под песком, и Ха’ани принялась рыть пальцами, пока не извлекла что-то и не положила в свою сумку. Потом процесс повторился.

Вскоре она вернулась к лежавшей Сантэн и вывалила перед ней горку моллюсков. Это были двустворчатые песчанки, Сантэн сразу их узнала и отчаянно, горько рассердилась на себя за собственную глупость. Она день за днем тащилась вдоль моря, умирая от голода и жажды, хотя под ее ногами скрывались эти сладкие моллюски.

Старуха заостренной костью вскрыла одну из раковин, держа ее осторожно, чтобы не пролить жидкость из перламутровой внутренности, и передала ее Сантэн. Сантэн восторженно высосала сок, а потом огрубевшими пальцами вытащила мясо и сунула в рот.

— Bon! — сказала она бушменке, чье лицо сморщилось от удовольствия. — Très bon![31]

Ха’ани ухмыльнулась и кивнула, вскрывая следующую раковину своим костяным ножом. Инструмент оказался не слишком эффективным, и вскрыть им раковину было нелегко, осколки ракушки летели во все стороны. После трех раковин Сантэн взяла свой складной нож и открыла его.

О’ва до этого момента демонстрировал свое недовольство, сидя на корточках немного в стороне и глядя на море, но при щелчке лезвия ножа его взгляд метнулся к Сантэн, и тут же его глаза расширились от крайнего интереса.

Племя сан было племенем каменного века, но, хотя добыча и плавка железа были далеки от их культуры, О’ва видел раньше железные вещи. Их подбирали его соплеменники на поле битв после схваток с черными гигантами или тайком уносили со стоянок чужаков и путешественников; однажды О’ва знавал одного сан, который обладал такой же вещью, как та, что держала сейчас в руках девушка.

Того человека звали Ксиа, это имя звучало как щелканье языка всадника, подгоняющего лошадь, и Ксиа взял в жены старшую сестру О’вы тридцать пять лет назад. В молодости Ксиа нашел у пересохшего колодца на краю пустыни Калахари скелет белого человека. Останки старого охотника на слонов лежали возле скелета его лошади, а рядом так и осталось длинное слоновье ружье.

Ксиа не дотронулся до ружья, потому что знал из легенд о горьком опыте других, ожививших гром в этой странной волшебной палке, но осторожно осмотрел содержимое сгнивших седельных сумок и нашел такие сокровища, о каких бушмены могли только мечтать.

Прежде всего там оказался кожаный кисет с табаком, его запаса хватило бы на целый месяц, и Ксиа тут же радостно сунул в рот щепотку и стал изучать остальное. Он бросил в сторону какую-то книгу и картонные трубки, набитые маленькими шариками тяжелого серого металла, — они были уродливыми и бесполезными. Потом он нашел прекрасную фляжку из желтого металла в сумочке из кожаных ремешков. Фляжка была наполнена бессмысленным серым порошком, и Ксиа высыпал его на песок, но сама фляжка так изумительно блестела, что он сообразил: ни одна женщина перед ней не устоит. Ксиа не был выдающимся охотником, танцором или певцом, но он давно уже пытался ухаживать за сестрой О’вы, смех которой журчал, как стремительно бегущая вода. Он уже отчаялся добиться когда-либо ее внимания, даже не осмеливался пустить в ее сторону маленькую оперенную стрелу из церемониального любовного лука — но, держа в руках эту маленькую сияющую фляжку, он понял, что она наконец станет его женщиной.

А потом Ксиа нашел нож, и теперь знал, что сумеет завоевать уважение мужчин своего племени, чего он жаждал почти так же сильно, как любви сестры О’вы.

Прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как О’ва в последний раз видел Ксиа и свою сестру. Они исчезли в безмолвии сухих земель на востоке, изгнанные из клана странными чувствами зависти и ненависти, которые тот нож пробудил в мужчинах племени.

И вот теперь О’ва видел такой же нож в руках этой женщины; она вскрывала песчанок и проглатывала сырое сладкое желтоватое мясо и пила сок моллюска.

До этого момента у него вызвало отвращение огромное неуклюжее тело женщины, крупнее, чем любой мужчина сан, и ее большие руки и ноги, и густые встрепанные волосы, и ее кожа, ошпаренная солнцем; но когда он посмотрел на нож, все неприятные воспоминания о далеком прошлом отступили, и он знал, что будет лежать в ночи без сна и думать об этом ноже.

О’ва встал.

— Хватит, — сказал он жене. — Пора идти дальше.

— Еще немножко.

— Независимо от того, носит она ребенка или нет, никто не может подвергать опасности жизни остальных. Мы должны идти.

И снова Ха’ани поняла, что он прав.

Они уже и так задержались здесь дольше, чем это было разумно. Бушменка встала и повесила сумку на плечо.

Она увидела вспыхнувшую в глазах Сантэн панику, когда девушка поняла их намерение.

— Подождите меня! Attendez![32]

Сантэн с трудом поднялась на ноги, ужасаясь при мысли, что может остаться одна.

О’ва уже переложил маленький лук в левую руку, заправил болтающийся пенис в кожаную набедренную повязку и покрепче затянул пояс. Потом, не оглядываясь на женщин, пошел вдоль края берега.

Ха’ани поспешила за ним. Оба они двигались плавной трусцой, и Сантэн только теперь заметила их выпирающие ягодицы — огромные выступы, которые так резко выдавались назад, что Сантэн подумала: она могла бы сесть верхом на спину Ха’ани и ехать на ней, как на пони; эта идея вызвала у нее желание хихикнуть. Ха’ани оглянулась на нее и ободряюще улыбнулась, а потом снова устремила взгляд вперед. Ее зад подпрыгивал и раскачивался, древние груди хлопали по животу.

Сантэн сделала шаг, другой, а потом остановилась в испуге.

— Не туда! — крикнула она. — Вы не в ту сторону идете!

Двое пигмеев направлялись на север, прочь от Кейптауна, Уолфиш-Бей, Людерица и вообще от цивилизации.

— Вы не можете…

Сантэн была вне себя; одиночество пустыни ждало ее и могло бы поглотить, как хищный зверь, останься она снова одна. Но если девушка пойдет за этими маленькими людьми, она повернется спиной к людям своего мира и к возможной помощи.

Она сделала еще несколько неуверенных шагов вслед за бушменами.

— Пожалуйста, не надо туда!

Старая женщина поняла мольбу, но она знала, что есть лишь один способ заставить это дитя двигаться. Она не оглянулась.

— Пожалуйста! Пожалуйста!..

Ритмичная трусца уносила двух маленьких людей вдаль с пугающей скоростью.

Сантэн еще несколько мгновений колебалась, глядя на юг, разрываясь от отчаяния. Ха’ани была уже почти в четверти мили от нее, и ничего не намекало на то, что она собиралась останавливаться.

— Подождите! — крикнула наконец Сантэн и схватила свою дубинку из плавника.

Она попыталась бежать, но через сотню шагов перешла на неровный, но решительный шаг.

К полудню две фигурки, за которыми она гналась, превратились в две точки, а затем исчезли в морской дымке далеко впереди. Однако следы их ног остались на медном песке — крошечные детские отпечатки, и Сантэн сосредоточила на них все свое внимание, совершенно не понимая, как и где она найдет силы, чтобы удержаться на ногах и пережить этот день.

Наконец вечером, когда ее решимость почти иссякла, она отвела взгляд от следов ног — и далеко впереди увидела струйку бледного голубого дыма, что тянулся со стороны моря. Он всплывал над желтыми валунами выше линии прилива, и Сантэн истратила остатки сил, чтобы дойти до бивака бушменов.

Совершенно измученная, девушка тяжело опустилась на песок рядом с костром из плавника; Ха’ани подошла к ней, чирикая и щелкая языком, и снова, как птичка, напоила ее изо рта в рот. Вода была теплой и скользкой от слюны старухи, но Сантэн никогда в жизни не пробовала ничего вкуснее. И, как и в прошлый раз, воды было мало, но старая женщина закупорила яйцо прежде, чем жажда Сантэн хоть немного угасла.

Сантэн отвела взгляд от кожаной сумки, полной таких же яиц, и поискала взглядом старого бушмена.

Наконец она увидела его. Старик, похоже, охотился среди густых водорослей в зеленой воде, и над водой торчала только его голова. Он разделся догола, оставив лишь бусы на шее, и вооружился остроконечной палкой жены. Сантэн наблюдала, как он замер, словно охотничий пес, а потом метнул палку, и вода взорвалась, когда О’ва бросился на какую-то крупную и подвижную добычу. Ха’ани хлопнула в ладоши и радостно заулюлюкала, а старик наконец вытащил на песок сопротивлявшуюся жертву.

Несмотря на усталость и слабость, Сантэн поднялась на колени и изумленно вскрикнула. Она знала, что это за существо, — воистину лобстеры были одним из ее любимых блюд, — но все равно подумала, что глаза обманывают ее, потому что это существо было слишком большим, чтобы бушмен мог его поднять. Огромный бронированный хвост волочился по песку, щелкая и хлопая, а длинные толстые усы поднимались выше головы старика, когда тот схватил один из них. Ха’ани бросилась к кромке воды, вооружившись камнем размером с ее собственную голову, и вдвоем бушмены убили огромное ракообразное.

До наступления темноты О’ва добыл еще двух обитателей глубин, почти таких же огромных, как первый, а потом они с Ха’ани выкопали в песке неглубокую яму и выложили ее водорослями.

Пока они готовили все это, Сантэн рассматривала трех здоровенных ракообразных. Она сразу увидела, что у них нет клешней, как у лобстеров, и потому они должны были принадлежать к тому же виду, что средиземноморские лангусты, которых она ела у дяди в его особняке в Лионе. Но эти выглядели гигантами. Их усы были длиной с руку Сантэн, а у основания — толщиной с ее большой палец. Они были такими старыми, что обросли мелкими ракушками и водорослями, прилипшими к их панцирям, словно они были камнями.

О’ва и Ха’ани закопали их в выложенную водорослями яму, прикрыв тонким слоем песка, а потом накидали поверх плавника и разожгли костер. Огонь осветил их блестящие тела абрикосового цвета, старики неумолчно болтали. Закончив работу, О’ва вскочил и принялся танцевать вокруг костра, шаркая ногами и напевая надтреснутым фальцетом. Ха’ани хлопала в ладоши в ритме песни, а О’ва танцевал и танцевал, в то время как Сантэн лежала без сил и восхищалась энергией крохотного человека, рассеянно гадая, каковы же смысл этого танца и значение слов песни.

А О’ва пел:

— Я приветствую тебя, дух красного морского паука, и я посвящаю тебе этот танец!

Он дергал ногами так, что его обнаженные ягодицы выскакивали из-под набедренной повязки и колыхались, как желе.

— Я подношу тебе мой танец и мое уважение, потому что ты умер, чтобы мы могли жить…

Ха’ани поддерживала песню пронзительными гудящими звуками.

О’ва, искусный и хитрый охотник, никогда не убивал, не поблагодарив потом добычу, которая пала под его стрелами или в его ловушках, и ни одно существо не считалось слишком маленьким или незначительным, чтобы не почтить его память. Потому что бушмен, сам будучи существом небольшим, прекрасно осознавал совершенство многих малых вещей и знал, что чешуйчатые ехидны и панголины достойны почитания даже больше, чем львы, и что такие насекомые, как богомолы, более ценны, чем слоны или сернобыки, потому что в каждом из них скрыта некая особенная часть Божественной природы мира, которой он поклонялся.

О’ва не считал себя важнее, чем любое из этих существ, не думал, что властен распоряжаться их жизнями более, чем того требует выживание его самого или его клана, а потому благодарил свою добычу за то, что она подарила ему жизнь. К тому времени, когда танец закончился, старик уже протоптал широкую дорожку вокруг костра.

Они с Ха’ани разгребли золу и песок и достали гигантских лангустов, приобретших теперь багряный цвет и испускавших пар. Бушмены обжигали пальцы и взвизгивали от смеха, взламывая чешуйчатые красные хвосты и доставая сочное белое мясо.

Ха’ани кивнула Сантэн, и та присела на корточки рядом с ними. Ноги лангуста содержали длинные куски мяса толщиной в палец Сантэн, грудную кирасу наполняли желтые внутренности, превратившиеся от жара в сплошную массу. Сан использовали ее как соус к мясу.

Сантэн и вспомнить не могла, чтобы когда-либо вот так наслаждалась едой. Она пользовалась своим ножом, чтобы отрезать от хвоста небольшие кусочки. Ха’ани улыбалась ей в свете костра, набив рот едой, и время от времени повторяла: «Нэм! Нэм!»

Сантэн внимательно прислушивалась, потом повторила слово с той же интонацией, что и старая женщина:

— Нэм!

Ха’ани радостно взвизгнула:

— Ты слышал, О’ва? Дитя сказало «хорошо»!

О’ва буркнул что-то себе под нос, наблюдая за ножом в руке женщины. Он понял, что просто не в силах отвести от него взгляда. Лезвие проходило сквозь мясо так легко, разрезы были такими гладкими, что даже блестели… Каким же острым должен быть этот нож, думал О’ва… и такая острота даже испортила ему аппетит.

Набив желудок так, что он почти болел, Сантэн легла у костра, а Ха’ани подошла к ней и в песке под ней выкопала ямку для бедер. Сразу стало намного удобнее, и Сантэн снова улеглась, но Ха’ани пыталась объяснить ей что-то еще.

— Ты не должна класть голову прямо на землю, Хорошее Дитя, — сказала она. — Ты должна держать ее выше, вот так.

Старая женщина приподнялась на одном локте, а потом прижала голову к плечу. Это выглядело неловко и неудобно, и Сантэн благодарно улыбнулась, но легла по-прежнему.

— Оставь ее, — проворчал О’ва. — Когда ночью ей в ухо заползет скорпион, она сама все поймет.

— Она многому уже научилась для одного дня, — согласилась Ха’ани. — Ты ведь слышал, как она сказала «хорошо»? Это ее первое слово, так я ее и назову. Хорошо, — повторила она. — Хорошее Дитя.

О’ва хмыкнул и ушел в темноту, чтобы облегчиться. Он вполне понимал неестественный интерес жены к чужачке и ребенку в ее утробе, но впереди их ждал тяжелый путь, а женщина могла оказаться опасной помехой. Конечно, был еще и нож… От мыслей о ноже бушмен начинал злиться.

Сантэн проснулась с криком. Это был страшный сон, спутанный, но чрезвычайно пугающий… Она снова видела Майкла — не в горящем самолете, а верхом на Нюаже. Тело Майкла чернело от пламени, его волосы горели, как факел, а Нюаж под ним был истерзан снарядами, его кровь ярко выделалась на снежно-белой шкуре, а его внутренности свисали из живота, когда он бежал…

— Это моя звезда, Сантэн. — Майкл показал вверх рукой, похожей на черную лапу. — Почему ты не следуешь за ней?

— Я не могу, — рыдала Сантэн. — О, я не могу!

И Майкл умчался прочь через дюны, на юг, даже не оглянувшись, а Сантэн закричала ему вслед:

— Подожди, Майкл, подожди меня!

Она еще кричала, когда осторожные руки встряхнули ее, чтобы разбудить.

— Спокойно, Хорошее Дитя, — шептала ей Ха’ани. — В твоей голове полно сонных демонов… но посмотри, они уже сбежали!

Сантэн все еще всхлипывала и дрожала, и старая женщина легла рядом с ней и накрыла их обеих своей меховой накидкой, поглаживая девушку по волосам. Через какое-то время Сантэн успокоилась. От тела старой женщины пахло древесным дымом, звериным жиром и дикими травами, но это не было неприятно, а ее тепло утешало Сантэн; немного погодя девушка снова заснула, на этот раз без кошмаров.

А Ха’ани не спала. Старым людям не нужно спать так много, как молодым. Но ей было хорошо. Телесный контакт с другим человеческим существом — это было нечто такое, чего ей не хватало все эти долгие месяцы. А бушменка с детства знала, насколько это важно. Младенцев сан привязывали к матери, и они всю свою жизнь были тесно связаны физически с членами своего племени. Сан говорили так: «Одинокая зебра становится легкой добычей для льва», и клан представлял собой настоящее единство.

Думая об этом, старая женщина снова ощутила грусть, потеря близких лежала на ее сердце слишком тяжелым грузом. В клане О’ва и Ха’ани их было девятнадцать — трое их сыновей с женами и одиннадцать внуков. Младшего из внуков Ха’ани еще не отняли от груди, а старшая, девушка, которую бушменка любила больше, чем других, впервые испытала женские кровотечения, когда на их клан напала болезнь.

Это была чума, какой никто не знал за всю историю клана и племени сан; это было нечто настолько стремительное и беспощадное, что Ха’ани до сих пор не могла ни осмыслить это, ни найти определение. Болезнь начиналась в горле, потом превращалась в сжигающую лихорадку, кожа становилась настолько горячей, что почти обжигала пальцы, и больного терзала жажда, неведомая даже в пустыне Калахари, которую сан называли Великой Сушью.

И на этой стадии малыши умирали, всего через день или два после появления первых симптомов, а старшие настолько слабели от болезни, что не в силах были даже похоронить детей, и их маленькие тела быстро разлагались на жаре.

Потом лихорадка ушла, и они поверили, что спасены. Они похоронили детей, но были слишком слабы даже для того, чтобы танцевать для их духов или петь, провожая их в другой мир.

Однако они не спаслись, потому что болезнь лишь изменила вид, и теперь на них напала новая лихорадка, а одновременно их легкие наполнялись водой, и они дрожали и задыхались, а потом умирали.

Умерли все, кроме О’вы и Ха’ани, но даже они были так близки к смерти, что прошло много дней и много ночей, прежде чем они набрались сил, чтобы просто оценить размеры беды, обрушившейся на них. Когда двое старых людей поправились в достаточной мере, они долго танцевали в память своего обреченного клана, и Ха’ани оплакивала своих детей и внуков, которых ей никогда больше не предстояло носить на руках или зачаровывать сказками.

Наконец они обсудили причины и смысл трагедии; старики бесконечно говорили об этом ночами у костра, горюя всем сердцем, пока однажды вечером О’ва не сказал:

— Мы теперь достаточно сильны для путешествия… а ты знаешь, Ха’ани, какое оно страшное и опасное, но мы должны вернуться в Место Всей Жизни, потому что только там мы найдем смысл случившегося и узнаем, как мы можем расплатиться со злыми духами, которые обрушили на нас все это.

Ха’ани снова остро ощутила молодое плодовитое тело, которое обнимала, и ее печаль немного утихла, она почувствовала пробуждение материнского инстинкта в груди, иссохшей после великой болезни.

«Может быть, — думала она, — духи уже смягчились, потому что мы начали паломничество, и они даруют старухе радость снова услышать детский крик до того, как она умрет?»

На рассвете Ха’ани откупорила один из маленьких сосудов, сделанных из оленьего рога, — множество таких висело на ее поясе, — и смазала душистой мазью солнечные ожоги на щеках, носу и губах Сантэн, а также синяки на ее ногах и руках, что-то тихо напевая во время работы. Потом она выдала Сантэн строго отмеренную порцию воды. Сантэн все еще смаковала ее, задерживая во рту, как какое-нибудь редкое бордо, когда двое сан без лишних слов встали и, повернувшись на север, пустились вперед прежней ритмичной трусцой.

Сантэн вскочила в ужасе и, не тратя дыхания на мольбы, схватила свою дубинку, набросила на голову брезентовый капюшон и припустила вслед за ними.

Уже на первой миле она поняла, что еда и отдых придали ей сил. Девушка наконец могла не упускать из вида две крошечные фигурки. Она видела, как Ха’ани ткнула в песок своей острой палкой, выудила моллюска почти на ходу и отдала его О’ве, потом выкопала другого для себя и съела, не задерживая бега.

Сантэн заострила один конец своей дубинки и стала подражать бушменке, сначала безуспешно, пока не сообразила, что моллюски прячутся в определенных местах и что Ха’ани находит их по ряду признаков. Тыкать палкой в песок наугад было бессмысленно. После этого она стала копать только там, где Ха’ани оставила метки на песке, и с благодарностью пила на ходу сок моллюсков.

Однако, несмотря на все усилия, шаг Сантэн вскоре замедлился, и постепенно двое сан снова отдалились от нее и скрылись с глаз. К полудню Сантэн уже едва волочила ноги, понимая, что должна передохнуть. Едва подумав так, она посмотрела вперед и узнала далеко впереди мыс тюленьей колонии.

Казалось, Ха’ани каким-то мистическим образом точно оценила предел выносливости Сантэн, потому что они с О’вой ждали ее в каменной пещере, и старая бушменка улыбалась и что-то радостно щебетала, когда Сантэн почти вползла вверх по склону и упала в пещере рядом с костром.

Ха’ани снова дала ей порцию воды, а затем между двумя стариками снова начался оживленный спор, за которым Сантэн наблюдала с большим интересом, замечая, что каждый раз, когда старая женщина показывала на нее, она произносила слово «нэм». Бушмены жестикулировали так выразительно, что Сантэн была уверена: женщина хочет задержаться здесь ради нее, а старик хочет идти дальше.

Каждый раз, тыча пальцем в сторону своего мужа, бушменка издавала губами чмокающий звук. И Сантэн внезапно прервала обсуждение, тоже показав на маленького бушмена и произнеся:

— О’ва!

Оба старика остолбенело уставились на нее, а потом восторженно зачирикали.

— О’ва!

Ха’ани ткнула мужа в ребра и ухнула.

— О’ва! — Старый бушмен хлопнул себя по груди и радостно закивал.

На мгновение спор был забыт, чего и добивалась Сантэн, а когда первое возбуждение миновало, она показала на старую женщину, быстро понявшую ее вопрос.

— Ха’ани? — старательно выговорила Сантэн.

С третьей попытки ей удалось правильно щелкнуть языком, к полному восторгу бушменки.

— Сантэн. — Она коснулась собственной груди, но результатом был пронзительный визг и взмах руками.

— Хорошее Дитя!

Ха’ани легонько хлопнула девушку по плечу, и Сантэн согласилась на новое имя:

— Хорошее Дитя!

— Вот видишь, уважаемый старый дед, — повернулась бушменка к своему мужу. — Может, Хорошее Дитя и уродлива, но она быстро учится и ждет ребенка. Мы отдохнем здесь и пойдем дальше завтра. И все на этом!

Ворча что-то себе под нос, О’ва ушел из пещеры, а когда в сумерках вернулся — принес на плече добытого им полувзрослого тюленя. Сантэн к этому времени чувствовала себя уже настолько отдохнувшей, что присоединилась к церемонии благодарности, хлопая в ладоши вместе с Ха’ани и подражая ее свистящим вскрикам, когда О’ва танцевал вокруг них, а мясо тюленя жарилось на углях.

Мазь бушменки быстро принесла свои плоды. Красные ожоги на лице подсохли, кожа кельтского оттенка потемнела до цвета тикового дерева, что куда лучше отвечало солнечному свету, хотя Сантэн все равно старалась опустить на лицо густые волосы, чтобы как можно лучше защитить его.

Каждый день она становилась сильнее, ее тело откликалось на тяжкие усилия и богатую протеинами морскую пищу. Вскоре она на своих длинных ногах уже успевала за бегущими бушменами, и споры из-за ранних остановок прекратились. Для Сантэн стало делом чести держаться рядом со стариками от рассвета до самого заката.

— Я тебе покажу, старый черт, — бормотала она, прекрасно осознавая странную неприязнь, которую испытывал к ней старый бушмен.

Но девушка была уверена, что причиной тому были ее слабость и беспомощность, а также то, что она мешала движению вперед.

Однажды перед тем, как они отправились дальше, несмотря на протесты старой женщины, Сантэн забрала из груза Ха’ани половину страусиных яиц и уложила их в свою брезентовую накидку, превратив ее в подобие сумки. Когда бушменка поняла ее намерение, она охотно уступила, а потом безжалостно ткнула в ребра своего мужа.

— Хорошее Дитя несет свою долю, как женщина сан! — сказала она.

Высказав мужу все свои насмешки, она сосредоточилась на Сантэн и всерьез принялась учить ее, не отставая до тех пор, пока Сантэн не произносила слово правильно или не показывала, что поняла урок.

Сначала Сантэн просто потакала старой женщине, но вскоре уже радовалась каждому новому достижению, и дневной переход казался легче и быстрее по мере того, как тело девушки крепло, а понимание нарастало.

То, что прежде казалось Сантэн бесплодной пустыней, оказалось на деле миром, кишевшим странной и удивительно приспособленной к трудностям жизнью. Заросли морской капусты и подводные рифы представляли собой настоящие сокровищницы, наполненные ракообразными, моллюсками и морскими червями, а иногда отлив оставлял в мелких заводях под камнями стайку рыб. Это были толстые рыбки с чешуей металлического цвета и слегка зеленоватым мясом, но, выпотрошенные и зажаренные на углях, они были вкуснее калкана.

Как-то раз они наткнулись на колонию очковых пингвинов. Птицы гнездились на каменном островке, соединенном с материком рифом, по которому они прошли во время отлива, хотя Сантэн при этом терзал страх перед акулой. Тысячи черно-белых птиц откладывали яйца прямо на голой земле. Когда бушмены собирали эти большие зеленоватые яйца и складывали их в свою сумку, птицы шипели и громко кричали. Испеченные в песке под костром, эти яйца обладали прекрасным вкусом, у них был полупрозрачный нежный белок и яркие желтки, и они были такими сытными, что съесть больше одного оказалось невозможно, так что запаса хватило на много дней.

Даже подвижные дюны с крутыми осыпающимися склонами оказались домом для песчаных ящериц и ядовитых гадюк, которые на этих ящериц охотились. Путники убили палками нескольких ящериц и змей и запекли их прямо в чешуйчатой коже; и когда Сантэн преодолела первоначальное отвращение, она обнаружила, что на вкус и те, и другие напоминают цыплят.

Они все шли и шли на север, и дюны менялись — они уже не стояли неодолимой стеной, между ними появились участки твердой земли, хотя и такие же голые, как дюны и песок. Ха’ани показала Сантэн растущие на этой почве суккуленты, очень похожие на камни. Бушменка выкопала растение с крохотными незаметными листочками — и извлекла раздутый корень размером с футбольный мяч.

Сантэн наблюдала, как бушменка натирает мякоть корня каменным скребком, потом берет горсть стружек и крепко сжимает их пальцами. В ее открытый рот побежали струйки молочной жидкости, а когда старуха выжала все до последней капли, она влажными остатками натерла лицо и руки, усмехаясь от удовольствия.

Сантэн тут же последовала ее примеру. Сок оказался горьким, как хинин, но после первого вкусового шока Сантэн обнаружила, что он утоляет жажду куда лучше, чем простая вода, а когда она натерла кожу выжимками, сухость, рожденная ветром, солнцем и солью, смягчилась, кожа стала выглядеть чище и глаже, возникло ощущение свежести. От этого Сантэн впервые после кораблекрушения осознала свое состояние.

В тот вечер, когда они сидели у костра, дожидаясь, пока приготовятся моллюски, нанизанные на прут, Сантэн выстрогала маленькую палочку и как следует очистила промежутки между зубами, а потом почистила зубы, обмакивая указательный палец в мелкую пудру морской соли, осевшей на камни. Ха’ани понимающе наблюдала за ней, а после еды подошла к Сантэн и присела на корточки за ее спиной, чтобы обломком ветки расчесать запутавшиеся волосы девушки, а потом заплела их в тугие косы.

Сантэн проснулась еще в темноте и сразу осознала, что за время ее сна произошли перемены. Хотя костер горел, его свет зловеще рассеивался, а взволнованные голоса Ха’ани и О’вы звучали приглушенно, словно издали. Воздух стал холодным и насыщенным влагой, и Сантэн понадобилось какое-то время, чтобы понять: их окутал густой туман, накативший ночью с моря.

Ха’ани подпрыгивала от возбуждения и нетерпения.

— Скорее, Хорошее Дитя, поспеши!

Словарь Сантэн уже составлял около сотни наиболее важных слов языка сан, и она быстро вскочила.

— Бери. Неси.

Ха’ани показала на брезентовую сумку с яйцами, потом схватила собственную кожаную сумку и ринулась в туман. Сантэн побежала за ней, чтобы не потерять из вида, потому что мир вокруг был стерт жемчужными клубами тумана.

В долинке между дюнами Ха’ани упала на колени.

— Смотри, Хорошее Дитя!

Она схватила Сантэн за руку и потащила вниз, показывая на пустынное растение, распластавшееся по земле. Толстая гладкая кожица похожих на камни листьев сменила цвет, практически слившись, будто хамелеон, с окружающей землей.

— Вода, Ха’ани! — восторженно воскликнула Сантэн.

— Вода, Хорошее Дитя! — Ха’ани рассыпалась кудахтающим смехом.

Туман осел на гладкие листья и сбегал с них, собираясь в углублении там, где короткий стебель исчезал под землей. Это растение было самым чудесным образом приспособлено для того, чтобы накапливать влагу, и теперь Сантэн поняла, как тот толстый подземный корень раздувается при каждом наступлении тумана.

— Быстро! — приказала Ха’ани. — Солнце скоро взойдет!

Она установила одно из пустых страусиных яиц в мягкой почве и откупорила его. Комком какого-то меха она стала собирать блестящие лужицы росы и осторожно выжимать в яйцо-бутыль. Показав, как это делается, она и Сантэн протянула ком шерсти.

— Работай!

Сантэн действовала так же быстро, как старая бушменка, радостно прислушиваясь к ее болтовне и понимая лишь отдельные слова; они стремительно переходили от одного растения к другому.

— Это настоящее благословение, духи так добры, что прислали нам с моря водяной дым. Теперь мы дойдем до Места Всей Жизни гораздо легче! Без водяного дыма мы могли бы погибнуть. Духи разгладили дорогу перед нами, Хорошее Дитя, — может быть, твой малыш родится в Месте Всей Жизни. Какой благоприятный это был бы знак! Потому что тогда твой малыш получил бы особую метку духов на всю его жизнь, он тогда может стать величайшим из охотников, прекраснейшим певцом, непревзойденным танцором и самым удачливым из всего своего клана!

Сантэн ничего не поняла, но засмеялась вместе со старой женщиной, чувствуя себя беззаботной и счастливой, и звук собственного смеха поразил ее, ведь в последний раз такое случалось очень давно… И девушка ответила на болтовню бушменки по-французски:

— Я ведь уже начала по-настоящему ненавидеть эту твою жестокую землю, Ха’ани. После всех моих ожиданий, после чудес, о которых мне рассказывал Майкл, после всего, что я читала… все оказалось слишком другим, суровым и злобным.

Прислушиваясь к тону ее голоса, Ха’ани ненадолго замерла с комком влажного меха в руке, повисшей над яйцом-бутылкой, и вопросительно посмотрела на девушку.

— Вот только что я засмеялась в первый раз с тех пор, как попала в Африку! — Сантэн опять рассмеялась, и бушменка с облегчением хихикнула и снова сосредоточилась на бутыли. — Сегодня Африка впервые показала мне свою доброту.

Сантэн подняла мокрый ком шерсти к губам и высосала из него прохладную сладкую влагу.

— Это особенный день, Ха’ани, особенный день для меня и моего малыша!

Когда все яйца были наполнены до краев и тщательно закупорены, они позволили себе роскошь, сами глотая росу до тех пор, пока не напились вдоволь; лишь после этого Сантэн огляделась вокруг и начала понимать, что значил этот туман для растений и живых обитателей пустыни.

Яркие красные муравьи выползли из своих глубоких нор, чтобы насладиться влагой. Рабочие особи сновали от растения к растению, всасывая капли, их брюшки раздувались и становились прозрачными, и казалось, они вот-вот лопнут, прежде чем муравьи вернутся в свои подземные ходы. У входа в каждую норку толпились другие муравьи, это были свадебные гости, провожавшие своих королев и их супругов, когда те взлетали в туманный воздух на белых, как бумага, крылышках, — большинству из них суждено было погибнуть в пустыне, но некоторые должны были выжить и основать новые колонии.

Песчаные ящерицы, спустившиеся с дюн, чтобы попировать, жадно глотали муравьев; появились еще какие-то мелкие грызуны, медно-рыжие, прыгавшие по долинке на длиннющих задних лапах, как миниатюрные кенгуру.

— Посмотри, Ха’ани, что это такое?

Сантэн обнаружила странное насекомое размером с саранчу, стоявшее почему-то на голове. Роса собиралась серебристыми каплями на его блестящих радужных доспехах, а потом медленно ползла по впадинам между щитками и вливалась в изогнутый клюв существа.

— Хорошая еда! — сообщила бушменка и, тут же сунув насекомое в рот, с хрустом разжевала и проглотила.

Сантэн опять засмеялась:

— Ты просто чудо, смешная бабушка!

Потом она еще раз присмотрелась к мелкой тайной жизни пустыни.

— Что за чарующая земля эта Африка! Я наконец начинаю понемножку понимать то, что Майкл пытался мне объяснить.

И тут с африканской внезапностью, уже переставшей удивлять Сантэн, все изменилось. Волны тумана начали таять, сквозь них прорвалось солнце, и за несколько минут драгоценные капли росы испарились с похожих на камни растений. Муравьи сбежали в свои норы, запечатав за собой входы, ящерицы поспешили вернуться на осыпающиеся дюны, оставив на земле множество крыльев сожранных ими муравьев, и эти легкие белые клочки равнодушно унес легкий ветер, дувший в сторону моря.

Сначала ящерицы, остывшие в тумане, грелись на солнце перед дюнами, но уже через несколько минут жара усилилась и они заскользили по склонам на теневую сторону. Потом, когда солнце уничтожит любую тень, они зароются в песок и доберутся до более прохладных его слоев.

Ха’ани и Сантэн вскинули на плечи свои сумки и, сгибаясь под тяжестью наполненных водой яиц, вернулись на берег. О’ва уже был на их биваке, и не с пустыми руками, — он нанизал на длинную палку дюжину жирных ящериц и начал их жарить, а еще на плоском камне рядом с костром лежала приличная кучка рыжих пустынных крыс.

— О, муж мой, какой же ты отважный добытчик! — Старуха опустила на землю свою сумку, чтобы должным образом восхвалить усилия мужа. — Не было никогда в племени сан охотника, равного тебе искусством!

О’ва бесстыдно наслаждался наглой лестью старой женщины, а Ха’ани на мгновение отвернулась и сверкнула глазами на Сантэн, обмениваясь с ней тайным женским посланием.

«Они же как малые дети, — отчетливо говорила ее улыбка. — От восьми до восьмидесяти лет они остаются детьми».

Сантэн еще раз засмеялась, хлопнула в ладоши и присоединилась к маленькой пантомиме восхваления:

— О’ва хорош! О’ва умен!

А старик важно и торжественно кивал головой.

Луна миновала лишь пятый день после полнолуния, так что, когда они покончили с едой, было еще достаточно светло, чтобы под дюнами залегли темные фиолетовые тени. Все были еще слишком взволнованы после появления тумана, чтобы спать, и Сантэн пыталась уследить за разговором двух старых сан и даже участвовать в нем.

К этому времени она выучила четыре щелкающих звука языка сан, а также гортанное придыхание, звучавшее так, словно говорившего душат. Однако она еще не научилась разбираться в вариациях тона. Разница тонов почти неразличима для западного слуха, и только в самые последние дни Сантэн вообще стала догадываться об их существовании. Она недоумевала, когда Ха’ани повторяла вроде бы одно и то же слово, и раздражалась, когда Сантэн явно не улавливала разницы в звучании. Потом внезапно, как будто из ее ушей выдернули затычки, Сантэн отчетливо услышала пять модуляций — высокую, среднюю, низкую, восходящую и нисходящую, которые меняли не только смысл слова, но и взаимоотношения каждого из слов с другими словами фразы.

Это было трудно и требовало напряжения; Сантэн сидела рядом с Ха’ани, внимательно наблюдая за ее губами. И вдруг удивленно вскрикнула и прижала ладони к животу.

— Он шевелится! — Голос Сантэн переполняло благоговейное изумление. — Он шевелится… мой малыш шевельнулся!

Ха’ани мгновенно поняла ее и, быстро протянув руки, приподняла рваную юбку Сантэн и прижала ладони к животу девушки.

— Ай! Ай! — пронзительно закричала она. — Чувствую его! Чувствую! Брыкается, как самец зебры!

Круглые маленькие слезы радости выкатились из ее раскосых, как у китайца, глаз и заскользили по глубоким морщинам щек, сверкнув в свете костра и луны.

— Какой сильный… какой храбрый и сильный! Почувствуй его, старый дед!

О’ва не стал отказываться от такого предложения, и Сантэн, стоя на коленях у костра, приподняла юбку над обнаженным животом, не ощущая ни малейшего смущения от прикосновений старого бушмена.

— Это, — торжественно возвестил О’ва, — очень, очень благоприятный знак. И следует отметить это танцем.

Старый бушмен встал и принялся танцевать в лунном свете в честь еще не родившегося малыша.

Луна опустилась в темное сонное море, но небо над равниной уже наполнялось сочным оранжевым светом приближавшегося дня, и Сантэн после пробуждения еще полежала всего несколько секунд. Она удивилась тому, что двое стариков продолжают лежать у погасшего ночного костра, но поспешила уйти со стоянки, зная, что дневной переход должен начаться до восхода солнца.

На приличном расстоянии от бивака она присела, чтобы облегчиться, потом сняла свои лохмотья и вошла в море; задыхаясь от бодрящего холода воды, девушка помыла тело пригоршней песка. Натянув одежду на влажное тело, она вернулась к костру. Двое стариков по-прежнему лежали, закутавшись в кожаные накидки, и выглядели такими неподвижными, что Сантэн на мгновение испытала панику, но потом Ха’ани хрипло кашлянула и пошевелилась.

— Ну, по крайней мере, они живы.

Сантэн улыбнулась и собрала свои жалкие пожитки, чувствуя себя весьма добродетельной, потому что обычно бушменке приходилось подгонять ее. Однако сейчас старая женщина снова слегка шевельнулась и что-то забормотала во сне.

Сантэн разобрала лишь слова «ждать, отдыхай, спать». Потом бушменка затихла и снова натянула на голову накидку.

Сантэн недоумевала. Она подбросила в костер несколько палок и раздула огонь, потом села в ожидании.

Венера, утренняя звезда, легла на спины дюн, но быстро побледнела и угасла с приближением солнца, а двое сан по-прежнему спали, и Сантэн уже начала чувствовать легкое раздражение. Она была уже настолько сильной и здоровой, что с нетерпением ждала дневного перехода.

Только когда солнце показалось над вершинами дюн, Ха’ани села, зевая, рыгая и почесываясь.

— Идем? — Сантэн использовала восходящий тон, превращавший слово в вопрос.

— Нет, нет. — Ха’ани махнула рукой. — Ждать ночи… луна вон там.

Она ткнула пальцем в сторону дюн.

— Пойдем вглубь? — спросила Сантэн, не уверенная, что поняла.

— Идем на землю, — подтвердила бушменка.

Сантэн охватило волнение. Наконец-то они собирались покинуть морской берег.

— Идем сейчас? — нетерпеливо уточнила она.

В последние несколько дней, когда они останавливались для отдыха, Сантэн взбиралась на вершину ближайшей дюны и смотрела на материк. Однажды ей показалось, что она различает далекие силуэты голубых гор на фоне вечернего неба; ее сердце рвалось прочь от этого однообразного песка к таинственным внутренним землям.

— Идем сейчас? — с жаром повторила она.

О’ва насмешливо захихикал, подходя к костру и садясь на корточки.

— Обезьяна жаждет встретиться с леопардом, — сказал он. — Но послушай, как она пищит, когда это случается!

Ха’ани неодобрительно щелкнула языком, потом повернулась к Сантэн:

— Сегодня мы будем отдыхать. Вечером мы начнем самую трудную часть нашего пути. Вечером, Хорошее Дитя, тебе понятно? Вечером, когда нам будет светить луна. Ночью, когда солнце спит, потому что никакой мужчина и никакая женщина не могут пройти рука об руку с солнцем через Страну поющих песков. Ночью. Отдыхай.

— Ночью… — повторила Сантэн. — Отдыхать.

Она все же ушла со стоянки и снова взобралась по осыпающемуся песку на вершину первого ряда дюн.

На пляже в четырех сотнях футов под ней две крошечные фигурки, сидевшие у костра, выглядели просто точками. Потом девушка повернулась в сторону материка и увидела, что дюна, на которой она стоит, — всего лишь подножие гигантских гор песка, вставших перед ней.

Цвет этих дюн менялся от светло-желтого, как нарциссы, до золотого и оранжевого, а потом переходил в коричневый с пурпурным отливом и темно-кровавый, однако за ними Сантэн как будто рассмотрела призрачные горы с острыми каменистыми вершинами. Но пока она смотрела, горизонт затянуло молочно-белой дымкой, дрожащей и рассеивающейся. Сантэн ощутила, как с пустыни наплывает жар, пока лишь небольшой, однако она отшатнулась от его обжигающего дыхания, а равнина перед ней затянулась дрожащими вуалями миражей.

Сантэн вернулась в лагерь. Ни О’ва, ни Ха’ани на самом деле не бездельничали. Старый бушмен уже затачивал наконечники стрел из белой кости, а его жена собирала новое ожерелье, вырезая бусины из осколков разбитого страусиного яйца, — она превращала их в подобие монеток, орудуя двумя маленькими камнями, а потом осколком кости просверливала в каждой дырку и наконец нанизывала бусины на шнур из кишки.

Наблюдая за ее работой, Сантэн живо вспомнила Анну. Девушка быстро встала и опять ушла от стоянки; бушменка, подняв голову, посмотрела ей вслед.

— Хорошее Дитя несчастна, — сказала она.

— У нас много воды, и животы набиты пищей, — проворчал старик, продолжая затачивать наконечник. — У нее нет причин тосковать.

— Она скучает по своему клану, — прошептала Ха’ани, и на этот раз ее муж промолчал.

Они оба прекрасно понимали такую тоску, поэтому надолго затихли, вспоминая тех, кого оставили в неглубоких могилах.

А Сантэн, отойдя подальше, заговорила вслух сама с собой:

— Я теперь достаточно сильна и научилась выживать. Мне незачем дальше идти с ними. Я могу снова повернуть на юг… одна…

Она застыла на месте, представляя, каково будет преодолевать путь в одиночку, и это слово решило все.

— Одна… — повторила она. — Если бы только Анна была до сих пор жива, если бы мне было куда пойти… тогда я могла бы попытаться.

Сантэн тяжело опустилась на песок и в унынии обхватила руками колени.

— Но возвращаться некуда… Я просто должна идти дальше. Просто проживать каждый день, как какое-нибудь животное, как дикарь, жить с дикарями…

Она окинула взглядом лохмотья, едва прикрывавшие тело.

— Я просто вынуждена идти дальше, а куда — и сама не знаю…

Отчаяние готово было полностью захватить ее. Ей пришлось сопротивляться ему, словно какому-то живому врагу.

— Я не сдамся, — пробормотала Сантэн. — Просто не сдамся; и когда все это кончится, я уже никогда такого не испытаю. Я никогда не буду страдать от жажды и голода, носить лохмотья и какие-то вонючие шкуры…

Девушка посмотрела на свои руки. Ногти обломались и почернели от грязи. Она сжала кулак, чтобы не видеть их.

— Никогда больше. Мой сын и я никогда не будем испытывать лишений, клянусь!

Уже во второй половине дня она побрела обратно к примитивной стоянке под дюнами. Ха’ани посмотрела на нее и усмехнулась, как сморщенная старая обезьянка, и Сантэн вдруг ощутила прилив любви к этой женщине.

— Милая Ха’ани, — прошептала она. — Ты — все, что у меня осталось…

Старая женщина встала и подошла к ней, обеими руками держа готовое ожерелье из осколков страусиного яйца.

Она приподнялась на цыпочки и осторожно надела на Сантэн ожерелье, хлопотливо расправив его на груди девушки, тихонько воркуя от удовольствия при виде своей работы.

— Оно прекрасно, Ха’ани, — хрипловато произнесла Сантэн. — Спасибо, большое тебе спасибо. — И внезапно разрыдалась. — А я-то называла тебя дикаркой… О, прости меня! Ты и Анна — самые чудесные, самые дорогие мне люди!

Сантэн опустилась на колени, чтобы их лица оказались вровень, и обняла старую женщину со всей силой своего отчаяния, прижавшись виском к морщинистой щеке бушменки.

— Почему она плачет? — резко спросил сидевший у костра старик.

— Потому что она счастлива.

— Вот уж глупейшая причина! — высказал свое мнение О’ва. — Думаю, эта женщина слегка тронута луной.

Он встал и, продолжая покачивать головой, начал последние приготовления к ночному переходу.

* * *

Сантэн заметила, что маленькие старые люди хранили необычайную серьезность, когда надевали свои накидки и поднимали сумки; Ха’ани подошла к девушке и проверила ремень ее сумки, потом присела, чтобы крепче подвязать брезентовые «башмаки» к ногам Сантэн.

— В чем дело?

Выражение их лиц встревожило Сантэн.

Ха’ани поняла вопрос, но даже не попыталась что-то объяснить. Вместо этого она позвала Сантэн, и обе встали за спиной О’вы.

А старик громко заговорил:

— Дух луны, дай нам свет этой ночью, освети нам путь.

Он говорил надтреснутым фальцетом, который очень нравился всем духам, и сделал несколько танцевальных па, шаркая ногами по песку.

— Дух великого солнца, спи крепко, а когда взойдешь завтра утром, не будь гневен, не сожги нас своей яростью в поющих песках! А потом, когда мы пройдем через них и доберемся до маленьких источников, мы будем танцевать в твою честь и петь в благодарность тебе.

Короткий танец он завершил прыжком и топнул маленькими, как у ребенка, ногами. Пока что этого было достаточно, так выглядело небольшое предварительное подношение, с обещанием большего, когда духи с честью выполнят свою часть договора.

— Идем, старая мать, — сказал он. — Следи, чтобы Хорошее Дитя была рядом и не отставала. Ты знаешь, что мы не сможем вернуться и искать ее, если так случится.

И он быстрой плавной трусцой двинулся вверх по берегу в устье долины — как раз в тот момент, когда луна показалась над темным горизонтом и начала свой путь по звездным небесам.

Странно было идти ночью: пустыня словно приобрела новые таинственные измерения, дюны теперь казались выше и ближе, резко обрисованные серебряным лунным светом и фиолетовыми тенями, а узкие промежутки между ними превратились в молчаливые ущелья. Надо всем этим, совсем рядом, раскинулся звездный шатер, и луна как будто приблизилась и стала такой яркой, что для Сантэн это выглядело просто невероятным. Ей даже чудилось, что протяни она руку — и сможет сорвать парочку звезд, как зрелые фрукты с ветки.

Океан еще долго напоминал о себе после того, как исчез из вида, шорох трех пар ног по песку казался эхом мягкого прибоя, набегающего на желтый песок, а воздух все еще был прохладным благодаря бесконечным зеленым океанским волнам.

Они шли по узкой долинке почти до тех пор, как луна прошла половину своего пути до зенита, и тогда Сантэн внезапно встретила маленький водоворот жара. После охлажденного океаном воздуха она словно наткнулась на плотную стену. Сантэн задохнулась от удивления, и Ха’ани пробормотала, не замедляя ритмичного шага:

— Начинается.

Но они быстро миновали эту волну, и за ней воздух показался таким холодным по контрасту, что Сантэн содрогнулась и поплотнее закуталась в брезент.

Долинка извивалась; и когда они обошли высокую дюну, на которой лунные тени лежали как синяки, пустыня снова дохнула на них.

— Держись ближе, Хорошее Дитя.

Но жара казалась такой вязкой и тяжелой, что Сантэн ощущала, будто она бредет по текучей лаве. В полночь здесь было жарче, чем в кочегарке в Морт-Оме, где грели воду на огне дубовых поленьев; и когда Сантэн вдохнула эту жару, она почувствовала, что та врывается в ее тело и с каждым вздохом крадет из него влагу.

Они остановились лишь раз, ненадолго, и напились из бутылей-яиц. И Ха’ани, и О’ва внимательно следили, как Сантэн подносит яйцо к губам, но на этот раз ни один из них ничего не сказал.

Когда небо начало светлеть, О’ва слегка замедлил шаг и раз или два почти останавливался, чтобы внимательно оглядеться вокруг. Ясно было, что он выбирает место, чтобы переждать день; когда они наконец остановились, то оказались под защитой крутой стены одной из дюн.

Здесь не из чего было разжечь костер, и Ха’ани предложила девушке кусок рыбы, высушенной на солнце и завернутой в водоросли, но Сантэн слишком устала и перегрелась, чтобы есть, а кроме того, она боялась, что от еды в течение дня обострится ее жажда. Она выпила из яйца свою порцию воды, а потом утомленно встала и отошла в сторонку. Но как только она присела на корточки, Ха’ани пронзительно закричала, останавливая ее, и подбежала к девушке.

— Нет! — повторила она.

Сантэн растерялась и смутилась, но старая женщина достала из своей сумки сушеную дикую тыкву, которой пользовалась как чашкой и черпаком.

— Сюда, вот сюда…

Она протянула тыкву Сантэн, но та все еще не понимала. Старая бушменка раздраженно выхватила у нее тыкву и, держа ее между своими ногами, помочилась в нее.

— Так делай!

И снова отдала тыкву Сантэн.

— Я не могу, Ха’ани, не на глазах же у всех! — стыдливо запротестовала девушка.

— О’ва, иди сюда! — позвала старуха. — Покажи ребенку!

Старый бушмен подошел и шумно повторил пример жены.

Несмотря на все свое смущение, Сантэн ощутила легкую зависть.

— Да, это намного убедительнее!

— Вот и делай!

Тыква в очередной раз оказалась в руках Сантэн, и девушка сдалась. Она скромно отвернулась и под громкие возгласы ободрения обоих бушменов внесла свой вклад в общий сосуд. Ха’ани с победоносным видом унесла тыкву.

— Скорее, Хорошее Дитя! — позвала она. — Солнце скоро взойдет.

Она показала Сантэн, как выкопать неглубокую канавку в песке и улечься в нее.

Солнце ударило по дюнам с противоположной стороны долинки, и жар отразился от песчаных гор, как от полированной бронзы. Люди лежали в узкой полоске тени, съежившись в своих окопах.

Солнце поднялось выше, и тень дюн сократилась. Жара нарастала, заполняя все вокруг серебристым дрожанием, и дюны начали танцевать, а потом песок запел. Это была низкая всепроникающая вибрация, как будто пустыня превратилась в музыкальную шкатулку с гигантским струнным инструментом. Вибрация нарастала, ослабевала и утихала, а потом все начиналось сначала…

— Пески поют, — тихо сказала Ха’ани девушке, и Сантэн ее поняла.

Она лежала ухом на песке и прислушивалась к странной и поразительной музыке пустыни.

А жара все усиливалась, и Сантэн, следуя примеру людей племени сан, накрыла голову брезентовой накидкой и лежала неподвижно. Было слишком жарко, чтобы спать, однако Сантэн впала в нечто вроде оцепенения, и гул длинных волн жара стал казаться ей похожим на гул морских волн.

Но становилось еще жарче, а тень все сужалась по мере того, как солнце поднималось к зениту, и не было ни облегчения, ни защиты от его безжалостного хлыста. Сантэн лежала неподвижно, дыша как умирающее животное, и каждый короткий и неглубокий вздох словно обдирал ее горло, выжигая силы из тела.

— Хуже быть уже не может, — шепнула она себе. — Это конец, скоро станет прохладнее…

Она ошибалась. Жара становилась еще злее, пустыня шипела и вибрировала, как терзаемый пыткой зверь, и Сантэн уже почти боялась открыть глаза, чтобы не обжечь роговицу.

Потом она услышала, как старая бушменка шевелится рядом с ней, и, приподняв уголок брезента, увидела, что та тщательно смешивает песок с мочой в тыкве. Старуха принесла сосуд к Сантэн и размазала влажный песок по обожженной коже.

Сантэн задохнулась от облегчения, ощутив прохладу, а бушменка сразу, пока влага не испарилась на яростной жаре, засыпала неглубокую траншею песком, похоронив Сантэн под его тонким слоем, а потом поправила брезент на ее голове.

— Спасибо, Ха’ани, — прошептала Сантэн.

А старая женщина направилась к мужу, чтобы и его закопать.

С влажным песком на коже и защитным слоем над ним Сантэн продержалась самые жаркие часы пустынного дня, а потом почувствовала, как с африканской внезапностью температура изменилась и солнечный свет утратил ослепительную белизну, сменив ее на мягкий маслянистый тон.

С наступлением вечера путники поднялись со своих лож и встряхнулись, сбрасывая с себя песок. Они выпили воды и поели с почти религиозной торжественностью, но Сантэн снова не смогла проглотить ни куска. А потом О’ва повел их дальше.

Теперь в ночном переходе Сантэн уже не видела новизны или очарования, и божественный звездный свод не вызвал желания смотреть на него с благоговением — он стал просто инструментом, отмечавшим долгие мучительные часы перехода.

Земля под их ногами менялась: вместо ускользающего сыпучего песка появились твердые, компактные чешуйки слюды, их похожие на цветы скопления называли «пустынными розами», и они были острыми на краях, как ножи; они насквозь прорезали брезентовые сандалии, и Сантэн приходилось останавливаться, чтобы обмотать ноги заново.

Потом путники миновали эту равнину и пересекли невысокую гряду вторичных дюн, и с их вершины увидели другую обширную плоскость, растянувшуюся перед ними.

О’ва ни разу не усомнился в выборе направления. И хотя Сантэн понимала, что вот эти горы песка возникают в зависимости от преобладающих ветров и постоянно меняют форму и место, маленький бушмен шел сквозь них с уверенностью старого морского волка, ведущего свой корабль в переменчивых океанских течениях.

Молчание пустыни как будто вливалось в голову Сантэн, подобно расплавленному воску, заглушая ощущения и слух, наполняя ее шепотом пустоты, словно Сантэн прижимала к уху морскую раковину.

«Кончится ли когда-нибудь этот песок? — спрашивала она себя. — Или весь этот континент состоит из дюн?»

На закате они остановились и подготовили защиту против осады солнца. В самый жаркий час дня, когда Сантэн лежала в похожей на могилу канавке, вымазанная увлажненным мочой песком, ее малыш снова пошевелился внутри ее, на этот раз намного сильнее, как будто он тоже боролся с жарой и жаждой.

— Терпение, милый! — шепнула ему Сантэн. — Береги силы! Мы должны усвоить уроки и способы жизни этих земель, чтобы нам никогда больше не пришлось вот так страдать. Никогда!

В тот вечер, когда Сантэн поднялась из песка, она ради ребенка съела немного сушеной рыбы, но, как она и боялась, пища сделала ее жажду почти невыносимой. Однако и придала ей сил для ночного перехода.

Сантэн не расходовала энергию на разговоры вслух. Все трое путников старались сохранить силы и влагу, не произнося ненужных слов и не совершая ненужных движений. Сантэн посмотрела на небесный свод, совершавший свое величественное вращение, и увидела, что звезда Майкла все так же стоит напротив ее собственной, и их все так же разделяет черная пустота Южного полюса.

«Пожалуйста, пусть все это кончится, — мысленно взмолилась Сантэн, глядя на звезду Майкла. — Пусть это кончится поскорее, потому что я просто не знаю, сколько еще смогу вот так идти!»

Но это не кончалось, и казалось даже, что ночи становятся длиннее, песок под ногами глубже, а каждый день жарче предыдущего, зной колотил по людям, как молот кузнеца колотит по железу на наковальне.

Сантэн заметила, что потеряла счет дням и ночам, все смешалось в ее уме в единую бесконечную пытку жары и жажды.

«Пять дней, или шесть, или семь? — рассеянно гадала она, а потом сосчитала пустые яйца-бутыли. — Должно быть, шесть, — решила она наконец. — Только два яйца осталось».

Сантэн и Ха’ани положили в свои сумки по одной полной бутыли, разделив поровну и остальной груз, а потом съели последние ломтики сухой рыбы и приготовились к ночному переходу, однако на этот раз они не двинулись в путь сразу же.

О’ва какое-то время смотрел на восток, слегка поворачивая голову из стороны в сторону, как бы прислушиваясь, и Сантэн в первый раз заметила легкие признаки неуверенности в том, как он держал голову с короной из стрел. Потом О’ва негромко запел особым гортанным голосом.

— Дух великой Львиной звезды! — Он смотрел на Сириус, сиявший в созвездии Большого Пса. — Ты единственный, кто может видеть здесь нас, потому что все другие духи избегают Страны поющих песков. Мы одни, и наш путь труднее, чем тогда, когда я шел здесь в молодости. И дорога стала неясной, о великая Львиная звезда, но у тебя острый взгляд хищника, ты можешь видеть все. Веди нас, молю тебя. Проясни дорогу перед нами.

Потом он взял из сумки жены яйцо-бутыль, вытащил пробку и вылил немного воды на песок. Капли образовали маленькие шарики, и Сантэн невольно застонала и опустилась на колени.

— Видишь, дух великой Львиной звезды, мы делимся с тобой водой, — пел О’ва, снова закупоривая бутыль.

Но Сантэн не могла отвести глаз от маленьких влажных шариков и снова застонала.

— Спокойно, Хорошее Дитя! — прошептала ей Ха’ани. — Чтобы получить особый дар, иногда нужно отдать нечто драгоценное.

Она взяла Сантэн за руку и мягко потянула, заставляя встать, а потом повернулась, чтобы пойти за О’вой через бесконечные пески.

В оглушающей тишине, испытывая сокрушительную усталость и мучительную жажду, Сантэн снова двинулась вперед, на этот раз окончательно потеряв чувства времени, расстояния и направления, не видя ничего, кроме двух танцующих в мареве фигурок впереди, искаженных лучами убывающей луны и похожих на гоблинов.

А они остановились так внезапно, что Сантэн налетела на Ха’ани и упала бы, не поддержи ее старая бушменка; потом старая женщина мягко заставила ее лечь, и они замерли рядом на песке.

— Что… — начала было Сантэн, но Ха’ани быстро прижала ладонь к ее губам, заставляя умолкнуть.

О’ва лежал рядом с ними; и когда Сантэн затихла, он показал через бугор дюны, на которой они затаились.

В двух сотнях футов перед ними, внизу, дюна переходила в плоскую равнину, омытую мягким серебряным светом луны. Плоскость тянулась вдаль, насколько могла видеть ночью Сантэн, ровная и бесконечная, и это дало Сантэн надежду, что дюны наконец останутся позади. На этой равнине стоял редкий лес давно умерших деревьев. Грязно-серые в лунном свете, они вздымали кривые ветви, словно руки попрошаек, к безжалостному небу. Зловещая картина пробудила в Сантэн сверхъестественный холод, а потом она заметила, что между древними стволами движется нечто бесформенное, вроде мифологического чудовища; она содрогнулась и придвинулась ближе к Ха’ани.

А оба сан дрожали, как охотничьи псы на поводке; Ха’ани дернула Сантэн за руку и молча показала на что-то. Когда глаза Сантэн немного приспособились, она увидела, что впереди залегла не одна тень, а несколько, — но они оставались неподвижны, как огромные серые валуны. Девушка насчитала их пять.

Лежа на боку, О’ва достал свой маленький охотничий лук, и, проверив натяжение тетивы, выбрал из своей «короны» пару стрел, затем подал жене какой-то знак и соскользнул обратно с дюны. Оказавшись внизу, он вскочил на ноги и скрылся в тенях и складках нанесенного ветрами песка.

Две женщины остались лежать на гребне, такие же неподвижные и молчаливые, как тени. Сантэн уже научилась звериному терпению, которого требовали эти дикие места от всех своих обитателей. Небо начало понемногу светлеть, обещая наступление дня, и теперь Сантэн более отчетливо видела существа на равнине внизу.

Это были огромные антилопы. Четыре из них лежали спокойно, а одна, крупнее и шире в плечах и шее, стояла немного в стороне. Сантэн решила, что это самец, потому что он был так же высок, как Нюаж, ее любимый конь, но при этом обладал парой величественных рогов, длинных, прямых и пугающих; и Сантэн живо вспомнила гобелен «La Dame à la Licorne»[33] в музее Клюни, куда отец водил ее в тот день, когда ей исполнилось двенадцать лет.

Свет усиливался, и самец теперь отливал чудесным, мягким красновато-коричневым цветом. Его морду расчерчивали темные линии, словно на звере был надет недоуздок, однако любая мысль о несвободе мгновенно исчезала при виде его дикого достоинства.

Он повернул благородную голову в ту сторону, где лежала Сантэн, поднял похожие на трубы уши и неуверенно взмахнул пушистым хвостом, напоминающим лошадиный. Ха’ани коснулась руки Сантэн, и они обе прижались к песку. Самец долго смотрел в их сторону, напряженный, застывший, как мраморная скульптура, но ни одна из женщин не шелохнулась; зверь наконец опустил голову и стал рыть рыхлую землю равнины острыми черными копытами.

«О да! Найди там сладкий корень би, великий и прекрасный бык! — мысленно убеждал его О’ва. — И не поднимай голову, удивительнейший из всех сернобыков, поешь хорошенько, а я станцую в твою честь такой танец, что все духи всех сернобыков будут вечно тебе завидовать!»

О’ва лежал в ста пятидесяти футах от того места, где стояла антилопа, — еще слишком далеко для его крошечных стрел. Старик покинул тень дюны почти час назад и за это время продвинулся вперед меньше чем на сто шагов.

На поверхности равнины имелось небольшое понижение, не больше пяди в глубину, но даже в слабом свете луны охотничий глаз бушмена заметил его; старик скользнул в эту чашу, как маленькая янтарная змейка, и медленно пополз на животе, по-змеиному извиваясь и молча молясь духу Львиной звезды, приведшему его к этой добыче.

