Макэвой Дж. Дж.

Малакай и я (ЛП)

Дж. Дж. МакЭвой

Малакай и я

Серия: Вне серии

Переводчик: Софья Нукледова (1-4 гл.), Яна Гейворонская (с 5 гл.)

Редактор: Виктория Кузина

Вычитка: Наташа Паранина

Русификация обложки: Александра Волкова

Специально для группы: Книжный червь/ Переводы книг.

Любое копирование и размещение перевода без разрешения администрации, ссылки на группу и переводчиков запрещено.

ГЛАВА 1. ОТРАВЛЕННЫЕ ЯБЛОКИ

МАЛАКАЙ

Яблоки.

Я ненавижу яблоки.

Ненавижу их только по простой причине того, что они символизируют. В мировой литературе яблоки преподносят как символ греха, запретный плод, зачинатель хаоса, губитель человека. Самый известный пример — история Адама и Евы. Одно единственное яблоко стоило им спокойной жизни в раю.

Белоснежка и семь гномов — яблоко, пропитанное ядом, который отправил ее в состояние комы, пока случайный мужчина не разбудил ее поцелуем.

Вроде бы счастливый конец, вот только Белоснежкой, на самом деле, была Маргарет фон Вальдек, немецкая графиня шестнадцатого века, которую выслала в Брюссель ее мачеха. Яд был отправлен королем Испании, отцом ее принца, и да, с чертовым яблоком. И она не уснула, она умерла.

В греческой мифологии на свадьбе Пелея и Фетиды, Эрида — богиня ссор и раздора, которую по понятным причинам не пригласили на торжество, но которой сложно было понять почему — решила подбросить золотое яблоко на пиршественный стол с пометкой «наипрекраснейшей». Одно яблоко, десятки тщеславных богинь, и вот свадьбе — конец, войне — начало.

Если бы я мог взять все чертовы яблоки и зашвырнуть их на Луну, я бы это сделал. Может, если бы я позаботился об этом раньше, тогда не оказался бы в этой ситуации — не был бы покрыт дымом, а потом и кровью. Не пытался бы спасти старушку из ее горящей машины. А загорелась она из-за цепной реакции событий, которые начались с молодой женщины, переходившей дорогу перед моей машиной, и нетерпеливого дурака, который выбежал из магазина. Он врезался в нее и сбил с ног, ее сумка упала, и множество яблок покатились по улице. Ее дочка, отпустив мамину руку, кинулась собирать яблоки, после чего ехавший по встречной полосе пикап резко свернул влево и врезался в машину старушки, которая как раз выезжала с парковки продуктового магазина «Спенсер».

Шум и переполох аварии напугали подростка за рулем автомобиля позади меня, и он вдавил на педаль газа вместо тормоза. Когда его машина столкнулась с моей, моя голова дернулась вперед и врезалась в руль, а ремень безопасности впился мне в плечо.

— Чувак, ты в порядке?! — кричит этот идиот, кидаясь к моей машине.

— Помогите!

— О, мой бог!

— Она горит!

Несмотря на то, что мое зрение было размыто, я увидел машину — серебристый BMW — и окровавленную женщину без сознания и, не задумываясь, снял ремень безопасности и побежал к автомобилю. Я ничего не чувствовал, пока дергал за дверь, не чувствовал, пока дым въедался мне в лицо, не чувствовал даже тогда, когда тащил ее из машины. Ничего, пока не огляделся, крича о помощи, только чтобы увидеть синяки, царапины, вмятины и... чертовы яблоки.

ГЛАВА 2. БАРХАТНАЯ РЕКА.

ЭСТЕР

«И потому что он любил ее... глупо... эгоистично... безрассудно, не заботясь больше ни о ком и ни о чем. Он протянул руку, сжимая рукоять своего меча, и вонзил клинок в ее сердце... пока лезвие не прошло сквозь ее спину и его грудь. Но даже тогда этого было недостаточно. Он усилил хватку и, из последних сил, протолкнул сталь через их сердца. И без последних слов, даже без последнего взгляда, они умерли. Дияла Ривер... конец».

Я закончила, и никто не сказал ни слова, позволив мне сесть и тихо вытереть слезы с глаз. Глубоко вдохнув, я уставилась на рукопись в моих руках.

— Итак? — спросил мой дед, усаживаясь в свое кресло во главе стола. Он сложил свои смуглые морщинистые руки и уперся седовласым подбородком в ладони. Он всегда так делал, когда был взволнован. — Какие-нибудь мысли? — спросил он, смотря на нас своими карими глазами.

— Это прекрасно, — прошептала я, поглаживая бумагу, словно дитя.

— Ты, должно быть, шутишь, — проворчал Говард, вынимая красную ручку из-за уха и бросая ее на рукопись. — Она такая же, как и предыдущая его книга. Черт, да все его книги одинаковые.

— Вовсе нет, — огрызнулась я.

— Ну, вообще-то, да, — добавила Ли-Мей, перебрасывая свои светлые волосы через плечо. Когда я уставилась на нее, она приложила руку к сердцу и сказала: — Не пойми меня неправильно! Я люблю, действительно люблю его книги, но они действительно одинаковые. Я беру в руки книгу Малакая Лорда, когда мне хочется расчувствоваться и поплакаться. Я не ожидаю чего-то иного.

— Видишь...

— Давайте проясним, — перебил Говарда мой дедушка, прежде чем тот успел высказать очередную кощунственную мысль, — превзойдут ли продажи нового романа продажи предыдущего?

— Нет, — уверенно сказал Говард. — Именно потому, что у него такие преданные фанаты, как вы двое, продажи будут прежними.

— Он привлекает новых читателей с каждой новой опубликованной книгой, — напомнила я ему.

Говард закатил карие глаза.

— И теряет читателей с каждой новой книгой...

— Он...

— Уточнение, — перебил меня он. — Автор не теряет читателей, но они не торопятся покупать или читать его книги по тем же причинам, что и Ли-Мей. Они должны быть в подходящем настроении для очередной душещипательной истории. Они знают, чем все закончится, поэтому откладывают чтение. Если мы опубликуем... — Он взглянул вниз на титульный лист, но не увидел названия. Там было только имя автора: Малакай Лорд.

— Бархатная река, — назвала я роман.

— О-о-о... красиво! Мне нравится, — прошептала Ли-Мей с улыбкой.

— Бархатная река. В самую точку. Подходит для Дня Святого Валентина в следующем году, — кивнул дедушка.

— Мне кажется, мы забегаем вперед, — сказал Говард. Похоже, он собирается вывести меня из себя. — Наступит День Святого Валентина, будет продано то же самое количество копий, плюс-минус пара тысяч, книга попадет во все уже привычные списки, возможно, получит контракт на фильм категории Б, а потом о ней забудут все, за исключением Эстер.

— А как же блог, у которого сколько тысяч фанатов? — спросила я его.

— Да, хорошо. Ты и еще полтора миллиона фанатов...

— Два миллиона фанатов, — вставила я и посмотрела на дедушку. — Каждый день я получаю десятки сообщений от фанатов по всему миру. Если вопрос в том, будут ли продажи, то ответ — «да», потому что они всегда есть. Даже если бы он написал обеденное меню, я бы купила его и прочла. Мы все знаем и встречали уже печатающихся и начинающих авторов, которые убили бы за его успех.

— Говард, — кашлянула Ли-Мей, намекая на его роман... который он писал, возможно, еще со времен каменного века. Говард посмотрел на меня, и я улыбнулась, когда Ли-Мей потянулась к кружке с логотипом издательства «Пенокси». — Извини, ты что-то говорила?

Я ее обожала.

— Тогда решено. — Дедушка кивнул, откинулся назад и поправил свой галстук. Да, поправил я-весь-такой-утонченный аскотский галстук^1, прежде чем начать раздавать приказы каждому из нас. — Говард, отдай в печать на две тысячи копий меньше, чем обычно.

— На две тысячи? — нахмурилась я.

Говард схватил ручку и кивнул самому себе.

— Это поможет нам избежать убытков, если продажи будут не на прежнем уровне. А если они каким-то непостижимым образом превысят его, то мы сможем использовать это как отличный маркетинговый ход. Есть шансы на то, что он подпишет несколько копий?

— Мечтать не вредно. — Рассмеялся дедушка, прежде чем продолжить. — Ли-Мей, дизайн играет важную роль. Все от обложки до заголовков страниц должно быть выполнено в восточном стиле. Эстер, реклама, реклама, реклама. Я хочу, чтобы хайп вокруг этой книги был не меньше, чем вокруг второго пришествия.

Я кивнула, стараясь не съеживаться от того, что мой дедушка только что использовал слово «хайп».

— Как скоро начинать рекламную кампанию? Я действительно думаю, что мы должны начать за неделю до Дня Святого Валентина.

— Хм... почему? — Он посмотрел на меня, поглаживая бороду.

— Половина читателей хочет ко Дню Святого Валентина чего-нибудь милого и нежного. Так что, они могут купить книгу и прочесть ее позже. Через неделю после Дня Святого Валентина людей уже мутит от всего розового или красного, их больше тянет к мистике и триллерам. Но в неделю «до» мы заполучим тех, кто в восторге от романтики. Они хотят душераздирающих историй, к тому же привлечем и тех, кто отмечает День Одиноких...

— День кого?

— Одиноких людей, которые не смогли найти себе кого-нибудь, кто купит им шоколадные конфеты и скажет, что они прекрасны. Поэтому они остаются дома, пьют вино и слушают, как их старомодная мама-китаянка ноет о том, что другие матери рассылают свадебные приглашения своих дочерей, в то время как вы только и можете, что говорить о работе... — Ли-Мей занесло, и мне пришлось пнуть ее по ноге.

— В любом случае, я считаю это прекрасной идеей. Что насчет продаж? — обратилась я к Говарду.

— Шесть месяцев — это немного, но, думаю, мы справимся с этим, — ответил он и внимательно посмотрел на меня, слегка улыбаясь. — Но в плане маркетинга и продвижения за границей этого может быть маловато. Я знаю, насколько вы дотошны с этим автором.

— Понятно, — кивнула я. — Я начну сегодня же, если тебя все устраивает.

Дедушка поджал губы, а потом сказал:

— Хорошо, но обязательно согласуй все с Шеннон, маркетинг — это ее отдел, не твой. Она должна быть в курсе дел, пусть даже ее сейчас здесь нет.

Я хотела напомнить ему, что поскольку я прихожусь ему внучкой — а значит и наследницей издательства «Пенокси» — я технически работаю во всех отделах, как и он. Но я просто отсалютовала ему двумя пальцами.

— Да, сэр. Я знаю.

— Хорошо. Выкладывайте их. — Он постучал по стеклу стола перед собой.

Поднявшись, мы положили наши копии рукописи на стол и только тогда взяли мобильные телефоны и планшеты из центра стола.

Причина, по которой нас было только четверо (пятеро, если считать Шеннон Келли, которая сейчас находилась в декретном отпуске) состояла в том, что в прошлом году неопубликованный роман Малакая Лорда был слит в сеть. Мой дедушка, Альфред Бенджамин Ноэль, был спокойным простым человеком. Он любил рыбачить, слушать старые пластинки, читать у озера, и за все мои двадцать два года я ни разу не слышала, чтобы он нецензурно выражался. Но в тот день, запиши мы его речь, по количеству запикиваний дедушка обставил бы любого рэпера. И вот, после этого инцидента, он ввел новый протокол, согласно которому каждый крупный автор получал определенную группу, состоящую из одного работника из каждого отдела. Рукописную копию каждый читал в конференц-зале единожды, за исключением работы с редактированием или переводом.

— Ли-Мэй Чжоу!

Она подскочила на месте от неожиданности и споткнулась о стул, когда мой дедушка назвал ее по имени. Ее карие глаза расширились, потому что никто, кроме родителей и бабушки, никогда не называл ее полное имя, не говоря уже о том, чтобы выкрикивать, как он.

— Сэр…

Он хмыкнул про себя, ухмыляясь, как старый кот.

— Вам нравится работать здесь?

— Да... в смысле... Да, сэр, — она стояла прямо и говорила очень серьезно.

— Тогда не беспокойтесь из-за своей матери. Просто почаще напоминайте ей, что вы счастливы. Я уверен, где-то есть везунчик, которого вы осчастливите.

— Спасибо, сэр. — Она, должно быть, перешла в режим по умолчанию, услышав свое полное имя, потому что даже уважительно поклонилась ему, прежде чем потянуться на выход. Говард придержал для меня дверь, но я покачала головой, и он перевел взгляд на моего дедушку и понял намек, чтобы уйти.

— О, дедушка, ты такой милый, — поддразнила я, подскочив к нему.

— Ты либо чего-то хочешь, либо что-то натворила. — Он скрестил руки в ожидании. — Выкладывай.

— Почему ты не мил со мной? Ты же понимаешь, что это я буду заботиться о тебе, когда ты станешь старым?

— Я уже старый. — Нахмурился он, когда я откинулась на спинку сиденья.

— Пфф... Ты не выглядишь старше семидесяти пяти, — отмахнулась я от него.

— Я и не должен! Мне семьдесят три!

То, как быстро он сорвался, развеселило меня. Он нахмурился, а потом тоже рассмеялся.

— Видишь, ты просто меня не любишь, — наклонилась я, усмехаясь.

— Что тебе нужно, Эстер? — Мне ничего не было нужно, но я не знала, как сказать ему об этом. — Что бы это ни было, ты можешь сказать мне... если только ты не думаешь переехать к этому парню.

Я застыла, уставившись на него, пока он убирал рукописи в свою сумку.

— Ты знал?

— Все знают, ведь он постоянно строит тебе глазки. Это настолько очевидно, что меня даже оскорбляет, что ты думала, будто я настолько глуп, что не замечу.

— Что ж, прими мои извинения, — сказала я, вздохнув.

Говард и я встречались. Это должно было стать большим откровением, а он взял и вот так все выложил. Мы встречались уже примерно год — с тех пор, как я здесь работаю.

— Что ж, тогда прими мой отказ.

— Что?

— Если ты хочешь встречаться с ним, это твое дело, но моя внучка не будет и не станет спать с кем попало.

— Дедушка!

— Эстер! — передразнил он меня, и мне не стоило поддаваться этому сейчас.

Я вздохнула.

— Дедушка, мне двадцать два года. Я не прошу разрешения, я прошу о...

— Помощи, — перебил он, встав передо мной и положив руки мне на плечи. — Говарду двадцать восемь лет, он готов остепениться, готов поселиться с тобой в доме с белым заборчиком, что звучит неплохо, но только если ты этого хочешь. И если бы ты этого хотела, то рассказала бы мне о нем, а если бы он был подходящим парнем, он сам сказал бы мне...

— Я запретила ему.

— Это не имеет значения, малышка. Он все равно должен был быть достаточно храбрым, чтобы сделать это. И, наконец, если бы ты действительно хотела этого, ты бы начала с «дедушка, я люблю его», а не с «дедушка, мне двадцать два года».

Я открыла рот, чтобы сказать нужные слова, но не смогла. Почему эти три слова так сложно было произнести? Говарда здесь не было, но я все равно не могла их произнести.

— Я побуду плохим парнем, окей? — Он похлопал меня по плечу. — Ты рассказала мне, и я ответил отказом. Кроме того, кто будет заботиться обо мне, когда я стану старым, если ты переедешь?

Я хмыкнула.

— Ты уже старый.

Он громко вздохнул, отпуская мои плечи.

— Да как ты смеешь! Ты же знаешь, я не выгляжу старше семидесяти пяти.

Я засмеялась, и он щелкнул меня по носу. Больше он ничего не сказал по этому поводу, просто отошел к двери и держал ее открытой для меня.

— А теперь иди и заработай мне денег.

— О, переключился в режим босса. Ладно, ладно, я ухожу, — сказала я, сгребая свои вещи, и направилась к двери. — Я даже провожу тебя до твоего кабинета, старик.

— Я помню время, когда ты еле стояла на ногах, плюхалась на попу, а потом сидела и плакала в замешательстве. — Он встал на колени возле офиса, чтобы все могли видеть.

— Дедушка! — Я схватила его за руку.

— Эстер! — снова передразнил он меня.

Усилив мою хватку, я потащила его за собой, отчего он снова рассмеялся. Пока его смех не перешел в кашель. Такой сильный кашель, что нам пришлось остановиться ненадолго. Я немного отошла и просто уставилась на него.

— Не надо смотреть на меня так... ах-ах! — Он снова закашлялся, потирая горло.

— Как так?

— Так. — Он указал своим длинным тонким пальцем прямо мне между глаз. — Твои большие, карие, печальные щенячьи глаза смотрят так, будто я куда-то уезжаю. Давай, ты же проводишь меня, разве нет?

— Мы на месте, — сказала я, прямо как хозяйка Колеса Удачи^2, подняла руки и привлекла его внимание к стеклянной двери с выгравированным на ней именем. — А теперь я пойду отрабатывать свою зарплату. Намасте, Рафи. — Я кивнула и сложила ладони вместе, когда личный помощник моего деда Рафи Патель бросился к двери в своих классических подтяжках и галстуке-бабочке. Возможно, услышав впервые, вы подумаете, что это глупо, но в тот момент, когда вы увидите его крепкое телосложение, карие глаза и полмиллиона фолловеров в Инстаграм, вам тоже захочется себе пару полосатых подтяжек.

— Намасте, Эстер. Сэр.

— Кофе? — Я взглянула на дедушку. — Твой доктор сказал тебе исключить кофеин.

— Он без кофеина, — пришел ему на выручку Рафи. — К тому же, на самом деле, там больше молока, чем кофе, так что я не нарушил рекомендаций ни одного доктора.

— Кыш! Уходи и оставь меня, мой кофе и моего ассистента в покое.

Я подняла руки и отступила, заставляя Рафи засмеяться, когда они вошли в огромный стеклянный угловой кабинет. Внутри на стене висели все его награды, от «Оскара» и «Тони», а также его кинонаграды с кинофестивалей по всему миру. Не говоря уже о подписанных первых экземплярах всех его авторов и фотографиях. Он боролся за гражданские права в молодости. Каждый раз, когда я заходила в этот кабинет, мой дедушка исчезал, и меня поражал масштаб того, кем он был — Альфред Бенджамин Ноэль, знаменитый писатель, режиссер, продюсер, драматург, политический активист, меценат и икона.

— Пока, — попрощался Рафи и сложил руки, кивнув мне, прежде чем щелкнуть пультом. Стеклянные стены кабинета помутнели и стали непроницаемыми.

— Ты и на хинди говоришь? — Ли-Мэй выкатилась из-за стола в центре офиса. Улей, как мы его прозвали... потому что он был действительно на него похож. К счастью, он был не ярко-желтым, а выполнен из стекла.

— Хинди, китайский, турецкий, корейский, японский, вьетнамский, арабский, иврит, русский… имейте ввиду, что мы все еще в Азии!

Говард улыбнулся, когда подошел и протянул мне бутылку чая со льдом.

—哦的天哪^3— воскликнула Ли-Мей, когда ее рот открылся. — Почему я этого не знала? Серьезно. Я вроде как задета. Впечатлена, но задета.

— Yīzhǒng yǔyán yǒngyuǎn bùgòu^4. — Пожала я плечами, пока Говард смотрел на нас и просто пил чай в ожидании перевода.

— Ребята... о чем вы говорите?

— Разве ты не наполовину китаец? Почему ты не знаешь даже самого простого китайского? — Ли-Мей откатилась обратно за свой стол и закинула в рот зеленый кексик.

— Во-первых, я наполовину японец, наполовину немец. Во-вторых, я не знаю языков, потому что мои родители родились и выросли здесь, в Нью-Йорке. К счастью, может моя девушка научит меня, — сказал он гордо, в то время как я, поперхнувшись, закашлялась так сильно, что мне пришлось ухватиться за край стола Ли-Мей.

— Ты в...

— Я в порядке, — быстро сказала я, уставившись на него. — Извини нас, Ли-Мей.

— Не обращайте на меня внимания. Я просто буду притворяться, что мне не интересно, — ответила она, продолжая жевать.

Игнорируя ее, я прошла в конференц-зал, который мы только что покинули, и подошла к окну с видом на Бруклинский мост.

— Ты не можешь всюду говорить это! — закричала я, как только он закрыл дверь.

— Говорить что? Что ты моя девушка? Все уже знают, Эстер...

— Дело не в этом. Мы на работе.

— Да брось! Как долго ты еще собираешься играть в «мы на работе»?

— До тех пор, пока мы на работе! — Я сжала губы, стараясь не кричать. — Все знают, что я здесь благодаря моему деду...

— Уже прошел год. Все видят, что ты здесь не по блату. То, что отдел по работе с иностранными правами занимает целый этаж, а не один стол — это целиком твоя заслуга.

— Вот именно! Сейчас на меня много возложено. Я хочу сделать больше...

— И то, что ты моя девушка, может тебе как-то помешать?

Я замолчала, не зная, как ответить. И вот я стою, как идиотка, а передо мной Говард — выпускник Йеля, золотой мальчик из хорошей семьи, мистер Хороший парень, милый, добрый и терпеливый. Говард, у которого аллергия на кошек, но он все равно кормит соседского кота, когда его хозяин в отъезде. Говард, который стоит и смотрит на меня в ожидании ответа, а я слишком труслива, чтобы дать его.

— Эстер, мы что, расстаемся? Это сейчас происходит?

Я сцепила руки за спиной и склонила голову.

— Я не знаю... мне жаль, нет... в смысле... я... да. Я не хочу съезжаться. Я не готова остепениться. Есть так много всего, что мне хочется воплотить в жизнь, и я должна это сделать на своей территории.

— Мне тоже жаль. — Он вздохнул, подошел ко мне и обнял. — Я не должен был тебя торопить. Мы сделаем это постепенно, окей?

Когда он отступил, я была слишком потрясена, чтобы говорить, поэтому просто кивнула.

— Хорошо, увидимся позже. — Он быстро поцеловал меня в губы, повернулся и ушел.

Я побрела обратно в улей, пока он шел лифту, чтобы спуститься на свой этаж.

— Вы расстались? — спросила Ли-Мей, усаживаясь на свое место и протягивая мне пирожное.

— Я не знаю. — Я нахмурилась, взяла его и села.

Она подошла и прислонилась к моему столу.

— Что ты имеешь в виду, говоря «не знаю»? Обычно такие вещи знают.

— Очевидно, нет. Мне стоит радоваться или плакать? — спросила я, кусая пирожное, и мне тут же захотелось целого торта. — Это хорошо, и я должна радоваться, ведь так?

— Научно доказано: если вам нужно спросить, счастливы вы или нет, вы не счастливы. — Она села и выразительно вздохнула. — Но откуда мне знать? Я всего лишь двадцативосьмилетняя одинокая женщина из Нью-Йорка.

— Успешная, — добавила я с улыбкой. — Ты успешная, красивая, одинокая женщина из Нью-Йорка.

— Правда? — Улыбнулась она. — А посмотри на эту кожу! Ни одного изъяна. И ни одной задолженности по платежам за учебу. Мне даже нравится моя квартира.

— Мы тебя недостойны. — Я поклонилась ей, и она рассмеялась.

— Ты мне нравишься, Ноэль.

Усмехнувшись, я положила руку на грудь и сказала:

— О-о-о, спасибо, но моя личная жизнь и так уже слишком сложная.

— Замолчи. — Она хихикнула и покачала головой, глядя на экран своего ноутбука. Я сделала то же самое, хотя и не могла сосредоточиться.

Почему-то я чувствовала, будто что-то упускаю. Будто я пыталась заполнить в себе некое белое пятно, но чем больше прилагал усилий, тем больше оно разрасталось.

Я осмотрелась по сторонам. Все служащие в издательстве «Пенокси» были с головой на плечах и внутреннем стержнем. Каждый был талантлив, лучшим из лучших. Выпускники университетов Лиги Плюща с факультетов английского языка и гуманитарных наук, с «мечтой всей жизни». Я же просто Эстер Ноэль. У меня было только два навыка — параллельный перевод и знание языков. Да, кажется, что это немало. Многие люди едва говорили на двух языках. Однако я никогда не чувствовала себя... цельной личностью. Будто я не живу, а плыву по течению. Всякий раз, когда я хотела двигаться вперед, я замирала, будто ждала... ждала чего?

Ли-Мей было двадцать восемь лет. Прежде чем присоединиться к нам две недели назад, она путешествовала по всей Европе после окончания Принстонского университета, делая потрясающие фотографии, которые потом опубликовали в нескольких журналах. Она была одинока, но не потому, что была слишком занята или некрасива, а потому что она искала единственного. У нее было все, чего она хотела. Ее жизнь была состоявшейся.

Рафи Патель, личный ассистент моего дедушки, недавно окончивший режиссерский факультет, выиграл честь стать тенью и учеником дедушки на целый год. Издательство «Пенокси» было основано двадцать три года назад. Тогда мечта дедушки вывести на передний план индустрии развлечений больше разнообразных историй сбылась быстрее, чем он мог представить. Сейчас мы были наравне с Гугл и Фейсбук, как самые желанные места для работы. Каждый выпускник факультета английской словесности мечтал работать здесь, но для этого нужно было быть лучшим.

Но я не пошла в Лишу Плюща, я поступила в Нью-йоркский Университет.

Я училась средне: были как «отлично», так и «хорошо».

Я нигде не была, кроме Нью-Йорка, Калифорнии и Нью-Джерси. Да и туда ездила только в командировки с дедушкой. Куда бы я ни посмотрела, везде люди упорно стремились к своей цели, я же просто следовала за дедушкой.

«У вас новое письмо!» — всплыло уведомление на экране.

— Надеюсь, с хорошими новостями, — пробормотала я, открывая почту, и начала читать письмо от AngstLover4Lord.

Дорогой, мистер Лорд,

Во-первых, у вас такое крутое имя! Вам кто-нибудь говорил об этом?

— Да, почти каждый день, — тихо ответила я, продолжая читать.

Я знаю, вы довольно скрытный и предпочитаете держаться в тени, и я даже не уверена, что вы прочтете это письмо, но мне просто нужно было вам сказать... ваша книга изменила мою жизнь. Серьезно, я всегда была такой подавленной и стеснительной, мне было трудно с кем-то заговорить. Но после прочтения «Улыбнись ей» и «Герцогиня надежды», я поняла, насколько скоротечна жизнь, что мы должны высказаться, или наши слова умрут вместе с нами. Сегодня несколько девочек из школы пытались вынудить меня снова сделать их домашнюю работу за них. Видели бы вы их лица, когда я сказала им «нет». Это маленький шажок, но, думаю, к следующему году, когда я пойду в колледж, я справлюсь с этим, и у меня все будет хорошо, как у герцогини Марины. Спасибо вам, и не переставайте писать никогда. Я всегда буду вас читать.

Ваша самая большая поклонница из Австрии,

Франциска.

— Вау! — У меня навернулись слезы на глаза. Да, я та еще плакса, но это было так мило, да и я полностью ее понимала.

Я хотела ответить ей лично и дать знать, что получила ее письмо и перешлю его по назначению, но у меня ушел бы весь день, если бы я отвечала на все его письма. Вместо этого по электронной почте было отправлено шаблонное автоматическое сообщение, которое гласило:

Спасибо, что нашли время написать Малакаю Лорду и что являетесь фанатом его работ. Он действительно любит получать эти сообщения! Мы перешлем письмо, и я дам вам знать, когда он получит его. А пока присоединяйтесь к нам в «Народ Лорда», где друзья и фаны делятся своей любовью, поддержкой и мыслями о новом романе.

Эстер Ноэль,

Редактор переводов.

Издательство «Пенокси».

Создатель Народ Лорда/Блогер.

— Придержите лифт! — Я подпрыгнула от звука голоса Рафи и встала, когда он побежал к двери вслед за моим дедом.

— Дедушка? — позвала я, но он не слушал. Я даже не уверена, что он меня заметил. С телефоном у уха, он на ходу надел пиджак и зашел в лифт. Рафи собирался последовать за ним, но дедушка только покачал головой.

— Рафи, что случилось? — спросила я, когда он бросился обратно в улей и потянулся за пультом проектора, чтобы включить телевизор на стеклянной стене дедушкиного кабинета.

На экране мы увидели, как высокий мужчина, который, похоже, разбил монтировкой окно серебристого BMW, одного из дюжины автомобилей, попавших в аварию, явно не в Нью-Йорке. Дым валил из машины, а он тянул и тянул дверь, пока та не открылась. Затем он вытащил из автомобиля пожилую женщину, как чертов Супермен. Камера приблизилась к его, покрытому пеплом, окровавленному, исцарапанному лицу, когда он стал звать на помощь.

— Что со звуком? — Рафи стучал пультом по руке, после чего разочарованно повернулся к нам. — Не важно. Народ, это Малакай Лорд.

— Да ладно! — вскрикнула я, и все мы подались поближе к экрану.

— Он такой чертовски горячий! — вздохнула Диана и захихикала. — Я думала, что это какой-нибудь старый ворчун, приятель твоего дедушки, Эстер.

— Ага, — прошептала я, смотря повтор снова и снова, не в силах оторвать взгляд. Он не был горяч... он был... прекрасен. И это при том, что он был весь в синяках, порезах и ссадинах. Не представляю, как он выглядел в обычные дни. Я задумалась, действительно ли его глаза были настолько синими.

— ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ!

— Ах! — Все закрыли уши руками, когда прогремел звук.

— Простите! — быстро сказал Рафи и уменьшил громкость, чтобы мы могли слушать ведущего.

— Как вы можете видеть, Малакай Лорд, лауреат престижных премий, автор бестселлеров и писатель, который избегал публичности, отказываясь от интервью, фотосессий и даже от раздачи автографов, поспешил на помощь пожилой женщине, которая оказалась запертой в своей машине. По нашим сведениям, несмотря на то, что он выглядел нормально во время этого испытания, он потерял сознание из-за полученных травм всего через несколько секунд после прекращения съемки. Его доставили в местную больницу, где он сейчас и находится в стабильном состоянии.

— Откуда они знают, что это он? — спросил Леон, жуя ручку. — Ну серьезно? Успешный писатель днем и супергерой-мачо... тоже днем?

Прежде чем кто-либо из нас ответил, наши телефоны начали звонить и пищать.

Это был хороший вопрос... ответ, на который интересовал всех. И только два человека знали, действительно ли человек на экране — Малакай Лорд. Это сам Малакай Лорд и мой дедушка, его агент и издатель.

— У меня на линии «Ридерз Дайджес»т, спрашивают, действительно ли это он!

— Всем отвечаем, что издательство «Пенокси» не разглашает личной информации о своих авторах, только если авторы не уполномочили нас на это, — объявила я, когда все разошлись по своим столам. — Повторяйте это снова и снова, как попугаи, пока не устанете отвечать на телефонные звонки и твиты, или пока ваш рабочий день не закончится.

Все уставились на меня, и я не понимала, почему, пока Рафи не протянул мне носовой платок.

— Ты в порядке?

Я моргнула несколько раз и убедилась, что из моих глаз текут слезы, но причина была мне не ясна. Кажется, это происходило постоянно!

— Да. — Я быстро вытерла слезы и попыталась сменить тему. — Так, у кого-нибудь есть идея получше?

— Мы попугаи, — кивнул Рафи, отвечая на звонок, и с сильным индийским акцентом повторил мои слова. Все поступили так же, кроме Ли-Мей, которая вместо того, чтобы отвечать на звонки, пыталась кому-то дозвониться. Она набирала номер, подносила телефон к уху, сбрасывала звонок и снова набирала. В панике она начала дрожать, проводя руками по светлым волосам. Ее любимые пирожные валялись на полу, раздавленные и скомканные.

— Ли-Мей? Что с тобой?

Она указала на женщину, которую вытащили из машины, и сказала:

— Женщина, которую он спас. Это моя мама!

ГЛАВА 3. БОЛЬ И БОЛЕУТОЛЯЮЩЕЕ

МАЛАКАЙ

— Я подумываю повысить свой гонорар агента, — его голос звучал, как голос Бога из фильмов: спокойный, но сильный, ровный, но с намеком на таинственность. К счастью, Альфред не был Богом, или же я...

— Плюс пять процентов тебя устроят?

Повернув голову, я открыл глаза и обнаружил его сидящим на стуле. Закинув ноги на мою кровать, он чистил мандарин. Отправляя дольку цитруса в рот, он смотрел на телевизор напротив больничной койки.

— Сколько ты сейчас зарабатываешь?

Он остановился и перевел взгляд на меня. Раздраженно покачав головой, он спросил:

— Что ты делаешь с контрактами, которые я тебе передаю?

— Подписываю последнюю страницу и возвращаю тебе.

Облизнув зубы, он нахмурился.

— Зачем я вообще беспокоюсь? — пробормотал он и продолжил есть.

— Вина, — напомнил я ему. Альфред Ноэль, великий режиссер и человек, который нес груз вины за смерть моей матери на своих плечах, посвятил более двадцати лет своей жизни заботе о ее сыне.

— Вина, — повторил он, кивая. Поднявшись со стула, он собрал свои вещи и направился к двери.

— Как долго я был в отключке на этот раз?

— Двенадцать часов.

— Неплохо, — тихо сказал я, надеясь, что он не услышит. Но он услышал и, будучи верен себе, не сдержался от комментария.

— Ты хотя бы помнишь, что произошло? — спросил он. Честно говоря, я так привык к больницам, что даже не подумал о…

Черт.

— Авария.

— Да. — Он указал на экран, и, впервые обратив на него внимание, я увидел себя, вытаскивающего женщину из машины. Надпись под видео гласила: «Малакай Лорд — герой».

— Черт! — Я резко сел, видимо, слишком резко, потому что плечо пронзила боль. — Альфред, скажи им, чтобы сняли это с эфира...

— Я что похож на Волшебника страны Оз? Как? Ты выбрал самый скучный день в истории Америки, чтобы заявить о себе. Дни твоей скрытности прошли, Малакай.

— Нет... Нет! — закричал я в приступе нарастающей паники. Чем дольше я смотрел на экран, тем сильнее становилась боль, пока я не сгорбился и не ударил себя ладонью по правому глазу. Стиснув зубы, я сорвал все провода, прикрепленные к моему телу, прежде чем явились бы люди в белых халатах.

— Малакай! — Он протянул ко мне руку, но я отмахнулся от нее.

— Мне нужной домой! — бросил я ему.

— Малакай, тебе нужен доктор...

— ОНИ НЕ МОГУТ МНЕ ПОМОЧЬ!

— Ты не можешь так просто уйти, тебе надо успокоиться.

Я ничего не сказал, перевернувшись на бок и сосредоточившись на стуле, на котором он сидел. И медленно, слишком медленно, как отлив после цунами, боль отступила... оставив знакомый вкус новокаина у меня во рту. И лежа там, как бесполезный кусок мяса, я, возможно, в миллиардный раз недоумевал, за что меня прокляли.