Самец вдруг вскинул голову и с подозрением огляделся, насторожив уши.

«Не пугайся, сладкий бык, — мысленно уговаривал его бушмен. — Вынюхивай клубень би, и пусть покой снова войдет в твое сердце».

Минуты тянулись, а потом самец коротко всхрапнул и опустил голову. Его гарем из красновато-коричневых самок, тревожно наблюдавший за ним, расслабился, и челюсти антилоп снова заработали, перемалывая жвачку.

О’ва продвинулся вперед, скрываясь за плоским верхом углубления, — щека бушмена касалась земли, чтобы не обрисовался силуэт головы; он двигался, отталкиваясь бедрами, коленями и пальцами ног.

Сернобык выкопал клубень и принялся шумно жевать его, придерживая передним копытом, чтобы отрывать по куску; О’ва тут же сократил расстояние между ними, продвигаясь искусно и терпеливо.

«Ешь хорошенько, сладкий бык, без тебя три человека и нерожденное дитя умрут на утреннем солнце. Не уходи, великий сернобык, постой немного на месте, еще совсем немного».

Бушмен подобрался уже так близко, как только осмелился подползти, но расстояние оставалось еще слишком большим. Шкура антилопы была толстой, а шерсть — густой. Стрела была сделана из легкого тростника, а ее наконечник — из кости, которая совсем не так остра, как железо.

«Дух Львиной звезды, не отворачивайся от меня сейчас!» — молил О’ва.

Он поднял левую руку так, чтобы крошечная светлая ладонь повернулась к самцу.

Примерно минуту ничего не происходило, а потом самец заметил светлое пятно, словно выросшее из земли, и, подняв голову, уставился на него. Пятно казалось слишком маленьким, чтобы представлять опасность.

Через минуту полной неподвижности О’ва соблазнительно пошевелил пальцами, и самец шумно выдохнул через нос и вытянул шею, принюхиваясь к воздуху, пытаясь определить запах, но О’ва находился с подветренной стороны, да еще за его спиной уже рождался обманчивый утренний свет.

Бушмен снова поднял руку, потом медленно опустил ее. Самец сделал в его сторону несколько шагов и замер… потом шагнул еще, вопросительно повернув вперед уши, всматриваясь в крохотную низинку, где бушмен, не дыша, вжимался в землю.

Наконец любопытство подтолкнуло антилопу вперед, на расстояние выстрела из лука старика.

Стремительным движением, как атакующая гадюка, О’ва перевернулся набок, натянул тетиву и пустил стрелу. Она промчалась, как пчела, между ним и самцом и с хлюпающим звуком вонзилась в разрисованную щеку самца, и ее наконечник застрял в мягкой шкуре под ухом антилопы.

Зверь попятился от укуса и бросился в сторону. Его гарем мгновенно вскочил с песчаного ложа, самки тоже припустили галопом за бегущим самцом, размахивая длинными темными хвостами и оставляя за собой бледный след взлетевшего в воздух песка.

Самец тряс головой, пытаясь избавиться от стрелы, торчавшей из его щеки; он повернул и стал тереться головой о ствол одного из древних мертвых деревьев.

— Засела глубоко! — О’ва уже вскочил, пританцовывая и громко крича. — Работай быстро, стрела, донеси яд О’вы до сердца быка! Неси его быстро, маленькая стрела!

Женщины прибежали к нему с дюны.

— О, какой же ты искусный охотник! — восхваляла Ха’ани своего мужа.

А Сантэн задыхалась, но чувствовала разочарование, потому что стадо уже скрылось из вида на плоской темной равнине, затерявшись в предрассветных сумерках.

— Сбежал? — спросила она.

— Подожди, — ответила старая женщина. — Пойдем за ним. Увидишь. О’ва творит чудеса!

Старик отложил в сторону оружие, кроме двух стрел, которые он воткнул в головную повязку под таким же углом, как рога сернобыка. Потом прижал ладони к голове, согнув их так, чтобы они походили на трубчатые уши антилопы, и слегка изменил позу. Он громко фыркнул, ударил ногой по земле и прямо на глазах Сантэн превратился в сернобыка. Пантомима была настолько выразительной, что Сантэн восторженно хлопнула в ладоши.

А О’ва продолжал спектакль, изображая, как самец увидел манящую руку, как осторожно приблизился к ней — и был поражен стрелой. У Сантэн даже возникло чувство дежавю, настолько точно был повторен весь инцидент.

О’ва галопом промчался в сторону, двигаясь тем же шагом и в той же манере, что антилопа, но потом изобразил слабость и стал спотыкаться. Теперь он задыхался, его голова повисла, и Сантэн ощутила легкую жалость к подстреленному животному. Она подумала о Нюаже, и на ее глаза навернулись слезы, но Ха’ани хлопала в ладоши и вскрикивала, радуясь:

— Умри, о почитаемый бык, умри, чтобы мы могли жить!

О’ва, пошатываясь, описал широкий круг, его рогатая голова стала слишком тяжелой, и он наконец опустился на землю и забился в судорогах, когда яд разлился по его крови.

Все это выглядело настолько убедительно, что Сантэн вообще уже не видела маленького сан, она видела самца, которого он изображал. Девушка ни на мгновение не усомнилась в эффективности чар, насылаемых бушменами на добычу О’вы.

— Ах! — вскрикнула Ха’ани. — Он упал! Большому быку пришел конец!

И Сантэн сразу поверила ей.

Они выпили немного воды из яйца-бутыли, а потом О’ва отломил прямую ветку от одного из мертвых деревьев и заострил ее конец, чтобы приладить к нему наконечник из бедренной кости бизона, который имелся в его ноше. Он закрепил наконечник и взвесил в руке тяжелое оружие.

— Пора идти за быком! — возвестил он и двинулся вперед по равнине.

Первое впечатление Сантэн оказалось верным. Они уже пересекли мир дюн, но лежавшая перед ними равнина выглядела точно такой же угрожающей, а странные очертания высохшего леса придавали ей вид сюрреалистичный и инопланетный. Сантэн гадала, как давно мог высохнуть этот лес, и содрогнулась, поняв, что эти деревья вполне могли стоять вот так хоть тысячу лет, законсервировавшись в сухом воздухе, как мумии фараонов.

О’ва шел по следу стада антилоп, и даже на твердом каменистом пространстве, где Сантэн не могла различить ничего, маленький сан видел знаки и вел женщин уверенно, без колебаний. Он лишь раз остановился, чтобы подобрать обломок своей стрелы, лежавшей у основания мертвого дерева, о которое терся самец. Бушмен поднял его и показал женщинам.

— Видите? Стрела нашла цель!

Наконечник стрелы отсутствовал. О’ва намеренно изготовил стрелу так, чтобы сразу за отравленным острием находился более слабый участок, который легко ломался.

Свет быстро нарастал, и Ха’ани, шедшая впереди Сантэн, вдруг ткнула во что-то своей палкой. Сначала Сантэн не поняла, на что показывает бушменка, но потом заметила маленькую высохшую лиану с несколькими обгоревшими коричневыми листьями у самой земли — первый признак растительной жизни, которую они увидели, покинув побережье.

Зная теперь, куда и как смотреть, Сантэн заметила и другие растения, коричневые и полураспавшиеся, едва видимые, но она уже достаточно много знала об этой пустыне, чтобы догадаться, что скрывается под поверхностью. Девушка слегка воспрянула духом, когда увидела первые редкие клочки тонкой и серебристой сухой пустынной травы. Дюны остались позади, земля вокруг снова оживала.

Утренний ветер, помогавший О’ве в его преследовании, не утих, когда солнце поднялось над горизонтом, так что жара оказалась не столь тяжелой, как в мире дюн. Настроение обоих сан стало более беззаботным, и даже без заверений Ха’ани («Теперь хорошо, скоро будем есть, пить».) Сантэн ощущала уверенность, что самая трудная часть их пути пройдена. Ей приходилось щуриться, потому что низкое солнце уже сверкало на чешуйках слюды и светлых камешках, а небо наполнилось рассеянным сиянием, которое размывало горизонт, стирало все краски, искажало формы и расстояния.

Далеко впереди Сантэн рассмотрела нечто похожее на бугор, а рядом с павшим вожаком преданно, но в страхе топтались четыре самки. Они наконец отошли от него лишь тогда, когда маленькая группа людей приблизилась примерно на милю, — тогда антилопы умчались в дрожащее марево жары.

Самец лежал именно так, как это изображал О’ва; зверь еще дышал, но быстро слабел, потому что яд, оставленный в его теле стрелой, уже сделал свое дело; голова самца перекатывалась с боку на бок, длинные прямые кольчатые рога качались туда-сюда. Глаза животного блестели от слез, ресницы у него были длинными и изогнутыми, как у прекрасной женщины. Зверь попытался встать, чтобы защищаться, когда перед ним появился О’ва; бык направил на бушмена острые, как рапиры, рога, способные пронзить насквозь взрослого льва, качнул ими — и снова уронил голову.

О’ва осторожно обошел самца вокруг — старик казался очень хрупким рядом с огромным животным; бушмен искал возможности нанести удар копьем, но зверь поворачивал наполовину парализованное тело навстречу охотнику. Обломок стрелы так и торчал под его ухом, окруженный темной свернувшейся кровью.

Сантэн снова подумала о Нюаже, и ей захотелось, чтобы страдания животного закончились побыстрее. Она опустила на землю сумку, развязала пояс и, держа юбку на манер плаща матадора, осторожно подошла к сраженному самцу по другую сторону от О’вы.

— Готовься, О’ва, будь наготове!

Самец повернулся на ее голос. Сантэн махнула юбкой, и самец стремительно дернулся в ее сторону, его рога даже просвистели в воздухе, как абордажные сабли, он всем телом двинулся на девушку, взбивая пыль гигантскими копытами, и Сантэн проворно отскочила в сторону.

Как только животное отвлеклось, О’ва бросился вперед и пронзил копьем горло самца, глубоко погрузив костяной наконечник, поворачивая его и двигая из стороны в сторону в поисках артерии. Тут же яркая артериальная кровь выплеснулась на солнечный свет, как перо фламинго, и О’ва прыгнул назад, наблюдая, как умирает антилопа.

— Спасибо тебе, великий бык! Спасибо, что позволяешь нам жить!

Они все вместе перевернули тушу на спину; но когда О’ва приготовился сделать первый разрез кремневым ножом, Сантэн открыла свой складной нож и протянула бушмену.

О’ва колебался. Он никогда не касался столь прекрасного оружия. Он верил, что, если он дотронется до ножа, тот может отрезать ему пальцы и их уже нельзя будет вернуть на место.

— Возьми, О’ва! — подбодрила его Сантэн.

Поскольку бушмен продолжал сомневаться, глядя на нож с робким почтением, Сантэн вдруг осенило: она поняла истинную причину, по которой О’ва относился к ней не лучшим образом.

«Ему хочется иметь этот нож, он просто сгорает от желания…»

Сантэн чуть не рассмеялась, но совладала с собой.

— Бери, О’ва!

Старый охотник медленно протянул руку и взял нож.

Он нежно повернул оружие в руке. Погладил сталь, лаская лезвие, а потом большим пальцем проверил его остроту.

— Ай! Ай! — вскрикнул он, когда сталь разрезала его кожу и на пальце появились капельки крови. — Какое оружие! Ты посмотри, Ха’ани! — Он горделиво выставил напоказ порезанный палец. — Ты посмотри, какой он острый!

— Мой глупый муж, он для того, чтобы резать добычу, а не охотника!

О’ва радостно хихикнул в ответ на шутку и склонился над антилопой. Левой рукой приподнял мошонку самца, а потом одним движением отсек ее.

— Ай! Какой острый!

Он отложил мошонку в сторону. Тестикулы, зажаренные на углях, были деликатесом, а мешочек из мягкой шкуры годился для изготовления прекрасного кошеля для наконечников стрел и прочих мелких предметов.

Потом бушмен, начав от раны между задними ногами самца, принялся осторожно разрезать шкуру, держа нож под углом там, чтобы не вспороть живот. Старик расширял разрез пальцем, ведя его вслед за ножом, и добрался до передних ног антилопы, до горла и нижней челюсти. Он сделал круговые надрезы на шее самца, потом по верхним суставам всех четырех ног, затем рассек внутреннюю часть каждой ноги и наконец сделал первый длинный поперечный разрез. Они все вместе сняли шкуру целиком, обнажив голубоватые крепкие мышцы. Шкура мягко потрескивала, когда ее стягивали; ее расстелили на земле шерстью вниз.

После этого О’ва с хирургической точностью вскрыл брюхо животного, вынул тяжелые влажные внутренности и положил на шкуру.

Ха’ани поспешила набрать тонкой и бледной пустынной травы. Ей пришлось побегать, потому что пучки этой травы росли скудно и редко. Вернувшись, она уложила траву поверх тыквенного сосуда, а О’ва разрезал скользкий белый мешок желудка самца и достал полную пригоршню его содержимого. Вода закапала из непереваренных растений даже прежде, чем бушмен начал ее выжимать.

Пользуясь пучками травы как ситом, О’ва наполнил тыкву жидкостью, а потом обеими руками поднес сосуд к губам. Он сделал большой глоток, восторженно закрыв глаза, а опустив тыкву, громогласно рыгнул и широко улыбнулся, передавая тыкву Ха’ани. Та шумно напилась, тоже рыгнула и одобрительно ухнула, а затем отдала тыкву Сантэн, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Сантэн внимательно присмотрелась к светлой зеленовато-коричневой жидкости. «Это просто растительный сок, — убеждала она себя. — Растения даже не были толком пережеваны и еще не пропитались желудочным соком». И сделала глоток.

Это оказалось куда легче, чем ей казалось; жидкость на вкус напоминала травяной бульон и оставляла на языке легкое послевкусие клубня би. Пустую тыкву Сантэн вернула О’ве и, пока тот выжимал в нее остатки влаги из желудка, представила себе длинный стол в Морт-Оме, уставленный серебром, хрусталем и севрским фарфором, и то, как Анна суетилась, волнуясь из-за цветов, и свежести тюрбо, и температуры вина, и точного оттенка розового на ломтях только что вырезанного филе… и громко засмеялась. Да, она очень, очень далеко ушла от Морт-Ома.

Двое маленьких сан засмеялись вместе с ней, совершенно не понимая причин ее смеха, и все они пили снова и снова.

— Посмотри на это дитя, — сказала мужу Ха’ани. — В Стране поющих песков я боялась за нее, но она уже расцвела, как пустынные цветы после дождя. Она сильная, у нее печень льва… ты же видел, как она помогла убить быка, отвлекла его глаза на себя? — Ха’ани кивала, хихикала и рыгала. — Она родит хорошего сына, попомни слова старой Ха’ани, по-настоящему хорошего сына!

О’ва, чей живот раздулся от сладкого питья, усмехался и готов уже был согласиться, но тут его взгляд упал на нож, что лежал у его ног, и усмешка погасла.

— Ты глупая старая женщина, болтаешь, как безмозглая индюшка, а мясо портится!

Он схватил нож. Зависть настолько противоречила натуре бушмена, что О’ва чувствовал себя глубоко несчастным и даже не понимал толком, почему это так, — но мысль о том, что нож надо вернуть девушке, наполнила его разъедающим гневом, какого он не знавал никогда прежде. Бушмен нахмурился и что-то бормотал, отрезая от рубца антилопы тонкие полоски и жуя их прямо сырыми, пока работал.

Была уже середина утра, когда они развесили на ветках одного из мертвых деревьев длинные полосы алого мяса антилопы, и жара нарастала так быстро, что мясо темнело прямо на глазах и почти мгновенно высыхало.

Для еды стояла слишком сильная жара. Ха’ани и Сантэн растянули сырую шкуру антилопы на каркасе из сухих веток, и все приютились под этим сооружением, прячась от солнца и охлаждая тела испарениями из второго отдела желудка травоядного.

На закате О’ва достал свои кремни и начал нелегкий процесс добывания искр, но нетерпеливая Сантэн отобрала у него комок сухой растопки. До сих пор маленький сан устрашал ее, она постоянно чувствовала собственную беспомощность и не проявляла инициативы. Но теперь, когда дюны остались позади и Сантэн поучаствовала в охоте, она осмелела. Положив на землю растопку, она взяла нож и кремень под любопытными взглядами сан.

Одним ударом выбив на растопку фонтан искр, она быстро нагнулась и раздула огонек. Бушмены громко взвизгнули от изумления и испуга и даже благоговейно попятились. Только когда огонь загорелся ровно, Сантэн успокоила их, и они осторожно подошли ближе, восхищаясь действием кремня и стали. Под руководством Сантэн О’ве наконец удалось выбить искры, и его радость была искренней и почти детской.

Как только ночь принесла облегчение от солнечного жара, они приготовили пир из печени, рубца и почек, завернутых в слой белого жира, облепившего внутренности. Пока женщины хлопотали у костра, О’ва танцевал в честь духа антилопы, и, как и обещал, подпрыгивал так высоко, как делал это в юности, и пел, пока не охрип. Потом он уселся на корточки у костра и принялся за еду.

Оба сан ели, перемазав жиром подбородки и щеки; они ели до тех пор, пока их животы не раздулись, как шары, опустившись на колени; они продолжали есть и после того, как девушка уже не могла проглотить ни куска.

Каждый раз, когда Сантэн полагала, что они готовы остановиться, потому что движение их челюстей замедлялось и они моргали, как сонные совы, глядя на костер, О’ва клал ладони на раздувшийся живот и переваливался с ягодицы на ягодицу, его морщинистое лицо кривилось, он хрипел и напрягался, пока ему не удавалось громко пукнуть. Ха’ани, сидевшая у костра напротив него, повторяла те же действия, а потом они оба громко хохотали и запихивали в рот новые порции еды.

Когда Сантэн уже засыпала с набитым мясом желудком, она сообразила, что эта пищевая оргия являлась естественной реакцией людей, привыкших к нехватке еды, но вдруг оказавшихся перед горой пищи и не имеющих средств, чтобы ее сохранить. Когда она проснулась на рассвете, бушмены продолжали пировать.

С восходом солнца оба сан улеглись под тент из шкуры антилопы; их животы чудовищно раздулись, и они храпели все жаркие часы, но на закате разожгли огонь и опять взялись за еду. К этому времени остатки мяса уже крепко пахли, но это, похоже, лишь подстегивало аппетит бушменов.

Когда О’ва встал, чтобы, пошатываясь, отойти от костра по нужде, Сантэн увидела, что его ягодицы, обвисшие и сморщившиеся, пока они шли через дюны, снова стали тугими, круглыми и блестящими.

— Прямо как верблюжий горб, — хихикнула она.

Ха’ани захихикала вместе с ней и предложила девушке кусок нутряного жира, зажаренный до хруста.

Они снова спали целый день, как питоны, переваривающие обед великана, но на закате, набив сумки твердыми черными полосками высохшего мяса, зашагали на восток по освещенной луной долине. Плотно свернутую шкуру антилопы бушмен нес на голове.

Постепенно равнина, по которой они шли, стала меняться. Среди пятен худосочной пустынной травы появились маленькие голые кустики, по колено Сантэн, а однажды О’ва остановился и показал вперед, на высокий призрачный силуэт чего-то пробежавшего перед ними в ночи, — это было некое темное тело, обрамленное белым, — но лишь когда видение исчезло в тени, Сантэн сообразила, что это был страус.

На рассвете О’ва в очередной раз натянул шкуру для защиты от солнца, и они переждали этот день. На закате выпили последние капли воды из яиц-бутылей, и теперь оба сан стали тихими и серьезными. Без воды смерть могла настигнуть их в считаные часы.

Утром, вместо того чтобы сразу разбить стоянку, О’ва долго стоял, всматриваясь в небо, а потом, как охотничий пес, вынюхивающий птицу, пробежался полукругом в той стороне, куда они шли; он поднимал голову, медленно поворачивал ее из стороны в сторону, его ноздри втягивали воздух.

— Что это он делает? — спросила Сантэн.

— Нюхает. — Ха’ани потянула носом, показывая. — Нюхает воду.

Сантэн не поверила.

— Но запаха у воды нет, Ха’ани!

— Да! Да! Подожди, увидишь.

О’ва принял решение.

— Пошли! — кивнул он.

Женщины схватили свои сумки и поспешили за ним. Через час Сантэн поняла, что если бушмен ошибся — ей конец. Яйца-бутыли были пусты, жара и солнце вытягивали из нее влагу, и ей не выдержать даже до того часа, когда на них обрушится по-настоящему жгучий полуденный зной.

О’ва помчался бегом, сан называли такой бег «рога», — так бежал охотник, когда видел рога своей добычи на горизонте впереди, и женщины с их ношей даже не пытались за ним угнаться.

Часом позже они едва различали далеко впереди его маленькую фигурку; когда наконец они догнали охотника, тот широко улыбался и, широко разведя руками, торжественно сообщил:

— О’ва точно привел вас к водопою слона с одним бивнем!

Происхождение этого названия давно затерялось в устной истории племени сан. Но О’ва с важным видом повел женщин вниз по пологому склону речного русла.

Это было широкое русло, но Сантэн сразу увидела, что оно полностью пересохло и заполнилось песком, таким же сыпучим и рыхлым, как пески в стране дюн; девушка мгновенно упала духом, оглядевшись вокруг.

Извивавшееся змеей русло имело ширину примерно в сотню шагов, пробиваясь через каменистую равнину, и, хотя воды в нем не было, оба берега темнели куда более густой растительностью, чем сухая равнина вокруг. Кусты высотой достигали почти до талии Сантэн, и кое-где тускло-зеленые кустики поднимались над остальными. Оба сан весело болтали между собой, и Ха’ани не отставала от мужа, когда тот важно расхаживал по песчаному дну исчезнувшей реки.

Сантэн села, набрала в ладонь яркого оранжевого песка и грустно пропустила его между пальцами. И только теперь заметила, что русло сплошь истоптано копытами антилоп и что кое-где песок грудится кучками, как будто здесь строили замки детишки. О’ва уже внимательно изучал одну такую горку, и Сантэн заставила себя подняться и пойти посмотреть, что он там нашел. Видимо, антилопы рылись тут в песке, который потом засыпал ямку почти доверху. О’ва энергично кивнул, потом повернулся к жене:

— Хорошее место. Мы тут сделаем свой водопой. Бери ребенка и покажи ей, как построить укрытие.

Сантэн так хотелось пить, ее так измучила жара, что голова у нее кружилась и к горлу подступала тошнота, но она сбросила с плеча сумку и устало поднялась вслед за Ха’ани на берег реки, чтобы помочь бушменке наломать гибких побегов и колючих веток с кустов.

На речном дне они быстро возвели два примитивных укрытия, втыкая ветки в песок так, чтобы создать круг, затем сгибая их и соединяя верхушками, а потом накрывая ветками и вонючей шкурой антилопы. Это были примитивнейшие укрытия, без стенок, но Сантэн благодарно упала на песок, в тень под крышей, и стала наблюдать за старым бушменом.

Сначала он снял отравленные наконечники со своих стрел, обращаясь с ними крайне осторожно, потому что одна-единственная царапина могла оказаться смертельной. Каждый наконечник он обернул кусочком шкуры и спрятал в один из кошелей на своем поясе.

Потом старик начал соединять стрелы вместе шариками клея акации, пока они не превратились в единый стебель тростника, превышающий рост самого О’ва.

— Помоги мне, маленький цветок моей жизни, — подольстился он к Ха’ани, и они вместе начали руками рыть песок. Чтобы он не сыпался со стенок, яму сделали очень широкой наверху и сужающейся вниз; наконец голова и плечи охотника исчезли в ней, и теперь уже он выбрасывал наверх пригоршни темного, влажного песка. Однако он продолжал копать, пока Ха’ани не пришлось уже держать его за лодыжки, в то время как все его тело было зажато в узком колодце. И вот в ответ на приглушенный крик из глубины она передала ему длинную полую трубку.

Вися в колодце вниз головой, О’ва тщательно расположил открытый конец тростника, после чего наладил вокруг него фильтр из веточек и листьев, чтобы отверстие не забилось. Женщины вместе вытащили его из ямы, и он появился, весь покрытый оранжевым песком. Ха’ани стряхнула песок с его ушей, ресниц и седых волос.

Очень осторожно, по горсти за раз, О’ва снова заполнил колодец песком, не задевая фильтр и тростниковую трубку, потом крепко утоптал песок: теперь над поверхностью торчал лишь небольшой кусок тростника.

Когда О’ва закончил свою работу, Ха’ани выбрала зеленую ветку и ободрала с нее колючки и кору. Потом помогла Сантэн раскупорить яйца-бутыли и расставить их аккуратным рядом у колодца.

О’ва лег животом на песок и прижался губами к концу тростниковой трубки. Ха’ани с готовностью присела рядом с ним на корточки; ряд яиц стоял на расстоянии вытянутой руки от нее, ободранную зеленую веточку она держала перед собой.

— Я готова, охотник моего сердца! — сообщила она мужу.

О’ва начал сосать.

Сантэн, снова спрятавшись в укрытии, наблюдала, как бушмен превратился в кузнечные мехи: его грудь раздувалась и опадала, как будто дважды увеличиваясь в размерах при каждом шумном, шипящем вздохе; а потом Сантэн буквально почувствовала, как в трубке возник тяжелый груз. Глаза О’вы плотно закрылись, исчезнув среди глубоких морщин, а лицо потемнело от усилий. Тело старого охотника надувалось и вздрагивало, как у синеногой лягушки, потом снова съеживалось, с напряжением вытягивая тяжесть по длинной, тонкой трубке.

Внезапно О’ва странно мяукнул из глубины горла, не прерывая ритма всасывания, и Ха’ани наклонилась вперед, осторожно пристраивая ободранную веточку к углу его рта. Яркая, как бриллиант, капля выступила на губах бушмена и скользнула по веточке, на мгновение повиснув на кончике, а потом упала в яйцо, которое Ха’ани держала под ней.

— Хорошая вода, певец моей души! — поощрила мужа старая бушменка. — Хорошая сладкая вода!

Теперь изо рта старика тек ровный серебристый поток капель, а он продолжал всасывать их и выпускать, выдыхая.

Усилия для этого требовались колоссальные, потому что О’ва поднимал воду на высоту больше шести футов, и Сантэн благоговейно наблюдала, как он наполнил одно яйцо, потом и второе, и третье — без перерыва.

Ха’ани сидела рядом, лаская его, подбадривая, держа веточку и подставляя бутыли, при этом продолжая мягко хвалить мужа, и Сантэн вдруг охватило чувство глубокого сопереживания к этой паре маленьких пожилых людей. Она осознала, как они выковали свой союз радостью и горем, невероятными трудностями, и этот союз стал таким крепким и сильным, что они почти превратились в единое существо. Она видела, как тяжкие годы наделили их юмором и чувствительностью, простой мудростью и силой духа, но главное — одарили любовью, и позавидовала им светлой завистью.

«Если бы только, — думала она, — я смогла быть так же привязана к другому человеку, как эти двое привязаны друг к другу!»

И в это мгновение она поняла, что полюбила бушменов.

Наконец О’ва отодвинулся от трубки и упал на землю, задыхаясь и дрожа, как пробежавший марафон спортсмен; Ха’ани принесла одно из яиц Сантэн.

— Пей, Хорошее Дитя!

Сантэн почти неохотно стала пить, болезненно осознавая все те усилия, которые потребовались для того, чтобы добыть каждую каплю этой драгоценной влаги.

Она пила понемногу, почти благочестиво, а потом вернула бутыль старой женщине.

— Хорошая вода, Ха’ани, — сказала она.

Хотя вода была неприятно солоноватой и смешанной со слюной старика, Сантэн теперь отлично знала, что сан называют «хорошей водой» любую жидкость, способную поддержать жизнь в пустыне.

Она встала и подошла к лежавшему на песке О’ве:

— Хорошая вода, О’ва.

Она опустилась на колени рядом со стариком, видя, как измучили его усилия, но он усмехнулся ей и кивнул, пока еще не в силах встать.

— Хорошая вода, Хорошее Дитя, — согласился он.

Сантэн развязала шнурок на поясе и сняла с него нож. Этот нож уже спасал ей жизнь. И мог бы сделать это снова в следующие трудные дни, если бы она сохранила его.

— Возьми, О’ва, — сказала она, протягивая нож бушмену. — Нож для О’вы.

О’ва уставился на нож, его темное сморщенное лицо побледнело, и всякое выражение исчезло из его глаз.

— Бери, О’ва, — подбодрила его Сантэн.

— Это слишком много, — прошептал старый бушмен, глядя на нож.

Такой дар не имел цены.

Сантэн потянулась к нему, взяла его руку и повернула ее ладонью вверх. Она положила в эту маленькую ладонь нож и согнула над ним пальцы старика.

О’ва наконец сел. И, сидя в резком солнечном свете с ножом в руке, он дышал так, словно все еще вытягивал воду из глубокого колодца; в уголке его глаза показалась слеза и тихонько поползла к глубокой морщине у носа.

— Почему ты плачешь, глупый старик? — резко спросила Ха’ани.

— Я плачу от радости при виде такого подарка.

О’ва пытался сохранить достоинство, но его голос сорвался.

— Глупая причина для слез, — заявила Ха’ани и весело подмигнула, прикрывая рот изящной старой рукой, чтобы спрятать смех.

Они направились на восток по руслу высохшей реки, но теперь их не подгоняла такая спешка, как при ночных переходах по стране дюн, потому что под песком скрывалась хорошая вода.

Теперь они выходили перед рассветом и двигались до тех пор, пока жара не загоняла их в укрытие, а потом снова отправлялись в путь во второй половине дня и не останавливались до темноты; продвигаясь теперь не спеша, по пути они собирали еду и охотились.

Ха’ани вырезала для Сантэн специальную палку, чтобы копать землю, ошкурила ее и закалила конец в огне, а затем показала, как ею пользоваться. За несколько дней Сантэн научилась видеть на земле признаки того, что под поверхностью скрывается множество съедобных и полезных клубней и корней. Вскоре стало очевидным, что, хотя О’ва был мастером охоты в пустыне и его искусство выслеживания дичи было почти сверхъестественным, сейчас жизнь маленького клана обеспечивали женщины. Дни и недели, когда добыча встречалась крайне редко или просто отсутствовала, они жили растениями, которые бушменка и Сантэн приносили на стоянку.

Но хотя Сантэн училась быстро, а ее молодые глаза были зоркими, как у ястреба, она убеждалась, что ей никогда не сравняться с врожденными знаниями и даром интуитивного восприятия, какими обладала старая бушменка. Ха’ани могла находить растения и насекомых, которые не оставляли на земле никаких знаков над своими тайными убежищами; и когда она начинала копать, комья твердой земли летели во все стороны.

— Как ты это делаешь? — смогла наконец спросить Сантэн, потому что ее знание языка сан увеличивалось с каждым днем, пока она слушала болтовню старухи.

— Так же, как О’ва издали нашел маленький колодец, — объяснила Ха’ани. — Я это чую, Хорошее Дитя. Нюхай! Нос у тебя есть.

— Ты меня дразнишь, почтенная старая мать, — запротестовала Сантэн.

Но после этого она стала внимательно наблюдать за Ха’ани — и увидела, что та действительно явно принюхивается над глубоко спрятанными гнездами термитов, а потом добирается до белого муравьиного «хлеба» и превращает муравьев в вонючую, но питательную кашу.

— Прямо как Кайзер Вильгельм! — восхищалась Сантэн, вспомнив борова с удивительным нюхом.

И стала окликать бушменку словом «шерше» так же, как они с Анной кричали их огромному хряку, когда отправлялись на охоту за трюфелями в лес в Морт-Оме.

— Шерше, Ха’ани!

И старая женщина смеялась и весело копала землю, отпуская шуточки, которых Сантэн не понимала, — а потом небрежно являла чудо.

Тем вечером женщины отстали от О’вы, потому что старый бушмен ушел вперед, чтобы поискать в земле гнезда страусов, которые здесь попадались, как он помнил по своему прошлому путешествию много лет назад.

Женщины мягко спорили.

— Нет, нет! Хорошее Дитя, ты не должна выкапывать на одном месте по два корня! Ты должна пройти мимо одного, прежде чем копать снова, я тебе уже говорила об этом! — бранила девушку Ха’ани.

— Но почему?

Сантэн выпрямилась и отбросила со лба густые волосы, оставив на вспотевшей коже полоску грязи.

— Ты должна оставить один для детей.

— Глупая бабушка, здесь нет никаких детей!

— Будут… — Ха’ани многозначительно показала на живот Сантэн. — Они будут. И если мы ничего им не оставим, что они скажут, когда станут умирать от голода?

— Но здесь много растений! — сердилась Сантэн.

— Когда О’ва найдет гнездо страуса, он оставит в нем часть яиц. Когда ты находишь два клубня, ты оставляешь один, и твой сын вырастет сильным и будет улыбаться, повторяя твое имя своим детям.

Ха’ани прервала лекцию и поспешила вперед, к голому, каменистому пятну земли на берегу высохшей реки; ее нос выразительно шевелился, когда она наклонилась и стала рассматривать это место.

— Шерше, Ха’ани! — засмеялась Сантэн.

Ха’ани тоже засмеялась, начиная копать, а потом упала на колени и достала что-то из неглубокой ямки.

— Такого ты еще не видела, Хорошее Дитя! Понюхай! Очень сладко пахнет.

Она протянула девушке покрытый землей комок, немного похожий на картофель; Сантэн осторожно принюхалась, и глаза ее тут же расширились от хорошо знакомого запаха. Она быстро смахнула с клубня налипшую землю и укусила его.

— Ха’ани, ты просто старое чудо! — воскликнула она. — Это же трюфель! Настоящий трюфель! Немного не такой по форме и цвету, но запах и вкус точно такие же, как у трюфелей у меня дома!

О’ва нашел-таки гнездо страуса, и Сантэн взбила одно из яиц в его же скорлупе, смешала с порезанными трюфелями и на плоском камне, разогретом в костре, приготовила огромный omelette aux truffes[34].

Несмотря на грязь с пальцев Сантэн, придавшую омлету легкий сероватый оттенок, и на песчинки и осколки скорлупы, скрипевшие на зубах, они с наслаждением съели омлет.

Лишь потом, когда Сантэн уже лежала под примитивной крышей из веток и листьев, она позволила себе уступить тоске по дому, тоске, разбуженной вкусом трюфелей; девушка прижалась лицом к изгибу локтя, чтобы заглушить рыдания.

— Ох, Анна… я бы что угодно отдала, что угодно, лишь бы снова увидеть твое некрасивое старое лицо…

Они все шли и шли по сухому руслу реки, и недели превращались в месяцы, так что ребенок Сантэн уже заметно вырос.

На скудном, но здоровом рационе, при ежедневных упражнениях ходьбы и копания, ребенок не мог стать очень крупным, но зато груди Сантэн стали полными и круглыми, и иногда, оставшись одна и натирая тело соком корня би, она горделиво смотрела на них и восхищалась тем, как торчали вверх розовые соски.

— Если бы ты видела их сейчас, Анна, — бормотала она. — Ты уже не сказала бы, что я все еще похожа на мальчишку. Но, конечно, все равно стала бы жаловаться на мои ноги, слишком длинные и тощие, и с крепкими мускулами… ох, Анна, где же ты?

Как-то утром, на рассвете, когда они шли уже довольно долго, Сантэн остановилась на невысоком холмике и медленно огляделась вокруг.

Воздух еще оставался прохладным после ночи и таким чистым, что она видела все до горизонта. Позже, на жаре, пространство обычно затягивалось опаловой дымкой, и солнце выжигало все краски ландшафта. Знойные миражи смыкались вокруг, все очертания зловеще искажались, и самые простые кучи камней или группы растений превращались в шевелящихся монстров.

Но сейчас все было четко обрисовано и насыщено цветом. Волнистые равнины покрывала серебристая трава, и теперь, когда дюны остались позади, появились деревья, настоящие живые деревья, а не те убитые жарой древние мумии, что стояли среди песков.

На расстоянии друг от друга высились колючие акации. Их могучие стволы, покрытые грубой корой, похожей на крокодилью шкуру, венчали широкие зонты крон с изящными серебристо-зелеными листьями. На ближайшей к стоянке акации колония птиц-ткачей построила общее гнездо размером со стог сена, и каждое поколение этих незаметных серовато-коричневых птичек добавляла к нему что-то свое, пока его вес не стал бы слишком тяжелым даже для такого дерева. Сантэн уже видела такие гнезда, лежавшие на земле под сломавшимися деревьями; гнезда все еще были прикреплены к веткам и воняли из-за трупов сотен птенцов и разбитых яиц.

За этим редким леском тянулись крутые холмы, резко поднимавшиеся над равниной, обточенные ветром и расколотые солнцем, обретшие геометрические очертания, с вершинами острыми, как зубы дракона. Мягкий свет раннего солнца окрашивал эти каменные стены в ярко-коричневые, красные и бронзовые тона, а их вершины венчали библейского вида деревья с толстыми стволами и похожими на пальмы листьями на макушках.

Сантэн стояла, опираясь на палку для копания, и благоговела перед суровым величием этой картины. Далеко на пыльной равнине паслись стада изящных антилоп. Издали они выглядели бледными, как дым, и казались нематериальными, эти грациозные маленькие животные с изогнутыми рогами, чудесной шкурой цвета корицы на спинах и снежно-белыми животами, с шоколадными полосами на боках…

Пока Сантэн наблюдала за ними, ближайшие антилопы почуяли человека и принялись странно подпрыгивать на месте, подавая знак тревоги; именно из-за этих прыжков их и звали прыгунами. Они опускали головы так, что почти касались носами копыт, и на напряженных ногах подскакивали в воздух, одновременно разворачивая длинные складки шкуры на спинах и выпуская наружу белые перистые гривы, спрятанные там.

— О, посмотри на них, Ха’ани! — воскликнула Сантэн. — До чего же они красивы!

Тревожные прыжки оказались весьма заразительны, и вот уже сотни прыгунов на равнине взлетали в воздух, сверкая белыми гривами.

О’ва бросил свою ношу, опустил голову и в точности повторил движения антилоп, подскакивая на прямых ногах, щелкая пальцами за спиной; он словно превратился в одну из этих стремительных маленьких антилоп, и обе женщины так расхохотались, что им пришлось сесть на землю и обняться. Веселье еще долго не утихало даже после того, как холмы скрылись в дымке зноя, и отступило лишь при давящей жаре полуденного солнца.

Во время этих долгих дневных остановок О’ва уходил в сторонку от женщин; Сантэн уже привыкла видеть его крошечную фигурку, сидевшую со скрещенными ногами в тени акации неподалеку, — бушмен складным ножом выскребал шкуру сернобыка, разложив ее на коленях. В течение дневных переходов он нес эту шкуру на голове, аккуратно свернув ее, а когда Сантэн однажды попыталась просто рассмотреть ее, О’ва так разволновался, что Сантэн быстро отступила, успокаивая его:

— Я ничего плохого не хотела, старый дед!

Но в ней разгорелось любопытство. Бушмен был искусным мастером и обычно с удовольствием показывал свою работу. И не возражал, когда Сантэн наблюдала, как он расщепляет мягкую желтую кору колчанного дерева кокербума, сворачивает ее в колчан для запасных стрел и украшает рисунком из птиц и животных, выжигая их на коре угольком из костра.

Он показывал ей, как затачивать наконечники стрел, изготовленные из твердой белой кости, терпеливо водя ими по плоскому камню, и Сантэн удивлялась их остроте. Он даже взял Сантэн с собой, когда пошел добывать личинок, из которых готовил яд для стрел — яд, который свалил огромного сернобыка и мог убить человека за несколько часов. Сантэн помогала ему выкапывать некий особый куст и выбирать из земли коричневые шарики — это были куколки насекомых: там в белой жирной массе скрывались зародыши жуков диамфидий.

Обращаясь с насекомыми крайне осторожно, потому что малейшая капля содержимого их тел могла проникнуть через любую царапину на коже, что означало медленную, но верную смерть, О’ва превращал их в пасту, которую сгущал соком сансевиерии, после чего смазывал этой клейкой массой наконечники стрел. Из древесного волокна той же сансевиерии он сплетал тонкие шнурки, которыми привязывал наконечники к стрелам.

Он даже разрешил Сантэн смотреть, когда вырезал для себя примитивную, похожую на карандаш дудочку, на которой аккомпанировал себе пронзительным свистом во время танца, или когда украшал резьбой метательную палку, которой сбивал на лету франколинов, или когда сшибал с верхних веток акаций синеголовых ящериц. Но, трудясь над шкурой сернобыка, он уходил подальше и работал в одиночестве.

Песчаная река, по которой они шли так долго, наконец превратилась во множество резких извилин, как будто река билась в конвульсиях, словно гадюка, а потом вдруг закончилась вмятиной с плоским дном, такой широкой, что деревья на ее дальней стороне выглядели просто темной колышущейся линией на горизонте. Поверхность этой чаши белела кристаллами соли. Отражение полуденного солнца от этой поверхности было таким ярким, что на него больно было смотреть, и небо над ней превратилось в бледное серебро. Бушмены называли это «большим белым местом».

На крутом берегу чаши они устроили укрытие более крепкое и надежное, чем все прежние, придав стоянке видимость некоего постоянства. Двое сан занялись обычными делами, хотя Сантэн ощущала некое скрытое ожидание чего-то.

— Почему мы остановились здесь, Ха’ани?

Каждый лишенный событий день делал Сантэн все более нетерпеливой и беспокойной.

— Мы ждем, когда можно будет перейти, — вот и все, что сказала ей старая женщина.

— Перейти куда? Куда мы идем? — не отставала Сантэн, но Ха’ани лишь неопределенно махнула рукой в сторону востока и произнесла некое название, которое Сантэн поняла как «место, где ничто не должно умирать».

Ребенок Сантэн рос в ее раздувавшемся животе. Иногда ей становилось трудно дышать, она почти не могла достаточно удобно улечься на голой земле. Она делала себе нечто вроде гнезда из мягкой травы, и это смешило двух старых сан. Для них голая земля была отличной постелью, а вместо подушки они пользовались собственными плечами.

Сантэн лежала в груде травы и пыталась сосчитать дни и месяцы, что прошли с тех пор, как они с Майклом были вместе, но время расплывалось и растягивалось, и она не могла сообразить, когда придет час родов. Ха’ани подтверждала ее уверенность, исследуя живот Сантэн осторожными знающими пальцами.

— Малыш спешит, он хочет освободиться. Это будет мальчик, Хорошее Дитя, — обещала она и уводила Сантэн в пустыню собирать особые травы, которые должны были понадобиться во время родов.

В отличие от многих людей каменного века, сан прекрасно знали все о процессе деторождения и видели в сексуальном акте не что-то самостоятельное, а первый шаг на длинном пути появления новой жизни.

— А где отец твоего ребенка, Хорошее Дитя? — спросила как-то бушменка, и, увидев слезы на глазах Сантэн, тут же тихо ответила самой себе: — Он умер в северных землях на краю мира. Так?

— Откуда ты знаешь, что я именно с севера? — спросила Сантэн, радуясь возможности уйти от болезненных воспоминаний о Майкле.

— Ты большая… больше, чем пустынные сан, — объяснила Ха’ани. — Значит, ты должна была прийти из богатых земель, где жизнь легка, земель с хорошими дождями и обильной пищей. — Для старой бушменки вода представляла суть жизни. — А ветры, приносящие дожди, дуют с севера, значит и ты пришла с севера.

Заинтересованная ее логикой, Сантэн улыбнулась:

— А как ты узнала, что я издалека?

— У тебя светлая кожа, она не такая, как кожа сан. Здесь, в центре мира, солнце стоит прямо над головами, но оно никогда не ходит на север или на юг, а на востоке и на западе оно низкое и изнуренное, значит ты оттуда, где солнцу не хватает тепла и силы, чтобы сделать твою кожу темной.

— А ты знаешь других людей вроде меня, Ха’ани? Больших людей со светлой кожей? Ты когда-нибудь встречала таких? — с жадностью спросила Сантэн и, когда увидела, как что-то мелькнуло в глазах старой женщины, схватила ее за руку. — Расскажи мне, мудрая старая бабушка, где ты видела мой народ? В какой стороне, как далеко отсюда? Могу ли я до них добраться? Пожалуйста, скажи мне!

Глаза Ха’ани необъяснимо затуманились, она поковыряла в носу, потом внимательно рассмотрела собственный палец.

— Расскажи, Ха’ани! — Сантэн мягко встряхнула руку бушменки.

— Я слышала разговоры старых людей, — неохотно призналась Ха’ани. — Но сама я таких людей не видела, и я не знаю, где их можно найти.

Сантэн поняла, что это ложь. А потом старуха вдруг быстро и страстно заговорила:

— Они злобные, как львы, и ядовитые, как скорпионы, сан прячутся от них…

Она нервно вскочила и, схватив свою сумку и палку, быстро ушла со стоянки. Бушменка не возвращалась до самого заката.

В ту ночь, когда Сантэн свернулась на своей травяной постели, Ха’ани шепотом сказала О’ве:

— Дитя тоскует по своему народу.

— Я видел, как она смотрит на юг с грустью в глазах, — согласился О’ва.

— Сколько дней нужно идти до земли светлых гигантов? — неохотно спросила его жена. — Как далек путь до ее родного клана?

— Меньше луны, — проворчал О’ва.

Оба надолго замолчали, глядя в жаркое голубоватое пламя костра, разожженного из древесины акации.

— Я хочу услышать плач младенца еще раз, до того как умру, — сказала наконец Ха’ани.

О’ва кивнул.

Их маленькие лица, похожие на сердечки, повернулись к востоку. Они смотрели сквозь тьму туда, где находилось Место Всей Жизни.

Как-то раз Ха’ани нашла Сантэн одиноко стоящей на коленях в молитве и спросила:

— С кем ты разговариваешь, Хорошее Дитя?

Сантэн растерялась, потому что, хотя язык сан был богат и сложен в описаниях материальных аспектов пустынной жизни, в нем было чрезвычайно трудно найти слова для выражения абстрактных идей.

Однако после долгих обсуждений, растянувшихся на много дней, пока они добывали еду в пустыне или трудились у костра, Сантэн сумела объяснить бушменке концепцию Божественной природы, и Ха’ани кивала с сомнением, что-то бормотала и хмурилась, обдумывая услышанное.

— Так ты разговариваешь с духами? — спросила она наконец. — Но большинство духов живут в звездах, и если ты говоришь так тихо, как им тебя услышать? Нужно танцевать, и петь, и свистеть очень громко, чтобы привлечь их внимание. — Она слегка понизила голос: — И даже тогда нет уверенности, что они прислушаются к тебе, потому что я уже знаю: духи звезд могут быть переменчивы и забывчивы. — Ха’ани оглянулась вокруг, как заговорщица. — По моему опыту, Хорошее Дитя, богомол и антилопа куда как надежнее.

— Богомол и антилопа?

Сантэн постаралась не выказать своего веселья.

— Богомол — это такое насекомое, с огромными глазами, которые видят все, и с руками, как у маленького человека. Антилопа — животное, да, но куда больше, чем сернобык, у нее такой огромный подгрудок, полный мягкого жира, что он задевает землю. — Любовь сан к жиру почти равнялась их любви к меду. — И у нее изогнутые рога, достающие до неба. Если нам повезет, мы найдем и богомола, и антилопу там, куда идем. А пока говори со звездами, Хорошее Дитя, потому что они прекрасны, но надежды свои доверь богомолу и антилопе.

Вот так просто Ха’ани объяснила религию сан; в ту ночь они с Сантэн сидели под сияющим небом, и бушменка показала на мерцающую свиту Ориона.

— Это стадо небесных зебр, Хорошее Дитя, а вон то — глупый охотник, — она показала на Альдебаран, — которого отправили за мясом семь его жен. Видишь, он пустил стрелу, и та полетела высоко и далеко, и упала у ног Львиной звезды. — Сириус был самым ярким среди видимых звезд и действительно казался львом. — А теперь охотник боится и забрать свою стрелу, и вернуться к семи женам, поэтому так и сидит там, мигая от страха, прямо как какой-нибудь человек!

Ха’ани разразилась хохотом и ткнула костлявым пальцем в тощие ребра мужа.

Поскольку сан тоже были влюблены в звезды, привязанность Сантэн к ним так усилилась, что она показала им звезду Майкла и свою собственную, далеко на юге.

— Но, Хорошее Дитя, — возразил О’ва, — как может та звезда принадлежать тебе? Она не принадлежит никому и принадлежит всем, как тень акации, как вода в пустынном источнике или как земля, по которой мы идем, — никому и при этом всем. Никто не владеет антилопами, но мы можем брать у них жир, когда нам это нужно. Никто не владеет большими растениями, но мы можем собирать их при условии, что оставим часть для детей. Почему ты говоришь, что та звезда принадлежит только тебе?

Это было выражением философии, ставшей трагедией для его народа, — отрицание собственности, что обрекло бушменов на безжалостное преследование, истребление и рабство или на изгнание в дальние концы пустыни, где никто другой просто не мог существовать.

Так текли однообразные дни ожидания — в рассуждениях и неторопливой рутине охоты и поиска растений. А потом как-то вечером оба сан сильно взволновались. Они смотрели на север, их маленькие янтарные лица повернулись к небу, безупречно голубому, как яйцо цапли.

Сантэн понадобилось несколько минут, чтобы понять, что их так возбудило, — а потом она увидела облако. Оно вставало над краем северного горизонта, как палец гиганта, и росло, пока Сантэн смотрела на него, и выравнивалось наверху, образуя широкую плоскость, а затем до ее слуха донесся далекий гром, подобный рыку льва. Вскоре облако стало тучей, которая поднялась выше, закрыв половину неба, играя красками заката и освещаясь внутренними прекрасными вспышками молний.

В этот вечер О’ва танцевал, свистел и пел, восхваляя духов туч, пока наконец не свалился в изнеможении. Но к утру туча рассеялась.

Однако небо изменилось, оно уже не было незапятнанно голубым, на нем появились полоски тонких перистых облаков. И сам воздух, казалось, тоже изменился. Он был насыщен электричеством, от которого у Сантэн покалывало кожу; жара стала тяжелой и душной, ее даже труднее было вынести, чем сухие полуденные часы, а над северным горизонтом снова поднялись грозовые тучи, вздымая чудовищные клубящиеся массы к небу.

С каждым днем тучи становились выше и многочисленнее; они скапливались на севере, как легион великанов, и двигались на юг, а землю накрывало удушающим одеялом, под которым даже двигаться было тяжело.

— Пожалуйста, пусть пойдет дождь! — шептала Сантэн каждый день, обливаясь потом.

Дитя в ее утробе казалось ей теперь глыбой железа.

Вечером О’ва снова танцевал и пел.

— Дух облака, посмотри, как земля ждет тебя, она словно самка антилопы, дрожащая от страсти к быку. Спустись с высот, дух облака, почитаемый нами, пролей свою животворную жидкость на свою супругу-землю. Сотвори акт любви, и пусть от твоего семени она родит изобилие новой жизни!

Ха’ани взвизгивала и свистела в дудку, и Сантэн с такой же страстью поддерживала ее.

И вот однажды утром солнце не показалось, тучи растянулись плотной серой массой от горизонта до горизонта. Низко висевшие, они опускались еще ниже, и огромные зигзаги молний вырывались из их огромного серого свиного брюха и с грохотом врезались в землю, и казалось, будто земля подпрыгивает под ногами. Одинокая капля упала на лоб Сантэн, тяжелая, словно камень, так что Сантэн в изумлении отшатнулась и вскрикнула.

А потом нависшие над ними тучи лопнули, и из них хлынул дождь, подобно стае саранчи. Каждая капля, ударяясь о поверхность плоского углубления, превращалась в шарик грязи, а жесткие ветки кустов по краю чаши заставляла вздрагивать и дрожать, как будто на них села стайка невидимых птиц.

Дождь впивался в кожу Сантэн, одна капля ударила ее в глаз, ослепив на секунду. Девушка сморгнула ее и засмеялась, увидев, что О’ва и Ха’ани резвятся в чаше. Они сбросили свою скудную одежду и голыми отплясывали под дождем. Каждая капля, что разбивалась об их морщинистую янтарную кожу, рождала серебристое облачко брызг, и бушмены восторженно завывали.

Сантэн тоже сорвала с себя брезентовую юбку и накидку и, совершенно нагая, встала под дождем, подняв руки к тучам. Дождь колотил ее, стекал по длинным темным волосам на лицо и плечи. Сантэн обеими руками отвела волосы и открыла рот.

Она словно оказалась под водопадом. Дождь вливался в ее рот с такой скоростью, с какой она успевала глотать. Дальняя сторона чаши исчезла за голубой вуалью потоков, ее поверхность превратилась в желтую грязь.

Дождь оказался таким холодным, что вскоре руки Сантэн покрылись гусиной кожей, а соски грудей потемнели и затвердели, но она смеялась от радости и побежала к бушменам, чтобы отплясывать вместе с ними, а гром продолжал греметь, как будто по крыше неба перекатывались огромные валуны.

Земля словно растворялась под сплошными серебряными потоками. Вмятина в земле уже наполнилась водой до лодыжек, и шелковистая грязь хлюпала между пальцами ног Сантэн. Дождь придал всем новую жизненную силу, и они танцевали и пели, пока О’ва не умолк внезапно и не склонил голову набок, прислушиваясь.

Сантэн ничего не слышала сквозь гром и шум дождя, но О’ва что-то выкрикнул, предостерегая. Они вскарабкались по крутому берегу водоема, скользя в липкой грязи, а желтая вода уже добиралась до их колен. С берега до Сантэн донесся звук, встревоживший О’ву, гулкий шелест, вроде ветра в высоких деревьях.

— Река! — О’ва показал куда-то сквозь завесу серебряного дождя. — Река снова ожила!

Она явилась, как некое живое существо, чудовищный пенистый желтый питон, с шипением промчавшийся по песчаному руслу, заполнивший его от берега до берега; поток нес трупы утонувших животных и ветки деревьев. Вода ворвалась в чашу, взбивая на поверхности волны, налетала на берега рядом с людьми, закручивалась водоворотами, пытаясь ухватить их за ноги и грозя утащить в глубину.

Они схватили свое небогатое имущество и стали подниматься выше по берегу, держась друг за друга. Дождевые тучи принесли с собой преждевременную ночь, стало холодно. Разжечь огонь не было возможности, и они жались друг к другу ради тепла и дрожали.

Дождь шел, не ослабевая, всю ночь.

Пришел тусклый свинцовый рассвет, и они увидели затопленный ландшафт, огромное дрожащее озеро с островками высокой почвы, с которых стекала вода, и согнутые акации, похожие на спины китов.

— Он что, никогда не прекратится? — прошептала Сантэн.

У нее безудержно стучали зубы — холод, казалось, пробрался даже в ее утробу, потому что младенец вертелся и брыкался, протестуя.

— Пожалуйста, пусть он остановится…

Бушмены выносили холод с такой же стойкостью, как и прочие испытания. А дождь, вместо того чтобы ослабнуть, лишь наращивал темп, все колотил и колотил по промокшей земле.

А потом он закончился. Не наблюдалось никаких признаков этого, никакого уменьшения потоков; только что он падал сплошным водопадом, а в следующую секунду исчез. Низкая завеса темных туч лопнула и улетела, как шкурка зрелого фрукта, и солнце обрушило на мир ослепительное сияние, снова ошеломив Сантэн контрастами этого дикого континента.

К полудню иссохшая земля уже поглотила влагу, доставшуюся ей. Потоки исчезли без следа. Только в самой чаше все еще от берега до берега плескалась вода, поблескивая едкой желтизной. Однако суша очистилась и расцвела красками. Пыль, покрывавшую каждый куст и каждое дерево, смыло водой, и Сантэн увидела зелень, какой и представить себе не могла в этой желтовато-коричневой, как львиная шкура, земле. Почва, все еще влажная, играла оттенками охры, оранжевого и красного, а песенки маленьких пустынных жаворонков наполняли радостью все вокруг.

Путники разложили на солнце свое имущество, которое начало испускать пар, высыхая. О’ва, не в силах сдержаться, пустился в восторженный танец.

— Духи облаков открыли перед нами дорогу! Они наполнили водой колодцы на востоке. Готовься, Ха’ани, мой маленький пустынный цветок: до завтрашнего рассвета мы отправимся в путь!

В первый же день нового перехода они очутились в другой стране, настолько отличной от прежней, что Сантэн с трудом верила, что это тот же самый континент. Здесь древние дюны уплотнились и сблизились, превратившись в мягкие волны, и на них теперь пышно цвела растительная жизнь.

Группы деревьев мопане и высоких киаат, перемежаемые почти непроходимыми зарослями эвкалипта, высились на холмиках, образованных сглаженными дюнами. Кое-где гигантские серебристые терминалии или монументальный баобаб возвышались на семьдесят футов над остальным лесом.

В промежутках между холмами лужайки золотистой травы и разбросанные тут и там верблюжьи акации придавали пейзажу вид ухоженного парка. В самых низких местах еще осталась вода, и вся земля как будто гудела и кипела жизнью.

Сквозь желтую траву уже пробивались нежные ростки свежей зелени. Целые сады диких цветов, маргариток и белых лилий, гладиолусов и полсотни других видов, которые Сантэн не узнавала, выскочили вдруг, как по велению мага, восхищая девушку красками и изысканной красотой и заставляя ее снова и снова восхищаться плодородием Африки. Она набрала цветов и сплела их в ожерелья для себя и Ха’ани, и старая женщина похорошела, как невеста.

— О, как бы мне хотелось иметь зеркало, чтобы показать тебе, как очаровательно ты выглядишь! — Сантэн обняла бушменку.

Даже в небе Африка демонстрировала свое изобилие. Целые стаи красных ткачиков, плотные, как пчелиный рой, кружились над ними, в подлеске суетились сорокопуты, сверкая рубиновыми грудками, рябки и франколины, жирные, как домашние куры, водоплавающие птицы толпились у наполнившихся водоемов — дикие утки, и длинноногие ходулочники, и тощие голубые цапли…

— Как все это прекрасно! — восторгалась Сантэн.

Теперь каждый дневной переход стал легким и спокойным, несравнимым с трудностями ядовитых западных равнин, и когда путники останавливались на ночь, они наслаждались роскошью неограниченного количества воды, пирами из диких фруктов и орехов, а также мясом, добытым силками и стрелами О’вы.

Как-то вечером О’ва забрался высоко на раздувшиеся ветки чудовищного баобаба и выкурил рой пчел, обитавших в дупле этого прапрадедушки всех деревьев. Спустился он с тыквенным сосудом, который наполняли плотные восковые соты, налитые благоухающим темным медом, собранным на цветах акации.

Каждый вечер они встречали новые виды диких животных: лошадиных антилоп, черных как ночь, с длинными изогнутыми рогами, что тянулись над их спинами почти до задних ног, и африканских буйволов, чьи головы уныло клонились под тяжестью массивных бугристых рогов, — от них пахло как от стада домашнего скота.

— Они возвращаются от большой реки и болот, — пояснил О’ва. — Они идут за водой; и когда она снова высохнет, они вернутся на север.

В ту ночь Сантэн проснулась от какого-то нового звука, бесконечно более пугающего, чем лай шакалов или безумные вопли и рыдания стаи гиен. Это был ураган звуков, заполнивших темноту, быстро нараставших, а потом превращавшихся в низкий рык. Сантэн вылезла из своего крохотного шалаша и поспешила к Ха’ани.

— Что это такое, старая бабушка? От этого звука кровь в жилах стынет!

Сантэн заметила, что дрожит, и старая женщина обняла ее.

— Даже храбрейшие из мужчин трясутся от страха, когда в первый раз слышат львиный рев, — успокоила она девушку. — Но ты не бойся, Хорошее Дитя, О’ва уже навел чары, чтобы защитить нас. Лев сегодня найдет себе другую добычу.

Но все равно остаток ночи они сидели поближе к костру, подбрасывая в него ветки и поленья, и ясно было, что Ха’ани, точно так же как Сантэн, не слишком рассчитывает на заклинания мужа.

Львиный прайд кружил у их стоянки, держась на самом краю освещенного пространства, так что Сантэн лишь изредка могла заметить светлые пятна, мелькнувшие во тьме, в кустах. Но с рассветом устрашающий хор умолк, львы двинулись на восток, а когда О’ва показывал женщинам следы гигантских кошачьих лап на мягкой земле, его объяснения отличались необыкновенной многословностью — старик испытывал явное облегчение.

Потом, на девятое утро после того, как они ушли от чаши «большого белого места», когда они подходили к другому водоему, в редком лесу мопане, где-то впереди раздался грохот, похожий на пушечный выстрел, и путники замерли на месте.

— Что это такое, Ха’ани?

Но та махнула рукой, веля Сантэн замолчать, и теперь они слышали треск ломавшегося подлеска, а потом что-то загудело, как большая труба.

О’ва быстро принюхался к ветру, как он делал, начиная охоту, а потом повел женщин через лес широким осторожным полукругом, пока не остановился под густой кроной высокого дерева мопане, и там положил на землю оружие и мешок.

— Идем! — подал он знак Сантэн и быстро, как обезьяна, влез на дерево.

Сантэн мешал увеличившийся живот, но она тоже взобралась на дерево, и из развилки ветвей посмотрела на травянистую поляну впереди, в центре которой образовалось озерцо.

— Слоны!..

Она мгновенно узнала этих огромных серых животных. Они спускались по дальней стороне большой поляны к воде, ступая тяжело, но плавно, качая головами, так что их огромные уши хлопали, а хоботы тянулись вперед, предвкушая сладость воды.

Слонов было много. В том числе старые самки с обтрепанными ушами и торчащими позвонками на спинах, молодые самцы с желтыми бивнями, малыши, у которых бивни еще не выросли, — шумные малыши, еще не отлученные от материнской груди, — эти держались поближе к родительницам. И над всеми возвышался величественный самец.

В плечах он был высотой больше десяти футов, его толстая серая шкура обвисла на ногах. Уши самца развернулись, словно паруса корабля, а его бивни были в два раза длиннее и толще, чем у любого другого самца в стаде.

Он выглядел старым, но вечным; огромный и морщинистый, он обладал величием и загадочностью, которые показались Сантэн отражением самой сути этой земли.

Лотар де ла Рей вышел на след слоновьего стада через три дня после того, как ушел от реки Кунене, и они вместе с его следопытами из племени овамбо осторожно шли по нему, расходясь в стороны и всматриваясь в землю, как охотничьи псы.

Когда они снова сошлись, Лотар кивнул их старшему:

— Говори, Хендрик.

Этот овамбо был так же высок ростом, как Лотар, но шире в плечах. Кожа у него была темной и гладкой, как растаявший шоколад.

— Хорошее стадо, — высказал свое мнение Хендрик. — Сорок самок, многие со слонятами, восемь молодых самцов.

На гордой голове воина был намотан темный тюрбан, на мускулистой груди болталось множество ожерелий из стеклянных бусин, но при этом на нем были и бриджи для верховой езды, и патронташ через плечо.

— Главный самец настолько стар, что у него гладкие подошвы; он такой старый, что не может больше пережевывать еду, его помет полон кусков коры и веток. Он припадает на передние ноги, его бивни уже слишком тяжелы для него, на него и надо охотиться, — сообщил Хендрик, перекладывая винтовку «маузер» в правую руку и взвешивая ее в предвкушении охоты.

— След уже старый, — тихо заметил Лотар. — В нем насекомые и птичий помет. Три дня.

— Они кормятся. — Хендрик развел руками. — Идут широко, двигаются медленно, слонята замедляют ход.

— Нам придется отослать обратно лошадей, — настаивал Лотар. — Мы не можем рисковать ими, здесь много мух цеце. Догоним ли мы слонов пешком?

Лотар снял шарф и задумчиво отер лицо. Ему нужна была эта слоновая кость. Он выехал на север от Кунене, как только разведка донесла, что прошли хорошие дожди. Он знал, что свежая растительность и вода привлекут стада вдоль реки по всей португальской территории.

— Пешком мы можем нагнать их за два дня, — пообещал Хендрик.

Но он слыл известным оптимистом, и Лотар поддразнил его:

— И на каждой ночной стоянке мы найдем десяток хорошеньких девушек гереро, и каждая несет на голове банку пива, ожидая нас.

Хендрик раскатисто, гулко расхохотался, запрокинув голову.

— Ладно, три дня, — признал он, хихикая. — И может быть, только одна девушка гереро, но очень красивая и услужливая.

Лотар еще пару мгновений оценивал шансы. Самец был хорош, а молодые самцы тоже могут иметь зрелые бивни; даже бивни самок могут потянуть на двадцать фунтов каждый, а слоновая кость оценивалась в двадцать два доллара за фунт.

С ним были двенадцать лучших его людей, и хотя двоих придется отослать обратно с лошадьми, но все равно винтовок для такого дела достаточно. Если они догонят стадо, у них действительно появится хороший шанс убить всех животных, у которых есть бивни.

Лотар де ла Рей не имел ничего. Он потерял семейное состояние, его объявили предателем и преступником вне закона за продолжение борьбы после того, как полковник Франк сдался, и за его голову была назначена награда. Возможно, теперь ему подвернулся последний шанс вернуть состояние. Лотар достаточно хорошо знал британцев и понимал, что по окончании войны они сосредоточатся на управлении новыми завоеванными территориями. И скоро даже в самых отдаленных уголках появятся уполномоченные и офицеры, требующие соблюдать каждую букву закона, обращая особое внимание на нелегальную добычу слоновой кости. Старые дни свободного браконьерства, скорее всего, были сочтены. И эта его охота могла стать последней.

— Отошли обратно лошадей, — приказал он. — Идем по следу!

Лотар был обут в светлые охотничьи ботинки из мягкой кожи. Но его люди, закаленные долгими годами войны, ходили в основном босыми; они с легкостью высматривали след по очереди, часть из них бежала впереди, потом отступала для отдыха, и их место занимали другие.

Они дошли до места обитания мух во второй половине дня, и злобные маленькие цеце вырвались из лесной тени, чтобы напасть на людей; насекомые садились на спины идущих и вонзали в них свои жала. Мужчины срезали зеленые ветки и на бегу смахивали мух листьями со спин друг друга. К ночи они уже на два дня сократили расстояние между собой и слоновьим стадом, и след стал настолько свежим, что даже муравьиные львы не успели еще прорыть свои крошечные воронкообразные ловушки в этих плотных ямах, оставленных слоновьими ногами.

Остановила их темнота. Люди легли прямо на землю и заснули, как стая собак; но когда над вершинами деревьев мопане поднялась луна, Лотар пинками поднял их на ноги. Косой лунный свет шел им на пользу, он четко обрисовывал следы густыми тенями, а ободранные стволы деревьев мопане, с которых слоны объедали кору, светились, словно зеркала, и направляли людей в ночи; когда взошло солнце, охотники ускорили шаг.

Через час после рассвета они вдруг снова наткнулись на пояс обитания цеце. Территория этих маленьких крылатых убийц обозначалась весьма четко; от границы до границы было не больше сотни шагов. Так что вспухшие на спинах и шеях красные бугры стали единственными сувенирами после массового нападения.

За два часа до полудня охотники дошли до водоема на одной из полян в лесу мопане. Они теперь отставали от стада всего на несколько часов.

— Пейте быстрее, — приказал Лотар и сам зашел по колено в мутную воду, которую купавшиеся здесь слоны превратили в коричневую жижу. Он набрал воды в шляпу и вылил себе на голову. Его густые ярко-рыжие волосы прилипли ко лбу, Лотар фыркнул от удовольствия. Вода была горькой и соленой от слоновьей мочи — эти животные всегда опустошали мочевые пузыри, очутившись в холодной воде, — но охотники пили ее и наполняли свои бутыли.

— Быстрее, — подгонял их Лотар приглушенным голосом, потому что звуки могли разнестись далеко, а слоновье стадо было близко.

— Баас!

Хендрик настойчиво замахал рукой, и Лотар поспешил выйти из воды.

— В чем дело?

Большой овамбо молча показал на землю. На плотной желтой глине прекрасно отпечатался след. Он был совсем свежим, явно появившись позже, чем следы слонов: в нем еще не высохла вода.

— Люди! — воскликнул Лотар. — Люди прошли здесь после стада!

Хендрик хрипло поправил его:

— Это не люди, это сан. Маленькие желтые убийцы скота. — Овамбо были скотоводами, скот являлся для них сокровищем и главной любовью. — Пустынные псы, что режут наших лучших коров! И они прошли здесь всего несколько минут назад. Мы можем их нагнать меньше чем за час.

— Звук выстрелов донесется до стада…

Лотар вполне разделял ненависть своего старшего охотника к бушменам. Они были опасными вредителями, похитителями скота и убийцами. Его собственный двоюродный дед был убит во время одной большой охоты на бушменов пятьдесят лет назад; крошечная стрела с костяным наконечником нашла щель в его латах из сыромятной кожи, и семейная история сохранила все подробности его смерти.

Даже англичане с их тошнотворной сентиментальностью по отношению к черным расам осознали, что в двадцатом веке нет места для сан. И в постоянно действующих приказах Сесила Родса по британской южноафриканской полиции содержались инструкции, говорившие, что все сан и дикие собаки, встретившиеся патрулям, должны быть убиты без раздумий. Эти два вида считались единым целым.

Лотар не мог решиться; он разрывался между желанием проявить себя хорошим гражданином, уничтожив стаю сан, и желанием поправить собственные дела, догнав слонов.

— Слоновая кость, — решил он наконец. — Да, слоновая кость важнее, чем отстрел нескольких желтых бабуинов.

— Баас… смотри!

Хендрик, круживший у бассейна, резко остановился. Тон его голоса и напряженное положение головы заставили Лотара поспешить к нему, а потом быстро присесть на корточки, чтобы лучше изучить новые отпечатки.

— Не сан! — прошептал Хендрик. — Слишком большие.

— Но женские, — откликнулся Лотар. Отпечаток узкой ступни и маленьких пальцев говорили сами за себя. — Молодая женщина.

Пальцы погружались в глину глубже, чем пятка; это был упругий шаг, молодой шаг.

— Но это невозможно!

Хендрик присел рядом с ним и, не прикасаясь к следу, провел над ним пальцем. Лотар подался назад и покачал головой.

Черные жители Африки ходили босыми от рождения до смерти, и их ноги оставляли характерные плоские отпечатки.

— Носит обувь, — тихо произнес Хендрик.

— Белая женщина? Нет, невозможно! — повторил Лотар. — Только не здесь, не в компании диких сан! Бога ради, мы же в сотнях миль от цивилизации!

— Но тогда молодая белая женщина — пленница сан, — уверенно заявил Хендрик.

Лотар нахмурился.

Традиции рыцарства по отношению к женщинам своей расы были неотъемлемой частью воспитания Лотара, одним из столпов его протестантской веры. Будучи солдатом и охотником, Лотар умел читать следы на земле, это было необходимым для него, и он словно воочию видел тех, кто оставлял их. Теперь он сидел на корточках над этими изящными отпечатками, и в его уме возникла некая картина. Он видел девушку, грациозную, длинноногую, с прекрасными пропорциями тела, но сильную и гордую, с легкой походкой. И она должна быть храброй и решительной. В этих диких краях не было места для слабости, и девушка явно была в расцвете сил. Когда картина сложилась, Лотар ощутил пустоту в глубине души.

— Да, мы должны пойти за женщиной, — негромко произнес он. — Спасти ее от сан.

Хендрик возвел взгляд к небу, потянулся к своей тыкве-табакерке и высыпал на розовую ладонь немножко красного порошка.

— Ветер против нас, — он помахал одной рукой над следом. — Они идут по ветру. Нам их не догнать.

— Всегда найдется сотня отличных причин не делать того, что мы должны сделать. — Лотар пальцами расчесал влажные волосы и связал их на затылке кожаным шнурком. — Мы пойдем за сан, не за животными. Ветер значения не имеет.

— Сан и есть животные. — Хендрик зажал одну широкую плоскую ноздрю пальцем, а другой втянул красную пудру, и лишь после этого продолжил: — При таком ветре они почуют нас за две мили, а услышат задолго до того, как ты их увидишь.

Он отряхнул ладони и смахнул крупинки, оставшиеся на верхней губе.

— Отличная сказка! — рассердился Лотар. — Даже для тебя, величайшего лжеца во всей земле овамбо! — И резко добавил: — Хватит болтать, мы идем за белой девушкой. Бери след.

С высокой ветки дерева мопане Сантэн с нарастающим восхищением наблюдала за слонами у водопоя. Как только девушка преодолела трепет из-за их размера и монументального уродства, она быстро поняла, что всех членов стада явно связывают между собой самые нежные чувства. Они стали казаться ей почти очеловеченными.

Старый самец двигался неловко, у него явно болели суставы. Но остальные обращались с ним уважительно и предоставили одну сторону водоема в его личное распоряжение. Он пил шумно, вливая воду в рот из хобота могучей струей. Потом, постанывая от наслаждения, он опустился в грязь и стал поливать себя ею, хлопая хоботом по пыльной серой голове. Вода стекала по его щекам, и гигант радостно жмурился.

На противоположной стороне водоема пили и купались молодые самцы и самки; они выдували воду и грязь из хоботов, как из пожарных шлангов, окатывали себя между передними ногами и по бокам, поднимали головы и засовывали хоботы в рот, чтобы влить туда галлоны воды, булькавшей в их животах. Напившись, они стояли в воде, переплетя хоботы, и как будто снисходительно поглядывали на слонят, топчущихся между их ногами и под животами.

Один из самых маленьких детенышей, не крупнее свиньи и почти такой же толстый, попытался заползти под ствол сухого дерева, упавшего в водоем, и намертво застрял в грязи. В панике он запищал от страха. Все слоны стада тут же отреагировали: их ленивая расслабленность сменилась яростью бегемотов. Они бросились к малышу, взбивая ногами воду.

— Они решили, что малыша схватил крокодил! — прошептал О’ва.

— Бедный крокодил! — так же шепотом откликнулась Сантэн.

Мать слоненка выдернула малыша из-под бревна, задними ногами вперед, и он упал под ее животом, тут же присосавшись к матери почти с истерическим облегчением. Разъяренное стадо понемногу успокоилось, но, судя по всему, слоны остались разочарованы тем, что им не удалось получить удовольствие, разорвав в клочки крокодила.

Когда старый самец наконец встал и, блестя от влажной грязи, направился обратно в лес, самки поспешно окружили своих отпрысков, прервав их наслаждение купанием, и все послушно отправились за патриархом. Еще долго после того, как слоны исчезли в лесу, Сантэн слышала треск ломавшихся ветвей и урчание в наполненных водой животах гигантов, уходивших на юг.

Они с О’вой спустились с мопане, весело усмехаясь.

— Малыши у них такие непослушные, — сказала Сантэн старой бушменке. — Совсем как наши дети.

— Мы и называем их большими людьми, — согласилась Ха’ани. — Потому что они такие же мудрые и любящие, как сан.

Они подошли к краю водоема, и Сантэн изумленно окинула взглядом горы желтого навоза, оставленного слонами. Шумные франколины уже рылись в этих дымящихся грудах, ища непереваренные орехи и семена.

— Анне захотелось бы получить такой навоз для своего огорода… — Но тут же Сантэн прервала себя: — Я не должна так много думать о прошлом.

Она нагнулась, чтобы ополоснуть лицо, потому что даже мутная вода приносила облегчение от нараставшей жары, но О’ва вдруг застыл и вскинул голову, повернувшись на север, в ту сторону, откуда пришли слоны.

— Что такое, старый дед? — Ха’ани мгновенно уловила его настроение.

О’ва помолчал секунду-другую, но в его глазах вспыхнула тревога, а губы нервно дернулись.

— Что-то там… что-то донеслось по ветру… звук, запах… я не уверен, — прошептал он. Потом с внезапной решимостью заявил: — Там опасность… близко. Нужно уходить.

Ха’ани сразу вскочила и схватила мешок с яйцами-бутылями. Она никогда не сомневалась в интуиции своего мужа, эта интуиция много раз спасала их за долгую жизнь.

— Хорошее Дитя! — негромко, но настойчиво позвала она. — Поспеши!

— Ха’ани… — Сантэн испуганно повернулась к ней. Она уже зашла в водоем по колено. — Очень жарко, я хочу…

— Там опасность, большая опасность.

Двое сан вспорхнули с места, как две встревоженные птицы, и помчались под укрытие леса. Сантэн поняла, что через несколько секунд останется одна, а одиночество по-прежнему оставалось одним из ее главных страхов. Она выскочила из воды, схватила свою сумку и палку и одевалась уже на бегу.

О’ва кружил среди деревьев мопане, двигаясь поперек ветра, пока не почувствовал, что теперь ветер дует ему в спину. Сан, как и слоны, и бизоны, всегда убегали по ветру, когда были встревожены, чтобы чуять запах преследователей.

О’ва лишь немного помедлил, чтобы Сантэн смогла их догнать.

— Что случилось, О’ва? — задыхаясь, спросила девушка.

— Опасность. Смертельная опасность.

Тревога обоих старых сан была очевидной и заразительной. Сантэн давно уже научилась не задавать вопросов в подобные моменты.

— Что мне делать?

— Закрывай след, как я тебе показывал, — приказал О’ва.

Сантэн сразу вспомнила терпеливые наставления бушмена, обучавшего ее искусству сбивания со следа, пояснявшего, как нужно путать и прятать след, чтобы преследователи не смогли легко его обнаружить, а то и вовсе потеряли. Это было одно из знаний, от которых зависело выживание сан.

— Сначала Ха’ани, потом ты. — О’ва уже полностью взял на себя командование. — Иди за ней. Делай как она. Я пойду сзади и спрячу ваши ошибки.

Старая женщина была подвижной и быстрой, как маленький коричневый франколин. Она скользила по лесу, избегая звериных троп и открытых мест, где их следы были бы отчетливо видны, и выбирала трудные направления. Бушменка ныряла под колючие кусты, где преследователи вряд ли стали бы их искать, ставила ноги на плотные пучки травы или пробегала вдоль стволов упавших деревьев, меняла длину шага, прыгала в стороны на твердые участки земли, используя все ухищрения, каким она научилась за долгую трудную жизнь.

Сантэн спешила за ней, но, не будучи столь же проворной, оставляла то случайный слабый след, то сбивала лист с куста, мимо которого проходила, то слегка тревожила траву. О’ва шел вслед за ней с пучком длинной травы в руке и сметал те знаки, которые оставляла Сантэн: старик наклонялся, чтобы поднять предательский зеленый лист, аккуратно поправлял смятую траву, указывавшую направление их бегства.

Он направлял Ха’ани короткими птичьими звуками и свистом, и она мгновенно откликалась, поворачивая направо или налево, ускоряя бег или замирая на несколько секунд, чтобы О’ва мог прислушаться и принюхаться к ветру, ловя запах преследователей, а потом снова бросалась вперед по его сигналу.

Неожиданно перед ними возникла очередная прогалина, с полмили шириной, на которой росло несколько верблюжьих акаций; за ней поднималась невысокая цепь холмов, поросших лесом из эвкалиптов и эбеновых деревьев, с густым подлеском, к которому и стремился О’ва.

Он знал, что гряда состоит из твердых каменистых пород, комковатых и растрескавшихся, и знал также, что ни один человек не сможет погнаться за ними там. И как только они доберутся до холмов, они окажутся в безопасности; но перед ними лежало открытое место, и если их застанут на равнине, то они станут легкой добычей, в особенности если их преследователи вооружены дымом, который убивает издали.

Он потратил несколько драгоценных секунд, принюхиваясь к воздуху. Трудно было оценить расстояние на этом обманчивом легком ветерке, хотя бушмен и чуял вонь карболового мыла и нюхательного табака, грязной шерстяной одежды и носков, а также прогорклого коровьего жира, которым овамбо смазывали свои тела; но он знал, что придется рискнуть.

Даже его высшее искусство скрывания следов не могло спрятать все знаки, которые оставляла Хорошее Дитя на мягкой песчаной почве. И его усилия сделать это могли всего лишь задержать погоню, но он не сомневался, что овамбо почти равны ему в чтении следов. Только на твердых известковых склонах холмов он мог наверняка оторваться от преследователей. Бушмен свистнул, как красногрудый сорокопут, и Ха’ани послушно направилась к открытой равнине, скользя по невысокой желтой траве.

— Беги, маленькая птичка! — негромко воскликнул О’ва. — Если они нагонят нас на открытом месте, мы мертвы.

— Они нас почуяли. — Хендрик оглянулся на Лотара. — Видишь, как они путают след?

На краю леса их добыча словно превратилась в птиц и поднялась в воздух. Все следы как будто испарились. Хендрик быстро подал знак другим охотникам-овамбо, и они поспешно разошлись в стороны. Образовав широкую цепь, они двинулись вперед. Мужчина с правой стороны тихо свистнул, потом коротко взмахнул рукой, показывая новое направление.

— Они повернули по ветру, — пробормотал Хендрик, обращаясь к Лотару, шедшему в десяти шагах от него. — Надо было догадаться.

Цепь охотников повернула. Мужчина слева снова свистнул, подтверждая направление взмахом руки; они прибавили шагу, потом перешли на ровный бег.

Прямо впереди Лотар заметил легкое изменение оттенка вроде бы нетронутой земли, крошечное пятнышко более светлого песка, не крупнее отпечатка человеческой ноги, и нагнулся, чтобы рассмотреть его. Отпечаток был тщательно заметен и сглажен. Лотар негромко свистнул и жестом подозвал остальных.

— Теперь ты веришь, что сан чует так же, как слон? — спросил Хендрик, когда они побежали дальше.

— Я верю только тому, что вижу, — усмехнулся Лотар. — И когда увижу, как бушмен обнюхивает землю, тогда и поверю.

Хендрик хмыкнул, но его глаза оставались холодными и злыми.

— У них будут стрелы, — заметил он.

— Так не подпускай их близко, — ответил Лотар. — Стреляй, как только их увидишь, но не попади в белую женщину. Я убью любого, кто заденет ее. Передай это остальным.

Приказ Лотара тихо передали по цепи.

— Стрелять в сан, но оберегать белую женщину.

Дважды они теряли след. Им приходилось возвращаться к последнему из обнаруженных знаков, осматривать все вокруг, а уже потом двигаться дальше, в новом направлении. Каждый раз сан выигрывали время и расстояние, и Лотар уже чувствовал раздражение.

— Они удаляются от нас! — крикнул он Хендрику. — Я побегу вперед по этому направлению, а вы идите по следу, на случай если они снова куда-то свернут.

— Поосторожнее! — предостерег его Хендрик. — Они могут устроить засаду. Берегись стрел!

Лотар не обратил внимания на его слова и побежал через лес, больше не высматривая след, но надеясь, что он ведет прямо вперед, надеясь захватить бушменов врасплох и вынудить их показаться, а может быть, так напугать их, что они бросят свою пленницу. Он не замечал изогнутых шипов, рвавших на нем одежду. Он нырял под низкие ветки мопане и перепрыгивал через упавшие деревья, несясь со всей возможной скоростью.

Внезапно он вырвался из леса на открытую равнину и остановился, тяжело дыша; пот заливал ему глаза и намочил рубашку между лопатками.

На дальней стороне равнины, у основания невысокой лесистой гряды холмов, он заметил движение, маленькие темные точки над качающейся желтой травой, и вернулся к ближайшему дереву, чтобы забраться на нижнюю ветку и рассмотреть все получше.

Хватая ртом воздух, он достал из охотничьей сумки маленькую подзорную трубу и настроил ее на максимальное расстояние. У него дрожали руки, так что сделать это оказалось трудно, но он все же осмотрел дальнюю сторону открытого пространства.

В круглом поле окуляра появились три человеческие фигуры. Они шли гуськом, прямо от него, и уже почти добрались до частокола эвкалиптов. Над травой виднелись только головы, подпрыгивавшие на бегу. Одна фигура была выше других.

Лотар несколько секунд наблюдал за ними, пока они не добрались до деревьев; две фигуры исчезли мгновенно, а самая высокая задержалась, встала на упавшее дерево и посмотрела через травянистую равнину в сторону Лотара.

Это была девушка. Ее длинные темные волосы, заплетенные в две толстые косы, падали на плечи. Сквозь подзорную трубу Лотар видел выражение ее лица, испуганное, но дерзкое. Очертания подбородка и лба выглядели аристократично, полные губы формировали твердую линию рта, темные глаза были гордыми и яркими, а кожа имела цвет темно-золотистого меда, так что на мгновение Лотару показалось, что она, возможно, мулатка.

Пока он смотрел, девушка перебросила с плеча на плечо сумку, которую несла, и грубая ткань, прикрывавшая ее тело, на мгновение распахнулась наверху.

Лотар на мгновение увидел светлую гладкую кожу, не тронутую солнцем, полные юные груди изящной формы, и у него ослабели ноги, совсем не от напряженного бега. Дыхание Лотара на мгновение прервалось, а когда он снова вдохнул, воздух взревел у него в ушах.

Девушка отвернулась, перед Лотаром мелькнул ее профиль, и он понял, что никогда в жизни не видел более привлекательной женщины. Всем своим существом он устремился к ней. А она легко шагнула вперед и исчезла из поля зрения его трубы. Ветки на краю леса дрожали еще несколько секунд.

Лотар почувствовал себя как слепой от рождения человек, которому на одно краткое мгновение явилось чудо зрения, но только для того, чтобы вновь погрузить его в темноту. Он смотрел вслед девушке, и чувство потери, охватившее его, было таким огромным, что несколько секунд он не мог сдвинуться с места; потом он наконец спрыгнул с дерева, упал на колени, но тут же вскочил.

Он резко свистнул, и на его призыв откликнулся Хендрик, откуда-то издали, из-за деревьев мопане, но Лотар не стал ждать, пока его догонят остальные. Он как мог быстро побежал через равнину, вот только его ноги как будто налились свинцом. Очутившись у того места, где исчезла девушка, он остановился и, оглядевшись, нашел упавшее дерево, на котором она стояла. Следы ее босых ног отпечатались в мягкой земле, когда она спрыгнула со ствола, — глубокие и отчетливые, — но уже через несколько шагов она добралась до жесткой почвы холмов. Здесь земля была твердой, как мрамор, грубой, растрескавшейся, и Лотар понял, что следов ему не найти. Он не стал тратить время на их поиски, а просто стал пробиваться сквозь густые заросли к гребню холма, надеясь найти там другие знаки.

Лес плотно обхватил его, и даже когда Лотар взобрался на верхние ветки одинокого баобаба, он не увидел впереди ничего, кроме сплошного покрова листвы, серого и непроницаемого, протянувшегося до самого горизонта.

Лотар спустился и устало пошел обратно, к краю открытой равнины. Его овамбо уже ждали там.

— Мы их потеряли на твердой земле, — сообщил Хендрик.

— Идем вперед, мы должны их найти, — приказал Лотар.

— Я уже пытался, но след исчез.

— Мы не можем отступить. Мы справимся… я не позволю им уйти.

— Ты их видел, — тихо заметил Хендрик, внимательно наблюдая за лицом хозяина.

— Да.

— И там была белая девушка, — продолжил Хендрик. — Ты видел девушку, разве не так?

— Мы не можем бросить ее здесь, в пустыне.

Лотар отвел взгляд. Он не хотел, чтобы Хендрик увидел пустую дыру в его душе.

— Мы должны ее найти.

— Мы попытаемся еще раз, — согласился Хендрик, а потом добавил с коварной улыбкой: — Она красивая, эта девушка?

— Да, — чуть слышно шепнул Лотар, все еще не глядя на Хендрика. — Она была прекрасна.

Он встряхнулся, словно пробуждаясь от сна, и стиснул зубы.

— Веди людей к гребню.

Они пробивались сквозь лес, как стая охотничьих псов, обнюхивая каждый дюйм твердой желтой скалы, наклоняясь над ней и двигаясь медленно, усердно, но нашли только один признак того, что здесь прошли сан и девушка.

На одной из низко нависших ветвей чайного дерева вблизи от гребня, как раз на уровне плеча Лотара, повисла прядка человеческих волос, вырванная с головы девушки, когда та наклонялась, чтобы проскользнуть под этой веткой. Волосы были волнистыми, упругими, длиной с предплечье Лотара, и они блестели на солнце, как черный шелк. Лотар аккуратно намотал прядку на палец, а потом, когда ни один из его людей не смотрел на него, открыл медальон, висевший на его шее на золотой цепочке. В нем хранился миниатюрный портрет его матери. Лотар уложил поверх него локон и со щелчком закрыл крышку медальона.

Лотар заставлял всех искать следы до темноты, а утром, как только стало возможно рассмотреть землю под ногами, все началось сначала. Он разделил людей на две команды. Хендрик повел одну из них вдоль восточного склона хребта, а Лотар изучал западное направление, где камни уже сливались с песками Калахари, — он отчаянно пытался найти место, где его добыча снова покинула холмы.

Четыре дня спустя они все еще не вышли на след, и двое овамбо дезертировали. Они ускользнули посреди ночи, прихватив с собой свои винтовки.

— Мы и остальных потеряем, — тихо предупредил Лотара Хендрик. — Они уже говорят, что это безумие. Они не могут этого понять. Мы и так уже потеряли слоновье стадо, и теперь для них нет никакой выгоды в этом деле. След давно остыл. Сан и женщина ушли. Тебе теперь их не найти.

Хендрик был прав — это действительно превратилось в одержимость. Единственный взгляд на женское лицо свел Лотара с ума.

Лотар вздохнул и медленно отвернулся от холмов, на которых оборвалось преследование.

— Ладно, хорошо.

Он повысил голос, чтобы остальные, бродившие в безуспешных поисках, услышали его:

— Бросайте все. След остыл. Мы возвращаемся.

Эффект его слов оказался чудодейственным. Шаг сразу ускорился, лица снова вспыхнули жизнью.

Лотар остался на вершине, когда его отряд начал спускаться по склону. Он смотрел через лес на восток, в сторону таинственных внутренних земель, куда редко проникали белые люди, и вертел в пальцах медальон на шее.

— Куда вы ушли? Есть ли там дорога вглубь Калахари? Почему ты не подождала меня… почему ты сбежала?

Ответов не было, и он снова спрятал медальон под рубашку.

— Если я когда-нибудь снова выйду на твой след, тебе не уйти от меня так легко, моя милая. В следующий раз я буду следовать за тобой хоть до края земли, — прошептал Лотар и направился вниз.

О’ва повернул обратно и пошел по гребню на юг, держась у самых вершин, подгоняя женщин, заставляя их бежать так быстро, как только они могли со своей ношей. Он не мог позволить им отдохнуть, хотя Сантэн уже сильно устала и молила об отдыхе.

В середине того же дня он наконец разрешил им положить на землю мешки и лечь на каменистый склон, а сам направился вниз, чтобы изучить линии слияния камня и песков, ища место для перехода. На полпути вниз он остановился и принюхался; уловив слабую вонь падали, он повернул в сторону — и нашел старую тушу жеребца зебры. Прочитав следы, О’ва увидел, что зебру схватили львы, когда она переходила холмы, и утащили вниз. Это произошло несколько недель назад, обрывки кожи и плоти уже высохли и стали жесткими, среди камней были разбросаны кости.

О’ва быстро осмотрел пространство вокруг и нашел все четыре ноги зебры. Гиены их пока что не разгрызли. Складным ножом он срезал оболочку копыт с костяной внутренней массы и поспешил обратно к женщинам. Он подвел их к краю мягкой земли и присел на корточки перед Сантэн.

— Я заберу сейчас Хорошее Дитя, а потом вернусь за тобой, — сказал он Ха’ани, привязывая пустые копыта к ногам Сантэн полосками сансевиерии.

— Нам надо поспешить, старый дед, они могут быть совсем близко от нас…

Ха’ани тревожно принюхалась к ветру и склонила голову, вслушиваясь в каждый из тихих звуков леса.

— Но кто они такие? — Сантэн уже не просто отдышалась, в ней снова проснулись любопытство и рассудительность. — Кто гонится за нами? Я ничего не видела и не слышала. Это такие же люди, как я? Из моего народа?

Ей ответила Ха’ани, быстро, пока О’ва еще не успел открыть рот:

— Это черные люди. Большие черные люди с севера, не твой народ.

Хотя и она, и О’ва прекрасно видели белого человека на краю равнины, когда смотрели назад с холмов, они сразу решили, что лучше им оставить Хорошее Дитя у себя.

— Ты уверена, Ха’ани? — Сантэн пошатнулась на копытах зебры, как маленькая девочка, впервые надевшая туфли на высоких каблуках. — Они не светлокожие, как я?

Ей в голову вдруг пришла ужасающая мысль: а что, если она убегает от своих спасителей?

— Нет! Нет! — Ха’ани в крайнем возбуждении замахала руками.

Малыш должен был родиться уже скоро, и стать свидетелем этого события было последним желанием ее жизни, ее заботило только это.

— Нет, не бледные вроде тебя. — Она вспомнила самых жутких существ из мифов сан. — Это те черные гиганты, что едят людей.

— Каннибалы! — ужаснулась Сантэн.

— Да! Да! Они потому и погнались за нами. Они бы вырезали дитя из твоей утробы и…

— Пошли скорее, О’ва! — задохнулась Сантэн. — Скорее! Скорее!

О’ва, привязавший вторую пару копыт к собственным ногам, повел Сантэн с вершины, и сам шел следом за ней, создавая иллюзию, что какая-то зебра покинула каменистую почву и забрела в лес.

В миле от вершины он спрятал Сантэн в зарослях колючих кустов, снял с ее ног копыта, свои собственные развернул задом наперед и вернулся за Ха’ани. И двое сан, оба в сандалиях-копытах, прошли вдоль того же следа, а когда добрались до Сантэн, бросили копыта и поспешили на восток.

О’ва подгонял спутниц ночь напролет, а на рассвете, когда изможденные женщины заснули, вернулся по своему следу и убедился, что погоня не разгадала его обман. И хотя никаких признаков преследователей старик не нашел, еще три дня и три ночи он спешил изо всех сил, не позволяя развести костер и используя каждую природную возможность запутать и скрыть следы.

На третью ночь он уже был достаточно уверен в безопасности, чтобы сказать женщинам:

— Можно развести костер.

В красноватом колеблющемся свете он танцевал почти маниакально и пел, восхваляя и благодаря всех духов по очереди, включая богомола и антилопу, потому что, как он серьезно объяснил Сантэн, он не был уверен в том, кто именно направлял ветер, донесший до них опасный запах, и кто потом так кстати оставил на их пути труп зебры.

— А значит, нужно было поблагодарить их всех, — закончил он.

Старик танцевал до восхода луны, а потом спал до рассвета. После этого они возобновили свой прежний неспешный поход и даже рано остановились в тот день, когда О’ва нашел колонию капских долгоногов.

— Мы сейчас можем поохотиться в последний раз, здесь духи особенно строги. Ни один сан не может убить живое существо на расстоянии пяти дней перехода от Места Всей Жизни, — объяснил он Сантэн.

После этого он выбрал несколько длинных гибких побегов кустов гревии, снял с них кору, потом связал их вместе, получив длинное, крепкое и гибкое удилище длиной почти в тридцать футов. На последнем пруте он оставил боковую веточку, загнутую назад под острым углом к главному стеблю, получив нечто вроде примитивного рыболовного крючка, заострил его и закалил в огне. Потом очень долго изучал норы, пока не нашел одну, удовлетворившую его.

Женщины опустились рядом со стариком на колени, а он просунул удилище с крюком в нору, мягко поворачивая его, как трубочист, осторожно направляя по подземным поворотам, пока почти все удилище не скрылось под землей.

Внезапно прут стал сильно дергаться в его руках, и О’ва тут же резко потянул его, как рыбак, почуявший, что рыба клюнула.

— Он сейчас брыкается, старается оттолкнуть крюк задними ногами, — проворчал О’ва и просунул удочку еще глубже в нору, провоцируя долгонога снова напасть на крюк.

На этот раз удочка ожила в его руках, она вертелась и прыгала.

— Поймал! — О’ва налег на удилище всем своим весом, погружая крюк глубже в тело зверька. — Копай, Ха’ани! Копай, Хорошее Дитя!

Обе женщины принялись энергично рыть землю своими палками, быстро раскапывая нору. Приглушенный писк зверька стал громче, и вот уже О’ва вытащил на свет пушистое существо. Оно было размером с большого желтого кота и отчаянно дергалось на конце гибкого удилища, колотя мощными, как у кенгуру, задними лапами, но Ха’ани быстро оглушила его сильным ударом палки.

К ночи они добыли еще двух таких же животных и, после того как поблагодарили свою добычу, насытились нежным жареным мясом, последним, которое им предстояло съесть в ближайшее время.

Утром они снова двинулись вперед, чтобы пройти оставшуюся часть пути, и теперь резкий жаркий ветер дул им в лица.

Хотя охота стала для О’вы табу, они могли любоваться богатым и редким расцветом жизни в Калахари — жизни и под землей, и над ней. Вокруг сияли цветы и зеленые растения с сочными листьями, которые годились в качестве салата, встречалось множество корнеплодов и клубней, фруктов и орехов, богатых белком, попадалось немало водоемов, заполненных водой. Лишь ветер замедлял их путь, упорно дуя навстречу, горячий и царапающий песком, и троим путникам приходилось закрывать лица кожаными накидками и наклоняться навстречу порывам.

Смешанные стада жирных красивых зебр и неуклюжих антилоп гну, с лохматыми гривами и тощими ногами, паслись на зеленых лугах, повернувшись задом к знойному ветру. Он поднимал мельчайшую пыль на сухих местах и возносил ее к небу, делая воздух туманным, так что солнце превращалось в размытый оранжевый шар, а горизонт исчезал.

Пыль ложилась на поверхность водоемов тонкой пеной, забивала носы путников и скрипела на зубах. Она налипала в уголках глаз влажными шариками, высыхала и трещала на коже, так что Ха’ани и Сантэн пришлось зажарить и растереть семена кислой сливы, чтобы добыть масло и смазать тело и подошвы ног.

Однако с каждым днем этого перехода старые бушмены становились более сильными, активными и взволнованными. Обжигающий ветер как будто все меньше и меньше влиял на них. В походке стариков появилась новая легкость, они оживленно болтали друг с другом, в то время как Сантэн едва передвигала ноги и отставала почти так же, как в самом начале пути.

На пятый вечер после перехода через холмы Сантэн едва дотащилась до стоянки, уже устроенной бушменами на краю очередного открытого пространства. Девушка упала прямо на голую землю, слишком разгоряченная и измученная, чтобы набрать травы для постели.

Когда Ха’ани принесла ей поесть, Сантэн раздраженно отмахнулась:

— Не хочу. Ничего не хочу. Я ненавижу эту землю… ненавижу жару и пыль…

— Скоро, — постаралась успокоить ее Ха’ани. — Очень скоро мы придем в Место Всей Жизни, и там родится твой малыш.

Но Сантэн отвернулась от нее:

— Оставь меня… просто оставь меня в покое.

Проснулась она от криков стариков и с трудом приподнялась, чувствуя себя толстой, грязной и не отдохнувшей, хотя проспала так долго, что солнце на дальней стороне открытого места уже коснулось верхушек деревьев. И тут же она обнаружила, что за ночь ветер утих и пыль осела. Все вокруг превратилось в калейдоскоп сияющих красок.

— Хорошее Дитя, ты видишь? — крикнула ей Ха’ани.

И тут же от возбуждения бушменка загудела, как цикада.

Сантэн медленно встала и уставилась на картину, накануне вечером скрытую облаками пыли.

За открытым пространством в пустыне внезапно встала огромная гора, похожая на кита, с отвесными склонами и симметричной округлой вершиной. Освещенная роскошными красными и золотыми лучами рассветного солнца, она походила на некоего безголового монстра. Частично гора была голой, лысой, сверкая красными камнями и гладкими обрывами, а в других местах ее покрывал густой лес; деревья куда более высокие и крепкие, чем на равнине, венчали ее вершину или росли на крутых склонах. Странный красноватый свет заливал пыль, и молчание африканского рассвета окутывало всю гору величественной безмятежностью.

Сантэн, глядя на гору, ощутила, как все ее горести и беды улетают прочь.

— Место Всей Жизни! — Ха’ани произнесла название, ее возбуждение утихло, голос упал до шепота. — Вот сюда мы шли так долго и так тяжело, чтобы в последний раз взглянуть на него.

О’ва тоже умолк, только кивал головой, соглашаясь.

— Вот здесь мы наконец примиримся со всеми духами нашего народа.

Сантэн охватило такое же чувство глубокого религиозного благоговения, которое она испытала, когда впервые вошла в кафедральный собор в Аррасе, держась за отцовскую руку и глядя вверх, на похожие на драгоценности витражи в высоких оконных нишах. Она поняла, что стоит на пороге священного места, и медленно опустилась на колени, сложив руки над раздувшимся животом.

Гора оказалась дальше, чем могло показаться в красных лучах рассвета. Когда они шли к ней, она словно удалялась, вместо того чтобы приближаться. По мере того как менялся свет, словно менялось и настроение горы. Она стала отстраненной и суровой, и каменистые склоны блестели на солнце, как кожа крокодила.

О’ва пел, приплясывая во главе процессии:

Смотрите, духи племени сан,

Мы идем к вашему тайному месту

С чистыми руками, не запятнанными кровью.

Смотрите, духи антилопы и богомола,

Мы идем навестить вас

С радостью в сердцах и песней в вашу честь…

Гора опять изменилась, она начала дрожать и колыхаться в нараставшей жаре. Это уже не был сплошной камень, ее поверхность покрылась рябью, как вода, и расплывалась, как дым.

Она оторвалась от земли и поплыла в воздухе неустойчивым серебристым миражом…

О птица-гора,

Что летит в небе,

Мы возносим тебе наши хвалы.

О гора-слон, больше всех тварей,

Что живут на земле и в небе, мы приветствуем тебя…

О’ва пел, а солнце миновало зенит и воздух остыл, и гора Всей Жизни вновь опустилась на землю и замаячила над ними.

Они дошли до щебнистых склонов, куда с утесов осыпались камни и осколки. Люди остановились, глядя вверх, на далекую вершину. Камни были покрыты лишайниками, ярко-желтыми и ядовито-зелеными, а маленькие скальные крысы разукрасили скалы жидким пометом, стекавшим по камням, как слезы из слоновьих глаз.

На выступе в трех сотнях футов над путниками стояла маленькая антилопа. Она вдруг чего-то испугалась и, заблеяв, как детская свистулька, легко прыгнула с выступа на какой-то другой, невидимый снизу, и исчезла.

Трое путников поднимались по крутой каменистой осыпи, пока не добрались до основания скалы. Над ними навис гладкий и прохладный камень, под легким углом выступавший вперед, как огромная крыша собора.

— Не гневайтесь, духи, за то, что мы пришли в ваше тайное место, — шептала Ха’ани, и по ее древним желтым щекам сползали слезы. — Мы пришли смиренно, с миром, добрые духи, мы пришли узнать, в чем наш проступок и как мы можем исправить его.

О’ва взял жену за руку, и они стояли перед гладкой скалой, как двое крошечных нагих детишек.

— Мы пришли, чтобы петь и танцевать для тебя, — шептал О’ва. — Мы пришли за миром, а потом с твоего одобрения соединиться с детьми нашего клана, умершими от великой лихорадки далеко отсюда.

В этом интимном моменте ощущалась такая ранимость, что Сантэн смутилась, наблюдая за бушменами. Она отвернулась от двух старых людей и в одиночестве побрела по узкой тропе у подножия утеса. Внезапно девушка остановилась и в изумлении уставилась на высокую каменную стену над своей головой.

— Животные… — прошептала Сантэн.

Она ощутила, как по ее коже побежали мурашки от суеверного страха: стену покрывали рисунки, удивительные изображения зверей. Детская простота линий придавала им призрачную красоту, и при этом легко можно было понять, кто именно там изображен… Сантэн узнала темные массивные очертания слоновьих бивней и рогов носорогов, антилоп гну и сассаби, с рогами, похожими на полумесяцы, — они шагали плотными рядами по скальной плоскости.

— И люди…

Сантэн рассмотрела фигурки, изображенные скупыми линиями, — они бежали за дикими стадами. Сан рисовали себя так, как видели, вооруженными луками, увенчанными коронами из стрел; мужчин украшали гордо поднятые пенисы, несоразмерно большие, а женщины щеголяли огромными бюстами и ягодицами, символами женской красоты.

Рисунки поднимались на отвесной стене так высоко, что для работы художники должны были сооружать платформы в духе Микеланджело. Пропорции были безыскусными, одна человеческая фигурка превышала ростом носорога, за которым гнался охотник, но это лишь усиливало чары. Сантэн затерялась в этих чудесах и наконец села на землю, чтобы рассматривать и восхищаться изумительным потоком антилоп канна, изображенных охрой и красной краской, — с мощными подгрудками и мощными плечами, — они были нарисованы с такой любовью, что сразу становилось понятным их особое место в мифологии сан.

Ха’ани нашла ее там и села рядом на корточки.

— Кто это нарисовал? — спросила Сантэн.

— Духи сан, давно, очень давно.

— Но разве это не люди рисовали?

— Нет! Нет! Люди так не умеют, это рисунки духов.

Значит, искусство живописи было утрачено. Сантэн ощутила разочарование. Она надеялась, что старая бушменка тоже была одним из авторов росписей, и ей хотелось бы увидеть именно ее работу.

— Очень давно! — повторила Ха’ани. — До тех времен, которые помнили мой отец или мой дед.

Сантэн вздохнула и снова стала наслаждаться созерцанием фантастической выставки.

День уже подходил к концу, но, пока еще сочился слабый свет, путники медленно пробирались вдоль подножия горы, то и дело поглядывая вверх, на галерею древнего искусства. Кое-где скала осыпалась, а где-то за долгие века шторма и ветры погубили росписи, но в защищенных местах и под нависшими выступами камня краски казались такими свежими, а цвета — такими живыми, что их могли бы нанести хоть сегодня.

В последние минуты дневного света они добрались до укрытия, где до них останавливались и другие люди, — каменный плоский очаг был завален древесной золой, камни почернели от сажи, а рядом с местом для огня лежали сухие куски дерева.

— Завтра мы узнаем, как настроены духи, недовольны они чем-то или нам будет позволено идти дальше, — предупредила Ха’ани девушку. — Мы выйдем очень рано, потому что мы должны добраться к тайному месту до восхода солнца, пока еще прохладно. Стражи становятся беспокойными и опасными в жару.

— А что это за место? — не в первый уже раз спросила Сантэн.

Но старая бушменка опять стала вдруг невнимательной и намеренно рассеянной. Она лишь повторила слово, которое на языке сан имело несколько значений — «тайное место», «надежное убежище» или «вагина», и больше ничего не произнесла.

Как и предупредила Ха’ани, на следующее утро они отправились в путь задолго до рассвета; старые люди были молчаливы и встревожены и, как заподозрила Сантэн, чего-то боялись.

Небо едва начало светлеть, когда тропа вдруг резко повернула в утесы и побежала по узкой лощине; ее дно покрывала такая роскошная растительность, что Сантэн сообразила: под землей здесь должна быть хорошая вода. Тропа едва намечалась, она сильно заросла, по ней явно никто не проходил много месяцев, а то и лет. Путникам приходилось нырять под переплетенные ветви и перелезать через упавшие сучья и сквозь молодую поросль. На утесах наверху Сантэн заметила огромные неопрятные гнезда стервятников — эти отвратительные, уродливые птицы с голыми розовыми шеями сидели на краях гнезд.

— Место Всей Жизни! — Ха’ани заметила интерес девушки к гнездовьям. — Каждое существо, рожденное здесь, — особенное, благословленное духами. Даже птицы, похоже, это понимают.

Утесы над ними почти сомкнулись, проход становился все более узким, и наконец тропа уткнулась в камень под прямым углом — лощина окончательно сузилась, а небо над головами исчезло.

О’ва встал перед стеной и хрипловато запел:

— Мы желаем войти в ваше самое тайное место, духи всего живущего, духи нашего клана. Откройте нам дорогу… — Он умоляюще вскинул руки. — Пусть стражи этой дороги разрешат нам пройти…

О’ва опустил руки и, шагнув прямо в черный камень утеса, исчез. Сантэн испуганно задохнулась и дернулась вперед, но Ха’ани коснулась ее руки, останавливая:

— Сейчас все очень опасно, Хорошее Дитя. Если стражи нас отвергнут, мы умрем. Не беги, не размахивай руками. Иди медленно, но уверенно, и проси благословения духов, пока идешь.

Ха’ани отпустила руку Сантэн и шагнула в скалу следом за мужем.

Сантэн колебалась. В какое-то мгновение она чуть не повернула назад, но наконец любопытство и страх одиночества подстегнули ее, и она медленно подошла к стене, в которой исчезла Ха’ани. Теперь она увидела щель в камне, узкую вертикальную трещину, в которую она едва могла пройти, и то развернувшись боком.

Она глубоко вздохнула и втиснулась в щель.

За узким входом она задержалась, чтобы глаза привыкли к сумраку, и обнаружила, что находится в длинном темном туннеле. Это было естественное образование, Сантэн поняла это сразу, потому что на стенах не оказалось никаких следов орудий, и здесь имелись боковые ответвления и щель высоко над головой. Она услышала шорох босых ног бушменов по каменистому дну щели где-то впереди, а потом и другой звук. Низкое ворчливое гудение, как шум далекого морского прибоя.

— Иди следом, Хорошее Дитя. Держись рядом.

Голос Ха’ани как будто доплыл до нее, и Сантэн медленно пошла вперед, всматриваясь в тени, пытаясь найти источник низкого вибрирующего гула.

В слабом свете над собой она видела странные очертания, некие плоские выступы из стен, как древесные грибы на мертвом дереве или множество крыльев сидящих бабочек. Они опускались местами так низко, что ей приходилось нырять под них, — и вдруг с леденящим ужасом она поняла, где находится.

Щель в скалах представляла собой гигантский улей. А выступы на стенах были сотами, такими огромными, что в каждом могли содержаться сотни галлонов меда. Сантэн видела теперь, как насекомые клубятся над этими сотами, тускло поблескивая в слабом свете, и вспомнила истории об африканских пчелах, которые рассказывал ей Майкл.

— Они куда крупнее и темнее, чем ваши пчелы, — хвастал он. — И такие злобные, что я видел как-то, что они насмерть закусали буйвола.

Теперь Сантэн едва осмеливалась дышать, ее кожу покалывало от ожидания первого жгучего укуса, и она с трудом удерживалась от бега, шагая за маленькими фигурками впереди. Кипящие массы ядовитых насекомых находились в каких-то дюймах над ее головой, а их гудящий хор, похоже, становился громче, пока уже не стал почти оглушительным.

— Сюда, Хорошее Дитя! Не бойся, иначе этот маленький крылатый народ почует твой страх, — тихо окликнула ее Ха’ани.

Одна из пчел села на ее щеку.

Сантэн инстинктивно вскинула руку, чтобы прихлопнуть насекомое, но тут же с усилием сдержала движение. Пчела, щекоча кожу, проползла по ее лицу к верхней губе… а потом другая села на поднятую руку.

Сантэн с ужасом всмотрелась в нее. Пчела была огромной, черной, как уголь, с темными золотыми кольцами на брюшке. Ее прозрачные крылья были сложены, как ножницы, а глаза мигали в полутьме.

— Пожалуйста, маленькая пчелка, пожалуйста… — прошептала Сантэн.

Пчела выгнулась, из ее брюшка высунулся кончик жала, темно-красная игла.

— Пожалуйста, позволь мне и моему малышу пройти…

Пчела изогнулась сильнее, жало коснулось нежной загорелой кожи на внутреннем сгибе локтя. Сантэн напряглась; она знала, что за жгучей болью укуса последует тошнотворно-сладкий запах яда, от которого обезумеют и разъярятся огромные рои над ней. Она представила, как ее душит плотный живой ковер пчел, как она судорожно бьется на камнях, умирая одной из самых ужасных смертей.

— Пожалуйста, — зашептала она. — Пожалуйста, позволь моему ребенку родиться в вашем тайном месте, и мы будем почитать тебя всю нашу жизнь…

Пчела спрятала дрожащее жало и изобразила на руке Сантэн какой-то затейливый танец, поворачиваясь, приседая и кружась, а потом, взмахнув серебристыми крылышками, умчалась.

Сантэн шла медленно и уже видела далеко впереди золотистые отражения света. Насекомое на ее лице ползло над губами, так что Сантэн не могла уже говорить, но молилась молча:

«Хотя я и иду по долине теней смерти, пожалуйста, маленькая пчелка, позволь мне пройти, ради моего ребенка…»

Раздалось резкое жужжание — и пчела мелькнула перед ее глазами золотистой точкой; хотя кожа Сантэн зудела от воспоминания о жестких лапках, девушка прижала руки к бокам и шла размеренным шагом. Казалось, это продолжается вечность… но наконец она добралась до конца туннеля и, наклонившись, шагнула в ранний утренний свет. Ноги под ней подогнулись от пережитого ужаса, и девушка бы упала, если бы О’ва не поддержал ее.

— Теперь тебе ничто не грозит. Стражи позволили нам войти в священное место.

Эти слова заставили Сантэн опомниться, и, хотя она все еще дрожала и дышала неровно, она огляделась вокруг.

Они очутились в тайной долине в сердце гор, идеально круглом скалистом амфитеатре. Стены его были отвесными, в сотни футов высотой, с темным сатанинским блеском, словно их обожгло в горне, но наверху открывалось небо.

Глубокая чаша скал имела, наверное, милю в ширину. В этот час дня солнечный свет еще не достигал ее дна, так что рощицы изящных деревьев покрывала прохладная роса. Деревья напомнили Сантэн оливы, с такими же узкими светлыми листьями и гроздьями красновато-желтых плодов на широко раскинутых ветвях. Дно долины было мягко вогнутым, а когда Сантэн вслед за Ха’ани двинулась между деревьями, земля под ее ногами оказалась покрыта ковром осыпавшихся фруктов.

Ха’ани подняла один из них и предложила Сантэн:

— Монгонго! Очень хорошее!

Сантэн укусила его — и вскрикнула, когда ее зуб болезненно ударился о большую косточку в середине. Вокруг косточки оказался лишь тонкий слой мякоти, но она была терпкой и вкусной, как финик, хотя и не такой сладкой.

С веток над ними с шумом взлетела стайка пухлых зеленых голубей, и Сантэн осознала, что вся долина кишит жизнью; здесь обитало множество птиц и мелких животных, явившихся на рассвете попировать фруктами монгонго.

— Место Всей Жизни… — прошептала она, зачарованная красотой, представлявшей такой резкий контраст каменистым утесам вокруг.

О’ва быстро пошел по неровной тропе, что вела вниз, в центр чаши, а когда Сантэн поспешила за ним, она уже издали заметила между деревьями впереди груду черных вулканических камней. Она увидела, что этот холм симметричен и имеет форму конуса, а расположен точно в центре долины, как хозяин всего вокруг.

Холм, как и все дно долины, густо покрывала растительность. Высокая слоновья трава и деревья монгонго красовались между черными валунами. Стая черномордых мартышек громко ругала путников, сидя на ветках и угрожающе наклоняя головы; мартышки тревожно гримасничали, когда люди приближались к холму.

Когда Сантэн и Ха’ани догнали О’ву, он стоял, глядя в черное отверстие в склоне холма. Оно походило на вход в шахту, но, всмотревшись в него, Сантэн поняла, что пол коридора мягко уходит вниз. Она шагнула мимо бушмена, чтобы рассмотреть все получше, но старый человек схватил ее за руку:

— Не спеши, Хорошее Дитя, мы должны сначала правильно подготовиться.

Он потянул ее назад и мягко увел прочь.

Немного дальше под укрытием скал находилось место древней стоянки сан. Тростниковая крыша убежища обвалилась от старости. О’ва сжег ее дотла, потому что заброшенные хижины становились приютом для змей и опасных насекомых, и две женщины снова построили шалаш из молодых побегов и свежей травы.

— Я голодна…

Сантэн сообразила, что ничего не ела с прошлого вечера.

— Идем.

Ха’ани повела ее в рощу, и они наполнили свои мешки опавшими фруктами дерева монгонго. Вернувшись на стоянку, Ха’ани показала Сантэн, как снимать внешний слой мякоти с фруктов, а потом разбивать косточку между двумя камнями. Ядро походило на сушеный миндаль. Они съели по несколько штук, чтобы заглушить голод. На вкус ядра были как грецкие орехи.

— Мы будем их есть по-разному, — пообещала Ха’ани. — И каждый раз у них будет другой вкус — у жареных, растолченных с листьями или вареных, как кукуруза… и здесь у нас не будет другой еды, потому что убийство тут запрещено.

Когда они приготовили еду, О’ва вернулся со связкой только что выкопанных кореньев и ушел в сторонку, чтобы приготовить их наедине, очистить и нарезать обожаемым складным ножом.

Они поели перед наступлением темноты, и Сантэн обнаружила, что орехи насыщают так хорошо, как она и не ожидала. Как только ее желудок наполнился, все дневные переживания и усталость разом обрушились на нее, и она с трудом заползла в шалаш.

Проснулась она отдохнувшей и в необъяснимом волнении. Оба сан уже хлопотали у костра; и как только она подошла и присела рядом на корточки, О’ва, раздувшись от нервного предвкушения и чувства собственной важности, сказал:

— Теперь мы должны подготовиться, чтобы спуститься в самое тайное из всех мест. Ты согласна на очищение, старая бабушка?

Вопрос был явно формальным.

— Я согласна, старый дед.

Ха’ани тихо хлопнула в ладоши, подтверждая свои слова.

— Ты согласна на очищение, Хорошее Дитя?

— Я согласна, старый дед.

Сантэн тоже хлопнула в ладоши, подражая старой бушменке.

О’ва кивнул и достал из мешочка на поясе рог антилопы. Верхняя его часть была проколота, и О’ва набил рог нарезанными кореньями и травами, которые собрал накануне днем.

Теперь он пальцами выхватил из огня горячий уголек и, жонглируя им, чтобы не обжечься, опустил в широкую часть рога. Он подул на уголек, и, когда травы начали тлеть, в воздух поднялась тонкая струйка голубого дыма.

Когда трубка как следует разгорелась, О’ва встал за спинами двух женщин, сидевших на корточках. Он прижался губами к проколотому тонкому концу рога и с силой втянул в себя дым, а потом выпустил его на женщин. Дым оказался едким и весьма неприятным, он оставил в горле Сантэн горький вкус. Она забормотала, возражая, и уже хотела встать, но Ха’ани ее удержала. О’ва продолжал обдавать их дымом, и через какое-то время это уже не казалось Сантэн таким противным. Она расслабилась и прислонилась к Ха’ани. Старая женщина обняла ее за плечи. Постепенно Сантэн охватило чудесное чувство покоя. Ее тело стало легким, как у птицы, и ей казалось, что она может взлететь вместе с облаками голубого дыма.

— О, Ха’ани, мне так хорошо! — прошептала она.

Воздух вокруг казался ей кристально чистым, зрение обострилось так, что она могла рассмотреть каждую трещинку в окружающих утесах, а листва деревьев превратилась в зеленые кристаллы. Они отражали солнечный свет с неземным сиянием.

Сантэн заметила, что О’ва стоит перед ней на коленях, и сонно улыбнулась ему. Он что-то ей протягивал, держа обеими руками.

— Это для ребенка! — сказал он.

Голос бушмена словно доносился издалека, отдававшись в ее ушах странным эхо.

— Это постель для рождения. Ее должен был сделать для своего сына отец, но он не может быть здесь. Вот, Хорошее Дитя, возьми и роди на ней храброго сына.

О’ва положил что-то на колени Сантэн. Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять: это та самая шкура сернобыка, над которой О’ва трудился так долго и так усердно. Сантэн развернула ее с чрезмерной осторожностью. Шкура была вычищена и выдублена, она стала гибкой и мягкой, как тонкая ткань. Сантэн погладила мех, похожий на шелк.

— Спасибо тебе, старый дед.

Ее собственный голос тоже прозвучал отдаленно, странно вибрируя в ее ушах.

— Это для ребенка, — повторил бушмен и снова набрал дыма из рога.

— Для ребенка, да, — кивнула Сантэн.

Ей показалось, что ее голова поплыла куда-то отдельно от тела.

О’ва мягко выдохнул струю голубого дыма прямо ей в лицо, и Сантэн не сделала попытки уклониться, наоборот, она нагнулась вперед, чтобы заглянуть в глаза бушмену. Зрачки О’вы сжались, превратившись в две черные точки, радужка приобрела цвет темного янтаря, с рисунком черных линий, веером расходившихся от зрачков. Это заворожило Сантэн.

— Ради ребенка, пусть мир и покой этого места войдут в твою душу!

О’ва говорил сквозь дым, и Сантэн именно это и чувствовала.

— Покой… — пробормотала она, и в самом центре всего ее существа воцарилась дивная тишина, величественный покой.

Время, пространство и белый солнечный свет смешались воедино. Девушка сидела в центре вселенной и безмятежно улыбалась. Она слышала, как где-то далеко поет О’ва, и мягко покачивалась в ритме песни, ощущая каждый удар своего сердца и медленное течение крови по венам. Сантэн чувствовала, что дитя лежит внутри ее, свернувшись под звуки молитвы, а потом она чудесным образом ощутила, как бьется крошечное сердце, словно попавшая в силки маленькая птичка, и ее охватило изумление.

— Мы пришли, чтобы очиститься, — пел О’ва. — Мы пришли, чтобы смыть все ошибки, мы пришли ради искупления…

Рука Ха’ани медленно вползла в руку Сантэн, как некий хрупкий зверек, и Сантэн медленно повернула голову и улыбнулась, смутно видя любимое старое лицо.

— Пора, Хорошее Дитя.

Сантэн набросила на плечи шкуру сернобыка. Ей понадобилось сделать усилие, чтобы встать на ноги. Она плыла над землей, а маленькая рука Ха’ани сжимала ее пальцы.

Они подошли к отверстию в склоне холма, и, хотя там было темно и пол уходил вниз, Сантэн с улыбкой шагнула вперед, не чувствуя грубого вулканического камня под ногами. Туннель шел вниз недолго, потом он выровнялся и открылся в естественную пещеру.

Свет сочился сквозь проход за их спинами и через множество маленьких отверстий в сводчатом потолке пещеры. Воздух здесь был теплым, влажным и насыщенным паром. Облака пара неспешно поднимались от круглого бассейна, занимавшего пещеру от края до края. Поверхность воды мягко бурлила, пар сильно пах серой. Вода имела мутно-зеленый цвет.

О’ва уронил на камни набедренную повязку и шагнул в бассейн. Сначала вода доходила ему до колен, но он шел вперед, и глубина увеличивалась, и наконец только голова бушмена осталась над поверхностью. Ха’ани следом за ним обнажилась и вошла в воду, и Сантэн отложила в сторону шкуру сернобыка и сбросила юбку.

Вода оказалась горячей, почти обжигающей, термальный источник пробивался откуда-то из глубины — но Сантэн не ощущала дискомфорта. Она зашла дальше, потом медленно опустилась на колени, и вода дошла до ее подбородка. Дно бассейна состояло из крупной гальки и щебня. Яростный жар воды впитался в тело Сантэн. Вода кружила воронками рядом с ней, давя и массируя кожу пузырьками, поднимавшимися со дна.

Сантэн услышала, что О’ва негромко поет, но за облаками пара не видела ничего вокруг.

— Мы хотим искупить свои грехи, — пел О’ва. — Мы ищем прощения за то, что оскорбляли духов…

Сантэн увидела, как в облаках пара образуется некая тень, сгущается темный нематериальный фантом.