— Малакай?

— Она найдет меня, Альфред, — прошептал я в отчаянии. — Я допустил ошибку. Двадцать девять... тридцать лет будет на следующей неделе. Я так долго мог избегать ее. А теперь мое лицо обклеено пластырем, и все из-за того, что пока я спасал старуху, мне, по какой-то абсурдной причине, стало плохо.

— По крайней мере, боль утихнет, Малакай.

— Нет. — Я медленно моргнул, все еще уставившись на стул. — Теперь начнется настоящая боль.

— Может... может быть, она тоже будет избегать тебя.

— Она не сможет. — Это так не работает. Я помнил каждый раз, когда получал шрам возле глаза, снова и снова. Для нее все было по-другому. Она не могла помнить все. Она испытывала серию дежавю, которую пыталась связать между собой, и в итоге находила меня. Мы уже умирали и сделаем это снова.

— Я скажу, чтобы тебя выписали. — Слушая его голос, я желал, чтобы он действительно был Богом. Может тогда я мог бы потребовать, чтобы мы уладили это по-мужски…

Эта мысль меня позабавила, я закрыл глаза и прошептал:

— Пусть будет плюс десять процентов, Альберт.

Я не услышал, что он сказал в ответ. Подождав несколько секунд, я встал с кровати и размял шею. На двери ванной висела сумка с одеждой, так любезно предоставленной Альбертом.

— Я должен спросить тебя. — В комнате никого не было, но я все равно говорил, зная, что тот же Бог, который возвращал мне воспоминания о моих прошлых жизнях, должен был наблюдать или, хотя бы, слушать. — Зачем позволять мне умирать?

Игнорируя физическую боль, я потянулся за сумкой и вошел в ванную.

— Я имею в виду, если я все равно все помню, то почему бы просто не сделать меня бессмертным?

Повернув кран, я брызнул водой на лицо, сделал глубокий вздох и взглянул в зеркало. Посмотрев в свои голубые глаза... Мои глаза, я все-таки не ощущал их своими... Белая кожа, черные волосы... ничего из этого не ощущалось моим, за исключением шрама. Тонкая линия, которая тянулась от моей скулы через веко и упиралась прямо в бровь. На каждом моем лице был это шрам. Иногда, смотрясь в зеркало, мое лицо менялось, отражая мои прошлые жизни. Казалось, что все они стояли прямо рядом со мной, и я мог ясно видеть их, одно за другим.

Там был я — коричневые волосы до плеч, зеленые глаза, светло-коричневая кожа, тюрбан, обернутый вокруг моей головы. Рядом я — белая фарфоровая кожа, карие глаза, черные волосы, стянутые в пучок и закрепленные с помощью сантхугвана^5. Дальше я — темно-коричневая кожа, карие глаза, бритая голова и боевые бусы на шее. Я — белая кожа, светлые волосы, собранные на макушке и сбритые по бокам и испачканные ритуальными чернилами. Чем дальше я смотрел, тем больше лиц видел — моих лиц. Лица из разных эпох... их было бесконечное множество.

Я начал поднимать кулак.

— Малакай?

Я замер, и мой кулак завис перед зеркалом. Опустив его, я переоделся в джинсы и черную рубашку с длинным рукавом, которые Альфред достал для меня.

— Мне нужно прокатиться и проветрить голову, — сказал я, открывая дверь ванной. Рядом с ним стояли два доктора в белых халатах.

— Они хотят осмотреть тебя перед выпиской, — сообщил Альфред, бросая мне ключи от моего мотоцикла. — И прежде, чем ты спросишь... Никто не ездил на нем, его доставили сюда ангелы на своих спинах.

— Отлично, и я в порядке, — произнес я, поймав ключи, прежде чем наклониться и надеть свои ботинки, которые стояли у двери.

— Мистер Лорд, когда вы поступили к нам, мы сделали вам МРТ...

— У меня опухоль? — спросил я, завязывая шнурки.

— Нет, мы...

— Кровоизлияние в мозг?

— Нет...

Я выпрямился и посмотрел на двух мужчин передо мной.

— Так почему я все еще не выписан?

— Мистер Лорд, если вы позволите нам объяснить...

— Мой мозг светится, как рождественская елка.

Они переглянулись.

— Вы знаете? — спросил тот, что постарше.

— Доктор, я уверен, мистер Ноэль ознакомил вас с моей историей болезни, и вы в курсе, что в детстве я довольно часто обследовался в больницах. Со мной все в порядке, — сказал я, а про себя подумал: «Во всяком случае, медицина тут бессильна».

— Вы никогда не хотели выяснить, почему это происходит?

— Не-а. И я предпочитаю не становиться лабораторной крысой, пока вы с коллегами будете это выяснять, — ответил я и, кивнув Альберту, направился к двери.

Мне нужно вернуться домой. Чем дольше я оставался здесь, тем больше было шансов столкнуться с ней. Она могла оказаться кем угодно. Пациентка, доктор... кто угодно.

Я же просто ехал в продуктовый магазин, потому что захотел стейк. И только посмотрите, базовая человеческая потребность завела меня в такую ситуацию.

— То, что ты прожил тысячу жизней, не значит, что ты можешь позволить себе хамить, — пробормотал Альфред.

— Я могу позволить себе хамить, иначе в этом проклятии не будет никаких плюсов, — ответил я, следуя за ним к стойке регистрации. Я шел чуть позади него, опустив голову и стараясь быть как можно незаметнее.

— О, мой бог! Мистер Лорд!

Я подпрыгнул от прикосновения маленькой руки и инстинктивно отступил от женщины, изо всех сил стараясь не смотреть ей в глаза. Вместо этого я уставился на ее медицинский костюм, покрытый рисунками утят, и постарался сосредоточиться на нем.

— Мы с сестрой обожаем ваши книги! Не могли бы вы подписать мою? — спросила она, протягивая мне книгу с белой обложкой.

— Нет, — ответил я, уходя от нее по направлению к выходу.

— Мистер Лорд плохо себя чувствует в данное время. Он недавно попал в автомобильную аварию, как вы, наверное, знаете, поэтому, пожалуйста, отнеситесь с пониманием, — я слышал, как Альфред любезно пытался оправдать меня, но меня не заботило, если люди звали меня ужасным человеком, грубияном или придурком. Что, если бы я подписал чью-либо книгу, и тогда какой-нибудь случай или судьба привели бы меня к ней? Их мнение обо мне ничего не значило, по сравнению с моей жизнью... ее жизнью.

Как только я добрался до входной двери и подумал, что свободен, я увидел у своих ног изношенную копию «Антигоны» Софокла. Я уставился на обложку и, не думая, наклонился, чтобы поднять ее. Моя рука коснулась книги в тот же момент, что и ее. Мое сердце сбилось с ритма, а шрам начал гореть так сильно, что глаза накрыла волна боли.

— Малакай Лорд? — ахнула она.

Я мог слышать эхо моего сердцебиения. Выпустив книгу, я попытался сбежать, но она преградила мне путь.

— Подождите! Извините, я знаю, что у вас наверняка весь день были посетители, но я просто хотела сказать…

— Ли-Мей? — повернувшись на звук голоса Альфреда, я увидел, что он стоял возле меня и говорил с... ней.

— Мистер Ноэль. Доброе утро. Простите, я забыла, что вы тоже здесь! — сказала девушка. — Мистер Лорд, я только хотела сказать вам спасибо. Сегодня вы спасли мою мать.

Я не должен был этого делать, но я посмотрел на нее в шоке. Действительно посмотрел на нее — ее светлые волосы были собраны в пучок и ее карие глаза были полны слез. Это была она? Я спас ее мать?

— Ваша мать? — спросил Альфред, потому, что я не мог найти слов.

— Женщина в BMW, да. Я просто... спасибо. В самом деле. Спасибо. — Она быстро всхлипнула, и я попытался обойти ее, но девушка снова преградила мне дорогу.

— Мы могли раньше встречаться? Клянусь, это похоже на дежавю.

Это была она.

В момент, когда я осознал это, боль вернулась.

Сдерживая боль, я посмотрел на нее.

— Нет, не могли.

Вынув ключ из кармана, я обошел ее и направился к темно-красному мотоциклу на стоянке. Я пытался понять, как бежать. Как избежать этого, прежде чем это начнется снова? До того, как Ли-Мей поймет, что она встречалась со мной не в этой жизни, а почти в тысяче предыдущих.

— Я отказываюсь делать это снова.

С меня хватит боли. Хватит.

ГЛАВА 4. СПЯЩИЕ И БОДРСТВУЮЩИЕ + МЭРИ-МАРГАРЕТ И ФРЭНСИС

ЭСТЕР

— Ты хоть представляешь, который час, старик? — спросила я, щелкая выключателем, когда дедушка зашел в квартиру.

— Иисус Христос, Эстер! — вскрикнул он, хватаясь за грудь — Ты меня чуть до инфаркта не довела!

Я не могла не улыбнуться. Но я не собиралась позволить ему так легко отделаться.

— Деда, сейчас два часа ночи.

— Я знаю, именно поэтому я собираюсь завалиться в кровать... — последнюю часть фразы он проговорил, зевая, пока стягивал пальто и галстук.

— О нет, ты этого не сделаешь. — Я вскочила с кресла и подбежала к нему прежде, чем он двинулся к лестнице.

— Что произошло с Малакаем Лордом?

— Эстер, — застонал он.

— Дедушка. — Я скрестила руки на груди и ждала.

— Ты разве не должна больше беспокоиться обо мне? Например, как помочь мне уснуть или что-нибудь в этом роде?

— Ты однажды сказал, что если когда-нибудь мне и придется помочь тебе уснуть, то только вечным сном. Сейчас, когда я думаю об этом, понимаю, что это было ужасно сказать такое десятилетнему ребенку.

— Принято. — Кивнул он, снова пытаясь обойти меня.

— Дедушка, я серьезно! — Я нахмурилась, пытаясь посмотреть на него своими большими щенячьими глазками. Но он оттолкнул мою голову указательным пальцем.

— Этот взгляд не производит нужного эффекта, когда ты так стараешься. Подвинься, — его голос звучал теперь серьезнее, поэтому я подвинулась, но все же не сдалась.

— Дедушка, ты знаешь, почему я люблю книги Малакая Лорда? — спросила я, и он остановился на полпути, чтобы выслушать меня. Я никогда раньше не говорила об этом, а он никогда не спрашивал.

— Я люблю их потому, что боль, которую он дает испытать своим персонажам, позволяет мне жить оптимистичнее. Мать бросила меня, когда мне была неделя отроду, а мой отец умер. Я постоянно чувствую, что не достигну в жизни никаких высот, и когда кажется, что я дошла до ручки, подступает паника, и мне хочется спрятаться в своей комнате навсегда, выходит новая книга Малакая Лорда. Я читаю и перечитываю ее, рыдаю над страницами, ты же знаешь, я плакса, я могу прослезиться из-за абсолютно разных вещей, но я никогда не рыдаю, реально плачу навзрыд, пока не читаю его книги. После этого делаю глубокий вдох и улыбаюсь, потому что все еще продолжаю жить, а персонажи — нет. Что я буду делать, если Малакай Лорд перестанет писать? О, ужас! — добавила я в конце, положив ладонь на лоб и откинув голову, как делали барышни в старых голливудских фильмах.

Когда он ничего не ответил, мне пришлось взглянуть на него. Он смотрел на меня своими мудрыми карими глазами.

— Опусти руку.

Я немедленно опустила ее, и тогда он щелкнул меня по лбу.

— Ай! — Я вздрогнула, отступая — Дедушка!

— Эстер, — передразнил он меня, качая головой, — что ты будешь делать, если Малакай Лорд перестанет писать? Мне придется отвесить тебе волшебный пендель. Что это за вопрос такой? Ты будешь жить дальше, так же, как и остальные семь миллиардов людей на этой планете. Ты сама источник своего счастья и оптимизма. Не книга. Не человек. Только ты.

Мой рот открылся в изумлении.

— Постойте-ка, почему это меня отчитывают? К тому же ты сам говорил мне полностью отдаваться искусству.

— Искусствам. Во множественном числе. Не одному автору или книге. Вот откуда я знаю, что ты еще не готова управлять издательством. Ты, вероятно, превратила бы его в Фонд Малакая Лорда. Ага! — фыркнул он, оглядев меня в головы до ног, прежде чем подняться по лестнице.

Целую секунду я стояла там в шоке. Я не получила ответа ни на один заданный вопрос, и, что хуже всего... мне достались нравоучения и строгий взгляд, будто я что-то натворила. Мой шок перешел в изумление, а изумление в веселье. Кивнув себе, я хлопнула в ладони и обернулась к лестнице.

— В один прекрасный день, дедушка, я пойму как... как... как ты умудряешься обходить все мои вопросы! — прокричала я ему наверх.

— Удачи! — прокричал он в ответ и рассмеялся так сильно, что его смех перешел в кашель. Но прежде, чем я успела спросить, все ли с ним в порядке, он сказал:

— Я в порядке. Тебе стоит быть шустрее.

— Тебе стоит быть шустрее, — тихонько передразнила я, строя рожу напротив его закрытой двери.

— Я все слышу!

— Ну, уж нет, — прошептала я и на цыпочках стала красться в свою комнату. Почему я вообще крадусь? Боже, какая же я жалкая! По закону я имела право на употребление алкоголя, брак и даже воинскую службу в любой стране мира, и все же я до сих пор чувствовала себя ребенком, играющим во взрослые игры. Вздохнув, вернулась в свою комнату за лестницей. Пересекла ярко-красный персидский ковер и заползла в свою кровать-футон прямо у большого окна с видом на город.

— А-а-ах, — счастливо простонала я, вытягиваясь на простынях. Спальня на нижнем этаже подразумевалась хозяйской. Однако когда мне было четыре года, я всегда спускалась вниз и спала у дедушки... не в его кровати, но на пуфике у окна. Я постоянно падала с кровати. Когда мне исполнилось десять лет, и я стала уже совсем большой девочкой, дедушка отдал мне свою комнату. И теперь я могла смотреть на огни ночного города, которые начинали выглядеть как звездное небо, как только я становилась достаточно сонной.

Как сейчас, например... Я чувствовала, как мои веки тяжелеют, когда вдруг зазвучала мелодия Бетховена «К Элизе».

Я слушала, чувствуя, будто парила и кружилась вместе со своей постелью, и стоило мне начать наслаждаться этим, как все прекратилось. Меня будто схватили за лодыжки и швырнули с небес на грешную землю. Садясь, я потянулась за телефоном к деревянному каркасу моей кровати, который был достаточно широким для моего ноутбука и телефона. Посмотрев на экран, я увидела не только пропущенный звонок от Ли-Мей, но и ее сообщение...

«Ты спишь?»

«Да... потому что только врачи, диспетчеры 911 и полицейские не спят в такой час. Спокойной ночи».

Я отправила ответ и как только откинулась назад, снова зазвучала «Багатель» Бетховена. Со стоном я опустила ноги на пол и ответила на звонок.

— Надеюсь, дело серьезное. Например, ты умираешь, — проговорила я в телефон.

— Я думаю, я влюбилась, — сказала она на китайском, а не на английском.

— В кого? — Я села, сон как рукой сняло.

— Угадай?

— Я плохо играю в эту игру, давай ты просто скажешь мне?

Сейчас я была слишком взволнована.

— Ладно. Но только потому, что я взволнована.

Она замолчала.

— Ну?

— Я держу драматическую паузу, подогреваю интерес.

Я закатила глаза и легла обратно.

— Я тебя хорошо получается, но должна предупредить, пока ты нагнетаешь, я могу и уснуть.

— Хорошо. Боже! Это Малакай Лорд.

Я застыла, не уверенная, что ответить.

— Молчание — это не та реакция, которую я ожидала, Эстер.

— Прости... — Я начала отключаться, но встряхнулась. — Малакай Лорд? Как писатель Малакай Лорд?

— Нью-Йорк, конечно, большой город, но сомневаюсь, что здесь есть еще один Малакай Лорд.

Она была права.

— Я просто не очень понимаю, как ты можешь быть?..

Ее смех прервал меня.

— Эстер, порой ты такая наивная и милая, что забавно. Конечно, я не люблю его. Я просто имею в виду, что запала на него. Втрескалась по уши. И, в общем, пыталась погуглить его, ну ты знаешь, чтобы побольше узнать о нем, но там почти ничего нет, да и, кажется, твой сайт рухнул.

Мне понадобилась секунда на осознание... Я действительно устала. Вот теперь все те вопросы, которые я хотела задать дедушке, снова пришли мне на ум.

— Подожди-ка. Мой сайт рухнул?!

Я быстро села и снова взяла свой ноутбук.

— Твой сайт — это то, о чем ты беспокоишься, пока я...

— Ли-Мей! Он не рухнул! У меня чуть сердце не остановилось! Ты уверена, что перешла по нужной ссылке?

— Забудь о проклятом сайте! У меня тут личная жизнь налаживается!

Я сделала глубокий вдох.

— Хорошо, давай сначала. Ты сегодня встретила Малакая Лорда? Что было дальше? Что он тебе сказал? Готова поспорить, он очень приятный...

— Он полный мудак, — огрызнулась она. — И немного странный... он даже не посмотрел на меня. Он вел себя как раненый зверь — если подойдешь ближе, то откусит тебе голову.

Все, что я когда-либо воображала о своем любимом писателе, только что было перечеркнуто всего двумя предложениями. Хотя, подождите-ка...

— Ну, в его защиту можно сказать, что он спас твою маму из горящей машины. Может, он был ранен и вообще переживал эту стрессовую ситуацию.

— Может быть... — отступила она. — Несколько медсестер оказались его фанатками и пытались получить у него автограф, но видимо, он отказал им и ушел.

— Ну... — Для этого я не могла найти оправданий. — Стой, тогда почему ты влюбилась, то есть запала на него?

— Эстер, — произнесла она так, будто не могла поверить, что я спрашиваю это. — Во-первых, он такой красавчик. В живую еще круче. Он мускулистый, но не как качек, а просто очень подтянутый. Мне так и хотелось дотронуться до его груди. О, и, кстати, взгляд его знойных голубых глаз дает понять, что он знает, какое впечатление производит. Он такой красивый, что вполне мог бы...

— Во-вторых? — прервала я ее, пока она не пустилась во все тяжкие.

— О, да... во-вторых, он спас мою маму. И, в-третьих, он спас мою маму из горящего автомобиля, как Супермен. И, в-четвертых...

— Почему тот факт, что он спас твою маму, звучит у тебя как отговорка? — рассмеялась я и тут вспомнила, что не спросила ее о маме. — Кстати, как она там? Ты сейчас у нее, в Нью-Джерси?

— Почему еще, по-твоему, я говорю на китайском?

— Ли-Мей, в такой возмутительно поздний час, считаешь, я способна полноценно думать?

— Я говорю на китайском, — продолжила она, будто я ничего не говорила, — потому что моя мама, которая сейчас в соседней комнате, услышит обрывки нашего разговора и будет рада тому, что у меня есть подруга-китаянка.

— Ли-Мей... я чернокожая.

— Она-то этого не знает, — радостно сказала она, и я рассмеялась. — Если серьезно, то ты, наверное, думаешь, что женщина, которая только что чудом избежала смерти, должна бы больше беспокоиться о себе. Не-а! Наоборот, она считает этот факт дополнительной мотивацией для моего замужества. Ведь, если бы она погибла, я осталась бы одна со своими кошками, которые, когда я умру от старости или от депрессии — или и от того и от другого — непременно взберутся на меня и станут поедать мое лицо, потому что некому будет дела до того, жива ли я.

Я еле сдерживала рвущийся наружу смех. Прикрывая рот рукой, мне удалось выдавить из себя:

— Ты все выдумываешь.

— О, это она еще была доброй. Когда мне было двадцать четыре, мы отправились в Нанкин в Китае, как я думала, на похороны моего дяди... угадай что?

— Не было никаких похорон?

— Не было никакого дяди! — прокричала она, и я не смогла больше сдерживаться. Я смеялась до слез.

— Никакого дяди. Никаких похорон. Только мои тети, старые друзья моей мамы, их сыновья и я. Настоящие смотрины!

— Твоя мама просто зверь.

Она рассмеялась.

— М-да, эту черту я унаследовала. С тех пор я отказалась от черного цвета волос и, когда мама рядом, говорю только на английском в знак протеста. А сейчас это просто поблажка, потому что она чуть не умерла.

Интересно, все отношения между матерью и дочерью похожи на противостояние?

— Это еще одна причина, почему Малакай Лорд мой идеальный муж.

— Ты меня опять запутала.

— В нем есть все, что мне нравится в мужчинах...

— Ты же сказала, что он полный мудак!

— Точно! — ответила она, и вот тут у меня разболелась голова.

Перекатившись на бок, я вздохнула и сказала:

— Объясни.

— Всем девушка нравятся плохие парни. Это правда. Говард милый и все такое, но, боже мой, он как щеночек...

— Эй! Щеночки милые! — надулась я.

— Тогда почему ты ним рассталась?

Я не нашла, что ответить, и это раздражало. Я рассталась с Говардом, но только потому, что не могла решить, чего хочу, и я не хотела держать его в режиме ожидания. Я не хотела морочить ему голову. Однако он, кажется, не понял этого и просто сказал, что даст мне больше личного пространства... но продолжал ежедневно мне написывать.

— Вот именно! Милый — это хорошо, но сексуальный — лучше.

Она злорадствовала. Мне не нужно было видеть ее, чтобы понять, что на ее лице сейчас была улыбка до ушей.

— Малакай... он не щеночек. Он весь такой загадочный. Например, почему он живет в таком месте как Хо-Хо-Кус в Нью-Джерси. Давай угадаю, ты о нем никогда не слышала?

Название звучало знакомым, но я не имела понятия, почему. Когда я не ответила, она продолжила.

— Да, я там выросла. Индейцы племени Чихохоки называли Хо Хо или Хохокус...

— Так они называли звук, который издавала кора дерева, когда дул ветер?

— Да. Так ты уже бывала там?

Нет. Я даже не знаю, откуда мне это известно. Может я где-то читала об этом? Может быть. Но было довольно странно помнить такое.

— Эстер?

— А? Что? — Я покачала головой. — Малакай — горячий, таинственный, я понимаю... может не до конца, но я стараюсь.

— Ты действительно настолько устала? — спросила она, но, прежде чем я успела напомнить ей, в котором часу она мне позвонила, продолжила: — В любом случае, у него есть эта аура плохого парня, которая мне нравится, но читая его книги, можно понять, что он еще и чувствительный. Ну... он, по крайней мере, знает, как возбудить женщину.

— Ли-Мей.

— К тому же он не китаец.

— Что плохого в том, чтобы быть китайцем? — нахмурилась я.

— Ничего! Но это разозлит мою маму! И избавит меня от ее самодовольного взгляда, который не сошел бы с ее лица до конца ее дней, если бы я, наконец-то, вышла замуж за, цитирую: «Приятного китайского доктора или адвоката из хорошей семьи»...

— Так тебе нравится Малакай Лорд, потому что он идеальный способ позлить твою мать?

— Именно! С Малакаем я могу восстать против нее, а она не сможет отвергнуть его, потому что он ее спаситель!

— Ты ужасный человек.

— Ты понятия не имеешь, как мать может сводить тебя с ума... черт! Прости!

— Ничего.

Я рассмеялась, хотя это было не очень смешно. Но я не хотела, чтобы она чувствовала себя неловко, поэтому сменила тему.

— Мне нравится твой план. К тому же, это отличная история, Ли-Мей. Красивая женщина в поисках любви в современном мире. Мать, которая желает, чтобы эта любовь пришла из их корней. Мужчина, который спасает их обеих. Одной — жизнь, другой — сердце.

Я бы определенно прочитала такое.

МАЛАКАЙ

— Да, Альфред? — ответил я, положив телефон на кухонную столешницу из бронзового гранита, и взявшись за нож, чтобы открыть последнюю коробку.

— В обычной ситуации, я бы тебя послал, но... — Он закашлялся, и это не был обычный кашель, это был кашель, который заставлял людей съеживаться от его звука, потому что они понимали — это больно.

— Ах... черт бы побрал этот кашель! Прости, на чем я остановился?

Я положил нож и поднес телефон к уху, вместо того, чтобы говорить по громкой связи.

— То есть ты не собираешься меня дапошелтыслать?

— Ты же осознаешь, что нет такого выражения в общепринятом языке. Фактически, я не уверен, что такое слово вообще существует.

Мне многое нравилось в Альфреде Ноэле, и до этого момента я предполагал, что его непосредственность равномерно проявлялась во всех аспектах его жизни. Но сейчас я осознал, что он, как и все остальные, был достаточно уверен в себе, чтобы быть смелым и прямолинейным по отношению к другим, но недостаточно, чтобы быть честным с самим собой. Я не знал, как лучше высказать то, что мне хотелось, поэтому решил промолчать.

— Знаешь, оказывается, твое молчание может быть еще более раздражающим, чем твое обычное поведение.

Я ухмыльнулся и подошел к окну.

— Я наконец-то закончил переезд.

— Наконец-то? Ты уехал всего три дня назад. И я нанял грузчиков. Ты хоть что-нибудь распаковал?

— Я не инвалид, Альфред. Чтоб ты знал, я сам распаковал кофеварку.

Ну, в общем-то, я был в процессе ее распаковки, но ему не обязательно знать об этом. Я взглянул на зеленые деревья, которые окружали дом со всех сторон, и был несколько разочарован отсутствием других цветов, хотя фактически уже было начало осени.

— Из всех мест, почему именно Монтана?

— Это был последний штат, который пришел мне на ум, — сказал я ему. — А теперь, когда я знаю, кто она и где она... я свободен выбирать любой часовой пояс.

— Ты уверен, что Ли-Мей — это она?

— Да.

Мне не нужно было раздумывать об этом. Связь, которую я почувствовал, когда мы почти соприкоснулись, не оставляла сомнения. Это была она.

— Это имеет смысл... то, как мы встретились вновь. Невероятное стечение обстоятельств, которое могло бы стать отличным началом для нового романа, и я, в момент слабости...

— Человечности, — поправил он.

— Все же слабости.

Человечность, возможно, была причиной того, что мы совершали одни и те же ошибки снова и снова.

— Это жуткое клише — я спасаю мать женщины, которая не просто работает в издательстве, для которого я пишу, но, более того, работает в команде, которая занимается моими книгами и, таким образом, способна выяснить мое местоположение. И, возвращаясь к ее матери, мы по счастливой случайности сталкиваемся в дверях больницы, когда я спешу уйти, а она спешит войти... именно так начинаются трагедии.

— До тех пор, пока ты не решил уехать в Монтану?

Я кивнул, хоть он и не мог меня видеть.

— До тех пор, пока я стараюсь не влюбиться в нее вновь, и пусть горы, реки и леса между нами помогут мне в этом.

— Ты же в курсе, что в этом времени у людей есть самолеты?

Я закатил глаза, садясь в кремовое кресло.

— В обычной ситуации, я бы тебя...

— Не смешно.

И хотя его ответ был действительно забавным, я не мог больше откладывать этот разговор, щадя его.

— Сколько тебе осталось, Альфред?

Тишина.

— Я был доктором в четырех из множества моих прошлых жизней. Я знаю, что этот кашель — не просто кашель.

Он фыркнул.

— Четыре из тысячи — не самая лучшая статистика.

— Сказал человек с туберкулезом в эпоху современной медицины.

И снова тишина. Я не возражал против тишины. Вообще-то, тишина была для меня даже предпочтительнее, она означала, что я могу ждать, пока он не повесит трубку или не заговорит.

Он выбрал говорить.

— Они сказали, что он устойчив к антибиотикам, но не заразен. Тем не менее...

— Для мужчины твоего возраста это смертельно.

Он будто вздохнул с облегчением.

— Здешние врачи хотели попробовать все эти новые лекарства и что-то там еще. Часть меня говорила забыть об этом, я не собирался становиться подопытной морской свинкой. Но потом моя внучка... — Он весело рассмеялся, вспомнив ее. — Она пришла домой вся в слезах, и хотя я уже привык к такому, я все же уделил ей внимание и слушал, пока она жаловалась на героя книги, которую прочитала. Она поносила его последними словами. Утверждала, что он должен был бороться за жизнь ради любви и бла-бла-бла. А когда в конце своей напыщенной речи она обняла меня, я понял, что все-таки стану подопытной морской свинкой.

Я чувствовал боль, скользившую вокруг меня темной змеей. Я не хотел впитывать его боль, но не мог ничего с этим поделать.

— Уверен, ты приготовил для меня более официальную прощальную речь, чем этот звонок, поэтому выкладывай, что тебе от меня нужно, Альфред?

— Да, — сказал он, наконец. — Но я хочу, чтобы ты пообещал оказать мне услугу.

Неизменный Альфред.

— Я слушаю.

— Мы не будем публиковать твой следующий роман, потому что он скучный.

Я сделал паузу, пытаясь убедить себя, что ослышался, но не смог.

— Извини, ты только что сказал, что трагедия, являющаяся одной из моих прошлых жизней, скучная?

— Да, — ответил он и сразу пожалел об обещанной услуге. — Он скучен только потому, что заканчивается так же, как и предыдущие твои книги. Теперь все знают тебя в лицо. Они будут ожидать чего-то особенного от своего настоящего героя, и мы не можем выдать им все то же самое.

— Так ты хочешь, чтобы я написал «и жили они долго и счастливо»? Они ускачут в радужный закат? — Он, должно быть, издевался надо мной. — Для всего остального мира это выдумка, но для меня это автобиография. Я не могу писать то, чего не было!

— Я знаю, Малакай. Я знаю, и поэтому мне нужна от тебя услуга, — сказал он, и я немного расслабился.

— Какая?

— Моя внучка, — выложил он карты на стол. — Она умная, красивая, веселая и настолько странная, что это восхитительно, но самое важное, она добрая, всегда заставляет окружающих улыбаться, и... и я не хочу, чтобы она запомнила меня... таким. Не хочу, чтобы она плакала надо мной, пока меня не будет. А так как ты теперь знаешь, кто твоя прошлая любовь, я надеялся, что Эстер сможет провести пару следующих недель в Монтане с тобой, пока я буду проходить здесь лечение. Она фанат твоих романов. Фактически, мега-фанат. Она та, кто озаглавил большинство твоих книг и ведет твою фан-страничку. Если кто и сможет помочь тебе написать счастливый конец, так это она. Она не проблемная, ты даже не заметишь, что она там...

— Отправь ее, как только будешь готов.

Ему вообще не нужно было ничего объяснять. Ему хватало просто попросить.

— Не знаю, как насчет книги, но я подыграю пока... пока ты не вернешься.

— Спасибо.

— Я человек слова.

Не важно, в какой жизни, если кому-то из семьи Ноэль понадобится помощь, я предложу ее. Это был мой вечный долг.

17 июня 1853 г. — приход Сент-Джеймс, Луизиана

— Вы уверены, что с леди все в порядке? — спросил меня Филипп де Ноэль, стоя над нами и крепко держа деревянную доску. Я ждал ее ответа, потому что знал так было предпочтительнее для него. Девушка не сказала ни слова, и тогда даже я посмотрел на нее, желая убедиться, что она в порядке, но она просто улыбнулась с блестящими от волнения и ликования глазами.

— Мэри-Маргарет? — я позвал ее по имени, чтобы привлечь ее внимание, и тогда она моргнула и перевела взгляд своих зеленых глаз на доктора Ноэля.

— Я более чем в порядке, сэр. Спасибо. Вы очень любезны и добры, помогая нам.

Когда я оглянулся назад, на его застывшем белом лице было написано ожидание, что сейчас-то она одумается... сейчас, когда мы были в нескольких милях от ее дома и моего рабства, прятались в грязной канаве, пытаясь сбежать на север.

— Я вернусь ночью.

Он протянул руку вперед и осторожно опустил мне в руки флягу с водой и корзину с персиками, которые росли позади дома.

— Они для нее, ты слышишь меня, парень?

Я кивнул. Я был более чем счастлив отдать их ей.

— Я никогда этого не забуду, доктор Ноэль. Я ваш должник навеки.

Он ничего не ответил. Он быстро опустил доску над нами и прикрыл ее ветками так, что только немного света пробивалось через них.

— Все почти кончено, Фрэнсис, — прошептала Мери-Маргарет, положив свою светловолосую голову на мою темную ушибленную грудь и проводя своими маленькими белыми руками по шрамам.

— Эта жизнь не самая легкая из прожитых нами, возможно, она была самой тяжелой, но мы это сделали. Вот увидишь, эта будет последней. Наша последняя жизнь.

Я хотел сказать ей, что она говорила эти слова и раньше, что мы и раньше сражались с обстоятельствами и проигрывали. И сейчас мы сражались вновь. Но я ничего не сказал, потому что ее надежда подпитывала и меня. Вместо этого я обернул свои руки вокруг нее и сжал крепче. И чем ближе я прижимал ее, тем комфортнее мне становилось, именно поэтому я не слышал их.

— Ты грязный ниггер!

— ФРЭНСИС!

Все произошло быстро, так быстро, что я даже не успел собраться с мыслями. Руки были везде, белые руки толкали меня, били меня, тянули ее от меня.

— ФРЭНСИС! — кричала она, но, как ни пытался, я не мог ее увидеть.

Я пытался прикрыть голову, чтобы увидеть ее и убедиться, что они не навредят ей. Следующий ее вскрик убедил меня, что с ней все будет в порядке.

— ПАПА, ПОЖАЛУЙСТА! ПАПОЧКА! ОСТАНОВИСЬ! ФРЭНСИС!

Хозяин Бондюрант был злым человеком по отношению ко всем, но даже злодеи любят своих дочерей, так что я понимал, что Мэри-Маргарет не умрет здесь сегодня. Я не думал о боли. В действительности я потерял всякую способность слышать что-либо, и это было плохо, потому что я хотел услышать ее напоследок. Я молился о том, чтобы увидеть ее лицо еще хоть один раз, до того, как меня не станет... и мои мольбы были услышаны, когда вокруг моей шеи затянули петлю и потянули через лес, прежде чем вздернуть меня. Так я ее и увидел, ее лицо было красным от слез и криков. Ее младший брат Адам удерживал ее, она пиналась и вырывалась ко мне, пока ее старший брат плюнул мне в лицо. Я хотел сказать ей: «Мери-Маргарет, перестань сопротивляться им!», потому что она не могла ничего изменить, но могла пораниться. Однако я ничего не смог сказать из-за веревки... они неправильно затянули ее, или, может быть, они сделали это специально, чтобы заставить меня страдать.

— ФРЭНСИС! — ее голос, который я мог снова слышать, давал мне силы бороться.

— Он даже не человек, Мэри! — Адам встряхнул ее, но она не успокоилась, пока не высвободилась и не подбежала ко мне... упрямая до самого конца.

Она схватила упавшие пистолеты своего отца и направила один на Адама, а другой на отца.