— Кто ты? — чуть слышно спросила она.

Тень стала плотнее, и Сантэн вдруг узнала глаза, хотя остальные черты оставались размытыми, — это были глаза старого моряка, которого она принесла в жертву акуле.

— Пожалуйста, — зашептала девушка, — пожалуйста, прости меня. Я сделала это ради ребенка. Пожалуйста, прости мой проступок.

Ей показалось, что на мгновение в печальных старых глазах вспыхнуло понимание, а потом образ поблек и растворился в клубах пара — но его сменили другие, целая вереница воспоминаний и призрачных существ, и Сантэн говорила с ними.

— О папа, если бы я была достаточно сильной, если бы я могла заменить маму…

Она слышала в тумане голоса обоих сан, они что-то выкрикивали, говоря со своими собственными призраками и воспоминаниями. О’ва снова охотился со своими сыновьями, а Ха’ани видела детей и внуков и выплакивала свою любовь и свое горе.

— О Майкл… — Сантэн различала, как его глаза сияли волшебной синевой. — Я всегда буду любить тебя. Да, о да, я назову сына в твою честь. Обещаю тебе это, любовь моя, он будет носить твое имя…

Сантэн не знала, сколько времени она провела в бассейне, но постепенно фантазии и фантомы угасли, и тогда она ощутила, как руки Ха’ани ведут ее к каменистому берегу. Обжигающая вода как будто вытянула из Сантэн все силы. Ее тело стало красным, как кирпич, но впитавшаяся в поры грязь пустыни вышла наружу. Ноги под Сантэн подгибались, колени стали резиновыми.

Ха’ани набросила на нее шкуру сернобыка и помогла выйти по туннелю на поверхность. Уже наступила ночь, и луна светила достаточно ярко, чтобы под ногами ложились тени. Ха’ани привела Сантэн к их примитивному шалашу и закутала плотнее.

— Духи даровали прощение, — шептала она. — Они довольны тем, что мы прошли этот путь. Они прислали моих детей, чтобы поприветствовать меня и сказать мне об этом. Ты можешь спать спокойно, Хорошее Дитя, больше никаких обид не осталось. Нам рады в этом месте.

Сантэн проснулась в замешательстве, не понимая, что с ней происходит, даже не будучи уверенной в том, где находится, и в первые несколько секунд ей почудилось, что она вернулась в свою спальню в Морт-Оме и что рядом с ее кроватью стоит Анна. Потом она почувствовала жесткую траву и твердую землю под собой, запах сыромятной кожи, укрывавшей ее, и за этим сразу возникла боль. Как будто некие лапы сомкнулись на нижней части ее тела, жестокие когтистые лапы, они впивались в нее и давили, и Сантэн невольно вскрикнула и согнулась пополам, хватаясь за живот.

А вместе с болью она окончательно вернулась к реальности. Ее ум был ясен и остр после галлюцинаций прошедшего дня. Она поняла, что происходит, инстинктивно почувствовала, что погружение в горячие воды бассейна и опьяняющий дым, которым она надышалась, должно быть, ускорили это.

— Ха’ани! — закричала она.

Старая женщина тут же материализовалась в сером утреннем свете.

— Началось!

Ха’ани помогла ей встать, потом подняла шкуру.

— Идем, — шепнула она. — Мы должны уйти туда, где останемся одни.

Должно быть, Ха’ани заранее нашла такое место, потому что она прямиком повела Сантэн к лощине неподалеку от стоянки, скрытой за рощей деревьев монгонго. Она расстелила шкуру у ствола большого дерева и усадила на нее Сантэн. Опустившись на колени рядом с девушкой, она сняла с нее рваную брезентовую юбку, затем ловкими сильными пальцами исследовала Сантэн, а потом снова села на пятки.

— Скоро, Хорошее Дитя… очень скоро.

Она радостно улыбнулась, но Сантэн не смогла ответить, задохнувшись от нового спазма.

— А, малыш нетерпелив, — кивнула Ха’ани.

Схватка прошла, Сантэн лежала, тяжело дыша, но не успела она как следует перевести дыхание, как напряглась снова.

— Ох, Ха’ани… держи меня за руку… пожалуйста… пожалуйста!

Что-то лопнуло в глубине тела Сантэн, и из нее хлынула горячая жидкость, растекшаяся по ногам.

— Близко… уже очень близко! — заверила ее Ха’ани.

Сантэн жалобно вскрикнула.

— А теперь… — Ха’ани потянула Сантэн, вынуждая сесть, но та упала назад.

— Он движется, Ха’ани…

— Поднимись! — рявкнула на нее бушменка. — Ты должна помогать! Поднимись! Ты не сможешь помочь ребенку, лежа на спине!

Она заставила Сантэн сесть на корточки, широко раздвинув колени, как садятся для опорожнения кишечника.

— Держись за дерево, чтобы не упасть! — настойчиво объясняла она. — Вот так!

Она положила ладони Сантэн на жесткую кору, и Сантэн застонала и прижалась к дереву лбом.

— Давай!

Ха’ани встала рядом с ней на колени, обняв девушку худыми жилистыми руками.

— Ой, Ха’ани… — пронзительно вскрикнула Сантэн.

— Да! Я тебе помогу его вытолкнуть. — И она еще крепче сжала девушку, когда та инстинктивно тужилась. — Толкай его, Хорошее Дитя… сильнее! Сильнее! Толкай!

Ха’ани уговаривала Сантэн, чувствуя, как напрягся живот девушки.

Сантэн ощущала внутри некое огромное препятствие, цеплялась за дерево, напрягалась и стонала… а затем ощутила, как преграда слегка сдвинулась, потом снова окрепла…

— Ха’ани! — кричала она.

Тонкие руки сжимали ее, и старая женщина стонала вместе с ней, когда они обе напрягались. Нагое тело бушменки прижималось к выгнутой спине Сантэн, и девушка чувствовала, как из старого сморщенного тела в нее вливается сила, подобно электрическому току.

— Еще, Хорошее Дитя! — бормотала Ха’ани ей в ухо. — Он рядом… совсем рядом. Давай! Толкай сильнее, Хорошее Дитя!

Сантэн напряглась, расходуя все свои силы и всю свою волю. Она так стиснула зубы, что ей показалось — они вот-вот затрещат, а глаза выскочат из орбит… А потом что-то разорвалось, обжигая ее режущей болью, — но, несмотря на боль, она нашла в себе силы и еще раз напряглась… Внутри снова что-то сдвинулось, а потом резко сдвинулось, высвобождая нечто невероятно тяжелое, что выскользнуло из нее, — и в то же самое мгновение рука Ха’ани нырнула вниз, чтобы направить, приветствовать и защитить.

Боль утихла, будто по волшебству, оставив Сантэн дрожащей, как после сильной лихорадки, обливающейся потом… но пустой, благословенно пустой, словно из нее извлекли вообще все внутренности.

Ха’ани отпустила ее, и Сантэн ухватилась за дерево, тяжело и неровно дыша.

А потом, почувствовав, как что-то теплое, влажное и скользкое вертится между ее ногами, она утомленно оттолкнулась от ствола и посмотрела вниз. Связующие нити плоти все еще свисали из нее, а в них запутался младенец, лежавший в луже жидкости на шкуре сернобыка.

Он был маленьким, Сантэн даже удивилась, насколько он маленький, — но его ручки и ножки сгибались и разгибались. Личико было повернуто от Сантэн, но маленькую аккуратную головку покрывала шапочка мокрых темных завитков, прилипших к черепу.

Руки Ха’ани протянулись сзади между ногами Сантэн и забрали младенца. Сантэн тут же охватило чувство потери — но она была слишком слаба, чтобы протестовать. Затем она ощутила легкое подергивание пуповины, когда Ха’ани занималась младенцем, а потом вдруг раздался сердитый писк. Он поразил Сантэн в самое сердце.

Ха’ани засмеялась, присоединив свой голос к гневному мяуканью. Сантэн никогда прежде не слышала такого бесконечно радостного смеха.

— О, ты только послушай его, Хорошее Дитя! Он рычит, как львенок!

Сантэн неловко повернулась, ей мешали нити, все еще свисавшие из ее тела и связывавшие ее с младенцем. Он вертелся в руках Ха’ани, мокрый и бунтующий, его личико покраснело от гнева, припухшие глаза были крепко зажмурены, но беззубый розовый рот широко открывался, когда он высказывал свое недовольство.

— Мальчик, Ха’ани? — выдохнула Сантэн.

— О да, — смеялась Ха’ани. — По всем признакам мальчик!

Она кончиком худого пальца пощекотала крошечный пенис. Он тут же напрягся, как бы демонстрируя гнев, и испустил мощную дугу мочи.

— Смотри! Смотри! — Ха’ани задыхалась от смеха. — Он писает на весь мир! Будьте свидетелями, все духи этого места, настоящий львиный детеныш появился сегодня на свет!

Она протянула вертящегося краснолицего младенца девушке.

— Почисти ему глаза и нос, — приказала она.

Сантэн, как кошка, не нуждалась в дальнейших указаниях. Она вылизала маленькое личико сверху донизу.

Потом Ха’ани взяла ребенка, обращаясь с ним с привычной сноровкой, перевязала пуповину тонкий полоской лыка дерева монгонго, а потом обрезала ее быстрым взмахом своего костяного ножа. Затем свернула вместе несколько целебных листьев дикой айвы и кожаным шнурком привязала их к животу младенца.

Сидя на промокшей шкуре сернобыка, в луже собственной крови и околоплодных вод, Сантэн сияющими глазами наблюдала за ее действиями.

— Ну вот! — Ха’ани удовлетворенно кивнула. — Теперь он готов к груди.

Она положила мальчика на колени Сантэн.

И малышу, и Сантэн понадобились лишь минимальные подсказки. Ха’ани сжала сосок Сантэн и прикоснулась влажным от молока пальцем к губам младенца, и тот сразу прилип к груди, как пиявка, ритмично и шумно всасывая молоко. На несколько мгновений Сантэн была ошеломлена резкой внутренней судорогой, когда малыш начал сосать, но все тут же забылось перед чудом и тайной ее невероятного достижения.

Она осторожно разжала кулачок младенца и стала с восхищением рассматривать каждый из крошечных розовых пальчиков, жемчужные ноготки, не крупнее рисового зернышка, — а когда сын вдруг с неожиданной силой сжал ее палец, он стиснул в ручке и ее сердце. Сантэн погладила его влажные темные волоски, а они, высыхая, завивались в локоны. Сантэн с благоговейным восторгом наблюдала, как под тонкой кожей на голове малыша бьются голубоватые жилки.

Он перестал сосать и затих у нее на руках, так что Сантэн смогла отодвинуть его от груди и рассмотреть личико. Малыш улыбался. Если не считать припухших век, его черты вполне обозначились, они не были расплывчатыми, неопределенными, как у тех новорожденных, которых ей приходилось видеть. Лоб мальчика был широким и высоким, нос — крупным. Сантэн подумала о Майкле… нет, этот нос был более надменным, чем у Майкла… и тогда она вспомнила генерала Шона Кортни.

— Ну да, — она хихикнула. — Настоящий нос Кортни.

Малыш слегка напрягся — и одновременно пукнул и срыгнул, и тонкая струйка молока показалась в уголке его рта; он тут же снова начал искать грудь, требовательно разевая рот, поворачивая голову из стороны в сторону. Сантэн переложила его на другую руку и поднесла сосок к открытому рту.

Ха’ани, стоя на коленях перед девушкой, занималась делом. Сантэн поморщилась и прикусила губу, когда высвободился послед, а Ха’ани завернула его в листья слоновьей травы, связала полоской коры и ушла с этим узлом в рощу.

Когда она вернулась, младенец спал на коленях Сантэн, раскинув ножки, и его животик надулся, как воздушный шар.

— Если разрешишь, я приведу О’ва, — сказала Ха’ани. — Он должен услышать голос новой жизни.

— О да, веди его поскорее!

Сантэн напрочь забыла о старике и теперь радовалась возможности продемонстрировать свое чудесное приобретение.

О’ва застенчиво подошел и присел на корточки немного в стороне, демонстрируя обычную мужскую робость при виде таинства рождения.

— Иди сюда, старый дед! — подбодрила его Сантэн.

Бушмен подполз ближе и серьезно посмотрел на спящего младенца.

— Что скажешь? — спросила Сантэн. — Станет ли он охотником? Таким же искусным и храбрым охотником, как О’ва?

О’ва издал тихий щелкающий звук, как делал в тех редких случаях, когда не находил слов, и его лицо превратилось в сплошную массу глубоких складок, как у встревоженного пекинеса.

Малыш во сне вдруг сильно брыкнул ногой и заскулил, и старый бушмен невольно расхохотался.

— Не думал, что снова это увижу, — выдохнул он, осторожно потянулся к маленькой розовой ножке и тихонько сжал ее в ладони.

Дитя снова взбрыкнуло, и это было уже слишком для О’вы. Он вскочил и принялся танцевать. Шаркая и притопывая ногами, он кружил возле матери и младенца, снова и снова, а Ха’ани сдерживалась, пока он не описал три полных круга, а потом тоже вскочила и присоединилась к мужу. Она следовала за ним, положив ладони на его бедра, подпрыгивая одновременно с ним, поворачивая свой выдающийся зад, так же, как он, выделывая сложные па и подпевая О’ве, когда тот начал благодарственную песнь:

Его стрелы долетят до звезд,

А когда люди будут произносить его имя,

Он услышит их издали…

И Ха’ани повторяла его слова:

И он найдет хорошую воду,

куда бы ни пошел, он найдет хорошую воду…

О’ва взвизгивал и дергал ногами и плечами:

Его зоркие глаза увидят добычу,

Когда другие мужчины не увидят ничего.

Он легко погонится за ней по камням и скалам…

И он найдет хорошую воду,

На каждой стоянке он найдет хорошую воду,

И самые красивые девушки будут улыбаться ему

И подкрадываться к его костру по ночам…

И Ха’ани поддерживала его:

И он найдет хорошую воду,

Куда бы он ни пошел, он найдет хорошую воду…

Они благословляли новорожденного, желая ему всех сокровищ народа сан, и Сантэн чувствовала, что ее сердце разрывается от любви к ним и к маленькому розовому комочку на ее коленях.

Когда наконец старые бушмены закончили танец и песню, они снова опустились на колени рядом с Сантэн.

— Как прапрапредки этого ребенка, мы бы хотели дать ему имя, — застенчиво произнесла Ха’ани. — Можно?

— Говори, старая бабушка. Говори, старый дед.

Ха’ани посмотрела на мужа, и тот ободряюще кивнул:

— Мы бы хотели назвать этого ребенка Шаса.

На глаза Сантэн навернулись слезы, когда она осознала великую честь. Ее сыну давали имя в честь самого драгоценного, главного элемента вселенной сан, элемента, дающего жизнь.

— Шаса… Хорошая Вода.

Сантэн сморгнула слезы и улыбнулась старикам.

— Я нарекаю этого ребенка Майклом Шасой де Тири-Кортни, — тихо сказала она.

И старые бушмены по очереди потянулись к младенцу и коснулись его глаз и губ, благословляя.

* * *

Сернистые, насыщенные минералами воды подземного бассейна обладали волшебными свойствами. Каждый полдень и каждый вечер Сантэн окуналась в их жар, и то, как исчезали все последствия родов, казалось настоящим чудом. Конечно, она и прежде отличалась прекрасным физическим здоровьем, на ней не было ни капли лишнего жира, и стройное тельце Шасы и легкость родов были следствием этого. К тому же сан не видели ничего особенного в самом процессе рождения, так что Ха’ани не хлопотала над ней и не поощряла относиться к себе словно к какому-нибудь инвалиду.

Молодые мускулы, гибкие и тренированные, быстро восстановили упругость и силу. Кожа на животе, не слишком растянувшаяся, не приобрела складок, и живот Сантэн стремительно вернулся к прежнему профилю охотничьей собаки. Только груди сильно увеличились от обилия молока, и Шаса поглощал его и рос, как какое-нибудь пустынное растение после дождя.

К тому же у них был бассейн с его водами.

— Это необычно, — объясняла ей Ха’ани, — но, если кормящая мать пьет эту воду, ее дети всегда вырастают с костями крепкими, как скалы, и с зубами, похожими на полированную слоновую кость. Это одно из благословений духов здешних мест.

В полдень солнце проникало сквозь отверстия в своде пещеры, насыщенный паром воздух прорезали широкие белые лучи, и Сантэн нравилось купаться в них, двигаясь по бассейну вслед за пятнами света.

Она лежала в бурлящей зеленой воде, погрузившись в нее до подбородка, и слушала, как Шаса сопит и тихо мяукает во сне. Она завернула его в шкуру сернобыка и положила на каменный выступ рядом с водой так, чтобы иметь возможность постоянно его видеть.

Дно бассейна покрывали обломки камней и галька. Набрав их полную пригоршню, Сантэн поднесла к солнечному свету, и камешки удивили ее своей необычностью и красотой. Здесь были пронизанные жилками агаты, обкатанные водой, гладкие, как яйца ласточек, и камешки светлого синего цвета с красными вкраплениями или розовые с желтым, и кусочки яшмы и сердолики всех оттенков темно-красного цвета, и блестящие черные ониксы, и тигровый глаз с золотыми полосками и радужными волнами переменчивых красок.

— Я сделаю ожерелье для Ха’ани! Подарок ей в благодарность за Шасу!

Сантэн начала выбирать самые красивые камни с наиболее интересными и необычными формами.

— Нужно найти центральный камень для ожерелья, — решила она.

Захватив еще несколько пригоршней камешков, девушка промыла их в горячей зеленой воде и внимательно рассмотрела в солнечном свете, пока наконец не нашла именно то, что искала.

Это был бесцветный камень, прозрачный, как вода, — но, когда на него падал луч солнца, в нем возникала внутренняя радуга, плененный огонь, пылавший всеми красками спектра. Сантэн провела в бассейне долгий ленивый час, так и эдак поворачивая камень под солнечным светом, заставляя его вспыхивать и сверкать, с восторгом всматриваясь в его глубину, наблюдая за взрывами поразительных цветов. Камень был невелик — размером со зрелый фрукт монгонго, — но отличался симметрией кристалла и идеально подходил для центра ожерелья.

Сантэн раскладывала камни с бесконечным вниманием, определяя их порядок, и на это уходили часы, пока Шаса лежал у ее груди; она так и эдак перестраивала цепочку камней, пока не нашла наконец тот вид, который ей больше всего понравился. И все равно она не чувствовала полного удовлетворения, потому что бесцветный центральный камень, такой сияющий и безупречный по форме, заставлял другие по соседству с собой выглядеть скучноватыми, неинтересными.

Тем не менее она начала экспериментировать, чтобы собрать камни на шнурок, — и тут же столкнулась с рядом проблем. Один или два камня оказались достаточно мягкими и под нажимом костяных буравчиков сдались, девушка сумела просверлить в них сквозные отверстия. Другие были хрупкими и разбивались, а третьи обладали чрезмерной твердостью. Сверкающий кристалл в особенности упорно сопротивлялся ее усилиям и оставался абсолютно нетронутым после того, как Сантэн сломала об него с десяток костяных инструментов.

Сантэн призвала на помощь О’ву, и когда он понял, что она затеяла, включился в дело с мальчишеским энтузиазмом. Они предпринимали новые и новые попытки, прежде чем додумались укрепить самые твердые камни соком сансевиерии и смолой акации, изготовив надежные сверла. Сантэн начала собирать ожерелье и чуть не довела О’ву до безумия, отвергая один шнурок за другим.

— Этот слишком толстый, — заявляла она. — Этот недостаточно крепкий, порвется…

И О’ва, являвшийся изрядным перфекционистом, когда трудился над собственным оружием, отнесся к проблеме с должной серьезностью.

Дело кончилось тем, что Сантэн надергала ниток из подола своей брезентовой юбки, сплела их с лыком сансевиерии и получила наконец нить достаточно красивую и крепкую, чтобы удовлетворить их обоих.

Когда ожерелье было изготовлено, самодовольство О’вы не могло бы оказаться больше, даже если бы он сам породил эту идею. Конечно, у них получилось скорее нагрудное украшение, чем ожерелье, — назад уходила одна нить камней, а спереди камни были собраны в округлый узор с большим кристаллом в центре и мозаикой разноцветных агатов, яшмы и бериллов вокруг него.

Даже Сантэн пришла в восторг от своей работы.

— Получилось даже лучше, чем я надеялась, — сказала она О’ве по-французски, держа украшение так, чтобы на него падало солнце. — Возможно, не так хорошо, как у Картье…

Она вспомнила свадебный подарок отца ее матери, который он позволял дочери надевать в дни рождения.

— Да, не так, но совсем неплохо для первого опыта дикарки в диких краях!

Они устроили маленькую церемонию поднесения дара, и Ха’ани сидела, сияя, как маленький янтарный гоблин, пока Сантэн благодарила ее за то, что она являет собой образец повивальной бабки, лучшей во всем племени сан. А когда девушка надела украшение на шею старой женщины, оно показалось слишком большим и тяжелым для ее хрупкого морщинистого тела.

— Ха, старый дед, ты так гордишься своим ножом, но он ничто в сравнении с этим! — заявила Ха’ани мужу, нежно поглаживая ожерелье. — Вот это настоящий подарок! Я теперь ношу на шее луну и звезды!

Она отказалась снимать его. Камни стучали по ее ключицам, когда она орудовала копательной палкой или наклонялась, чтобы собрать плоды монгонго. И когда она сгибалась над костром, камни свисали между пустыми мешочками ее грудей. Даже ночью, когда бушменка спала, прижав голову к собственному голому плечу, Сантэн, поглядывая на нее из своего шалаша, видела на ее груди ожерелье, которое словно прижимало к земле маленькое старое тело.

Когда Сантэн закончила долгую работу над ожерельем, а ее собственные силы и энергия полностью восстановились после родов, дни стали казаться ей слишком длинными, а утесы вокруг долины выглядели теперь как высокие каменные стены тюрьмы.

Повседневная жизненная рутина не требовала большого времени, а Шаса спокойно спал, привязанный к ее спине, когда она собирала упавшие орехи в роще или помогала Ха’ани собирать хворост для костра. Женские дни возобновились, Сантэн бурлила от неожиданно возросшей энергии.

На нее нападали приступы черной тоски, во время которых даже невинная болтовня Ха’ани ее раздражала, и она уходила подальше вместе с ребенком. И хотя он преспокойно спал, она, держа его на коленях, говорила с ним по-английски или по-французски. Она рассказывала малышу о его отце и об особняке, о Нюаже и Анне, о генерале Кортни, и эти имена и воспоминания вселяли в нее глубокую меланхолию. Иногда ночами, когда Сантэн не могла заснуть, она лежала, слушая музыку, звучавшую в ее голове, арии из любимой «Аиды» или крестьянские песни на полях Морт-Ома в дни сбора винограда.

Месяцы шли, времена года в пустыне менялись. Деревья монгонго снова зацвели и принесли плоды, и однажды Шаса встал на четвереньки — к полному восторгу всех — и впервые начал исследовать мир вокруг себя. Но настроение Сантэн менялось куда быстрее и тяжелее, чем погода: ее любовь к ребенку и нежность к старым бушменам сменялись тоскливыми моментами, когда ей казалось, что она на всю жизнь останется пленницей этой долины.

«Они сюда пришли, чтобы умереть, — осознала она наконец, видя, как старые сан спокойно занимаются мелкими делами. — Но я-то умирать не хочу… я хочу жить, жить!»

Ха’ани внимательно наблюдала за ней, пока не увидела, что время пришло. И тогда она сказала О’ве:

— Завтра я и Хорошее Дитя уйдем из долины.

— Почему, старая женщина?

О’ва явно был ошеломлен. Вполне довольный всем, он даже не думал об уходе.

— Нам нужны целебные растения и смена еды.

— Но это не причина рисковать, проходя мимо стражей туннеля!

— Мы выйдем в прохладе рассвета, когда пчелы сонные, и вернемся поздно вечером… а кроме того, стражи нас признали.

О’ва хотел еще что-то возразить, но Ха’ани его перебила:

— Это необходимо, старый дед; это из тех вещей, которых мужчинам не понять.

Как и предполагала Ха’ани, Сантэн взволновалась и обрадовалась возможности выхода наружу. Девушка разбудила Ха’ани задолго до назначенного часа. Они тихо проскользнули сквозь пчелиный туннель, и Сантэн с привязанным к ее спине сыном и с сумкой на плече побежала в узкую долину и дальше, в бесконечные пространства пустыни, как школьница, отпущенная с уроков. Все утро у нее было прекрасное настроение, они с Ха’ани беспечно болтали, бродя по лесу, ища и выкапывая корни, которые, как говорила Ха’ани, были им необходимы.

В полуденную жару они укрылись под акацией, и, пока Сантэн кормила ребенка, Ха’ани свернулась в тени и спала, как старая желтая кошка. Когда Шаса насытился, Сантэн прислонилась спиной к стволу акации и тоже задремала.

Ее встревожили стук копыт и лошадиное фырканье, и она открыла глаза, но застыла в неподвижности. Ветер дул в их сторону, и ниже на склоне появилось стадо зебр, не замечавших женщин в высокой, по пояс, траве.

В стаде было не меньше сотни животных; рядом со взрослыми топтались новорожденные жеребята с еще слишком длинными для их пушистых тел ногами и с размытыми шоколадными полосами на боках, еще не приобретшими окончательного рисунка; малыши держались рядом со своими мамами и таращились на мир огромными темными глазами. Жеребята постарше уверенно гонялись друг за другом между деревьями.

Ближе к центру стада собрались и кобылы, с жесткими торчащими гривами и настороженными ушами, некоторые из них выглядели огромными — они явно ожидали появления потомства, и молоко уже набухало в их черном вымени.

Жеребцы держались по краям, они были мощными, их шеи горделиво выгибались, когда они бросали вызов друг другу или принюхивались к одной из кобыл. Они живо напомнили Сантэн ее любимого Нюажа. Едва осмеливаясь дышать, она лежала у ствола акации и с наслаждением наблюдала за животными. Они передвинулись, подойдя еще ближе; Сантэн могла бы протянуть руку и коснуться одного из жеребят, промчавшегося мимо нее. Она видела, что все животные отличаются друг от друга, рисунки на их шкурах были такими же индивидуальными, как отпечатки пальцев, а вдоль темных полосок шли светлые, кремово-оранжевые, и каждая зебра выглядела как произведение искусства.

Пока она рассматривала их, один из жеребцов, величественное животное с пушистым хвостом, свисавшим между его задними ногами, отрезал от стада молодую кобылу, покусывая ее за бока и шею крупными желтыми зубами, не давая ей повернуть назад, отгоняя от других кобыл в сторону акации, а потом начал ласково тыкаться ей в шею.

Кобыла кокетливо взбрыкивала, прекрасно понимая собственную привлекательность, закатывала глаза, и потом сильно укусила жеребца за блестящее мускулистое плечо, так что он даже фыркнул и попятился, но тут же повернул обратно и попытался сунуть нос под хвост самки, туда, где ощущал ее готовность к спариванию. Кобыла заржала в ярости и лягнула его обеими задними ногами; ее черные копыта проскочили над головой жеребца, а кобыла развернулась к нему мордой, оскалив зубы.

Сантэн заметила, что крайне тронута этой сценой. Она понимала возбуждение кобылы, сочувствовала ее сопротивлению, которое лишь подчеркивалось страстью жеребца. Но наконец кобыла сдалась и замерла на месте, задрав хвост, и жеребец осторожно обнюхал ее. Сантэн ощутила, как ее собственное тело напряглось в предвкушении, — а потом, когда жеребец взгромоздился на кобылу и погрузил в нее длинный, пульсирующий черный корень, Сантэн задохнулась и с силой сжала колени.

В ту ночь в примитивном шалаше рядом с парящим термальным источником она думала о Майкле и о старом амбаре рядом с северным полем, и все это приснилось ей; она проснулась с чувством невыносимого одиночества и неопределенного недовольства, которое не утихло даже тогда, когда она держала у груди сына и чувствовала, как требовательно он сосет.

Мрачное настроение не покидало ее, а высокие скалы, окружавшие долину, смыкались над ней, и девушке казалось, что она не может дышать. Однако прошло еще четыре дня, прежде чем она сумела уговорить Ха’ани отправиться в новую экспедицию в открытый лес.

Сантэн искала зебр — и они появились среди деревьев мопане, но на этот раз проявили недоверчивость и мгновенно встревожились при виде человеческих фигур.

— Что-то не так, — пробормотала Ха’ани, когда они отдыхали в жаркие часы. — Не знаю, что это, но дикие звери тоже чувствуют… Меня это беспокоит, нам нужно вернуться в долину, чтобы я могла поговорить с О’вой. Он лучше разбирается в таких делах.

— О Ха’ани, только не сейчас! — огорчилась Сантэн. — Давай побудем здесь еще. Я чувствую себя такой свободной!

— Мне не нравится то, что здесь происходит, — настаивала Ха’ани.

— Но пчелы… — Сантэн наконец сообразила. — Мы ведь не можем пройти через туннель до ночи!

И Ха’ани, хотя ворчала и хмурилась, наконец согласилась.

— Но послушай старую женщину, что-то здесь необычное, что-то плохое…

Бушменка принюхивалась к воздуху, и ни одна из них не смогла заснуть, когда они пережидали жару.

Как только Сантэн покормила Шасу, Ха’ани взяла его.

— Он так растет… — прошептала она.

В ее ярких черных глазах мелькнула тень сожаления.

— Мне бы хотелось увидеть его взрослым, высоким и сильным, как дерево мопане.

— Увидишь, старая бабушка, — улыбнулась Сантэн. — Ты доживешь до того времени.

Ха’ани не ответила на ее взгляд.

— Вы уйдете, вы оба, скоро. Я это чувствую, вы вернетесь к своему народу. — Ее голос стал хриплым. — Вы уйдете, и тогда в этой жизни для старой женщины не останется ничего.

— Нет, старая бабушка! — Сантэн взяла бушменку за руку. — Наверное, нам придется однажды уйти. Но мы вернемся к тебе. Обещаю.

Ха’ани осторожно высвободила руку и, все так же не глядя на Сантэн, встала:

— Жара утихла.

Они направились к горе, и через лес шли не рядом, но держа друг друга в поле зрения, кроме тех мест, где путь им преграждали густые кустарники. Сантэн, как обычно, разговаривала с ребенком, привязанным к ее бедру, и говорила она по-французски, чтобы его слух привык к этому языку, а ее собственная речь тренировалась.

Они уже почти дошли до каменистого склона под утесами, когда Сантэн увидела свежие следы двух зебр, глубоко отпечатавшиеся в мягкой земле впереди. Под руководством Ха’ани она уже развила в себе острую наблюдательность, а О’ва учил ее с легкостью читать следы. Но в этих следах было нечто такое, что озадачило Сантэн. Зебры шли бок о бок, как будто животные были связаны между собой. Она переложила сына на другое бедро и повернула в сторону, чтобы изучить все как следует.

Резко остановившись, она встревожила ребенка, и он недовольно пискнул.

Сантэн застыла, парализованная потрясением, глядя на отпечатки копыт, не в силах постичь то, что видела. А потом отшатнулась от внезапного наплыва чувств и понимания ситуации. Ей стали ясны и волнение диких животных, и неопределенные предчувствия зла, одолевшие бушменку. Сантэн задрожала и одновременно наполнилась страхом, радостью, растерянностью и возбуждением.

— Шаса, — прошептала она, — это не зебры…

Копыта, оставившие следы, были подкованы стальными полумесяцами.

— Всадники, Шаса, цивилизованные люди, верхом на подкованных лошадях!

Это казалось невозможным. Не здесь, только не в этой пустынной бесконечности.

Совершенно инстинктивно руки Сантэн взлетели к брезентовой шали, которую она носила на плечах и из-под которой бесстыдно высовывались ее груди. Прикрыв их, она испуганно огляделась. В компании сан она уже привыкла совершенно спокойно воспринимать наготу. Но теперь остро осознала, что ее юбка чересчур коротка, и ей стало не по себе.

Она отступила от следов копыт, как будто от некоего укоряющего пальца.

— Мужчина… цивилизованный мужчина, — повторила она.

В ее уме тут же возник образ Майкла, и страстное желание пересилило стыд. Она снова осторожно двинулась вперед и опустилась у следов на колени, жадно рассматривая их, не в силах заставить себя прикоснуться к ним, чтобы проверить, не чудятся ли они ей.

Следы были свежими, совершенно свежими, и, пока Сантэн всматривалась в них, в один из них осыпался с края песок.

— Какой-нибудь час назад, Шаса, они здесь проехали час назад, не больше…

Всадники двигались не спеша, проезжая не больше пяти миль в час.

— Эти цивилизованные люди сейчас не дальше, чем в пяти милях от нас, Шаса…

Она вскочила и побежала вдоль следа, но, пробежав шагов пятьдесят, снова остановилась и упала на колени. Раньше она ничего бы не заметила, без наставлений О’вы она осталась бы слепой, но теперь увидела в пучке сухой травы нечто чужеродное, пусть и маленькое, размером с ноготь.

Она подняла находку и положила на ладонь. Пуговица, позеленевшая медная пуговица, военная, с чеканкой на ней и с оборванной ниткой, все еще свисавшей из ушка.

Сантэн смотрела на нее как на редкую драгоценность. Рисунок на пуговице изображал единорога и антилопу, державших щит, а внизу на ленте красовался девиз.

— «Ex Unitate Vires», — вслух прочитала Сантэн.

Она видела точно такие пуговицы на кителе генерала Шона Кортни, но его пуговицы были ярко начищены. «Сила в единстве». Герб Южно-Африканского Союза.

— Солдат, Шаса! Из людей генерала Кортни!

В этот момент раздался отдаленный свист, призыв Ха’ани, и Сантэн, вскочив, нерешительно затопталась на месте. Все ее инстинкты требовали помчаться за всадниками, умолять их взять ее с собой, позволить вернуться к цивилизации, но Ха’ани свистнула снова, и Сантэн оглянулась.

Она знала, какой ужас испытывают сан перед всеми иностранцами, потому что старые люди рассказывали ей множество историй о жестоком преследовании.

— Ха’ани не должна увидеть эти следы.

Заслонив глаза ладонью от солнца, девушка тоскливо посмотрела в ту сторону, куда уходили следы, но между деревьями мопане не наблюдалось никакого движения.

— Она постарается нас остановить, не дать пойти за ними, Шаса, они с О’вой все сделают, чтобы удержать нас. Но как нам оставить старых людей… А если они пойдут с нами, они окажутся в большой опасности… — Сантэн не могла решиться. — Но мы не можем упустить такой шанс. Он может оказаться единственным…

Ха’ани опять свистнула, на этот раз много ближе, и Сантэн увидела среди деревьев ее маленькую фигурку, направлявшуюся к ним. Рука Сантэн виновато сжалась на медной пуговице, и девушка спрятала ее в сумку.

— Ха’ани не должна увидеть эти следы, — повторила она и быстро посмотрела на утесы, ориентируясь, чтобы можно было вернуться и снова найти потом это место, а уже после этого побежала навстречу старой женщине и увела ее прочь, в сторону тайной долины.

В тот вечер после обычных хозяйственных дел Сантэн с трудом могла скрыть нервное возбуждение, охватившее ее, и весьма рассеянно отвечала на вопросы Ха’ани. Как только они поели и короткие африканские сумерки закончились, Сантэн ушла в свой шалаш и улеглась, как бы заснув, накрывшись шкурой сернобыка вместе с ребенком. Хотя она лежала тихо и следила за дыханием, но тревожилась и волновалась, стараясь определиться с решением.

Она не могла угадать, кем были те всадники, и не желала подвергать сан смертельной угрозе, но в то же время была полна решимости воспользоваться шансом и последовать по этому дразнящему следу, обещавшему спасение, возвращение в свой собственный мир… бегство от этого примитивного существования, которое в итоге могло превратить ее саму и ее сына в настоящих дикарей.

— Мы должны поспешить, чтобы догнать всадников до того, как Ха’ани и О’ва вообще заметят, что мы исчезли. Тогда они не погонятся за нами, не станут подвергать себя опасности. Пойдем, как только поднимется луна, детка.

Она лежала напряженно, но неподвижно, притворяясь спящей, пока над краем долины не показалась горбатая луна. Тогда Сантэн тихо встала; Шаса сонно ворчал и посапывал, пока она собирала свою сумку и бесшумно выходила на тропу.

Сантэн остановилась у выступа холма и оглянулась. Костер догорел до угольков, но на шалаш старых бушменов падал лунный свет. О’ва оставался в тени, являя собой маленькое темное очертание, но белый луч падал на Ха’ани.

Ее янтарная кожа как будто светилась под луной, а голова, прижатая к плечу, была повернута в сторону Сантэн. На ее лице застыло выражение безнадежности, предвестник огромной печали и потери, и Сантэн знала, что старая женщина будет страдать, когда проснется… На костлявой груди Ха’ани слабо поблескивало ожерелье.

— До свидания, старая бабушка, — прошептала Сантэн. — Спасибо тебе за твою великую человечность и доброту к нам. Я всегда буду любить тебя. Прости нас, маленькая Ха’ани, но мы должны уйти.

Сантэн взяла себя в руки и повернула за каменный выступ, отрезавший ее от стоянки. Но когда она быстро шла по неровной тропе к пчелиному туннелю, ее собственные слезы затуманили лунный свет и, добегая до уголков рта, рождали вкус морской воды.

Она осторожно пробралась сквозь полную тьму и медовый запах туннеля и вышла в узкую долину на другой его стороне. Остановившись, девушка прислушалась в ожидании, не раздадутся ли позади шаги босых ног по камням, но услышала только лай шакалов в долинах внизу и снова двинулась вперед.

Когда Сантэн дошла до долины, Шаса запищал и завертелся на ее бедре, и она, не останавливаясь, передвинула перевязь, чтобы он мог достать до ее груди. Малыш жадно впился в нее, и Сантэн, спеша к лесу, зашептала ему:

— Ты не бойся, малыш, пусть даже мы впервые остаемся одни ночью. Те всадники остановятся где-нибудь впереди, недалеко. Мы их догоним еще до рассвета, до того как Ха’ани и О’ва успеют проснуться. Не смотри на тени, не воображай всякого, Шаса…

И она продолжала тихо говорить, стараясь укрепить собственную храбрость, потому что ночь была полна тайны и угрозы, и до этого момента Сантэн даже не понимала, насколько она привыкла полагаться на двух старых бушменов.

— Нам уже следовало бы найти след, Шаса… — Сантэн неуверенно остановилась и осмотрелась. В лунном свете все выглядело совсем по-другому. — Похоже, мы его пропустили.

Она повернула назад, пустившись уже тревожным бегом.

— Я уверена, он был в начале этой поляны… — И тут же воскликнула с облегчением: — Ну да, вот он, просто луна нам помешала!

Теперь, при взгляде с другой стороны, следы копыт были четко обрисованы тенью, стальные копыта глубоко врезались в мягкую почву. Как много знаний дал ей О’ва! Сантэн прекрасно видела след, она могла бежать по нему.

Всадники и не думали скрываться, и не было ветра, который стер бы следы. Люди ехали по утоптанной звериной тропе, не подгоняя лошадей, они не спешили; в одном месте Сантэн заметила, где один из них спешился и увел лошадь немного в сторону.

Сантэн воодушевилась, увидев, что он обут. Это были верховые сапоги с небольшими каблуками и довольно изношенными подошвами. Даже в неверном лунном свете Сантэн по длине шага и по тому, как именно человек ставил ноги, вывернув носки, поняла, что это высокий мужчина с уверенной легкой походкой. И это вроде бы подтверждало ее надежды.

— Подождите нас, — прошептала она. — Пожалуйста, сэр, подождите, пока мы с Шасой вас догоним!

Она еще прибавила шагу.

— Мы теперь должны искать их костер, Шаса, они остановятся где-то неподалеку… — Она умолкла на полуслове. — Там… Что это, Шаса? Ты видишь?

Она начала пристально всматриваться в лес.

— Уверена, я что-то заметила… — Сантэн огляделась. — Но оно исчезло. — Она переложила Шасу на другое бедро. — Каким ты стал здоровенным! Но ничего, не важно, мы уже скоро доберемся…

Она опять пошла вперед; деревья стали редеть, и Сантэн очутилась у края очередного длинного открытого пространства. Лунный свет ронял на невысокую траву бледный металлический отблеск.

Сантэн внимательно осмотрела открытое место, сосредотачиваясь на каждом темном пятне в надежде увидеть стреноженных лошадей рядом с тлеющим костром и человеческие фигуры, закутанные в одеяла, но видела лишь стволы деревьев или муравейники, да еще на дальней стороне прогалины топталось маленькое стадо антилоп гну.

— Ничего, не беспокойся, Шаса. — Сантэн заговорила громче, чтобы справиться с сильным разочарованием. — Уверена, они где-то за деревьями.

Антилопы вдруг вскинули головы и с громким фырканьем бросились в лес, оставив за собой в воздухе легкие облачка пыли, похожие на туман.

— Что их напугало, Шаса? Ветер дует в нашу сторону, они не могли почуять наш запах.

Стук копыт убегавшего стада затихал.

— За ними кто-то гонится!

Сантэн настороженно огляделась вокруг.

— Мне просто чудится. Я вижу то, чего нет. Мы не должны впадать в панику из-за теней…

Сантэн решительно шагнула вперед, но вскоре опять испуганно остановилась.

— Ты это слышал, Шаса? За нами кто-то идет. Я уловила шаги, но они теперь затихли. Оно наблюдает за нами, я чувствую…

В этот момент на луну набежало небольшое облачко, мир охватила тьма.

— Ничего, луна скоро появится… — Сантэн так крепко прижала к себе младенца, что тот тихо запищал, протестуя. — Прости, малыш…

Она ослабила объятия и, шагнув вперед, слегка запнулась.

— Лучше бы мы не уходили… нет, неправда. Мы должны идти дальше. Мы должны быть храбрыми, Шаса. Но без луны мы не увидим след…

Она опустилась на землю, чтобы передохнуть, и стала смотреть на небо. Луна бледным нимбом просвечивала сквозь тонкие серые облака, а потом вырвалась в прореху между ними и на мгновение залила поляну мягким платиновым светом.

— Шаса!.. — голос Сантэн перешел в тонкий пронзительный крик.

Она увидела нечто, огромное бледное очертание, большое, как лошадь, но крадущееся, зловещее, на лошадь совсем не похожее. От ее крика это залегло в траве и исчезло из вида.

Сантэн вскочила и бросилась к деревьям, но не успела добежать до них, как луна снова скрылась, и в темноте Сантэн упала, растянувшись во весь рост. Шаса жалобно хныкал у ее груди.

— Пожалуйста, детка, тише, тише… — Сантэн обняла его, но ребенок ощутил ее ужас и закричал. — Не надо, Шаса… Ты его приманишь…

Сантэн отчаянно дрожала. То большое бледное существо в темноте испускало чудовищную угрозу, его окружала буквально ощутимая аура зла, и Сантэн уже знала, что это такое. Она видела подобное прежде.

Она прижалась к земле, стараясь прикрыть Шасу своим телом. Потом раздался некий звук — нет, ураган звуков, заполнивших ночь, заполнивших ее голову… казалось, заполнивших и всю ее душу. Она уже слышала эти звуки прежде, но не так близко, не так пугающе…

— Ох, святая Матерь Божья… — прошептала Сантэн.

Это был кровожадный рев льва. Самый страшный звук в диких африканских землях.

Тут луна снова выглянула из облаков, и Сантэн отчетливо увидела льва. Он стоял в пятидесяти шагах от девушки и смотрел на нее; он был огромным, с распушившейся рыжей гривой, похожей на павлиний хвост, вокруг массивной головы. Хвост зверя метался из стороны в сторону, размахивая черной кисточкой на конце, как метрономом. А потом зверь вытянул шею и сгорбил плечи, опуская голову и разевая пасть, его длинные желтоватые клыки блеснули, как кинжалы… и он снова взревел.

Вся свирепость и жестокость Африки словно сконцентрировалась в этом рыке. И хотя Сантэн прочитала много описаний подобного в книгах путешественников и охотников, они не могли подготовить ее к подобной реальности. Рев как будто вдавился в ее грудь, и сердце сжалось, а легкие уменьшились. От этого жуткого звука ослабели все внутренности девушки, ей пришлось изо всех сил сдерживать невольные позывы. Шаса на ее руках запищал и завертелся, и этого оказалось достаточно, чтобы вывести Сантэн из состояния ступора.

Этот лев был старым рыжим самцом, изгнанным из прайда. Его зубы и когти истерлись, шкура облезла, на плечах он был почти лысым. И в битвах с молодыми самцами, гнавшими его прочь, он потерял один глаз, выдранный чьим-то когтем.

Он был болен и умирал от голода, его ребра выпирали из-под клочковатой шкуры. Три дня назад голод заставил его напасть на дикобраза. С дюжину длинных ядовитых игл глубоко вонзились в его шею и морду, вокруг них уже началось нагноение. Да, он был стар, слаб и неуверен, опасался людей и человеческого запаха. Его наследственная память и собственный опыт приказывали ему держаться подальше от этих странных, хрупких, стоящих прямо существ. И его рев был признаком нервозности и сомнений. Да, когда-то, будучи до такой же степени голодным, как сейчас, он действовал бы быстро и бесшумно. Даже теперь в его челюстях оставалось достаточно силы, чтобы раздробить череп или бедренную кость, чтобы одним ударом массивной передней лапы сломать человеческий позвоночник. Однако он медлил, кружа неподалеку от жертвы. Возможно, без луны он был бы храбрее… или если бы он уже охотился на человека и пробовал его плоть… или если бы боль от вонзившихся игл не была такой мучительной… но теперь он нерешительно ревел.

Сантэн вскочила. Это было чисто инстинктивным движением. Ей приходилось наблюдать, как старый черный кот в конюшне Морт-Ома охотился на мышь и как он реагировал на попытку добычи сбежать. Она почему-то знала, что если побежит — подобное поведение заставит и этого огромного кота мгновенно броситься за ней.

Она пронзительно закричала, размахивая своей длинной палкой, и ринулась на льва. Тот развернулся и отбежал через траву шагов на пятьдесят, но потом остановился и оглянулся, размахивая хвостом, и разочарованно рыкнул.

Не сводя с него глаз, держа ребенка под мышкой и продолжая размахивать палкой, Сантэн попятилась. Она оглянулась через плечо — ближайшее дерево мопане стояло в стороне от основной массы леса. Оно было прямым и крепким, с развилкой ветвей высоко над землей, но оно точно так же могло находиться и на другом краю земли от Сантэн.

— Мы не должны бежать, Шаса, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Медленно. Очень медленно…

Пот заливал ей глаза, она тряслась от холода и ужаса.

Лев полукругом пошел к лесу, низко опустив голову и насторожив уши; Сантэн видела, как его одинокий глаз сверкает, подобно острию ножа.

— Нам нужно добраться до дерева, Шаса…

Малыш заныл и брыкнул ногами. Лев остановился, и Сантэн услышала, как он принюхивается.

— О господи, он такой огромный…

Нога Сантэн за что-то зацепилась, и девушка чуть не упала. Лев прыгнул вперед, громко сопя, как локомотив, и Сантэн снова закричала, взмахнув палкой.

Лев остановился, но на этот раз продолжал смотреть на нее, угрожающе опустив лохматую голову и хлеща длинным хвостом; когда Сантэн начала пятиться, он двинулся вперед, припадая к земле.

— Дерево, Шаса… мы должны добраться до дерева…

Лев опять двинулся полукругом, и Сантэн посмотрела на луну. С севера к ней подбиралась очередная масса темных облаков.

— Пожалуйста, не скрывайте луну! — хрипло пробормотала Сантэн.

Она прекрасно осознавала, в какой степени ее жизнь зависит от этого неяркого, неуверенного света; она инстинктивно чувствовала, как осмелеет огромная кошка в темноте. Даже теперь лев кружил все ближе, подбирался к ней, хотя все еще соблюдал осторожность, но наблюдал за девушкой и, возможно, начинал уже понимать, насколько она беспомощна. До последнего броска оставались секунды.

Что-то ударило Сантэн в спину, она взвизгнула и чуть не упала, прежде чем сообразила, что добралась до ствола мопане. Она ухватилась за него, потому что ноги ее не держали — настолько сильным оказалось облегчение.

Дрожа так, что едва не выронила все, Сантэн сняла с плеча кожаную сумку и вытряхнула из нее яйца-бутыли. Потом ногами вниз сунула в сумку младенца, так что снаружи осталась только его голова, и повесила сумку на спину. Шаса гневно закричал, краснея от злости.

— Потише, пожалуйста, потише…

Сантэн снова схватила свою палку и засунула за веревочный пояс, как меч. Она подпрыгнула, чтобы ухватиться за нижнюю ветку, и полезла вверх, упираясь босыми ногами в грубую кору. Раньше она сочла бы такое невозможным, но в отчаянии обнаружила в себе скрытые силы и все лезла и лезла вверх, напрягая руки и ноги.

Она очутилась на нижней ветке, но та находилась в каких-то пяти футах над землей, а лев уже угрожающе рыкнул и бросился вперед. Сантэн взобралась на ветку повыше, потом еще повыше. Жесткая кора обдирала кожу, пальцы и голени девушки уже кровоточили к тому времени, когда она очутилась в развилке ветвей мопане в тридцати футах над землей.

Лев почуял кровь, и это заставило его взбеситься от голода. Он с ревом обошел дерево, остановился около яиц, брошенных Сантэн, потом снова взревел.

— Все в порядке, Шаса…

Сантэн всхлипывала от облегчения, съежившись на высокой развилке, держа ребенка на коленях и глядя через листья и ветки на широкую мускулистую спину льва. Она заметила, что видит уже гораздо лучше, — первые признаки рассвета появились на восточном небосклоне. Сантэн отчетливо различала имбирно-красноватый цвет львиной шкуры, а его грива, в отличие от тех рисунков, которые она видела, была не черной, а такого же рыжеватого цвета.

— О’ва называет их красными дьяволами, — вспомнила Сантэн, прижимая к себе Шасу и стараясь успокоить его. — Сколько еще до полного рассвета?

Она тревожно посмотрела на восток и увидела, что небо уже залилось цветами расплавленной меди и тлеющих углей.

— Скоро наступит день, Шаса, — сказала она. — Тогда зверюга уйдет прочь…

Лев внизу встал на задние лапы и оперся передними о ствол, глядя вверх, на Сантэн.

— Один глаз… у него только один глаз…

Черная пустая глазница почему-то делала единственный яркий желтый глаз еще более пугающим, и Сантэн отчаянно задрожала.

Лев принялся драть ствол дерева когтями обеих передних лап, снова испуская жуткий хриплый рык. Он сдирал с дерева длинные полосы коры, оставляя на стволе влажные раны, сочащиеся соком.

— Убирайся! — закричала на него Сантэн.

Лес присел на задних лапах и подпрыгнул вверх на добрых четыре фута.

— Нет! Убирайся!

Майкл рассказывал Сантэн, и она сама читала у Левальяна, что львы не лазают по деревьям, но этот огромный рыжий кот, вцепившись когтями в ствол, подтянулся на ветку в десяти футах над землей; стоя там, хищник балансировал, глядя на Сантэн в упор.

— Шаса!

Сантэн понимала, что лев твердо решил добраться до нее, и то, что она находится довольно высоко, лишь оттягивает последнее мгновение.

— Шаса, мы должны спасти тебя!

Она с трудом поднялась, встав в развилке и держась за боковую ветку.

Выше над ней находилась сломанная ветвь, торчавшая, как вешалка для шляп, и Сантэн, собрав все оставшиеся у нее силы, подняла кожаную сумку с ребенком и зацепила ее ремень за этот колышек.

— Прощай, малыш, — выдохнула она. — Возможно, Ха’ани тебя найдет.

Шаса дергался и брыкался, сумка раскачивалась и кружилась, а Сантэн снова опустилась в развилку и достала из-за пояса острую палку.

— Спокойнее, малыш, пожалуйста, будь спокойнее…

Она не смотрела вверх. Она наблюдала за львом внизу.

— Если ты затихнешь, он, может быть, тебя и не заметит, и этого достаточно…

Царапая когтями кору, лев снова зарычал. Теперь Сантэн чуяла вонь его загноившихся ран и тошнотворное тухлое дыхание. А потом тварь полезла выше.

Обдирая когтями кору, впиваясь в нее всеми четырьмя лапами, лев дергался всем телом при каждом новом усилии. Он откинул голову назад, его единственный желтый глаз сосредоточился на Сантэн, и зверь, издавая жуткие утробные звуки, все приближался и приближался.

Сантэн закричала и изо всех сил воткнула палку в пасть хищника. Она почувствовала, как заостренный конец вонзился в мягкую ткань горла, и увидела струю алой крови; потом лев сомкнул челюсти и, встряхнув гривастой головой, вырвал палку из руки Сантэн, и она, вращаясь в воздухе, полетела вниз, на землю.

И тогда лев, из пасти которого лилась кровь, пузырившаяся при рыке, протянул к Сантэн одну огромную лапу.

Сантэн попыталась уклониться, подпрыгнув и схватившись за ветку над головой, но оказалась недостаточно быстра; один из изогнутых желтых когтей, длинный и толстый, как мужской указательный палец, впился в ее ногу над голой лодыжкой, и Сантэн неловко дернулась вниз.

Когда тварь тащила ее вниз с развилки, Сантэн хваталась руками за боковые ветки и из последних сил пыталась удержаться. Она чувствовала, как все ее тело вытягивается, невыносимый вес льва повис на ее ноге, и наконец она ощутила, как ее колено и бедренный сустав треснули, боль пронзила позвоночник и пылающей ракетой прорвалась в череп.

Когти льва рвали ее тело, девушка уже не могла держаться. И дюйм за дюймом сползала с дерева.

— Ребенок! — кричала она. — Пожалуйста, Боже, спаси моего ребенка!..

Это была очередная пустая попытка, в этом Гарри был абсолютно уверен, хотя, конечно, он бы никогда не оказался настолько глуп, чтобы заговорить об этом. Такие мысли рождали в нем чувство вины, и он осторожно поглядывал на женщину, которую полюбил.

Анна выучила английский и немного похудела за восемнадцать месяцев их знакомства, и только это он изменил бы с радостью, если бы это оказалось в его власти; но ему приходилось буквально вталкивать в нее еду. Напротив отеля «Кайзерхоф» в Виндхуке, где у Гарри был свой постоянный номер, находились немецкая кондитерская и булочная, где тоже продавали сладости. И Гарри никогда не проходил мимо, не заглянув туда и не купив коробку изумительного черного шоколада или торт с кремом — его любимым был «Блэк Форест» с вишнями. Когда он разрезал торт, всегда оставлял для нее самые жирные и сочные куски, и снова наполнял ее тарелку, не оставляя времени для протестов. Но она все равно продолжала худеть.

Они не проводили достаточно времени в номере, и Гарри это огорчало. Зато слишком много дней гонялись по бушу, как теперь. Как только Гарри удавалось добиться, чтобы Анна прибавила в весе несколько фунтов, они уже вновь тряслись по дальним тропам в открытом «фиате» или новом «форде», а когда троп не было, пересаживались на лошадей и мулов, чтобы перебраться через хребты гор, зияющие глубинами каньоны и каменистые пустыни внутренних территорий, ловя и преследуя блуждающие обрывки слухов и малейшие шансы, при этом часто получая намеренно ложную информацию.

«Сумасшедшие старики» — «Die twee ou onbeskofters» — так их прозвали повсеместно, и Гарри получал некое извращенное удовольствие от того, что ему стоило немалых трудов заслужить такое прозвище. Когда он подсчитал, во что ему на самом деле уже обошлись эти непрерывные поиски, он был крайне изумлен, но потом вдруг подумал: «А на что еще мне тратить деньги, кроме Анны?» А затем, после недолгого раздумья, решил: «И что еще у меня есть, кроме Анны?»

После этого открытия он с головой окунулся в безумие.

Конечно, иногда, просыпаясь ночами и думая обо всем трезво и рассудительно, он понимал, что его внука не существует, что вдова его сына, которую он никогда не видел, просто утонула восемнадцать месяцев назад, где-то там, в холодных зеленых водах Атлантики, унеся с собой последнюю связь с Майклом, какая у него оставалась. И тогда на него снова обрушивалась огромная печаль, грозя раздавить его, — и тогда он обнимал Анну, лежавшую рядом с ним в постели, и прижимался к ней, а она, даже во сне ощущая его тоску, сразу откликалась.

Утром он просыпался освеженным и ожившим, отбросив логику и возродив слепую веру, готовый кинуться в следующее фантастическое приключение, ожидавшее их.

Гарри заказал в Кейптауне пять тысяч листков объявлений и отправил их во все полицейские участки, почтовые отделения и на все железнодорожные станции Юго-Восточной Африки. Куда бы они с Анной ни поехали, они всегда клали на заднее сиденье «фиата» или в седельные сумки пачку таких листков и клеили их на каждую свободную стену, на каждую доску объявлений и в каждом баре, мимо которого проезжали. Они прибивали листки к стволам деревьев на пустынных перекрестках глубоко в буше, раздавали их всем уличным мальчишкам — белым, черным и коричневым, — сопровождая просьбу горстью конфет и веля отнести листки в их дома, краали или в лагеря и передать взрослым.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ пять тысяч фунтов!

За любые сведения, которые помогут спасти САНТЭН ДЕ ТИРИ-КОРТНИ, ВЫЖИВШУЮ ПРИ ГИБЕЛИ КОРАБЛЯ-ГОСПИТАЛЯ «ЗАМОК ПРОТЕЯ», самым варварским образом торпедированного НЕМЕЦКОЙ ПОДВОДНОЙ ЛОДКОЙ 28 августа 1917 года у побережья СВАКОПМУНДА.

МИССИС КОРТНИ должно было выбросить на берег, и она могла попасть в руки диких племен или остаться одна в ПУСТЫНЕ.

Любые сведения, касающиеся ее местонахождения, следует отправить по указанному ниже адресу, в отель «КАЙЗЕРХОФ» в ВИНДХУКЕ.

Полковник Г. С. КОРТНИ

Пять тысяч фунтов представляли собой целое состояние, это был заработок за двадцать лет для среднего рабочего. На такие деньги можно было купить ранчо и стада коров и овец, что обеспечило бы человека на всю оставшуюся жизнь, — так что нашлись десятки желающих получить вознаграждение или хотя бы сумму поменьше, ради чего они готовы были подольщаться к Гарри, давая смутные обещания, рассказывая фантастические истории или просто пытаясь обмануть его.

В их номере в отеле «Кайзерхоф» Гарри и Анна теряли время, выслушивая тех, кто никогда не решался уйти дальше железнодорожных линий, но желал возглавить экспедицию в пустыню, или тех, кто точно знал, где следует искать пропавшую девушку, а также тех, кто видел Сантэн и готов был за одну жалкую тысячу фунтов пойти за ней и привести в отель. Еще являлись всякие медиумы и провидцы, постоянно державшие связь с Сантэн на высшем уровне, и даже пришел некий джентльмен, предложивший продать им собственную дочь в обмен на пропавшую девушку.

Гарри вполне добродушно встречал всех. Он выслушивал их сказки, теории и прочее, садился с медиумами за стол со спиритической доской Уиджа, даже пошел с одним из них — этот провидец нанизал на шнурок несколько колец Сантэн в качестве компаса и отправился в пустыню, и Гарри пришлось пройти пять сотен миль.

Еще им представляли множество юных леди, самых разных окрасок, от блондинок до обладающих кожей цвета кофе с молоком, и каждая из них утверждала, что она и есть Сантэн де Тири-Кортни, при этом многие готовы были сделать для Гарри все, чего он только пожелает. Некоторые становились весьма шумными, когда им отказывали, и тогда Анна лично выставляла их из номера.

— Нечего и удивляться тому, что она худеет, — говорил себе Гарри.

Он наклонился к ней, чтобы погладить по бедру, когда она садилась рядом с ним в открытый «фиат». И ему на ум пришли слова старой богохульной молитвы: «Благодарим тебя, Господи, за то, что у нас есть, но дай нам еще немножко, чтобы мы были счастливы».

Он нежно усмехнулся, глядя на Анну, а вслух сказал:

— Скоро доберемся до нужного места.

А она кивнула и ответила:

— На этот раз мы ее найдем, я знаю. У меня предчувствие!

— Да, — покорно согласился Гарри. — В этот раз все будет по-другому.

Он мог с уверенностью говорить так. Ни одна из их многочисленных экспедиций не начиналась таким же мистическим образом.

Одна из их листовок, обещавших вознаграждение, вернулась к ним сложенной и запечатанной восковой печатью, с почтовым штемпелем, поставленным за четыре дня до того в Усакосе, маленькой станции на узкоколейке на полпути между Виндхуком и побережьем. Марки на пакете не оказалось, Гарри пришлось оплатить доставку, — и адрес был написан резким почерком, но явно рукой образованного человека, на хорошем немецком. Когда Гарри сломал печать и развернул листок, он нашел под текстом листовки лаконичное приглашение к встрече и нарисованную от руки карту, указывающую дорогу. Подписи не было.

Гарри немедленно телеграфировал в почтовое отделение в Усакосе, не сомневаясь в том, что столь далекая станция отнюдь не перегружена работой и что почтмейстер наверняка должен помнить каждое письмо и каждую посылку. Почтмейстер действительно помнил и пакет, и обстоятельства его появления. Его просто оставили на пороге почты ночью, и никто даже мельком не видел отправителя.

Наверное, именно на это и рассчитывал отославший приглашение, потому что оно заинтриговало и Гарри, и Анну, и они захотели отправиться на встречу. Им нужно было добраться до некоего местечка в пустынной Камас-Хотленд, в ста пятидесяти милях от Виндхука.

Им понадобилось полных три дня, чтобы добраться туда по ужасающим дорогам, но, после того как они не меньше десятка раз заблудились и ночевали прямо на жесткой земле рядом с «фиатом», они уже почти добрались до назначенного им места встречи.

Солнце сияло на безоблачном небе, ветер дул им в спину, осыпая их красной пылью, пока они тряслись на каменистой дороге. Анна как будто не замечала ни жары, ни пыли, ни всех трудностей пустыни, и Гарри, глядя на нее с безграничным восхищением, чуть не пропустил следующий крутой поворот. Колеса машины заскользили по обочине, «фиат» подпрыгнул и накренился над разверзшейся вдруг перед ними пропастью. Гарри резко вывернул руль и, когда они снова попали в колеи, остановил машину.

Они находились на краю глубокого каньона, разрезавшего плато, как удар топора. Дорога спускалась целой серией поворотов на сто восемьдесят градусов, как искалеченная змея, бьющаяся в судорогах, — а в сотнях футов внизу узкой лентой текла река, бросавшая на оранжевые скалы вокруг ослепительные отражения полуденного солнца.

— Это то самое место, — сказал Анне Гарри. — И мне оно не нравится. Если мы спустимся, то окажемся в полной власти любого бандита или убийцы.

— Минхеер, мы уже опаздываем на встречу…

— Не знаю, выберемся ли мы оттуда, и, видит Бог, никто нас здесь не найдет. Разве что наши белые косточки.

— Поехали, минхеер, поговорить мы можем и потом.

Гарри глубоко вздохнул. Иногда он замечал недостатки в союзе с такой сильной женщиной, обладавшей несгибаемой волей. Он отпустил ручной тормоз, и «фиат» начал спуск в каньон. Теперь уже повернуть назад стало невозможно.

Этот спуск оказался подобен ночному кошмару. Уклон был таким крутым, что тормозные колодки дымились, повороты получались такими резкими, а дорога была такой узкой, что Гарри и сам не понимал, как машина их одолевает.

— Да, теперь я понимаю, почему наш неведомый друг выбрал это место. Мы тут целиком в его власти.

Сорок минут спустя они добрались до дна каньона. Стены скал над ними были настолько высокими и отвесными, что скрывали солнце, но здесь царила удушающая жара. Ни единого дуновения ветерка не проникало в глубину провала, и воздух казался плотным.

По обе стороны реки лежали узкие полосы ровной земли, поросшей колючими кустами. Гарри съехал с дороги и остановил машину, они с Анной вышли на онемевших ногах и стали стряхивать с одежды красную пыль. Вода уныло журчала в каменистом ложе реки, она выглядела мутной и ядовито-желтой, как сбросы какой-нибудь химической фабрики.

— Что ж, — Гарри обвел взглядом берега реки и скалы над ними, — похоже, мы тут одни. Нашего приятеля нигде не видно.

— Подождем. — Анна опередила предложение, которое, как она знала, должно было прозвучать.

— Конечно, мевроу. — Гарри снял шляпу и вытер лицо хлопковым шарфом, который носил на шее. — Могу я предложить чашечку чая?

Анна взяла чайник и спустилась к воде. Она с подозрением попробовала воду, потом наполнила чайник. Пока она поднималась обратно, Гарри уже наладил костер из сучьев колючих кустов. Чайник закипел, и Гарри достал из багажника одеяло, а из кабины — бутылочку шнапса. Он налил в каждую из кружек по щедрой порции, добавил по полной ложке сахара, а потом залил все крепким горячим чаем. Он давно обнаружил, что шнапс, как и шоколад, весьма положительно действует на Анну, и никогда не отправлялся в экспедицию без бутылочки.

Он подумал, что, возможно, эта их поездка не будет совсем пустой тратой времени, и добавил в кружку Анны еще немного спиртного, прежде чем отнести чай к расстеленному на земле одеялу.

Но, не успев дойти до Анны, Гарри испуганно вскрикнул и уронил кружку, облив свои ботинки горячим чаем. Он замер, глядя в кусты за спиной женщины, и поднял обе руки над головой. Анна оглянулась — и тут же вскочила, выхватила из костра большую ветку и принялась размахивать ею перед собой. Гарри быстро подбежал к ней и встал поближе.

— А ну, убирайтесь! — взревела Анна. — Предупреждаю, разобью первую же голову…

Они были окружены. Банда подобралась к ним через густые кусты.

— О господи, я так и знал, что это ловушка! — пробормотал Гарри.

Возникшие рядом люди почти наверняка были самыми жуткими головорезами из всех, каких он только видел.

— У нас нет денег, нечего красть…

Сколько же их тут, в отчаянии гадал Гарри. Трое… нет, еще кто-то за тем деревом… четверо грабителей. Их явным вожаком был иссиня-черный гигант с патронташами крест-накрест на груди и винтовкой «маузер» в руке. Взъерошенная густая борода обрамляла широкое африканское лицо, как грива льва-людоеда.

Остальные тоже были вооружены; это была смешанная банда готтентотов и овамбо, одетых в странную смесь военных мундиров и гражданской одежды, все это выглядело сильно изношенным, залатанным и истрепанным, кто-то из них был босым, а на других были старые башмаки, потерявшие форму от долгих трудных переходов. Только их оружие было в полном порядке, оно блестело от смазки, с ним явно обращались любовно, как может обращаться отец со своим первенцем.

Гарри мельком подумал о револьвере, который лежал в кобуре под приборной доской «фиата», но он тут же отбросил столь безрассудную идею.

— Не причиняйте нам зла! — просил он, стоя за спиной Анны.

А потом, с чувством нереальности происходящего, Гарри обнаружил, что остался один, потому что Анна бросилась в атаку.

Размахивая горящим поленом, как викинг топором, она ринулась прямо к огромному черному вожаку.

— Убирайся, свинья! — кричала она по-фламандски. — Убирайся отсюда, сукин сын, порождение дьявола!

Захваченные врасплох бандиты очутились в настоящем аду, они пытались поднырнуть под дымящееся полено, когда оно со свистом проносилось над их головами.

— Как вы смеете, вы, вонючие отродья грязных сифилитичных шлюх…

Все еще дрожа от потрясения, Гарри уставился на нее, разрываясь между ужасом и восхищением при виде нового проявления характера его возлюбленной. Он, конечно, слышал в своей жизни немало ругательств, — например, во время восстания зулусов он водил знакомство с неким легендарным сержантом, послушать которого люди приезжали за много миль. Так вот, этот сержант по сравнению с Анной был просто проповедником из воскресной школы. Гарри мог бы брать деньги за выступления Анны. Ее красноречие могло бы сравниться лишь с ее сноровкой в обращении с поленом.

Она врезала поленом одному готтентоту между лопаток, и тот полетел в колючие кусты, его куртка задымилась, и он завизжал, как раненый бородавочник. Двое других, не желая сталкиваться с яростью Анны, прыгнули в речку и с плеском скрылись в желтой воде. Остался только огромный черный овамбо, и ему досталось все бешенство женщины. Проявив подвижность и ловкость, необычные для такого крупного мужчины, он уворачивался от летающего полена и наконец прыгнул за ствол ближайшего дерева. И умудрялся держаться за этим стволом, скрываясь от Анны, пока она наконец не остановилась, красная и задыхающаяся, и не рявкнула:

— А ну выходи, ты, желтопузое черномордое подобие бабуина с синими яйцами!

Гарри благоговейно отметил, как искусно Анна насыщает метафоры красками.

— Иди сюда, чтобы я могла тебя убить!

Овамбо благоразумно отклонил приглашение и попятился подальше.

— Нет! Нет! Мы пришли не драться с вами, мы пришли, чтобы вас забрать… — заговорил он на африкаансе.

Анна медленно опустила полено:

— Это ты написал письмо?

Овамбо отрицательно качнул головой:

— Я пришел, чтобы отвести к человеку, который его написал.

Двум своим людям овамбо приказал остаться и охранять «фиат». А потом повел Анну и Гарри по дну длинного дна каньона. Хотя вдоль реки на открытых местах шли полосы плоской почвы, здесь попадались и узкие ущелья, по которым река с ревом неслась, бурля и рождая водовороты, а тропа вдоль нее становилась обрывистой и узкой настолько, что по ней мог пройти только один человек.

Эти опасные места охранялись другими партизанами. Гарри видел лишь макушки их голов да блеск ружей за камнями и отмечал, как умно было выбрано место встречи. Никто не мог здесь пройти незамеченным. И спасти их не смогла бы целая армия. Они были абсолютно беспомощны, полностью в руках этих грубых, суровых людей. Гарри постоянно содрогался, поглядывая на стены ущелья.

— Нам чертовски повезет, если мы отсюда выберемся, — пробормотал он себе под нос, а потом сказал громко: — У меня очень болит нога. Мы разве не можем передохнуть?

Но никто даже не оглянулся на него, и он потащился дальше, стараясь держаться рядом с Анной, насколько это было возможно.

Совершенно неожиданно, когда Гарри уже впал в отчаяние, проводник овамбо повернул за огромный монолит желтого песчаника — и они очутились во временном лагере на берегу реки, под нависшим выступом скалы. Но даже в крайнем утомлении и расстройстве Гарри заметил, что позади лагеря вверх по стене каньона идет крутая узкая тропа — маршрут отступления на случай внезапной атаки.

— Они все предусмотрели…

Он коснулся руки Анны и показал на тропу, но все ее внимание уже сосредоточилось на человеке, который вышел из глубокой тьмы пещеры.

Это был молодой мужчина, вдвое моложе Гарри, но в первые же секунды их встречи он заставил Гарри почувствовать себя неполноценным и глупым. Незнакомцу и говорить ничего не было нужно. Он просто вышел на солнечный свет и теперь смотрел на Гарри с кошачьей неподвижностью; высокий и стройный, своим видом он напоминая Гарри обо всем том, чего у него не было.

Золотые волосы мужчины, спадавшие на обнаженные плечи, с серебряными прядями, но роскошные, как сырой шелк, составляли ошеломляющий контраст с его сильно загорелым лицом. Наверное, некогда оно было прекрасным, как у миловидной девушки, но вся его мягкость была сожжена в пламени жизненного горна, и на нем, как на закаленном железе, лежали следы полученных ударов.

Да, этот человек был высок ростом, но без неловкости или сутулости, и представлял собой сплошное скопище плоских твердых мускулов. На нем были только бриджи для верховой езды и сапоги, и волосы на его груди сияли, как тонкие медные проволочки. На шее у него висела золотая цепь с маленьким золотым медальоном — нечто такое, чего никогда не надел бы ни один английский джентльмен. Гарри попытался ощутить превосходство, но под этим ровным взглядом такое оказалось трудновато.

— Полковник Кортни, — заговорил мужчина.

И снова Гарри был захвачен врасплох. Несмотря на акцент, это был голос образованного и хорошо воспитанного человека, а губы мужчины, когда он говорил, теряли жесткость линии. К тому же он улыбнулся.

— Пожалуйста, не тревожьтесь. Вы ведь действительно полковник Кортни, так?

— Да. — Гарри потребовалось сделать над собой усилие, чтобы заговорить. — Я полковник Кортни… это вы прислали письмо?

Он достал из нагрудного кармана листовку и хотел ее развернуть, но руки у него дрожали так, что бумага порвалась в его пальцах.

Мужчина улыбнулся слегка насмешливо и кивнул:

— Да, это я вам послал.

— И вы знаете, где можно найти пропавшую девушку? — резко спросила Анна, делая шаг к мужчине.

— Возможно. — Он пожал плечами.

— Вы ее видели? — настаивала Анна.

— В первую очередь самое важное.

— Вы хотите денег… — Гарри произнес это слишком громко. — Ну, я с собой не привез ни единого соверена. Не сомневайтесь. И если вы хотели нас ограбить, то ничего ценного вы не найдете.

— Ох, полковник…

Золотой человек опять улыбнулся, причем такой чарующей, такой неожиданно яркой и мальчишеской улыбкой, что напряжение и враждебность Анны растаяли.

— Мой нос подсказывает мне, что это неправда… — Он театрально принюхался к воздуху. — У вас есть нечто, имеющее огромную ценность: гаванская сигара! — заявил он и снова потянул носом воздух. — Никаких сомнений, это гавана! Полковник, должен вас предупредить: я и убить могу за гаванскую сигару!

Гарри невольно отступил, прежде чем успел осознать, что это просто шутка. А потом, неловко усмехаясь, сунул руку в задний карман брюк и достал портсигар.

Золотой человек осмотрел длинную черную сигару.

— «Ромео и Джульетта»! — почтительно пробормотал он и нежно понюхал сигару. — Дуновение рая!

Он откусил кончик сигары и зажег спичку о подошву своего сапога. Прикурив, он в экстазе закрыл глаза. Открыв их снова, он отвесил Анне легкий поклон:

— Прошу прощения, мадам, но это было так давно, больше двух лет назад, когда я пробовал хорошую сигару.

— Хорошо. — Гарри осмелел. — Вам известно мое имя, вы курите мою сигару… и меньшее, что вы теперь можете сделать, это представиться.

— Простите…

Золотой человек выпрямился и щелкнул каблуками сапог на немецкий манер:

— Я Лотар де ла Рей, к вашим услугам.

— О боже… — Вновь обретенная храбрость тут же покинула Гарри. — Я о вас наслышан. За вашу голову назначена награда… вас повесят, как только поймают. Вы самый разыскиваемый преступник и самый известный человек из всех, объявленных вне закона.

— Мой дорогой полковник, я предпочитаю думать о себе как о солдате и патриоте.

— Солдаты не продолжают воевать и уничтожать чужую собственность после официальной капитуляции. Полковник Франк капитулировал уже почти четыре года назад…

— Я не признаю за полковником Франком права на капитуляцию! — пренебрежительно воскликнул Лотар. — Я солдат кайзера и имперской Германии.

— Даже Германия капитулировала три месяца назад.

— Да, — согласился Лотар. — И я с тех пор не веду военных действий.

— Но вы по-прежнему остаетесь в полевых условиях, — негодующе заметил Гарри. — Вы все так же вооружены, и…

— Все это по очень серьезной причине, которую вы только что вкратце выразили: если я сдамся, ваши люди меня повесят.

И, словно осознав под внимательным взглядом Гарри, что он обнажен до пояса, Лотар потянулся за своей курткой. Только что постиранная, она висела на ветке колючего куста у входа в пещеру. Когда Лотар надевал куртку, блеснули медные пуговицы, и глаза Гарри сузились.

— Черт побери, сэр, ваша дерзость просто нестерпима! Это же британская военная форма… вы тут носите наши мундиры! Это само по себе уже причина к тому, чтобы пристрелить вас не раздумывая!

— Вы бы предпочли, чтобы я разгуливал голышом, полковник? Для вас должно быть очевидным, что мы подчиняемся обстоятельствам. Мне совершенно не доставляет удовольствия носить британский мундир. К несчастью, выбора просто нет.

— Вы оскорбляете мундир, в котором погиб мой сын!

— Меня совсем не радует смерть вашего сына, как не радует и необходимость носить это рванье.

— Боже мой, да у вас хватает бесстыдства…

Гарри уже готов был разразиться целой речью, но Анна нетерпеливо перебила его:

— Минхеер де ла Рей, так вы видели мою девочку?

Гарри тут же умолк, а Лотар повернулся к Анне, и на его лице появилось странное выражение, похожее на сострадание.

— Я видел девушку… да, я видел юную девушку в пустыне, но не знаю, та ли она, кого вы ищете.

— Можете отвести нас к ней? — тут же спросил Гарри.

Лотар посмотрел на него, и лицо его снова стало холодным.

— Я мог бы попытаться снова найти ее на определенных условиях.

— Деньги, — невыразительно произнес Гарри.

— Почему богатые люди так одержимы своими деньгами? — Лотар затянулся сигарой и подержал во рту душистый дым. — Да, полковник, мне нужны кое-какие деньги, — кивнул он. — Но не пять тысяч фунтов. Мне понадобится тысяча, чтобы снарядить экспедицию вглубь пустыни, туда, где я в первый раз ее увидел. Нам будут нужны хорошие лошади — наши уже почти выбились из сил, — и фургоны, чтобы везти воду, и еще мне придется платить моим людям. Одна тысяча фунтов вполне покроет эти расходы.

— А что еще? — резко бросил Гарри. — Должна же быть и другая цена.

— Верно, — кивнул Лотар. — Так и есть. Я устал жить в тени виселицы.

— Вы хотите помилования за ваши преступления? — Гарри недоверчиво уставился на Лотара. — И что заставляет вас думать, будто это в моей власти?

— Вы могущественный человек, полковник. Личный друг Сматса и Луиса Боты, ваш брат — генерал, член кабинета министров в правительстве Боты…

— Я бы не стал препятствовать правосудию.

— Я сражался на честной войне, полковник. Сражался вплоть до ее горького конца, как ваши друзья Сматс и Бота на своей. Я не преступник, я не убийца. Я потерял отца, мать, жену и сына — за поражение мне пришлось уплатить большую цену. А теперь я хочу иметь право жить обычной жизнью — а вам нужна ваша девушка.

— Не могу с этим согласиться. Вы враг, — ощетинился Гарри.

— Вы найдете девушку, — мягко произнесла Анна, — и будете свободным человеком. Полковник Кортни этого добьется. Я даю вам слово.

Лотар посмотрел на нее, потом снова на Гарри и опять улыбнулся, оценив, где находится истинная власть.

— Ладно, полковник, так мы договорились?

— Откуда мне знать, кто эта девушка? Откуда мне знать, что это вдова моего сына? — Гарри продолжал неловко защищаться. — Вы согласитесь на проверку?

Лотар пожал плечами:

— Как пожелаете.

Гарри повернулся к Анне.

— Покажи ему, — предложил он. — Пусть выберет.

Они с Анной давно придумали эту проверку, чтобы отвергать разного рода мошенников, ищущих вознаграждения. Анна щелкнула застежкой объемистой сумки, которую носила на ремне через плечо, и достала толстый кожаный конверт. В нем лежала пачка фотографий размером с почтовую открытку, и она протянула их Лотару.

Он всмотрелся в верхний снимок. Это был студийный портрет юной девушки, хорошенькой девушки в бархатном платье и шляпке с перьями; темные локоны падали ей на плечи. Лотар покачал головой и переложил снимок в низ пачки. Быстро перебрав остальные фото молодых женщин, он вернул пачку Анне.

— Нет, — сказал он. — Мне жаль, что заставил вас ехать так далеко. Той девушки среди них нет. — Он через плечо оглянулся на овамбо. — Ладно, Хендрик, отведи их обратно к дороге.

— Подождите, минхеер. — Анна бросила снимки в сумку и достала другую пачку, поменьше. — Есть еще несколько.

— А вы осторожны. — Лотар понимающе улыбнулся.

— Нас слишком часто пытались обмануть… пять тысяч фунтов — огромные деньги, — пояснил Гарри.

Но Лотар уже рассматривал фото.

Первые две он отверг, а на третьей остановился:

— Это она…

Сантэн де Тири, в белом платье для конфирмации, застенчиво улыбалась ему.

— Она теперь старше, а волосы… — Лотар жестом показал густую гриву над головой. — Но эти глаза… Да, это она.

Ни Гарри, ни Анна не смогли произнести ни слова. Полтора года они трудились ради этого момента, а теперь, когда он настал, они не в силах были поверить.

— Мне надо сесть… — слабым голосом произнесла Анна.

Гарри помог ей опуститься на бревно, лежавшее у входа в пещеру. Пока он успокаивал ее, Лотар достал из-под рубашки золотой медальон и со щелчком открыл его. Он достал из него небольшую прядь темных волос и протянул Анне. Она взяла локон почти со страхом, а потом отчаянным жестом прижала его к губам. Она закрыла глаза, но из их уголков, из-под плотно сжатых век выползли две крупные слезы и медленно потекли по ее красным щекам.

— Но это же просто клочок волос. Они могут быть чьими угодно. Откуда тебе знать? — неловко спросил Гарри.

— Ох, глупый ты человек, — хрипло прошептала Анна. — Тысячи вечеров я расчесывала ее волосы. И ты думаешь, я бы не узнала их… где угодно?

— Сколько времени вам понадобится? — снова спросил Гарри.

Лотар раздраженно нахмурился.

— Ради всего святого, сколько раз повторять, что я не знаю?

Они втроем сидели у костра у входа в пещеру, под нависшим над ними каменным выступом. Говорили они уже несколько часов, и на узкой полоске неба между стенами каньона уже появились звезды.

— Я же вам объяснил, где именно видел девушку и при каких обстоятельствах. Разве вы ничего не поняли? Я что, должен начать все с самого начала?

Анна вскинула руку, успокаивая мужчин:

— Мы очень взволнованы. Мы задаем глупые вопросы. Простите нас.

— Отлично. — Лотар снова разжег окурок сигары, достав из костра тлеющую веточку. — Девушка в плену у диких сан. Это хитрое племя и жестокое, как звери. Они знали, что я иду за ними, и без труда сбили меня со следа. Они могут снова это сделать, если я когда-нибудь выйду на них. Мне нужно обыскать огромную площадь, почти что с Бельгию размером. К тому же прошло больше года с тех пор, как я видел девушку, она могла умереть от болезни, погибнуть в лапах диких зверей, или ее могли убить эти маленькие желтые обезьяны.

— Даже не говори такого, минхеер! — умоляюще воскликнула Анна.

Лотар вскинул руки.

— Я не знаю! — повторил он. — Месяцы, год? Откуда мне знать, сколько мне понадобится?

— Нам следовало бы отправиться с вами, — пробормотал Гарри. — И лучше бы нам принять участие в поисках или хотя бы узнать, где именно вы в первый раз ее увидели.

— Полковник, вы мне не доверяете. Хорошо. А я не доверяю вам. Как только девушка окажется в ваших руках, я стану вам не нужен.

Лотар вынул окурок изо рта и с сожалением осмотрел его. От сигары уже ничего не осталось. Лотар печально бросил окурок в костер.

— Нет, полковник, когда я найду девушку, мы совершим официальный обмен: мне — амнистию, вам — вашу дочь.

— Мы согласны, минхеер. — Анна коснулась локтя Гарри. — Мы доставим вам тысячу фунтов как можно скорее. А когда Сантэн окажется у вас, в безопасности, вы пришлете нам имя ее белого коня. Только она может сообщить вам его, так что мы будем знать: вы нас не обманываете. А мы подготовим документы о вашем помиловании.

Лотар через костер протянул руку Гарри:

— Полковник, вы согласны?

Гарри на мгновение заколебался, но Анна с такой силой ткнула его в ребра, что он хрюкнул и потянулся к предложенной ему руке:

— Договорились.

— Последнее одолжение, минхеер де ла Рей. Я подготовлю посылку для Сантэн. Ей понадобится хорошая одежда, женские вещи. Их доставят вам вместе с деньгами. Вы ведь передадите все это ей, когда найдете ее? — спросила Анна.

— Если я найду ее, — кивнул Лотар.

— Когда вы найдете ее, — твердо произнесла Анна.

Лотару понадобилось почти пять недель для подготовки и для того, чтобы вернуться к тому отдаленному водоему у реки Кунене, рядом с которым он потерял след.

В низинке все еще оставалась вода — казалось удивительным, как долго эта неглубокая, незатененная чаша удерживала воду даже в знойных пустынных условиях, и Лотар, как и раньше, снова подумал, нет ли здесь какого-то подземного просачивания от рек на севере. В любом случае тот факт, что вода здесь имелась, увеличивала их шансы на проникновение глубже в восточные части пустыни, в ту сторону, куда изначально вел тот давно остывший след.

Пока его люди наполняли водой те бочонки, что уже опустели, Лотар быстро прошел вокруг круглой чаши — там, как это ни казалось невероятным, след ноги девушки до сих пор сохранился в глине и выглядел точно таким же, каким он видел его в прошлый раз.

Лотар присел рядом на корточки и пальцем обвел контур маленькой, изящной ступни. Глина запеклась на солнце и стала твердой, как кирпич. И хотя вокруг все было истоптано ногами буйволов, носорогов и слонов, один-единственный отпечаток все же сохранился.

«Это знак, — сказал себе Лотар, а затем цинично усмехнулся. — Я же никогда не верил в знаки… С чего бы теперь начинать?»

Но настроение у него поднялось, и этим вечером он с оптимизмом собрал своих людей у костра.

Кроме слуг и погонщиков упряжек фургонов, с ним было четверо стрелков, способных помочь в поисках. Все четверо оставались рядом с ним еще со времен мятежа. Они сражались и истекали кровью вместе, делили бутылку спиртного или шерстяное одеяло в морозные пустынные ночи, а также последние крошки табака, оставшиеся в чьем-то кисете, и Лотар даже немного любил их, хотя и не доверял им ничуть.

Это были Темный Хендрик, или Черный Генри, — высокий иссиня-черный овамбо, — и Кляйн Бой, или Малыш — незаконнорожденный сын Лотара от женщины гереро. И еще — Варк Ян, или Свинка Джон, морщинистый желтый койсан. В нем текла смешанная кровь племен нама и бергдам и даже сколько-то крови настоящих сан, потому что его бабушка была рабыней-бушменкой, захваченной в плен в детстве во время одного из больших рейдов прошлого века, предпринятых бурами против племени сан. Наконец, с ним был Вуйл Липпи, готтентот из племени бондельсварт, с губами, похожими на только что разрезанную печень, и манерой выражаться, из-за которой его прозвали Грязными Губами.

«Моя охотничья стая», — улыбнулся Лотар, отчасти с нежностью, отчасти с отвращением глядя на них.

Воистину выражение «вне закона» подходило им как нельзя лучше. Они жили вне всех правил племен или традиций. Лотар рассматривал их лица в свете костра. «Похожи на полуприрученных волков, — подумал он. — Они легко могут развернуться и наброситься на меня при малейшем признаке слабости».

— Ладно, сыновья великой гиены, слушайте меня. Мы ищем сан, маленьких желтых убийц.

Глаза четверки сверкнули.

— Мы ищем белую девушку, которую они захватили, и любой, кто выйдет на ее след, получит сотню золотых соверенов. Мы начнем вот так…

Лотар разровнял песок между своими ногами и палкой начертил примерный план.

— Фургоны пойдут вдоль водоемов, здесь и здесь, а мы разойдемся в разные стороны, вот так и вот так. Мы сможем осмотреть пятьдесят миль территории в ширину.

Они поехали на восток, как и задумал Лотар, и уже в первые десять дней нашли след маленькой группы диких сан. Лотар собрал своих разбойников, и они двинулись вперед, туда, куда вели крошечные, почти детские отпечатки ног.

Держались они с крайней осторожностью, внимательно осматривая территорию впереди в подзорную трубу Лотара, огибая каждую подозрительную возвышенность или заросли кустов, где их могла поджидать засада. Мысль о ядовитом костяном наконечнике стрелы, вонзающемся в его тело, заставляла Лотара содрогаться каждый раз, когда он позволял себе об этом думать. Пули и штыки были оружием его народа, но грязные яды, которые варили эти пигмеи, лишали его самообладания, и он ненавидел дикарей все сильнее с каждой жаркой, мучительной милей, которую они проходили, не теряя следа.

Читая знаки, Лотар понял, что в группе, за которой они идут, восемь сан: двое взрослых мужчин и две женщины — возможно, их жены. И еще там было четверо маленьких детей, двое еще грудные, а двое достаточно взрослые, чтобы идти самостоятельно.

— Дети их задерживают, — злорадствовал Варк Ян. — Им от нас не уйти.

— Один из них мне нужен живым, — предупредил всех Лотар. — Я хочу разузнать о девушке.

Бабушка Варка Яна, рабыня, научила его языку сан настолько, что он вполне мог допросить пленного, и Варк Ян ухмыльнулся.

— Поймаем одного — и уж я заставлю его говорить, не сомневайся.

Сан охотились и собирали растения, и отряд Лотара быстро их нагонял. Между ними оставался всего час, когда сан с их звериным чутьем заметили присутствие чужаков.

Лотар нашел место, где сан осознали опасность, — точку, в которой след словно испарился.

— Они заметают следы, — прорычал он. — Рассыпайтесь, ищите! — приказал он своим людям.

— Они несут детей… — Варк Ян присел на корточки, рассматривая землю. — Дети слишком малы, чтобы самим скрывать след. Женщины их несут, но они быстро устанут под таким грузом.

Хотя след вроде бы оборвался и земля впереди выглядела нетронутой даже для опытного глаза Лотара, все же сан оставили знаки, которые сумели различить Варк Ян и Темный Хендрик. Их движение замедлилось, потому что им пришлось спешиться и всматриваться в почву, но они шли вперед, и через четыре часа Темный Хендрик кивнул и ухмыльнулся.

— Женщины быстро устают. Они оставляют более заметные следы, идут медленнее. Мы их уже нагоняем.

Далеко впереди женщины-сан, сгибаясь под весом детей, оглядывались назад и тихо скулили. Лошади преследователей уже показались по другую сторону долины, увеличенные миражом так, что казались огромными, однако даже вид погони не мог заставить женщин прибавить шагу.

— Придется мне изобразить зуйка, — решил старший из охотников сан.

Он подразумевал то, как зуйки прикидываются ранеными, чтобы отвести хищника от своего гнезда.

— Если я сумею заставить их погнаться за мной, то, может быть, уморю их лошадей жаждой, — сказал он своему клану. — А когда вы дойдете до следующего водоема, напьетесь и наберете воды в яйца…

Он протянул своей жене запечатанный сосуд, изготовленный из рога, но не произнес зловещих слов. Отравление водоема было настолько отчаянным поступком, что никому не хотелось даже говорить об этом.

— Если вы сумеете убить лошадей, окажетесь в безопасности. А я постараюсь дать вам время для этого.

Старый охотник-сан быстро подошел к каждому из детей по очереди и коснулся их век и губ, благословляя и прощаясь, а они серьезно смотрели на него. Когда он подошел к своей женщине, родившей ему двух сыновей, она тихо всхлипнула. Старик предостерег ее взглядом, отчетливо говорившим: «Не показывай страха перед детьми».

Потом, сбрасывая одежду и кожаную сумку, старик шепнул охотнику помоложе, его товарищу по тысяче охот:

— Будь отцом моим сыновьям.

Он отдал ему свою сумку и отступил назад.

— Теперь идите!

Проводив взглядом свой клан, старый сан подтянул тетиву своего маленького лука, а потом осторожно развязал шнурок на мешочке, в котором лежали наконечники стрел. Его семья уже исчезла на равнине, и старик, повернувшись спиной к ушедшим, пошел навстречу погоне.

Лотар нервничал. Хотя он знал, что добыча лишь в часе пути, они снова потеряли след и остановились, пока его люди рыскали вокруг в поисках. Они находились на открытой местности, на плоской равнине, что тянулась до самого горизонта. На равнине тут и там торчали темные группы низких кустов, и колебание жаркого воздуха заставляло их танцевать и изгибаться в объективе его подзорной трубы. Среди них просто невозможно было заметить человеческую фигуру ближе, чем за милю.

Лошади уже почти выдохлись, их необходимо было напоить как можно скорее. Еще час — и придется прекратить погоню и повернуть назад, к фургонам с водой. Лотар снова поднял трубу, но дикий вскрик заставил его вздрогнуть и оглянуться.

Темный Хендрик показывал налево. Тот охотник, что двигался на левом фланге, Вуйл Липпи, пытался сдержать свою лошадь. Та встала на дыбы и переступала задними ногами, окружая всадника облаками пыли.

Лотар слышал, что лошади могут реагировать на едкий запах диких бушменов, как на запах льва, но сомневался в этом. Однако Вуйл Липпи сейчас был беспомощен, он изо всех сил дергал поводья, его винтовка болталась у седла; пока Лотар смотрел на это, лошадь сбросила его над одним из колючих кустов и потащила за собой.

А потом, словно по волшебству, появилась другая человеческая фигура — как будто прямо из земли. Крошечный обнаженный человечек, похожий на эльфа, стоял буквально в двадцати шагах от всадника, волочившегося за лошадью. Каким бы невероятным это ни казалось, но он, видимо, скрывался за маленькой группой кустов, неспособной скрыть даже зайца.

Лотар уставился на него в беспомощном ужасе, а маленькое чучело вскинуло лук и пустило стрелу. Лотар видел ее полет — как будто пылинка пронеслась в солнечном свете, — а потом голый бушмен развернулся и побежал прочь от всадников.

Люди Лотара уже кричали и пытались вскочить в седла, но лошади словно заразились ужасом, вставали на дыбы и кружили на месте. Лотар первым вскочил в седло. Он даже не коснулся стремян, просто оперся ладонью о холку лошади и взлетел ей на спину, развернул ее и помчался вперед.

Но убегающий бушмен уже исчез среди низких кустов, искаженных солнечным светом; он мчался с невероятной скоростью. Человек, в которого он стрелял, отпустил лошадь и встал. Он стоял, широко расставив ноги, и слегка покачивался из стороны в сторону.

— Эй, ты как? — крикнул Лотар, подъезжая к нему.

И тут он увидел стрелу.

Ее древко качалось в воздухе на уровне груди Вуйла Липпи, но наконечник вонзился ему в щеку; он недоуменно таращился на Лотара. Лотар спрыгнул на землю и схватил его за плечи.

— Я покойник, — тихо произнес Липпи.

Его руки повисли вдоль боков, а Лотар схватил стрелу и попытался вытащить ее. Мышцы щеки Липпи потянулись вслед за стрелой, приобретя сходство с холмом, и он закричал, пошатнувшись. Лотар, стиснув зубы, повторил попытку, но на этот раз хрупкое тростниковое древко с тихим треском сломалось, оставив костяной наконечник в человеческой плоти, и Липпи задергался.

Лотар схватил его за грязные черные волосы и повернул голову так, чтобы увидеть рану.

— Не вертись, черт бы тебя побрал!

Из раны торчал короткий обломок. Он был покрыт черной резинистой массой.

— Сок ядовитого молочая…

Лотару уже приходилось изучать оружие сан; его отец некогда собрал немалую коллекцию племенных артефактов. И теперь Лотар узнал яд — это был концентрированный млечный сок корня одного из редких пустынных молочаев. Даже просто изучая стрелу взглядом, Лотар буквально видел, как отрава расползается под кожей, как на ней появляются темные сине-фиолетовые полосы — они расцветали, как кристалл марганцовки в воде, следуя по кровеносным сосудам…

— Сколько еще?

Страдающие глаза Липпи смотрели на Лотара в упор, умоляя дать утешающий ответ.

Сок выглядел недавно выпаренным, не утратившим силу, но Вуйл Липпи был крупным, сильным и здоровым, его тело сопротивлялось… Это могло затянуться на несколько ужасающих часов, которые показались бы вечностью.

— Можешь ты ее вырезать? — жалобно произнес Липпи.

— Она вошла глубоко, ты истечешь кровью.

— Так выжги ее!

— Тебя убьет боль.

Лотар помог Липпи сесть, и к ним подскакал Хендрик вместе с остальными.

— Двое оставайтесь с ним, присмотрите, — приказал Лотар. — Хендрик, мы с тобой — за той маленькой желтой скотиной.

Они гнали усталых лошадей и через двадцать минут увидели впереди бушмена. Он словно таял и пританцовывал в слоях жаркого воздуха, и Лотар почувствовал, как его переполняет черная ярость; такую ненависть человек может чувствовать только по отношению к тому, чего он боится в глубине души.

— Вперед! — Лотар махнул Хендрику. — Отрежешь его, если он повернет.

Они пришпорили лошадей, быстро догоняя убегающую фигурку.

— Ты мне за все заплатишь, — мрачно пообещал Лотар.

Он размотал свернутое в рулон одеяло, что было привязано к луке его седла.

Овечья шкура, которую он использовал как постель, должна была защитить его от хрупких костяных стрел. Лотар обернул ею торс, а один конец подтянул повыше, прикрывая рот и нос. Потом надвинул на лоб широкополую шляпу, оставив лишь щель для глаз.

Убегавший бушмен находился в двух сотнях ярдов впереди. Он был обнажен, при нем имелись только лук и корона крошечных стрел в кожаной повязке на голове. Его тело блестело от пота, оно было цвета яркого янтаря и на солнце казалось почти прозрачным.

Он бежал легко, как газель, его маленькие аккуратные ноги словно и не касались земли.

Раздался треск винтовочного выстрела, пуля взбила фонтан светлой пыли прямо позади бегущего бушмена, и бушмен подпрыгнул, а потом, как это ни казалось невероятным, прибавил скорость, удаляясь от двух всадников. Лотар оглянулся на Хендрика; тот скакал без поводьев, обеими руками перезаряжая «маузер».

— Не стреляй! — злобно закричал Лотар. — Он мне нужен живым!

Хендрик опустил винтовку.

Еще милю бушмен продолжал нестись все так же стремительно, но потом постепенно стал замедлять ход. И они опять догоняли его.

Лотар видел, что ноги сан начинают заплетаться от утомления, но его лошадь уже почти окончательно выдохлась. Ее морда покрылась пеной, летевшей на сапоги Лотара.

В пятидесяти ярдах впереди измученный бушмен развернулся к ним лицом, оказавшись в безвыходном положении; его грудь поднималась и опускалась, как кузнечные мехи, пот капал с короткой остроконечной бородки. Но глаза сан смотрели дико, яростно, вызывающе, когда он поднимал лук.

— А ну, давай, мелкое чудище! — закричал Лотар, стараясь добиться того, чтобы бушмен метил в него, а не в лошадь. И его уловка удалась.

Бушмен вскинул лук и пустил стрелу одним движением, и стрела пронеслась в воздухе, как луч света. Она попала бы Лотару в горло, но толстая шерсть овечьей шкуры погасила удар, и стрела отскочила, задела его сапог и упала на сухую землю.

Бушмен отчаянно пытался достать другую стрелу, когда Лотар наклонился в седле, как игрок в поло, наносящий удар справа, и взмахнул «маузером». Ствол винтовки ударил бушмена по голове сбоку, над ухом, и тот упал.

Лотар натянул поводья, останавливая лошадь, и спрыгнул на землю, но Хендрик его опередил и уже яростно замахнулся прикладом «маузера» над головой лежавшего на земле бушмена. Лотар схватил его за плечо и оттолкнул в сторону с такой силой, что Хендрик покачнулся, чуть не падая.

— Живым, я тебе сказал! — рявкнул Лотар и опустился на колени рядом с распростертым телом.

Из уха бушмена сочилась тонкая струйка крови, и Лотар, слегка обеспокоившись, прижал палец к сонной артерии на горле, но потом облегченно хмыкнул. Он поднял крошечный лук и сломал его пополам, швырнув куски в разные стороны, а потом охотничьим ножом перерезал кожаную перевязь на голове бушмена и одну за другой отломил от стрел ядовитые наконечники, обращаясь с ними с крайней осторожностью.

Переворачивая бушмена на живот, он велел Хендрику принести кожаные шнуры из его седельной сумки. Лотар тщательно связал пленника, удивляясь его безупречной мускулатуре и грациозности маленьких рук и ног. Он связал вместе запястья и локти пленника, колени и лодыжки, затягивая узлы так туго, что шнур глубоко врезался в янтарную кожу.

Потом он поднял бушмена — одной рукой, словно какую-нибудь куклу, — и бросил на свое седло. Движение заставило бушмена прийти в себя, он поднял голову и открыл глаза. Они были цвета свежего меда, а белки слегка отливали желтизной. Лотар словно заглянул в глаза леопарду, попавшему в западню, — столько в них было ярости, — и Лотар невольно отступил на шаг.

— Они просто звери, — сказал он.

Хендрик кивнул:

— Они хуже чем звери, потому что хитры и искусны, как люди, хотя и не являются людьми на самом деле.

Лотар взял поводья и повел измученного скакуна назад, туда, где они оставили раненого Вуйла Липпи.

Оставшиеся с ним уже закутали Липпи в серое шерстяное одеяло и уложили на овечью шкуру. Они явно ждали, что Лотар подойдет к нему или как-то позаботится о нем, но Лотару совсем не хотелось вмешиваться. Он прекрасно знал, что Вуйлу Липпи уже ничем не помочь, поэтому тянул время, снимая связанного бушмена с седла и бросая его на песчаную землю. Маленькое тело согнулось, словно защищаясь, а Лотар стреножил лошадь и медленно пошел к людям, собравшимся у закутанной в одеяло фигуры.

Он сразу увидел, что яд действует быстро. Половина лица Липпи гротескно распухла и покрылась яркими фиолетовыми линиями. Один глаз закрылся, его веки выглядели как перезревшие виноградины, черные и блестящие. Второй глаз был широко открыт, но его зрачок сжался в крохотную точку. Он никак не дал понять, что узнал склонившегося над ним Лотара, и, скорее всего, уже вообще ничего не видел. Дышал он с крайним трудом, борясь за каждый вздох, потому что яд уже частично парализовал легкие.

Лотар потрогал лоб Липпи; его кожа была холодной и липкой, словно у рептилии. Лотар знал, что Хендрик и остальные наблюдают за ним. Они ведь не раз видели, как он перевязывал пулевые ранения, достав предварительно пулю из тела товарища, и накладывал шины на сломанную ногу, выдергивал больной зуб и вообще демонстрировал знание мелкой хирургии. Они ждали, что теперь он тоже что-то сделает для умирающего, и их ожидания и собственная беспомощность раздражали Лотара.

Липпи вдруг испустил сдавленный крик и затрясся, как эпилептик, его открытый глаз закатился, выставив напоказ желтый, налитый кровью белок, а тело выгнулось под одеялом.

— Судороги… — сказал Лотар. — Это как после укуса мамбы. Уже недолго осталось.

Умирающий дергался, скрежеща зубами, потом распухший язык вывалился между ними. Липпи стал жевать язык, раздирая его на куски, в то время как Лотар отчаянно и тщетно пытался открыть ему рот; кровь струилась в горло готтентота и в его полупарализованные легкие, он задыхался и стонал сквозь крепко сжатые челюсти.

Его тело снова выгнулось дугой в очередной сильной судороге, под одеялом раздались взрывные звуки — измученное тело извергало из себя все лишнее. На жаре вонь фекалий ощущалась тошнотворно. Это была долгая и грязная смерть; и когда все кончилось, закаленные мужчины были потрясены и угрюмо молчали.

Они кое-как выкопали неглубокую могилу и перекатили туда труп Вуйла Липпи, все в том же грязном сером одеяле. Потом торопливо засыпали его, словно избавляясь от собственного отвращения и ужаса.

Один из них разжег небольшой костер из веток кустарника и заварил в жестяном котелке кофе. Лотар достал из седельной сумки полбутылки бренди. Передавая ее из рук в руки, они старались не смотреть туда, где лежал на песке съежившийся бушмен.

В полном молчании они выпили кофе, усевшись в круг на корточках, а потом Варк Ян, знавший язык сан, выплеснул кофейную гущу в костер и встал.

Он подошел к лежавшему на земле сан, схватил его за связанные запястья, поднял за руки и перенес к костру. Достав из костра горящую ветку, Варк Ян, все так же держа бушмена на весу, коснулся пылающей веткой конца его обнаженного пениса. Сан задохнулся и яростно завертелся, а на его гениталиях, как по волшебству, возник большой пузырь. Он походил на мягкого серебристого слизня.

Мужчины у костра засмеялись, в этом смехе слышались и их отвращение, и их ужас перед смертью от яда, и их печаль по товарищу, и их жажда мести, и садистское желание причинять боль и унижение самыми изобретательными способами.

Лотар почувствовал, как содрогается от этого смеха, как в нем самом пошатываются основы человечности и зарождается такая же звериная страстная жестокость. Предельным усилием воли он подавил этот порыв. И встал. Он знал, что ему не остановить того, что должно было произойти, как невозможно отогнать голодных львов от свежей добычи. И если бы он попытался, эти люди набросились бы на него самого.

Он отвел взгляд от лица бушмена, от этих диких испуганных глаз. Было ясно, что бушмен осознает неминуемость смерти, но даже он не догадывается, как именно она придет.

Лотар вместо этого стал смотреть на лица своих людей, и его охватила тошнота и ощущение грязи от того, что он видел. Черты этих лиц выглядели искаженными, словно он смотрел на них через плохо отполированное стекло, — они увеличились и расплылись от похоти.

Он подумал, что, после того как бушмена передадут из рук в руки и изнасилуют, как будто он женщина, тот будет рад смерти в любом ее виде.

— Ладно. — Лотар старался сохранять бесстрастное выражение лица, но его голос стал хриплым от омерзения. — Я вернусь к фургонам. Сан ваш, но я должен знать, видел ли он белую девушку или слышал ли что-то о ней. Он должен ответить на этот вопрос. И все.

Лотар ушел к своей лошади и сел в седло. Он уехал к фургонам, не оглядываясь. И только раз, уже издали, он услышал крик, полный такой ярости и боли, что у него по коже побежали мурашки… но потом все затихло и затерялось в стоне ветра пустыни.

Много позже, когда его люди приехали к фургонам, Лотар лежал под боковой полостью своего жилого фургона, читая старый томик Гёте при свете штормового фонаря; книга была грязной и истрепанной, но она поддерживала его множество раз и прежде, когда обстоятельства готовы были изменить самую суть его личности.

Смех спешившихся мужчин звучал как смех людей, сильно выпивших и наевшихся, даже пресытившихся. Темный Хендрик пошел к тому месту, где обычно спал, шатаясь, как пьяный, а его бриджи спереди были покрыты черными пятнами высохшей крови.

— Этот сан не видел белой женщины, но он слышал кое-что у костра, когда встретился в пустыне с другими сан: некую сказку о женщине и ребенке из чужой земли, где никогда не светит солнце, которые живут с двумя старыми сан.

Лотар приподнялся на локте. Он помнил двух маленьких бушменов, которых видел вместе с девушкой.

— Где? Он сказал где? — нетерпеливо спросил он.

— Какое-то место в глубине Калахари, священное для всех сан. Он показал направление…

— Где это, Хендрик, черт тебя побери! Где?

— Далеко, они пятнадцать дней шли.

— Что это за место? Как нам его найти?

— Этого, — грустно признался Хендрик, — он не сказал. Его желание выжить оказалось не таким сильным, как мы могли подумать. Он умер, так и не сказав нам.

— Завтра поворачиваем в ту сторону, — приказал Лотар.

— Но мы сегодня потеряли других сан. С отдохнувшими лошадьми мы можем нагнать их до завтрашнего заката. Там женщины…

— Нет! — рявкнул Лотар. — Мы идем к тому священному месту в пустыне!

Когда на равнине внезапно возникла большая лысая гора, Лотар сначала подумал, что это, должно быть, некая игра пустынного света.

Он не слышал ни о чем подобном ни в фольклоре, ни в устной истории пустынных племен и не думал, что нечто подобное возможно. И те немногие белые люди, которые путешествовали по этой стране, — Ливингстон и Освелл, открывшие по пути озеро Нгами, и Андерсон с Гальтоном, охотники, — никогда не упоминали о чем-либо в этом роде в своих записках.

Поэтому Лотар усомнился в том, что увидел в неверном вечернем свете, тем более что закат, яркий и театральный, был настолько затуманен пылью, что картина напоминала сценическую иллюзию.

Однако в начале следующего дня, когда он бросил жадный взгляд в ту сторону, силуэт горы оставался на месте, темный и четко обрисованный на фоне неба, уже ставшего жемчужным перед рассветом. Когда Лотар поскакал туда, гора вырастала из равнины все выше и выше, и наконец отделилась от земли и поплыла в небе, превратившись в собственное отражение в мираже.

Остановившись наконец под высокими утесами, Лотар уже не сомневался, что это и есть то священное место, о котором упомянул перед смертью сан; его уверенность возросла, когда он вскарабкался по крутому склону и нашел изумительные рисунки под навесом скального выступа.

«Это то самое место, но оно огромное… — сообразил Лотар. — Если девушка здесь, мы можем никогда ее не отыскать. Здесь так много пещер, и ущелий, и разных тайных уголков… можно искать целую вечность».

Он снова разделил своих людей и отправил их вокруг подножия горы, чтобы осмотреть нижнюю ее часть. Потом оставил фургоны в тенистой роще под надзором Темного Хендрика, которому доверял чуть больше, чем остальным, и, взяв только одну запасную лошадь, тоже отправился в объезд могучей горы.

После двух дней путешествия, во время которых Лотар делал записи и рисовал примитивную карту с помощью карманного компаса, он мог приблизительно сказать, что гора тянется примерно на тридцать миль в длину и на четыре или пять в ширину, и это сплошное образование гнейсов и напластований песчаника.

Он обогнул восточную оконечность этого монумента и пришел к выводу, что, судя по компасу, движется теперь обратно вдоль противоположной стороны горы. К фургонам. Когда какая-то особенность скал привлекала его внимание, трещина или скопление пещер, он стреноживал лошадь и лез вверх, чтобы изучить все.

Однажды Лотар обнаружил маленький источник чистой воды, выбивавшейся из-под каменной стены и собиравшейся в естественный бассейн. Он наполнил свои фляги, потом снял и постирал одежду. После чего наконец искупался, задыхаясь от наслаждения и холода, и поехал дальше освежившимся.

Он нашел и другие рисунки сан, скрытые под скальными козырьками, и восхищался точностью глаза и руки художников, изображавших силуэты антилоп и буйволов так, что даже опытный охотник не нашел бы ошибок. Но все это были древние следы, и Лотар не обнаружил признаков недавнего пребывания здесь людей.

Лес и долина под утесами кишели дичью, и Лотару не составляло труда подстрелить жирную молодую газель или антилопу — каждый день он угощался свежим мясом. На третий вечер он убил самку чернопятой антилопы и приготовил кебаб из рубца, почек и печени, нанизав все на зеленую ветку и зажарив на углях.

Запах свежего мяса привлек к его лагерю непрошеных гостей; остаток ночи Лотару пришлось провести, стоя рядом с лошадьми с винтовкой в руках, пока голодный лев рычал и подвывал в темноте, сразу за освещенным кругом. Утром Лотар изучил следы зверя и увидел, что это был взрослый самец, уже миновавший расцвет сил и сильно хромавший на поврежденную лапу.

— Опасная тварь, — пробормотал он.

Лотар понадеялся, что лев ушел. Но надежда оказалась тщетной, как он понял в тот же вечер, когда его лошади начали нервно топтаться и ржать, стоило солнцу зайти. Должно быть, лев весь день шел следом, поодаль, а с наступлением темноты осмелел и, снова приблизившись, начал рыскать вокруг костра.

— Еще одна бессонная ночь…

Лотар подбросил в огонь дров. Готовясь стоять на страже, он натянул куртку и нашел новую причину для легкого раздражения. Одной из медных пуговиц не хватало, что позволяло ночному холоду пустыни проникать под одежду.

Эта ночь была долгой и неприятной, но вскоре после полуночи льву как будто надоело его бесплодное бдение, и зверь ушел. Лотар услышал его последний рык в начале травянистой равнины в миле от себя, и после этого все затихло.

Лотар проверил лошадей, потом подошел к костру и завернулся в одеяло, полностью одетый, даже в сапогах. И через несколько минут провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся он внезапно, обнаружив, что сидит с винтовкой в руках, а в его ушах отдается гром львиного рева.

Костер догорел дотла, но верхушки деревьев уже чернели на бледном утреннем небе. Лотар отбросил одеяло и встал. Лошади тревожились, насторожив уши, и смотрели в сторону равнины, серебристая трава которой виднелась за деревьями мопане.

Лев снова взревел, и Лотар прикинул, что зверь где-то в полумиле, в той стороне, куда смотрели лошади. Этот рев отчетливо доносился до него в ночи, но неопытному уху могло показаться, что хищник находится гораздо ближе, а вот направление указать было бы невозможно, потому что звуки отдавались от горы.

Снова эта жуткая какофония наполнила лес. Лотар никогда прежде не слышал, чтобы львы вели себя подобным образом — так откровенно выражали гнев и разочарование в потоке пугающих звуков; потом он резко вскинул голову, пораженный. В промежутках между взрывами рева он отчетливо различил человеческий крик, полный беспредельного ужаса.

Лотар действовал не раздумывая. Он схватил уздечку своей любимой охотничьей лошади и вскочил на нее без седла. Ударив пятками по бокам животного, он повернул его на равнину. Он прижимался к шее лошади, когда над ним проносились низко нависавшие ветки, но, когда вырвался на открытую равнину, выпрямился и поспешно огляделся.

За несколько минут после его пробуждения свет усилился, восточный небосклон уже заливался оранжевым сиянием. Впереди, в стороне от леса, стояло одинокое дерево мопане, окруженное низким кустарником. Высоко в его ветвях что-то темнело, и какое-то движение заставляло ветки мопане раскачиваться и вздрагивать на фоне неба.

Лотар повернул лошадь в ту сторону — и тут снова взревел лев и кто-то пронзительно закричал. Лишь теперь Лотар рассмотрел, что происходит на дереве, и не мог поверить собственным глазам.

— Великий Боже! — выдохнул он в изумлении.

Он никогда прежде не слышал, чтобы львы лазали по деревьям. Но высоко на качающихся ветвях сидела огромная рыжеватая кошка, цепляясь за ствол когтями задних лап и протягивая переднюю лапу к человеку; лев вот-вот должен был дотянуться до него.

— Йе! Йе! — Лотар погнал лошадь локтями и пятками, заставляя набрать скорость.

Приблизившись к дереву, он спрыгнул на ходу, приземлившись на спину. Потом перекатился на бок, запрокинул голову и, подняв дуло винтовки, постарался как следует рассмотреть зверя высоко над собой.

Лев и его жертва представляли собой объединенный силуэт на фоне неба; выстрел снизу мог угодить как в одного, так и в другого, к тому же ветки между Лотаром и зверем могли отклонить пулю.

Лотар передвигался из стороны в сторону, пока не нашел пространство между ветвями, и тут же прижал винтовку к плечу, целясь, но все еще опасаясь выстрелить. А потом лев дотянулся до человека и начал стаскивать его с развилки ветвей — крик стал таким жалобным, таким мучительным, что Лотар уже не мог выжидать.

Он прицелился в спину льва, у начала хвоста, как можно дальше от жертвы, продолжавшей с отчаянием цепляться за одну из ветвей мопане. Лотар выстрелил — тяжелая пуля «маузера» врезалась в нижнюю часть спины льва, между задними лапами, и снизу вверх пронеслась по линии позвонков, круша и разбивая косточки, разрывая крупные нервы лап у их основания, а затем вышла в середине львиной спины.

Задние лапы льва дернулись, длинные желтые когти сами собой втянулись в кожаные подушечки, теряя сцепление с корой дерева, — парализованные, они уже не могли удерживать льва. Огромная рыжеватая кошка с ревом заскользила вниз, попутно ударяясь о нижние ветки, выгибая спину и щелкая зубами над раздробленной спиной, словно в попытке избавиться от боли.

Лев увлек за собой вниз и человека, когти передней лапы хищника все еще оставались глубоко погруженными в мягкую плоть, и хрупкое тело полетело вслед за зверем. Оба они ударились о землю с такой силой, что дрожь удара отозвалась в подошвах сапог Лотара.

Он отскочил в сторону, когда они рухнули с ветвей, но теперь бросился вперед.

Задние лапы льва распластались, как жабьи, наполовину скрыв человеческое тело. И тут лев, наполовину парализованный, приподнялся на передних лапах и пополз к Лотару; зверь разинул пасть и взревел. От него несло падалью и тухлятиной, горячая вонючая пена забрызгала лицо и обнаженные руки Лотара.

Лотар почти сунул дуло «маузера» в эту ужасную пасть и выстрелил, уже не целясь. Пуля вошла в мягкое нёбо льва, пробила заднюю часть его черепа и выбила фонтан розовой крови и мозгов. Еще около секунды зверь стоял на напряженных передних лапах — и лишь потом, шумно выдохнув, медленно завалился на бок.

Лотар бросил винтовку и, упав на колени рядом с огромной желтой тушей, еще продолжавшей дергаться, попытался добраться до человека, придавленного ею, но из-подо льва торчала только нижняя часть тела, пара худых нагих загорелых ног и узкие мальчишеские бедра, обернутые грубой парусиновой юбкой.

Лотар вскочил и, ухватившись за хвост льва, налег на неподвижного зверя всем своим весом, и постепенно безвольная лохматая туша перевернулась на спину, освободив прижатого к земле человека. Женщина, сразу увидел Лотар, наклоняясь и поднимая ее. Голова ее с густой гривой темных вьющихся волос безжизненно запрокинулась, и он подложил под ее затылок ладонь, словно держал новорожденного младенца, и всмотрелся в лицо.

Это было лицо с фотографии, лицо, которое он мельком увидел так давно, через свою подзорную трубу, лицо, которое преследовало и вело его… но в нем не было жизни.

Длинные темные ресницы были сомкнуты, в правильных чертах загорелого лица отсутствовало выражение, сильный широкий рот ослабел, мягкие губы приоткрылись, обнажив ровные белые зубы; из уголка рта вытекала тонкая струйка слюны.

— Нет! — Лотар яростно затряс головой. — Ты не можешь умереть… Нет, это невозможно после всего, что произошло! Я не…

Он умолк на полуслове. Из густой массы темных волос по широкому лбу к ее глазу поползла змейка — неторопливая красная змейка свежей крови.

Лотар сорвал с шеи хлопковый шарф и промокнул кровь, но та текла быстрее, чем он ее отирал. Лотар раздвинул локоны — и нашел рану на коже под волосами, короткий, но глубокий порез, там, где девушка ударилась головой об одну из веток мопане. Он видел сквозь разрез белую кость черепа. Лотар сдвинул края раны, наложил платок и сверху обмотал голову девушки шарфом.

Прижав голову девушки к плечу, он посадил ее. Одна ее грудь выскользнула из-под грубой меховой накидки, и Лотар испытал почти благоговейное потрясение, настолько эта грудь выглядела светлой, нежной и ранимой. Он быстро и виновато прикрыл ее и сосредоточился на левой ноге девушки.

Раны на ней выглядели ужасающе — они представляли собой параллельные следы когтей, глубоко впивавшихся в лодыжку, располосовавших ногу до пятки. Лотар снова осторожно уложил девушку и опустился у ее ног на колени; приподняв пострадавшую ногу, он с ужасом ждал фонтана артериальной крови. Но этого не случилось, видны были только темные потеки венозной крови, и Лотар вздохнул с облегчением:

— Спасибо Тебе, Господи…

Он снял с себя плотную военную куртку и уложил на нее искалеченную ногу, чтобы уберечь от грязи, потом через голову снял с себя рубашку. В последний раз он стирал ее два дня назад, в горном источнике, и она воняла старым потом.

— Ну, ничего другого нет…

Он разорвал рубашку на ленты и перевязал ногу.

Он прекрасно знал, где прячется настоящая опасность; такой хищник, как лев, нес на своих зубах и когтях массу инфекций, почти таких же смертельных, как отравленные стрелы бушменов. В особенности страшны были когти льва, которые прятались в подушечки лап. На них оставались старая кровь и сгнившее мясо, почти неизбежный источник опасных заражений и газовой гангрены.

— Нам нужно доставить вас в лагерь, Сантэн…

Лотар впервые произнес ее имя, и оно почему-то доставило ему удовольствие, сразу сменившееся страхом, когда он коснулся кожи девушки и почувствовал ее холод.

Он быстро проверил пульс и был потрясен его слабостью и нерегулярностью. Приподняв девушку за плечи, он закутал ее в свою плотную куртку, потом оглянулся, ища взглядом свою лошадь. Она ушла в дальний конец долины и паслась, опустив голову. Обнаженный до пояса, дрожа от холода, Лотар побежал за ней и привел к дереву мопане.

Но едва наклонившись, чтобы поднять бесчувственное тело женщины, он ошеломленно застыл.

Откуда-то сверху донесся звук, резанувший его по нервам и пробудивший самые древние инстинкты. Это был громкий плач испуганного младенца, и Лотар мгновенно выпрямился и посмотрел на крону дерева. На его верхних ветвях висел какой-то узел, он кружился и сильно раскачивался.

— Женщина и ребенок…

Слова умирающего бушмена вспомнились Лотару.

Он положил голову девушки на теплую тушу льва, потом подпрыгнул и ухватился за нижнюю ветку мопане. Подтянувшись, он перекинул ногу через ветку и быстро полез выше, к подвешенному там узлу. Это оказалась сумка из сыромятной кожи. Он снял ее с ветки и заглянул внутрь.

Маленькое негодующее личико нахмурилось, глядя на него, и тут же покраснело, и дитя зашлось криком от испуга.

Воспоминания о собственном сыне так внезапно и остро нахлынули на Лотара, что он поморщился и покачнулся на высокой ветке, а потом, прижав к себе брыкающегося и кричащего ребенка, улыбнулся горькой кривой улыбкой.

— Сильный голос для такого маленького мужчины, — хрипло прошептал он.

Он и не подумал, что это может быть девочка, — нет, такой негодующий гнев мог исходить только от человека мужского пола.

Куда легче было бы перенести лагерь под дерево, под которым лежала Сантэн, чем доставить в лагерь ее саму. Лотару ведь пришлось нести с собой ребенка, однако он справился со всем за двадцать минут. Ведя вьючную лошадь туда, где оставил беспомощную мать, он каждую минуту замирал от страха из-за того, что она там одна, и наконец вздохнул с облегчением, добравшись до места. Сантэн все еще оставалась без сознания, а ребенок в его руках опачкался и умирал от голода.

Лотар вытер маленькую розовую попку малыша пучком сухой травы, вспоминая, как делал то же самое для собственного сына, а потом уложил его под куртку, так, чтобы он мог дотянуться до груди матери.