— Отпусти его, папа! — Ее лицо было испачкано грязью.

— МЭРИ! — прокричал шокированный хозяин Бондюрант. — Мэри, это не ты. Что он сделал с тобой? Мэри...

— ПАПА, ОТПУСТИ ЕГО! Я не промахнусь... как ты меня и учил.

Хозяин Бондюрант хмыкнул и оттолкнул ее брата, чтобы сильнее натянуть веревку.

— НЕТ! — вскрикнула она и направила оба пистолета на него, чем тут же воспользовался Адам, чтобы сорвать на ней злость, что никогда не было хорошо для кого-то, кто не блещет умом. Он изо всех сил ударил ее прикладом своей винтовки, хотя с его габаритами это было вовсе не обязательно. Ее светловолосая голова дернулась от удара, пистолеты выпали из рук, и она упала лицом в грязь прямо подо мной.

— Мэри! Мэри-Маргарет! — хозяин Бондюрант закричал, выпуская веревку из рук, и я упал на землю.

Я видел красный цвет в луже ее светлых волос среди грязи и травы.

— Что ты наделал?! Адам, что ты наделал! Мэри! Мэри!

— Что здесь такое? — Доктор де Ноэль прискакал верхом на лошади. — Это из-за мятежа?

— Мятежа?

— Группа нигеров устроила мятеж вверх по течению, я как раз направлялся на подмогу.

Он лгал. Он был хорошим лжецом. Даже я ему почти поверил. Он спрыгнул с коня и подбежал к Мэри-Маргарет.

— Бегите к моему дому и скажите моей жене, что мне нужен синий флакон, — сказал он Адаму, и затем повернулся к хозяину Бондюранту и его другому сыну, Сэму. — Ее нужно будет перевезти. Мне понадобятся носилки и как можно больше простыней.

Они уже собирались вскочить на лошадей, когда вспомнили обо мне. Все их беспокойство снова пропало. Как у людей получалось вот так включать и выключать его?

— У нас мало времени. Он все равно скоро истечет кровью. ИДИТЕ!

Они были удовлетворены таким ответом и ускакали. Только тогда доктор де Ноэль подошел ко мне, и я опять попытался заговорить:

— Спасите...

— Она умерла. — Он нахмурился, нависая надо мной. — Она ничего не почувствовала, но она мертва.

Думаю, я знал это, но слышать эти все равно было больно. Осознавать, что она ушла первой, было больно.

— Я ухожу.

— Когда и если я смогу, я похороню вас вместе, — сказал он мне. — Вы хотите помолиться со мной?

— Я ухожу... — сказал я, и мои глаза закрылись.

Я хотел сказать, что я ухожу, чтобы встретить ее вновь. Но он бы все равно не понял этого, так что это неважно.

***

— А-а-ах! — я выдохнул, скатившись с дивана на деревянный пол, хватая ртом воздух. Дрожа, я пытался дышать, хотя ничто не могло остановить панику и страх смерти, которые охватили меня.

Перевернувшись на бок, я свернулся в клубок и лежал там, пока боль не прошла, а дрожь не прекратилась. Не известно, как долго я бы так лежал, если бы за окном солнце не начало садиться за деревья.

— Почему? — спросил я, поднимаясь с пола. Не ожидая ответа и не получив его, я прошел на кухню, достал кофеварку и пакет итальянского обжаренного кофе. За те несколько минут, которые потребовались для его приготовления, я сделал себе бутерброд. Потом я похромал из кухни в свою спальню, где не было ничего, кроме моей кровати на темном деревянном полу и десятков укрытых холстов, сложенных вдоль стен. Положив свой перекус на пол рядом с картиной, над которой работал, я сел и стал очищать кисть, не в силах отвести взгляд от ее зеленых глаз.

«Тебе тоже не нужно было умирать», — сказал я ей, окуная кончики кисти в белую краску, и подписавшись не моим именем, а именем Фрэнсиса.

Ты не должна была, но каждый раз ты упрямо стремишься на встречу ко мне... на этот раз ты должна держаться от меня как можно дальше.

Кисть затрещала от давления моих пальцев. Но я продолжал думать, что если между нами есть какая-то связь, я должен ее разорвать и держаться подальше!

ГЛАВА 5. ПЕРСОНА НОН ГРАТА

ЭСТЕР

— Ай! — я зашипела от боли и схватилась за голову.

— Простите! Дороги здесь реально плохие, — сказал водитель такси, когда я открыла глаза, но тут же зажмурилась от солнца.

— О, нет, все в порядке. У меня со вчерашнего дня головная боль, — успокоила его с заднего сиденья машины, поправляя ремень безопасности возле шеи.

Я посмотрела на часы и увидела, что уже одиннадцать часов дня. Я собиралась прибыть на место засветло или ранним утром, но каким-то образом пропустила свой первый рейс, что означало, что мне пришлось сесть на следующий самолет, который из-за плохих погодных условий сел в аэропорту в трех часах езды отсюда. И так как этот маленький городок находился в самой глуши штата Монтана, там не было даже вокзала, следовательно, мне пришлось нанять такси. Поездка на котором, кстати, оказалась дешевле, чем покатушки по Нью-Йорку.

— Далеко еще?

— Не очень, это как раз на том берегу озера.

Озеро? Взглянув в окно, я увидела то, что сложно было не заметить (если вы не были измученны перелетом, голодны и раздражены): ярко-голубое озеро у подножья горного хребта. В отдалении я разглядела несколько домов и зданий среди зелени, поднимающихся в гору.

— Ого!

Я видела подобное в кино или на заставке рабочего стола моего ноутбука, но увидеть это в живую и так близко... Огромные зеленые верхушки деревьев, бесконечно тянущиеся ввысь, великолепные горные вершины, некоторые даже покрытые снегом.

— Не Нью-Йорк, но тоже недурно, да? — рассмеялся он, гордо кивая головой.

— Да, недурно, — прошептала я, открывая окно, и пусть ветер тут же растрепал мои волосы, мне было все равно. Придерживая их рукой, я заметила дорожную вывеску, мимо которой мы проехали.

— Добро пожаловать в Либер Фоллс... Откройте себя заново, — прочитала я вслух.

— Цепляет, да? Лет десять назад сюда мало кто приезжал... Что за?!

— Что? — Я посмотрела вперед как раз в тот момент, когда из-под капота начал валить дым. — Нет!

— Извините! Мне очень жаль, но придется съехать на обочину, — сказал он, свернув на обочину, и припарковавшись, прежде чем выскочить из машины. Я смотрела, как он отмахивается от клубов дыма, вырвавшихся из под поднятого им капота. Дым даже проник в салон авто.

— А-ах! — Я закашлялась и, как только я вышла из машины, у меня зазвонил телефон. — А... Алло?

— Эстер? Ты в порядке?

— Нет, я не в порядке, дедушка. — Я опять закашлялась, отходя подальше от машины. — Куда ты меня отправил, дедушка? Мне кажется, это место меня ненавидит! Предполагалось, что дорога сюда займет четыре часа... но прошло уже семь... семь с половиной часов, а я все еще пытаюсь добраться до места! Почему? Потому что мое такси сломалось прямо возле озера. Не говоря уже о том, что я сегодня ничего не ела. У меня раскалывается голова. И сигнал на моем мобильном телефоне периодически пропадает.

— Дыши.

Я сделала глубокий вдох.

— Я дышу, и это не помогает.

— Дыши еще.

— Дедушка.

— Эстер.

Вздохнув, я сделала так, как он сказал.

— А теперь еще раз, и на этот раз повернись направо.

— Направо? — Я повернулась. — Что я должна увидеть справа?

— Я не знаю, я никогда не был в Монтане, — ответил он, смеясь.

— Дедуш...

— Я никогда там не был, но слышал, что там красиво. Это так?

На этот раз я поняла, что он пытался сделать, и это сработало. Иначе и быть не могло, ведь кругом я видела потрясающей красоты природу.

— Это действительно так, дедушка. Чувство, будто я попала в один из романов Генри Дэвида Торо.

— В который?

Конечно же, он спросил об этом. Задумавшись, я спустилась по тропинке к воде, я процитировала для него, чтобы он понял, о какой книге я говорю: «Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил».

— Уолден. — Счастливо вздохнул он. — Надо бы мне перечитать.

— Мне тоже. Думаю, это будет вполне уместно, раз уж я оказалась в такой глуши, а не в каком-нибудь небоскребе крупного города типа Лондона, — поддразнила я.

— Не пойму, ты обвиняешь меня в чем-то или просто дуешься, ведь я всего лишь отправил тебя провести время с твоим любимым автором.

— И я взволнована... но с другой стороны, узнать, что твой любимый автор — мудак, не самое приятное чувство.

— Не выражайся!

— Прости. Узнать, что твой любимый автор — придурок... не самое приятное чувство.

— Малакай... — вздохнул он — Как я уже говорил, Малакай хороший человек с...

— С трудным прошлым, — закончила я за него — Я знаю. Я ведь веду его фансайт.

Имелось в виду, что я знаю его биографию... которая была очень короткой. Он родился в приходе Сент-Джеймс, штат Луизиана, второго ноября, тридцать лет назад. Он жил там до девяти лет, пока его мама не загрузила вещи в машину и не переехала в Нью-Йорк с мечтами о карьере на Бродвее. Почти годом позже она встретила моего дедушку на кастинге Отверженных, однако вместо какой-нибудь мелкой роли второго плана дедушка утвердил ее на роль Фантины. Одна из величайших постановок всех времен, именитый режиссер и множество людей, считающих, что она недостойна этой роли, должно быть, и стали причиной того, что она сломалась. В ночь перед премьерой она напилась, и у него не было другого выбора, кроме как уволить ее. На следующее утро она совершила самоубийство. С тех пор дедушка приглядывал за Малакаем. Я уверена, что он понимал, что это не было его виной, но дедушка все же не мог просто забыть об этом. С тех пор жизнь Малакая протекала вполне стандартно. Он пошел в Принстон после школы, изучал английский язык и историю искусств и опубликовал свой первый роман, который быстро стал бестселлером, за месяц до окончания обучения. После этого он буквально пропал со всех радаров до происшествия на прошлой недели.

— Эстер? Эстер?

— А? — Я встряхнула головой, отрываясь от своих мыслей и возвращаясь в реальность. — Извини, я задумалась на минутку. Я так устала, да еще и это такси... — Я посмотрела направо, а потом налево. Нет. Не может быть. — ДА ВЫ, НАВЕРНОЕ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ!

— Что? Что такое?

— Такси пропало!

— В каком смысле пропало?

— В смысле пропало! — кричала я, стоя посреди дороги и уставившись туда, откуда мы приехали. — В смысле его здесь нет! В смысле я застряла непонятно где, без багажа, без бумажника! У меня даже куртки нет. ДЕДУШКА!

Ответа не было. И не то, чтобы ему нечего было ответить, просто на моем телефоне пропала сеть.

ДА ЛАДНО!

Кипя и дергаясь от злости, я повернулась и подумала, что я, наверное, проклята, потому что дорога была абсолютно пуста… Я боролась с начинающимся приступом паники и постаралась думать ясно. Я не знала, что еще делать, поэтому решила просто думать.

— Ладно, Эстер, дыши, — подбадривала я себя, стараясь дышать через нос. — Вот так, продолжай дышать... продолжай дышать. Ты в порядке. Ты в порядке. Это все выглядит, как типичное начало романа Стивена Кинга, но ладно тебе, уверена, уровень убийств в Нью-Йорке намного выше.

Я замолчала. Я пыталась почувствовать себя лучше или хуже? В любом случае, каким бы ни был уровень убийств, это не имело значения, если бы вы были тем человеком, которого убили!

— И зачем я заснула?

Я даже не знала, как далеко отсюда было хоть что-нибудь! Но была вероятность, что город был недалеко.

Вернуться было бы безопаснее.

Нет. По каким-то причинам я чувствовала, что идти назад было неправильно. Я была недалеко от места назначения. Я справлюсь.

Непонятно откуда такая уверенность, и почему я вообще решила, что смогу найти чей-то дом. В смысле, я ведь находилась так близко к лесу только в Центральном парке!

— Тьфу! Звучит не очень оптимистично, — пробормотала я про себя.

Обернувшись, и взглянув на озеро, я снова спустилась к воде, в надежде, что мой телефон поймает сеть там, где я говорила по телефону недавно. И, тем не менее, даже не появилось ни одного деления индикатора сети. Только слова «нет сети», будто издевающиеся надо мной.

— Не все, кто блуждает — потеряны, — прошептала я про себя и подошла ближе к озеру. Я не была уверена, что идти вдоль дороги было лучшим выбором... особенно после прочтения «Автостопперов» Тедди Грея.

Солнце уже садилось, а значит все, кто рыбачил у озера, собираются пойти по домам. И они пойдут вдоль берега, так? И большинство домов должны находиться у озера, так? Я имею в виду, зачем жить возле озера, если не хочешь видеть озеро...

Не знаю, как долго я шла, но я не видела ни домов, ни лодок, ни рыбаков, а, в конце концов, и солнца. Вместо того чтобы искать помощь, я подошла к скалам у озера и села.

Я пробормотала про себя:

— Либер Фоллс, сейчас я не чувствую особого гостеприимства.

МАЛАКАЙ

— Она там?!

Я не знал, что сказать ему помимо правды.

— Нет.

— МАЛАКАЙ!

— Альфред, я найду ее, хорошо? Просто... просто давай я тебе перезвоню.

Я быстро повесил трубку. Мне не нравилось слышать его таким. В панике и страхе. Он всегда был уравновешенным, и мне нужно, чтобы он оставался таким же. Наклонившись вперед, чтобы завести мой мотоцикл, я увидел рябь на поверхности воды. Затем что-то маленькое, слишком маленькое, чтобы я мог разглядеть в темноте, отскочило от нее. Это озеро было искусственно созданным водохранилищем. Так что, кроме незначительных волн из-за ветра, причиной ряби могли быть только кто-то или что-то, брошенное в воду.

Я слез с мотоцикла и, повесив шлем на руль, стал спускаться к озеру, освещая себе путь небольшим фонариком, встроенным в брелок ключей. Тропинка была достаточно чистой, чтобы я мог разглядеть следы вдоль кромки воды. Идя по ним, держась подальше от воды, мне не нужно было звать вслух или приглядываться, чтобы узнать, есть ли там кто-то, потому что я услышал пение. Оно было громким и не было очень хорошим, и на самом деле было странным... по большей части из-за выбора песни.

— Мне пора идти, — пела она высоким голосом, а потом запела низким, видимо, чтобы звучать, как мужской. — Детка, на улице холодно, — а потом снова стал высоким.

Она сидела на скале, подтянув колени к груди и обхватив их руками, и покачивалась взад и вперед. Ее каштановые волосы, доходящие почти до плеч, покачивались в такт, пока она пела самую странную версию песни «Детка, на улице холодно», которую я только слышал.

— Детка, на улице холодно...

— Не так уж и холодно, — сказал я, немного приблизившись.

Возможно, вы подумали, что кто-то, кого мне описывали, как «боится собственной тени» и «делает поспешные выводы», был жутко встревожен, когда незнакомый мужчина направлялся к ней. Что ж, она таковой не была, что означало, что либо ее дедушка плохо ее знал, либо у нее напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения. И скорее всего второй вариант, потому что она вытянула ноги и надела сандалии, прежде чем направиться ко мне.

Даже при лунном свете, отраженном от поверхности озера, я не мог разглядеть ее. Не знаю, почему, но с каждым ее шагом время будто замедлялось, до тех пор, пока она наконец-то не оказалась прямо передо мной. Улыбка на ее лице была такой широкой и искренней, что это сбило меня с толку. Ее карие глаза остекленели, но она сдержала слезы.

— Я знала, что дедушка пришлет тебя. Привет, Малакай. Прости, что так поздно...

И тут она начала оседать, и я инстинктивно потянулся и поймал ее.

Эта женщина реально просто упала в обморок?

— Ш-ш-ш... — тихо засопела она, давая ответ на мой вопрос. Посреди предложения, стоя, она уснула. Я не был уверен, стоит мне удивляться или раздражаться, поэтому я сделал и то, и другое.

— Эй. — Я потряс ее, но она даже не пошевелилась. — Если ты думаешь, что я из тех людей, что бросят мотоцикл на дороге, чтобы нести тебя через лес, то ты ошибаешься.

Я попробовал снова. Я перепробовал все, но она все еще была в отключке. Если бы не ее сопение, я бы решил, что она мертва.

— Если что-нибудь случится с моим байком, я буду в бешенстве, — пробормотал я и, подняв на руки спящую красавицу, пошел.

***

— Вы дозвонились до Альфреда Бенджамина Ноэля, оставьте сообщение после... — Я повесил трубку и опять уставился на телефон. Это чувство... это ненавистное чувство... поднималось у меня в груди. Было уже утро, а он не ответил ни на один мой звонок. Я не помню ни одного раза, когда он не перезванивал хотя бы в течение часа вне зависимости от времени дня и ночи. Особенно учитывая обстоятельства прошлой ночи и тот факт, что он даже не знал, что случилось с его любимой внучкой.

Видимо, придется привыкать к этому. Так думала моя рациональная часть, однако я все же обнаружил, что опять набираю единственный номер в памяти моего телефона.

— Вы дозвонились до Альфреда Бенджамина Ноэля, оставьте сообщение после сигнала. БИП!

— Альфред... эм... я нашел ее. Она в порядке. Спит... Поскорее ответь, ты же знаешь, как я ненавижу... Я имею в виду... просто перезвони мне.

Повесив трубку, я откинулся назад, прислонившись к стене в своей комнате, и пригубил уже остывший кофе. Я допил всю чашку, прежде чем выключить лампу, от которой все равно было мало толку. Дневной свет пробивался сквозь щель в темных шторах. Я подумывал задернуть их, но мне не хотелось вставать. Вместо этого я закрыл глаза в надежде, что сидя в таком неудобном положении, не буду мучиться сновидениями.

Стук.

— Ау... черт побери, ай!

Я открыл глаза и посмотрел на стену справа. Что за черт? Это были даже не слова... всего лишь звуки, сопровождаемые скрипом половиц под ее ногами.

— Привет? — прошептала она мягко.

Я встал, хотя и чувствовал себя восставшим из могилы, но я знал, что не смогу спать, пока она будет бродить по дому. Подняв с пола футболку, я натянул ее на себя, прежде чем выйти в холл. Я ожидал увидеть ее на пороге гостевой спальни, но вместо этого обнаружил, что она стоит наверху лестницы, сжимая в своих темных руках подушку, словно оружие. Отчасти мне стало любопытно, о чем она думала, выбирая из всех предметов в комнате в качестве орудия защиты именно подушку.

Становясь босыми ногами на цыпочки, она опять прошептала:

— Привет...

— Да?

— А! — она закричала и резко развернулась.

Вдруг все вокруг стало белым, когда подушка так сильно врезалась мне в лицо, что я отшатнулся назад.

— Иисус Христос, ты напугал меня!

Я стоял в шоке, моя челюсть болела, а белые перья падали на нас, словно снег.

— Я. Напугал. Тебя? — повторил я сначала мягко, но вышел из себя, когда одно перо попало мне в рот. Отмахнувшись от него, я шагнул ближе в ней и прокричал: — ТЫ С УМА СОШЛА?

Широко распахнув глаза, она отступила назад и, как и следовало ожидать, пошатнулась на вершине лестницы, когда ее тело начало падать назад. Я протянул руку и схватил ее за запястье, но она только утянула меня за собой. Мы кувыркнулись один раз, прежде чем я схватился за деревянные перила, а она держалась за меня.

Эта женщина…

— Ты в порядке? С твоими руками все в порядке?! — спросила она, освободившись от моей руки и садясь на лестницу.

Выпрямившись, я прикусил язык и выдохнул.

— У тебя кровь.

Она потянулась к моему локтю, но я выставил руку, в универсальном жесте «СТОП!»

— Спустись вниз. Не трогай ничего. Никуда не ходи. Не дыши, если это приведет к еще одной катастрофе, — зашипел я, поднимаясь наверх по направлению к своей комнате. Я захлопнул дверь, прежде чем подойти к кровати, и взял свой телефон.

— Вы дозвонились до Альфреда Бенджамина Ноэля, оставьте сообщение после звукового сигнала… БИП!

— Она не проблемная?! Я даже не замечу, что она здесь?! — прокричал я в трубку. — Альфред, твоя внучка просто генератор катастроф. Если бы беда была в радиусе десяти миль от нее, она бы не успокоилась, пока не оказалась бы в ее эпицентре. Я замечаю ее. Я ее очень замечаю! Позвони ей и отошли куда-нибудь еще!

Повесив трубку, я бросил телефон обратно на простыни. Глубоко вздохнув и морщась от ссадины на локте, я поднял его выше, чтобы осмотреть. Пройдя в ванную, я промыл рану холодной водой и накрыл чистым полотенцем для рук, прежде чем вернулся на свое новое поле битвы. Я волновался, что если я оставлю ее одну на какое-то время, она случайно начнет чертов лесной пожар.

— Я это заслужила, — сказала она, сидя на второй ступеньке лестницы и глядя в окно. — Я имею в виду, не прошло даже дня, как я здесь, а мне уже удалось... о, с чего бы мне начать? Я опоздала на рейс, полетела не в тот город, меня ограбил таксист…

Она начала смеяться, но положила руку на голову.

— Прости! Ах! Но серьезно, с кем вообще такое случается? Потом я заблудилась в лесу, а теперь еще и покалечила тебя.

Она посмотрела на меня через плечо с улыбкой, хотя это была не та улыбка, которой она одарила меня прошлой ночью. Эта была вымученной. Она кивнула на мой локоть:

— Мне очень жаль. Я упала с кровати и запаниковала, потому что я не знала, где нахожусь... Обычно я не так неуклюжа, клянусь. Я поговорю с дедушкой и…

— Ты раздражаешь, — сказал я ей.

Она нахмурилась, поднявшись на ноги.

— Я тут пытаюсь извиниться!

— Я знаю, поэтому и раздражаешь, — сказал я, садясь на ту же ступеньку, на которой она только что сидела. Я указал на свой раненый локоть.

— Ты должна любезно позволить мне быть немного раздраженным с тобой перед тем, как извиниться, а уж потом делать меня мудаком, который не хочет принимать извинения.

— Что это за логика?

Я посмотрел на нее.

— Моя логика. И поскольку это мой дом, а я твой клиент, моя логика — единственная логика, которая имеет значение.

Она поморщилась и окинула меня взглядом с ног до головы, прежде чем села рядом.

— Эстер Ноэль. Редактор переводов в издательстве «Пенокси», опытная растеряха, персона нон-грата Либер Фоллс и создатель сайта Народ Лорда Онлайн. Я твоя самая большая поклонница.

Она вытянула руку, на каждой из которых было около четырех разных колец. Я на мгновение уставился на них, потом на нее.

— Если вы не пожмете ее, я буду чувствовать себя крайне неловко, тогда я потеряю самообладание, и кто знает, сколько неприятностей это может принести.

Она была права. Это было неловко.

— Малакай Лорд, — сказал я, протянув руку для рукопожатия, и в тот момент, когда я это сделал, боль пронзила меня. Я уронил полотенце, мое зрение размылось, и я упал вперед.

— Мал... Малакай!

— Не… звони 911, — хотел я сказать, но все стало черным, и я провалился в прошлое.

ГЛАВА 6. ГРАНАТОВЫЕ ЦВЕТЫ

МАЛАКАЙ

1599 Бхадра (август) — Лахор, столица Хиндустана, Империя Великих Моголов 6

Возвращаясь с войны, я сидел рядом с правителем. Ко мне подошла Любовь и спросила:

— Ты умрешь за меня? Ты пройдешь сквозь огонь для меня? Ты бы отказался от самых сладких вин и восхитительных угощений, чтобы никогда не отпускать мою руку?

Она подняла глаза от инструмента, на пальцах золотые кольца, облачена в самые прекрасные зеленые ткани и драгоценности, босая на красных плитах избранных куртизанских покоев, которые подарил ей мой отец, Император Акбар. Ее длинная каштановая коса лежала на плече и спускалась на колени. Стараясь лишить меня своей улыбки и чудесной теплоты ее солнечных глаз, она вернулась к инструменту, тихо играя, спросив:

— И что ты ответил Любви?

— Мой ответ, — повторил я, следуя к ней по зеленому с золотым узору на плитках, — мой ответ был таким, который Любовь и ожидала.

— Любовь ничего не ждет. Даже любви взамен, — прошептала она, ее руки и глаза не отрывались от инструмента.

Дойдя до узора красного цветка позади нее, я приложил руку к ее щеке, и она прильнула к ней.

— Моя любовь ждет, — прошептал я, поглаживая ее по щеке. — Я сказал «да». Я сказал «да» любви. Как жить без тебя? Позволь мне умереть, лишь бы не знать этого. Что такое огонь для того, чье сердце в огне? Ибо я огонь для тебя.

— А вино и угощения? — спросила она, когда я сел рядом с ней.

— От этого я не откажусь. — Чтобы она не успела отвернуться, я приложил палец к ее розовым губам. — Потому что твои губы слаще любых вин, а восхитительны только те угощения, которые я могу разделить с тобой.

— Салим, — она хихикнула. — В этой жизни ты принц и все равно остаешься поэтом.

— Анаркали., — я усмехнулся. — Кто бы не стал поэтом, только взглянув на тебя?

— Мне не важно, кто еще... даже императоры.

Она опустила голову, и я поднял пальцем ее подбородок. Я никогда еще не видел ее лица таким серьезным, когда она сказала:

— Я не его куртизанка.

— Конечно, — согласился я, и когда она расслабилась, сказал: — ты моя.

— Ты! — Она потянулась, чтобы поцеловать меня, но я уже поднялся на ноги.

— Почему тебе не нравится слово куртизанка? — дразнил я ее, и когда она подняла свою лехенгу (прим. Пер.: Лехенга — часть женской индийской национальной одежды, длинная юбка со складками, богато украшенной шитьем, зеркальцами, позументом, расшитой бисером, стеклярусом, стразами, а иногда и драгоценными камнями), чтобы пойти за мной, упало ее одхани (прим. Пер.: Одхани — часть женской индийской национальной одежды, большая шаль, закрывающая грудь и плечи), и ее талия и живот полностью завладели моим вниманием, позволяя ей схватить меня.

— Если я единственная женщина, к которой ты будешь прикасаться, — шепнула она в моих руках, в то время как я дотронулся ладонями до ее кожи и прижал за талию ближе, — и если никто, кроме тебя, меня не тронет... тогда я буду горда называться куртизанкой.

— А женой?

Она потянулась вверх, ее пальцы слегка касались шрама на моем глазу.

— На этот раз ты принц Хиндустана. Я не могу быть никем, кроме как куртизанкой.

— Во мне все меняется, но не любовь к тебе. Ты моя жена, пока мы живы. Из всех сыновей императора Акбара я самый любимый, я попрошу у него тебя как награду за победу на войне. Ты станешь моей куртизанкой. Мне никто не нужен, кроме тебя, и когда я стану правителем Хиндустана, когда никто не встанет у нас на пути, ты будешь моей женой.

Я не просто надеялся. Я видел это. Видел, насколько близка возможность, наконец, быть вместе, и она это видела, поэтому крепко обняла меня и прижалась.

— Анаркали! Анаркали!

Мы быстро отстранились, когда до нас донесся женский хихикающий голос. Анаркали бросилась поднимать свою шаль, а я скрылся за углом позади зеркала, где уже не мог ее видеть, когда вошла девушка.

— Манси? Не беги…

— Анаркали, ты самая счастливая в мире. — Женщина довольно вздохнула. — Ох, если бы меня вызывал император!

— Император послал за мной? — повторила она намного мягче, и услышав эти слова снова, я убедился, что это не ночной кошмар, но сила, пытающаяся разделить нас в этой жизни... мой отец.

— Я пришла узнать, нужна ли тебе помощь, чтобы подготовиться. И не забудь завтра обо мне, когда по-настоящему станешь принадлежать Императору.

— Нет! — вскрикнула она.

— Анаркали?

— Мне нехорошо, Манси. Пока они не приехали, скажи им, что я нездорова, чтобы встретить императора.

Я услышал шаги совсем рядом, пока они не оказались около меня. Я бросил взгляд налево, наблюдая, как она сняла вуаль и выбрала одно из ароматных масел из своего сундука. Несколько капель упали на вуаль, затем она убрала масло и отошла в сторону. Она не взглянула на меня ни разу.

— Пусть они передадут ему мою вуаль, я зайду за ней завтра.

— Анаркали... почему ты нездорова? Что-то нужно?

— Болит в груди, но не беспокойся. Ступай. Не заставляй императора ждать, — ответила она.

Пообещав вернуться, девушка удалилась так же громко, как и пришла.

Только когда все полностью стихло, я вышел из-за зеркала. Она стояла посреди узора красного цветка в ее комнате, обвивая себя руками. Взглянув на меня, словно она уже была правительницей Хиндустана, она приказала:

— Не допусти этого, иначе я лучше умру и встречу тебя где-нибудь снова.

— Не допущу, — сказал я, подойдя к ней и снова прижав ладонь к ее щеке. — Улыбнись. Что ты мне все время говоришь?

Она пыталась не улыбаться, но не могла удержать уголки губ.

— У нас получится. Вот увидишь. Это последняя. Наша последняя жизнь.

ЭСТЕР

БИП...

БИП...

— 37,2°C. — прочла я. — Спадает.

Вздохнув с облегчением, я потянулась за пластырем на его лбу, когда он внезапно схватил меня за руку, открыл глаза и усилил хватку.

— Эй!

— Кто ты? — Его голубые глаза пристально смотрели на меня, пока он притягивал меня ближе. — Кто ты?!

— ОТПУСТИ! — вскрикнула я, царапая его руку, освобождая свою ладонь. — Да что с тобой случилось?!

Черт, как больно. Я потерла запястье, а он продолжал вглядываться в меня, словно на самом деле не знал, кто я. Может, правда не знал. Может, жар не давал ему прийти в себя.

— Эстер Ноэль? Внучка Альфреда Ноэля…

— Я знаю! Но кто... — замолчал он. Его пристальный взгляд перенесся на мои руки, одна из которых потирала больное запястье, а другая вцепилась в термометр. — У тебя были кольца?

— А?

— Кольца! Те, на твоей руке, когда ты пожала мою? Те кольца?

Он был безумен, и я не хотела к нему приближаться. Я указала на кольца, которые лежали на кофейном столике рядом с бутылкой воды, лекарствами и упаковками льда. Он хотел дотронуться до них, но колебался. В этот момент я вспомнила роман Джеффа Уилера «Королевская отравительница».

— У тебя аллергия на никель? — спросила я, осторожно подавшись вперед, и он поднял голову, чтобы посмотреть на меня. Я снова отстранилась.

— Это не золото, — хихикнула я. — Сомневаюсь, чтобы Ли-Мей дала бы мне свои настоящие золотые кольца. Уверена, что здесь сплав из разных металлов, но я читала, что даже мельчайшая доля никеля может вызвать…

— Это кольца Ли-Мей? — спросил он нежно, глядя на них.

— Теперь мои... но были ее. Мы постоянно чем-нибудь делимся.

Ее руки меньше моих, и чтобы не затевать всю эту возню с возвратом, она их мне подарила.

Он молчал, не отрывая взгляда от них, а я заметила, что сама уже на ногах. Он выглядел так, словно ему было больно. Не физически, но... словно он вспоминал что-то печальное. Дотянувшись до пустой коробки из-под обезболивающих пластырей, он перевернул ее, накрыл кольца, сдвинул их к краю стола и скинул в коробку. Поднявшись на ноги, он подошел ко мне и передал коробку. Озадаченная и немного потрясенная, я медленно взяла их. Он отодрал пластырь со своего лба и приложил к моему запястью.

— Извини, — пробормотал он, прижимая его. — Ты права, у меня аллергия на никель. Обычно мне лучше удается его избегать, но кажется, в этот раз не досмотрел.

— Вот дерьмо, — вздохнула я и поникла. — Полагаю, в свой сегодняшний список вредительств могу добавить отравление.

Он отступил и оглядел дом, из которого открывались самые живописные панорамы, какие я только видела. Весь дом был сделан из дерева, и в то же время большая часть мебели была вполне современной. Хотя цвета скучные. Все было обыденно. Как выставочный образец. Может, чтобы привлечь внимание жильцов к виду из окна?

— Ты навела порядок? Долго я был в отключке?

— Сейчас чуть больше полудня, так что, думаю, часов пять. Дедушка сказал не звать помощь и что ты поправишься. Я нервничала и решила убраться, видя, какой бардак я устроила с самого начала.

— Альфред? Он звонил тебе?

— Ага. Мне удалось найти зарядку в одной из коробок в комнате для гостей, там же и немного старой одежды... ведь все, что у меня было, осталось у того муд... не выражайся, Эстер... — поправила я себя. — У того вора в машине. Тебе лучше прилечь, а может и поесть…

— Пахнет кофе, — сказал он и, обойдя меня, как ищейка, направился прямиком на кухню. Малакай взял черную кружку из шкафа и, не добавляя ни сливок, ни сахара, даже не подогревая, наполнил ее и залпом выпил.

— Я отвезу тебя составить протокол. Можешь взять оставшуюся мамину одежду в домик для гостей, когда вернешься, — сказал он и поставил кружку обратно на стол.

В этих двух предложениях поместилось так много важного. Пока я раздумывала, как ответить, он уже шел обратно к лестнице.

— Подожди! — Я на полшага двинулась к нему.

— Что еще?!

Прости его, у него жар.

Не открывая рта, я покачала головой. Он только закатил глаза и продолжил идти в свою комнату.

Из кармана в-любое-время-модных джинсов, которые я теперь носила — с высокой талией, с дыркой на колене, — я достала телефон и набрала в сообщении то, что на самом деле хотела сказать.

МАЛАКАЙ

С днем рождения! Вот почему я просила подождать. Хотела сказать это тебе, но подумала, что, скорее всего, не получится создать нужное настроение. И еще одежда твоей мамы... Извини, что рылась в твоих вещах. Я как бы порвала свои штаны, пока тянула тебя на диван. Пока ты не сказал, что я растяпа, помни, что этот балласт я тащила в узких джинсах! :D Лол. Да, но спасибо за все. Начиная с завтрашнего дня, буду вести себя более профессионально. Закончим книгу! И, в конце концов, как я говорила, я твоя самая большая фанатка и веду твой фансайт. Я решила дать на сайте обратный отсчет до твоего дня рождения и попросила всех вспомнить, почему они твои фанаты, записать мысли на видео и отправить. Уже можно смотреть. Слава Богу, я устроила это до того, как украли мой ноутбук! Вот ссылка... www.НародЛордаОнлайн.com/ЛюблютебяМалакай01/пожелания_ДР

Части меня, подавляемой эгоистичной части меня не терпелось посмотреть. Но другая часть меня знала, что сообщение Ли-Мей тоже там есть, а я не хотел ничего, что могло бы затронуть воспоминания. Если одни только кольца смогли сделать все это, что сможет видео?