Потом он поставил на маленький костер котелок и опустил в кипящую воду изогнутую иглу для мешков и моток белых хлопковых ниток из своих запасов — для стерилизации. Он хорошенько вымыл руки горячей водой с карболовым мылом в большой кружке, потом выплеснул воду, помыл и снова наполнил кружку — и начал промывать глубокие раны на ноге девушки. Вода была обжигающе горячей, но Лотар взбивал в пену карболовое мыло, набирал его на палец и хорошенько обрабатывал каждый разрез до самого дна, заливая горячей водой, а потом опять поливал горячей водой, снова и снова.

Сантэн стонала и слабо дергалась, но он удерживал ее и мрачно продолжал работу. Наконец, не удовлетворившись до конца, но понимая, что если продолжит грубое промывание, то может необратимо повредить нежные ткани, он принес из седельной сумки бутылку от виски, которую возил с собой уже четыре года. Бутылку подарил ему немецкий доктор-миссионер, лютеранин, который лечил его от ран после кампании против вторжения Сматса и Луиса Боты.

— Однажды она может спасти вам жизнь, — сказал тогда доктор.

Надпись на наклейке — «Акрифлавин», — сделанная вручную, теперь была уже почти неразличима, и Лотар с трудом вспомнил название снадобья; темная желтовато-коричневая жидкость успела испариться почти наполовину.

Он влил ее в открытые раны и осторожно втер указательным пальцем, убеждаясь, что она проникла в каждый глубокий порез. Последние капли из бутылки он использовал для раны на голове Сантэн.

После этого он выудил иглу и нитки из котелка. Уложив ногу девушки себе на колени, Лотар глубоко вздохнул.

— Слава богу, она без сознания…

И, сжимая вместе края плоти, воткнул в кожу иглу.

Ему понадобилось почти два часа, чтобы зашить всю искалеченную лодыжку, и его швы были хотя и грубыми, но надежными; конечно, это была работа скорее мастера-парусника, чем хирурга. Затем Лотар оторвал несколько полос от своей чистой рубашки, чтобы перевязать ногу; но он знал, что, несмотря на все его усилия, инфекция почти неизбежна.

Потом Лотар сосредоточился на голове девушки. Трех швов оказалось достаточно, чтобы зашить рану, а затем нервное напряжение последних часов обрушилось на него, и он ощутил себя потрясенным и изможденным.

Ему понадобилось немалое усилие, чтобы приняться за дальнейшее. Он освежевал львиную тушу и растянул сырую шкуру между двумя высокими молодыми деревцами мопане шерстью вверх. Лошади нервничали и шарахались, чуя запах льва, но он успокоил их и соорудил носилки-волокушу из прямых крепких веток, привязав их к вьючной лошади; потом осторожно поднял бесчувственное тело Сантэн, завернутое в куртку, уложил на носилки и надежно привязал к ним полосами коры мопане.

Неся заснувшего младенца в сумке и ведя в поводу вьючную лошадь со скользящими за ней носилками, он медленно направился к фургонам. Лотар рассчитал, что идти туда придется целый день, а теперь уже было далеко за полдень, но он не мог ускорить шаг, не рискуя повредить лежавшей на носилках девушке.

Незадолго до заката Шаса проснулся и завыл, как голодный волчонок. Лотар остановил лошадей и положил его к матери. Но через несколько минут Шаса уже снова разочарованно выл и брыкался под курткой, вынуждая Лотара принять трудное решение.

— Это для ребенка, а она никогда не узнает, — пробормотал наконец он.

Он приподнял полу куртки и далеко не сразу решился прикоснуться к девушке столь интимным образом.

— Простите меня, пожалуйста! — сказал он ничего не сознающей Сантэн.

И взял в ладонь ее грудь. Вес, тепло и ощущение бархатной кожи ударили по его мужским чувствам, но Лотар постарался не обращать на это внимания. Он сжимал и мял грудь, а Шаса отчаянно вертелся и чмокал губами рядом с его рукой; наконец Лотар качнулся назад на пятках и снова укрыл Сантэн курткой.

— Ну и что нам теперь делать, парень? У твоей мамы пропало молоко. — Он поднял Шасу. — Нет, не пытайся сосать мой палец, приятель, боюсь, ничего из него не высосать. Придется нам остановиться здесь, пока я сбегаю за покупками.

Он наломал веток колючего кустарника и выложил их кольцом, чтобы отпугнуть гиен и других хищников, а в центре разжег большой костер.

— Тебе придется пойти со мной, — сообщил он шумному младенцу.

И, повесив сумку с ребенком на плечо, отправился на поиски на охотничьей лошади.

Он быстро нашел стадо зебр, за ближайшими камнями. Прячась за лошадью, он легко подошел к ним на расстояние выстрела и выбрал самку с маленьким жеребенком. Он выстрелил ей точно в голову, и та сразу упала. Когда Лотар подошел к зебре, жеребенок отбежал на несколько ярдов, но тут же повернул обратно.

— Прости, дружок, — сказал ему Лотар.

У сироты не было шансов выжить, так что пуля в голову стала просто актом быстрого милосердия.

Лотар опустился на колени рядом с убитой кобылой и раздвинул ее ноги, открывая набухшие черные соски. Он сумел нацедить половину фляжки теплого молока. Оно было жирным и сразу покрывалось густыми желтыми сливками. Лотар наполовину разбавил его теплой водой и опустил в смесь свернутый хлопковый лоскут, оторванный от рубашки.

Шаса негодовал, брыкался и отворачивался, но Лотар настаивал:

— Извини, ничего другого в меню нет.

Шаса вдруг сообразил, в чем дело. Молоко стекало по его подбородку, но часть попадала и в горло, и малыш нетерпеливо визжал каждый раз, когда Лотар отбирал у него тряпичную соску, чтобы снова обмакнуть ее в молоко.

Эту ночь Лотар спал, прижимая к груди Шасу, и проснулся перед рассветом, когда ребенок потребовал подать ему завтрак. Молоко зебры еще оставалось. К тому времени, когда Лотар накормил мальчика, а потом помыл его теплой водой, солнце уже взошло. Когда Лотар наконец опустил малыша на траву, тот устремился на четвереньках к лошадям, восторженно визжа.

В груди у Лотара возникло особое чувство, какого он не испытывал со времени смерти своего сына; он посадил малыша на спину лошади. Шаса болтал ногами и заходился смехом, а охотничья лошадь пятилась и принюхивалась к нему, насторожив уши.

— Ты станешь наездником еще до того, как научишься ходить! — смеялся Лотар.

Но когда он подошел к носилкам и попытался осторожно разбудить девушку, его опасения усилились. Она все еще была без сознания, хотя стонала и поворачивала голову из стороны в сторону, когда Лотар касался ее ноги. Нога распухла и посинела, свернувшаяся кровь чернела на швах.

— Боже мой, что же делать?.. — прошептал Лотар.

Но когда он осмотрел бедро в поисках признаков гангрены, он ничего не увидел.

Однако было и другое неприятное открытие: Сантэн нуждалась в таком же уходе, как ее сын.

Лотар быстро раздел ее. Брезентовая юбка и накидка были ее единственной одеждой, и Лотар изо всех сил старался сохранять медицинское бесстрастие, глядя на нее.

Конечно, ему это не удавалось. До этого времени представления Лотара о женской красоте основывались на безмятежном и светловолосом рубенсовском обаянии его матери, а потом его жены Амелии. А теперь он вдруг понял, что его стандарты обрушились. Эта женщина была худощавой, как гончая, с плоским животом, на котором он отчетливо видел выделявшиеся под кожей мускулы. А сама эта кожа, даже в тех местах, которые не тронуло солнце, имела скорее сливочный оттенок, нежели цвет чистого молока. А волоски на теле были не светлыми и тонкими, а плотными, темными и вьющимися. Ноги и руки девушки были длинными и гибкими, без намека на подушечки и ямочки у колен и локтей. И она была буквально твердой, пальцы Лотара не погружались в ее плоть, как с другими женщинами, которых он знал, а когда солнце упало на загорелые части этого тела, они приобрели оттенок слегка маслянистого тикового дерева.

Лотар старался не сосредотачиваться на всем этом, когда осторожно переворачивал ее на живот, но когда он увидел ее ягодицы, круглые, твердые и белые, как пара безупречных страусиных яиц, что-то сжалось у него в животе, а руки дрожали, когда он закончил мыть ее.

Лотар не испытывал никакого отвращения, выполняя эту работу, которая являлась настолько же естественной, как и уход за ребенком; потом он снова закутал ее в куртку и, присев рядом на корточки, внимательно всмотрелся в лицо.

И снова он понял, что эти черты совершенно не совпадают с его прежними представлениями о женской красоте. Облако густых и темных кудрявых волос выглядело почти африканским, черные брови слишком резко выделялись на коже, подбородок был слишком выступающим вперед и упрямым, и общее выражение казалось чересчур самоуверенным, не идущим в сравнение с мягкостью других женщин. Даже сейчас, когда Сантэн была совершенно расслаблена, Лотар читал на ее лице следы огромных страданий и трудностей, возможно таких же огромных, как его собственные, а когда он коснулся гладкой загорелой щеки, он ощутил почти фаталистическую тягу к ней, как и в тот момент, когда впервые увидел ее много месяцев назад. В раздражении он резко встряхнул головой, удивляясь собственной глупой сентиментальности:

— Я ничего не знаю о тебе, а ты — обо мне…

Лотар оглянулся — и с испугом обнаружил, что ребенок уполз прямо под копыта лошади. Малыш, радостно хихикая, хватал ее за раздувающиеся ноздри, когда та тянула голову вниз, обнюхивая его.

Ведя за собой вьючную лошадь и неся младенца, Лотар тем же днем добрался до фургонов.

Темный Хендрик и слуги выбежали ему навстречу, сгорая от любопытства, и Лотар тут же приказал:

— Нужно сделать для женщины отдельное жилье, рядом с моим. Крышу из листьев, — для прохлады, и завесить все брезентом, который можно было бы поднять, чтобы продувало, — и все это сделать к вечеру!

Он перенес Сантэн на свою койку и снова помыл, прежде чем надеть на нее одну из тех длинных ночных сорочек, что передала ему Анна Сток.

Она так и не пришла в сознание, хотя однажды открыла глаза. Взгляд был рассеянным и сонным, и девушка что-то пробормотала по-французски, чего Лотан не мог понять.

Он сказал ей:

— Вы в безопасности. Вы с друзьями.

Зрачки ее глаз реагировали на свет, и Лотар знал, что это ободряющий знак, однако веки снова закрылись — и она погрузилась то ли в беспамятство, то ли в сон, и Лотар постарался не тревожить ее.

Благодаря своему медицинскому набору он смог заняться ее ранами, щедро смазав их мазью, своим любимым лекарственным средством, доставшимся в наследство от матери. И снова все забинтовал.

К этому времени дитя опять проголодалось и шумно дало это понять. У Лотара среди скота имелась молочная коза, и он снова держал Шасу на коленях и поил его козьим молоком. Потом он попытался заставить Сантэн проглотить немного теплого супа, но она слабо отбивалась и чуть не захлебнулась. Поэтому Лотар перенес ее в хижину, которую уже соорудили его слуги, и положил на койку из переплетенных полос сыромятной кожи, с овечьей шкурой вместо матраса. Ребенка он положил рядом с ней, а ночью просыпался не раз и не два, чтобы проверить их.

Уже перед рассветом он наконец заснул, но лишь для того, чтобы его почти сразу разбудили.

— В чем дело?

Он инстинктивно потянулся к лежавшей рядом винтовке.

— Идем скорей! — хрипло зашептал ему на ухо Темный Хендрик. — Скотина взволновалась. Я подумал, там может быть лев…

— Ну и что? — раздраженно спросил Лотар. — Пойди и пристрели его.

— Но там не лев… кое-что похуже! Там дикие сан. Они всю ночь ползают вокруг лагеря. Думаю, им нужна скотина.

Лотар вскочил с койки и схватил сапоги.

— Варк Ян и Кляйн Бой вернулись уже?

Лучше было бы иметь побольше людей.

— Пока нет, — качнул головой Хендрик.

— Ладно, поохотимся одни. Седлай лошадей. Не следует давать преимущество этим мелким желтым дьяволам.

Встав, он проверил заряд «маузера», потом схватил овечью шкуру со своей койки и вышел наружу. И поспешил туда, где Темный Хендрик уже держал лошадей.

О’ва не мог заставить себя подойти к лагерю чужаков ближе, чем на две сотни шагов. Даже с такого расстояния непонятные звуки и запахи, доносившиеся до него, смущали бушмена. Звон топора по дереву, грохот ведер, блеяние козы заставляли его вздрагивать; запах парафина и мыла, кофе и шерстяной одежды тревожили, а голоса людей, говоривших с незнакомыми интонациями и странным присвистом, пугали, как шипение змеи.

Он лежал на земле, и его сердце отчаянно колотилось, когда он шептал Ха’ани:

— Хорошее Дитя наконец со своим племенем. Для нас она потеряна, старая бабушка. Это какая-то болезнь в голове заставляет тебя гнаться за ней. Мы оба хорошо знаем, что другие просто убьют нас, если заметят, что мы здесь.

— Хорошее Дитя ранена. Ты же почитал следы под тем мопане, где лежит ободранный лев, — зашептала в ответ Ха’ани. — Ты же видел кровь на земле.

— Она со своим племенем, — упрямо повторил О’ва. — Они позаботятся о ней. Мы ей больше не нужны. Она ушла ночью и бросила нас, даже не попрощавшись.

— Старый дед, я понимаю, ты говоришь правду, но разве я смогу снова улыбаться, если знаю, как тяжело она ранена? Как я смогу снова спать, если никогда больше не увижу Шасу у ее груди?

— Ты рискуешь нашими жизнями из-за того, кто ушел. Они для нас все равно что мертвы, оставь их в покое.

— Я рискую своей жизнью, мой муж, потому что в ней больше нет для меня смысла, если я не узнаю, что Хорошее Дитя, дочь моего сердца, если не моей утробы, жива и будет жить. Я рискую своей жизнью ради того, чтобы еще раз прикоснуться к Шасе. Я не прошу тебя идти со мной.

Ха’ани встала и, прежде чем старик успел возразить, выскользнула из тени, направляясь к слабому свету костра за деревьями. О’ва поднялся на колени, но храбрость покинула его, и он лег, закрывая голову руками.

— Ох, глупая старая женщина! — жалобно причитал он. — Разве ты не знаешь, что без тебя мое сердце — пустыня? Когда они убьют тебя, я умру сотней твоих смертей!

Ха’ани кралась к лагерю, кружа с подветренной стороны, наблюдая за дымком костра, потому что знала: если лошади и скот почуют ее, то начнут волноваться и шуметь и насторожат людей в лагере. Каждые несколько шагов она припадала к земле и прислушивалась всем своим существом, вглядываясь в тени вокруг фургонов и примитивные хижины лагеря, наблюдая за высокими, очень черными людьми, одетыми в чужеземную одежду и увешанными блестящим железным оружием.

Все они спали, она различала их очертания вокруг костра, чуяла вонь их тел, и этот запах заставлял ее дрожать от страха. Она заставила себя встать и пойти вперед, скрываясь за одним из фургонов, пока наконец не съежилась рядом с высокими задними колесами одной из повозок.

Ха’ани была уверена, что Хорошее Дитя находится в одной из хижин, но если бы бушменка выбрала не ту, что надо, это могло стать катастрофой. Она решилась подобраться к ближайшей хижине и на четвереньках подползла ко входу. Ее глаза хорошо видели в полутьме, почти как кошачьи, но все, что она смогла рассмотреть, так это нечто темное и неопределенное в дальней стороне хижины; это мог быть человек, но как удостовериться?

Темная масса пошевелилась, потом кашлянула и всхрапнула.

«Мужчина!»

Сердце Ха’ани билось так громко, что она была уверена: мужчина услышит стук и проснется. Она отползла назад и направилась ко второй хижине.

Там тоже кто-то спал. Ха’ани осторожно поползла к фигуре, а потом, когда до нее оставалось совсем немного, ее ноздри расширились. Она узнала молочный запах Шасы и аромат кожи Хорошего Дитя, казавшийся старой женщине сладким, как дикая дыня.

Она встала на колени у койки, и Шаса, почувствовав ее присутствие, тихонько заныл. Ха’ани коснулась его лба, а потом сунула кончик пальца в рот малышу. Она хорошо его выучила; все дети бушменов умели умолкать при таком предупреждении ради безопасности клана, которая могла зависеть от их молчания. Шаса расслабился от знакомого прикосновения и запаха старой женщины.

Ха’ани потрогала лицо Хорошего Дитя. Жар щеки сказал ей, что у девушки легкая лихорадка, и бушменка наклонилась к ней и принюхалась к дыханию. Оно было кислым от боли и страдания, однако не содержало грубой беспощадной вони опасной инфекции. Ха’ани хотелось иметь возможность осмотреть и смазать ее раны, но она понимала, что это неосуществимо.

Поэтому она просто прижалась губами к уху девушки и зашептала:

— Сердце мое, моя маленькая птичка, я прошу всех духов нашего клана защитить тебя. Твой старый дед и я будем танцевать для тебя, чтобы наполнить тебя силой и исцелить.

Голос старой женщины проник в некие глубины разума лежавшей без сознания девушки. И в ее голове родились образы.

— Старая бабушка… — пробормотала она и сонно улыбнулась. — Старая бабушка…

— Я с тобой, — ответила Ха’ани. — Я буду с тобой всегда, и всегда…

Это было все, что она сумела сказать, потому что не могла рисковать: рыдания сжимали ей горло, готовые вырваться наружу.

Она еще раз коснулась ребенка и матери, дотронувшись до губ и глаз, а потом встала и быстро вышла из хижины.

Слезы ослепили ее, горе приглушило все чувства, и она прошла слишком близко от фургонов, ограждавших лагерь, с той стороны, где стояли лошади.

Одна из лошадей зафыркала и принялась бить копытом, вскидывая голову при резком незнакомом запахе. Когда Ха’ани уже исчезла в ночи, один из мужчин, лежавших возле костра, сел и отбросил одеяло, чтобы пойти к встревоженным лошадям. Но на полпути он остановился и наклонился над крохотными следами ног в пыли.

Ха’ани и самой казалось странным, насколько усталой она чувствовала себя теперь, когда они с О’вой возвращались вдоль подножия горы к тайной долине.

Пока они шли по следу Хорошего Дитя и Шасы, ей казалось, что она может бежать вечно, как будто к ней вернулась молодость, напитавшая ее неисчерпаемой энергией и силой; она думала только о тех двоих, которых бесконечно любила, так же как любила своего очень старого мужа. Но вот теперь, когда бушменка навсегда повернулась к ним спиной, она вдруг ощутила всю тяжесть своего возраста, который так давил на нее, что ее обычная легкая, летящая походка превратилась в тяжелую поступь, и от усталости болели ноги и спина.

Шедший впереди О’ва двигался так же медленно, Ха’ани чувствовала, каких усилий стоил ему каждый шаг. За то время, которое понадобилось солнцу, чтобы подняться на ладонь над горизонтом, оба они утратили силу и цель, что заставляли их выживать в их суровом мире. Оба они снова страдали от ужасной утраты, но на этот раз у них не осталось силы воли, чтобы подняться после нее.

О’ва впереди остановился и тяжело опустился на корточки. Ха’ани за всю их долгую жизнь ни разу не видела его таким разбитым, а когда она опустилась рядом с ним, он медленно повернул к ней голову.

— Старая бабушка, я устал, — прошептал он. — Мне бы хотелось надолго заснуть. От солнца у меня болят глаза.

И он поднял руку, чтобы заслонить их ладонью.

— Это была долгая и трудная дорога, старый дед, но мы примирились с духами нашего клана, а Хорошее Дитя в безопасности со своим народом. Мы теперь можем немного отдохнуть.

Она вдруг ощутила, как горе поднялось к самому ее горлу, она задохнулась от него, но слез не было. Казалось, вся влага уже испарилась из ее сморщенного старого тела. Да, у нее не было слез, но потребность заплакать вонзилась в ее грудь, как стрела, и старая бушменка принялась раскачиваться на пятках и тихо гудеть глубиной горла, пытаясь ослабить боль, а потому и не услышала стука лошадиных копыт.

Это О’ва уронил руку от глаз и вскинул голову, ощутив дрожь в спокойном утреннем воздухе, и, когда Ха’ани увидела внезапный испуг в его глазах, она прислушалась — и тоже услышала.

— Нас заметили, — сказал О’ва.

На мгновение Ха’ани почувствовала такое утомление, что ей не хотелось даже бежать и прятаться.

— Они уже близко…

Такое же нежелание она увидела в глазах мужа, и это подстегнуло старую женщину.

Она рывком подняла его на ноги:

— На открытом месте они легко нас догонят, легче, чем гепард настигает хромую газель.

Она повернулась и посмотрела на гору.

Они стояли у подножия щебнистого склона, на котором кое-где росли кусты.

— Если, — прошептала Ха’ани, — мы доберемся до вершины, никакая лошадь не сможет погнаться за нами.

— Слишком высоко, слишком круто, — возразил О’ва.

— С той стороны.

Костлявым пальцем Ха’ани показала на едва заметную тропу, что зигзагом поднималась по широкому каменистому боку горы.

— Смотри, старый дед, смотри, духи горы показывают нам дорогу.

— Это горные антилопы… — пробормотал О’ва.

Две маленькие антилопы, встревоженные появлением всадников в лесу под горой, легко скакали по почти неразличимой тропе.

— Это не горные духи, — повторил О’ва, наблюдая за гибкими коричневыми животными, взлетавшими по склону почти вертикально.

— Говорю тебе, это духи в виде антилоп! — Ха’ани потащила мужа к склону. — Говорю тебе, они показывают нам способ скрыться от врагов! Скорей, глупый старый спорщик, больше все равно идти некуда.

Она взяла мужа за руку, и они вместе начали перепрыгивать с камня на камень, карабкаясь вверх по склону с легкой неловкостью пары старых бабуинов.

Однако еще до того, как они очутились у подножия вертикальной стены, О’ва выдернул руку из ладони жены и, задыхаясь от боли, остановился.

— Моя грудь… — вскрикнул он, пошатываясь. — В моей груди какой-то зверь грызет мою плоть, я чувствую его зубы…

И он тяжело упал между двумя большими камнями.

— Мы не можем останавливаться, — умоляла его Ха’ани, наклоняясь к нему. — Мы должны идти!

Она попыталась поднять его.

— Мне так больно… — прохрипел старый бушмен. — Я чувствую его зубы, они разрывают мое сердце…

Приложив все силы, Ха’ани все же усадила его, и в этот момент у начала каменистой осыпи раздался далекий крик.

— Они нас увидели, — сказала Ха’ани, посмотрев вниз, на двух всадников, выехавших из леса. — Они гонятся за нами.

Она видела, как люди спешились, стреножили лошадей и поспешили к склону. Один из них был черным, а голова второго сияла, как солнечный свет в спокойной воде; оба преследователя подошли к осыпи и снова закричали, злобно и торжествующе, как лают охотничьи псы, уловив след зверя.

Этот звук заставил О’ву очнуться, и он при помощи Ха’ани с трудом поднялся на ноги, хватаясь за грудь. У него посинели губы, взгляд был как у раненой газели; эти глаза испугали бушменку не меньше, чем крики мужчин внизу.

— Мы должны идти!

Наполовину неся, наполовину таща мужа за собой, она направилась к каменной стене.

— Я не могу… — Голос О’вы стал таким тихим, что Ха’ани пришлось приблизить ухо к его губам. — Я не могу туда подняться.

— Ты можешь, — упорно заявила она. — Я тебя поведу, ставь ноги туда, куда я ставлю свои.

Она пошла вверх по крутой скальной тропинке по следам, оставленным острыми копытцами горной антилопы; за ней неуверенно двигался старый бушмен.

Поднявшись на сотню футов, они нашли каменный выступ, скрывший их от погони внизу. Оба бушмена вползли на него, цепляясь ногтями за царапающую поверхность камней, и вид обрыва внизу как будто придал О’ве сил. Он полез вверх более решительно. В какой-то момент старик замешкался и покачнулся назад, но Ха’ани успела поймать его за руку и поддерживала, пока у него не прошел приступ головокружения.

— Иди за мной, — сказала она. — Не смотри вниз, старый дед. Смотри на мои пятки и иди за мной.

Они продвигались дальше, все выше и выше, и, хотя под ними открылась вся долина, охотников не было видно за широким скальным выступом.

— Еще совсем немножко, — сказала она наконец. — Смотри, вот уже и гребень, еще чуть-чуть — и мы скроемся. Дай руку…

Она потянулась к мужу, чтобы помочь ему преодолеть опасное место, где под ними открывалась щель в скале, и им нужно было перешагнуть через пустоту.

Ха’ани посмотрела в пропасть между своими ногами и снова увидела охотников; они казались крошечными с такого расстояния и искаженными из-за того, что она смотрела на них сверху. Эти двое все еще стояли у основания стены, прямо под ней, и смотрели вверх. Лицо белого человека светилось, как облако, оно было до странности светлым — и при этом невероятно злобным, подумала Ха’ани. Он поднял руки и направил на нее длинный посох, который нес с собой. Ха’ани никогда прежде не видела винтовок, поэтому не сделала попытки спрятаться, а просто смотрела вниз, на мужчину. Она знала, что даже самый мощный лук не может пустить стрелу на такое расстояние, и, ничего не боясь, наклонилась с узкого выступа, чтобы лучше рассмотреть врага. Она видела, как дернулись вытянутые руки белого человека, как маленькое перышко белого дыма выскочило из конца его посоха.

Она даже не слышала выстрела, потому что пуля долетела раньше звука. Это была винтовочная пуля с мягким свинцовым наконечником, она вошла спереди в живот старой бушменки и наискось пронеслась вверх сквозь тело, разрывая кишечник и желудок, а потом легкие, и вышла из затылка на несколько дюймов сбоку от позвоночника. Сила удара отбросила Ха’ани назад к каменной стене, а потом ее безжизненное тело отскочило от нее и упало через край узкой пропасти.

О’ва закричал и потянулся за ней. Он успел коснуться ее кончиками пальцев перед тем, как она исчезла, и он качнулся к краю обрыва.

— Моя жизнь! — застонал старый бушмен. — Мое маленькое сердце!

Боль и горе оказались слишком сильны, чтобы их вынести. О’ва позволил своему телу качнуться сильнее и, теряя равновесие, тихо вскрикнул:

— Я иду с тобой, старая бабушка, до самого конца нашей дороги…

Не сопротивляясь более, он упал в пропасть — воздушный поток хлестнул его, но бушмен больше ни издал ни единого звука.

Лотару де ла Рею пришлось вскарабкаться вверх на двадцать футов, чтобы очутиться там, где застряло в скальной щели тело одного из бушменов.

Он увидел, что это труп старого мужчины, сморщенный и худой, как скелет, разбившийся при падении так, что кожа и плоть лопнули, а череп обнажился. Крови было очень мало, как будто солнце и ветер иссушили крошечное тело еще при жизни.

На узкой, почти детской талии был повязан кожаный пояс, державший коротенькую набедренную повязку, тоже из сыромятной кожи, а еще на поясе висел на шнурке складной нож. Это был военно-морской нож, с костяной рукояткой, такие имели британские моряки, и Лотар никак не ожидал найти подобную вещь на трупе какого-то бушмена посреди пустыни Калахари. Он развязал шнурок и спрятал нож в карман. Больше ничего ценного или интересного на теле не оказалось, и, само собой, Лотар не стал бы утруждаться и хоронить его. Он оставил старика в щели между камнями и спустился туда, где его ждал Темный Хендрик.

— Что ты нашел? — тут же спросил Хендрик.

— Просто старика, но у него было вот это.

Лотар показал нож, и Темный Хендрик кивнул, не проявив особого интереса.

— Ну да. Они ведь жуткие воры, как мартышки. Потому и подбирались к нашему лагерю. Второй вон там, в тех кустах. Но туда опасно лезть. Пусть так и лежит.

— Тогда подожди здесь, — сказал ему Лотар и, подойдя к краю глубокой расщелины, заглянул в нее.

Дно маленького ущелья густо заросло колючими кустами, и спускаться туда действительно было опасно, но Лотара охватило нечто вроде извращенного каприза, желание поступить вопреки совету Темного Хендрика.

Ему понадобилось двадцать минут, чтобы спуститься на дно расщелины, и еще примерно столько же, чтобы найти труп подстреленного им бушмена. Это было похоже на поиски убитого фазана в плотных зарослях, только без хорошей собаки, которая могла бы его почуять, и в итоге только гудение больших синих мух привело Лотара к руке, торчавшей из кустов розовой ладонью вверх.

Он вытащил труп из колючек и только тогда понял, что это женщина, древняя ведьма с невероятно морщинистой кожей и сухими грудями, болтавшимися, как пустые кисеты.

Лотар довольно хмыкнул, когда увидел пулевое отверстие именно там, куда он метил. Выстрел был сложным, учитывая расстояние и отклонение. Но он тут же перенес внимание с пули на необычное украшение на шее старухи.

Лотар никогда не видел ничего подобного во всей Южной Африке, хотя в коллекции его отца имелись ожерелья масаи с востока континента, немного похожие на это. Однако масаи делали свои украшения из бусин, привезенных торговцами, в то время как этот широкий воротник на старой бушменке был собран из разноцветных камешков, и собран удивительно эстетично. При этом ожерелье представляло собой нечто вроде нагрудной брони, крепкой и декоративной.

Лотар понял, что эта вещица из-за своей редкости представляет немалую ценность, поэтому перевернул старуху, чтобы развязать шнурок ожерелья. Шнурок и несколько камней были залиты кровью из раны, но Лотар аккуратно стер ее.

Многие камни имели естественную кристаллическую форму, а другие были обкатаны и отполированы водой. Видимо, старая бушменка набрала их на каменистых берегах пересохшей реки. Лотар повернул их к свету и улыбнулся от удовольствия, когда они сверкнули, отражая солнечные лучи. Он завернул ожерелье в свой шейный платок и осторожно спрятал в нагрудный карман.

Еще один взгляд на мертвую бушменку убедил его в том, что больше здесь нет ничего интересного, и Лотар оставил ее лежать лицом вниз, а сам начал трудный подъем по скале туда, где его ждал Темный Хендрик.

* * *

Сантэн понемногу начала ощущать матерчатую ткань, укрывавшую ее тело, которая была настолько незнакомой, что почти вернула ей сознание. Сантэн подумала, что лежит на чем-то мягком, но она знала, что это невозможно, как и свет, сочащийся сквозь зеленую ткань. Однако она ощущала слишком сильную усталость, чтобы размышлять о таких вещах, а когда попыталась удержать глаза открытыми, те закрывались, несмотря на все ее усилия. И только тогда Сантэн поняла, насколько она слаба. Из нее словно вынули все внутренности, и она превратилась в пустую скорлупу сваренного всмятку яйца, хрупкую и беззащитную. От этой мысли Сантэн захотелось улыбнуться, но даже это усилие оказалось слишком большим, и она опять погрузилась в мягкую тьму.

Когда она очнулась в следующий раз, она услышала, как кто-то тихо напевает. Сантэн лежала с закрытыми глазами, и постепенно до нее доходило, что она понимает слова. Это была любовная песня, тоска по девушке, которую певец знал некогда, до войны.

Голос был мужским, и Сантэн подумала, что это один из самых волнующих голосов, какие ей когда-либо приходилось слышать. Девушке не хотелось, чтобы песня кончалась, но та внезапно оборвалась, и мужчина засмеялся.

— Значит, тебе нравится твое занятие? — спросил он на африкаансе.

Какое-то дитя ответило: «Ага!» — да так громко и отчетливо, что глаза Сантэн мгновенно распахнулись.

Это был голос Шасы; воспоминания о чудовищной ночи со львом на дереве мопане тут же нахлынули на нее, и ей снова захотелось закричать: «Мое дитя, спасите мое дитя!»

Она повернула голову из стороны в сторону и увидела, что она одна, в хижине с крышей из листьев и пологами из зеленой ткани по бокам. Она лежала на походной койке, одетая в длинную ночную рубашку…

— Шаса! — позвала Сантэн и попыталась сесть.

Но ей удалось лишь судорожно дернуться, а ее голос был хриплым тихим шепотом.

— Шаса! — На этот раз она собрала все свои силы. — Шаса!

Но получился лишь хрип.

Однако снаружи кто-то изумленно вскрикнул, Сантэн услышала грохот опрокинутого табурета. В хижине потемнело, когда кто-то перешагнул порог, откинув входное полотнище, и она повернула в ту сторону голову.

Там стоял мужчина. У бедра он держал Шасу.

Мужчина был высок, с широкими плечами, но свет падал ему в спину, и Сантэн не могла рассмотреть его лицо.

— Значит, спящая принцесса проснулась… — Ох, этот низкий, волнующий голос… — Наконец-то, наконец!

Неся ее сына, мужчина подошел к койке и склонился над Сантэн.

— Мы уже тревожились, — мягко произнес он.

И Сантэн заглянула в лицо самого прекрасного из всех людей, каких она только видела, золотого человека, с золотыми волосами и желтыми глазами леопарда на загорелом золотом лице.

Шаса у его бедра извивался и тянулся к ней:

— Мама!

— Мое дитя!..

Сантэн подняла руку, и незнакомец положил мальчика на койку рядом с ней.

Потом он приподнял Сантэн за плечи и усадил, подложив ей под спину валик. Руки у него были загорелыми и сильными, а пальцы — длинными и красивыми, как у пианиста.

— Кто вы такой?

Сантэн шептала хрипло, с трудом, под ее глазами залегли густые тени, похожие на свежие синяки.

— Меня зовут Лотар де ла Рей, — ответил мужчина.

А Шаса стиснул кулачки и колотил по плечу матери, выражая всеобъемлющую любовь.

— Полегче! — придержал его Лотар, поймав за запястья. — Твоя мама не готова к такой бурной любви, пока что не готова.

Сантэн увидела, как смягчилось лицо Лотара при взгляде на ребенка.

— Что со мной случилось? — спросила она. — Где я?

— На вас напал лев и сильно ранил вас. А когда я застрелил эту тварь, вы упали с дерева.

Сантэн кивнула.

— Да, это я помню… Но потом?..

— Вы получили сотрясение от удара, а потом еще раны воспалились.

— И как долго я?.. — выдохнула Сантэн.

— Шесть дней, но худшее уже позади. Однако ваша нога еще сильно отекает и воспалена, мевроу Кортни.

Сантэн вздрогнула.

— Это имя… Откуда вы его узнали?

— Я знаю, что вы — мевроу Сантэн Кортни и что вы одна из тех, кто выжил после гибели корабля-госпиталя «Замок Протея».

— Откуда? Откуда вы все это знаете?

— Меня отправил на ваши поиски ваш свекор.

— Мой свекор?

— Полковник Кортни, а еще та женщина, Анна Сток.

— Анна? Анна жива? — Сантэн потянулась к Лотару и схватила его за запястье.

— В этом точно нет никаких сомнений! — засмеялся Лотар. — Она очень даже жива.

— Это самая прекрасная новость! Я думала, она утонула…

Сантэн умолкла, сообразив, что все еще сжимает руку Лотара. Она отпустила ее и снова откинулась на валик.

— Расскажите, — прошептала она, — расскажите мне обо всем. Как она? Откуда вы узнали, где меня искать? Где Анна сейчас? Когда я ее увижу?

Лотар снова засмеялся. Зубы у него были очень белыми.

— Как много вопросов! — Он придвинул к койке табурет. — С чего начать?

— Начните с Анны, расскажите мне о ней.

Лотар говорил, а Сантэн жадно слушала, наблюдая за его лицом, задавая новый вопрос, как только он отвечал на предыдущий, борясь со слабостью, наслаждаясь звуками его голоса и вестями о реальном мире, от которого она была так долго отрезана; девушка радовалась общению с человеком своего круга, глядя снова на белое цивилизованное лицо.

День уже почти закончился, и в маленькое убежище Сантэн проникли вечерние сумерки, когда Шаса испустил требовательный крик, и Лотар прервал рассказ.

— Он проголодался.

— Я его покормлю, если вы нас оставите ненадолго, минхеер.

— Нет, — покачал головой Лотар. — У вас пропало молоко.

Голова Сантэн дернулась, как будто эти слова ударили ее по лицу, и она уставилась на Лотара, пока в ее голове бурей кружились мысли. До этого момента девушка так увлеклась вопросами и ответами, что совсем не учла того, что в этом лагере нет других женщин и что шесть дней, пока она была абсолютно беспомощна, кто-то ухаживал за ней, мыл ее и переодевал, кормил и перевязывал раны. Но слова Лотара, коснувшиеся столь интимного момента, произнесенные так прямо, вернули ее к реальности, и она почувствовала, что краснеет от стыда. Щеки Сантэн пылали… ведь длинные загорелые пальцы этого мужчины, должно быть, касались ее тела там, где до этого касался лишь один человек… Она ощущала на себе внимательный взгляд Лотара и понимала, что должны были видеть эти желтые глаза.

Сантэн сгорала от смущения, а потом вдруг ее охватило жаркое и постыдное возбуждение, так что она уже с трудом дышала; девушка опустила взгляд и отвернулась, чтобы Лотар не видел ее алых щек.

Лотар как будто и не заметил затруднительности ее положения.

— Идем, солдат, покажем маме наш новый фокус.

Он поднял Шасу и стал кормить его с ложки, а малыш подпрыгивал на его коленях и приговаривал: «Ам! Ам!» — и наклонялся к ложке, широко открыв рот.

— Вы ему нравитесь, — сказала Сантэн.

— Мы друзья, — согласился Лотар, отирая со лба, подбородка и ушей мальчика жидкую овсяную кашу.

— Вы умеете обращаться с детьми, — прошептала Сантэн.

И тут же увидела, как в потемневшем золоте его глаз отразилась жгучая боль.

— Когда-то у меня был сын, — тихо произнес Лотар.

Положив Шасу рядом с Сантэн, он взял ложку и пустую чашку и направился к выходу.

— И где ваш сын? — мягко спросила Сантэн, глядя в его спину.

Лотар помедлил у выхода, потом обернулся.

— Он мертв, — чуть слышно ответил он.

Она созрела и перезрела для любви. Ее одиночество привело к голоду настолько сильному, что его, похоже, не утолить было даже длинными неторопливыми беседами под тентом у фургона, когда они с Лотаром, держа между собой Шасу, разговаривали в самые жаркие часы ленивых африканских дней.

В основном они обсуждали то, что Сантэн любила больше всего: музыку и книги. Хотя Лотар предпочитал Гёте Виктору Гюго и Вагнера — Верди, эта разница дала им поводы для веселых и убедительных споров. И в этих спорах Сантэн увидела, что образование и знания Лотара намного превосходят ее собственные, но, как ни странно, ее это не задевало. Это лишь заставляло ее более внимательно прислушиваться к его голосу. А голос был волшебным; после щелканья и похрюкивания языка сан Сантэн могла бы слушать его переливы, как настоящую музыку.

— Спойте для меня! — приказала она, когда они исчерпали очередную тему. — Мы с Шасой требуем!

— Разумеется, к вашим услугам! — улыбнулся Лотар и отвесил им обоим насмешливый поклон.

А потом запел без малейшей застенчивости.

Сантэн часто слышала от Анны старую поговорку: «Возьми цыпленка, и курица побежит за тобой». Теперь, наблюдая, как Шаса разъезжает по лагерю на плече Лотара, она осознавала лежавшую в этих словах мудрость, потому что и ее глаза, и ее сердце следовали за ними обоими.

Поначалу она чувствовала легкое негодование, когда Шаса приветствовал Лотара криком: «Па! Па!» Это имя должно было принадлежать одному только Майклу. А потом она с уколом острой боли вспоминала, что Майкл лежит на кладбище в Морт-Оме.

Девушка уже без труда улыбалась, видя первые попытки Шасы встать на собственные ноги, которые заканчивались стремительным падением, и тогда малыш орал во все горло, жалуясь Лотару, и полз к нему за утешением. Нежность и терпение Лотара усиливали привязанность Сантэн, желание оказаться под его защитой, потому что она уже поняла: за красивой внешностью скрывался суровый и свирепый человек. Она видела, с каким благоговением и уважением относились к нему его люди, а они и сами были жестоки.

Но лишь однажды Сантэн довелось увидеть Лотара в состоянии ледяной убийственной ярости, напугавшей Сантэн так же, как и человека, на которого она была направлена. Варк Ян, сморщенный желтокожий койсан, по лености и неведению выехал на охотничьей лошади Лотара, плохо подогнав седло, и стер спину животного чуть не до кости. Лотар сбил Варка Яна с ног ударом кулака по голове, а потом рассек и куртку, и рубашку на его спине несколькими режущими ударами своего хлыста, длиной в пять футов, сплетенного из шкуры гиппопотама, и оставил лежать без сознания в луже собственной крови.

Такая жестокость ошеломила и ужаснула Сантэн, которая видела все, лежа на своей койке под тентом. Однако позже, когда она осталась одна в своей хижине, ее отвращение угасло, сменившись робким чувством возбуждения где-то в жаркой глубине живота.

«Он весьма опасен, — думала Сантэн. — Опасен и жесток…»

Девушка снова содрогалась, не в силах заснуть. Она лежала и, прислушиваясь к его дыханию в хижине рядом с ее убежищем, думала о том, как он должен был раздевать ее и прикасаться к ней, пока она лежала без сознания, и все ее тело пылало, и она краснела в темноте.

А на следующий день Лотар являл собой уже полную противоположность; он осторожно и мягко держал ее пострадавшую ногу на своем колене, срезая и выдергивая хлопчатые нитки из ее распухшей красной плоти. От швов на коже остались темные точки, и Лотар наклонился к ноге и принюхался к ранам.

— Уже очистились. А краснота из-за того, что ваше тело стремится избавиться от швов. Теперь, когда я их снял, все быстро заживет.

Лотар оказался прав. Через два дня Сантэн уже смогла с помощью сооруженных Лотаром костылей сделать первую вылазку из брезентового убежища.

— Ноги подгибаются, — поначалу возражала она. — Я стала слабой, как Шаса.

— Ничего, скоро окрепнете.

Он обнял ее за плечи, чтобы поддержать, и она задрожала от его прикосновения, понадеявшись, что он этого не заметит и не уберет руку.

Они остановились возле лошадей, и Сантэн стала гладить их шелковистые морды, вдыхая вызывающий тоску запах.

— Хочется снова поехать верхом, — призналась она.

— Анна Сток говорила мне, что вы были отличной наездницей… и что у вас был жеребец, белый жеребец.

— Нюаж…

На глазах Сантэн выступили слезы при этом воспоминании, и она прижалась лицом к шее охотничьей лошади Лотара, чтобы скрыть их.

— Мое белое облако… он был так прекрасен, так силен, так стремителен…

— Нюаж. — Лотар взял ее за руку. — Чудесное имя. — А потом продолжил: — Ну, скоро вы снова сможете ездить верхом. Нас ждет долгий путь — туда, где вас будут ждать отец вашего мужа и Анна Сток.

Лишь теперь Сантэн в первый раз задумалась о конце этой романтической интерлюдии и, отодвинувшись от лошади, посмотрела на Лотара поверх ее шеи. Она не хотела, чтобы это кончалось, не хотела, чтобы Лотар покидал ее, но знала, что вскоре это должно произойти.

— Я устала, — сказала она. — Вряд ли я уже готова вернуться к верховой езде.

В тот вечер, когда она сидела в хижине с книгой на коленях, делая вид, что читает, и наблюдая за Лотаром из-под опущенных ресниц, он вдруг посмотрел на нее и улыбнулся с таким понимающим блеском в глазах, что Сантэн покраснела и смущенно отвернулась.

— Я пишу полковнику Кортни, — сказал Лотар, сидевший у складного дорожного бюро с карандашом в руке. — Завтра я отправлю верхового в Виндхук, но ему понадобятся две недели или даже больше, чтобы добраться туда и вернуться. Я сообщаю полковнику Кортни, где и когда мы можем встретиться, и предполагаю, что это произойдет девятнадцатого числа следующего месяца.

Сантэн чуть не сказала: «Так скоро?» — но сдержалась и просто молча кивнула.

— Уверен, вам не терпится воссоединиться с вашими родными, но вряд ли нам удастся устроить все раньше.

— Я понимаю…

— Однако я был бы счастлив отправить с посыльным и ваше письмо, если вам захочется его написать.

— О, это было бы прекрасно… Анна, милая Анна, она будет суетиться, как старая наседка!

Лотар встал из-за бюро:

— Пожалуйста, садитесь сюда и выбирайте карандаш и бумагу, миссис Кортни. Пока вы этим заняты, мы с мастером Шасой позаботимся о его ужине.

Как ни странно, однако, написав первое приветствие: «Моя самая милая, самая дорогая Анна», — Сантэн никак не могла придумать продолжения, обычные слова казались ей такими невыразительными…

«Я благодарю Господа за то, что ты выжила в ту ужасную ночь, и с тех пор я каждый день думаю о тебе…»

Плотина, удерживавшая слова, прорвалась наконец, и они потекли на бумагу.

— Нам понадобится вьючная лошадь, чтобы доставить это послание.

Лотар стоял за плечом Сантэн, и она вздрогнула, сообразив, что уже заполнила дюжину листков мелким почерком.

— Мне еще так много нужно ей сказать… ладно, остальное подождет.

Сантэн сложила листы и запечатала их восковой печатью из серебряной коробочки, стоявшей на бюро, пока Лотар держал для нее свечу.

— Это так странно, — прошептала Сантэн. — Я почти забыла, как держать карандаш. Это было так давно…

— Вы мне так и не рассказали, что с вами случилось, как вы спаслись с тонущего корабля, как сумели выжить такое долгое время, как прошли так много сотен миль от побережья, где вас должно было выбросить на сушу…

— Мне не хочется говорить об этом, — быстро перебила его Сантэн.

Перед ее мысленным взором на мгновение возникли маленькие сморщенные лица в форме сердечек, и она постаралась подавить чувство вины за то, что бросила их так безжалостно.

— Я даже думать об этом не хочу. Будьте так добры, сэр, никогда не возвращайтесь больше к этой теме. — Тон Сантэн стал крайне суровым.

— Разумеется, миссис Кортни. — Лотар взял два запечатанных письма. — Если позволите, я прямо сейчас отдам это Варку Яну. Он может выехать завтра перед рассветом.

Его лицо стало напряженным и немного обиженным после столь категорического отказа.

Сантэн смотрела, как он идет к костру, где сидели слуги, а затем услышала тихие голоса, когда Лотар отдавал приказ Варку Яну.

Когда он вернулся в хижину, Сантэн сделала вид, что увлечена книгой, надеясь, что он отвлечет ее, но Лотар сел за бюро и открыл тетрадь. Это был ежевечерний ритуал — его записи в большую тетрадь в кожаном переплете. Сантэн слышала, как его карандаш шуршит по бумаге, и обижалась на то, что внимание Лотара сосредоточено на чем-то, кроме нее самой.

«У нас осталось так мало времени, — думала она, — а он тратит его понапрасну».

Она громко захлопнула книгу, но Лотар не поднял головы.

— Что вы пишете? — спросила она.

— Вы знаете, что я пишу, мы уже обсуждали это прежде, миссис Кортни.

— Вы записываете все в этот журнал?

— Почти все.

Отложив карандаш, он внимательно посмотрел на Сантэн, и ее взволновал этот прямой взгляд безмятежных желтых глаз, но она не могла заставить себя извиниться.

— Вы любопытствуете о вещах, которые вас не касаются, — сказала она.

— Да, — согласился Лотар.

Чтобы скрыть неловкость, Сантэн снова задала вопрос:

— А что вы написали обо мне в этом вашем замечательном журнале?

— А теперь, мадам, это вы излишне любопытны, — ответил Лотар, закрывая свой дневник, убирая его в ящик бюро и вставая. — С вашего позволения, я должен обойти лагерь с проверкой.

Сантэн поняла, что ей не удастся обращаться с Лотаром так, как она обращалась со своим отцом или даже с Майклом Кортни. Лотар был гордым человеком, он не мог позволить ей задевать его чувство собственного достоинства — всю свою жизнь он сражался за то, чтобы быть самому себе хозяином. Он не мог позволить Сантэн воспользоваться его сильным чувством рыцарства по отношению к ней и к Шасе. Она поняла, что ей не по силам его задеть.

На следующее утро ее испугала его официальная отчужденность, но день шел, и она начинала злиться. «Из-за такой мелочи он дуется, как капризный ребенок, — думала она. — Ладно, посмотрим, кто умеет дуться сильнее и дольше».

На второй день ее гнев уступил место чувству одиночества и несчастья. Она заметила, что тоскует по его улыбке, по удовольствию их долгих сложных обсуждений, по звуку его смеха и его голоса, когда он пел для нее.

Она наблюдала за Шасой, который топал по лагерю, держась за руку Лотара и болтая с ним на своем щебечущем языке, не понятном более никому, и вдруг изумилась, что ревнует Лотара к собственному ребенку.

— Я покормлю Шасу, — холодно сообщила она Лотару. — Пора мне вернуться к моим обязанностям. Вам больше незачем стеснять себя, сэр.

— Разумеется, миссис Кортни.

И ей захотелось расплакаться и крикнуть: «Пожалуйста, мне действительно жаль!» Но их гордость встала между ними горной грядой.

Весь день Сантэн прислушивалась, ожидая, когда вернется его лошадь. Но слышала лишь далекие винтовочные выстрелы, а в лагерь Лотар вернулся только с наступлением темноты, когда Сантэн и Шаса уже лежали в постелях. Сантэн слышала голоса и шум, когда с седла снимали подстреленную Лотаром газель, потом подвешивали на распорки, чтобы освежевать. Лотар допоздна сидел у костра с мужчинами, и взрывы его смеха доносились до Сантэн, когда она пыталась заставить себя заснуть.

Наконец она услышала, как он вернулся в хижину рядом с ее убежищем, слышала, как плещется вода, когда он умывается в ведре у входа, шорох его одежды и, наконец, скрип веревочной сетки его койки, когда Лотар сел на нее.

Ее разбудил плач Шасы. Сантэн, мгновенно поняв, что ребенку больно, вскочила, даже не проснувшись толком, и схватила малыша. В хижине Лотара вспыхнула спичка, загорелся фонарь.

— Тсс! Тише, мой маленький…

Сантэн прижала Шасу к груди — и испугалась, ощутив жар его тела.

— Можно войти? — спросил от входа Лотар.

— О да…

Он вошел, наклонившись под низким навесом, и поставил фонарь.

— Шаса… он заболел!

Лотар взял у нее ребенка. На мужчине были только бриджи, грудь и ноги оставались голыми, а волосы спутались.

Он потрогал горячую щечку мальчика, а потом сунул палец в открытый в плаче рот. Шаса задохнулся и впился в палец, как акула.

— Очередной зуб, — улыбнулся Лотар. — Я еще утром заметил.

Он вернул ребенка Сантэн, вызвав у малыша вопль негодования.

— Я вернусь, солдат.

Он вышел, и Сантэн услышала, как он роется в своем медицинском ящике, прибитом ко дну фургона.

Вернулся он с маленькой бутылочкой в руке, и Сантэн сморщилась от острого запаха гвоздики, когда Лотар откупорил ее.

— Мы разберемся с этим плохим старым зубом, это точно. — Лотар массировал десну мальчика, а Шаса посасывал его палец. — Какой ты храбрый солдат…

Он снова уложил Шасу в постель, и через несколько минут мальчик уже заснул.

Лотар взял фонарь.

— Спокойной ночи, миссис Кортни, — тихо сказал он и повернулся к выходу.

— Лотар!

Ее саму ошеломило то, что с ее губ сорвалось это имя.

— Пожалуйста… — прошептала она. — Я так долго была одна… Пожалуйста, не будьте больше жестоки ко мне…

Она протянула к нему руки, и он подошел и сел на край койки рядом с ней.

— О, Лотар… — Сантэн говорила сдавленным голосом, обняв Лотара за шею. — Любите меня… о, прошу, любите меня…

Его губы, жаркие и пылкие, прижались к ее губам, а руки обняли ее с такой силой, что весь воздух вылетел из ее легких.

— Да, я был суров с вами, — мягко произнес он, и в его голосе слышалась дрожь. — Но только потому, что я отчаянно хотел обнять вас, потому что я сгорал от любви к вам…

— О, Лотар, обнимите меня, любите — и никогда не отпускайте.

Следующие дни стали полным возмещением всех долгих тягот и одиночества. Как будто сама судьба втайне задумала одарить Сантэн всеми теми радостями, которых она так долго была лишена.

Каждое утро она просыпалась на узкой койке и, до того как открыть глаза, тянулась к Лотару, с ужасом ожидая, что его не окажется рядом, — но он всегда был здесь. Иногда он притворялся, что спит, и Сантэн старалась приподнять его веки кончиками пальцев, а когда ей это удавалось, он таращил и закатывал глаза так, что виднелись одни белки. Тогда она хихикала и совала язык ему в ухо, поняв уже, что это единственная пытка, которой он не в силах вынести: его руки покрывались гусиной кожей, он мгновенно просыпался и хватал ее, как лев, и она задыхалась, а потом стонала…

Прохладными утрами они отправлялись верхом, прихватив Шасу, — Лотар усаживал мальчика перед собой на седло. В первые несколько дней он пускал лошадь шагом и держался неподалеку от лагеря. Но к Сантэн понемногу возвращались силы, и они уезжали все дальше и дальше, она уже ехала сама, а на обратном пути последнюю милю они покрывали бешеным галопом, стараясь перегнать друг друга. Шаса в надежных руках Лотара визжал от возбуждения, когда они врывались в лагерь, раскрасневшиеся и проголодавшиеся.

Длинные, знойные пустынные дни они проводили под зеленой крышей, сидя поодаль друг от друга, касаясь лишь мимолетом, когда передавали друг другу книгу или Шасу, но лаская взглядом и голосом, пока ожидание не превращалось в изысканную пытку.

Когда жара спадала и солнце наливалось густым золотом, Лотар снова брал лошадей, и они ехали к щебнистой осыпи под горой. Стреножив коней и посадив Шасу на плечо Лотара, они поднимались к одной из узких расщелин в горе. Там, под древними рисунками бушменов, скрытыми густой зеленью, Лотар нашел еще один термальный источник. Вода била прямо из скалы и падала в маленький каменный бассейн.

Когда они пришли туда в первый раз, именно Лотара пришлось убеждать снять с себя одежду, тогда как Сантэн, радуясь возможности избавиться от длинных юбок и белья, все еще докучавших ей, восторгалась чувством нагой свободы, к которой приучила ее пустыня. Она брызгала на Лотара водой, поддразнивая, пока он наконец не сбросил бриджи и не прыгнул поспешно в бассейн.

— Ты просто бесстыдница, — заявил он лишь наполовину в шутку.

Их сдерживало присутствие Шасы, и они лишь слегка касались друг друга под укрытием зеленой воды, но наконец Лотар, уже не в силах выносить это, потянулся к Сантэн, решительно стиснув зубы, что являлось хорошо знакомым ей знаком. Тогда ей пришлось ускользнуть от его рук с девическим писком и выскочить из бассейна, быстро натянув юбку на длинные мокрые ноги и ягодицы, порозовевшие от горячей воды.

— На ужин опоздаем!

И, только уложив Шасу на его койку и задув фонарь, Сантэн едва дыша прокралась в хижину Лотара. Он ждал ее, распаленный всеми ее дразнящими прикосновениями и искусными отступлениями. Они бросились друг к другу с настоящим безумием, как если бы они были врагами, сцепившимися на поле битвы.

Много позже, лежа в темноте в объятиях друг друга, они разговаривали очень тихо, чтобы не потревожить Шасу, и строили планы на будущее так, словно стояли на пороге самого рая.

Казалось, посыльный отсутствовал всего несколько дней, но вот в середине обжигающего дня Варк Ян явился в лагерь. Он привез пачку писем, зашитых в холщовый мешок и запечатанных сургучом. Одно письмо предназначалось Лотару, на одной страничке, и он прочел его с единого взгляда.

Имею честь сообщить Вам, что у меня в руках имеется документ на Вашу амнистию, подписанный прокурором мыса Доброй Надежды и министром юстиции Южно-Африканского Союза.

Поздравляю Вас с успешным завершением миссии и с нетерпением жду встречи в должное время в назначенном месте, где я буду иметь удовольствие вручить этот документ Вам.

Искренне Ваш,

полковник Гаррик Кортни

Другие два письма были адресованы Сантэн. Одно тоже от Гарри Кортни, он рад был приветствовать ее и Шасу как членов семьи и уверял их обоих в своей любви и уважении, обещая все привилегии, связанные с их новым положением.

Из самого несчастного существа, мучимого нестерпимым горем, Вы мгновенно превратили меня в счастливейшего и самого радостного из всех отцов и дедов.

Страстно желаю обнять вас обоих.

Поторопите этот день!

Ваш любящий и почтительный свекор

Гаррик Кортни

Письмо от Анны было в несколько раз толще двух других, вместе взятых, и написано неловкими, не слишком грамотными каракулями. Сантэн, разрумянившись от волнения, то смеясь от радости, то чуть не плача, читала вслух отрывки из него для Лотара, а когда добралась до конца, бережно сложила листки.

— Я так хочу поскорее их увидеть, и при этом мне не хочется, чтобы мир вторгался в наше счастье. Я хочу поскорее выехать, но в то же время хочу навсегда остаться здесь, с тобой. Разве это не глупо?

— Да, — засмеялся Лотар. — Безусловно глупо. Мы выезжаем на закате.

Ехали они ночью, чтобы избежать жара пустынного дня.

Пока Шаса мирно спал на койке в фургоне, убаюканный покачиванием, Сантэн скакала стремя в стремя с Лотаром. Его волосы сияли в лунном свете, тени смягчали следы трудностей и страданий на его лице, и Сантэн с трудом отводила от него взгляд.

Каждое утро перед рассветом они ставили лагерь, выстроив вокруг фургоны в качестве защиты. Если водоема поблизости не оказывалось, то поили скот и лошадей из ведер, а потом уже прятались в тени у фургонов, натянув тенты, и пережидали зной.

К концу дня, пока слуги сворачивали лагерь и запрягали волов для ночного перехода, Лотар обычно отправлялся на охоту. Сначала Сантэн ездила с ним, потому что не могла вынести даже короткой разлуки. Но однажды в угасающем неверном свете Лотар сделал неудачный выстрел, и пуля «маузера» разорвала живот прекрасной маленькой газели-прыгуна.

Газель бежала перед лошадьми с удивительной стойкостью, а ее внутренности выпадали из огромной раны. Даже когда она наконец упала, она подняла голову и смотрела на Лотара, пока тот спешивался и доставал из ножен охотничий нож. После этого Сантэн оставалась в лагере, когда Лотар отправлялся за свежим мясом.

Поэтому в тот вечер, когда ветер внезапно изменил направление и подул с севера, тревожный и холодный, Сантэн была одна. Она поднялась в жилой фургон, чтобы взять для Шасы теплую куртку.

Фургон был битком набит всякой всячиной, уложенной и готовой для ночного перехода. Дорожные сумки, в которых лежала присланная Анной одежда, находились в глубине, и Сантэн пришлось перелезть через желтый деревянный ящик, чтобы добраться до них. Длинные юбки мешали ей; встав на ящик, она покачнулась и вскинула руку, чтобы за что-нибудь ухватиться.

Ближайшей опорой оказалась медная ручка на дорожном бюро Лотара, привязанном к дну фургона. Когда Сантэн налегла на нее всем своим весом, ручка слегка подалась, и ящик приоткрылся на дюйм.

«Он забыл его запереть, — подумала Сантэн. — Надо его предупредить».

Она задвинула ящик и добралась наконец до сумки, достала курточку сына и уже начала пробираться обратно, когда ее взгляд снова упал на ящик бюро — и Сантэн замерла, уставившись на него.

Соблазн был слишком велик. В этом ящике лежал журнал Лотара.

«Но это просто ужасно, нельзя так делать», — подумала она. Тем не менее ее рука снова потянулась к бронзовой ручке. «Что он пишет обо мне?..»

Она медленно открыла ящик и уставилась на толстую книгу в кожаном переплете.

«А я действительно хочу это знать?» — Сантэн уже начала медленно задвигать ящик, но все же сдалась перед любопытством. «Я только о себе прочитаю», — пообещала она.

Девушка подкралась к пологу, закрывающему выход, и виновато выглянула наружу. Темный Хендрик нес воловью упряжь, готовясь к дороге.

— Хозяин еще не вернулся? — окликнула его Сантэн.

— Нет, миссус, и мы не слышали выстрелов. Наверное, поздно вернется.

— Позови меня, когда увидишь, что он возвращается, — велела Сантэн и вернулась к бюро.

Она присела рядом с ним на корточки, положив тяжелый журнал на колени, и с облегчением увидела, что почти все записи сделаны на африкаансе, лишь изредка встречается немецкий язык. Она перелистала страницы и нашла дату, когда Лотар спас ее. Здесь запись оказалась длинной, на четыре страницы, длиннее остальных во всем журнале.

Лотар подробно описал нападение льва и само спасение, их возвращение к фургонам, состояние Сантэн, а также описал Шасу. Сантэн улыбнулась, читая:

Крепкий парнишка, того же возраста, в каком был Манфред, когда я видел его в последний раз, и я очень взволнован.

Продолжая улыбаться, Сантэн пробежала взглядом описание самой себя, потом ее глаза остановились на одном абзаце:

Не сомневаюсь, что это действительно та самая женщина, хотя она изменилась, не такая, как на фотографии, и не такая, как в моем кратком воспоминании. Волосы густые и пышные, как у девушек племени нама, лицо тонкое и темное, как у обезьянки…

Сантэн даже задохнулась от такого оскорбления. Но дальше…

…но когда она на мгновение открыла глаза, мне показалось, что у меня разорвется сердце, — такими они были огромными и нежными.