Закрывая ее сообщение, я понял кое-что еще — теперь у нее есть мой номер.

— ...эта жизнь, — прошептал я, решая, нужно ли сохранить ее номер.

Я уже собирался удалить его, когда позвонил Альфред. Расслабившись, я ответил:

— Ты еще жив.

— Как и ты. Однако, тридцать два пропущенных? Я немного тронут, Малакай, — посмеялся он тихо, и что неожиданно, казалось, ему лучше.

— Что с тобой случилось?

— То и се, но кажется, что они дали мне лекарства, которые на самом деле помогают.

— Ну, так мне вернуть тебе внучку?

— Эй, а она ведь выходила тебя, да?

— Она нацепила мне на голову обезболивающий пластырь, от которого остался странный красный прямоугольник, и…

— И она порвала джинсы, поднимая тебя на диван.

Она и ему рассказала?

— Честно, она не может хоть как-то себя сдерживать? Или стоять на ногах…

— Дай ей немного расслабиться, ты, маленький неблагодарный... — выдохнул он. — Она робеет рядом с новыми людьми, поэтому старается или сделать все сразу, или застывает на месте. Кроме того, не очень-то помогает, что она не знает, как с тобой обращаться.

— Как это понимать?

— Это значит, она в курсе, что я практически вырастил тебя после смерти матери. Так что вы как бы... брат и сестра.

— Брат и сестра?

— Именно! Для нее ты как успешный брат, вернувшийся после долгой отлучки, и она хочет тебе понравиться.

— И как ты это понял?

— Она рассказала мне по телефону.

Так и сказала? Конечно. Брат и сестра... Чем больше я об этом думал, тем становилось легче.

— По крайней мере, она не влюблена в меня...

— Да, потому что в тебя легко влюбиться, и женщины падают к твоим ногам день ото дня.

— Твой сарказм не оценен, — засмеялся он, но тут же снова зашелся кашлем.

Он кашлял так громко, что хоть и отодвинул трубку от уха, я мог отчетливо его слышать.

— Влюбленная Эстер? — сказал он, когда, наконец, поднес телефон к губам. Его голос стал намного спокойнее. — Эта девочка не поняла бы любви, даже если бы столкнулась со своим единственным. В отличие от другого знакомого мне человека. Как больно было на этот раз?

Я не упустил из виду иронию его вопроса о моей боли, в то время как он сам был в ее власти.

— Было не больно. Отдохни немного. Не беспокойся о ней.

— Я беспокоюсь не только о ней, Малакай. Если ты ее брат, значит, ты мой внук. Я беспокоюсь о тебе.

Я подавил смешок, пока шел в ванную.

— Не становись сентиментальным, потому что такое говорят, когда их тихо поглощает тьма.

Молчание.

— Альфред?

— Сердце немного екнуло, да? — фыркнул он от удовольствия.

Этот старик...

— Пока, поговорим позже, Альфред!

Сбросив вызов, я уставился на экран, который высвечивал опцию удалить номер его внучки... видимо, моей новой сестры.

— Психов тянет друг другу, — пробормотал я и нажал сохранить.

ЭСТЕР

Почему я такая?

Сегодня интроверт, завтра экстраверт. И это было бы неплохо, но я не переставала растить гору противоречий, целиком состоящую из попыток найти себя. Были дни, когда я ненавидела зиму, и дни, когда любила ее. Я любила солнце, но я также любила и дождь. Мне нравились все цвета радуги. Иногда мне нравился запах кофе, но были дни, когда пить его просто невыносимо. Я могла весь год быть вегетарианцем, а потом однажды проснуться и съесть кучу бекона. Религия? Я придерживалась почти всех наиболее распространенных религий и наслаждалась ими. Иногда могла драться, но не просто махать кулаками, а биться в стиле Мортал Комбат, Малыш Каратист, Глаз Тигра, а затем обнаружить, что лечу с лестницы и что ничего не получается. Это так удручает! Я не знала, кто я. Не в смысле, как меня зовут и кто моя семья, но кто я, Эстер Ноэль, на самом деле? Если во мне было всего понемногу, не значит ли это, что во мне ничего нет?

Что со мной не так?

— Ты готова?

— А? — Я подскочила и быстро протерла глаза.

Он застыл у стеклянной двери своего оформленного как хижина дома, разглядывая меня задумчивыми голубыми глазами. На нем были темно-синие джинсы, заправленные в черные сапоги, и черная кожаная куртка поверх зелено-голубой фланелевой рубашки.

— Я много плачу, — слишком поторопилась сказать я.

И хоть чувствовала, будто принуждаю себя, попыталась сохранить лицо, продолжив:

— Дедушка говорит, у меня слезные каналы протекают, так что глаза наполняются даже от порыва ветра. ХА!... И как далеко полицейский участок, я надеюсь, они найдут мои вещи…

— Протокол нужен просто для оформления страховки, — сказал он, пройдя первые несколько ступеней. — Твои вещи, скорее всего, уже далеко отсюда.

— Точно.

Можно было понять и самой.

Не говоря больше ни слова, он вышел на подъездную дорожку, а я шла за ним, ожидая увидеть машину, когда он поднял дверь гаража. Но на вместе нее в центре просторного гаража стоял чистокровный черный Харлей. Малакай прошел мимо него, взял шлем со стойки у задней стены гаража, вернулся и протянул его мне. Шлем, который должен был защитить мой череп... но я не собиралась в это верить.

— Хочешь пройтись пешком? — спросил он, перекидывая ногу через мотоцикл, чтобы сесть.

— У тебя только что прошел жар и…

— Последний шанс.

Он завел мотор.

Взяв шлем, я надела его, прежде чем нервно забраться на байк. Я сидела сзади, сомневаясь, куда деть руки, но он откинулся назад и положил мои ладони себе на пояс.

— Держись крепко. И не бойся, я еще ни разу не падал.

— Ты еще ни разу не ездил со мной, — напомнила я ему. — С растяпой.

Уголок губ приподнялся, и он убрал подножку.

— Я думал, ты сказала, что опытная?

Байк устремился вперед прежде, чем мне удалось ответить, я закрыла глаза, прижалась сильнее, волосы разметались повсюду, пока мы летели сквозь ветер.

— Открой глаза! — крикнул он мне.

— Мне и так хорошо, спасибо! — прокричала я ветру.

— Ты раздавишь мне печень!

Резко открыв глаза, я ослабила руки. И все же ухмылка так и осталась на его губах.

— Расслабься. Смотри. — Он кивнул в сторону озера, и я увидела, как искрилась вода, пока мы проезжали мимо. Мы были не там, где меня бросили, а на другой стороне, ближе к горам.

Не знаю, как и почему, но мне становилось спокойнее, и ветер больше меня не тревожил. Ничто не разделяло меня с дорогой внизу, и воздух ощущался до странности знакомо, так что пока он ехал дальше, я полностью отпустила руки и вытянула их вверх так высоко, как только могла. Почему так приятно?

— Малакай, это потрясающе! Я словно... словно... еду верхом! Ох! — Я крепко сжала руки вокруг него еще раз, когда байк наклонился, но я чувствовала, как Малакай трясется от смеха.

— Это не смешно! Фу! — Я закашлялась, схватившись за горло, надеясь, что мне лишь показалось, как что-то залетело мне в рот.

Он вез нас прямо в центр маленького городка, который был совсем недалеко от подножия гор и посреди больших деревьев. И тут я осознала, что если бы пошла в противоположном направлении от его дома, ушла бы совсем не в ту сторону и вообще никого бы не нашла. Либер Фоллс с населением тысяча десять человек — одиннадцать, считая меня — был полностью скрыт, маленький городок, вросший в долину с широким озером и рассыпанными всюду деревьями. Малакай остановился у красного кирпичного здания со статуей, изображавшей двух маленьких детей — один держится за шест с флагом штата Монтана, а другой на вытянутой руке держит гнездо с птицей.

— Ты слезаешь?

— Нет, думаю пустить здесь корни. — Я скорчила гримасу за его спиной. Мне уже стал надоедать его снисходительный тон. Когда я слезла с байка и сняла шлем, попыталась привести в порядок прическу — ключевое слово «попыталась».

— Ты закончила?

— Ты всегда задаешь так много вопросов или просто пытаешься досадить мне? — спросила я его.

— Я тебе досаждаю?

— Да. — Я повернулась к зданию. — Ты не пойдешь?

— Вообще-то нет. Я сказал, что привезу тебя, но не водить тебя всюду за руку. Вам бы лучше не доставлять неудобств своим клиентам, мисс Ноэль.

Я шокированно смотрела, как он умчался вниз по улице, как исчезали чернота его куртки и его байк, пока другие машины выезжали со стоянок.

— Отлично! Пойду одна! Не проблема.

Я повернулась на каблуках и посмотрела прямо на здание, когда оттуда вышли два офицера. Один из них взглянул на меня по пути к своей бело-зеленой патрульной машине. Я улыбнулась и кивнула ему, входя в здание, которое внутри оказалось еще меньше. Осмотревшись, я увидела двух пьяниц, храпящих на полу камеры. Опираясь на стойку, держа в одной руке кофе, а в другой рогалик, пожилая белая женщина c морщинками вокруг карих глаз и седыми волосами, подстриженными коротко за ушами, взглянула на двух мужчин, покачала головой и заметила меня. Она перевела взгляд с моих клешеных брюк на лицо и стала жевать медленнее.

— Здравствуйте. Меня зовут Эстер Ноэль…

— Дайте угадаю... — Она выпрямилась. — Вас ограбили, пока вы вчера ехали в город?

У меня от изумления открылся рот.

— Как...

— Этой мой город, юная леди, я знаю обо всем, что здесь творится… Альфред Ноэль позвонил вчера, требуя отправить людей на твои поиски. Я слышала, как он кричал на том конце провода.

Высокий молодой блондин с карими глазами подошел за стойку и встал позади женщины, которая уставилась на него.

— Никогда раньше не видел, чтобы бабушкой так командовали… ай!

— Ты и желудок свой изнутри не видел. — Она подняла свою кружку, словно хотела ударить его. — И для тебя я шериф, офицер Ричардс. Шериф Элеонор Ричардс, которая в этой должности последние…

— Последние сто лет? — спросил он, широко ей улыбаясь.

— Продолжай скалиться. Посмотрю, как долго ты будешь улыбаться, когда стану урезать тебе зарплату. — Кивнула она и пошла обратно в офис.

— Шериф!

— Пойду скажу ребятам, что поиски больше не нужны. — Она покосилась на меня и нахмурилась. — И передай дедушке, что мы найдем вора. Мы, захолустные копы, знаем, как делать нашу работу, спасибо. — Дверь за ней захлопнулась.

Я поежилась.

— Пожалуйста, не говорите мне, что дедушка назвал вас всех захолустными копами? Мне очень жаль, что довела его до такого…

— Все хорошо. Либер — милое захолустье, — он ухмыльнулся и передал мне планшет. — Кроме того, как я сказал, бабушку еще никогда так не перебивали. Вот, заполните, и мы посмотрим, может что-то появится в ломбарде или в интернете.

Я вздохнула с облегчением.

— Спасибо, офицер Ричардс.

— Так звали моего отца. Вы можете звать меня Дэвид, — он усмехнулся, а я неотрывно смотрела на него. Если подумать, Ли-Мей сказала, нам всем нужны плохие парни. Ха! Дайте мне хорошего парня в любой день.

— Все хорошо? — Наклонился он.

— Да, я просто думаю, что вы очень милый. — Я глупо улыбнулась.

— Я не всегда милый, просто так случилось, что вы хорошенькая. — Подмигнул он и кивнул на планшет.

— Это все из-за клеша, верно? — спросила я и развернула ногу, чтобы он увидел, и когда он засмеялся, я тоже засмеялась... наконец.

МАЛАКАЙ

Сколько нужно времени, чтобы составить этот чертов протокол?

Пошел шестой час вечера, а она все еще не звонила мне, чтобы я ее забрал.

Опять потерялась?

Должен ли я поехать... а почему должен?

Солнце еще высоко, но зная ее, она же самая…

Зная ее? Откуда мне ее знать? Я только ее встретил. Да все равно! Она большая девочка... которой удалось наткнуться на вора, потеряться, свалиться с лестницы — и на все меньше суток.

Альфред, не смей умирать и оставлять меня с этой девушкой! Я застонал, бросил кисть, поднялся с пола, схватил свою кожаную куртку с кровати, сбегая вниз по лестнице. Я открыл дверь в тот момент, когда красные и голубые огни патрульной машины остановились перед моим домом.

Отлично, что теперь она натворила?

— Привет, ты здесь! — Она помахала мне, словно мы не виделись сорок лет, а не четыре часа.

— Конечно, я здесь, я тут живу, — напомнил я ей, когда спустился вниз.

Не обращая на меня внимания, она вместе со светловолосым офицером вытащила из машины пакеты с... с Бог знает чем.

— Этот город изумительный! Обожаю его! — заявила она.

Поднимаясь по ступеням, он остановился прямо напротив меня.

— О, так вы и есть сверхсекретный клиент Эстер. Рад познакомиться, я офицер Дэвид Ричардс.

Он протянул руку, но вместо этого я потянулся за пакетами и взял их у него.

— Спасибо, что привезли ее обратно, офицер.

— И об экскурсии. Если увидите мистера Бэйкера раньше меня, не смейте помогать ему меня надуть. — Она показала на него пальцем, пытаясь удержать остальные пакеты.

— Я? Ни за что. — Он кивнул, глядя на пакеты в ее руках. До того, как он взял бы их, я дотянулся и забрал их тоже. Его карие глаза устремились на меня. — Было приятно с вами познакомиться, хотя я предпочел бы узнать имя, чем просто «автор».

— Это требование закона, чтобы я назвал имя? — Я прикусил язык, когда она толкнула меня локтем по ребрам.

— Я же говорила вам, что авторы иногда вспыльчивые. Еще раз спасибо, Дэвид, и прошу, скажите шерифу, что я искренне сожалею за комментарий моего деда о захолустье. Скажите ей, что я непременно поговорю с ним об этом.

— Вы слишком много извиняетесь.

— Ага. Я же частично канадка, вы не знали?

Меня там не было? Это происходит на самом деле? Я стал невидимым?

— Мистер Автор. — Кивнул он мне, и я кивнул в ответ, он вернулся в патрульную машину и уехал. Эстер на прощание помахала ему, как и мне.

— Вау, ты и в самом деле не можешь остановиться, да? — Она повернулась ко мне, осмеливаясь скрестить руки. — Он был очень мил.

— Последний милый парень, которого ты встретила, ограбил тебя, помнишь? Прости, если не доверяю твоей интуиции.

— Я ни разу не говорила, что таксист был милым!

— Да? То есть ты знала, что он проходимец, и все равно села к нему в машину?

Она сжала кулак, глядя на меня.

— Зачем ты тогда даже вышел из дома?

— Извините? Я здесь живу! И могу выходить, когда захочу. Ты пропала на пять часов.

— А ты меня бросил!

— Я не сказал позвонить, когда ты закончишь?

— Нет!

Я помедлил, когда понял, что нет.

— Ну, я это имел в виду. Вот, возьми часть. — Я протянул руку, чтобы отдать ей половину ее хлама. Но она просто смотрела. — Равенство. У меня половина, у тебя половина.

— И ты мечта каждой девушки, правда?

— Мне не нужна каждая девушка, только одна.— Мы бы так и продолжали топтаться на месте, но в момент, когда я сказал это, ее глаза стали шире. — А ты…

— Ты когда-то давно потерял любовь? Поэтому твои книги всегда заканчиваются трагически? По какой-то причине ничего не вышло и теперь твои персонажи никогда не будут счастливы? Поэтому тебе так трудно написать новую книгу?

Вернуть отправителю. Мне хотелось поставить эту печать ей на лоб и отправить подальше.

— Дай мне другую руку, — сказал я ей.

Когда она в смущении подняла руку, я повесил на нее пакеты, из-за чего ее резко потянуло вниз под их тяжестью. Из заднего кармана я достал ключи и положил их в один из пакетов.

— Гостевой дом с другой стороны. Что ты делаешь днем — твое дело. Просто сообщи мне, я не люблю, когда люди бродят вокруг моего дома. Спокойной ночи.

— А что стало с равенством?!

— Это и есть равенство. Я пришел ни с чем и ухожу ни с чем.

— Это справедливость, а не равенство.

— Хах… — Я медленно кивнул. — Верно. Спокойной ночи. — Я отвернулся и пошел вверх по лестнице к дому.

— О, все правы! Ты невероятный козел!

— А ты моя главная фанатка! — ответил я, хлопая дверью, и в тот момент, как я остался один, все только что сделанное накрыло меня с головой. Почему я вел себя как ребенок?

Альфред. Его имя вспыхнуло у меня в голове. Я вел себя так, потому что если бы она снова потерялась или поранилась, он бы приехал сюда лично, чтобы заговорить меня до смерти.

В этом причина.

Вернувшись в свою комнату, я снял куртку, бросил ее на кровать и снова взялся за рисование. Сбросив ботинки, я сел перед рисунком и взял кисть. Макнув кончик в золотой цвет, я слегка коснулся холста, создавая тонкий штрих, который стал ее золотым кольцом в носу. Ее карие глаза тоже сияли.

«Мне не нужна каждая девушка, только одна... Только одна, которая, видимо, каждый раз выглядит по-разному», — подумал я, переводя взгляд от рисунка на окно спальни, наблюдая, как Растяпушка собственной персоной швырнула все пакеты на веранду гостевого дома и повалилась туда сама. Ветер играл ее локонами вокруг лица, а она бормотала что-то, похожее на проклятия в мой адрес, хотя я не знал, почему. У нее было собственное жилье с видом на озеро, абсолютно бесплатно, потому что я просто хороший парень. Если ей не нравится, никто ее не держит.

— Ох… — прошипел я, потянувшись к глазу, и кисть выпала из моей руки.

Нет. Не надо снова.

— ОХ! — Я начал оседать и пытался добраться до кровати, но упал совсем рядом с ней.

1599 Ogrohayon (ноябрь) — Лахор, столица Хиндустана, Империя Великих Моголов 7

— Сын мой! Снова победа…

— ГДЕ ОНА?! — крикнул я на весь двор правителя. Я двинулся вперед и достал меч, ко мне кинулась стража.

— Салим! — Моя мать поспешила ко мне, но стражники все равно настигли меня первыми, я стал бить их по рукам, ранив одного. В этот момент показалось, что время замедлилось, и они ахнули, в страхе наблюдая, как кровь падала на белизну пола посреди цветочных лепестков.

— ГДЕ ТВОЙ СТЫД?! — Император, мой отец, поднялся с трона во главе зала, и все поднялись вместе с ним. — ТЫ СМЕЕШЬ ПРОЛИВАТЬ КРОВЬ В ЭТОМ ЗАЛЕ? МОЕМ ЗАЛЕ?!

— Акбар! —Моя мать упала на колени, склоняясь лбом к подолу его белого одеяния. — Прости моего сына! Нашего сына! Его околдовали! Он слеп! Это единственная причина его безумия.

— Анаркали! — прокричал я ей. — Где она?

— Ты не видишь, как твоя мать молит о твоей жизни?!

— У меня нет жизни без моей жены!

— Та, которую ты зовешь женой, принесла яд мне на стол!

Он сошел по ступеням, держа руки за спиной, пока не оказался позади моей все еще стоящей на коленях матери.

— Я, твой император, НЕ благословлял такую жену!

— Мне не нужно благословение!

Все в Большом зале задержали дыхание, а моя мать рыдала. Я не только нарушил закон и проклял себя, пролив кровь на священную землю, но и отрекся от императора, моего собственного отца.

— Луфти!

— Да, отец! — Мой младший брат преклонил колени.

— Отныне и впредь нарекаю тебя Салимом, Принцем Хиндустана, и МОИМ НАСЛЕДНИКОМ! — заявил он всему миру, и Луфти посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, когда он продолжил: — Женщина, встань и обними своего сына. Салим, встань и обними свою мать!

Моя мать не поднялась.

Луфти встал и пошел к женщине, которая вырастила меня, любила меня, которая плакала обо мне даже сейчас, и в душе мне было жаль, но я не мог подойти к ней. Я больше не мог быть ей сыном.

— Стража, уведите этого... этого... мужчину... к его жене! Пусть умрут вместе!

Я бросил клинок, острие которого было в красных пятнах, а также чалму с головы и все драгоценности с тела на ложе из цветочных лепестков. Протянув руки страже — мужчинам, с которыми я тренировался, мужчинам, с которыми я воевал, дал схватить меня. Пока они бережно уводили меня, словно не желая поранить, я посмотрел в зеленые глаза своего отца, глаза, которые заволокло гневом и болью. Луфти держал мою мать, пока она сжимала рот, чтобы заглушить рыдания.

— УВЕДИТЕ ЕГО! — прогремел отец, чтобы все услышали.

Они молча вели меня по залам дворца к яме для отвергнутых. Это единственное место, которое я ни разу в жизни не видел. В этом углублении ничего не было, стены и пол лишены какого-либо цвета и жизни. Не было ничего, лишь мрачная яма, вырытая в земле. Только солнце могло попадать сюда через дыру в потолке прямо над ней, что должно было обжигать ее, пока светило солнце, и топить, когда шел дождь.

— Долго она здесь пробыла? — прошептал я, когда они отпустили меня у края ямы.

Никто не ответил. Вместо этого Рашад, мой генерал... нет, генерал Салима ответил:

— Вы отказались от мира в обмен на женщину, которая его покидает.

Она все еще была жива. Я приложил руку к груди. Повернувшись к нему, я улыбнулся:

— Рашад, когда я возвращался с войны, сидя рядом с правителем, Любовь подошла ко мне и спросила: «Ты умрешь за меня? Ты пройдешь сквозь огонь для меня? Ты бы отказался от самых сладких вин и восхитительных угощений, чтобы никогда не отпускать мою руку?». И я ответил «да».

Он отступил от меня.

— Любовь жестока, раз спросила такое у принца.

— Любви все равно, что я принц. Прощай, мой друг. Защищай Луфти, так как теперь он принц, за которым ты однажды пошел.

Он крепко сжал дубинку, но не мог толкнуть меня в яму. Никто из них не мог, поэтому я сделал шаг назад. Солнце слепило мои глаза, пока я проваливался во тьму к ней, к женщине, чье лицо словно гранатовые цветы... моя единственная любовь в этой жизни и во всех жизнях.

ГЛАВА 7. СКОРБЬ

ЭСТЕР

ВОСКРЕСЕНЬЕ

— У тебя получится, — подбодрила я себя, вдохнула поглубже и постучала.

Никакого ответа.

Я подождала две минуты, прежде чем постучать снова. Прошла еще минута, прежде чем я услышала, как трясется дверная ручка. Я ожидала, что он откроет дверь пошире маленькой щели, но увидеть я его смогла только наполовину. Его правый глаз был налит кровью, и казалось, будто он плакал. Волосы полностью растрепаны, на нем та же одежда, что и вчера.

— В чем дело? — спросил он низким сердитым голосом.

— Я хотела поговорить о твоем следующем романе…

— Сегодня воскресенье. Выходной. Дай мне отдохнуть, — ответил он и закрыл передо мной дверь.

Мгновение я стояла там пораженная, а затем повернулась и пошла обратно вниз по лестнице. Стоя на подъездной дорожке, я помедлила и посмотрела на его дом. «У него похмелье?» Но я не почувствовала запаха алкоголя.

Может, ему все еще нездоровилось?

— Думаю, лучше пойти обратно в город.

Я засунула руки в карманы новых джинсов и пошла вниз по дороге. Но чем дальше я уходила, тем больше хотелось вернуться и проверить, как он.

Он взрослый мальчик. С ним все будет хорошо. Верно?

ПОНЕДЕЛЬНИК

ТУК!

ТУК!

ТУК!

— Если ты не ответишь, я буду думать, что ты мертв! — кричала я, стоя снаружи у двери. — Кончится тем, что я вызову шерифа и…

— Заткнись, пожалуйста, — донесся голос по другую сторону двери.

Я дотронулась до нее.

— Ты в порядке?

— Был бы, если бы перестала орать.

— Я стою здесь уже час и звонила девять раз!

— Эстер, — вздохнул он. Дверь приоткрыл еще меньше, чем вчера. Я могла видеть только лицо, ему стало еще хуже. Он был бледен, очень бледен, и глаза больше не налиты кровью, но теперь вокруг них темные круги.

— Ты выглядишь…

— Забыл сказать тебе, что по понедельникам я тоже не работаю. — Он попытался, как обычно, ухмыльнуться, но вышло неубедительно, а я стояла, как вкопанная, не успев сообразить, что это вранье, перед тем, как дверь захлопнулась.

— Малакай!

— Уходи!

У меня застучало в висках, я чувствовала, как в голове подступает боль. Глубоко вдохнув, я выпрямилась. «Все окей, Эстер, — сказала я себе. — Он болен. Дай ему время. Он может сам о себе позаботиться».

Но у него даже на день рождения едва ли что-то было в холодильнике, только пара стейков, немного ветчины и хлеба. Что он там сейчас может есть? Он вообще ест? Вопрос поважнее, спал ли он? Он выглядел так, словно не высыпался с тех пор, как... как я приехала сюда, если не дольше.

Достав телефон, я набрала Ли-Мей сообщение.

Операция Великий Роман Малакая — день второй: Провал.

Она тут же ответила, и я написала еще, пока спускалась по лестнице.

Во-первых, нужно новое название операции. Во-вторых, уже четвертый день. День, когда ты приехала, и его день рождения тоже считаются. В-третьих, вот серьезно, что происходит с этим парнем? Это часть творческого процесса или что?

Нет... Я не знаю. Ответила я. Но я не сдавалась. Если мне нужно заботиться о нем, пока он не выздоровеет и не начнет писать, это я и буду делать.

ВТОРНИК

Я поднялась по лестнице к его дому, держа пакеты с едой из супермаркета Невиса. Я уже была готова бросить их у двери и постучать, но приближаясь, увидела, что дверь приоткрыта и зловеще качается туда-сюда на петлях.

— Малакай? — позвала я, но ответа не получила.

Наклонившись поближе, я позвала еще раз.

— Малакай? Ты дома?

Тишина.

Наполняясь страхом, я слегка толкнула дверь и заглянула внутрь. Так и не заметив его нигде, я, наконец, решилась зайти.

Сложно поверить, что я убиралась здесь в субботу. Повсюду были блокнотные листы и кружки — не одна или две, но как минимум четыре разные, просто оставленные в гостиной. Две из них разбитые. Ручка одной из них валялась посреди кучи осколков от всей остальной кружки. Диван странно сдвинут, лампа, которая раньше стояла на кофейном столике, теперь с разбитой лампочкой валялась на полу.

— Малакай? — позвала я снова и поставила покупки на диван. Я повернулась к лестнице и наклонилась поднять с пола несколько листов.

Чернила.

Нет, это краска. Черная краска. Написано по-арабски, вязь яростная, дерганая, с брызгами краски повсюду.

Отец. Значило первое слово, а на следующем листе: Прости. А следом: Боль. Далее Анаркали, что означало имя. Мой арабский не очень хорош, но думаю, что это значит «красное цветение». Самая длинная фраза была написана красным. Любовь спросила у меня, и я ответил «да».

Я собрала все листы и пошла наверх в его комнату. Дверь тоже была приоткрыта, и там, лежа на кровати в одних джинсах, он безучастно смотрел в одну точку. Я поняла, что он побросал кружки, потому что решил сразу принести в комнату кофеварку. Даже она опустела, если не считать небольшого остатка.

— Малакай? — прошептала я, шагнув внутрь, чтобы он меня заметил.

Но он молчал, и из глаз помимо его воли текли слезы. Пройдя дальше в комнату, я обернулась и проследила за его взглядом. Там, опираясь на несколько пустых холстов, стоял портрет индийской женщины с длинными темными волосами в зеленых и золотых традиционных одеждах. В углу изображения белым цветом подписана дата — 1599.

Я подняла руку с листами и указала на нее.

— Анаркали? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Это Анаркали?

Он медленно моргнул и оцепенело посмотрел на меня голубыми глазами, словно не мог сфокусироваться и смотрел сквозь меня.

— Я убил ее, — прошептал он. — Я убил ее, чтобы избавить от страданий... Я не должен был! Я не должен был сдаваться! Он бы простил нас! Он собирался простить нас! Я уверен. Мы могли бы остановить их! Мы могли бы жить долго и счастливо, но я убил ее! Я УБИЛ ЕЕ!

— Малакай!

Я бросила бумаги и побежала к нему, когда он закашлял и весь сжался.

— Нет. Прошу. Нет! — умолял он, раскачиваясь взад и вперед, зажав голову руками.

— Что мне сделать? Что случилось?! — причитала я, касаясь его руки, но он только задрожал и перевернулся спиной ко мне. Он вскрикнул еще раз, прежде чем потерять сознание.

— Малакай!

Он был просто ледяной, его трясло, словно он лежал голый на Северном полюсе. Я не смогла вытащить из-под него одеяло, поэтому просто закатала его в него как могла, но он все еще дрожал, поэтому я легла рядом и прижала его очень крепко.

— Все будет хорошо, — шептала я ему в спину. — Все будет хорошо. Это все только в голове. Все будет хорошо.

Я не понимала, что плачу, пока не затуманился взгляд. Я держала его и не смела отпускать, снова и снова повторяя, что все будет хорошо, и в это же время молилась, чтобы все так и было.

***

— Дедушка, он болен!

— Эстер…

— Нет! Никаких Эстер, дедушка! Не говори со мной, будто я переигрываю! Последние пять часов я смотрела, как он ныл от боли, признавался в убийстве четырехсотлетней давности и дважды молил о смерти. Он думает, что он бывший принц Империи Великих Моголов! Это безумие! Малакай не в своем уме, ему нужно к врачу, а не книги писать!

— Он так думает, потому что так и есть.

Я застыла. Из кастрюли стал выкипать суп, о котором я забыла. Разумом я пыталась осмыслить чушь, которую нес дед.

— Прости, связь прерывается... что ты сейчас сказал?

— Эстер, Малакай не псих.

— Ему просто чуть больше четырехсот лет?

Меня окружили сумасшедшие?

— Я люблю сверхъестественное не меньше остальных, но это зашло слишком далеко. Кто он тогда? Вампир? Ценящий мясные блюда, но лишенный клыков вампир-кофеман с Кавказа, четыреста восемнадцати лет от роду, однажды бывший принцем Индии? Эту историю ты пытаешься мне продать?

— Нужно, чтобы ты была объективной, когда я расскажу тебе.

— Какой разговор! — Я выключила плиту и передвинула кастрюлю. — Я объективна, пожалуйста, продолжай, а я постараюсь не улететь в образе летучей мыши.

— Ты закончила?

Я замолчала, чтобы он мог говорить, хотя часть меня прикидывала, принимают ли в психушку по акции два по цене одного.

— Вот ты молчишь, и я не теперь не знаю, как все объяснить.

— Дедушка! Я уже закипаю, не время для шуток…

— Я не шучу. Малакай и правда в прошлом принц Империи Великих Моголов, — повторил он, но звучало не более убедительно, чем минуту назад.

— Нет слов.

По факту мозг хотел c ноги открыть череп и сбежать, потому что, очевидно, адекватность тут больше не нужна.

— Мне тоже было тяжело в это поверить. — Он раз покашлял, и я услышала что-то похожее на сигнал, но он продолжил чуть громче: — Эстер, Малакай не только принц Империи Великих Моголов. Однажды он был Ромео Монтекки для Джульетты, Обинна Великий для Адаезе, Ланселотом для Гвиневры, Вей Сяо для Принцессы Чанпин…

— Дедушка, — улыбнулась я в полной уверенности, что он валяет дурака, — ты хочешь сказать, что писатель-романист Малакай Лорд — реинкарнация всех наиболее трагичных и культовых героев в истории?

— Да, — ответили мне. Но не дедушка.

Я обернулась посмотреть на того самого человека... несчастный герой собственной персоной опирался на перила.

— Можно мне немного? — Кивнул он на кастрюлю.

— Он объяснит.

— Дедушка!

Но он положил трубку, оставив меня с человеком, который, по его словам, прожил пять разных эпох. Придерживаясь за бок, он поплелся ко мне — нет — к кастрюле с едой, а я отошла в сторону, так и держа телефон у груди, безучастно наблюдая, как он взял ложку, которой я мешала суп, и наполнил до краев тарелку. Поставив кастрюлю, он поднес тарелку к губам и выпил большими глотками, пока там не остались только рис, мясо и морковь. Потом он повернулся ко мне, круги под глазами на месте, но уже не такие темные, как раньше.

— Ты не против, если я доем? — Он показал на кастрюлю.

Я молча кивнула, чтобы он продолжал. Что он и сделал. Перелил остатки в тарелку, медленно сел на пол и на этот раз уже ел ложкой.

— Вкусно?

— Отвратительно, но я голоден, — ответил он, продолжая есть.

— Эй! Тогда не ешь это, козел! Поставь обратно, раз так отвратительно.

Наконец он засмеялся, отводя взгляд от тарелки.

— И как ты меня заставишь, если от страха не двигаешься с места?

— Мне не страшно.

— Ты медленно обошла вокруг меня, словно я монстр, от которого надо сбежать.

— Прости…

— Я не обижаюсь. Даже полегчало, что ты остерегаешься таких людей, как я.

Он съел еще одну ложку.

— Не уверена, хвалишь ты меня или оскорбляешь, — ответила я, не спеша располагаясь напротив него.

— То и другое. Ничего из этого. Я тоже не уверен, — заключил он, продолжая есть.

Я сидела молча, пока он не закончил. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Не знаю, как объяснить... Я рассказал только Альфреду, и он не требовал больших доказательств.

— Позор ему.

А мне доказательства нужны, и побольше.

— Мой дедушка из тех, кто любит научную фантастику и ужасы. А я? Я непробиваемый романтик. Можешь просто сказать, что ты когда-то был Ромео Монтекки, тем самым Ромео из шекспировской «Ромео и Джульетты», и тогда получишь от меня «о, это так похоже на правду».

— Я не был Ромео Монтекки, тем Ромео из шекспировской «Ромео и Джульетты». Уильям позволил себе лишнего в нашей истории. Как и Артур Брук, а еще раньше них обоих — Мазуччо Салернитанец. В 1378 году я был Ромео Монтеччи из Вероны, а Джульетта на самом деле не Джульетта, а Джулет Капулети. Мы не поженились, но дали клятву. Я пытался сбежать в Египет, но мне сказали, что Джулет хотела меня видеть в церкви, где мы поклялись друг другу. Но там меня ждала только смерть от ножа. Джулет не покончила с собой, а умерла от сердечного приступа, когда пришла в церковь предупредить меня, что это ловушка. И не было никакой Розалины, я никогда не пойму, зачем Уильям добавил ее». (Прим. пер.: — По сюжету, сначала Ромео влюблен в Розалину, племянницу лорда Капулетти.)

Мне пришлось придержать рукой голову, потому что казалось, все вокруг завертелось. И с чего мне нужно было начать? С меньшего по значению — того, что одного из величайших писателей всех времен он назвал просто «Уильям», как будто знал его лично. Или начать с самого важного — что он только что полностью испортил для меня эту историю!

— Ты... это... что... господи, я уже не знаю, кто сошел с ума. — Я подняла руки. — Нет, это ложь. Я знаю, что я не сумасшедшая. Ты себя слышишь?

Он вздохнул и направился к раковине. Включив воду, поставил туда тарелку и потянулся за кастрюлей. Когда я собиралась встать с пола, он продолжил:

— Я не могу заставить тебя поверить. Если честно, лучше бы Альфред тебе не говорил. Думаешь, я хочу быть таким? — Он замер, крепко сжимая губку. — Знаешь, насколько больно помнить не только, как ты сам умер, но и как умерла твоя любимая?

Я не ответила, а он стал чистить тарелку с большей силой.

— Девятьсот девяносто девять — вот сколько раз я ощущал, как умираю, и видел, как умирает она. Порой я не могу дышать, не могу есть, я боюсь, что если закрою глаза, снова провалюсь в воспоминание и буду беспомощно смотреть, как все рушится! Я устал! Я устал так жить! Лучше бы я был сумасшедшим, клянусь, потому что, по крайней мере, нашлись бы какие-то лекарства, чтобы избавить меня от этих мук! А вместо этого я пью кофе, чтобы не заснуть ночью! Я любил ее ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ РАЗ, но вело все только к нашей смерти. Так что к черту это! К черту любовь. К черту роман! Не хочу! Я умру в одиночестве в лесах, прежде чем снова возьмусь за это!

Тарелка разбилась, когда он швырнул ее в раковину. Он схватился за край стола и опустил голову. Я медленно подошла и положила ладони поверх его рук.

— Я верю тебе, это... печально, — прошептала я.

Он посмотрел на меня.

— Это больше, чем просто печально, это кошмар. Я не знаю, за что нас так наказывают…

Он снова схватился за голову.

— Еще одно... воспоминание? — спросила я, быстро прижимаясь к нему.

— Я пойду прилягу, — прошептал он и отодвинулся от меня.

Я смотрела, как он шел к лестнице, сломленный, измученный, абсолютно несчастный. Каждый шаг давался ему с трудом, словно вся тяжесть мира пыталась повалить его. Когда он ушел, я повернулась к разбитой тарелке.

— Говорила же, что он романтик, — прошептала я, осторожно собирая осколки. Девятьсот девяносто девять раз он любил ту же женщину, единственную в мире, предназначенную для него. Печально не то, что они умирали. Печально то, что он не замечает, что она любила его в ответ, все девятьсот девяносто девять раз она любила его, даже зная, что это погубит обоих, а теперь он решил отвергнуть ее. Вот что печально.

Может, они снова встретятся?

Постой, ты, правда, искренне в это веришь?

— Черт. — Я посмотрела вниз и увидела, что порезала палец о разбитую тарелку. Положив палец в рот, я быстро выбросила осколки в мусор и все убрала.

Не важно, верила ли я в это. Он верил, и потому так страдал.

ГЛАВА 8. МИР ЖИВЫХ

МАЛАКАЙ

БИП...

БИП...

БИП...

— Что за…

— Восемь утра.

— Ахх! — зашипел я, когда солнце ударило по глазам, заставляя меня перевернуться. — Уходи... — не договорил я, когда почувствовал запах омлета, картофельных оладий, бекона, французских тостов, но что лучше всего — кофе. Открыв глаза, я увидел еду на подносе прямо перед носом. Я был так заворожен этим, что сначала даже не заметил ее саму, пока она не поставила голубого мишку-оригами рядом со столовыми приборами, которые она не просто принесла, но еще завернула в салфетку.

— Вставай и ешь, пока не остыло, — приказала она, отходя от подноса и исчезая в моей ванной в своих темно-зеленых легинсах с белыми надписями «Либер Фоллс» по бокам.

— Ты что, черт возьми, делаешь? — спросил я, пораженный обстановкой, мало похожей на мою спальню. Она была безукоризненно чистой. Я не думал, что дерево может блестеть, и все же пол в спальне был таким идеальным, что, уверен, в него можно было смотреться... Я резко посмотрел в сторону.

— Где мои картины?!

Из ванной показалась ее голова.

— В студии.

— Студии? Какой студии?

— Пустая комната рядом с гостевой. Еще я распаковала там оставшиеся коробки.

Там был чердак... постой, нет.

— Ты не можешь просто так уносить мои вещи…

— А ты не можешь просто так умереть, — отрезала она, хватая мусор из ванной и направляясь к двери. — Ты живой. Ты можешь хотеть умереть. Ты можешь чувствовать, будто умираешь, но ты, Малакай Лорд, живой. И я несу за тебя ответственность. Я приехала сюда не в отпуск. А потому что обещала деду, что помогу тебе создать твое самое лучшее произведение. Однако, за неделю, что я здесь, ты не написал ни строчки. Ты даже не знаешь, какой сегодня день, если на то пошло.

— Мне удавалось хорошо писать и жить на полную…

— Какой сегодня день? — спросила она, уставившись на меня своими карими глазами. Волосы собраны в тугой кудрявый хвост.

— Я не должен тебе отвечать. Это мой дом…

— Не-а. — Она достала телефон и прочла: — Объект #283, Либер Фоллс, Монтана. Собственник: Издательство «Пенокси». Арендатор: Малакай Лорд. Я отправлю тебе договор, который ты, вероятно, не читал.

Я услышал, как мой телефон завибрировал на полу, но не взглянул на него, пока она продолжала командовать.

— Этот дом не твой. Это дом моего деда, человека, который заботился о тебе с детства. Я не позволю обращаться с ним так же плохо, как ты обращаешься с собой. Книги, которые ты пишешь, тоже собственность издательства «Пенокси», и возможно, тебе плевать на твою работу. Но мне — нет. Миллионам других людей — нет. И мы обещали им, что в следующем году у тебя выйдет новая книга. Я подтвердила это в сети. Поэтому если нужно кормить тебя с ложечки, я буду. Если нужно нести тебя на спине, я понесу. Не ради тебя. Но ради дедушки и всех женщин, с которыми я подружилась и которые ждут тебя. Я не собираюсь их подводить!

Она говорила, не переставая плакать, и мне страшно захотелось убраться от нее подальше.

Она вытерла глаза рукавом своего свитера цвета малины и корицы.

— Чего смотришь? Ешь! Присоединяйся к миру живых. Мне пришлось съездить в город, чтобы сделать этот завтрак.

— Ты брала мой байк?!

— Нет. Я купила велосипед, пока ты пытался врасти в кровать! — прокричала она в ответ. — И спасибо за твою признательность. Я иду выносить мусор!

На выходе она пробормотала что-то на языке, которого я не знал. Я ненадолго остолбенел и затем медленно дал кровати снова себя поглотить. Дотянувшись до тарелки, я взял кусочек бекона.

— Будь я проклят.

Вкусно... очень вкусно. Я стал набивать рот, словно дикарь, в два укуса съел тост и, потянувшись за вилкой, снова заметил акварельно-голубого мишку-оригами.

Открой меня.

Я бережно открыл его, где по центру прочел ее иронично вежливую записку.

«Закон Гэвина: Живи, чтобы начать. Начни жить». — Ричи Нортон». (Прим. пер.: Ричи Нортон (Richie Norton) — американский автор, бизнес-тренер, консультант по развитию международного бизнеса). Сначала я прочел цитату, а под именем автора — ее инструкции:

«Шаг Первый: Поешь. Шаг Второй: Побрейся и, пожалуйста, прими душ. Шаг Третий: Оденься удобно для прогулки».

Бессознательно я потрогал длину бороды на обросшей щеке.

Бросив листок, я схватил вилку и все быстро съел... привычка, от которой я, судя по всему, не смогу отказаться. Почему? Не знаю точно. Добравшись до кофе, я начал пить его как обычно, но меня чуть не стошнило.

— Что за…

— Без кофеина. — Она прошла ко мне в комнату, как к себе домой... что ж, видимо, она так и думала, хотя я уверен, Альфред не планировал, что она будет использовать этот факт против меня. Так как я мог собраться и уехать в любое время, жилье для меня снимал Альфред, чтобы не было бумажной волокиты, если я действительно захочу исчезнуть.

— Если без кофеина, то это не кофе.

— Тебе вредно пить кофе.

— Мне жить вредно.

Она скорчила гримасу.

— Это потому что ты неправильно живешь.

— Серьезно? И что сделало тебя экспертом по стилю жизни…

— Я стала открытой. — Она села напротив меня и поставила на поднос бутылку воды. — Не нужно быть засранцем, если тебе плохо. Каждому было или бывает по-своему плохо…

— Но не так. Ты даже не представляешь…

— Моя мать пыталась меня убить, когда мне было пять, — выпалила она и потянулась за тостом на моей тарелке. Я замер. — Я мало помню, оградила себя от этого. Помню только, как она говорит, что пора купаться, и когда я залезла в ванну, она держала меня под водой.

— Я... — Я не знал, что ответить на это.

Она медленно покачала головой, дожевала и проглотила.

— Ты знаешь, как... хотя, скорее всего, ты не знаешь, но дети успешных людей Голливуда... некоторые из них ведут себя не очень хорошо, когда вырастают. Кто-то говорит, это давление, другие говорят, это все деньги и отсутствие контроля. Наркотики, пьянки, вечеринки... в семнадцать лет ее изнасиловали. Она не знала, кто или сколько раз. У дедушки было разбито сердце, и он посвятил ей свое время, пытаясь помочь. Он пытался найти тех людей, но никого не нашел, а когда она узнала обо мне, захотела сделать аборт. Она попросила денег якобы на процедуру, но вместо этого спустила их на наркоту. Она использовала меня, чтобы выманить деньги у деда еще до того, как я вообще родилась.

Эстер глубоко вдохнула и снова расслабилась.

— Я полагаю, она думала, что может в любое время от меня избавиться, но затянула. Когда я родилась, она оставила меня на крыше дедушкиного старого мерседеса... положила прямо на снег. Дедушка назвал меня Эстер — самая яркая звезда, которую он видел — и переехал в Нью-Йорк, став мне матерью, отцом и дедом.

Когда мне было пять, мама вернулась. Она бросила наркотики, она очень старалась меня полюбить, но не могла с собой справиться, злилась на меня и попыталась убить. Мой дед вышвырнул ее, и больше я ее не видела. Но я ее люблю. Я простила ее. И надеюсь, что с ней все в порядке, где бы она ни была... потому что понимаю, что моя боль не должна заслонять от меня боль других людей. Тебе больно, Малакай, но ты не единственный на этой планете, кто страдает. Неважно, сколько раз тебе было плохо — ты не должен говорить, что никто тебя не понимает. Это нечестно. В общем, подожду внизу, пока ты соберешься.

Когда она потянулась за вторым тостом, я схватил ее за руку.

— Если нам одинаково плохо, почему я должен уступать еду?

Она надула губы, я сделал то же, передразнивая ее, и она засмеялась.

— Ну и ладно, оставь себе. Завтра сделаю двойную порцию.

— Завтра? — Посмотрел я на нее.

Она села ровно и кивнула.

— Ты уже написал книгу?

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты... — остановился я.

— Ох... — она усмехнулась и показала на меня. — Хотел сказать, что я надоедливая, но вспомнил мою историю и притормозил, да? Ах! У тебя все же есть сердце!

Поднявшись, я снял свои спортивные штаны.

— Останешься и будешь смотреть?

Она отмахнулась.

— Иду, иду. Да и не то чтобы ты меня впечатлил.

— Простите?

— Мне нравятся мужчины более... адекватные... и которые не втянуты в бесконечную грандиозную любовную историю с тайной девушкой.

— Она не тайная. Вы работаете вместе, — сказал я, закрывая за собой дверь в ванной.

— Да иди ты! Кто это, Малакай?

— Прости, я тебя не слышу, властная женщина приказала мне поесть, побриться и сходить в душ.

— Еще не забудь прогуляться.

— Иди отсюда, Эстер! — прокричал я у двери, закатывая глаза, хотя она все равно меня не видела.

— Ты меня не знаешь, не думай, что я все так и оставлю! — крикнула она в ответ.

Я ее не знал. Но ее личность напомнила мне Альфреда.

— Твори, продолжай творить, посвяти себя, даже если не должен, — бормотал я себе, рассматривая новую бритву и зубную щетку, которые она купила и положила поверх нового комплекта темно-зеленых полотенец.

Они оба... в моей записной книжке только два человека. Только два человека знали мой секрет... наш секрет.

ЭСТЕР

— Афина? Пайпер? Мей-Линг?

— Повторяю последний раз — не скажу! — возмущался он на прогулке.

Не обращая на него внимания, я пыталась вспомнить всех девушек с работы... щелкая пальцами, я снова обратилась к нему:

— Чеума, из отдела продаж.

Он вздохнул.

— Да. Чеума, из отдела продаж. Это она. Моя давняя потерянная любовь.

— Больше не интересно, когда ты сдался. — Нахмурилась я, засунув руки в карманы жилетки и вдохнув прохладного свежего воздуха.

— Кто-нибудь говорил тебе, что ты еще ребенок?

— Ага. — Я помедлила и повернулась к нему. — Я старалась стать взрослой, но никто не предупредил, как это ужасно, поэтому, когда мне исполнилось двадцать три, я решила больше не взрослеть.

Я засмеялась и перепрыгнула поваленное, покрытое мхом дерево, и отряхнула руки. Он тоже его перепрыгнул, но как-то легче, чем я, и с достоинством, что это даже раздражало. То есть вчера его скручивало от боли, а сейчас он скачет выше меня.

— И как именно ты планируешь это сделать? — спросил он, нагнувшись завязать мне шнурки, и я застыла на месте. — Меня это бесило последние десять минут.

— Спасибо...

— То есть твой план — оставаться в возрасте чуть за двадцать?

Я растянула ухмылку и показала на него.

— Что?

— Ты жил девятьсот девяносто девять раз, так? Какова вероятность, что ты достиг зрелости хоть в одной из жизней?

Он слушал с искренним интересом, пока я не сказала это вслух, и затем отвернулся от меня и пошел дальше.

— Ты сошла с ума.

— Я сошла с ума? — Он должно быть шутит. — Здесь только ты заявляешь, что прожил…

— Заявляю? А я-то думал, ты поверила! Только языком чешете, мисс Ноэль.

Я хотела пнуть его сзади по колену, но вместо этого посмотрела в затылок и кое-что поняла.

— Ты даже не знаешь, куда мы идем, почему ты впереди? — Я ускорилась, чтобы нагнать его, но он так внезапно остановился, что я почти налетела на него.

Он слегка обернулся, сужая на мне взгляд.

— Я думал, мы просто гуляем, чтобы ты могла прожужжать мне все уши.

— Не-а, мы срежем. Пойдем.

Я сошла с тропинки и стала осторожно раздвигать ветки влево и вправо, пока мистер Великан пытался с ними совладать.

— Ты только сюда приехала, откуда ты знаешь, где срезать... — Его голос замер, когда он остановился у края лесной поляны, где под покровом величественных зеленых деревьев простиралось озеро ярко-малиновых цветов, росших плотно, без единого просвета, и таких высоких, что они доставали мне до колен. Несмотря на сезон или даже на погоду, эти малиновые цветы, покрывавшие всю землю, росли высоко, ярко и благородно.

— Эстер?

Услышав свое имя, я улыбнулась пожилой паре, стоявшей на другой стороне цветочной глади.

— Миссис Ямаучи! — Я помахала ей, наблюдая, как она повернулась и, толкая инвалидную коляску своего мужа, направилась сквозь единственную тропу среди цветов, ею же созданную, чтобы можно было проехать вместе с мужем. Повернувшись к Малакаю, в смущении смотревшему на них, я схватила его за руку и потащила за собой.

— Пойдем, я вас познакомлю.

Не говоря ни слова, он позволил себя увести. Я молилась, чтобы он снова не свалился в обморок. Прошу... ему это нужно было больше, чем кому-либо. Тропа, которую проложила миссис Ямаучи, вела от края к середине цветочного поля, а это значило, что мне и Малакаю нужно, к сожалению, по колено пройти сквозь цветы, поломать и помять это поле, что мы и сделали. Мистер Ямаучи сидел молча, пока она толкала его вперед. Их лица в равной степени покрыты морщинами, но на его руках, покоящихся на коленях, и на лице было намного больше пигментных пятен, чем на ее. Поверх серебряной седины он носил коричневую гольф-кепи в тонкую полоску. Такая же кепи была и на темных с проседью собранных в пучок волосах миссис Ямаучи.

Отпустив руку Малакая, я сложила ладони и поклонилась в приветствии.

— Ohayō!

— Ohayō! — Обходя коляску мужа, миссис Ямаучи, смеясь, пошла мне навстречу, чтобы обнять. Через несколько секунд она отстранилась, чтобы взглянуть на Малакая. — И тебе привет, красавчик.

Я запаниковала, что он как обычно нагрубит, но к моему удивлению он тоже сложил ладони и поклонился.

— Ohayōgozaimasu.

Он знает японский? Большинство встреченных мной людей, кто не знал языка, или повторяли мои слова, или говорили «Konnichiwa», несмотря на то, что это больше подходило для вечернего приветствия. Ohayō или Ohayōgozaimasu используют для приветствия утром. Она ответила ему с приветливой улыбкой, подвозя мужа поближе к нам.

— Малакай Лорд, познакомься с Кикуко и Косуке Ямаучи, будущими легендами и самой старой парой в Либер Фоллс.

— Кого ты назвала старыми? Oshaberi.

Малакай подавил смешок, и я обернулась взглянуть на предателя, который притворялся, будто оценил сказанное.

— Oshaberi? Трещотка? Подходит.

— Тебя никто не спрашивал.

— Прости, Oshaberi, — он усмехнулся и посмотрел на пару. — Для меня честь познакомиться с будущими легендами и самой приятной парой в Либер Фоллс.

— А ты мне нравишься. — Она подошла и обняла его, отчего Малакай застыл, как бревно.

Я присела на корточки рядом с мистером Ямаучи, нежно положила свои темные ладони поверх его морщинистых рук и сказала по-английски:

— Мне нужно прикрытие. Они сговорятся против меня, если вы не поможете.

Он повернул ко мне темные пропасти своих черных глаз. Я могла смотреть в них, но не могла в них проникнуть.

— Мы знакомы? — заговорил он впервые с момента встречи. Но когда он взглянул на Кикуко и Малакая, снова спросил: — С вами мы тоже знакомы?

Кикуко сжала его за плечо и сказала:

— Да. Я знаю тебя. И ты меня знаешь. Просто подожди, ты вспомнишь.

Он перевел взгляд на цветы, и Кикуко, на которую это нисколько не повлияло, вытащила теплое темное одеяло из рюкзака, висевшего на кресле.

— Давайте я…

Малакай взял у нее одеяло.

— Где мне лучше расстелить?

— Вот здесь будет хорошо, спасибо.

Кивнув, он бережно разложил его, убедившись, чтобы не было ни одной складки... по всей видимости, он мог думать о других. И, кажется, только я одна ничего не замечала.

— Эстер?

— Да? — Я оглянулась, а она протягивала мне ланчбокс с бенто. (Прим. пер.: бенто (bento, яп. obento) — упакованная порция еды; включает рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных сырых или маринованных овощей в одной коробке с крышкой) Я уставилась на прозрачные контейнеры.

— Нет, не нужно…

— Палочки или вилку? — Она подняла оба прибора, намеренно перебивая меня, что значило, что она не примет отрицательного ответа.

— Палочки, пожалуйста, — сдалась я, беря их и бутылку воды из ее рук.

— Надеюсь, ты голоден, Малакай.

— Умираю от голода, если честно.

Он подошел к ней и взял ланчбокс и палочки.

— Эстер, как ты это допустила? — Нахмурилась в его сторону Кикуко, передавая ему, как и мне, воду.

У меня отвисла челюсть.

— Что? Я ему не... — остановилась я, и она увидела, как он посмеивается надо мной.

— Сиделка? Служанка? — спросила она, повязывая салфетку на шею мистеру Ямаучи и поднося ему ложку с едой.

— Я ему не жена. И все же так получилось, что утром я сделала ему завтрак.

— Так получилось? — Малакай разулся и поставил обувь у края одеяла, прежде чем сесть. Что я бы оценила, если бы в то же самое время он ко мне не придирался. — То есть ты не помнишь, что сегодня утром никто не просил тебя врываться в мою комнату, заставлять меня просыпаться и принуждать позавтракать?

— Меня попросили. Меня попросил дедушка, забыл? Не шутка ли? Девушки моего возраста имеют дело с огромными плюшевыми медведями и охапками роз. А я? Я подбадриваю тридцатиоднолетнего мужика. Aigoo, — вздохнула я устало.

— Тридцать, — прошептал мистер Ямаучи, и я тут же замолчала, чтобы послушать его. — Хороший возраст. Тридцать. Стоя у пропасти. — Кивнул он сам себе, втягивая маленький рисовый шарик с ложки и не отрывая взгляда от цветов. — Мне кажется, я тут уже бывал.

Кикуко улыбнулась, сняла обувь и села на одеяло у его ног, в то время как он снова погрузился в себя. Я сделала то же самое: сняла ботинки и присела рядом. Я хотела задать ей вопрос, но Малакай влез раньше:

— Почему тридцать — хороший возраст, если он рядом с пропастью?

Кикуко сделала глубокий вдох и повернулась ко мне.

— Можно я ему расскажу?

— Да, пожалуйста.

— Полагаю, раз у вас с собой было четыре обеда для нас четверых, эта встреча не просто удачное совпадение? — спросил Малакай, глядя на нас по очереди. — Так что вам нужно мне рассказать?

Черные глаза Кикуко снова вернулись к нему.

— Почему Косуке и я будущие легенды этого города.

Полностью внимая ей, я с нетерпением ждала, когда она начнет. Да и кроме того, когда еще я смогу увидеть настоящего мастера ракуго? (Прим. пер.: Ракуго (яп. 落語, дословно «падающие слова») — японский литературный и театральный жанр, созданный в XVI-XVII веках. Под этим названием обычно известны миниатюры, исполняемые профессиональными рассказчиками (ракугока) на эстраде или сцене театра есэ. Как по форме, так и по содержанию ракуго разнообразны. Иногда они имеют характер анекдота, иногда же представляют собой довольно длинный рассказ) Ракуго — искусство рассказа — появилось задолго до театра, кино и даже романов. Каждый мог рассказать историю, но лишь некоторые — слиться с ней. Ракугока может сыграть роль дюжины персонажей, заставляя вас поверить, что каждый их них — отдельная личность, но все заключены в одном человеке. (Прим. Ракугока — тот, кто выступает в жанре ракуго)

Но не в любом человеке... а в Кикуко Ямаучи.

ГЛАВА 9. БУДУЩАЯ ЛЕГЕНДА КОСУКЕ И КИКУКО ЯМАУЧИ

МАЛАКАЙ

Она села на колени и положила перед собой маленький бумажный веер. Мы с Эстер молча ждали. Наблюдая, как она сняла и убрала назад кепи и распустила темные с проседью волосы. Она улыбнулась нам обоим, и улыбка Кикуко отразилась во всем ее лице. Глаза сузились, и из-за возраста появились морщинки вокруг рта, но она демонстрировала их с гордостью.

— Почему Косуке и я будущие легенды этого города. Простите меня, я давно уже это не делала.

Она произнесла это мягко, глубоко вдохнула, взяла веер и начала.

— Девочке было шесть, она не понимала окружавшего ее страха... — Она сжала, словно хотела сломать его пополам. — Зачем мама ходит так быстро даже днем, стискивая ее руку и более того — всю ладонь полностью, потому что девочка мала, самая маленькая из всех детей Сато, и так как она единственная девочка, мама боится ее отпускать, словно больше никогда не коснется ее.

Кикуко развернула веер, слегка обмахнула себя. И радостно добавила:

— Мысль, возможность, шанс, которые никогда не приходили в голову маленькой девочке, потому что она не знала Америки, хотя здесь она родилась, здесь выросла и жила. Америка — это не просто место или страна, Америка была ее. Земля свободных и родина смелых — это ее земля. Поэтому девочка беззаботно шла домой к своему учителю на угол Мейпл и Фифс Бэнк. Иногда она даже задерживалась допоздна, а раз она была смелой, то не боялась темноты.

Кикуко резко сложила веер, схватив его обеими руками. Улыбка угасла, глаза казались потухшими, когда голос стал более жестким, но по-прежнему эмоциональным. Он был наполнен смесью замешательства, боли и печали.

— Она не боялась темноты, поэтому в темноте монстры не появлялись. Они не вылезали оттуда с когтями, острыми, как бритва, зубами или бусинами красных глаз. Потому что это были не монстры, а люди. И пусть у них не было когтей, но было иное оружие в их руках — бумага. Важная бумага. Бумага говорила, что маленькая девочка была не американкой, а японкой, и поэтому она больше не могла просто так гулять, а отец сказал ей никогда не показывать храбрость ее сердца, потому что это могут ошибочно счесть за предательство.

— Все еще ничего не понимая, маленькая девочка уехала вместе с остальной своей нацией, ведь теперь у нее была национальность, отделившая ее от других, национальность, которая выселила их из дома на Фифс Бэнк в новый дом в кемпинге Белла Виста — названом так по жившим там итальянцам. Итальянцы рассказали ей то, что скрывали ее родители и братья; что Америка участвовала в мировой войне и воевала именно против ее народа. Поэтому американцами они больше не могли быть. Кемпинг Белла Виста был не кемпингом, а тюрьмой с красивым видом.

— Девочка плакала, потому что не понимала, она была за тех и других, она хотела быть хорошей для обоих народов, но это было бы предательством. И так она плакала каждый день у забора, плакала даже когда ее покрывало снегом впервые недели марта.

Кикуко сгорбилась и вся затряслась, и чем больше я смотрел на нее, тем меньше ее там оставалось, и когда я моргнул, то увидел маленькую девочку, сидящую у забора в снегу, она рыдала так безутешно, что еле могла дышать, а когда ей удалось вдохнуть поглубже, она зарыдала еще сильнее.

Март 1942 — Кемпинг Белла Виста, Монтана.

— Как тебе удается плакать? — Навис над ней маленький мальчик. Его черные волосы стали влажными от снега, а белые уши от холода понемногу розовели.

Девочка взглянула на него и вытерла лицо.

— Мне грустно!

— Я знаю, но откуда у тебя слезы? — спросил он с любопытством, и его круглое лицо замерло напротив ее.

— Что? — Она отодвинула голову и уставилась на него.

Он продолжал смотреть на нее.

— Ты плакала здесь вчера, и позавчера, и позапозавчера. У тебя еще остались слезы?

— Я выпила океан! Оставь меня одну! — Она оттолкнула его, вставая со снега, и сердито зашагала к другой части обтянутого колючей проволокой забора.

— У тебя снег на заднице! — крикнул он ей вслед.

Она подпрыгнула, словно от толчка, и повернулась, чтобы посмотреть на него, в то же время прикрывая себя сзади руками. Мальчик смеялся над ней.

— Пока, плакса!

— Я не плакса!

— Да, плакса!

— Нет, не плакса!

— Эй! — Мальчик подпрыгнул от голоса офицера. Под его сапогами хрустел снег, на плече темно-оливковой униформы покоилась коричневая винтовка. Мальчик подбежал к девочке и взял ее за руку.

— Простите! — сказал он быстро за них обоих.

Офицер оглядел их.

— Где ваши родители? Почему вы здесь шатаетесь?

— Потому что хотим, — пробормотала девочка из-за спины мальчика.

— Потому что хотели посмотреть на оленя. — Он указал сквозь забор, и хотя до деревьев было еще далеко, там на самом деле стоял олень. — Мы хотели, чтобы он подошел поближе, но она все плакала, потому что замерзла. Поэтому сейчас я отведу ее домой.

Он подождал, пока охранник кивком отпустит их, затем взял ее за руку и побежал. Они бежали так быстро, как могли позволить их короткие ножки, но, не успев добраться под кров кемпинга, они услышали выстрел сзади себя. Он толкнул ее на землю, думая, что офицер стрелял по ним, но оглянувшись через плечо, он увидел, что тот охранник и еще несколько направились к оленю. Глубоко вдохнув, он поднялся и отвесил ей подзатыльник.

— Ты ненормальная?!

— Ай! — крикнула она ему в ответ.

— Не отвечай им.

— Почему?

— Почему? — Мальчик смотрел на нее так, словно не знал, с чего начать, поэтому она продолжила:

— Почему я должна замолчать? Почему я должна тут быть? Почему...

— Потому что жизнь несправедлива, — ответил он, скрестив руки, пытаясь показаться старше, но проделка нагнала страху, так что он вздохнул, опустил руки и почесал затылок. — Так говорит отец, он воевал, когда в мире была первая война, и он всегда говорит, что война ни к кому не справедлива, поэтому мы здесь из-за несправедливости. Но мы не можем шататься вокруг, попадая в неприятности, потому что нечестно, если из-за нас кому-то будет плохо. Твой папа болен, да? Если мы их разозлим, вдруг они не дадут ему позвать врача?

Она остановилась, как будто он только что уничтожил то немногое, что оставалось ее гордостью.

— Ты должна быть сильной для своего отца, Кикуко, — сказал он, наклоняясь и отряхивая с нее снег.

— Теперь все зовут меня Дэйзи. — Нахмурилась она и затем кое-что осознала. — Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Мальчик усмехнулся.

— Твой брат, Цутому, рассказал мне, что у него есть малютка-сестра Кикуко, которая с нами никогда не играет, но ее можно найти, если пойти на звук плача.

— Я не плакса! — Топнула ногой девочка.

Он кивнул и протянул руку.

— Косуке Ямаучи.

Она не пожала ему руку и вместо этого развернулась и зашагала прочь.

— Пока, Дэйзи...

— Не Дэйзи, а Кикуко! — выкрикнула она. — Так меня назвала мама.

Он пошел ей навстречу, хоть и попрощался.

— Где твоя мама?

Девочка посмотрела на небо.

— На небесах с моей младшей сестрой. Мой брат сказал, что в поездке маме было плохо.

— Я сожалею, Кикуко, но...

— Что?

— Можем теперь пойти внутрь? Здесь холодно! — попросил он и, схватив ее за руку, повел к одному из жилых бараков.

***

И вот так я смотрел на Кикуко, а она держала на весу руку, пока мальчик вел ее к жилым баракам. Рука медленно вернулась на колени, рассказчица приоткрыла бумажный веер и обмахнула лицо.

— Так и встретился знаменитый дуэт, который был знаком всем обитателям тюрьмы Белла Виста. Они были слишком юные и невинные, чтоб осознать, что влюблены. Этих двоих связала общая цель — сделать жизнь чуточку лучше, и они спорили, как этого достичь. Они спорили обо всем. Если Косуке говорил, что скоро пойдет снег, то Кикуко, лишь бы его позлить, говорила, что близится самый жаркий день в году... но он так и не наступал, отчего злилась лишь она сама.

— Детям помладше было весело за ними наблюдать, и вскоре приходили смотреть их старшие братья и сестры, а детский смех заставил прийти бабушек и дедушек, а смех старших приводил за собой взрослых. Вслед за взрослыми пришли охранники. И до того, как фантазия Косуке и Кикуко успела бы истощиться, им подавали разные идеи, а старшие взрослые учили их мастерству рассказа. И в день их первого настоящего представления ракуго, которое можно было спутать со свадьбой, оттого, что так много людей смеялись, небо разверзлось дождем, Кикуко взглянула на Косуке, и поддразнивая, он спросил: «Заслонишь ли ты меня и станешь моим зонтом?»

***

Я не замечал ее с начала истории. Но когда Эстер привстала и подалась вперед, чтобы услышать ее ответ, я не удержался и покачал головой.

***

— Ступай под дождь, — Кикуко продолжала говорить за Косуке. Сейчас ее голос стал ниже, чем когда она изображала его ребенком.

— Кикуко сказала ему, что он слишком серьезный и что она просто шутила, но когда она ступила в кашу из грязи и таящего снега, дождь ее не намочил. Когда она взглянула наверх, над головой появился пиджак, и Косуке сказал ей «бежим». И так они побежали к кабинету главного надзирателя, потому что охранники построили им крытую платформу для выступлений. Кикуко думала, причина в том, что им нравилось их творчество, но Косуке знал — причина в том, что так им проще надзирать. Когда все в одном месте, работы для них не так много. Он не говорил этого Кикуко, как и не позволил этому факту как-то повлиять на их миссию — на какое-то время сделать жизнь каждого немного счастливее. И вот пока они выступали, пока все взгляды были прикованы к ним, один улизнул — тот, кто пришел мальчиком и теперь достиг переходного возраста. Мы не могли смехом отвести от него апатию, злость или боль. Думая, что охрана не видит, он попытался сбежать из тюрьмы Белла Виста. Он сделал двадцать шагов, прежде чем...

Она положила веер в равновесии на пальце, сложила руки так, сложно держит ружье, и стала вести прицел справа, пока дуло не уставилось на меня.

— БУМ! — крикнула она и тут же опустила руки, отчего веер упал на землю перед ней. Вздрогнув, она повернула голову в сторону поля, глаза затуманились, а мы все сидели молча.

— Дэнни. Они убили Дэнни, — это говорила уже не она.

На самом деле, она уже вышла из роли и повернулась к мужу, который сидел с распахнутыми глазами. Он моргнул несколько раз, осматриваясь по сторонам, и, наконец, взглянул на нее. Его глаза больше не были такими безжизненными, как минуту назад.

— Ты проснулся? — Она положила руку ему на колени, а он улыбнулся и кивнул ей, накрыв ее ладонь своей морщинистой рукой, и снова глядя на нас.

— Как ты, Oshaberi?

— И вы туда же, мистер Ямаучи. Почему меня все дразнят? — застонала Эстер, хватая свой забытый обед и закидывая рисовый шарик в рот.

Он тихо посмеялся над ней, прежде чем обратиться ко мне:

— А ты?

— Малакай Лорд desu.

Он засмеялся и посмотрел на Кикуко, которая кивнула, словно поняла, о чем он думает. Может, так и было. Поворачиваясь ко мне, он наклонился и сказал по-английски:

— Ты знаешь, тот, кто убил моего брата Дэнни, выглядел совсем как ты.