Немного смягчившись, Сантэн снова стала быстро перелистывать страницы, прислушиваясь, как воровка, ожидая услышать стук копыт лошади Лотара. Потом одно слово, написанное аккуратным тевтонским почерком, привлекло ее внимание. «Boesmanne». Бушмены. Сердце Сантэн дрогнуло, ее взгляд прикипел к странице.

Бушмены бродили вокруг лагеря всю ночь. Хендрик нашел их следы рядом с лошадьми и скотом. При первом свете мы пошли за ними. Трудная охота…

Слово «охота» бросилось Сантэн в глаза. «Охота?» — недоумевала она. Это слово применялось лишь к погоне за дичью, охота — это убийство диких животных… Она стала быстро читать дальше.

Мы нагнали двух бушменов, но они чуть не ускользнули от нас, забравшись на утес с ловкостью бабуинов. Мы не могли последовать за ними и чуть их не потеряли, но их любопытство оказалось слишком сильным — опять же как у бабуинов. Один из них остановился высоко на склоне и стал рассматривать нас. Это был трудный выстрел, почти на пределе полета пули…

Кровь отхлынула от лица Сантэн. Она не могла поверить тому, что читала, каждое слово отдавалось у нее в голове, как в пустом котле, рождая эхо.

Но я преуспел и сбил того бушмена. А потом стал свидетелем примечательного события. Мне не понадобилось стрелять второй раз, потому что оставшийся бушмен упал со скалы. Снизу могло показаться, что он сам бросился вниз. Однако в такое я не верю, животные не способны на самоубийство. Скорее всего, это стало результатом испуга, паники, он просто оступился. Оба трупа упали в труднодоступном месте. Но я был полон решимости осмотреть их. Подъем стал трудным и опасным, однако я получил хорошее вознаграждение за свои усилия. Первое тело, то, что упало с высоты, оказалось ничем не примечательным, кроме того, что у него обнаружился складной нож фирмы Джозефа Роджерса из Шеффилда, он висел на кожаном шнурке на поясе.

Сантэн принялась качать головой из стороны в сторону. «Нет, — шептала она. — Нет!»

Нож, я уверен, был украден у какого-то путешественника. Старый вор, скорее всего, и в наш лагерь хотел пробраться, чтобы поживиться чем-то в этом роде.

Перед мысленным взглядом Сантэн возник старый О’ва, сидящий на корточках на солнце, с ножом в руках и со слезами радости на морщинистых щеках…

— Ох, во имя всего святого, нет! — всхлипнула Сантэн.

Но аккуратные ряды чудовищных слов уже опять безжалостно приковали к себе взор девушки.

А вот второй труп обеспечил меня куда более интересным трофеем. Это была женщина. Пожалуй, она была даже старше мужчины, но на ее шее висело совершенно необычное украшение…

Журнал соскользнул с колен Сантэн, и она закрыла лицо ладонями.

— Ха’ани! — воскликнула она на языке сан. — Моя старая бабушка, моя почтенная старая бабушка, ты пришла к нам, за нами… А он тебя убил!

Она раскачивалась из стороны в сторону, гудя глубиной горла, выражая горе, как выражали его сан.

Внезапно она бросилась к бюро. Она выдернула ящик, разбрасывая по полу вагона писчую бумагу, карандаши, палочки воска…

— Ожерелье! — рыдала девушка. — То самое ожерелье! Мне нужно убедиться!

Она схватилась за ручку одного из маленьких нижних отделений и потянула за нее. Дверца была заперта. Сантэн выдернула одну из опорных стоек фургона и стальным концом разбила замок, а потом распахнула дверцу. За ней лежала фотография пухлой блондинки в серебряной рамке с ребенком на коленях, а рядом — пачка писем, перевязанных шелковой ленточкой.

Сантэн побросала все на пол и взломала соседнее отделение. Там нашелся пистолет «люгер» в деревянном футляре и коробка патронов. Сантэн бросила все это на письма, а в глубине отделения нашла коробку из-под сигар.

Она подняла крышку. В коробке лежало нечто, завернутое в потрепанный шейный платок. Когда Сантэн взяла это дрожащими руками, из складок ткани выпало ожерелье Ха’ани. Сантэн уставилась на него, как на смертельно опасную мамбу, спрятав руки за спину и чуть слышно бормоча:

— Ха’ани… о, моя старая бабушка…

Она вскинула руки к губам, пытаясь унять их дрожь. Потом медленно потянулась к ожерелью и подняла его, держа на вытянутых руках.

— Он тебя убил… — прошептала она.

И тут желудок ее судорожно сжался, потому что она увидела черные пятна крови на ярких камнях.

— Он тебя застрелил, как какого-нибудь зверя!

Сантэн прижала ожерелье к груди и снова начала гудеть и раскачиваться, крепко закрыв глаза, чтобы удержать слезы. Она продолжала сидеть так, когда услышала стук копыт и крики слуг, которые приветствовали вернувшегося Лотара.

Она встала и пошатнулась от приступа головокружения. Горе придавило ее и казалось беспредельным. Но потом девушка услышала голос Лотара: «Сюда, Хендрик, прими мою лошадь! А где миссус?»

И ее горе изменило форму. Хотя руки Сантэн все еще дрожали, она вскинула голову, и ее глаза вспыхнули не слезами, а всепоглощающей яростью.

Она выхватила из деревянного футляра «люгер». Быстро отодвинув затвор, вложила в патронник блестящие медные патроны. Потом сунула пистолет в карман юбки и повернулась к откидной полости фургона.

Когда она выпрыгнула наружу, Лотар уже шел в ее сторону, и его лицо просияло от удовольствия при виде девушки.

— Сантэн… — Он остановился, увидев выражение ее лица. — Сантэн, что случилось?

Она протянула ему ожерелье, и оно сверкнуло в ее дрожащих пальцах. Говорить она не могла.

Лицо Лотара потемнело, взгляд стал жестким и яростным.

— Ты залезла в мое бюро!

— Ты убил ее!

— Кого? — Он был искренне озадачен, потом сообразил: — А, эту бушменку…

— Ха’ани!

— Не понял.

— Мою маленькую бабушку!

Теперь Лотар встревожился:

— Что-то тут не так, позволь мне…

Он шагнул к ней, но Сантэн попятилась и закричала:

— Не подходи… не прикасайся ко мне! Никогда больше не смей ко мне прикасаться!

Она сунула руку в карман, за пистолетом.

— Сантэн, успокойся…

Он умолк, увидев в ее руках «люгер».

— Ты с ума сошла? — Он в изумлении уставился на нее. — Эй, отдай это мне…

И снова сделал шаг вперед.

— Ты убийца, ты хладнокровное чудовище… ты убил ее!

Сантэн подняла пистолет обеими руками, и ожерелье зацепилось за оружие, дуло качнулось.

— Ты убил мою маленькую Ха’ани! Я ненавижу тебя за это!

— Сантэн…

Он протянул руку, чтобы забрать пистолет.

Из дула вырвался клуб дыма, пистолет дернулся вверх, подбросив руки Сантэн. Грохот выстрела оглушил ее.

Тело Лотара качнулось назад, он развернулся на пятках. Его длинные золотые локоны колыхнулись, как зрелая пшеница от сильного ветра, и он рухнул на колени, а потом опрокинулся лицом вниз.

Сантэн опустила «люгер» и прислонилась к боку фургона, когда подскочил Хендрик и выхватил у нее пистолет.

— Ненавижу тебя! — выдохнула она, глядя на Лотара. — Умри, и будь ты проклят! Умри и катись в ад!

Сантэн скакала, отпустив поводья, позволив лошади самой выбирать скорость и тропу. Она держала Шасу у бедра, пропустив под него ремень, чтобы поддерживать вес мальчика, а голову малыша поддерживала изгибом локтя; Шаса преспокойно спал.

Ветер, обжигавший пустыню уже пять дней подряд, не затихал, и пески шипели и скользили по поверхности земли, как морская пена вдоль берега, а шары перекати-поля прыгали по равнине, как футбольные мячи. Маленькое стадо газелей повернулось спиной к холодным порывам, животные поджали хвосты между ног.

Сантэн повязала на голову шарф на манер тюрбана, а на плечи набросила одеяло, чтобы уберечь Шасу и себя. Она ссутулилась в седле, а холодный ветер дергал углы одеяла и трепал длинную гриву лошади. Сантэн прищурилась — и увидела Божий Перст.

Он все еще оставался далеко впереди, почти неразличимый в тусклом, насыщенном пылью воздухе, но упрямо тянулся к низко нависшему небу, даже в такой дымке заметный за пять миль. Как раз поэтому Лотар де ла Рей и выбрал это место. Оно было уникальным, его не удалось бы спутать с любой другой природной особенностью.

Сантэн схватила поводья и пустила лошадь рысью. Шаса недовольно захныкал во сне при смене ритма движения, но Сантэн выпрямилась в седле, стараясь отбросить печаль и гнев, давившие на нее с такой тяжестью, что грозили раздавить саму ее душу.

Постепенно силуэт Божьего Перста стал более отчетливым, вырисовываясь на пыльном желтом небе. Это была стройная каменная колонна, стремившаяся к небесам, а потом странно утолщавшаяся, — ее верхняя часть напоминала голову кобры, вознесшуюся на две сотни футов над равниной. Всматриваясь в нее, Сантэн испытала такое же суеверное благоговение, какое должно было охватывать старых готтентотов, назвавших столб «Мукуроб».

Потом у основания огромного каменного монумента вспыхнул свет, отраженный металлом, и Сантэн, едва не ослепленная им, прикрыла глаза краем одеяла, продолжая пристально всматриваться в ту сторону.

— Шаса, — прошептала она. — Они там! Они ждут нас!

Приподнявшись на стременах, она погнала усталую лошадь легким галопом.

В тени каменной колонны стоял автомобиль, а рядом с ним воздвигли небольшой зеленый шатер. Перед шатром горел костер, и клубы дыма, голубые, как перья цапли, улетали по ветру над равниной.

Сантэн сорвала с головы тюрбан и замахала им, как знаменем.

— Я здесь! — закричала она. — Эй, привет! Я здесь!

Две почти неразличимые человеческие фигуры поднялись на ноги у костра, повернувшись в ее сторону.

Она махала и кричала, несясь галопом, и одна из фигур побежала ей навстречу. Это была женщина, крупная женщина в длинной юбке. Она подняла ее выше коленей, в отчаянной спешке несясь по сыпучей почве. Лицо у нее сильно раскраснелось от усилий и чувств.

— Анна! — пронзительно крикнула Сантэн. — О Анна!

По широкому красному лицу обильно текли слезы, и Анна отпустила юбку и широко раскинула руки.

— Мое дитя! — кричала она.

Сантэн стремительно соскочила с седла и, прижимая Шасу к груди, бросилась в ее объятия.

Обе рыдали, обнимаясь, одновременно пытались что-то говорить, но их слова были несвязны; они смеялись между рыданиями, и Шаса, зажатый между ними, наконец протестующе взвыл.

Анна выхватила его у Сантэн и прижала к себе:

— Мальчик… это мальчик!

— Майкл! — радостно всхлипывала Сантэн. — Я назвала его Майклом! Майкл Шаса.

И Шаса громко засмеялся и обеими ручками ухватился за щеки этого удивительного лица, такого большого и красного, как зрелый фрукт.

— Майкл! — Анна рыдала и целовала его.

Шаса, прекрасно разбиравшийся в поцелуях, разинул рот и пустил слюну ей на подбородок.

Не выпуская Шасу, Анна другой схватила руку Сантэн и потащила ее к шатру и костру.

Высокая, немного сутулая фигура застенчиво вышла им навстречу. Редеющие песочные волосы с сединой были зачесаны назад с высокого лба ученого, а его добрые, слегка близорукие глаза сияли такой же синевой, как глаза Майкла; нос, такой же крупный, как у генерала Шона Кортни, как будто стыдился своих размеров.

— Я отец Майкла, — робко произнес он.

Для Сантэн это было похоже на то, как если бы она увидела поблекшую и смазанную фотографию Майкла. Сантэн на мгновение устыдилась, потому что она изменила своим клятвам и памяти Майкла. А теперь Майкл как будто стоял перед ней… Потом на мгновение перед ней вспыхнула картина: искалеченное тело в горящей кабине самолета… В горе и стыде она бросилась к Гарри и обняла его за шею.

— Папа! — выдохнула она.

При этом слове вся сдержанность Гарри рухнула, он задохнулся и прижал к себе Сантэн:

— Я уже потерял надежду…

Гарри не смог продолжить, и вид его слез снова вывел Анну из равновесия, что оказалось уже слишком для Шасы. Он испустил страдальческий вопль, и вот уже все четверо рыдали у подножия Божьего Перста.

Фургоны словно плыли к ним сквозь струящуюся пыль, покачиваясь и подпрыгивая на неровной почве; пока они ждали их приближения, Анна пробормотала:

— Мы должны вечно благодарить этого человека…

Она сидела на заднем сиденье «фиата» с Шасой на коленях, Сантэн — рядом с ней.

— Ему хорошо заплатят.

Гарри стоял рядом. В руке он держал свернутый в трубку документ, перевязанный красной ленточкой. Он постукивал бумагой по своему протезу.

— Сколько бы ему ни заплатили, все равно будет мало, — заявила Анна, прижимая к себе Шасу.

— Он человек вне закона, бунтарь и изменник, — нахмурился Гарри. — И мне все это очень не по душе…

— Пожалуйста, дай ему все, что мы ему должны, папа, — тихо сказала Сантэн. — И пусть уходит. Я не хочу больше его видеть — никогда.

Маленький полуголый мальчишка-нама, погонявший волов, засвистел, останавливая их, и Лотар де ла Рей медленно спустился с сиденья рядом с возницей, морщась от усилий.

Оказавшись на земле, он мгновение-другое помедлил, придерживаясь одной рукой за стенку фургона. Вторая его рука висела на перевязи на груди. Даже сквозь загар было видно, что его лицо приобрело желтовато-серый оттенок. Под глазами лежали тени, скорбные морщины вокруг рта углубились, щеки и подбородок покрылись густой светлой щетиной.

— Он ранен, — пробормотала Анна. — Что это с ним случилось?

Сантэн рядом с ней молча отвернулась в сторону.

Лотар собрался с силами и пошел навстречу Гарри. На полпути между «фиатом» и фургонами они коротко пожали друг другу руки, причем Лотар неловко протянул здоровую левую руку.

Они заговорили тихо; с того места, где находилась Сантэн, слов было не разобрать. Гарри протянул Лотару свернутый в трубку документ; Лотар зубами развязал ленточку на нем, развернул бумагу на бедре, придерживая рукой, и нагнулся, чтобы прочитать ее.

Через минуту он выпрямился, и лист сам собой снова свернулся в трубку. Лотар кивнул Гарри и что-то сказал. Его лицо ничего не выражало, а Гарри неловко переступил с ноги на ногу и как-то неуверенно приподнял руку, словно предлагая обменяться с Лотаром еще одним рукопожатием, но потом передумал, потому что Лотар не смотрел на него.

Он смотрел на Сантэн; стронувшись с места, Лотар прошел мимо Гарри и медленно направился к девушке. Сантэн тут же выхватила у Анны сына и забилась в дальний угол сиденья, бешено глядя на Лотара и обнимая Шасу так, как будто защищала его. Лотар остановился, поднял здоровую руку в жесте мольбы, но тут же уронил, потому что выражение лица Сантэн не изменилось.

Гарри в недоумении переводил взгляд с одного на другого.

— Мы можем ехать, папа? — чистым резким голосом спросила Сантэн.

— Конечно, милая.

Гарри быстро обошел «фиат» и нагнулся к заводной рукоятке. Когда мотор заработал, он почти бегом вернулся к водительскому месту и взялся за рычаг стартера.

— Ты ничего не хочешь сказать этому человеку? — спросил он.

Когда Сантэн отрицательно качнула головой, он тронул машину с места.

Сантэн оглянулась только раз, когда они проехали уже с милю по песчаной дороге. Лотар де ла Рей все еще стоял у подножия каменного монумента — крошечная фигурка посреди пустыни — и смотрел им вслед.

Зеленые холмы Зулуленда так резко отличались от безжизненности Калахари или чудовищных дюн пустыни Намиб, что Сантэн с трудом могла поверить, что находится на том же самом континенте. Но потом вспомнила, что теперь они на противоположной стороне Африки, в тысяче миль или дальше от Божьего Перста.

Гарри Кортни остановил «фиат» на вершине крутого длинного склона, высоко над Бабуиновым ручьем, и, выключив мотор, помог обеим женщинам выйти.

Забрав у Сантэн Шасу, он подвел их к началу спуска.

— Вон там, — показал он, — Теунис-крааль, где родились мы с Шоном, а потом и Майкл.

Поместье располагалось у нижнего края склона, и его окружали сплошные сады. Даже с такого расстояния Сантэн видела, что они неухоженны и заросли, как тропические джунгли. Высокие пальмы и цветущие деревья спатодеи были опутаны неподстриженными лианами бугенвиллеи, а декоративные рыбные пруды позеленели от водорослей.

— Конечно, дом восстановили после пожара…

Гарри замялся, и некая тень пробежала в глубине его синих глаз, потому что в том пожаре погибла мать Майкла, но потом он поспешно продолжил:

— Я немного увеличил его за прошедшие годы.

Сантэн улыбнулась, потому что дом напоминал старуху, надевшую вещи самых разных стилей, ни одна из которых ей не подходила. Греческие колонны и георгианский красный кирпич угрюмо таращились на побеленные фронтоны с завитушками в стиле голландских построек на мысе Доброй Надежды. Затейливые колпаки на каминных трубах явно чувствовали себя неловко по соседству с зубчатыми стенами и каменными башенками. А за домом до самого горизонта тянулись колышущиеся поля зеленого сахарного тростника, на легком ветру похожие на поверхность летнего моря.

— А вон там — Лайон-Коп.

Гарри повернулся, чтобы показать на запад, где склон уходил вниз, образуя густо поросший лесом амфитеатр вокруг городка Ледибурга.

— Это земли Шона… сразу за границей моих. Вон там! Насколько можно видеть. Мы вместе владеем всеми этими склонами. Там и сама усадьба Лайон-Коп, можно рассмотреть крышу дома за деревьями.

— Здесь так прекрасно! — выдохнула Сантэн. — О, смотрите на эти горы по другую сторону, на их вершинах снег!

— Да, это Драконовы горы, в сотне миль отсюда.

— А там?

Сантэн показала через крыши города, через комплекс сахарных фабрик и лесопилок, на элегантный белый особняк на склоне над долиной.

— Это тоже земли Кортни?

— Да… — Выражение лица Гарри изменилось. — Поместье Дирка Кортни, сына Шона.

— А я и не знала, что у генерала Кортни есть сын!

— Иногда ему хочется, чтобы его и не было, — проворчал Гарри, но тут же быстро продолжил, пока Сантэн не принялась уточнять: — Ладно, пора дальше ехать, время уже к обеду, и, если нам повезло и почта успела доставить мою телеграмму, слуги будут нас ждать.

— Сколько у вас садовников, минхеер? — спросила Анна, когда «фиат» медленно двинулся по извилистому спуску к Теунис-краалю; неодобрительно хмурясь, женщина всматривалась в путаницу зелени.

— Четыре, кажется… а может быть, пять.

— Ну, минхеер, вы напрасно тратите на них деньги, — сурово заявила ему Анна.

Сантэн улыбнулась, представив, как этой толпе садовников придется теперь отрабатывать каждое су своего жалованья. Потом ее внимание привлекло нечто другое.

— Ой, смотрите!

Она даже привстала, одной рукой схватившись за спинку переднего сиденья, а другой придерживая шляпку.

Вдали, по другую сторону побеленной изгороди, что тянулась вдоль дороги, несколько жеребят, перепуганных грохотом автомобиля, помчались прочь через выгул, поросший пышной зеленой травой кикуйю, — копыта взлетали в воздух, блестящие бока вспыхивали на солнце.

— Одной из твоих обязанностей, моя дорогая, будет следить за тем, чтобы за лошадьми хорошо смотрели и как следует их выгуливали. — Гарри повернулся к Сантэн и улыбнулся. — И нам придется подобрать пони для юного Майкла.

— Да ему нет еще и двух лет! — возразила Анна.

— Для этого человек никогда не бывает слишком молод, мевроу. — Теперь Гарри улыбался ей, и это уже была хитрая и сладострастная улыбка. — Или слишком стар.

И Анна, продолжая хмуриться, ничего не смогла поделать со своим взглядом — он смягчился до того, как она отвернулась от Гарри.

— Вот хорошо! Слуги нас все-таки ждут! — воскликнул Гарри и остановил машину перед двустворчатой тиковой дверью входа.

Слуги шагнули вперед, выстроившись в соответствии с рангом, чтобы их познакомили с вновь прибывшими; первым был повар-зулус в высоком белом колпаке, а последними — конюхи, садовники и конюшенные мальчишки, и все они почтительно складывали перед собой руки и так сверкали белыми зубами, что Шаса подпрыгнул на руках у Сантэн и издал восторженный крик.

— Ах, юный господин! — засмеялся повар, отдавая мальчику честь на военный лад. — Приветствуем тебя, маленький вождь, и пусть ты вырастешь таким же сильным и крепким, как твой отец!

Они вошли в Теунис-крааль, и Гарри горделиво повел их через большие комнаты, пребывавшие в благородном беспорядке. Хотя Анна и хмурилась, проводя пальцем по предметам, мимо которых они проходили, и видя сплошную пыль, все же этот огромный дом обладал мягкой и доброй атмосферой — от длинной баронской столовой, стены которой украшали охотничьи трофеи, до библиотеки, где дорогие, но пыльные тома лежали на письменном столе и на полу вместо полок.

Сантэн почти мгновенно почувствовала себя дома.

— О, как будет замечательно снова видеть здесь молодых людей, и симпатичных женщин, и малыша… — Гарри выразил ее ощущение в словах. — Старый дом просто нуждается в притоке жизни.

— И в небольшой уборке, это ему тоже не помешает, — проворчала Анна.

Но Гарри уже спешил к центральной лестнице, оживленный, как юноша.

— Идемте, идемте, позвольте мне показать вам ваши комнаты.

Анне он отвел комнату рядом со своими покоями, и, хотя значение этого жеста ускользнуло от Сантэн, Анна опустила взгляд и стала похожа на смущенного бульдога, когда заметила небольшую дверь, выходившую в гардеробную Гарри.

— А вот здесь устроишься ты, моя дорогая…

Гарри повел Сантэн по верхнему коридору и открыл дверь в огромную солнечную комнату с французскими дверями, выходящими на широкую террасу над садом.

— Здесь чудесно!

Сантэн в восторге захлопала в ладоши и выбежала на террасу.

— Конечно, нужно тут все приукрасить, но ты должна сама выбрать цвета, ковры и гардины… а теперь пойдемте в комнату юного Майкла.

Когда Гарри распахнул дверь комнаты, расположенной напротив комнаты Сантэн, его настроение заметно изменилось, и Сантэн, войдя внутрь, сразу поняла причину.

Здесь во всем присутствовал Майкл. На стенах висели фотографии в рамках, и он улыбался с них: Майкл в форме для игры в регби в компании еще четырнадцати веселых молодых людей; Майкл в белой одежде для игры в крикет, с битой в руке; Майкл с дробовиком и убитым им фазаном…

От потрясения Сантэн побледнела.

— Я подумал, что будет правильно, если Майкл поселится в комнате своего отца, — немножко виновато произнес Гарри. — Конечно, моя дорогая, если ты против, тут на этаже есть еще пятнадцать комнат…

Сантэн медленно окинула взглядом охотничьи ружья на стойке, удочки и биты в углу, книги на полках над письменным столом, штормовки и твидовые куртки на вешалках…

— Да, — кивнула она. — Это будет комната Шасы, и мы сохраним ее такой, какая она есть.

— О, хорошо! — кивнул Гарри со счастливым видом. — Я так рад, что ты согласилась!

И он умчался в коридор, отдавая приказы слугам-зулусам на их родном языке.

Сантэн медленно обошла комнату, коснувшись кровати, на которой спал Майкл, мимоходом прижав к щеке рукав твидовой куртки и представив себе особый чистый запах его тела, перешла к письменному столу, провела пальцем по инициалам «М. К.», вырезанным на дубовой столешнице, сняла с полки экземпляр «Джока из Бушвельда» и открыла на титульной странице. Там красовалась надпись: «Эта книга украдена у Майкла Кортни». Закрыв ее, Сантэн вернулась к двери.

В коридоре царила легкая суматоха — примчался Гарри, командуя двумя зулусами, сгибавшимися под весом детской кроватки. Ее высокие откидные бока и вся массивная конструкция из красного дерева могли бы послужить клеткой для взрослого льва.

— Это кроватка Майкла… я подумал, подойдет и его сыну. Как ты считаешь, дорогая?

Сантэн не успела ответить, потому что в холле внизу требовательно зазвонил телефон.

— Покажи им, где ее поставить, милая! — крикнул Гарри, убегая.

Он исчез почти на полчаса, и Сантэн то и дело слышала звонки телефона. Когда Гарри снова прибежал наверх, он просто кипел от негодования.

— Этот чертов телефон не умолкает! Всем хочется познакомиться с тобой, дорогая. Ты уже весьма известная леди. И очередной нахальный журналист очень хочет взять у тебя интервью…

— Надеюсь, ты им отказал, папа.

Казалось, в последние два месяца каждый репортер в Африканском Союзе жаждал получить такое интервью. История пропавшей девушки, спасшейся в самых диких местах Африки вместе с младенцем, приковала внимание всех владельцев газет от Йоханнесбурга и Сиднея до Лондона и Нью-Йорка.

— Я их отсылаю подальше прямо стаями, — заверил ее Гарри. — Но есть кое-кто другой, кому не терпится снова тебя увидеть.

— И кто же это?

— Мой брат, генерал Кортни; они с женой приехали из своего дома в Дурбане в свой другой дом, Лайон-Коп. И им хочется пообедать с нами завтра и провести вместе день. Я принял приглашение от твоего имени. Надеюсь, я не ошибся?

— О нет… конечно же нет!

Анна отказалась ехать с ними на обед в Лайон-Коп.

— Здесь слишком много дел! — заявила она.

Слуги в Теунис-краале уже успели прозвать ее «Чеча» — «Поскорее!», и это стало первым словом на языке зулусов, которое выучила Анна; все они относились к ней осторожно и с растущим уважением.

Гарри и Сантэн поехали вниз по склону, усадив между собой Шасу, и, когда машина остановилась перед большим домом поместья Лайон-Коп с чудесной тростниковой крышей, по парадному крыльцу быстро сбежала знакомая бородатая прихрамывающая фигура, чтобы крепко обнять Сантэн.

— Ты словно воскресла из мертвых! — мягко произнес Шон Кортни. — Словами не выразить того, что я чувствую! — Потом он повернулся и взял Шасу из рук Гарри. — Так это сын Майкла!

Шаса восторженно закричал, обеими ручонками схватился за генеральскую бороду и попытался выдрать ее.

Руфь Кортни, жена Шона, вступила в тот период жизни между сорока и пятьюдесятью годами, когда великолепные женщины достигают зенита красоты и элегантности; она расцеловала Сантэн и тихо сказала:

— Майкл был для нас особенным человеком, и ты займешь его место в наших сердцах.

За ее спиной стояла в ожидании молодая женщина, и Сантэн тут же узнала ее благодаря фотографии, которую генерал держал на своем столе во Франции. Сторма Кортни оказалась даже красивее, чем на снимке, ее кожа походила на лепестки роз, и у нее были материнские, сияющие еврейские глаза, однако чудесные губки дулись, и вместе с детским капризным выражением лица это придавало ей недовольный вид. Она заговорила с Сантэн на французском:

— Comment vas-tu, chérie?[35]

Акцент у нее был ужасающий.

Они посмотрели друг другу в глаза, и в них мгновенно вспыхнула сильная взаимная неприязнь, тут же осознанная обеими.

Рядом со Стормой стоял высокий и стройный молодой человек с серьезным лицом и мягким взглядом. Это был Марк Андерс, личный секретарь генерала, и он понравился Сантэн так же инстинктивно, как не понравилась девушка.

Генерал Шон Кортни подхватил под руки Сантэн и свою жену и повел всех в дом.

Хотя между этими двумя домами лежало всего несколько миль, они точно так же могли находиться в разных мирах. В усадьбе Лайон-Коп желтые деревянные полы сияли от воска, картины на стенах отличались яркими красками — в одной из них Сантэн узнала фантастическую сценку из жизни Таити кисти Поля Гогена, — и везде стояли огромные вазы со свежими цветами.

— Простите, дамы, но мы с Гарри уединимся на несколько минут, а вас пока будет развлекать молодой Марк.

Шон увел брата в свой кабинет, а секретарь налил всем дамам ликера.

— Я был во Франции вместе с генералом, — сообщил он Сантэн, протягивая ей стакан. — И я хорошо знаю вашу деревню, Морт-Ом. Мы там стояли, пока ждали отправки на линию фронта.

— О, как приятно вспомнить о доме! — воскликнула Сантэн и импульсивно коснулась его руки.

И тут же Сторма Кортни, с изысканно томным видом сидевшая на шелковой софе в другом конце гостиной, метнула в Сантэн взгляд, полный такой неприкрытой злобы, что Сантэн мысленно изумилась. «Alors, chérie! Вот оно как!»

Она снова повернулась к Марку Андерсу, посмотрела ему в глаза и заговорила, чуть подчеркнув свой гортанный французский акцент.

— Возможно, вы помните наш особняк, за церковью, к северу от деревни? — спросила она, заставляя вопрос прозвучать как некое приглашение к чему-то запретному.

Но Руфь Кортни уже ощутила близость опасности и поспешила мягко вмешаться.

— Сантэн, прошу, идите сюда, посидите со мной, — велела она. — Я хочу узнать все о ваших невероятных приключениях.

И Сантэн в пятнадцатый раз после своего спасения повторила свою тщательно отредактированную версию гибели корабля и своих блужданий по пустыне.

— Невероятно! — в один из моментов вмешался Марк Андерс. — Я часто восхищался рисунками бушменов в Драконовых горах, некоторые из них по-настоящему прекрасны, но я и не догадывался, что дикие бушмены до сих пор существуют. На них охотились в тех горах шестьдесят лет назад — они во всех отношениях опасные и вероломные мелкие негодники, — и я был уверен, что их всех истребили.

Сторма Кортни на шелковой кушетке театрально вздрогнула:

— Я просто представить не могу, как вы смогли такое выдержать, как вы могли позволить этим маленьким желтым уродцам прикасаться к вам, chérie. Я бы от такого просто умерла!

— Bien sûr, chérie[36], вам явно не приходилось радоваться тому, что вам удалось съесть живую ящерицу или саранчу? — нежным тоном поинтересовалась Сантэн.

Сторма побледнела.

Шон Кортни шумно ворвался в гостиную и прервал их:

— Ладно, приятно видеть, что мы теперь одна семья, Сантэн. Уверен, вы со Стормой станете подружками, да?

— Без сомнения, отец, — пробормотала Сторма.

Сантэн засмеялась:

— Она такая милая, ваша Сторма, что я уже ее полюбила.

Сантэн весьма точно выбрала прилагательное — «милая», и на безупречных щеках Стормы тут же вспыхнули яростные розы.

— Хорошо! Хорошо! Обед готов, любовь моя?

Руфь встала, взяла Шона под руку, и они повели всех в патио, где под ветвями джакаранды уже ждал накрытый стол. Сам воздух казался окрашенным в зелень и пурпур солнечными лучами, которые просачивались между цветами дерева, и люди словно очутились в подводном гроте.

Слуги-зулусы, стоявшие вокруг в ожидании, по кивку Шона унесли Шасу в кухню, торжественно, как принца. Ему явно нравились их улыбчивые черные лица, а мальчик просто восхищал их.

— Они избалуют его, если вы позволите, — предупредила Руфь Сантэн. — Зулусы лишь одно на свете любят больше, чем свой скот, — это маленьких мальчиков. Что ж, вы сядете рядом с генералом, дорогая?

Во время обеда Шон превратил Сантэн в центр внимания, а Сторма пыталась выглядеть равнодушной и скучающей на другом конце стола.

— А теперь, дорогая, я хочу услышать обо всем.

— О боже, отец, мы уже и так сыты этим по горло! — закатила глаза Сторма.

— Следи за языком, девочка, — предостерег ее Шон, а потом обратился к Сантэн: — Начни с того дня, когда мы в последний раз встретились, и ничего не пропускай, слышишь? Ничего!

Гарри в течение всего обеда сидел молча, с отстраненным видом, в противоположность кипящей радости последних недель, а после кофе быстро встал, когда Шон сказал:

— Надеюсь, вы извините нас, если мы покинем вас на несколько минут. Нам с Гарри нужно кое о чем переговорить с Сантэн.

Кабинет генерала был отделан панелями красного дерева, книги на стеллажах были переплетены в коричневую телячью кожу, стулья и кресла тоже обтянуты кожей.

На полу лежал восточный ковер, на углу письменного стола стояла небольшая бронзовая фигурка работы Антона ван Воува, по иронии судьбы изображавшая охотника-бушмена с луком в руке, который, прикрыв глаза ладонью другой руки, всматривался в пустынную равнину. Фигурка так живо напомнила Сантэн об О’ве, что она судорожно вздохнула.

Шон взмахом сигары предложил Сантэн сесть в огромное кресло с подлокотниками, стоявшее перед его столом, и девушка, очутившись в нем, ощутила себя миниатюрной. Гарри сел на стул сбоку от стола.

— Я уже поговорил с Гарри, — начал Шон без лишних предисловий. — Я рассказал ему о том, как погиб Майкл, прямо перед венчанием.

Он наконец и сам сел за стол и задумчиво повернул на пальце свое золотое обручальное кольцо.

— Мы все понимаем, что во всех смыслах, кроме официального, Майкл был твоим мужем и отцом Майкла. Однако формально… — Он слегка замялся. — Формально Майкл — незаконное дитя. Да, в глазах закона он бастард.

Это слово ошеломило Сантэн. Она уставилась на Шона сквозь клубы сигарного дыма. Все молчали.

— Мы не можем с этим согласиться, — сказал наконец Гарри. — Он мой внук. Мы не можем этого признать.

— Верно, — согласился Шон. — Не можем.

— И если ты не против, дорогая… — Гарри теперь почти шептал. — Я бы хотел усыновить мальчика.

Сантэн медленно повернула голову в его сторону, и Гарри поспешил продолжить:

— Это же будет простая формальность, юридическая возможность утвердить его положение в мире. Это можно сделать очень осторожно, и, конечно же, это не повлияет на наши отношения. Ты же все равно остаешься его матерью и опекуном, а я буду рад стать его защитником и сделать для него все, что не может сделать его отец.

Сантэн поморщилась, и Гарри заторопился:

— Прости, дорогая, но мы должны это обсудить. Как уже сказал Шон, мы все согласны с тем, что ты — вдова Майкла, и нам хочется, чтобы ты взяла наше семейное имя, мы будем обращаться с тобой так, словно церемония в тот день состоялась… — Он поперхнулся и закашлялся. — Никто и не узнает об этом, кроме нас троих и Анны. Можешь ли ты согласиться на это ради ребенка?

Сантэн встала и подошла к Гарри. Она опустилась перед ним на колени и прижалась лбом к его ногам.

— Спасибо, — прошептала она. — Вы добрейший из всех людей, каких я только знаю. Вы действительно стали для меня настоящим отцом.

Следующие месяцы стали для Сантэн временем радости и покоя, их наполняли солнце и смех Шасы, и где-то неподалеку всегда присутствовал застенчивый Гарри Кортни, а на заднем плане маячила куда более внушительная фигура Анны.

Каждый день Сантэн ездила верхом — сперва перед завтраком, а потом еще раз, прохладным вечером. Нередко Гарри составлял ей компанию и рассказывал истории о детстве Майкла или эпизоды семейной истории, когда они поднимались по лесной тропе на склон или останавливались у запруд под речными водопадами, чтобы напоить лошадей, — там вода падала с высоты в сотню футов, рассыпаясь белыми брызгами о мокрые черные камни.

Остальная часть дня проходила в выборе гардин и обоев, в наблюдении за работой мастеров, обновлявших дом. Сантэн советовалась с Анной по поводу новой организации домашнего порядка, играла с Шасой и пыталась помешать слугам-зулусам без конца баловать его; под руководством Гарри она осваивала искусство управления «фиатом», обдумывала приглашения, приходившие с каждой дневной почтой, и в целом занималась делами Теунис-крааля так же, как делала это в особняке в Морт-Оме.

Каждый день она и Шаса пили чай с Гарри в библиотеке, где он проводил большую часть дня, а он, поблескивая очками в золотой оправе, сидевшими на кончике его носа, частенько читал им то, что написал в этот день.

— О, как прекрасно, должно быть, обладать таким даром! — воскликнула как-то Сантэн, когда Гарри положил на стол листы рукописи.

— Ты восхищаешься теми, кто сочиняет? — спросил Гарри.

— Вы совершенно особенные люди.

— Ерунда, моя дорогая, мы люди самые обычные, просто мы настолько тщеславны, что нам кажется, будто другим будет интересно то, что мы можем сказать.

— Хотелось бы и мне уметь писать!

— Ты можешь, у тебя великолепный почерк.

— Я имею в виду, по-настоящему писать!

— Ты можешь. Запасись бумагой и начинай. Если это то, чего ты хочешь.

— Но… — Сантэн изумленно уставилась на него. — О чем бы я могла написать?

— Напиши о том, что происходило с тобой в пустыне. Это было бы совсем неплохо для начала.

Понадобилось три дня, чтобы Сантэн привыкла к этой идее и собралась с силами для попытки. Потом она велела слугам поставить стол в беседке на краю лужайки и уселась за него с карандашом в руке, пачкой бумаги и ужасом в сердце. И потом она каждый день испытывала такой же страх, когда придвигала к себе первый чистый лист, однако страх быстро исчезал, когда слова начинали течь на бумагу.

Она принесла в беседку несколько милых и знакомых вещиц, чтобы смягчить одиночество творческих усилий: положила на кафельный пол хорошенький коврик, поставила на стол дельфтскую вазу, которую Анна каждый день наполняла свежими цветами, а прямо перед собой положила складной нож О’вы. Им она затачивала карандаши.

Справа от себя Сантэн держала выложенную бархатом шкатулку для драгоценностей, в которую спрятала ожерелье Ха’ани. И когда ей не хватало вдохновения, она откладывала карандаш и брала это ожерелье. Девушка поглаживала яркие камни, перебирала их, как греческие четки, и их гладкая прохлада как будто успокаивала ее и заново наполняла решительностью.

Каждый день после обеда и до тех пор, пока не наступал час чаепития с Гарри в библиотеке, она писала за столом в этой беседке, а Шаса спал в кроватке рядом или играл у ее ног.

Сантэн понадобилось немного времени, чтобы осознать: она никогда не сможет показать свои записки ни единой живой душе. Она поняла, что ничего не скрывает, что пишет с жестокой откровенностью, не пытаясь ничего смягчить. Будь то подробности их любви с Майклом или описание вкуса тухлой рыбы у нее во рту, когда она умирала на берегу Атлантики, — она понимала, что никто не сможет прочесть это без потрясения и ужаса.

— Это только для меня самой, — решила она.

Каждый раз, заканчивая писать, она укладывала новые листы в большую шкатулку поверх ожерелья Ха’ани и чувствовала удовлетворение, потому что дело того стоило.

Однако в эту симфонию благополучия изредка врывались фальшивые нотки.

Иногда ночами, на грани сознания, она инстинктивно шарила рукой по постели в поисках стройного золотистого тела, которое должно было находиться рядом, тоскуя по ощущению крепких гладких мускулов, желая дотронуться до длинных шелковистых волос, пахнувших как молодая трава в пустыне. Потом она окончательно просыпалась и лежала в темноте, ненавидя себя за предательские желания и сгорая от стыда за то, что так унизила память о Майкле, и О’ве, и маленькой Ха’ани.

Как-то утром Гарри Кортни послал за ней и, когда она села у его стола, протянул ей какой-то пакет.

— Это пришло мне с запиской для меня. От адвоката в Париже.

— И что там, папа?

— Боюсь, мой французский ужасен, но смысл в том, что поместье твоего отца в Морт-Оме продано, чтобы покрыть его долги.

— Ох, бедный папа…

— Они предполагали, что ты погибла, дорогая, и решение о продаже принял французский суд.

— Да, понимаю.

— А потом адвокат прочитал в парижской газете историю твоего спасения и написал мне, чтобы объяснить ситуацию. К несчастью, долги графа де Тири были значительными, и при этом, как ты и сама хорошо знаешь, особняк был уничтожен в огне. Адвокат прислал все расчеты, и видно, что после уплаты всех долгов и судебных расходов, а также небольшого гонорара самому юристу для тебя осталось очень мало.

В Сантэн проснулся стяжательский инстинкт.

— И сколько же, папа? — живо спросила она.

— Боюсь, чуть меньше двух тысяч фунтов стерлингов. Он пришлет банковский чек, когда мы пришлем ему должным образом оформленное согласие. К счастью, я имею звание юриста, так что мы можем устроить все частным образом.

Когда чек наконец пришел, Сантэн положила основную часть денег в банк Ледибурга под три с половиной процента, дав поблажку лишь своей новой страсти к скорости. Она потратила сто двадцать фунтов стерлингов на новую модель «форда», сверкающую бронзой и сияющую черным кузовом; и когда она в первый раз промчалась по подъездной дороге Теунис-крааля на скорости тридцать миль в час, все домашние выскочили наружу и принялись восхищаться машиной. Даже Гарри Кортни поспешил выйти из библиотеки, подняв очки в золотой оправе на лоб, и это был первый раз, когда он выбранил Сантэн.

— Ты должна была посоветоваться со мной, дорогая, прежде чем совершать такой поступок… Я не хочу, чтобы ты тратила напрасно свои сбережения! Я твой кормилец, а кроме того… — Он помрачнел. — Я так хотел подарить тебе машину на следующий день рождения! Ты опередила мои планы и все испортила.

— Ох, папа, прости меня! Ты и так даешь нам слишком много, и мы очень любим тебя за это!

Это было правдой. Сантэн полюбила этого мягкого человека так же, как любила своего отца, а в каких-то отношениях даже сильнее, потому что ее чувства к нему поддерживались растущим уважением и осознанием его таланта и скрытых качеств, его глубокой человечностью и стойкостью перед превратностями судьбы, лишившей его ноги, жены и сына и долгие годы не дававшей ему возможности иметь любящую семью.

Он обращался с Сантэн как с хозяйкой своего поместья и этим вечером обсуждал с ней список гостей, задумав прием с обедом.

— Должен предостеречь тебя насчет этого Робинсона. Я долго сомневался, прежде чем его приглашать!

Однако мысли Сантэн занимало совсем другое, никак не связанное со списком приглашенных, и она вздрогнула.

— Прости, папа, — извинилась она. — Я не слышала, что ты сказал. Похоже, замечталась.

— Милая моя, — улыбнулся ей Гарри. — Я думал, что я единственный мечтатель в семье. Я предупреждал тебя насчет одного из важных гостей.

Гарри нравилось устраивать приемы дважды в месяц, не чаще, и приглашать всегда десять человек, не более.

— Мне нравится слышать все, что говорят гости, — объяснял он. — Терпеть не могу пропускать какие-то интересные истории на другом конце стола.

Он обладал отличным вкусом и имел один из лучших винных погребов в стране. Своего повара-зулуса он похитил из загородного клуба в Дурбане, так что приглашений Гаррика Кортни искали многие, даже если это требовало поездки на поезде и ночевки в Теунис-краале.

— Этот тип, Джозеф Робинсон, возможно, и имеет титул баронета, что во многих случаях означает, кстати, метку беспринципности и хитрости, он может иметь денег больше, чем накопил даже старый Сесил Джон, потому что Робинсону принадлежат золотые рудники, а заодно и банк, но он ничтожен, как никто из всех, кого я знаю. Он может потратить десять тысяч фунтов на какую-нибудь картину, а умирающему от голода не даст и пенни. И еще он груб и жаден, и самый бессердечный на свете тип. Когда премьер-министр впервые попытался добыть для него титул пэра, поднялся такой шум, что ему пришлось оставить эту идею.

— Если он настолько ужасен, зачем его приглашать, папа?

Гарри театрально вздохнул:

— Это цена, которую мне приходится платить за мое искусство, дорогая. Я собираюсь выманить у него несколько фактов, которые мне нужны для моей новой книги. А он единственный из живущих на свете, кто может их мне предоставить.

— Ты хочешь, чтобы я очаровала его ради тебя?

— О, нет, нет! Мы не должны заходить так далеко, но, полагаю, ты можешь надеть какое-нибудь очень симпатичное платье.

Сантэн выбрала туалет из желтой тафты с расшитым жемчугом лифом, открывавший плечи, все еще слегка покрытые загаром после пустынного солнца. Анна, как всегда, была рядом, чтобы причесать ее и помочь одеться для ужина.

Сантэн вышла из своей собственной ванной комнаты, ставшей одним из самых роскошных явлений в ее новой жизни, закутавшись в купальный халат и обмотав голову полотенцем. Идя к туалетному столу, она оставляла на желтом паркете мокрые следы.

Анна, сидевшая на кровати, перешивала крючки на спине платья, откусывая нитки и выплевывая их, и бормотала:

— Мне пришлось распустить лиф на три сантиметра. Слишком часто случаются все эти замечательные приемы, молодая леди.

Она осторожно отложила платье и подошла к Сантэн.

— Мне бы так хотелось, чтобы ты сидела за столом вместе с нами, — проворчала Сантэн. — Ты же здесь не служанка.

Сантэн была не настолько слепа, чтобы не заметить отношений между Гарри и Анной. Но до сих пор у нее не было возможности поговорить об этом, хотя ей очень хотелось разделить счастье Анны, пусть хотя бы со стороны.

Анна схватила серебряную щетку и набросилась на волосы Сантэн, с такой силой расчесывая длинные густые локоны, что голова девушки дернулась назад.

— Ты хочешь, чтобы я зря тратила время, слушая, как все эти модные персоны шипели за моей спиной, будто гуси? — Она так точно изобразила английский выговор, что Сантэн восторженно захихикала. — Нет, спасибо, я же ни слова не пойму в этих умных разговорах, и, вообще, старая Анна куда счастливее и полезнее в кухне, когда присматривает за всеми этими ухмыляющимися черными мошенниками.

— Папе Гарри так хочется, чтобы ты присоединилась к компании, он часто говорит мне об этом. Думаю, он все сильнее тебя любит.

Анна поджала губы и фыркнула.

— Хватит болтать ерунду, юная леди, — решительно произнесла она.

Отложив щетку, она набросила на волосы Сантэн тонкую желтую сетку с блестками, собрав их блестящую массу в пышный узел.

— Вот так! — Она отступила назад и одобрительно кивнула. — Теперь платье.

Она пошла к кровати, чтобы взять его, а Сантэн встала и сбросила с себя купальный халат. Он упал на пол, и Сантэн, обнаженная, посмотрелась в зеркало.

— Этот шрам на твоей ноге хорошо заживает, но ты еще слишком темная, — пожаловалась Анна.

И вдруг умолкла и замерла, держа на вытянутых руках желтое платье. Она задумчиво нахмурилась, рассматривая Сантэн.

— Сантэн! — Ее голос прозвучал резко. — Когда у тебя в последний раз были лунные дни?

Сантэн наклонилась и подхватила упавший халат, чтобы прикрыться.

— Я же болела, Анна. Удар по голове… а потом инфекция…

— Когда они были? — безжалостно повторила Анна.

— Ты не понимаешь, я болела! Ты разве не помнишь? Когда у меня была пневмония, они тоже…

— Ни разу после пустыни! — Анна сама ответила на свой вопрос. — Ни разу с тех пор, как ты выбралась из пустыни с тем немцем, с тем полукровкой-африканером…

Она бросила платье на кровать и вырвала из рук Сантэн халат.

— Нет, Анна, я просто болела…

Сантэн дрожала. До этой минуты она просто отказывалась осознавать чудовищную возможность, о которой теперь заговорила Анна.

Анна положила крупную мозолистую руку на живот Сантэн, и девушка поморщилась от этого прикосновения.

— Я ему никогда не доверяла, у него кошачьи глаза, желтые волосы и здоровенная шишка в штанах, — яростно бормотала Анна. — Теперь я понимаю, почему ты ни слова ему не сказала, когда мы уезжали, почему ты смотрела на него как на врага, а не как на спасителя!

— Анна, у меня и раньше случались пропуски! Это может быть…

— Он тебя изнасиловал, мое бедное дитя! Он надругался над тобой! Ты ничего не могла поделать. Так это произошло?

Сантэн прекрасно видела выход, который предлагала ей Анна, и ей очень хотелось им воспользоваться.

— Он тебя принудил, мое дитя, ведь так? Скажи Анне!

— Нет, Анна. Он меня не принуждал.

— И ты ему позволила… Ты ему позволила? — Выражение лица Анны стало угрожающим.

— Я была так одинока… — Сантэн упала на табурет и закрыла лицо ладонями. — Я почти два года не видела ни одного белого человека, а он был так добр ко мне и так красив, и я была обязана ему жизнью… Разве ты не понимаешь, Анна? Пожалуйста, скажи, что понимаешь!

Анна обняла ее толстыми сильными руками, и Сантэн прижалась лицом к ее мягкой теплой груди. Обе молчали, дрожащие, испуганные.

— Ты не можешь… — сказала наконец Анна. — Нам придется от него избавиться.

Эти слова потрясли Сантэн, она снова задрожала и попыталась спрятаться от страшной мысли.

— Мы не можем принести в Теунис-крааль еще одного бастарда, им такого не вынести. Да и стыда не оберешься! Да, здесь приняли одного незаконнорожденного, но минхеер и генерал не примут второго. Ради всех нас, ради семьи Майкла и Шасы, ради тебя самой, ради всех, кого я люблю, придется… Ты должна от него избавиться.

— Анна, я не могу этого сделать!

— Ты что, любишь этого человека, который наполнил твой живот?

— Нет. Уже нет. Я его ненавижу, — прошептала Сантэн. — О боже, как я его ненавижу!

— Тогда избавься от его выродка, пока он не погубил тебя, Шасу и всех нас.

Этот ужин превратился в кошмар. Сантэн сидела в конце длинного стола и рассеянно улыбалась, хотя ее глаза горели от стыда, а бастард в животе казался ей гадюкой, свернувшейся и готовой напасть.

Высокий пожилой мужчина рядом с ней что-то гудел раздражающе скрипучим голосом, обращая свой монолог исключительно к Сантэн. Солнце выкрасило его лысую голову в цвет, свойственный яйцу ржанки, но глаза у него оставались странно безжизненными, как у мраморной статуи. Сантэн не могла сосредоточиться на том, что он произносил, его слова звучали неразборчиво, словно он говорил на неведомом языке. Мысли Сантэн кружились вокруг новой угрозы, внезапно нависшей над ней, угрозы всему ее существованию и существованию ее сына.

Она знала, что Анна права. Ни генерал, ни Гарри Кортни не примут в Теунис-краале еще одного бастарда. Даже если они смогут примириться с тем, что она сделала, на что совершенно не стоило надеяться, они все равно не смогут допустить, чтобы Сантэн навлекла бесчестье и скандал не только на память Майкла, но и на всю их семью. Такое было просто невозможно, и идея Анны оставалась единственным открытым для Сантэн выходом.

Сантэн нервно подскочила на стуле и чуть не закричала вслух.

Мужчина, сидевший рядом с ней, под столом коснулся ее ноги.

— Извини меня, папа. — Она быстро отодвинула стул, и Гарри с другого конца стола бросил на нее тревожный взгляд. — Мне нужно выйти на минутку…

И она убежала в кухню.

Анна увидела ее тревогу, бросилась навстречу и увела в кладовую. И сразу закрыла и заперла за ними дверь.

— Обними меня, Анна, пожалуйста… я так растеряна и так боюсь… а еще тот ужасный человек…

Сантэн содрогнулась.

Руки Анны успокоили ее, и через какое-то время Сантэн прошептала:

— Ты права, Анна. Мы должны от него избавиться.

— Поговорим об этом завтра, — мягко сказала Анна. — А пока ополосни глаза холодной водой и возвращайся за стол, пока не устроила сцену.

Отпор Сантэн сделал свое дело, и высокий лысый магнат даже не посмотрел на нее, когда она вернулась и заняла свое место рядом с ним. Он обращался к женщине, сидевшей по другую сторону от него, но остальные прислушивались к его словам с вниманием, как того заслуживал богатейший человек в их мире.

— Тогда было другое время, — говорил он. — Эта земля предоставляла большие возможности, состояние крылось под каждым камнем, право слово! Барнато начал торговлю с ящика сигар, кстати, ужасно плохих, и, когда Родс купил их, он дал чек на три тысячи фунтов, самый крупный чек в те дни, хотя, могу сказать, я с тех пор выписывал чеки и покрупнее…

— А с чего начали вы, сэр Джозеф?

— С пяти фунтов в кармане и носа, чтобы вынюхивать алмазы и выкупать их у нелегальных добытчиков, вот как. И отличать настоящие камни от подделок.

— И как вы это делали, сэр Джозеф? Как узнавали, какие камни настоящие?

— Самый простой способ, дорогая, это опустить его в стакан с водой. Если он будет мокрым, когда его достанешь, — это подделка. Если будет сухим — это алмаз.

Эти слова проскочили мимо Сантэн, не оставив особого впечатления, потому что ее слишком занимали свои мысли, и к тому же Гарри подавал ей знак с другого конца стола, что пора дамам встать.

Но, видимо, слова Робинсона все же застряли где-то в ее подсознании, потому что на следующее утро, когда она сидела в беседке и невидящим взором смотрела на залитые солнечным светом лужайки, рассеянно перебирая пальцами ожерелье Ха’ани, поглаживая камни, она вдруг почти неосознанно наклонилась через стол и налила в бокал воды из графина.

Потом она подняла ожерелье над бокалом и медленно опустила его в воду. Через несколько секунд она достала украшение и рассеянно осмотрела. Цветные камни блестели от воды… и тут ее сердце внезапно заколотилось. Прозрачный камень, огромный кристалл в центре ожерелья, остался сухим.

Сантэн снова опустила ожерелье в воду и достала. Ее рука задрожала. На камне, как на груди лебедя, не осталось ни единой капли воды, хотя он и сиял ярче, чем окружавшие его влажные камни.

Она виновато огляделась по сторонам, но Шаса мирно спал, засунув в рот большой палец, а лужайка в жаркий дневной час была пуста. Сантэн в третий раз опустила ожерелье в стакан; и когда прозрачный камень снова вынырнул сухим, Сантэн тихо прошептала:

— Ха’ани, милая моя старая бабушка, ты опять нас спасаешь? Возможно ли, что ты до сих пор присматриваешь за мной?

Сантэн не могла посоветоваться с семейным врачом Кортни в Ледибурге, так что они с Анной задумали поездку в столичный город провинции Наталь, портовый Дурбан. Поводом для путешествия стала извечная женская тема — покупки.

Они надеялись уехать из Теунис-крааля одни, но Гарри и слышать об этом не хотел.

— Предоставьте все это мне! Вы обе настаивали, что мне необходим новый костюм. Поедем вместе, и это отличный повод навестить моего портного, а пока он будет заниматься моими костюмами, я вполне смогу прикупить пару шляпок или еще каких-то мелочей для моих милых дам.

Таким образом, в итоге получалась семейная экспедиция, с Шасой и двумя его нянями-зулусками, на двух машинах — «форде» и «фиате», нагруженных всем необходимым для преодоления расстояния в полторы сотни миль по пыльной извилистой дороге вдоль побережья. Они явились в отель «Маджестик» на берегу Индийского океана, и Гарри снял два номера «люкс».

Понадобилась вся изобретательность Анны и Сантэн, чтобы ускользнуть от Гарри на несколько часов, но им это удалось. Анна осторожно навела справки и уже добыла имя одного доктора с частным кабинетом на Пойнт-роуд. Они пришли к нему под вымышленными именами, и он подтвердил то, в чем они и так уже были уверены.

— Моя племянница вдовеет уже два года, — осторожно пояснила Анна. — Мы не можем допустить скандала.

— Мне очень жаль, мадам, но я ничем не могу вам помочь, — чопорно произнес доктор, но, когда Сантэн вручила ему гинею, он пробормотал: — Я выпишу вам рецепт…

И на листке бумаги он нацарапал некое имя и адрес.

На улице Анна схватила Сантэн за руку:

— У нас остался всего час, потом минхеер уже будет ждать нас в отеле. Поспешим… договоримся.

— Нет, Анна, — остановила ее Сантэн. — Мне нужно сначала подумать. Я хочу немножко побыть наедине.

— Да нечего тут думать! — резко бросила Анна.

— Оставь меня, Анна, я вернусь до ужина. А пойдем туда завтра.

Анна знала этот тон и это выражение лица. Она развела руками и села в коляску ожидавшего ее рикши.

Когда зулус тронул с места высокий двухколесный экипаж, она крикнула:

— Думай что хочешь, дитя, но завтра мы туда пойдем!

Сантэн помахала ей рукой и улыбалась, пока рикша не повернул на Уэст-стрит, а потом пошла к заливу.

Она заметила один магазинчик, когда они проезжали здесь, под вывеской «М. Найду. Ювелир».

Помещение оказалось маленьким, но чистым и аккуратным, в стеклянных витринах лежали недорогие украшения. Как только Сантэн вошла, из-за ширмы в глубине помещения появился полный темнокожий индиец в белом тропическом костюме.

— Добрый день, уважаемая мадам, я мистер Мунсами Найду, к вашим услугам.

У него было мягкое лицо и густые волнистые волосы, смазанные кокосовым маслом так, что они почти прилипали к черепу.

— Мне хотелось бы взглянуть на ваши товары…

Сантэн наклонилась к стеклянной витрине, рассматривая россыпь филигранных серебряных браслетов.

— Подарок для любимого человека, конечно, добрая мадам, все это чистое серебро, ручная работа настоящих мастеров высшего класса.

Сантэн промолчала. Она понимала, что сильно рискует, и старалась оценить этого человека. Он занимался тем же. Он поглядывал на ее перчатки и туфли, безошибочно дававшие понять принадлежность леди к тому или иному классу.

— Конечно, все это просто безделушки. Уважаемая мадам желает увидеть что-то более благородное или даже княжеское?

— У вас есть что-то… с бриллиантами?

— Бриллианты, драгоценнейшая мадам? — Пухлое лицо ювелира расплылось в улыбке. — Я могу показать вам бриллиант, достойный короля… или королевы.

— И я могу сделать то же самое, — тихо произнесла Сантэн и положила на стеклянный прилавок между собой и ювелиром огромный прозрачный кристалл.

Индиец задохнулся от изумления и всплеснул руками, как пингвин.

— Милая мадам! — выдохнул он. — Спрячьте его, умоляю! Скройте от моих глаз!

Сантэн снова опустила камень в сумочку и повернулась к двери, но ювелир ее опередил:

— Уделите мне еще мгновение вашего времени, благородная леди!

Он опустил жалюзи на окнах и на стеклянной двери, потом повернул в замке ключ, и лишь после этого снова повернулся к Сантэн.

— За это грозит ужасное наказание, — дрожащим голосом произнес он. — Десять лет заключения в весьма неприятных условиях… Я не слишком здоровый человек. Тюремщики отвратительны и жестоки, добрая мадам, а риск огромен…

— Не стану больше вас беспокоить. Отоприте дверь.

— Прошу, дорогая мадам, если вы пройдете со мной…

Он попятился к стеклярусной ширме, на ходу кланяясь в пояс и делая широкие приглашающие жесты.

Его кабинет был крошечным, а стол со стеклянной столешницей занимал так много места, что люди едва помещались там. В комнате было только одно окно, высоко расположенное. От запаха карри воздух казался душным и благоухающим.

— Могу ли я еще раз взглянуть на этот предмет, мадам?

Сантэн положила камень в центр стола, и индиец, прежде чем взять его, вставил в глаз ювелирную лупу, а потом поднес камень к свету.

— Позволено ли будет спросить, как вы его приобрели, мадам?

— Нет.

Ювелир медленно поворачивал камень перед увеличительным стеклом, потом положил его на маленькую бронзовую чашку ювелирных весов, стоявших сбоку на его столе. Взвешивая его, он бормотал:

— Незаконное приобретение алмазов… Ох, полиция весьма сурова в таких вопросах…

Явно довольный весом камня, он открыл один из ящиков стола и достал дешевый стеклорез в форме карандаша, с очень острым концом, в который был вставлен черный промышленный алмаз.

— Что вы собираетесь сделать? — с подозрением спросила Сантэн.

— Просто это единственная настоящая проверка, мадам, — объяснил ювелир. — Алмаз поцарапает все что угодно, кроме другого алмаза.

Чтобы проиллюстрировать свои слова, он провел алмазным карандашом по стеклянной поверхности стола. Стекло взвизгнуло так, что у Сантэн по коже побежали мурашки и заломило зубы, но стеклорез оставил на стекле глубокую белую царапину. Ювелир взглядом попросил у Сантэн разрешения, и она кивнула; индиец крепко прижал большой камень к столу и провел по нему кончиком стеклореза.

Тот скользнул по одной из граней кристалла, словно та была смазана маслом, не оставив на поверхности ни малейшего следа.

Капля пота упала с подбородка индийца и шумно хлопнулась на стекло. Он не обратил на это внимания и еще раз провел алмазным карандашом по камню, на этот раз нажимая сильнее. И вновь не было ни звука, ни следа.

Руки ювелира задрожали, и он повторил попытку, налегая на стеклорез всей силой руки и плеча. Деревянная ручка инструмента сломалась пополам, но большой кристалл остался незапятнанным. Они оба смотрели на него, пока наконец Сантэн не спросила негромко:

— Сколько?

— Риск слишком велик, добрая мадам, а я честный человек…

— Сколько?