Кикуко шлепнула его по ноге, но он усмехнулся и не обратил внимания.

— Те же голубые глаза, темные волосы, все девчонки думали, что он красавчик, хоть даже он ненавидел нас, япошек. А теперь ты сидишь тут и говоришь по-японски. Можешь поверить в это, Кику? Черная девушка и белый мужчина говорят по-японски лучше меня. Не прекрасен ли мир?

Кикуко вздохнула и закатила глаза, поворачиваясь к Эстер.

— Он зовет тебя Oshaberi, чтобы так не называли его самого, прости ему.

— Да! — насупился он, и тяжело было поверить, что этот жизнерадостный, энергичный мужчина и тот, кто безжизненно сидел в коляске, — один и тот же человек.

— Что? — с вызовом спросила у него Кикуко, вскидывая голову, нисколько не тронутая разительной переменой в его личности.

— Эм-м... — Эстер проглотила и продолжила: — Не хотела показаться грубой, но мы зависли на самом интересном месте!

— У тебя сильные руки? — пошутил мистер Ямаучи, а Эстер вместе с Кикуко застонали. Он не обратил на них внимания и сказал: — Тогда сможешь здесь и повисеть.

Пытаясь совладать со смехом, я полез за водой, но он вытянул над собой руки, словно висел на краю пропасти.

— Ну что? Повисим? На самом интересном месте?

Я закашлялся от первых глотков воды, а затем засмеялся и приложил тыльную сторону ладони к губам.

— Уф-ф... вот так-то. — Кивнул он мне. — Ты слишком молод, чтобы быть серьезным.

— У него была тяжелая жизнь, — влезла Эстер, прежде чем съесть еще один рисовый шарик... потому что если она бы не ела, то, вероятно, всем на свете рассказала бы мой секрет... как будто в этом ничего особенного.

— Хм-м-м... — нахмурился мистер Ямаучи в мою сторону и снова откинулся в кресле, вытянув ноги так, что колени хрустнули, но это не заставило его перестать подниматься на руках с кресла. Эстер дернулась, чтобы помочь ему, но Кикуко покачала головой, и мы стали наблюдать, как он опустился на колени рядом с женой. Потянувшись вверх, он снял кепи, что всем стала видна его густая серебряная седина. Затем он закатал рукава, открыв свои старые шрамы на руках, и взглянул прямо на меня. Он глубоко вдохнул, расслабился. И начал.

5 января 1945 — Тюрьма Белла Виста, Монтана

— Вот дела, Кику! Ты слышала? Война окончена, и они, в самом деле, закрывают это место. Если бы он подождал... Если бы он продержался еще неделю. Мы бы снова были свободны! — говорил у бараков подросший Косуке, уже не мальчик, но все еще юный парень.

— Мы никогда не станем здесь свободными. — Склонила голову Кикуко, отчего ее черные волосы, ставшие длиннее плеч, свесились вперед.

— Они...

— Они сказали, мы свободны, а затем отняли эту свободу. Мы или свободны, или нет. Так говорит мой отец. Поэтому мы и решили вернуться в Японию.

— Кику!

Она пыталась не заплакать.

— Они ненавидят нас, Косуке! И всегда будут ненавидеть. Дэнни бежал, потому что тоже их ненавидел и не хотел ничего плохого. Это не его вина, это их вина. Война окончена, но япошкам больше не будут рады, вот что папа говорит, поэтому нам надо уехать. Передай своему отцу...

— Он не поедет, — спокойно ответил Косуке. Он говорит, что сражался за эту страну и верит в нее.

— Не стоит, — это сказала не Кикуко, а ее отец, который вышел на улицу и повязал ей шарф, стоя за ее спиной.

— Вы едете в Японию, мистер Сато. — Кивнул ему Косуке.

— Да. — Он обнял Кикуко. — А твой отец ошибается, оставаясь тут. Жить здесь будет сложнее. Эта страна отняла у вас сестру и брата. Он больше ничего ей не должен.

— Это не долг. — Появился Мистер Ямаучи позади сына, положив руку ему на голову. — Это преданность. Они поступили с нами подло, но это не значит, что я должен отказаться от моей веры в эту страну.

— Ладно. — Мистер Сато спустился и встал прямо перед ним. — Ты не оставишь своей веры, но, по крайней мере, отправь Косуке. Мы присмотрим...

— Нет, — приветливо улыбнулся мистер Ямаучи, — благодарю вас. Но мы с женой нуждаемся в сыне. Тем, кто хочет поехать обратно домой, они дают двадцать пять долларов и билет на поезд. Если вы когда-нибудь захотите вернуться, то мы будем в Ирвине, Калифорния. Мой друг сказал, что может дать мне там работу.

— Что? — взглянула на него Кикуко. — Когда вы уезжаете?

Он погладил ее по голове.

— Завтра на первом поезде. Почему бы тебе не пойти вместе с ним попрощаться со всеми, пока мы разговариваем с твоим отцом?

— Хорошо. — Нахмурилась она, беря за руку Косуке и молча позволяя себя увести.

— Не грусти. Когда мы вырастем, то станем жить вместе, где захотим, — Косуке хотел казаться веселым, но голос его надломился.

— Зачем мне с тобой жить? — Кикуко показала язык.

— Потому что я женюсь на тебе, — ответил он, и Кикуко взглянула на него удивленно и засмеялась. — Я серьезно. Не смейся.

— Но что если я не хочу быть твоей женой?

— Ладно.

Он уже был готов уйти, но она прыгнула ему на спину. Он ничего не сказал, а просто понес ее дальше.

— Я не хочу оставлять ее тут, — тихо шептала Кикуко. — Но папа сказал, что мы не можем перевозить мертвых.

— Ага, — ответил Косуке и отпустил ее вниз, а после они крепко взялись за руки и склонили головы. — Дэнни. Сара. Прощайте.

— Тоширо. Такеши. Цутому. Прощайте.

Косуке посмотрел на нее.

— А как же мама?

— Мама никогда меня не бросит, — улыбнулась Кикуко, — она, как подобает, простилась с Тоширо, Такеши и Цутому, но она будет присматривать за Томи, папой и мной. Она слышала, как ты обещал жениться на мне.

— И она этому рада. Я лучше всех. — Он повернулся к ней спиной, она забралась, но ничего не ответила. — В этом ты должна согласиться, Кику.

Она засопела.

— Кику?

Она засопела громче.

— Ты как бы тяжелая. Как поросенок.

— Эй! Поставь меня.

Он засмеялся.

— Кто лучше всех?

— Не ты! Пусти меня.

— Вы что тут оба делаете? — позвал их знакомый голос, к которому они повернулись. Кикуко слезла со спины.

— Все в порядке, — сказал другой голос, но они не двинулись в места. — У них все хорошо. Вы двое рады вернуться домой? Завтра садитесь на поезд?

Они беспомощно смотрели на него.

— Да, с... — начал говорить Косуке, но тут выступила Кикуко:

— Я не еду на поезде. Я возвращаюсь в Японию.

— Тогда передай япошкам, что если они опять чего задумают, мы скинем им на голову еще посылочек...

— Эй! — крикнул на него второй офицер. — Вы двое, поторопитесь. Вас ждет долгая дорога.

— Да, сэр. — Косуке сорвался с места и побежал, держа Кикуко за руку, и тащил ее до прохода между бараками. — Зачем ты каждый раз так делаешь?

— Я от них зверею! — прокричала она, скрестив руки и опершись на барак. — А что за посылочки?

Косуке нахмурился и с разочарованием почесал затылок.

— Кикуко! Кику... — сказал он мягче. — Куда бы мы ни отправились, будет тяжело. Обещай, что не сдашься.

— Косуке, что случилось...

— Пообещай, что научишься держать себя в руках.

— Я умею держать себя в руках!

Он наклонил голову, чтобы посмотреть на нее, а она сдвинула брови и отвернулась.

— Я бы сдерживалась, если бы люди не выводили меня из себя. Я не вредительница...

Он быстро поцеловал ее и, отступая, сказал:

— Ты не вредительница. Я никогда так не говорил. Но чтобы сделать все хорошо, есть способ получше, как говорит моя мама. Обещай, что ты будешь осторожна и не сдашься, как бы ни было тяжело. Делай все, что в твоих силах, и я тоже буду очень стараться, чтобы, когда мы встретились, мы могли делать, что угодно, и поехать, куда захотим, хорошо?

— Обещаю.

Она протянула мизинец.

— Обещаю.

Они скрестили пальцы.

1946 — Ирвин, штат Калифорния

«На следующий день после того, как мне исполнилось тринадцать, родители развелись. Я думаю, они тянули ради меня, но лучше бы они сделали это раньше. Я спросил, что будет дальше, надеясь, что больше не придется собирать клубнику. Но они не особо понимали. Отец переезжает в Нью-Йорк, и на этом их мысли кончаются. Так что сбор клубники продолжается, и больше ничего нового. Надеюсь, что когда-нибудь эти письма дойдут до тебя. Отец сказал, что почта в Японию, скорее всего, проверяется в первую очередь. Люди все еще боятся».

— Косуке Ямаучи.

1952 — Осака, Япония

«Косуке, ты еще там? Потому что если там, то я хочу сказать, что данное нами обещание становится сложнее сдерживать, чем старше я становлюсь. Я думала, Япония к этому времени станет мне домом. Что я стану настоящей японкой. Но даже здесь я выделяюсь. Моя личность слишком заметная, а поведение слишком нахальное. Я не разговариваю тихо, как другие девушки. Мне все интересно, и из-за этого во мне все кипит. И чем больше я пытаюсь приблизиться к японцам, тем больше Япония старается приблизиться к Западу. Я скучаю по Америке, которую едва помню. По тому времени до Белла Виста. Но в Белла Виста я встретила тебя. Ты был словно поле розовых цветов, выросших за забором среди колючей проволоки. Ты получаешь эти письма? Ты еще в Ирвине, в Калифорнии? Сжигает ли тебя солнце, когда ты, как и я, в поле? Ты там собираешь клубнику, а я по колено в грязной воде сажаю рис. Это не то, чего мне хотелось... они называют меня себялюбивой и испорченной, когда говорю им это. И я снова и снова думаю об этом. Что мне делать? Как нам попасть друг к другу, если даже наши письма не могут?»

— Кикуко Сато

1959 — Осака, Япония

«На планете есть только одна женщина, которая может расстроить меня до помешательства, и это ты, Кикуко. Последние два года мое сердце разрывалось после того, как я увидел тебя в TIME. Твое фото такое же потрясающее, как и ты сама. Кто бы ни сказал, что портрет стоит тысячи слов, забыл упомянуть, что эти слова в прошедшем времени. Пока я с отцом в Нью-Йорке работал на трех фабричных работах, чтобы накопить на эту поездку к тебе в Японию, ты потратила деньги, чтобы поехать в Ирвин, в Калифорнию? Кикуко!»

— Косуке Ямаучи

1960 — Ирвин, штат Калифорния

«Тебя здесь нет. Почему тебя нет? Почему ты переехал в Нью-Йорк? У меня едва осталось денег добраться до Нью-Йорка. Как тебя найти? Косуке!»

— Кикуко Сато

1961 — Ирвин, штат Калифорния

«Нью-Йорк? Ты поехала в Нью-Йорк? Ради бога, не двигайся! Я прошу тебя. Я чувствую, будто схожу с ума. Я обижал людей и вытворял всякое, чтобы найти тебя, и теперь все это настигает меня. Отец болен, он вернулся к матери, страдая от разбитого сердца, потому что страна, которую он любил, не полюбила его в ответ... и еще выпивка. Нью-Йорк — большое и опасное место. Береги себя, пока я не приду к тебе».

— Косуке Ямаучи.

1962 — Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

«Я уехала из города. Он меня пугает. Он словно Тюрьма Белла Виста — холодный, сырой, грязный, богачи смеются, как те охранники, а бедные умирают, как умирали мы. Мое фото наделало здесь шуму. Так что теперь я сижу с охранниками... богачами... но не могу смеяться с ними. И я поняла, что, наконец, научилась быть, как те девушки в Осаке. Я знаю, как больше улыбаться и меньше говорить. А если уменьшить того и другого... людям здесь такое понравится еще больше. Мое молчание — это тайна. Мир — забавное место. Если увидишь фото розовых кипрейных цветов на углу Бун Стрит и Женевского Бульвара, ты поймешь, где я, а я буду ждать тебя там».

— Кикуко Сато.

1963 — Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

«Сегодня в день моего тридцатилетия я понимаю, почему мама так беспокоилась обо мне. Я, наконец, понял, как сильно напоминаю отца. Как он держался за свою веру, даже если она убивала его. Как я держусь за тебя спустя восемнадцать лет. Хватаюсь за случайные заработки не потому, что должен, а потому, что мне нужно зарабатывать, чтобы путешествовать и продолжать искать, не обращая внимания на советы тех, кто пытается уберечь меня от самого себя. Они говорят, ты взрослый человек и должен вести себя соответственно. Бремя зрелости велико, ты словно идешь по зарослям в темноте, и когда я уже готов был сдаться, стройка перекрыла Мэйнвей Парк, так что мне пришлось идти домой через Бун Стрит и Женевский Бульвар, где я и увидел фото. Я уверен, что и смеялся, и рыдал перед ней. Я пробыл здесь год, пытаясь тебя отыскать, теряя надежду, что когда-нибудь смогу найти, а все, что мне было нужно, — объезд. Сегодня я уезжаю. Не завтра. И не когда будет достаточно денег, а сейчас».

— Косуке Ямаучи

ЭСТЕР

Я плакала. О, как я рыдала.

— Простите. — Я подняла руку в их сторону.

— У нее часто протекает лицо. — Мистер Каменное Сердце передал мне салфетку и сел рядом, нисколько не тронутый. — Очевидно, они нашли друг друга. Зачем ты так сильно плачешь?

Выхватив у него салфетку, я вытерла нос и посмотрела на него.

— После восемнадцати лет разлуки! Это все еще грустно, как они скучали друг по другу. Все эти годы они могли быть вместе.

— И ты бы все равно плакала, — пробормотал он. — Какой океан ты выпила?

Мистер Ямаучи засмеялся над ним.

— Как давно вы вместе?

— Вместе? — спросили мы с Малакаем одновременно, и прежде чем я могла что-то сказать, он ответил первым... снова: — Мы не вместе. Она внучка моего агента.

Кикуко нахмурилась, глядя на нас по очереди.

— Вы двое не женаты?

Я подавилась вдохом, пытаясь перевести дух.

— Уже свадьба? Как мы так перескочили?

— Нет. Она слишком молода для меня.

Я посмотрела на него.

— Ты лишь на два года старше моего бывшего. Что значит слишком молода?

Он стукнул пальцем по голове.

— Я имел в виду, умственно.

Схватив бутылку воды, я собиралась запустить в него, но мистер Ямаучи начал смеяться и кашлять, из-за чего Кикуко взяла его за плечи. Он покачал головой и снова взглянул на нас.

— Вы оба... хорошие люди... — Он снова зашелся кашлем, и Кикуко поднялась, чтобы помочь ему вернуться в кресло, но он отмахнулся от нее. — Все хорошо, Кику. Я только проснулся. Дай мне поговорить.

— Холодает. Вернемся завтра, — обратилась она к нам, и пока я собирала ланчбоксы и серебряные палочки, Малакай отряхнул одеяло и заботливо сложил его, и передал Кикуко.

— Малакай., — помахал ему мистер Ямаучи, — хочешь знать секрет долгой жизни?

— Никогда не думал об этом, но я знаю того, кому может быть интересно.

Я знала, что он говорил обо мне, и хотела сама все услышать, но Кикуко встала передо мной, и хоть она была невысокой, меня отвлек ее голос.

— Мы поговорили об этом и согласны издать нашу историю, если ты ее напишешь.

— Постойте, что? — Взглянула я на нее. — Я не могу...

— Тогда не будем делать.

Я нахмурилась. Я узнала об их истории от офицера Ричардса, и пока Малакай бездельничал, я их нашла. Я знала, что людям бы понравилась такая легенда, но я не думала записывать ее самой, а планировала нанять писателя.

— История почти готова, — сказал мистер Ямаучи, разместив одеяло и коробки с бенто у себя на коленях. — Просто не забудь описать, какой я красавчик.

— Ты не был таким уж красавчиком, — засмеялась Кикуко, закончив все складывать и став позади его кресла.

— Да... и не забудь также описать ее хомячьи щечки.

— Только помяни мои щеки еще раз, и я скормлю тебя хомякам! — ворчала Кикуко, толкая его вперед. — Хорошего вечера. Доброго пути домой, Эстер, и отправь всю информацию нашей дочери.

— Она юрист, ты знала? — с гордостью спросил мистер Ямаучи. — Она звонила сегодня?

— Еще нет. Она ждет, пока мы ей скажем, когда.

Она еще раз нам помахала, и они ушли по проторенному пути, который вел их обратно домой.

— Она каждый день привозит его сюда. Рассказывает историю, и он как по волшебству приходит ненадолго в сознание, — шептала я, наблюдая, как они шли к противоположной стороне леса. — Когда они придут домой, он опять все забудет. И так каждый день, но они оба счастливы. Это прекрасно.

— Ли-Мей, — сказал он вдруг.

— Что?

— Женщина, которую я любил девятьсот девяносто девять раз. — Он повернулся ко мне. — В этой жизни ее зовут Ли-Мей Жу, и как во всех наших предыдущих жизнях, она тоже ничего не помнит. — Нахмурился он и засунул руки в карманы джинсов. — Я знаю, ты хотела помочь мне увидеть жизни других людей... Я не расстроен. Но от этого мне печально от моей собственной истории, — продолжил он слишком быстро.

Я все еще думала о Ли-Мей.

— Ли-Мей Жу? Моя Ли-Мей?

— Почему это твоя?

Я не ответила, потому что она не была моей Ли-Мей, но была моей подругой, а теперь... теперь я не знала, как ей об этом не сказать.

— Не говори ей, — попросил он, словно смог прочесть мои мысли. — Я хочу, чтобы она была счастлива в этой жизни, да и сам тоже попытаюсь. Ты же желаешь нам этого?

Я не знала.

Голова болела тем сильнее, чем больше я пыталась это понять.

МАЛАКАЙ

— Она и правда сделала студию, — бормотал я себе, когда включил свет.

Когда я заканчивал портрет, я старался больше никогда на него не смотреть. Но все равно Эстер, назойливая, солнышко-нам-светит-даже-во-время-дождя Эстер поставила их на мольберты. Я вынужден был смотреть на них всех... на все ее портреты. И по какой-то причине я не чувствовал боли, хотя и жутко было видеть всю эту галерею ее глаз в разных оттенках, глаз, смотревших на меня в ответ. Боли не было из-за крутившихся в голове слов мистера Ямаучи:

«Секрет долгой жизни, Малакай, в том, чтобы любить жизнь и не принимать страдания ради любви за страдания, но находить в них отраду».

Дотянувшись, я выключил свет, и, прежде чем закрыть дверь, запер ее изнутри.

ГЛАВА 10. ЗВОНОК-БУДИЛЬНИК

МАЛАКАЙ

СУББОТА

БИП...

БИП...

БИП...

Только не это.

— Проснись и пой.

Переворачиваясь, я прикрыл глаза, защищаясь от солнца.

— Скажи, так будет каждый день?

— Пока не начнешь вставать раньше меня. Вот завтрак.

Слева меня ждала полная тарелка еды и чашка горячего кофе без кофеина. В этот раз на столовом серебре была бабочка-оригами.

Сев на кровати, я посмотрел на Эстер. Как она может быть такой оптимисткой в такую чудовищную рань, я не могу понять.

— Ты написал что-нибудь ночью? Было вдохновение?

Не отвечая ей, я взял бабочку и развернул крылья.

«Лучшее время, чтобы посадить дерево, было двадцать лет назад. Второе лучшее время — сегодня. — Китайская пословица».

Я взглянул на нее.

— Чего?

— Перевод. Ты должен был написать книгу вчера, но так как не написал, начинай сегодня. Есть идеи?

— А ты уже начала историю Ямаучи?

Ее улыбка поникла, и она взглянула на меня.

— Никто не ждет...

— Они в возрасте. Стоит попробовать до того, как они умрут.

— Ешь. — Она передала мне тост. — Я попытаюсь, а ты?

— Не пытайся писать, а просто пиши, — сказал я ей, откусывая тост.

— Тогда почему ты не пишешь?! — напала она на меня.

Я откусил еще.

— Сегодня немного пересоленное, тебе не кажется? И можно мне настоящий кофе?

— Ты невыносимое человеческое создание. — Она встала. — Я тебе не служанка, могу уехать, когда захочу.

— Тогда пока, — кивнул я ей.

Она потянулась, будто собиралась меня придушить, и, топая ногами, ушла из комнаты, захлопнув дверь.

— Не забудь кофе! — крикнул я.

Она осыпала меня проклятиями, а я улыбнулся, довольный собой, и принялся за бекон.

ПОНЕДЕЛЬНИК

БИП...

БИП...

БИП...

— Доброе утро!

— Я сменю замки, — пробормотал я, когда солнце ударило по глазам.

— Я влезу в окно.

Самое ужасное, что в этом я не сомневался. Она бы правда залезла в окно.

Сев в кровати, я повернулся осмотреть свой завтрак из омлета и овсянки. Сегодня ее выбор для оригами — крокодил.

«Если хочешь увидеть радугу, нужно переждать дождь. — Долли Партон».

— Перевод... — И она положила рядом со мной ноутбук. — Какое-то время я продержусь. Почему? Потому что я хочу мою книгу. Моя книга — это радуга, а ты — дождь.

Я на мгновение взглянул на нее и поднял бумажного крокодила.

— И все же почему такое животное?

— Мой крокодил рвет в клочья твое презрение к ранним подъемам.

— Ну ладно.

Вот так выглядит жизнь с сумасшедшим. В какой-то момент ты перестаешь реагировать на его чудачества.

СРЕДА

— О господи! — громко вздохнула она, входя в комнату с завтраком, в то время как я уставился на дверь, опершись на стену.

— Почему я проснулся полчаса назад? — спросил я, показывая ей свой мобильный. — Это потому что кто-то будил меня раньше и раньше, но сегодня пришел в восемь утра.

Она усмехнулась:

— Я проспала.

— Значит ли это, что я тоже могу к этому вернуться?

— Конечно. Книгу написал?

— А ты написала...

— У меня уже готово три главы. И поскольку ты уже проснулся, можем поесть внизу, а ты как раз прочтешь их.

Сказав это, она ушла, а мне пришлось снова выбираться из кровати. Я сделал всего пару шагов и услышал грохот падающих на пол чашек.

— Я в порядке! — прокричала она.

— Я больше волнуюсь о моих чашках, — сказал я, спускаясь вниз.

— Твоих чашках? — Она оглядела меня. — Их я купила! Мистер мне-нужна-только-чашк-кружка-тарелка-и-сковородка.

— Ты даже не готовишь. Так зачем покупать чашки?

— Нельзя жить в доме без чашек!

— Ты здесь не живешь.

— Тогда напиши мне книгу, и я вернусь домой к своим чашкам! — Она выхватила одну такую у меня из рук и поставила обратно на шкафчик.

— Где история, которую ты написала? — спросил я, изучая оставленный ею на кухонном столе завтрак. На этот раз из животных она выбрала барашка. Я поднял его. — Дай угадаю — это потому что я упрямый?

Она вздохнула и положила руку на сердце.

— Малакай, ты проснулся раньше восьми, завтракаешь внизу и в довершение всего ты признаешь свои недостатки... о, как бьется сердце.

«— Как тебе удается быть таким упрямым? — Это суперсила. Меня укусил радиоактивный осел. — Шеннон Хэйл».

Когда я снова посмотрел на нее, она хихикала, чувствуя себя самой умной.

— Это должно вдохновлять? — спросил я ее.

— Тебя не нужно чрезмерно вдохновлять. Кроме того, мое паучье чутье подсказывало, что к этому времени ты уже проснешься, так почему бы мне тебя не повеселить?

Я похлопал ей.

— Хорошее прикрытие.

— Сдай мне книгу до того, как передумаешь.

Она умчалась на диван позади меня, и я смотрел, как она приходит в восторг. Она действительно была настойчивой, и это вдохновляло само по себе.

ЭСТЕР

— Ты ужасный писатель, — сказал Малакай Беспощадный за чашкой своего утреннего кофе. У него на носу пристроились очки в толстой оправе, он читал с экрана моего ноутбука.

— Вау, спасибо, — пробормотала я, пытаясь убрать его, но Малакай отодвинул мою руку и продолжил читать.

— Ты прекрасно мыслишь. Я вижу, что ты хочешь сказать, но ты все усложняешь. — Хмурился он, пока листал к началу документа. — Ты специализировалась на английском, верно?

— Как и ты.

— Правда, я ненавидел занятия. — Он снял очки и полностью ко мне повернулся. — Все были такими надменными. Они все и всегда хотели стать следующими Шекспирами, Фицджеральдами или Сэлинджерами, создавая прозу, которой сами не понимали, а только закидывали тебя символизмом.

— Ну, давай, поведай нам свое истинное мнение.

Черт.

— Ты ужасный писатель, потому что ты пишешь не одна. Твои пальцы набирают текст, но слова тебе диктуют все прошлые профессора и учителя английского, которые у тебя были. Ты не Шекспир, Фицджеральд или Сэлинджер. Эти люди писали в эпоху, когда чтение было величайшей формой досуга. Каждый был своего рода специалистом в английском. Но сейчас писатели не такие, мы редкий вид, поэтому нужно писать проще и более убедительно, — заключил он, передавая мне ноутбук.

Я в упор смотрела на него, не забирая ноутбук из протянутых рук, так что он помахал им перед моим лицом.

— Осторожно, я его только купила.

Я быстро забрала его.

— Ты так смотрела на меня, словно у меня внезапно крылья на спине прорезались, — бормотал он, потянувшись за кофе. — Не очень привлекательный взгляд, если так можно сказать.

— Видишь? Я на мгновение тобой восхитилась, а ты все портишь, снова облачаясь в свой привычный образ козла.

— Простите?

— Ты меня слышал, — ответила я, направляясь к своей сумке.

— Чем во мне ты восхищалась?

Я обернулась посмотреть на него, думая, что он просто меня дразнит, но он лишь спокойно выражал любопытство.

— Серьезно?

— Чем? — спросил он с растущей раздражительностью в голосе.

— Малакай, пару дней назад я тебя не знала. Я знала лишь твои слова. Я знала твои истории, и они очень помогали моему росту. Ты был Малакай Лорд. Я думала, если бы я могла оказаться в одной комнате с этим парнем и поговорить часок, я… я бы скакала от радости. Я была бы так счастлива. Ты был здесь... — Я подняла руку к голове. — А я была здесь... — Я приложила руку к груди, — ...твоей фанаткой со всем остальным миром.

— А теперь? — спросил он, отхлебнув кофе. Он казался таким непоколебимым, что раздражало еще больше.

Я развернула руки.

— Теперь ты просто Малакай.

— М-м-м.

— М-м-м? — Зачем спрашивать, если тебе все равно. — Я выражаю мое разочарование...

— Если я упал с пьедестала, на который ты меня воздвигла, это твоя вина, не моя, — отбился он. — Я лишь рассказывал свою историю. Историю своей жизни... своих жизней. Я не говорил, что я мудрый. Я не говорил, что я прекрасный собеседник. Я не говорил, что я хороший человек. И я не планировал быть объектом для подражания. Я вообще ничего не говорил.

Я никогда не думала, что соображаю медленно, но по какой-то причине только сейчас смогла расставить все по местам.

— Ты вспоминаешь жизнь и затем записываешь ее. Ты не выдумываешь истории, ты ведешь дневник, — последние слова я уже прошептала.

— Да, — кивнул он, вытирая руки. — Я пишу о своей правде и не могу дать тебе больше.

Как я это упустила? Почему я поняла это только сейчас? Самые знаменитые.

— Я... Когда ты рассказал мне о Ромео и Джульетте — я имею в виду Ромео и Джулет, я думала, все это просто известные рассказы о любви. Те, о которых все мы знаем. Но...

— Я пишу о тех, которые затерялись в истории, — спокойно сказал он, стоя прямо передо мной. Голубые глаза утомленные, но казалось, будто... будто он переживает за меня. Не за себя, а за меня. — Я пишу их, потому что любовь в той жизни была так же важна, как и в тех, где мы были королем и королевой. Я любил ее, будучи на вершине мира, и я все еще любил ее, когда мы остались ни с чем — богач, бедняк, король, раб, фермер, ученый, черный, коричневый, желтый или белый. Я любил ее. Так что все эти жизни, все воспоминания, которые мир зовет историями, важны.

Чем больше я об этом думала, тем больше ощущала боли. Я вспомнила боль тех персонажей... его... и Ли-Мей.

— Ли-Мей. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Она все время читает тебя. Она так...

— Стоп. — Нахмурился он. — Не упоминай ее имени.

— Малакай, она моя подруга, и она...

— Если она твоя подруга, почему ты желаешь ее смерти?

С таким же успехом он мог меня ударить. Настолько неприятна была правда этих слов.

— Без меня она в безопасности, так же, как и без нее. Поэтому не дразни меня ею... это бесчеловечно.

— Тогда зачем я здесь?

Зачем я так упорно старалась? Если он не хочет менять свою историю — свою жизнь, — он и не должен.

— Прости.

— Что?

Подняв свой рюкзак, я забросила его на плечо. Я недовольно сдвинула брови, потому что мне было стыдно.

— Я сказала, что верю тебе. Это не так. Я и минуты об этом не думала. Я просто сказала себе принять то, во что ты веришь... но теперь я тебе верю. Правда, верю. И еще я не думаю, что тебя надо принуждать писать об этом.

Я одарила его улыбкой, хотя на нее едва хватило сил. Кивнув ему, я пошла к двери.

— Просто дай мне знать, что ты хочешь опубликовать. Я поговорю с дедушкой и займусь этим. Хорошего дня.

Ветер был такой сильный, что казалось, он хочет затолкнуть меня обратно в дом. Но я лишь еще крепче взялась за ручку своей сумки. Я сбежала вниз по ступеням, за угол дома, на кирпичную дорожку и попала в маленький деревянный домик для гостей. Мне он нравился. Здесь было уютно. Все помещалось на одном этаже, и из кухни было видно гостиную, как и в главном доме. Перед темно-коричневым диваном, который я оживила лоскутным одеялом с белым, голубым и зеленым цветом, висел огромный телевизор с плоским экраном. Я передвинула кофейный столик к камину, чтобы освободить место для временной кровати, так как в спальне всегда было холодно. Схватив одеяло и подушку с дивана, я легла на ковер и завернулась в кокон.

— Ах-х, — я быстро приложила руку к груди.

Почему я так себя чувствую?

Почему в сердце так щемит?

Дыши глубже, Эстер.

Правильно.

Вот так.

— Ты сама приносишь себе счастье, — прошептала я себе. Я повторяла это снова и снова, пока не смогла подняться.

Проехав по полу, пока спина не уперлась в диван, я достала ноутбук, открыла текстовый документ на четыре с чем-то страницы, которые я написала, и все удалила. Я сидела и смотрела на мигающий курсор, словно он ждал моей команды... моего голоса. Проблема в том, что я не знала своего голоса... но я знала голос Ямаучи.

МАЛАКАЙ

ПЯТНИЦА

8:47 утра

Я уставился на часы, потом на дверь.

— Какое-то время я продержусь. Почему? Потому что я хочу мою книгу. Моя книга — это радуга, а ты — дождь, — передразнивал я ее, лежа в кровати.

— Все, что я сказал, — правда.

А она сдалась уже на второй день. Не то чтобы меня это волновало, но без ее настойчивости было как то не по себе. Я закрыл глаза и ждал, но сон так и не приходил.

Тьма не наступала.

Вместо нее был единственный солнечный луч, который проглядывал сквозь шторы в надежде ослепить меня.

Я проснулся почти два часа назад.

Поднявшись с постели, подошел к шторам.

У меня такой вид из окна, но зачем я смотрю на гостевой домик?

Она вообще там?

— О чем я думаю?

Мне все равно, где она. Могла поехать домой, если бы захотела... Черт, Альфред.

Нужно было задержать ее здесь.

По крайней мере, ради Альфреда...

По пути к гардеробу я замер. Так странно видеть, что все аккуратно разложено. Встряхнув головой, я переоделся в ветровку и беговые кроссовки. Уходя из дома, взял телефон, ключи, кошелек.

Было теплее, чем я ожидал, но ветер не утихал.

За лестницей, с другой стороны от гаража, стоял винтажный желтый велосипед с коричневой корзинкой на руле и деревянным багажником сзади. Я прошел мимо него вверх по красной кирпичной дорожке, вымощенной среди газона, направляясь к гостевому домику.

— Розы?

Я потянулся тронуть цветы, свисавшие с подоконника, когда внезапно взглянул вверх и столкнулся с ней взглядом. Она была замотана в одеяло, волосы спутанные и растрепанные, так что это казалось пародией на льва.

— Господи! — закричал я, инстинктивно отпрыгивая назад. — ЭСТЕР!

Она взглянула вниз на розы, потом снова на меня, и с усмешкой оскалилась, прежде чем открыть окно.

— Насколько я тебя испугала по шкале от одного до десяти?

Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но эта довольная ухмылка на ее лице, наоборот, раздражала.

— Ты потеряла расческу, или у тебя через волосы связь с космосом?

— Говори, что хочешь, но именно так сейчас выглядит гений.

— Грань между гениальностью и безумием едва заметная. Уверена, что по ошибке ее не переступила? — Я тихо засмеялся, а ее глаза сузились на мне.

— Чем могу помочь, мистер Лорд? Я очень занята созданием величайшего романа нашего поколения.

Этим она занималась со вчерашнего дня?

— Уверена, что потянешь, Диккенс?

— Что ж, я вижу, вы хотите докучать мне, так что прощайте...

— Одевайся, я голоден, — сказал я ей, потягиваясь.

Она оперлась на оконный замок, положив на ладонь подбородок.

— И насколько это моя проблема?

Дать ей победить?

— Я не знаю, где та закусочная, откуда ты приносишь еду.

— Оу, называется...

— Я не знаю, что ты заказываешь.

— Я позвоню Питу.

— Кто такой Пит?

— Кто бы еще мог быть Питом, если мы говорим о закусочной?

— Эстер, я не очень схожусь с людьми. Это скажется на твоем маленьком блоге, если люди будут думать, что я засранец?

— Так ты и есть засранец!

— Но даже засранцам надо что-то есть... ха...

Не переставая смеяться, она высунулась из окна, что было очень забавно, и я не смог сдержаться и стал смеяться вместе с ней.

Она замолчала и вся помрачнела.

— Ты только что назвал фансайт, который я создала для твоего творчества и который сейчас насчитывает больше двух миллионов человек, моим маленьким блогом? — спросила она, стоя по струнке со спущенным по плечам одеялом.

— Прости, не могу отвечать на твой вопрос, когда у тебя такая прическа. — Я снова засмеялся.

— Отлично! Я причешусь, и сможем как следует побороться...

— Здесь есть кто-нибудь? — я проговорил это в кулак, посмотрел наверх и поднял руки к ее лицу, словно она была антенной. — Эстер, поверни голову, сигнал плохой.

— О-ох-х! Ты... Что ты как маленький! — Она захлопнула окно, а я усмехнулся и потянулся дотронуться до роз.

— Шелк.

Она посадила под окном шелковые розы... осенью. В этом не было смысла, как и Эстер ничего для меня не значила, так что почему бы не принять все просто, как оно есть. Они насыщенно красные, почти кроваво-красные. Они напомнили мне о... потянувшись к шраму у глаза, я пытался не обращать внимания на то, как раздражающе он запылал. Но воспоминания прорывались на поверхность. Я не хотел снова проваливаться в темноту.

Ох...

12 мая 1781 — Гуанахуато, Новая Испания^8

— Всего одну? — спросила женщина, отрезая мне цветок.

Улыбаясь, я кивнул, поднимая розовую розу из букета, затем потянулся за деньгами, но в кармане нащупал только дыру.

— Карлос, это всего один цветок. Ступай.

— Ты уверена?

— По мне скажешь, что я голодаю? — спросила она, и я усмехнулся, зная, что она подшучивает над собой.

Вместо ответа я выказал ей признательность и направился дальше по узкой, вымощенной булыжниками улице. По пути меня окружали красные и желтые стены апартаментов, и вскоре я остановился перед своей дверью. Я посмотрел наверх на ее балкон, не в силах сдержать улыбку. Я бы так и стоял там оцепенело, если бы не начали подходить другие люди. Поднявшись по лестнице, я зашел в свои покои и тут же вышел на балкон. Она была так рядом... один небольшой прыжок, и я буду с ней.

— Скоро, дорогая, — прошептал я, положив розу на перила ее балкона.

— Как скоро?

Я посмотрел наверх и увидел ее в проходе. Ее волнистые каштановые волосы спадали на плечи, и, глядя на меня своими прекрасными глазами, она обхватила себя руками и сделала шаг вперед. Коснувшись розы, она подняла ее и вдохнула аромат.

— Долго ли еще, Карлос? Давай уедем. Давай убежим сейчас.

Я только хотел ответить, как услышал, что ее зовет низкий голос.

— Ана? Ана, где ты?

Ее глаза стали шире, я устремился в свои покои, наблюдая, как резко она повернулась, что роза выпала из ее рук и упала вниз на улицу.

***

— Ты в порядке?

Стряхнув наваждение, я отошел прочь от цветов.

— Малакай?

Повернувшись на звук ее голоса, я увидел, что она переоделась в узкие темные джинсы, коричневые ботинки и плотный, красный, вязаный свитер. Волосы... Не знаю, что она сделала, но лишь недавно они были всюду, а теперь она оформила их в массу чудесных локонов, спадавших ниже плеч.

— Долго я тут стою?

Она нахмурилась, подошла ближе и наклонилась ко мне.

— Снова воспоминание? Ты трогаешь свой шрам, только когда они на тебя находят.

Она заметила? Я забыл, что по большей части так и было.

— Я в порядке. Готова?

Она кивнула.

— Прости, что я так долго.

Я бросил взгляд на часы... я простоял тут в оцепенении больше получаса. Поэтому и ненавидел узнавать точное время. Как только узнавал, сразу понимал, сколько проиграл в битве с собственным разумом.

— Малакай.

— Да. — Я взглянул на нее. — Поразмыслив, я решил ограничиться кофе...

— О нет, не надо. Тебе обещали еду — будет еда. Пойдем... постой, ты собирался идти туда пешком? — спросила она, осмотрев мою одежду.

— Да.

— Хорошо. Я возьму велосипед. Я бегаю только под угрозой смерти.

— Подожди, что? — просил я, провожая ее взглядом к велосипеду. — Под угрозой?

— Ага. — Она села на велосипед и наклонилась в одну сторону. — У нас в Нью-Йорке есть суперспособность. Мы просто расставляем руки и внезапно колесница приходит в движение и несет тебя, куда душа пожелает.

— Ваш сарказм зафиксирован.

Она улыбнулась и оттолкнулась.

— Поймай меня или...

— Или?!

— Или я разбужу тебя в три часа ночи просто ради прикола!

Я знал, что она шутит. Тряхнув головой, я побежал за ней по дороге, а она привстала над сидением и крутила педали так сильно, как только могла, что ветер врывался в ее каштановые локоны.

Вот так просто я снова забыл о своем шраме.

ГЛАВА 11. ХОРОШИЕ ЛЮДИ

МАЛАКАЙ

— Там сзади все нормально? — Я обернулся и увидел, что Эстер смотрит на меня. Она налегала на педали со всей силой, когда я начал догонять ее, и вот спустя двадцать пять минут мы добрались почти до окраины города, и ей дышалось намного тяжелее, чем мне. — Ты, кажется, недавно говорила, что я не в форме?

— Как тебе удается почти даже не вспотеть?

Она остановилась у обочины.

— Я часто бегаю, и обычно намного дальше.

И намного быстрее, но не нужно было ее этим расстраивать.

— С каких пор? С момента моего приезда ты был отшельником. В городе тебя называют горбуном из Нотр-Дама.

Я смотрел на нее растерянно, так, что она ошибочно подумала, будто я оскорблен, поэтому добавила помягче:

— И я сказала им, что это очень грубо и что у тебя всего лишь простуда.

— Меня не задело.

— Уверен? — Она оперлась на руль, пристально вглядываясь в меня. — Потому что хоть рот и говорит «мне все равно», на лице написано «какого черта?».

— Как проницательно. Но и лицо, и рот, как он есть на лице, говорят именно это: мне все равно. Я просто сбит с толку тем, что люди считают диснеевскую версию горбуна каноном. Виктор Гюго — единственный, кто верно записал одну из наших историй.

Она открыла рот и взглянула на меня карими глазами, готовыми сорваться в слезы.

— Это тоже был ты?! — с жалостью выдохнула она. — Серьезно?

— Да. Серьезно. Поэтому я и не задет.

Да и как можно? Я на самом деле был горбуном из Нотр-Дама.

— Вообще-то в студии Дисней меня обидели больше. Они полностью изменили историю, закончив ее счастливо, но счастливый конец там даже не для Квазимодо, а для Феба де Шатопер, из-за кого на самом деле повесили Эсмеральду. А он не спас ее, хотя мог. Вместо этого он смотрел, как она умирает, и женился на своей невесте, с кем он и был все время. Вот кого Дисней сделали ее настоящей любовью. Горбуну не может достаться красавица, потому что он по-прежнему монстр, хоть и хороший парень, поэтому взамен он получает овации города. Ему не нужен был город, ему была нужна она. Поэтому к черту Дисней и их долго и счастливо.

— Ну, хорошо, — прошептала она, слезая с велосипеда, чтобы идти рядом со мной. Теперь я был недоволен. Я не хотел заканчивать разговор так неуклюже, но... Я терпеть не могу этот фильм. Я не могу вынести его насмешку.

Думаю, она погрузилась в мысли. Стала тихой. Она молчала; было слышно только, как вертятся колеса у велосипеда. По этой причине я и людей не любил — они не понимали. Никто не понимал... кроме нее. А я не мог попасть к ней.

В городе мы прошли мимо полицейского участка. Там на парковке стояли четыре патрульные машины, несколько офицеров пили кофе и громко смеялись. Один из них даже покраснел, и нас никто совсем не замечал, пока она не крикнула:

— Доброе утро, Коби! Доброе, Бу!

Все резко повернулись. Один из них — Коби или Бу — подался вперед, чтобы разглядеть нас, потом улыбнулся и поднял в приветствии стаканчик с кофе. Он был намного старше остальных.

— Доброе утро, Эстер!

— Идешь сегодня на праздник? — прокричал другой.

Эстер кивнула.

— Ага. Я приду!

Первый показал ей «класс» большим пальцем, а тот, кто моложе, выкрикнул:

— Доброе! Ты вчера собиралась встретиться с Джоанной?

— Черт! — Эстер готова была сорваться с места. — Она уже сходила к своей невестке? Кто-нибудь смог ей помочь?

— Да, говорят...

Я перестал слушать. Невестка? Джоанна? Пит? Коби и Бу? Кто все эти люди, и как она так близко с ними сошлась?

Бип.

Бип.

Подъехала еще одна патрульная машина и остановилась прямо за нами. Изнутри на нас смотрел знакомый блондин со своей притворной улыбкой, его имя я не мог вспомнить. Рядом с ним сидела рыжеволосая женщина офицер, чей нос был весь в веснушках.

— Привет, Дэвид. Привет, Мерфи.

Отлично, еще какие-то имена.

— Эстер, специалистер.

Специакто?

— О-о-о-о... — передразнила женщина, какие слова ты знаешь, Дэвид, — специалистер.

— Заткнись, Мерф. Накинулся он на нее.

Она не обратила на него внимания и, подавшись вперед, помахала мне.

— Привет. Я Мерфи Дэниелс. А ты печально известный Малакай?

— Горбун и все такое, — ответил я без эмоций, из-за чего Эстер пнула меня локтем в ребро.

Дэвид покачал головой.

— Не принимай на свой счет...

— И все же это обо мне, — отрезал я, а Эстер свесила голову, готовая умереть от смущения.

— Дэвид, Мерфи, мы собираемся перекусить, знаете ту рекламу про сникерс?

Чего?

— Ту, где сбивают Бетти Уайт? — спросила рыжеволосая и засмеялась. — Мне нравится. (Прим. пер.: Бетти Уайт (Betty White) — американская актриса, которая снялась в рекламе батончиков Сникерс в образе усталого игрока в бейсбол)

— Ага, вот он сейчас в режиме Бетти Уайт. Увидимся на празднике.

Каком режиме?

И когда я соглашался на праздник?

Я как будто очнулся в параллельной вселенной.

— Окей, займу вам место, — кивнул Дэвид и ей, и мне. — Приятно видеть вас в городе, мистер Лорд.

Я собирался сказать ему правду, но Эстер перебила:

— Пока! Очень жду!

— Готов поспорить, это не сравнить с большим городом, но надеюсь, тебе понравится, — подмигнул он ей и поехал дальше к остальным машинам.

Она подождала, пока мы отойдем, а потом ударила меня по руке.

— Пожалуйста, пытайся не показывать, что ты ненавидишь людей.

— У меня нет ненависти к ним. Я просто не хочу их знать.

Она глубоко вздохнула.

— Два шага вперед, семь назад. Они хорошие люди, Малакай...

— Ты едва с ними знакома. Мне встречалось много людей, и хороших найти очень трудно.

— Ну так стань им! — выпалила она, уходя вперед.

Я хотел сказать ей, что я пытался. Старался быть хорошим, но это никогда не срабатывало. Если бы она прожила достаточно долго или хотя бы видела, как разворачивается история человечества, она бы узнала, что миром правят негодяи. Часть меня думала стать таким негодяем... но более рациональная моя часть размышляла: если то, что я обречен жить, любить, умирать и все время повторять это, — мой ад, то в чем тогда, черт возьми, моя судьба?

И страх никогда не давал мне уйти на ту сторону.

ЭСТЕР

— Держите. Один «Разбуди Меня» для Эстер и один «Здоровяк» для... вас. Еще раз — как вас зовут? — спросил Пит у Малакая, поставив перед ним тарелку с беконом, ветчиной, сосисками и картофельными оладьями. Но Малакай... его здесь не было. Он сидел передо мной. Я видела его, все видели. Но по глазам было понятно, что он где-то в другом мире... в другом воспоминании или, по крайней мере, по пути туда. Я не уверена, как лучше поступить. Не хотелось закатывать скандал, но, если все так же серьезно, как в прошлый раз... вскоре он окажется на полу. И я бы не смогла уберечь его от больницы или слухов.

— Это Малакай. Спасибо, Пит, — улыбнулась я.

Пит кивнул мне, прежде взглянув через плечо на свою жену Милли, которая неловко смотрела на Малакая, будто он... горбун. Потянувшись к нему, я крепко сжала ему запястье.

— Малакай, прошу, — тихо прошептала я. — Что бы ни было... оно уже случилось. Очнись. Малакай... Малакай.

Он несколько раз моргнул, прежде чем голубые глаза сосредоточились на мне. Он поморщился и потянулся к шраму. Когда всего через секунду он осознал, что мы в закусочной, он огляделся вокруг и те, кто пялились на него, быстро отвели взгляд, тем самым выдавая себя, что смотрели на него с самого начала.

Схватив вилку, он сгорбился над тарелкой и спрятал лицо.

— Тебе не нужно смущаться...

— Я бегаю по ночам, — прошептал он, поднимая глаза. — Где-то между часом и тремя часами ночи. Я бегаю, потому что нормальные люди спят в это время — вот ты тоже спишь. Но это единственная возможность для меня выйти из своей безопасной зоны. Я не смотрю телевизор, не читаю новостей и не уезжаю дальше двадцати миль от места, где в конкретный момент живу. Я не смотрю в глаза тем, кто меня окружает. Почему? Я боюсь, что однажды могу увидеть ее. И теперь, когда я знаю, кто она и где, боль уже не такая сильная, но воспоминания я контролировать не могу.

Он указал на постер позади меня. Это была стоявшая в горах с посохом в руках индейская женщина, оглядывающая лес. Пит был индейцем — наполовину Кри и наполовину Кроу, поэтому образ идеально вписывался в обстановку закусочной.

— В одной из жизней ты был индейцем?

Он кивнул.

— И она тоже. Но из другого племени, которое враждовало с моим. Меня взяли в плен, ранили. В той жизни топор ее отца оставил мне это. — Он дотронулся до лица. — В определенных обстоятельствах я получаю этот шрам в каждой жизни. В той, когда я очнулся, и вернулись все воспоминания, она уже была рядом и заботилась обо мне. Она сказала, что все вспомнила, когда увидела меня. Мы проговорили час. Мы воссоединились всего на час перед тем, как напало мое племя, и мы оба погибли. Всего час, можешь себе представить?

Он горько усмехнулся и поднес кусочек бекона ко рту.

— Малакай...

— Не нужно подыскивать слова. Их никогда ни у кого нет. Мне не нужна твоя жалость. Честно, я не знаю, чего хочу... мне кажется... забудь.

— Нет, скажи мне. — Я тоже взяла вилку.

Он заставил себя улыбнуться.

— Ты теперь мой психотерапевт?

— Я твой друг.

Он приподнял брови.

— Друг?

— Да. Кивнула я. — Ты меня иногда раздражаешь... вообще-то часто. Ты упрямый и всегда знаешь, что сказать, чтобы вывести меня из себя. Но... ты... ты и друг, и семья. Я знаю, дедушка тоже много о тебе заботится. Иногда я немного завидую, когда ты попадаешь в список бестселлеров. Дедушка всегда бормочет себе под нос «это мой мальчик». Меня это заставляло стараться сильнее. Я люблю посоревноваться.

— Ты и соревноваться? — ответил он. — Мисс Приторможу-тут-белочки?

— Я не тормозила, я повернула! — сказала я быстро.

Он кивнул и уголком рта улыбнулся.

— Поэтому пеший мужчина смог обогнать тебя на велосипеде.

— Поправка — натренированный атлет смог обогнать нью-йоркца, обутого в сапоги на каблуках.

— Бег по несколько часов в день не делает из тебя натренированного атлета.

Я не удержалась от изумленного вздоха.

— Несколько часов? Что? Ты, наверное, ради меня еще и бежал медленно!

Он помедлил немного, и я приготовилась к его заумному ответу, но вместо него он спросил:

— О чем мы опять спорили? Я уже не уверен, я доказываю или противоречу своей точке зрения. — Я тоже об этом подумала и засмеялась. — Отлично, давай вернемся. Хорошо?

— Ты мой друг и семья, так что можешь поговорить со мной о своих... воспоминаниях. Я не буду судить.

— Все судят.

— Ладно, но я очень мягко. Поэтому рассказывай, что там тебе показалось.

— Я уже тоже забыл.

Я застонала. Он как будто старался не вспоминать.

— Отлично, я тоже могу упереться. У меня есть вопросы.

— Какого рода вопросы?

— Психотерапевтические вопросы.

— Звучит осуждающе.

— Малакай. — Я глубоко вдохнула. Это было похоже на нескончаемую игру в шахматы, я уже почти чувствовала, как седею.

Он взял кувшин с водой из центра стола и наполнил свой стакан, что само по себе шокировало. — Ну, спрашивай, друг. Но знай, что я не фанат рыданий.

— Не нужно быть фанатом. Просто держи салфетки наготове. Первый вопрос, — я пыталась выдумать начало. У него было так много знаний о разных вещах. Мне было любопытно узнать о нем самом, проникнуть в его голову, — как ты получил этот шрам? Воспоминания вернулись в этот момент?

— Мне было восемь. — Не знаю точно, что за выражение было на моем лице в этот момент. Каким бы оно ни было, это заставило его кивнуть. — Да, я был таким чуть больше двадцати двух лет.

Это же вся моя жизнь.

Он страдал так всю мою жизнь.

— Мой отец был копом в приходе Сент-Джеймс, Луизиана, где по иронии я умер в другой жизни. Он был главным человеком в городе, и все полюбили его после того, как он спас детей из горящей церкви. Все думали, что отец — второе пришествие Христа. Красивый, крепкий представитель закона с любящей женой, над которой он издевался физически, эмоционально и сексуально, и достойным сыном, которого он любил избивать после тяжелого дня геройства. Однажды он использовал пивную бутылку, как биту, а мое лицо — как мяч. Я очнулся через три дня, и ко мне вернулись все воспоминания. И с тех пор он больше не был таким страшным. Я не боялся его. Видел и похуже. Через несколько месяцев мне удалось уговорить маму бросить его, мы сбежали.

— Сожалею, что он был таким. — Мне правда было жаль. Сколько же может страдать человек? — Было больно, когда вернулись воспоминания?

— Нет. — Он помотал головой, словно удивился. — Тогда не было. Я как будто просмотрел кино.

— И что случилось?

— Я переехал в Нью-Йорк с матерью и, думаю, был очень близок к Ли-Мей, где бы она в тот момент ни была, — прошептал он. Обычно, вспоминая о ней, он говорил ее или она, а сейчас он лишь второй раз назвал ее по имени. — Но каждый раз, как это случалось, мать увозила меня в больницу, и вскоре стали накапливаться счета. Поэтому я заставлял себя не думать об этом и старался скрывать свои обмороки. Я делал это ради ее блага, но потом она умерла... покончила с собой, но я уверен, что дедушка уже рассказывал тебе эту часть.

— Рассказывал, но только потому, что я завидовала, помнишь? Я спрашивала, почему ему все время надо тебя видеть. Ты тогда почти уже был подростком. Может, я даже желала тебе зла... прости.

Боги, я была ужасным и завистливым человеком.

— Не надо. Я понимаю. — Он глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла, перед ним стояла теперь уже пустая тарелка. — У тебя ведь никого не было. У меня хотя бы был отец.

— Ты вернулся к этой гниде?

Его лицо пересекла широкая и самая искренняя улыбка, которую я видела.

— Нет. Мы не общались с тех пор, как я уехал из Луизианы. Но Альфред нанял мне адвоката, подал в суд на алименты и угрожал отцу тюрьмой за издевательства. В шестнадцать лет кончился срок опеки. Я жил один в маленькой квартире в Бруклине. Альфред пытался дать мне что-нибудь получше, но я отказывался. Мне не хотелось быть в таком долгу перед ним.

— В долгу... перед ним? Какая-"то бессмыслица. Я думала, что это он был в долгу перед тобой. Он всегда говорил об этом именно так.

Он покачал головой.

— Альфред... моя мать... это не его вина. Он ничего не мог сделать. Она не была пьяной в ночь выступления в роли Фантины в «Отверженных». Ее накачал наркотой какой-то дублер, который считал, что главная роль нечестно досталась неизвестно кому. Моя мать не поняла, что произошло, была так возбуждена и рассержена, что покончила с собой. Альфред не знал об этом, пока одна из актрис не призналась ему в том, что натворила моя мать. Он бы ничего не смог сделать, чтобы остановить ее. Он просто делал свою работу. Альфред — хороший человек. Один из немногих. Хорошие люди не понимают ход мыслей подлецов. Он всю свою жизнь заботился обо мне, пока виновник и остальные, кто знал о произошедшем, продолжали выступать и жить своей жизнью, забывая о прошлом. «Они не убивали ее, она покончила с собой. Они просто валяли дурака. Такое постоянно случается...» Они будут придумывать оправдания до скончания времен, прежде чем возьмут на себя ответственность.

Теперь я понимаю, почему дедушка не позволил мне углубиться в это искусство. Думаю, каждый ребенок в какой-то момент думает, что хочет попасть в кино... но дед всегда осаживал меня. Меня легко расстроить, а еще легче было в детстве, но я интересовалась всем подряд, поэтому просто переключилась на уроки фортепиано и волейбольный клуб.

— Ты не плачешь.

Я заметила, что он пристально смотрит, ожидая моей реакции. Я дотронулась до уголка глаза.

— Кажется, нет.

— То есть ты плачешь только над любовными историями? — поддразнил он.

— Кажется, да.

— Знаешь, когда так отвечает психотерапевт, это несколько сбивает с толку.

Я улыбнулась, положила вилку и оперлась локтями на стол.

— Я друг, помнишь? Но просто с ушами психотерапевта.

Он тоже подался вперед.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Лгунья, — прошептал он. — Когда ты не разговариваешь, ты думаешь, Oshaberi.

Я застонала и закрыла руками лицо.

— Я страшно не люблю это прозвище.

— А мне нравится.

— Только потому, что никто тебя так не называет.

— Верно. Но ты отвлеклась.

Он видит меня насквозь? Думаю, он имеет право допытываться, после того как я забурилась в его жизнь. Нахмурившись, я посмотрела на свою теперь уже пустую тарелку... видимо, съела все на автомате.

— Мой дедушка — хороший человек, — проговорила я голосом чуть громче шепота. — Но я нет.

Он сдвинул брови.

— Я не думаю, что с тобой согласится каждый, кто приходит пожелать тебе доброго утра.

— Это потому что они меня не знают. И ты меня не знаешь.

— Ты серийный убийца? — спросил он.

— НЕТ! — ответила я громче, чем требовалось, что несколько человек оглянулись. Я им кивнула и взглянула на Малакая. — Я не чувствую себя хорошим человеком, потому что... потому что иногда я ощущаю себя обманщицей. Я стараюсь делать правильные вещи — быть доброй, уважать и помогать другим. Но иногда мне кажется, что я это делаю не потому, что меня заботят другие люди... а потому что я хочу, чтобы они думали обо мне хорошо. Большинство в городе знает, кто мой дедушка и кем была моя мать, и вот люди смотрят на меня с эдаким ожиданием. Раздавит и уничтожит ли она свою жизнь, как сделала ее мать? Или добьется признания, как ее дед? В школе я не хотела быть заметной черной девчонкой. Мало разговаривала и закопалась в книги. Одевалась как можно лучше, чтобы люди не подумали, будто я не понимаю своего положения. Я хотела стать лучшей, чтобы дедушка мог мной гордиться. И все говорили бы обо мне хорошее. Посмотрите, как чудесно она исполняет Моцарта. Вы знали, что она выиграла соревнование по шахматам? О, она занимается волонтерством больше других. Она достойный человек... Чувствую себя мошенницей.

— Ты не такая, — ответил он, и я вспомнила, что сижу тут не одна, пока едва слышно озвучиваю свои мысли.

— Ты не должен...

— Я знаю плохих людей, и им плевать, насколько они притворяются. Плохие люди не беспокоятся, поступают ли они хорошо или нет. Им все равно. Тебе нет. Ты очень много думаешь о других, поэтому ты не плохой человек, Эстер Ноэль.

— Можешь сказать то же самое о себе?

Он снова взглянул на постер на стене. Ему не надо было долго раздумывать, потому что он уже утвердительно кивнул головой.

— Я хороший человек. Не лучший из достойных. Наверное, последний из достойных, но я хороший человек.

Я улыбнулась, вставая с места.

— Как хороший человек ты составишь мне компанию сегодня на празднике?

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Ни за что.

— Ты разве не говорил, что уже был там? Почему бы не остаться и не посмотреть салют?

— Ты только что...

— Использовала личные переживания, как шутку, чтобы заполучить тебя на празднике в честь дня города Либер Фоллс? Да. Да. Именно. Потому что я обманщица... до мозга костей.

Он прикрыл рот рукой и покачал головой, глядя на меня в недоумении.

— Малакай, я могу отстойно шутить целый день.

— Будет ли что-то отстойнее этого?

Я наклонила голову из стороны в сторону, притворяясь, что разминаю шею, а потом прочистила горло и запела «Bad Boys, bad boys, whatcha...» (Прим. пер.: Bad Boys — песня Боба Марли)

— Дай ей то, что она хочет, пока она не стала петь дальше, — сказал Малакаю Пит, когда подошел убрать тарелки с другого столика.

— Эй! И что это должно означать?

— Это значит, что ты отвратительная певица. Просто отвратительная, — бормотал Малакай, доставая бумажник и оставляя на столе несколько купюр... намного больше, чем требовалось.

— Ты ранил меня. Люди любят мой голос.

Все засмеялись, даже Милли. Я посмотрела на нее, притворяясь обиженной, а она опустила голову, будто пересчитывала чеки в руках.

— Видишь? — Малакай наклонился так близко, что я чуть подпрыгнула. Но он вроде бы не заметил, он смотрел на Милли и Пита. — Среди всех хороших людей они в первом ряду... они не хотят ранить твои чувства. С другой стороны, я в последнем ряду и чувствую, что должен сказать тебе — ты орешь, словно три кошки, брошенные в стиральную машину умирать.

— ХА! — Пит приложил кулак ко рту, весь затрясся, но не смог долго сдерживаться и разразился смехом.

— Пит... Пит... остановись... ха-ха! Бедные кошки, — захихикала Милли.

— Бедная я! — сказала я, отчего они засмеялись сильнее.

Пит, наконец, смог собраться и посмотрел на Малакая заслезившимися глазами.

— А почему три?

— У нее высота меняется... а-а-а... уо-о-о... иэ-э-э... Одному животному не под силу воспроизвести все три звука.

В этот момент Пит был готов сложиться пополам.

— Хорошо. Ладно. Смейтесь надо мной. Мне все равно. Я буду петь, когда захочу! — проворчала я, направляясь к стеклянной двери закусочной.

Но когда оглянулась на беседующих Пита и Малакая, не могла сдержать улыбки. По крайней мере, они не думали, что Малакай чудак. Сегодня я могу побыть козлом отпущения... но только сегодня. Скоро я ему отомщу.

ГЛАВА 12. НЕПОПРАВИМОЕ

ЭСТЕР

— Вау, — прошептала я, сидя у начавшего замерзать озера и глядя на сверкающие в безлунном небе звезды, рассыпанные бриллиантами на черном шелке. Вода у самого края пляжа уже покрылась льдом. В условиях тишины красота была бы всеобъемлющей, но по всему побережью были точками разбросаны маленькие костерки, так как все жители городка собрались у озера.

Перед тем, как услышать его голос, я ощутила, как на плечи мне легло одеяло.

— Нравится?

— Дэвид? Привет. — Взглянула я на него снизу вверх. Он был не в полицейской форме, а на его светлых волосах красная шляпа, как почти у всех нас. Дэвид перешагнул через бревно и сел рядом со мной, открывая банку с пивом для долгого глотка. От него уже вовсю несло тем, что бы он там ни пил, и мне это стало доставлять неудобства.

— А-ах… — Он покачал головой и облизнул свои обветренные губы, передавая банку мне. — Хочешь немного? Неплохо согревает.

— Нет, спасибо. — Я кивнула в сторону костра в нескольких футах от меня. Собрался весь город, все что-нибудь пили в надежде согреться. Когда село солнце, воздух стал морозным, и к ночи наступил лютый холод. Если бы не грелки для рук, которые тут всем раздавали, мои пальцы бы уже давно окоченели.

— Серьезно, хорошая вещь, сделай...

— Она не хочет. — Я обернулась и увидела недалеко от нас Малакая. На его левой руке висело мое лоскутное одеяло, а правая держала серебряный термос. Он пошел домой переодеться, и я попросила его принести мне одеяло, но я не говорила о напитках, хоть и не была против. Теперь он был в джинсах, сапогах и темно-синем вязаном свитере, а в его глазах отражались блики костра.

— Офицер.

— Зови меня просто Дэвид, иди выпей с нами!

Малакай проигнорировал его и посмотрел на меня.

— Я вам помешал?

«Мне бы тоже хотелось знать», — подумала я, глядя на них обоих.

— Это...

— Серьезно, что с тобой не так? — вставая, выпалил Дэвид. — Мы старались подружиться с тобой с тех пор, как ты приехал сюда, но от тебя исходит одна грубость.

— Я прошу прощения, — ответил Малакай, но звучало совсем наоборот, и Дэвид это почувствовал.

Подойдя к Малакаю, Дэвид слегка толкнул его в грудь.

— Я не знаю, кем ты себя возомнил, но мне не нравится, как ты со мной разговариваешь!

— Как я должен к вам обращаться, сэр? — ответил Малакай, чем сделал хуже, учитывая, что он был старше Дэвида.

— Дэвид, извини, нам надо работать...

— Тебе пора перестать его оправдывать! — отрезал он в мою сторону.

— Дэвид! Мне нужна твоя помощь.

Я взглянула через плечо Малакая и увидела, что Элеанор — бабушка Дэвида и шериф Либер Фоллс — просит его помочь принести напитки к краю озера.

— Постарайся не вести себя как урод, горбун, — пробормотал он и, улыбнувшись, повернулся ко мне. — Я подойду попозже, хорошо?

Я молча кивнула, а он допил свою банку и направился к бабушке.

— Он...

— Алкоголик, ага. Уверен, что весь город знает. Бабушка держит его на коротком поводке, — сказал Малакай, снимая с меня одеяло, о котором я забыла, и бросая его на бревно, затем передал мне мое лоскутное одеяло.

— Ты заметил?

— Он ведет себя, как мой отец — конечно, я заметил. — Этого было достаточно, чтобы я поняла. Но он все равно продолжил, усаживаясь рядом со мной, пока я заворачивалась в кокон. — Когда он припарковался, в патрульной машине я видел фляжку за его сидением. И рядом с ним рыжеволосая девушка, Мэнди...

— Мерфи, — поправила я.

Он закатил глаза и открутил пробку у термоса.

— Без разницы — Мэнди, Мерфи. Она бы ответила, назови он ее любым из этих имен. Она любит его и прикрывает... что в свое время делала и моя мать.

— Если бы любовь всей твоей жизни совершила преступление, ты бы прикрыл ее?

Верх от термоса стал кружкой, в которую Малакай налил что-то темное и передал мне.

— Кофе?

— Горячий шоколад, — ответил он, делая глоток прямо из термоса. — И да.

— Да? — Посмотрела я на него, остужая шоколад.

— Да, я бы помог скрыть любое преступление, — ответил он, глядя на звезды.

— Правда?

Он посмотрел на меня с глупой ухмылкой.

— А ты никогда не любила, да?

— А мой парень?

Он нахмурился, наклоняя голову, чтобы осмотреть меня.

— Что? Я очень привлекательная, если ты не заметил.

— Не заметил, — ответил он, делая глоток.

Я хотела врезать ему, но вместо этого закрыла глаза и тоже продолжила пить, наслаждаясь наполнявшим меня теплом.

— Иметь парня и любить — две разные вещи.

— Я знаю.

Потому и порвала с ним... он сказал, даст мне больше свободы, что ему не удалось, и еще я обнаружила, как раздражаюсь от каждого его сообщения. Так что перед приездом сюда я в письме просто сказала ему, что хочу встречаться с другими людьми. Он не ответил, и до сих пор я больше об этом не думала. Без него я чувствовала себя лучше... плохо ли это?

Мы погрузились в необременительное молчание, и может, от шоколада, может, от огня, а может я просто устала все осмысливать, но я медленно прислонилась к Малакаю и положила голову ему на плечо.

— Ты что делаешь?

— Ш-ш-ш, — прошептала я, открывая глаза и глядя на небо. — Я знаю твою историю. Твоя жизнь полна боли, но я все равно завидую.

— Тебе и правда лучше показаться кому-нибудь с этой проблемой зависти, — сказал он мягко, и я поняла, что ему некомфортно, так что снова села ровно.

— Каждый бы завидовал. Можешь представить, каково быть одной из этих звезд? — Я указала на первую попавшуюся. — Вокруг тебя тысячи тысяч звезд, и твоя задача — найти одну, которая идеально тебе подходит. Это непросто. Звездам, которые нравятся тебе, не нравишься ты. А те, которым нравишься ты, не нравятся тебе. Иногда звезды взаимно нравятся друг другу, а потом по какой-то причине понимают, что не подходят. Иногда... начинаешь думать, а есть ли вообще среди тысячи тысяч звезд та самая твоя. И ты, Малакай, та звезда, которая всегда знает, что для него кто— то есть.

— Я не звезда, — сказал он, поднимая руку и указывая налево от меня. — Вот кто я.

Как только он это произнес, взорвался первый фейерверк, и его золотые мерцающие огни упали словно... словно разбитые звезды.

— Я фейерверк. Появляюсь на мгновение и исчезаю. А звезды остаются на своем месте.

Я нахмурилась от этих слов, глядя на него, пока он смотрел за шоу.

— Малакай.

— Что?

— Посмотри на меня.

Когда он посмотрел, я сделала то, что всегда делал мне дед. Я щелкнула его по лбу со всей силой.

— Ай! Что за...

— Перестань излучать негатив!

— Я просто...

— Излучаешь негатив. Притормози на секунду и осмотрись. — Потирая лоб, он огляделся. — Что ты видишь?

— А что я должен увидеть?

Сущее наказание.

— Весь город собрался посмотреть на фейерверки. Звезды прекрасны. А от фейерверков захватывает дух, потому что они появляются на мгновение и потом пуфф... Они исчезают, но в твоей голове остаются еще надолго. Они затмевают и луну, и звезды. Но что самое важное, они заставляют всех остановиться. Собраться в одном месте и глазеть на небо.

Я посмотрела наверх, когда четыре, а потом пять из них взорвались.