— Тысяча фунтов, — прошептал ювелир.

— Пять, — возразила Сантэн.

— Мадам, дорогая прекрасная мадам, я человек безупречной репутации… И если меня поймают на таком…

— Пять, — повторила Сантэн.

— Две, — прохрипел индиец.

Сантэн потянулась к камню.

— Три, — быстро произнес он.

Сантэн отодвинула руку.

— Четыре, — твердо заявила она.

— Три с половиной, дорогая мадам, это мое последнее и самое щедрое предложение. Три с половиной тысячи фунтов.

— Договорились, — кивнула Сантэн. — Где деньги?

— Я не держу такие огромные суммы при себе, добрая мадам.

— Завтра я вернусь в это же время, с алмазом. Приготовьте деньги.

— Не понимаю. — Гарри Кортни горестно заломил руки. — Разве нам всем не следует тебя сопровождать?

— Нет, папа. Это нечто такое, что я должна сделать одна.

— Значит, кто-то один из нас, Анна или я. Я просто не могу снова тебя отпустить.

— Анна должна остаться и присматривать за Шасой.

— Тогда я пойду с тобой. Тебе необходим сопровождающий…

— Нет, папа. Прошу, прояви снисходительность и понимание. Я должна это сделать сама. Одна.

— Сантэн, ты знаешь, как сильно я тебя полюбил. Конечно же, у меня есть кое-какие права… право знать, куда ты идешь, что собираешься сделать.

— Мне бесконечно жаль, потому что, как бы я ни любила тебя в ответ, я не могу тебе сказать. Если скажу, это погубит весь смысл… Думай об этом как о некоем паломничестве, которое я обязалась предпринять. Вот все, что я могу тебе сказать.

Гарри встал из-за письменного стола, подошел к высоким окнам библиотеки и остановился, сложив руки за спиной, глядя наружу.

— И надолго ты?..

— Я не знаю точно, — тихо ответила Сантэн. — Я не знаю, сколько времени это займет… не меньше нескольких месяцев, а может, и больше.

Гарри опустил голову и вздохнул.

Когда он вернулся к столу, он был грустен, но уже покорился.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил он. — Чем помочь?

— Ничем, папа, только присматривай за Шасой, пока меня нет, и прости, что не могу довериться тебе.

— Деньги?

— Ты ведь знаешь, что деньги у меня есть, мое наследство.

— Какие-то рекомендательные письма? Хоть это ты позволишь мне сделать?

— В них не будет пользы, спасибо.

Договориться с Анной оказалось потруднее. Она отчасти подозревала, что именно задумала Сантэн, и сердито упорствовала.

— Я не могу тебя отпустить! Ты навлечешь несчастье и на себя, и на всех нас. Довольно этого безумия! Избавься от него, я же все уже устроила, все будет быстро и окончательно.

— Нет, Анна, я не могу убить собственного ребенка, и ты не заставишь меня…

— Я запрещаю тебе уезжать!

— Нет. — Сантэн подошла к Анне и поцеловала ее. — Ты знаешь, что уже не можешь мне запрещать. Просто обними меня… и присматривай за Шасой, пока меня не будет.

— Хотя бы скажи Анне, куда ты едешь!

— Больше никаких вопросов, Анна. Просто обещай, что не попытаешься поехать следом за мной и не позволишь папе Гарри сделать это, потому что тебе известно, о чем он узнает, если поедет.

— Ах ты, злая упрямая девчонка! — Анна сжала ее в медвежьих объятиях. — Если не вернешься, ты разобьешь сердце Анны!

— Даже не говори такого, глупая старуха!

Запах пустыни был подобен запаху огнива, бьющего по стали, — сухой горелый дух, который Сантэн без труда различала сквозь резкий угольный дым паровоза. Колеса ритмично стучали на стрелках, вагон раскачивался.

Сантэн сидела в углу маленького купе на зеленом кожаном диване и смотрела в окно. Желтая плоская равнина тянулась до самого горизонта, а небо над ней словно отражало далекие голубые горы. На равнине паслись стада газелей; и когда паровоз резко свистел, выпуская клубы желтоватого дыма, они уносились за горизонт. Ближние к поезду животные подпрыгивали высоко в воздух, и Сантэн с болезненным чувством вспоминала, как маленький О’ва изображал их выгнутые спины и быстрый бег. Потом боль прошла, и остались лишь радостные воспоминания, и Сантэн продолжала смотреть на пустыню.

Огромные пространства, обожженные солнцем, словно притягивали ее душу, как магнит притягивает железо; постепенно Сантэн осознала нараставшее в ней чувство предвкушения, то особое волнение, какое испытывают путешественники, когда после долгой дороги остается последняя миля до дома.

Когда позже, вечером, равнину окутали розовато-лиловые тени, земля стала волнистой, на ней возникли невысокие холмы, и Сантэн смотрела на этот суровый и величественный пейзаж с глубокой радостью в сердце.

На закате она надела пальто и вышла на открытую площадку в конце вагона. Солнце исчезало в пыльных красных и оранжевых волнах, надвигалась пурпурная ночь, вспыхивали звезды. Сантэн посмотрела вверх, туда, где сияли две особенные звезды, ее и Майкла, и разделяло их только призрачное Магелланово Облако.

«Я не смотрела в небо с тех пор, как покинула эти дикие края», — подумала Сантэн.

Внезапно зеленые поля ее родной Франции и поросшие сочной зеленью холмы Зулуленда превратились в скучные безжизненные воспоминания.

«Здесь мое место… пустыня теперь — мой настоящий дом!»

Адвокат Гарри Кортни встретил ее на вокзале в Виндхуке. Она послала ему телеграмму до того, как поезд вышел из Кейптауна. Его звали Абрахам Абрахамс, это был щеголеватый маленький человек с большими остроконечными ушами и острым, внимательным взглядом, и он походил на крошечных пустынных лисиц. Он отмахнулся от рекомендательного письма Гарри, которое протянула ему Сантэн.

— Моя дорогая миссис Кортни, во всем крае все прекрасно знают, кто вы такая. История ваших невероятных приключений захватила наше воображение. Я могу искренне сказать, что вы — настоящая живая легенда и для меня честь оказать вам любую помощь.

Он отвез ее в отель «Кайзерхоф» и, убедившись, что она хорошо устроилась и о ней позаботятся, оставил ее на несколько часов, чтобы она могла принять ванну и отдохнуть.

— Угольная пыль проникает всюду, даже в поры нашей кожи, — посочувствовал он ей.

Когда он вернулся и они уселись в гостиной с чайным подносом между ними, он спросил:

— Итак, миссис Кортни, что я могу для вас сделать?

— У меня есть список, длинный список. — Сантэн протянула ему бумагу. — И, как видите, первое, что мне нужно, — чтобы вы отыскали для меня вот этого человека.

— Это не составит труда. — Адвокат изучил список. — Этот человек широко известен, почти так же, как вы.

Дорога была неровной, всю ее поверхность покрывали обломки недавно взорванной скалы, острые, как ножи. Длинные ряды черных рабочих, обнаженных до пояса и блестящих от пота, колотили по камням кувалдами, отбивая куски и выравнивая дорогу. Они прекращали работу и отступали в сторону, когда Сантэн проезжала мимо них в пыльном «форде» Абрахама Абрахамса, осторожно перебираясь через обломки, а когда громко задавала им вопрос, они ухмылялись и показывали вверх.

Дорога становилась все круче, извиваясь в горах, а подъем стал таким резким, что в конце концов ехать дальше стало невозможно. Десятник-готтентот сбежал вниз по каменистой тропе ей навстречу, размахивая красным флажком.

— Осторожнее, миссус! Берегитесь, мадам! Там готовят взрыв!

Сантэн остановила машину на краю недостроенной дороги, под большим дорожным знаком, на котором было написано: СТРОИТЕЛЬНАЯ КОМПАНИЯ ДЕ ЛА РЕЯ. ДОРОГИ И ГРАЖДАНСКАЯ ИНЖЕНЕРИЯ.

Сантэн вышла из машины и размяла ноги. На ней были бриджи, сапоги и мужская рубашка. Готтентот уставился на ее ноги, и Сантэн резко сказала ему:

— Предупредил — и довольно. Возвращайся к своим делам, парень, или твой босс об этом узнает.

Сняв с головы шарф, она поправила волосы. Потом смочила водой из бутыли полотняный лоскут и вытерла пыль с лица. От Виндхука до этого места было пятьдесят миль, и она выехала еще до рассвета. Взяв с заднего сиденья сплетенную из ивовых прутьев корзину, девушка поставила ее рядом с собой и уселась на водительское сиденье. Шеф-повар отеля снабдил ее сэндвичами с окороком и яйцами и бутылкой холодного сладкого чая, и Сантэн вдруг почувствовала, что проголодалась.

Подкрепляясь, она смотрела на равнины внизу. Она и забыла, как блестит на солнце трава, словно серебристая ткань; потом внезапно подумала о длинных светлых волосах, которые вот так же блестели, и невольно ощутила нараставший в глубине живота жар, соски ее грудей набухли…

Ей тут же стало стыдно за эту минутную слабость, и она решительно сказала себе:

— Я его ненавижу… и ненавижу то, что он вложил в мой живот.

Как будто эта мысль послужила толчком, то, что было внутри, шевельнулось, это было глубокое и тайное движение, и ненависть Сантэн заколебалась, как огонек свечи на сквозняке.

— Я должна быть сильной, — напомнила она себе. — Я должна быть стойкой ради Шасы.

Где-то позади нее, в верхней части перевала, раздался далекий пронзительный свист, а за ним последовала хрупкая выжидательная тишина. Сантэн встала и прикрыла глаза ладонью от солнца, невольно напрягшись в ожидании.

А потом земля под ее ногами подпрыгнула, и оглушительная волна взрыва ударила по барабанным перепонкам. Столб пыли стремительно взлетел в голубой воздух пустыни, и гора раскололась, как от удара гигантского топора. Слои серовато-голубого сланца откололись от склона и заскользили текучей лавиной в долину внизу. Эхо взрыва отдавалось от ущелий, постепенно затихая, а столб дыма медленно унесло ветром.

Сантэн все так же стояла, глядя на склон вверху, а через какое-то время белая фигура всадника появилась над гребнем. Он медленно спустился к неровной дороге, лошадь осторожно выбирала путь между опасными обломками, а всадник возвышался в седле, грациозный и гибкий, как молодое деревце на ветру.

— Если бы только он не был так прекрасен… — прошептала Сантэн.

Он снял широкополую шляпу со страусиными перьями и похлопал ладонью по бриджам, стряхивая пыль. Его золотые волосы горели, как огонь маяка, и Сантэн слегка пошатнулась. Внизу склона, в сотне шагов от Сантэн, он спешился и бросил поводья десятнику-готтентоту.

Десятник сразу начал что-то настойчиво говорить, показывая в сторону Сантэн. Лотар кивнул и быстро направился к ней. Но на полпути вдруг замер и уставился на нее. Даже с такого расстояния она увидела, как вспыхнули его глаза, словно желтые сапфиры, и он бросился к ней бегом.

Сантэн не шелохнулась. Она стояла прямо, глядя на него, и за десять шагов он опять остановился, увидев выражение ее лица.

— Сантэн… Я и не надеялся увидеть тебя снова, милая моя…

Он сделал шаг вперед.

— Не прикасайся ко мне, — холодно произнесла она, борясь с нараставшей в ней паникой. — Я уже тебя предупреждала… никогда больше ко мне не прикасайся!

— Но тогда зачем ты приехала? — хрипло спросил он. — Разве тебе недостаточно того, что воспоминания о тебе терзали меня все эти долгие месяцы после нашей последней встречи? Тебе нужно было еще и явиться во плоти, чтобы мучить меня?

— Я приехала, чтобы заключить с тобой сделку. — Тон Сантэн был ледяным, потому что она уже совладала с собой. — Я приехала, чтобы кое-что предложить.

— В чем же состоит твоя сделка? Если ты сама — ее часть, я согласен сразу, даже не зная твоих условий.

— Нет, — качнула головой Сантэн. — Я скорее убила бы себя.

Он гневно вскинул подбородок, хотя в глазах вспыхнула боль.

— Ты безжалостна.

— Наверное, у тебя научилась.

— Ладно, говори, чего требуешь.

— Ты отвезешь меня в то место в пустыне, где нашел меня. Обеспечишь меня транспортом, слугами и всем необходимым, чтобы добраться до той горы и прожить там примерно год.

— Зачем тебе туда?

— Это тебя не касается.

— Так нечестно, это меня очень даже касается. Зачем я тебе понадобился?

— Я могла бы всю жизнь искать эту гору, но так и не найти.

Лотар кивнул:

— Да, конечно, ты права, но то, о чем ты просишь, стоит больших денег. А все, что у меня есть, вложено в эту компанию. В кармане у меня нет ни шиллинга.

— Мне нужна только твоя помощь, — сказала Сантэн. — Я сама заплачу за машины, снаряжение и жалование слугам.

— Тогда это возможно, но где моя выгода в этой сделке?

— В обмен, — Сантэн положила правую ладонь на живот, — я оставлю тебе бастарда, которым ты меня одарил.

Лотар уставился на нее, разинув рот.

— Сантэн… — Его лицо медленно осветилось искренней радостью. — Ребенок! У тебя будет наш ребенок!

И инстинктивно снова шагнул к Сантэн.

— Не подходи! — предупредила она его. — Не наш ребенок. Только твой. Я не хочу иметь с ним ничего общего, когда он родится. Даже видеть его не хочу. Ты заберешь его сразу, а потом делай с ним что хочешь. Мне он не нужен. Я ненавижу его… и ненавижу человека, который меня им одарил.

С фургонами Лотара путь от Места Всей Жизни до точки встречи с Гарри Кортни у Божьего Перста занял несколько недель. Возвращение к горному хребту потребовало всего восьми дней, а могло бы закончиться и быстрее, если бы не пришлось налаживать дорогу для автомобилей через несколько каменистых ущелий и множество пересохших речных русел. Лотару дважды пришлось прибегнуть к помощи динамита, чтобы пробиться сквозь упрямые камни.

Колонна состояла из «форда» и двух грузовиков, которые Сантэн купила в Виндхуке. Лотар выбрал шестерых слуг, двух черных водителей для грузовиков, а в качестве телохранителя для Сантэн и старшего по лагерю взял Темного Хендрика, своего оруженосца-готтентота.

— Я не могу ему доверять, — возражала Сантэн. — Он похож на льва-людоеда!

— Можешь доверять, — убеждал ее Лотар, — потому что он знает: если он подведет тебя хоть в малейшей степени, я буду убивать его долго, очень долго.

Он сказал это прямо перед Темным Хендриком, а тот бодро ухмылялся:

— Это точно, миссус, он уже делал такое с другими.

Лотар ехал в первом грузовике с Темным Хендриком и дорожной бригадой. В лесной части черный отряд выдвинулся вперед, обогнав медленно шедшую колонну, и принялся прорубать дорогу в зарослях, а когда лес закончился, все снова вернулись в грузовик и колонна набрала скорость. Второй грузовик, тяжело нагруженный припасами и снаряжением, шел за первым, а сама Сантэн ехала позади на «форде».

Каждый вечер она приказывала, чтобы ее палатку поставили в стороне от остальных. Там она ела и спала, положив рядом заряженный дробовик. Лотар, похоже, принял ее условия; он держался гордо, но все больше молчал, заговаривая с ней лишь тогда, когда этого требовало управление экспедицией.

Как-то утром, когда они неожиданно остановились, Сантэн вышла из машины и нетерпеливо направилась к началу колонны. Первый грузовик застрял в норе долгонога, и его рулевой вал сломался. Лотар и водитель уже трудились над ним, и Лотар снял рубашку. Он стоял спиной к Сантэн и не слышал, как она подошла.

Сантэн замерла на месте, увидев светлые мускулы его спины, вздувавшиеся, когда он качал ручку домкрата, и зачарованно уставилась на уродливый пурпурный шрам в том месте, где пуля из «люгера» вышла наружу.

«Похоже, она прошла совсем рядом с легкими…»

На мгновение охваченная раскаянием, Сантэн отвернулась, и гневные слова, готовые уже сорваться с ее губ, остались невысказанными; она медленно вернулась на свое место в конце колонны.

Когда на восьмой день пути наконец впереди показались горы, плывущие в блестящем озере миража, Сантэн остановилась и взобралась на капот «форда»; пока она смотрела на встающие перед ней вершины, сотни воспоминаний ожили в ее уме, и на девушку нахлынуло множество противоречивых чувств, от радости возвращения домой до свинцовой тяжести горя и сомнений.

Лотар вывел ее из задумчивости; он подошел к «форду», а Сантэн даже не заметила его.

— Ты не сказала мне точно, куда именно мы должны тебя доставить.

— К тому львиному дереву, — ответила она. — На то место, где ты меня нашел.

Следы львиных когтей до сих пор виднелись на стволе мопане, а кости льва валялись в траве под ним, белые, как звезды, и сияющие на солнце.

Лотар два дня работал со своей бригадой, устанавливая временный лагерь для Сантэн. Он построил внутренний частокол из стволов мопане вокруг одинокого дерева и сложил по его внешней стороне колючие ветки кустарника для усиления защиты против хищников. Он выкопал огражденную туалетную яму, соединенную с оградой туннелем из кольев, переплетенных колючими ветками, а потом в центре огороженной территории, в тени ветвей мопане поставил палатку для Сантэн и соорудил перед ней открытый очаг для костра. В качестве входа за частокол он сделал тяжелые деревянные ворота и поставил хижину для охранника.

— Темный Хендрик будет спать здесь, он всегда тебя услышит, если что, — сказал он Сантэн.

На опушке леса, в двух сотнях шагов от лагеря, он поставил еще один частокол для слуг и рабочих. Когда все было закончено, Лотар опять подошел к Сантэн:

— Я сделал все, что было необходимо.

Она кивнула:

— Да, ты выполнил свою часть сделки. Возвращайся через три месяца, и я выполню свою.

Он уже через час уехал на одном из грузовиков, взяв с собой только чернокожего шофера и запас воды и бензина для возвращения в Виндхук.

Проводив взглядом грузовик, исчезнувший в лесу, Сантэн обратилась к Темному Хендрику:

— Я тебя разбужу завтра в три часа утра. Мне нужны четыре строительных рабочих, они пойдут с нами. Они должны взять с собой одеяла, котелки и запас еды на десять дней.

Их путь освещала луна, когда Сантэн вела всех по узкому ущелью к пчелиной пещере. У темного входа она объяснила, куда собирается их повести, и Темный Хендрик перевел ее слова тем, кто не говорил на африкаансе.

— Никакой опасности нет, если вы будете вести себя спокойно и не побежите.

Но когда рабочие услышали низкий гул, доносившийся из пещеры, они сразу попятились, побросали груз и сбились в мятежную молчаливую кучу.

— Темный Хендрик, скажи им, что у них нет выбора, — приказала Сантэн. — Или они пойдут вместе со мной, или ты их пристрелишь одного за другим.

Хендрик повторил это с огромным удовольствием и достал из кобуры «маузер» так деловито, что рабочие поспешили снова подобрать вещи и сгрудились за спиной Сантэн.

Как всегда, проход через пещеру был нервным, но быстрым, и когда они вышли в тайную долину, над рощей монгонго сияла луна, заливая светом гладкие каменные стены.

— Работы много, и мы останемся здесь, в этой долине, пока не сделаем все необходимое. А потом вам останется только еще раз пройти мимо пчел.

Абрахам Абрахамс объяснил Сантэн все подробности того, как застолбить участок. Он сделал для нее рисунки, дал образцы и показал, как конкретно все сделать. С помощью стальной рулетки он продемонстрировал, как измерить участок по диагонали и как частично наложить линии одну на другую, чтобы не осталось ни единой самой маленькой дыры для любителей нарушать границы частной собственности.

Но это была утомительная и монотонная работа. Даже с помощью четырех рабочих и Темного Хендрика Сантэн предпочитала каждое измерение проводить сама и подробно записывала все, привязывая измерения к столбикам из дерева монгонго, которые устанавливали рабочие.

К концу каждого дня Сантэн устало тащилась к горячему источнику в подземном гроте и смывала с себя пот и пыль в пузырящейся воде. Она уже начинала ощущать тяжесть своей беременности. На этот раз она раздалась сильнее, и все, что бы она ни делала, казалось ей тяжелее и утомительнее, чем когда она вынашивала Шасу, как будто плод ощущал ее отношение к нему и мстительно откликался. Спина у Сантэн болела особенно сильно, и к концу девятого дня она поняла, что ей не выдержать дольше без отдыха.

Однако дно долины уже было пересечено аккуратными линиями заявочных столбиков, и каждый торчал на собственной каменной пирамидке. Команда к этому времени освоилась с работой, и все шло быстрее.

«Еще один день, — пообещала себе Сантэн, — а потом сможешь отдохнуть».

К вечеру десятого дня все было закончено. Сантэн застолбила каждый квадратный фут маленькой долины.

— Укладываемся, — сообщила она Темному Хендрику. — Ночью уходим. — И когда Хендрик уже отвернулся, добавила: — Хорошо поработали, Хендрик, ты настоящий лев, и не сомневайся, что я об этом вспомню, когда будем рассчитываться.

Тяжелый совместный труд сделал их товарищами.

Хендрик усмехнулся:

— Если бы у меня было десять жен, таких же сильных, как вы, миссус, которые могли бы так же работать, я мог бы целыми днями сидеть где-нибудь в тени и попивать пиво.

— Это лучший комплимент, какой я только слышала, — ответила Сантэн по-французски и даже нашла в себе силы для того, чтобы коротко рассмеяться.

По возвращении в лагерь у Львиного Дерева Сантэн отдыхала целый день, а потом, на следующее утро, уселась за походный стол в тени мопане и заполнила необходимые формы заявки. Это тоже была монотонная работа, требовавшая внимания: необходимо было точно описать четыреста шестнадцать столбиков, перенести каждый номер из ее блокнота, а потом привязать к нарисованной от руки карте долины. Абрахам Абрахамс объяснил ей важность этой работы, потому что каждый заявочный столбик будет пристально изучен государственным инспектором по добыче твердых полезных ископаемых и его топографами, и любая небрежность может обесценить всю заявку.

Прошло еще пять дней, прежде чем Сантэн положила сверху пачки последний лист, обернула все коричневой бумагой и запечатала воском.

Она написала:

Дорогой мистер Абрахамс!

Пожалуйста, зарегистрируйте прилагаемую заявку в Горном управлении от моего имени и положите акт в банк «Стандард» в Виндхуке.

Я буду весьма признательна, если Вы затем наведете справки о наиболее знающем независимом консультанте, какого только можно найти. Заключите с ним контракт на осмотр и оценку собственности, являющейся объектом этой заявки, и пришлите его ко мне сюда на той машине, которая доставит Вам мое письмо.

Когда машина будет возвращаться, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы на нее погрузили все по списку, который я прилагаю, и заплатите за все из моих денег.

И еще одна, последняя услуга. Я была бы более чем благодарна, если Вы, не открывая моего местонахождения, отправите телеграмму полковнику Гаррику Кортни в Теунис-краале, передадите мою любовь ему, моему сыну Майклу и моей компаньонке Анне Сток и заверите их, что я в добром здравии и горячо жду встречи с ними.

С искренней благодарностью и добрыми пожеланиями,

Сантэн де Тири-Кортни

Пакет с заявкой и письмо она вручила водителю грузовика и отправила его обратно в Виндхук. Поскольку грузовик был теперь в полном порядке, а трудные места на дороге ликвидированы, он вернулся уже через восемь дней. В кабине рядом с водителем сидел высокий пожилой джентльмен.

— Позволите представиться, миссис Кортни? Меня зовут Руперт Твентимен-Джонс.

Он походил скорее на гробовщика, чем на горного инженера. Он даже носил черную куртку из альпаки с высоким воротником и черный узкий галстук. Волосы у него были угольно-черными, зализанными назад, но бакенбарды — пушистыми и белыми, как хлопковая вата. Нос и кончики ушей были изъедены язвами от тропического солнца, и казалось, будто их погрызли мыши. Под глазами инженера висели мешки, как у бассета, и выражение лица тоже напоминало этих собак.

— Как дела, мистер Джонс?

— Доктор Твентимен-Джонс, — серьезно поправил он Сантэн. — Я получил письмо от мистера Абрахамса…

Он протянул ей письмо так, словно это была судебная повестка.

— Спасибо, доктор Твентимен-Джонс. Не хотите выпить чашечку чая, пока я его читаю?

Прошу, пусть Вас не введет в заблуждение внешний вид этого человека, — заверял ее в письме Абрахам Абрахамс. — Он помощник доктора Меренски, который открыл алмазные террасы в Спайрегибайде, а теперь регулярно консультирует правление копей компании «Де Бирс». Если требуются дополнительные подтверждения его статуса, учтите тот факт, что его гонорар за консультацию составляет 1200 гиней.

Полковник Кортни заверил меня, что мевроу Анна Сток и Ваш сын Майкл пребывают в отличном здравии, все шлют Вам самые добрые и горячие пожелания и надеются на Ваше скорейшее возвращение.

Я отправляю все необходимые Вам припасы, и после расчета за них и выплаты аванса доктору Твентимен-Джонсу на Вашем счете в банке «Стандард» остается 6 фунтов 11 шиллингов. Документы по Вашей заявке надежно хранятся в сейфовой комнате банка.

Сантэн аккуратно сложила письмо. От ее наследства и денег от продажи алмаза Ха’ани осталось чуть больше шести фунтов стерлингов… ей нечем будет даже заплатить за билет, чтобы вернуться в Теунис-крааль, разве что она продаст машины…

Однако Твентимен-Джонсу заплатили, и она могла продержаться еще три месяца на тех запасах, что имелись в лагере.

Она посмотрела на инженера, сидевшего в походном кресле и прихлебывавшего горячий чай.

— Двенадцать сотен гиней, сэр… должно быть, вы и в самом деле хороши.

— Нет, мадам. — Он серьезно покачал головой. — Я просто наилучший.

Ночью Сантэн провела Твентимен-Джонса через пчелиную пещеру, и, когда они вышли в тайную долину, он сел на камень и промокнул лицо носовым платком.

— Это вообще-то не слишком хорошо, мадам. Необходимо что-то сделать с этими отвратительными насекомыми. Боюсь, от них придется избавиться.

— Нет! — Ответ Сантэн был мгновенным и решительным. — Я не хочу наносить вреда этому месту и его обитателям, насколько это возможно, пока…

— Пока, мадам?

— Пока мы не решим, что это действительно необходимо.

— Не люблю пчел. Меня ужасно раздувает от их укусов. Я верну вам часть гонорара, и вы сможете найти другого консультанта.

Он уже хотел встать.

— Подождите! — удержала его Сантэн. — Я осмотрела утесы вон там, наверху. Можно добраться в долину через гребень. К несчастью, для этого потребуются подъемная корзина и система шкивов и блоков с самого верха.

— Это весьма усложнит мою работу.

— Прошу вас, доктор Твентимен-Джонс, без вашей помощи…

Инженер что-то неразборчиво пробормотал и ушел в темноту, высоко подняв фонарь.

Он начал свои предварительные исследования, как только заиграл рассвет. Весь тот день, пока Сантэн сидела в тени монгонго, она то и дело замечала его долговязую фигуру, вышагивавшую тут и там с опущенной головой; он останавливался каждые несколько минут, чтобы поднять обломок камня или горсть почвы, а потом снова исчезал среди деревьев и скал.

Инженер вернулся к Сантэн лишь во второй половине дня.

— И как? — спросила она.

— Если вас интересует мое мнение, мадам, то скажу, что вы слегка поспешны. Мне понадобится несколько месяцев, прежде чем…

— Месяцев? — тревожно воскликнула Сантэн.

— Определенно… — Но тут он посмотрел на ее лицо, и его тон изменился. — Вы платите мне совсем не за предположения. Я должен вскрыть склон и посмотреть, как он устроен. Это займет время и потребует тяжелого труда. Мне понадобятся все ваши рабочие и мои собственные.

— Об этом я не подумала.

— Скажите, миссис Кортни, — осторожно спросил инженер, — что, собственно, вы надеетесь тут найти?

Сантэн глубоко вздохнула и за спиной сложила пальцы в знак рогов, чтобы отогнать дурной глаз, как учила ее Анна.

— Алмазы, — сказала она.

И тут же испугалась, что, произнеся это слово вслух, навлечет на себя худшую из неудач.

— Алмазы!.. — повторил Твентимен-Джонс с таким видом, словно услышал весть о смерти родного отца. — Ну, посмотрим… — Его лицо помрачнело. — Посмотрим…

— Когда мы начнем?

— Мы, миссис Кортни? Вы будете держаться подальше от этого места. Я никому не позволяю топтаться возле меня, когда работаю.

— Но, — возразила Сантэн, — разве мне нельзя просто посмотреть?

— Это, миссис Кортни, правило, которое я никогда не нарушаю… так что, боюсь, вам придется сдержать себя.

И вот Сантэн оказалась изгнанной из своей долины, и дни под лагерем у Львиного Дерева потекли медленно. Из-за своего частокола она видела бригаду Твентимен-Джонса — люди с трудом поднимались по каменистой тропе к вершине, сгибаясь под тяжестью груза, а потом исчезали за гребнем.

После почти месяца ожидания Сантэн наконец сама предприняла подъем на скалу. Это был трудный и изнурительный путь, и при каждом шаге Сантэн остро ощущала тяжесть в своем животе. Но на вершине скалы перед ней открылся такой бодрящий вид с высоты орлиного полета — долина перед ней словно раскинулась до самого края земли, — что Сантэн показалось: она заглядывает прямо в душу самой земли.

Подъемная система от скального выступа выглядела не солиднее ниточки паутины, и Сантэн содрогнулась при мысли, что ей придется шагнуть в брезентовую корзину и ждать, пока ее спустят в глубину амфитеатра. Далеко внизу виднелись похожие на муравьев фигурки поисковой бригады и горки земли, которые они выбросили из пробных ям. Сантэн даже различила тощего, как аист, Твентимен-Джонса, ходившего от одной ямы к другой.

Она отправила в корзине записку: «Сэр, вы нашли что-нибудь?»

Ответ пришел часом позже: «Мадам, терпение — одна из величайших добродетелей».

Это был последний раз, когда Сантэн поднялась на утес, потому что дитя, казалось, росло, как злокачественная опухоль. Шасу она носила с радостью, но эта беременность принесла с собой боль, неудобство и несчастье. Сантэн даже перестала читать привезенные с собой книги, потому что обнаружила, что ей трудно сосредоточиться даже на одной странице. Ее взгляд постоянно покидал напечатанные слова и устремлялся к тропе на утесе, словно ища долговязую фигуру, спускающуюся с горы.

Жара с каждым днем становилась все более давящей, лето приближалось к убийственным дням конца ноября, и Сантэн не могла спать. Она лежала на своей койке, потея всю ночь, а утром с трудом выходила наружу, чувствуя себя измотанной, подавленной и одинокой. Она слишком много ела, это стало ее единственным утешением против скуки в эти длинные душные дни. У нее появилась настоящая страсть к жареным почкам с острой подливкой, и Темный Хендрик каждый день охотился, чтобы приносить ей свежую порцию.

Живот Сантэн увеличивался, ребенок становился огромным, так что Сантэн приходилось раздвигать колени, садясь, и он безжалостно колотил ее изнутри, брыкаясь и вертясь, как огромная рыбина на крючке. Сантэн стонала:

— Успокойся, маленькое чудовище… О боже, как мне хочется избавиться от тебя!

Наконец однажды днем, когда Сантэн уже почти отчаялась, Твентимен-Джонс появился на склоне скалы. Темный Хендрик заметил его и поспешил в палатку Сантэн, чтобы предупредить ее, поэтому она успела встать, ополоснуть лицо и сменить пропотевшую одежду.

Когда инженер широким шагом вошел в ворота частокола, она уже сидела за столом, пряча за ним гигантский живот, и не встала ему навстречу.

— Что ж, мадам, вот отчет для вас.

Он положил на стол перед Сантэн толстую папку.

Она развязала тесемки и открыла ее. Там лежали листы, заполненные аккуратным педантичным почерком: цифры, и числа, и слова, которых Сантэн никогда прежде не видела. Она медленно переворачивала страницы, а Твентимен-Джонс печально смотрел на нее. Как-то раз он даже покачал головой и как будто собрался что-то сказать, но вместо этого достал из нагрудного кармана носовой платок и шумно высморкался.

Сантэн наконец посмотрела на него.

— Простите, — прошептала она, — я ничего тут не поняла. Объясните мне!

— Буду краток, мадам. Я заложил сорок шесть шурфов, каждый на глубину в пятьдесят футов, с интервалом в шесть футов.

— Да, — кивнула Сантэн. — Но что вы нашли?

— Я обнаружил, что на глубине в тридцать пять футов на площади всей собственности залегает слой желтых кимберлитов.

У Сантэн закружилась голова, ее замутило. «Желтые кимберлиты» прозвучали для нее зловеще. Твентимен-Джонс сделал паузу и еще раз высморкался. Сантэн отчетливо видела, что ему не хочется произносить дальнейшие слова, которые могли навсегда убить ее надежды и мечты.

— Пожалуйста, продолжайте… — прошептала она.

— Под этим пластом мы наткнулись… — Голос инженера упал, он посмотрел на Сантэн так, словно его сердце болело за нее. — Мы наткнулись на голубой слой.

Сантэн вскинула руку к губам, и ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

— Голубой слой…

Это прозвучало еще хуже, чем «желтый»; ребенок тут же начал биться в ее животе, и отчаяние обрушилось на Сантэн, как поток ядовитой лавы.

«Все напрасно», — подумала она, уже не слушая, что еще говорит инженер.

— В классической формации трубки, конечно, обломочная порода лежит над более твердой сланцевой глиной…

— Значит, там нет никаких алмазов, — тихо произнесла Сантэн.

Инженер уставился на нее:

— Алмазы! Мадам, в среднем мы извлекли по двадцать шесть каратов на сотню поднятой породы.

— Я все равно не понимаю. — Сантэн довольно глупо качнула головой. — Что это значит? Что значит «сотня породы»?

— Сотня породы — это примерно восемьдесят тонн почвы.

— А что значит «двадцать шесть каратов»?

— Мадам, копи Ягерсфонтейн оцениваются в одиннадцать каратов на сотню породы, даже Весселтон имеет лишь шестнадцать каратов на сотню породы, а это богатейшие алмазные прииски в мире. Данное владение почти в два раза богаче.

— Получается, алмазы все-таки есть?

Сантэн во все глаза уставилась на инженера, а он достал из бокового кармана своей куртки несколько коричневых конвертов, связанных вместе бечевкой, и положил их перед ней на папку с отчетом.

— Только, пожалуйста, не смешивайте их, миссис Кортни, в конвертах камни из разных шурфов, и все они тщательно описаны.

Онемевшими, распухшими пальцами развязав бечевку, Сантэн открыла один конверт. И высыпала его содержимое на ладонь. Некоторые камешки были не крупнее горчичного зернышка, а один был размером с крупную горошину.

— Это алмазы? — снова спросила она, желая услышать подтверждение.

— Да, мадам, и в среднем удивительно хорошего качества.

Сантэн тупо смотрела на маленькую горку камешков на своей ладони; они казались мутными, маленькими и такими незаметными…

— Простите мне мою вольность, мадам, но могу ли я задать вам один вопрос? Конечно, вы можете и не отвечать на него.

Сантэн рассеянно кивнула.

— Вы член какого-то синдиката… у вас есть партнеры в этом предприятии?

Она качнула головой.

— Вы хотите сказать, что вы единственный владелец этой заявки? Что вы обнаружили эту трубку и застолбили ее исключительно за свой счет?

Сантэн кивнула.

— Тогда, — инженер мрачно покачал головой, — на этот момент, миссис Кортни, вы, видимо, одна из богатейших женщин во всем мире.

Твентимен-Джонс задержался в лагере у Львиного Дерева еще на три дня.

Он прошелся по отчету вместе с Сантэн, объясняя ей каждый непонятный для нее пункт. Он открыл каждый из конвертов с образцами камней и, пинцетом выкладывая ей на ладонь необычные или стандартные камни, указывал на их специфические признаки.

— Некоторые из них такие маленькие… разве они хоть чего-нибудь стоят? — Сантэн потрогала крохотные кусочки указательным пальцем.

— Это промышленные камни, мадам, они предоставят вам хлеб с маслом. И окупят все ваши расходы. А большие ювелирные камни, вроде вот этого, позволят вам намазать бутерброд джемом. Клубничным джемом, мадам, причем наилучшего качества, от «Кросса и Блэквела», если захотите!

Из всего, что слышала от инженера Сантэн, это больше всего походило на шутку, хотя выражение его лица все равно оставалось мрачным.

Последней частью его отчета стали рекомендации по эксплуатации участка на двадцать одной странице.

— Вы невероятно удачливы, мадам, вы сумели правильно застолбить всю территорию. Все другие крупные алмазные трубки, от Кимберли до Весселтона, были поделены между десятками индивидуальных добытчиков, и каждый начал работать самостоятельно, независимо от усилий соседей. В результате там воцарился полный хаос. — Он покачал головой и уныло погладил свои пушистые белые бакенбарды. — Сотни заявок на площадь в тридцать квадратных футов, везде работали с разной скоростью, между ними потянулись рельсы, и возникла сплошная путаница канатов, лебедок и корзин… Хаос, мадам, пандемониум! Повышались расходы, люди погибали в обвалах, требовались тысячи новых рабочих… безумие! — Он бросил на нее взгляд. — А вы, мадам, имеете здесь возможность создать образцовый прииск, и этот доклад, — он опустил ладонь на папку, — в точности объясняет, что именно вам следует сделать. Я даже провел замеры и поставил отметки, чтобы вы ими руководствовались. И рассчитал вам объемы вынутой породы на каждой стадии. Я там заложил первый наклонный шахтный ствол и объяснил в отчете, как вам следует планировать каждый уровень выемки грунта.

Сантэн наконец прервала его научную лекцию.

— Доктор Твентимен-Джонс, вы продолжаете говорить «вы». Вы ведь не ожидаете, что я лично буду заниматься всеми этими сложными делами?

— Боже мой, нет! Вам придется нанять инженера, надежного человека, с опытом земляных работ. Возможно, вы даже наймете несколько инженеров и сотни, если не тысячи, человек… — Он слегка замялся. — Вы уже как-то назвали это место? Возможно, «Копи Кортни»?

Сантэн встряхнула головой:

— Нет. «Копи Ха’ани».

— Необычно. И что это значит?

— Это имя женщины из племени сан, которая привела меня сюда.

— Что ж, тогда это весьма уместно. Ну а теперь, как я и говорю, вам понадобится хороший инженер, чтобы начать первичную разработку.

— У вас есть на примете такой человек, сэр?

— Трудная задача… — задумчиво протянул он. — Большинство наилучших уже на постоянной работе в «Де Бирс», а из остальных тот, что первым вспоминается, недавно покалечился при несчастном случае во время взрыва… — Он немного подумал. — А, вот еще один. Я слышал хорошие отзывы об одном молодом африканере. Но сам я с ним никогда не работал… Черт побери, как же его зовут? О, ну да. Де ла Рей.

— Нет! — тут же яростно воскликнула Сантэн.

— Простите, мадам… вы его знаете?

— Да. Мне он не нужен.

— Как хотите, мадам. Я подумаю, поищу кого-то другого.

В ту ночь, лежа на койке, Сантэн металась из стороны в сторону в попытках улечься поудобнее и приспособиться к удушающему весу младенца так, чтобы удалось заснуть: она размышляла о предложении Твентимен-Джонса и наконец медленно села.

— А почему бы и нет? — сказала она вслух в темноте. — Он все равно должен сюда вернуться. Чужой человек, приехав сюда в такое время, может увидеть больше, чем мне того хотелось бы. — Она положила ладони на живот. — Это ведь потребуется только на начальной стадии. Напишу Абрахаму Абрахамсу прямо сейчас, пусть пришлет Лотара!

Она зажгла фонарь и потащилась через палатку к своему письменному столу.

Утром Твентимен-Джонс подготовился к отъезду. Все его вещи были уложены в кузов грузовика, на них сидели его чернокожие рабочие.

Сантэн вернула ему доклад:

— Вас не затруднит передать это моему адвокату в Виндхуке, сэр? Вместе с этим письмом.

— Разумеется, мадам.

— Он захочет разобраться во всем вместе с вами, и, возможно, управляющий банком тоже захочет поговорить с вами, чтобы узнать ваше мнение о ценности участка.

— Я этого ожидал, — кивнул инженер. — Вы можете положиться на меня, я сообщу ему об огромной ценности вашего открытия.

— Спасибо. В этом письме я распоряжаюсь, чтобы мистер Абрахамс взял ссуду и заплатил вам вдвое больше вашего обычного гонорара.

— В этом нет необходимости, мадам, но вы очень щедры.

— Видите ли, доктор Твентимен-Джонс, в будущем, вероятно, мне захочется пользоваться вашими услугами как постоянного консультанта на копях Ха’ани… так что мне желательно оставить хорошее впечатление.

— За это ни к чему платить, миссис Кортни, я и так нахожу вас необычайно мужественной, умной и привлекательной молодой леди. И я счел бы за честь снова работать с вами.

— Тогда я попрошу вас еще об одной, последней услуге.

— Все, чего пожелаете, мадам.

— Прошу, никому не говорите о моих личных обстоятельствах, которые вы, возможно, заметили здесь.

Взгляд инженера на долю секунды скользнул к животу Сантэн.

— Благоразумие, мадам, далеко не последнее качество, какого требует моя профессия. Кроме того, я никогда не сделал бы ничего такого, что повредило бы моему другу.

— Хорошему другу, доктор Твентимен-Джонс! — заверила его Сантэн, протягивая ему правую руку.

— Очень хорошему другу, миссис Кортни, — согласился он, отвечая на рукопожатие.

На какой-то невероятный момент Сантэн показалось, что он вот-вот улыбнется. Но инженер взял себя в руки и повернулся к ожидавшему его грузовику.

Поездка в Виндхук и возвращение к лагерю Львиного Дерева заняли у шофера грузовика те же восемь дней, и Сантэн все это время снова и снова гадала, не слишком ли поздно она отправила письмо. Младенец внутри ее был огромен и настойчив. Он нетерпеливо рвался наружу, так что, когда Сантэн наконец услышала шум мотора приближавшихся машин, она ощутила бесконечное облегчение.

Из-за полотняного входа палатки она наблюдала за прибывшими. В первом грузовике ехал Лотар де ла Рей, и, как ни старалась Сантэн сдерживаться, ее пульс ускорился, когда она увидела выскочившую из кабины гибкую фигуру, высокую и элегантную, несмотря на пыль и жару долгой дороги.

Следующий путник, которому Лотар помог выйти, оказался сюрпризом для Сантэн. Это была монахиня бенедиктинского ордена, в накидке с капюшоном.

— Я же просила привезти кормилицу, а не монашку-сиделку! — рассерженно пробормотала Сантэн.

В кузове грузовика прибыли две молодые женщины племени нама, с золотисто-коричневой кожей и хорошенькими курносыми лицами. Они весело улыбались, каждая держала у бедра младенца, их тяжелые груди под дешевыми ситцевыми платьями набухли от молока, а их сходство между собой наводило на мысль, что они, скорее всего, сестры.

— А, вот это кормилицы, — сообразила Сантэн.

Но теперь, когда они приехали, эти темнокожие незнакомки другой расы, которым предстояло кормить ее дитя, Сантэн в первый раз ощутила укол горького сожаления из-за того, что должна была сделать.

Лотар подошел к ее палатке, держась отстраненно и замкнуто, и передал ей пачку писем, прежде чем представить монахиню.

— Это сестра Амелиана из госпиталя Святой Анны, — сообщил он. — Она родственница моей матери, кузина. Она опытная повитуха, но говорит только на немецком. Мы можем полностью на нее положиться.

Сухопарая белолицая сестра Амелиана распространяла вокруг себя запах сухих лепестков розы, а глаза у нее стали ледяными и неодобрительными, когда она посмотрела на Сантэн и что-то сказала Лотару.

— Она хочет осмотреть тебя, — перевел Лотар. — Я вернусь позже, обсудим работу, которую ты предлагаешь моей компании.

— Я ей не нравлюсь.

Сантэн ответила сестре Амелиане таким неприязненным взглядом, что Лотар слегка замялся, прежде чем пояснить:

— Она не одобряет нашу сделку. Вся ее жизнь посвящена рождению детей и заботе о них. Она не понимает, как ты можешь бросить собственного ребенка… и если честно, то и я тоже.

— Скажи ей, что она мне тоже не нравится, но пусть делает то, для чего приехала, и не берет на себя труд судить меня.

— Сантэн… — возразил было Лотар.

— Скажи ей! — потребовала Сантэн.

Лотар и сестра Амелиана быстро переговорили по-немецки, а затем он снова повернулся к Сантэн:

— Она говорит, что вы с ней друг друга понимаете. Вот и хорошо. Она приехала только ради ребенка. Что касается суждений, она оставляет это Небесному Отцу.

— Скажи ей тогда, чтобы занялась осмотром.

Когда сестра Амелиана все закончила и ушла, Сантэн прочитала письма. Одно было от Гарри Кортни, полное новостей из Теунис-крааля, а в конце прилагался чернильный отпечаток пальчика Шасы и собственная подпись Гарри с примечанием: «Майкл Кортни, его печать».

Пространное послание от Анны, написанное крупными неровными буквами, которые иногда трудно было разобрать, доставило Сантэн теплую радость.

Потом она сломала печать на письме Абрахама Абрахамса, последнем в пачке.

Моя дорогая миссис Кортни!

Ваше письмо и данные разведки доктора Твентимен-Джонса повергли меня в крайнее и лихорадочное изумление. Не могу найти слов, чтобы выразить восхищение Вашим успехом, равно как и удовольствие, которое я чувствую в связи с Вашей удачей. Однако не стану утомлять Вас поздравлениями и перейду сразу к делу.

Мы с доктором Твентимен-Джонсом провели серьезные переговоры с директорами и управляющими банка «Стандард», которые изучили и оценили образцы и отчет. Банк согласился предоставить вам кредит на сумму в 100 000 фунтов под пять с половиной процентов годовых. Вы можете выписывать чеки в пределах этой суммы, когда Вам потребуется, а на будущее мы согласились в том, что это лишь предварительная цифра и в будущем у Вас появятся и другие суммы. Ссуда обеспечена заявкой на копи Ха’ани.

Доктор Твентимен-Джонс также встретился с мистером Лотаром де ла Реем и во всех подробностях договорился с ним о «первой фазе» разработки Вашей собственности.

Мистеру де ла Рею предложили официальный контракт на сумму в 5000 фунтов. От Вашего имени я выдал ему аванс — 1000 фунтов, расписку на которую прилагаю…

Сантэн быстро пробежала глазами остальную часть письма, улыбнувшись замечанию Абрахамса:

Я отправил Вам все то, что Вам требуется. Однако я весьма заинтригован Вашей просьбой доставить также две дюжины сеток от москитов. Возможно, Вы однажды объясните мне, что Вы намереваетесь с ними делать, и тем самым утолите мое жгучее любопытство.

Потом Сантэн отложила письмо, чтобы перечитать его еще раз позже, и послала за Лотаром.

Он явился мгновенно.

— Сестра Амелиана заверила меня, что все идет хорошо, что беременность протекает естественно, без осложнений и что конец уже очень близок.

Сантэн кивнула и показала на походный стул напротив себя.

— Я еще не поздравил тебя с твоим открытием, — сказал Лотар, садясь. — Доктор Твентимен-Джонс с осторожностью оценивает твои копи в три миллиона фунтов стерлингов. В это почти невозможно поверить, Сантэн.

Она слегка наклонила голову и заговорила ровным твердым тоном:

— Поскольку ты теперь работаешь на меня, а также учитывая обстоятельства наших личных отношений, я уверена, что в будущем правильным будет обращение «миссис Кортни». Использование моего имени заставляет предположить фамильярность, которой между нами больше нет.

Улыбка Лотара дрогнула и погасла. Он помолчал какое-то время, потом спросил:

— Вы хотите, чтобы я перешел на новое обращение прямо сейчас, не после рождения ребенка?

— Прямо сейчас, сэр, — резко ответила Сантэн, — и я лично прослежу за расчисткой туннеля, ведущего в долину, что станет первым шагом. Начнем завтра вечером.

К сумеркам все было готово. Тропу через долину ко входу в узкую пчелиную пещеру расширили и расчистили, рабочие Лотара принесли связки дров из дерева мопане и сложили поблизости.

Пчелы в гигантском улье словно почуяли угрозу, потому что, когда солнце опустилось, его лучи упали на мечущиеся золотые точки стремительных маленьких насекомых, а теплый воздух, поднимавшийся между скалами, загудел от их крыльев, когда пчелы начали кружить над головами потеющих рабочих. Если бы не защитные москитные сетки, людей наверняка искусали бы с головы до ног.

Однако, когда стемнело, тучи встревоженных насекомых снова исчезли в глубине прохода. Сантэн велела подождать еще час, чтобы пчелы успокоились и заснули, а потом тихо сказала Лотару:

— Можно зажигать дымники.

Четыре человека, на которых Лотар полагался больше всего, наклонились над канистрами. Это были пятифунтовые жестянки из-под мясных консервов, бока которых продырявили, а внутрь набили древесного угля и трав, собранных под руководством Сантэн. Секрет этих трав был передан ей О’вой, и Сантэн думала о старом бушмене, когда дымники разгорелись и резкий запах тлеющих трав защекотал ей ноздри. Люди Лотара раскачивали дымники на коротких проволоках, раздувая уголь. Это напомнило Сантэн о церковных служках, несущих кадила с ладаном во время пасхальной процессии у кафедрального собора в Аррасе в Страстную пятницу.

Когда все четыре дымника как следует разгорелись, Лотар тихо отдал людям приказ, и они направились ко входу в пещеру. В свете фонарей они напоминали призраков. Нижнюю часть их тел защищали тяжелые сапоги до колен и кожаные бриджи, а головы и торсы были окутаны москитными сетками. Один за другим они, нагнувшись, входили в пещеру, и густой голубой дым волнами растекался из качавшихся канистр.

Сантэн выждала еще час, а потом они с Лотаром тоже вошли в пещеру.

Из-за ядовитого дыма, наполнившего узкое пространство, наверху почти ничего не было видно, к тому же от него у Сантэн закружилась голова и ее затошнило. Однако непрерывный гул гигантского улья утих. Бесчисленные насекомые свисали плотными гроздьями с потолка и сот. Слышался лишь слабый сонный шелест.

Сантэн поспешила выйти из пещеры и откинула сетку со вспотевшего лица, жадно вдыхая прохладный ночной воздух, чтобы прошла тошнота. Когда к ней вернулась способность говорить, она сказала Лотару:

— Теперь можно заносить дрова, но скажи им, чтобы не потревожили соты. Они довольно низко висят.

Сантэн не стала снова заходить в пещеру, а села в сторонке, когда люди Лотара начали заносить в пещеру дрова.

После полуночи Лотар снова подошел к ней:

— Все готово.

— Я хочу, чтобы ты взял своих людей и ушел в долину. Побудьте там два часа, потом возвращайтесь.

— Не понимаю.

— Мне нужно побыть одной какое-то время.

Она сидела и прислушивалась к голосам, постепенно затихавшим в темноте долины. Когда стало совсем тихо, она посмотрела вверх, на звезду О’вы.

— Дух великой Львиной звезды, — зашептала она, — простишь ли ты мне это?

Она встала и тяжело подошла к утесу.

Стоя у стены, она подняла фонарь повыше над головой и всмотрелась в галерею бушменской живописи, поблескивавшей в желтом свете. Тени колебались, так что огромные изображения антилопы и богомола словно пульсировали жизнью.

— Духи антилопы и богомола, простите меня. Все хранители Места, где никто не должен умирать, простите меня за это массовое убийство. Я делаю это не для себя, а для того, чтобы обеспечить хорошей водой ребенка, родившегося в вашем тайном уголке.

Она вернулась ко входу в пещеру, шагая с трудом из-за беременности, а также сожалений и чувства вины.

— Духи О’вы и Ха’ани, вы смотрите на меня? Перестанете ли вы защищать меня, когда я это сделаю? Будете ли вы по-прежнему любить меня, Хорошее Дитя, и Шасу, после такого ужасного предательства?

Она опустилась на колени и молилась в тишине всем духам всех богов сан, так что даже не заметила, как прошли два часа, пока не услышала голоса людей, возвращавшихся из долины.

Лотар де ла Рей держал в каждой руке по канистре с бензином, когда встал перед ней у входа в пещеру.

— Начинай! — сказала она.

И он вошел в гигантский пчелиный улей.

Сантэн слышала звяканье ножа, пронзавшего тонкий металл канистр, а потом бульканье вытекавшей жидкости. Резкая вонь бензина поплыла из узкой щели в камнях, и тут же уши Сантэн заполнило гудение миллионов пчел, разбуженных бензиновой вонью.

Лотар вышел наружу, пятясь, выплескивая остатки бензина на каменный пол пещеры, оставляя за собой влажный след, а потом бросил пустые канистры и побежал.

— Быстрее! — на бегу сказал он Сантэн. — Пока пчелы не вылетели!

А пчелы уже метались в свете фонаря, садясь на сетку, защищавшую лицо Сантэн; все больше и больше насекомых вырывалось из щели утеса над ней.

Она попятилась, потом взмахнула фонарем и швырнула его в щель. Фонарь отскочил от камней, стекло разбилось, и он упал на неровную поверхность. Маленький желтый огонек мигнул, как свеча, а потом внезапно охватил разлитый бензин. С шипящим взрывом, который словно встряхнул землю под ногами Сантэн и отбросил ее назад, огромное пламя рванулось в горло горы, и ее разинутый рот наполнился огнем. Пещера превратилась в горн, тяга воздуха раздула пламя, которое осветило долину… а ветер заглушил гул миллионов горящих пчел. Но бензин быстро выгорел, и через несколько секунд в пещере остались только ровно горящие костры.

Сложенные в проходе дрова теперь горели спокойно; Сантэн почувствовала, как жар набрасывается на нее, словно дикий зверь, и попятилась подальше, зачарованно глядя на это невиданное разрушение.

Потом из огненной пещеры до Сантэн донесся новый звук, озадачивший ее, словно что-то тяжелое и мягкое падало на камни — как будто с потолка пещеры валились живые тела… Она не понимала, что это такое, пока не увидела змейку темной жидкости, неторопливую, как масло, выползавшую из пещеры.

— Мед! — прошептала она. — Соты тают!

Огромные соты, результат векового труда мириад пчел, размягчились от жара и падали с высокого потолка в огонь внизу. Ручейки растаявшего меда и воска превратились в реку, потом в бурлящий поток, шипевший в красном свечении горна. Горячий сладкий запах кипящего меда наполнил воздух, река расплавленного золота заставила Сантэн отступить.

— Боже, — прошептала она. — Господи, прости меня за то, что я натворила!

Она так и стояла там остаток ночи, пока горел огонь, а на рассвете стало видно, что утесы почернели от сажи, пещера превратилась в искалеченную черную глотку, а в долине перед ней застыл толстый слой черного липкого сахара.

Когда Сантэн устало вернулась к своей палатке под Львиным Деревом, сестра Амелиана уже ждала ее, чтобы помочь лечь в постель, сначала смыв пахнущую медом сажу с лица и тела.

Через час после полудня у Сантэн начались роды.

Это было похоже скорее на смертельную битву, чем на возникновение новой жизни.

Сантэн и младенец сражались друг с другом остаток того жаркого дня и продолжили вечером.

— Не буду кричать, — цедила Сантэн сквозь стиснутые зубы. — Ты меня не заставишь кричать, черт тебя побери…

Боль, наплывавшая волнами, заставляла ее думать о высоком атлантическом приливе на голых пляжах Берега Скелетов. Сантэн качалась на них, от гребня до самой глубины.

Каждый раз с новым приступом боли Сантэн пыталась сесть на корточки, как учила ее Ха’ани, но сестра Амелиана укладывала ее на спину, и дитя застревало внутри.

— Ненавижу тебя! — рычала Сантэн на повитуху. Пот заливал ее глаза, ослепляя. — Ненавижу тебя… и эту штуку внутри меня!

Младенец ощущал ее ненависть и рвал ее изнутри, растопырив руки и ноги.

— Убирайся! — шипела Сантэн. — Пошел вон из меня!

Ей отчаянно хотелось ощутить тонкие руки Ха’ани, разделяющей с ней напряжение родов…

В какой-то момент за стенкой палатки послышался голос Лотара:

— Как все идет, сестра?

Монахиня ответила:

— Просто ужасно… Она ведет себя как воин, а не как мать!

За два часа до рассвета в последнем спазме, который, казалось, расщепил позвоночник Сантэн и оторвал ее ноги от таза, она наконец вытолкнула головку ребенка, огромную и круглую, как пушечное ядро, и минутой позже первый крик новорожденного прозвучал в ночи.

— Ага, это ты кричишь! — победоносно прошептала Сантэн. — Ты, не я!

Когда она вытянулась на койке, силы, решительность и ненависть покинули ее, и Сантэн теперь чувствовала себя пустой, терзаемой болью оболочкой.

Когда Сантэн проснулась, Лотар стоял в ногах ее койки. За его спиной рассвет заливал брезент, и он казался просто темным силуэтом.

— Это мальчик, — сказал он. — У тебя сын.

— Нет, — прохрипела она. — Не у меня. Он твой.

«Сын, — подумала она, — мальчик… часть меня, часть моего тела, кровь от моей крови…»

— У него будут золотые волосы, — сообщил Лотар.

— Я не хочу этого знать… мы же так договорились.

«Значит, его волосы будут гореть на солнце… Станет ли он так же красив, как его отец?»

— Его зовут Манфред, в честь моего первенца.

— Называй его как хочешь, — прошептала Сантэн. — И держи его подальше от меня.

«Манфред, мой сын…» Она почувствовала, как разрывается ее сердце.

— Он сейчас у кормилицы… Она может принести его, если ты хочешь его увидеть.

— Никогда. Я никогда не захочу его увидеть. Мы так договорились. Убери его подальше.

Ее набухшая грудь заболела от желания накормить сына с золотыми волосами.

— Хорошо.

Лотар выждал минуту-другую, надеясь, что Сантэн скажет что-то еще, но она просто отвернулась.

— Сестра Амелиана увезет его с собой. Они готовы прямо сейчас уехать в Виндхук.

— Вот и пусть едет и забирает с собой твоего бастарда.

Свет падал Лотару в спину, так что она не могла видеть его лица. Он повернулся и вышел из палатки, а через несколько минут Сантэн услышала, как заработал мотор грузовика, как он уехал через долину.

Сантэн лежала в тишине палатки, глядя на солнечные пятна на зеленой брезентовой стенке. Она вдыхала сухой воздух пустыни, которую так любила, но он был запятнан запахом крови, крови рождения ее сына, а может, это была кровь маленькой женщины сан, свернувшаяся на жарком солнце Калахари? Образ крови Ха’ани на камнях сменился в воображении Сантэн картиной темных потоков кипящего меда, текущего, как вода, из священного места всех сан, и удушающий сахарный запах смешался с запахом крови.

Ей показалось, что сквозь дым она видит маленькое, похожее на сердечко лицо Ха’ани, грустно глядящее на нее.

— Шаса, дитя мое, пусть ты всегда находишь хорошую воду… — Но образ Шасы тоже размылся, его темные волосы сменились золотыми. — И ты тоже, малыш, тебе я тоже желаю хорошей воды…

Но теперь перед ней возникло лицо Лотара… а может быть, лицо Майкла… Сантэн уже не знала точно.

— Я так одинока! — воскликнула она в безмолвном пространстве своей души. — А я не хочу быть одинокой!

Потом она вспомнила слова: «Вы, миссис Кортни, наверное, одна из богатейших женщин во всем мире»

И подумала: «Я бы отдала все это, все алмазы до единого из копей Ха’ани, за право любить мужчину, и чтобы он любил меня… за возможность всегда иметь рядом обоих моих детей, обоих моих сыновей».

Но Сантэн сердито отогнала эту мысль.

«Это просто нелепые сентиментальные желания слабой и трусливой женщины. Ты больна и утомлена, Сантэн. Ты заснешь сейчас, — решительно сказала она себе. — А завтра… — Она закрыла глаза. — Завтра ты снова будешь храброй. Завтра».

Примечания

1

«Холодно» и «обожженный» (фр.).

2

Бедный мой (фр.).

3

Англичанин? (фр.)

4

Да… (фр.)

5

Южноафриканский… (фр.)

6

А, вы говорите по-французски! (фр.)

7

Простите? (фр.)

8

Очень приятно (фр.).

9

Шотландцы (фр.).

10

Конечно… (фр.)

11

Забавный (фр.).

12

Долой бошей! (фр.)

13

Черт побери (фр.).

14

Здравствуй (фр.).

15

Входите (фр.).

16

Дорогая (фр.).

17

Вперед! (фр.)

18

Свиньи (фр.).

19

Мой генерал (фр.).

20

До свидания (фр.).

21

Мой дорогой (фр.).

22

Авангард (фр.).

23

Мой маленький желтый! (фр.)

24

Подойди, дорогой (фр.).

25

Простите? (фр.)

26

Декольте (фр.).

27

Дядя (африкаанс).

28

Да (африкаанс).

29

«Путешествие в глубь Америки» (фр.).

30

Рад встрече с вами (африкаанс).

31

Хорошо! Очень хорошо! (фр.)

32

Подождите (фр.).

33

«Дама с единорогом» (фр.).

34

Омлет с трюфелями (фр.).

35

Как ты, дорогая (фр.).

36

Конечно, дорогая (фр.).

Content

Уилбур Смит
Пылающий берег
Роман

Примечания