— Ты можешь представить этот мир без Ромео и Джульетты, Обинны Великого и Адаезе, Ланселота и Гвиневры, Вей Сяо и Принцессы Чанпин, Квазимодо и Эсмеральды? Он был бы... жалок. Мы бы не решались на странные поступки, не имея примеров того, на что это похоже. Твоя любовь, твоя жизнь вдохновила миллионы — нет, миллиарды — людей любить вздорно... эгоистично… неразумно, не обращая внимания ни на кого и ни на что. — Я повторяла строки из последней книги и чувствовала, как снова собираюсь заплакать. — И поэтому, видя фейерверки, видя настоящую любовь, мы должны остановиться, что мы и делаем, и в почтении позволить им быть собой, смотреть, как они завладевают небом, смотреть на фейерверки с благоговением.

Я так увлеклась своей тирадой, что не оглядывалась на Малакая, а когда закончила, увидела, что он смотрит на меня. От того, как он смотрел... с надеждой, с гордостью, с добротой... стало больно в груди, потому что мне он показался почти сверхъестественно красивым. А я не хотела так думать. Потому что эти мысли заставляют размышлять... как сильно он мне нравится. Как здорово с ним спорить. И жить здесь... но это не мое место. Я не хотела заменять Ли-Мей... как бы я могла?

— Я устала. Пойду домой, — сказала я, поднимаясь и оставляя чашку. — Спасибо, что пришел со мной.

Завернувшись в одеяло, я поскорее ушла от него, но в итоге застряла в лабиринте людей, которые просто стояли с поднятыми вверх телефонами и делали фото. Чем больше была толпа, через которую надо было прорваться, тем печальнее мне становилось, не знаю почему. Но голова вертелась. Хотелось бежать.

Наконец я ушла с пляжа и попала в лес как раз вовремя, чтобы застать Мерфи в попытке оттолкнуть Дэвида, который склонялся над ней и держал бутылку пива.

— Дэвид, перестань. — Мерфи не кричала, но изо всех сил старалась убрать его руки, которыми он схватил ее за джинсы.

Я нашла толстую сломанную ветку на земле и уже готова была воспользоваться ей, как битой, когда длинная белая рука перехватила ветку и засветила вспышка от камеры.

— Уверен, это будет плохо растолковано в любом контексте, — сказал Малакай, все еще держась за ветку, которую я собиралась пустить в дело.

Дэвид быстро отошел от Мерфи, и затем понял, что это были мы.

— Ты начинаешь действовать мне на чертовы нервы! — заорал он, начиная приближаться, но Мерфи схватила его за руку. — Отпусти.

Она потянула со всей силы, хотя была на целую голову и часть плеча короче Дэвида.

— Это все просто недопонимание. Верно, Малакай?

— Верно, — кивнул он.

Неохотно и неуклюже она увела Дэвида, который готов был убить его... нас. Малакай подождал, пока они пройдут мимо нас, и затем направился обратно к озеру, выхватывая палку из моей руки.

— Ты совсем из ума выжила?

— Он собирался...

— Это. — Он помахал веткой у меня перед носом и бросил ее в лес. — Это не работает. Ты ударишь его. Он захочет отомстить, скорее всего, арестовав тебя. А когда ты объяснишь свою версию Минди...

— Мерфи.

Он был готов придушить меня, когда я его поправила.

— Мэнди, Минди, Мерфи, какая разница. Она защитит его. Не тебя. Нельзя вот так спасать людей. Они должны сами найти причину спастись. Если хочешь помочь, делай фото или видео, если что-то такое видишь. Но не надо зарываться в жизни других людей. Себе же и навредишь! Поняла?

— Хорошо, прости! Перестать орать на меня! Боже, — отрезала я перед тем, как зайти в дом, однако, прошла всего несколько футов и остановилась, наблюдая, как маленькие белые хлопья закружились перед моим лицом. Я вытянула руку, они падали мне на ладонь и таяли. Обернувшись, я увидела, что в небе собираются плотные облака. Облака, которые скрыли звезды и принесли нам снег с гор. Они спускались по одному.

— Кажется, будет метель, — спокойно сказал Малакай, тоже подставляя руку снегу. — В гостевом доме холодно.

— Не так все плохо. — Я прижала одеяло покрепче.

— Оставайся взамен в гостевой комнате, — это все, что он сказал, перед тем как повернуться и пройти мимо меня.

— Мог бы сказать «пожалуйста».

— Или мерзни, если хочешь! — выкрикнул он, и я не сдержала усмешки. Он всегда подсаливает собственную доброту.

МАЛАКАЙ

— Малакай!

«Что я наделал?» — подумал я, когда она резко открыла шторы, наполнив комнату светом всей вселенной.

— Малакай, вставай. Смотри.

— Я уверен, снег никуда не денется, когда... — я поднял телефон и взглянул на время, — ПЯТЬ УТРА!

Я лег спать четыре часа назад! Она с ума сошла!

— Через несколько часов люди начнут ходить и убирать его, так что он уже не будет выглядеть так, как сейчас. — Повернулась ко мне Эстер. Она собрала свои кудри и вместе с шарфом, использованным, как бант, повязала их вокруг головы.

Схватив подушку, я прижал ее к лицу. Но почему я должен страдать один? Сев на кровати, я взял другую подушку и бросил Эстер в затылок.

— О, ты пожалеешь об этом, — сказал она, нагибаясь поднять подушку с пола.

— Не надо, — предупредил я ее.

Она побежала на меня, как фурия, и я быстро поднялся и схватил еще одну подушку, чтобы заслониться. Эстер не успокоилась, так что я приложился ей прямо в бок. Она в изумлении остановилась, словно не ожидая, что я ударю ее в ответ.

— Когда там я уже пожалею?

— Я в процессе, — ответила она как раз перед тем, как засадить мне подушкой по щеке... и в сознании у меня промелькнуло дежавю.

Это был второй раз, когда она ударила меня подушкой по лицу. Теперь война. Мы бились со всей силой, пока подушки не порвались и перья не повисли в воздухе, разлетелись по всей комнате, полу, так, что все стало белым, почти сливаясь с видом из окна.

— Так о многом хочется сейчас спросить.

Мы оба замерли от этого голоса. Этого богоподобного голоса. Я заглянул ей через плечо. Он стоял в своем фирменном костюме с цветным аскотским галстуком, выбрав сегодня темно-бордовый. Выглядел абсолютно здоровым… за исключением трости, на которую он опирался. Казалось, он жил тут все это время... Он пришел, потому что сработало? Лечение помогло? Я взглянул на Эстер, ожидая, что она повернется к нему, но вместо этого она на самом деле замерла. Не только она, но и все вокруг. Падающий снег снаружи, падающие перья в комнате — все это зависло во времени.

Он долго смотрел на нее, затем засмеялся, и я увидел... его взгляд. Альфред появился не просто так. Он здесь... чтобы попрощаться.

— Альфред?

— Не говори ей до завтра. Я не могу умереть в ее день рождения, — сказал он мне.

— Альфред... нет.

Я покачал головой. Он не может умереть в принципе.

— Можно последнюю просьбу? — спросил Альфред.

Я не мог произнести ни слова. В горле щипало, я не мог пошевелиться. Ничего не мог. Я замер, как и Эстер.

— Сегодня у нее последний хороший день в предстоящее время... сделай день запоминающимся, хорошо? Я записал ей видео, так что она узнает попозже.

— Альфред... не надо, пожалуйста... ПРОШУ! — Слезы обжигали, когда катились по лицу.

— Я тоже скучаю по тебе. Это хороший сон. — Он кивал, оглядываясь вокруг. — Побольше тебе таких снов. А лучше старайся жить, как сейчас, хорошо? Знай, что я люблю тебя и горжусь вами обоими.

***

— Малакай?

Когда мои глаза резко открылись, она сидела передо мной на коленях. Я долго и пристально смотрел в ее карие глаза, а затем протер свои. Поднимаясь с кровати, я подошел к окну и выглянул наружу. Весь Либер Фоллс покрыло толстым слоем снегом, который словно сиял от солнечного света.

— Разве не прекрасно? — Эстер посмотрела на улицу, почти прижимая голову к стеклу. — Ха! Мои розы.

Я увидел, что они покрыты снегом, но яркость красного выделялась посреди белизны.

— Зачем их сажать? — спросил я, стараясь вернуть нормальный голос.

— Потому что жду настоящих, — улыбнулась она. — Я посадила семена, но какое-то время они еще не будут цвести. Поэтому до тех пор там есть и шелковые. Мне нравятся розы, но время моего дня рождения — не их сезон, поэтому я посадила свои собственные.

— У тебя сегодня день рождения? — Я надеялся, что это неправда. Что это был только сон. Что я мог притвориться, что не знаю того, что узнал.

Она посмотрела на меня и усмехнулась, распахнув руки в стороны.

— Мне официально двадцать три с четырех утра. Что ты мне приготовил? — Я посмотрел на ее руку, и она рассмеялась. — Я шучу...

— Двадцать три желания.

— Что?

Я повернулся к ней.

— У тебя будет двадцать три желания. Все, что захочешь. Просто загадай.

— Ты серьезно?

Она скрестила руки и внимательно присмотрелась.

Я кивнул.

— Ты вступаешь на опасную территорию. Я выдумщица.

— Тогда начинай выдумывать.

Ради Альфреда, ради себя и нее самой я надеялся, что она пожелает луну и еще что-нибудь, прежде чем мир попытается разбить ей сердце.

ГЛАВА 13. УШЕДШИЙ

МАЛАКАЙ

Выдумщица — это еще мягко сказано.

Первое — увидеть семь чудес света.

Второе — прокатиться на воздушном шаре над живописным видом.

— Немного тщетно, тебе не кажется? — спросил я, высушивая волосы и заглядывая через ее плечо на пункт три. Эстер сидела на диване.

Услышав это, она прижала записную книжку к груди и взглянула на меня широко распахнутыми глазами.

— Когда ты спустился?

— Собственноручно сшитое платье? — повторил я третье желание, и Эстер поднялась. Она переоделась в один из тех свитеров, которые купила в городе у Джоанны, — вязаный темно-зеленый, длиной ниже бедер. Под свитером на ней были плотные черные лосины, а сверху них пара пушистых раскрашенных в радугу носков. Пряча за спиной записную книжку, Эстер улыбнулась и подразнила меня.

— Слишком много для великого Малакая Лорда? Я предупреждала.

Она знала, что это немного перебор, но я хотел, чтобы она все этого просила.

— Нет. Продолжай. Но попробуй внести что-нибудь осуществимое в сам твой день рождения.

— Желание четвертое, — прочла она вслух, лежа на диване, когда я подсел к ней. — Малакай Лорд испечет для Эстер Ноэль праздничный ванильный торт с шоколадной глазурью.

— Отлично. Двадцать три свечки тоже нужны? — спросил я, сидя со стороны ее ног. Она пошевелила пальцами в своих радужных носках и так долго смотрела на меня, что стало некомфортно под ее пристальным взглядом. — Что?

— Почему ты такой хороший со мной?

— У тебя день рождения. Хочешь, чтобы я не был хорошим?

Не похоже, чтобы я ее убедил, но она продолжила записывать, часто поглядывая на меня.

— Желание пятое: Малакай Лорд на своем фансайте поздравит меня с днем рождения и поблагодарит всех, кто поздравлял с днем рождения его.

Она должна была поднажать. Она проверяла меня... и тут я не мог облажаться. Я достал телефон и повернул к себе экраном. Сев ровно, я нажал запись.

— Привет... народ Лорда, — я засмеялся над этим. — Я, как вы, возможно, знаете или не знаете, Малакай Лорд, и сегодня день рождения Эстер Ноэль. Эстер... если бы вы знали ее лично, вы бы поняли, что невозможно описать ее одним словом. И хотя иногда мне хочется лезть от нее на стену, я не упускаю тот факт, как много она сделала для этого сайта из любви к моей работе. Поэтому сегодня в ее двадцать три я бы хотел сказать тебе спасибо, Эстер, и с днем рождения. И еще я хотел бы поблагодарить всех вас, кто поздравлял с днем рождения меня. Это большая честь.

Закончив запись, я взглянул на Эстер, которая хмурилась в мою сторону.

— Что? Не достаточно возвышенно? — спросил я, отправляя ей видео.

— Нет. Просто не знаю, что сказать, когда ты такой милый.

Я закатил глаза и потянулся за ее списком, но она отодвинула его.

— Я не закончила!

— Так закончи!

— Извини, если я не хочу торопить единственный в жизни шанс получить все, что хочу. Это такой груз — выдумывать всякое.

Она это несерьезно.

— Хорошо, не торопись, пусти корни, если хочешь. Я пойду готовить твой торт.

— Ты, в самом деле, сделаешь его мне? Ты вообще умеешь печь?

— Зачем загадывать желания, если ты не веришь, что они осуществимы? У нас есть мука?

Она уставилась на меня в изумлении.

— Хорошо. Пойду тогда сам проверю, — пробормотал я, вставая с дивана.

— Желание шестое: Малакай Лорд приготовит для меня праздничный ужин из нескольких блюд. — Она постучала шариковой ручкой по подбородку. — Желание седьмое — мы пойдем на пруд кататься на коньках... и по пути сможем купить все для торта и ужина. У «Тедди» делают классные коньки. Хочу себе такие. О-о-ох, желание восьмое: ты расскажешь мне побольше о своих прошлых жизнях... или может ты не против нарисовать мой портрет? Ну честно, мир заслуживает увидеть твой талант, он прекрасен. А вообще все вместе. Запишу это девятым желанием, раз ты так щедр.

На самом деле я не продумывал все это. Я отошел от нее, но, когда оглянулся, увидел, что она мотает головой из стороны в сторону и ухмыляется сама себе... Хотелось улыбаться. Она не страдала... но я знал, что лишь откладываю это.

Мне не известны тайны вселенной. Я не знаю, почему я умер и пробудился новым человеком со всеми прошлыми нетронутыми воспоминаниями. У меня нет видений, я не предсказываю будущее, и магия для меня синоним случайного совпадения. Я никогда не видел во сне людей. По сути, у меня никогда и снов не было. Я вспоминал, но у меня не было снов... до последней ночи, когда я увидел его. И в точности, как после пробуждения со всеми воспоминаниями моей прошлой жизни, я просто знал. Я доверял своим чувствам и знал, что они настоящие.

Альфреда больше нет и это больно. Саднило сильнее, чем я когда-либо мог ожидать, но нельзя было горевать по нему сейчас. Я не мог выказать свою боль, потому что и он, и я хотели подарить ей один день. Еще один день, когда она бы верила, что солнце светит даже во время дождя.

— Малакай?

Я моргнул и переключился на нее, когда Эстер повернулась ко мне и пристроила руки на спинке дивана.

— Ты связывался с дедушкой? У него на телефоне все еще автоответчик.

Солгать. Или ничего не говорить, что все равно тоже ложь.

У меня только такие варианты.

— Нет.

Лучшее, что я мог сделать.

— Странно, — проворчала она под нос. — Тот проект, над которым он работает... нет, ну даже тогда он бы позвонил, несмотря ни на что. Надеюсь, он вернется вовремя, чтобы успеть к нам на День благодарения.

Протолкнув комок в горле, я ответил:

— Нам? День благодарения? Нет, спасибо. Уверен, скоро он даст о себе знать.

— Видимо, Гринч в этом году проснулся рано! — пробормотала она, закатывая глаза. (Прим. пер.: Гринч — сказочный персонаж, герой сказки «Как Гринч украл Рождество». Он презирает рождественский сезон и предпраздничную суету; более того, его раздражает счастье других, поскольку сам Гринч получает удовольствие от того, что портит всем настроение) — Я добавлю в свой список ужин на троих в День благодарения.

— Вперед, — сказал я, надеясь отвлечь ее. — Надо идти в супермаркет, а потом можем пойти кататься.

— Но мой список...

— Продолжай составлять. В машине будет время подумать, — сказал я, направляясь туда, где вчера мы оставили наши сапоги и куртки.

— В машине? Когда ты обзавелся машиной?

— Она всегда у меня была. Ее забирали на ремонт после аварии, — ответил я, повязав вокруг шеи Эстер ее шарф и надев на себя куртку и сапоги.

Она перечитывала свой список с серьезным выражением лица, пока ждала меня.

— Может, попросить машину?

— Что стало с той суперспособностью, когда желтая машина просто появляется перед тобой, если помахать рукой на улице? — поддразнил я ее, а она скорчила рожу.

Похлопав по карманам, я взглянул наверх.

— Забыл кошелек, сейчас вернусь.

— Оу! Можешь захватить телефон? Он заряжается на прикроватном столике. Спасибо! — сказала она.

— Никаких машин, — ответил я, взбегая вверх по лестнице.

— Тогда твой мотоцикл? — спросила Эстер, и я почти споткнулся, отчего она засмеялась. — Ты сказал «что угодно», так?

Я знал, она просто валяла дурака, поэтому решил ей подыграть.

— Конечно. Когда получишь права на вождение мотоцикла.

— Что? — Она приложила руку к губам. — Ты не веришь, что у меня получится?

Ага, конечно. Удачи там. Она почти раздавила мне грудную клетку, настолько крепко держалась тогда за меня.

Я почти дошел до своей комнаты, когда раздался звонок в дверь.

— Я открою!

У меня свело живот, а на руках и затылке волосы встали дыбом. Не знаю, почему, но я просто знал, что ей не следовало открывать дверь, поэтому я побежал, почти слетел вниз, но было поздно. Она уже открыла ее. В дверном проеме, держа в руках букет белых лилий, стояла одетая в униформу блондинистая змея собственной персоной.

— Дэвид? — спросила она не так радостно, как обычно, словно ей досадило его появление, и уже как минимум этому я был рад.

Он вручил ей лилии и сказал:

— Просто хотел, чтобы ты знала, если тебе что-то понадобится, я рядом.

— Что? Спасибо. Не нужно было делать все это для...

— Ее дня рождения. Мы справимся, — сказал я, подходя к Эстер. Я смотрел на него, прося уйти. Надеялся, что он... хоть сколько-то небезнадежен. Жаль, это не так.

— У тебя день рождения? Очень сожалею о твоей утрате...

— ЗАТКНИСЬ! — заорал я на него.

Дэвид подпрыгнул, но Эстер нет — она читала приложенную к букету записку.

— Сожалею о твоей утрате? Какой утрате?

Она подняла на нас глаза.

И сейчас же этот придурок, невнимательное и назойливое анальное существо, осознал, что наделал. Его взгляд искал помощи, но мне нечего было ему предложить. Вместо этого хотелось со всей силы пнуть его с лестницы, чтобы точно больше не смог подняться.

— Малакай?

Я посмотрел ей в глаза, и там был страх. Открыл рот, чтобы заговорить, но слова не шли. Она побежала, и цветы выпали из ее рук. Она устремилась к дивану, чтобы взять пульт управления, который я едва ли когда-то трогал, чтобы включить телевизор.

— Эстер...

«Экстренные новости: Ай-Пи-Эн только что подтвердили, что Альфред Бенджамин Ноэль, известный сценарист, постановщик и режиссер таких фильмов как «Вставай, сын мой» и «Отец неверных», а также давний борец за гражданские права умер сегодня утром в возрасте семидесяти трех лет...»

— Ох. — Эстер задрожала.

Она сделала шаг назад и вытянула вперед руки, которыми переключала каналы в надежде как-то повлиять на новости. И когда осознала, что на каждом канале под его именем и фотографией остаются цифры 1944-2017, она наклонилась вперед и издала нечеловеческий звук.

— ААА!!! — кричала она до тех пор, пока не кончились силы стоять на ногах.

С криком она упала на пол, и я обхватил ее, стараясь сдерживать собственные слезы, но это все равно, что сдерживать огонь. Она била меня, но я не отпускал ее.

— Ты знал! — кричала она, стараясь вырваться. — ТЫ ЗНАЛ!

Эстер лупила и била меня, впивалась ногтями, и я больше переживал, чтобы она не поранилась, потому отпустил ее, и она убежала. Направилась к двери и затем наружу в снежную белизну.

— Эстер! — звал я, догоняя ее.

Она была внизу лестницы, когда я вышел на улицу. Дэвид, дьявол во плоти, уже сидел в своей машине, не желая что-то предпринять, потому что был трусом.

— Эстер! — позвал я еще раз, а она поскользнулась на снегу и обледенелой дорожке, пока бежала к своему домику. Она поднялась, но поскользнулась еще раз, прежде чем зайти внутрь.

— УБИРАЙСЯ!

Схватив первое, что попалось ей под руку — лампу, стоявшую около дивана, Эстер швырнула ее в дверь. Я пригнулся, и лампочка разлетелась по полу сзади меня, только ее металлическая часть осталась целой.

— Эстер...

— Перестань называть меня по имени! — Она вытерла лицо и, схватив сумочку, стала бросать туда свои вещи. — Ты знал! Потому и был таким хорошим! Ты знал! И хотел, чтобы я просто... откуда ты узнал?

Она замолчала. Лицо все в слезах и волосы торчат из-под пальцев, прижатых к голове. Ее темные руки стали красными и все в крови из-за падения. Но Эстер не смотрела на меня.

— Я разбудила тебя. Я не отходила от тебя, пока мы не собрались уходить. Но ты вел себя странно с тех пор, как проснулся... мой дедушка? Он звонил тебе? Он что-то сказал тебе ночью?

— Нет.

— ПЕРЕСТАНЬ ВРАТЬ! Ах! — закричала она снова, приложив одну руку к груди, а другую ко рту. Сделав глубокий вдох, Эстер взглянула на меня. — Ты лжешь. Откуда ты узнал? Почему ты не был шокирован? Он был... полностью здоров! Это какая-то ошибка! Здесь должна быть ошибка...

— Он... был болен. — Мой голос надломился, но я продолжал: — Альфред уже какое-то время был болен. Он не хотел, чтобы ты видела его... умирающим.

— Замолчи.

Эстер подняла руку. Ее глаза словно потемнели и опустели, когда она смотрела на меня. Прежде чем снова заговорить, она молчала почти целые две минуты.

— Ты и не собирался писать книгу, — шептала она себе. — Я здесь... не затем, чтобы помогать тебе, но... но... ах.. чтобы он… он… мог умереть в одиночестве? Это ты мне хочешь сказать?

— У него был туберкулез... последняя стадия — тяжелая. Он хотел уберечь тебя...

— Туберкулез? ЧТО ТЫ ТАКОЕ ГОВОРИШЬ?! — Она снова обхватила руками голову. — Он был здоров! Я говорила с ним два дня назад! Он был здоров!

— У него была терапия...

— ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?! — Эстер схватила вещи из сумочки и бросила ими в меня. — Я его семья! Я! Я его внучка! ПОЧЕМУ Я СЛЫШУ ВСЕ ЭТО ОТ ТЕБЯ?

Я не мог ответить на этот вопрос, и ее дыхание участилось.

— Эстер...

Она отстранилась от меня, качая головой.

— Все это время... все это время со мной просто нянчились? Ты делал это ради него? Ты присматривал за мной, чтобы не дать уехать к моему деду? Ты оставил его умирать в одиночестве!

— Он попросил...

— А как же я?! ПОЧЕМУ? Почему никто не спрашивает меня?! Ах-х... — Ей уже стало тяжело дышать.

Когда я подошел к ней, она отодвинулась, но я все равно стал рядом. Не обращая внимания, что она пыталась удерживать меня, я положил руки ей на плечи и стал к ней лицом к лицу.

— Дыши. Эстер. Просто дыши. — Она не слушала меня. На нее напала паника. Приложив ее руки к ее лицу, я заставил Эстер посмотреть мне в глаза. — Я знаю, что больно...

Она снова стала отбиваться от моих рук, медленно осела на пол и свернулась в позу эмбриона, пока слезы катились по ее носу, а сама Эстер пыталась дышать. Я лег рядом с ней, и она произнесла три коротких слова, которые я вряд ли когда-то слышал.

— Я... тебя... ненавижу... — сказала она между вдохами.

Можешь ненавидеть, но живи. Так я думал, пока она продолжала рыдать.

ЭСТЕР

Это деревянный пол, на котором я лежу, такой холодный или я сама?

Я ничего не чувствовала.

Просто пела:

— Baby it’s cold… I've got to go away...

Сквозь потоки слез я заметила, что он лежит на полу рядом со мной... поет со мной. Я попыталась утереть слезы, но их стало еще больше. Все это... все это время, что он провел со мной... все, что мы пережили. Все это было ради дедушки. Он должен был попрощаться. Он должен был... быть там с ним, а в это время... а в это время я просто забавлялась.

— Я тебя ненавижу.

— Все равно пой со мной.

Я не пела. Вместо этого я загадала желание.

— Я хочу, чтобы ты вернул его. Верни его, Малакай.

— Я не могу. Если бы мог, я бы вернул, но я не могу.

Надо отправляться.

Начнем с того, что и приезжать сюда мне не стоило.

Мне не стоило покидать его.

В тот момент, как я уехала. Его не стало.

Оттолкнувшись от пола, я встала.

— Отвези меня в аэропорт. Желаю... Желаю больше никогда тебя не видеть.

МАЛАКАЙ

Эстер не оглянулась, когда садилась в самолет.

Я стоял и смотрел, как отрывают корешок ее посадочного. Хотелось попасть на самолет вместе с ней.

Но то, что она пожелала, меня удерживало. И я просто стоял там.

«Заключительно объявление о посадке на рейс 2331 в Нью-Йорк. Все проверки пройдены и приблизительно через пять минут капитан даст указание к закрытию дверей. Повторяю. Заключительно объявление о посадке на рейс 2331. Благодарю за внимание».

Сотрудница аэропорта пригласила к гейту, но я просто сидел и смотрел из окна на самолет.

— Сэр? Сэр, это ваш рейс? — спросила она.

— Нет.

Я встал и подошел к окну. Я надеялся снова увидеть ее, но знал, что этого не будет, ведь я сделал все, чтобы этого избежать. Развернувшись, я пошел прочь.

В конце концов... Я не мог ничего сделать ни для кого из них.

***

Я вошел в ванную, закрыл дверь душевой кабины и бил стену до тех пор, пока костяшки пальцев не покраснели, и я не зарыдал. Вот так просто... Альфреда больше нет... и я ничего не могу для нее сделать.

Я жалок.

ГЛАВА 14. ОБОРВАННЫЕ ДУШИ

ЭСТЕР

— Эстер, принести поесть? — стучала Ли-Мей.

Но я не отвечала.

— Эстер, привет, это я, Говард. Я принес немного супа из лобстера, хочешь?

Я хотела назад своего дедушку.

— Эстер... Мне жаль, — сказала Ли-Мей, продолжая стучать. Я думала, она сожалеет о дедушке, но она имела в виду мою дверь.

— Ох! В какой чертовой преисподней делали эту вещь? — кричал кто-то похожий на Рафи, пиная дверь.

— Эстер?! Эстер, если все хорошо...

Закрыв глаза, я перестала их слушать. Они все продолжали звать, но я просто лежала на кровати деда, надеясь, молясь и мечтая о чем угодно, только не об этом.

МАЛАКАЙ

В доме было холодно.

Очевидная причина — потому что я оставил дверь открытой, и сюда намело снега.

Более сложная причина таилась внутри: Я был один. Я не мог помочь ей, не мог выполнить единственную просьбу Альфреда. А теперь исчезли они оба. Я увидел ее записи. Их и пульт управления, из которого на пол вылетели батарейки, валяющиеся теперь за диваном. Подняв ее записи, я прочел список. Она дошла только до тринадцатого пункта. Тринадцать счастливых воспоминаний перед... перед тем, как она исчезла.

— Обещание есть обещание, — прошептал я и вырвал страницу. Сложил записку и положил в задний карман. Она Ноэль, и если есть в этом мире кто-то, перед кем я в долгу, то это семья Ноэль.

Один день.

Не знаю, как скоро он наступит, но однажды я подарю ей все, что она просила, и даже больше.

— Если ты слышишь, — я поднял взгляд к потолку, — позволь мне сдержать обещание хотя бы в этой жизни.

ЭСТЕР

Незнакомый мне мужчина, один из толпы других таких же незнакомых мне людей, взошел на кафедру, покрытую белыми и красными тюльпанами. Одетый в черное, как и все мы, он откашлялся, прежде чем обратиться ко всей церкви, церкви моего деда:

— Альфред Бенджамин Ноэль, — говорил мужчина, — был тем человеком, рядом с которым ты чувствовал себя незначительным. Он не делал это нарочно. Не думаю, что он даже замечал это... но будучи истинным собой, во всем своем величии, он делал так, что все вокруг хотели расти и стремиться к большему. Он показал нам, что нет предела нашему...

Я не желала его слушать.

Я не желала слушать никого из них, кто вставал с обращением.

— Эстер, не надо...

Не обращая внимания на слова Ли-Мей, я незаметно достала наушники и заткнула уши. Мне не хотелось быть тут, но избежать этого было нельзя. Я посмотрела на его фото — мой единственный вклад в организацию похорон. На ней он смеялся надо мной. Лишь один из трех сотен присутствовавших знал это. Казалось, что на ней он просто искренне над чем-то смеется.

Не могу.

Сдерживая всхлипывания, я опустила голову вниз и сцепила руки под коленями. Я ощущала, как несколько рук поглаживали и похлопывали меня по спине. Мне это не нужно... я хотела… хотела, чтобы все они встали. И убрались с моей дороги, чтобы я могла сбежать.

Не хотелось быть здесь.

В гробу пусто.

Там его тело, но его больше нет, так что какой смысл?

МАЛАКАЙ

— Почему? — ворчал я, глядя на деревянные панели на потолке моей спальни.

Прошло две недели. Две недели, как... как он умер, а она уехала... и все же...

— 7.37 утра.

Я проснулся в 7.37... сейчас уже 7.38, как показывает телефон, который мне теперь не нужен, потому что один из двух моих контактов больше не сможет мне позвонить, а другому незачем это делать. Две недели, а я все равно просыпаюсь до 8 утра, независимо от того, как поздно лег или как сильно хотел спать.

— Это все она виновата, — бормотал я, закрывая глаза рукой. Я старался не думать о ней, но что можно сделать, если, просыпаясь в такую унылую рань, я понимаю, что все это из-за нее?

Не только из-за нее, но и Альфред... если бы он... если бы он не умер, ничего бы этого не было, поэтому его я тоже винил.

Альфреда.

Эстер.

Самого себя.

Сегодня я обвинял мир за все и во всем.

— Если мне сейчас так, то ей, наверное, еще хуже.

Нужно взять себя в руки. Поднявшись с постели, я потянулся и пошел в гардеробную переодеться.

В конце концов, ее чувства теперь меня не касаются.

ЭСТЕР

— Прошу, присаживайтесь, мисс Ноэль.

— Благодарю, — тихо прошептала я, садясь в белое кресло, стоявшее за стеклянным столом переговоров. Поставив сумку на пол рядом с собой, я глубоко вздохнула. — Давайте уже покончим с этим, мистер Морель.

Мне не хотелось оставаться в его кабинете дольше, чем требовалось. Я не большой поклонник юристов — они словно посланники смерти: приходят только тогда, когда все становится плохо, конец близок или уже наступил, будь то твоя собственная смерть или твой счет в банке.

— Мы ждем еще одного человека, — сказал он, оглядывая через стеклянные двери свой офис. — А... вот и она.

Часть меня знала, кто это. Это могла быть только она.

Я стиснула зубы, когда она вошла, и не обратила внимания на адвоката, который придерживал ей дверь. Она была в белом, а на плечах висело красное пальто. Черные волосы были оформлены в короткой стрижке, а на шее была нить с жемчугом, которую я помню еще со старых фотографий мамы и бабушки. Я не видела ее глаз, спрятанных за солнечными очками с выпуклыми линзами, и, входя, она двигалась словно по подиуму, а не пришла на оглашение завещания собственного отца... того же отца, на чьи похороны она не пришла даже из вежливости. Я старалась не смотреть на нее, когда мистер Морель поднялся пожать ей руку, но она не ответила ему и села в кресло, прежде разместив там свою сумочку.

— Могла бы, по крайней мере...

— У меня останется квартира на 18-й Западной улице и мое обычное пособие, верно? — спросила она, обрывая меня и глядя только на него.

— 18-я Западная улица? — прокричала я. — Ты живешь меньше чем в десяти минутах от меня?

Она снова ничего не ответила и смотрела на мистера Мореля.

— Так что?

Он сел и сделал глубокий вздох, просматривая стопку бумаг в своей папке.

— У вас останется квартира еще на полгода, а ваше денежное содержание, уменьшенное вдвое, держится до конца года. После этого вам нужно обеспечивать себя самой.

— Вы шутник, — прервала она его, снимая очки. — Но у меня нет настроя шутить. Мы с отцом заключили сделку...

— Которая прекращает свое действие в день его смерти, — ответил мистер Морель, передавая ей бумагу. — Это все, что вам достанется, и он просил передать, что вы должны быть благодарны и за это.

— БЛАГОДАРНА?! — прокричала она, и я вздрогнула, отвернувшись, когда она стала рвать документ. — У него миллиардное состояние и он хочет, чтобы я была благодарна за срок до конца года? Вы лжете. Что вы сделали с остальными деньгами моего отца, а? Я знаю, что ваши стервятники подворовывают...

— Мистер Морель и дедушка дружат почти четыре года. Если не уважаешь меня, хорошо. Но ты должна уважать, по крайней мере, его! — кричала я ей в ответ.

Ее ноздри раздулись и карие глаза, наконец, обратились ко мне. Хоть она и не смотрела на меня, во всяком случае, я перестала быть невидимкой.

— И почему я должна уважать...

— Мистер Морель, что еще обозначено в завещании дедушки? — На этот раз перебила уже я, не желая слушать оскорбления, готового сорваться с ее губ. У меня не было сил... Не думаю, что когда-то будут.

— Все очень просто. Оставшееся после отправки благотворительным организациям, фондам и Малакаю Лорду, завещается вам, мисс Ноэль.

Он попытался показать мне документы, но она выхватила их из рук и внимательно прочла.

— Вы же не серьезно! Она еще ребенок! Она понятия не имеет, как со всем этим обращаться.

— Я знаю больше тебя. А чего не знаю, тому научусь, — сказала я, нагибаясь поднять сумку. Встав с кресла, я обратилась к ней. — Если хочешь вернуть себе жилье и пособие, мама, для начала постарайся вести себя, как достойный человек.

— Ты забыла, с кем разговариваешь?!

— Благодарю вас, мистер Морель. Вернемся к этому позже.

Я пожала ему руку и направилась к выходу, когда она буквально завизжала в мою сторону.

— НЕ СМЕЙ УХОДИТЬ! НЕ РАНЬШЕ, ЧЕМ ИСПРАВИШЬ ВСЕ ЭТО!

— ДЕДУШКА МЕРТВ! — кричала я ей. — ОН МЕРТВ! ЕГО НЕТ! А ты устраиваешь сцену из-за его денег? Я старалась не верить, что ты можешь быть такой эгоисткой, но... не важно. Ты продолжаешь оставаться тем же ничтожеством, какая ты и есть; я позабочусь, чтобы у тебя были деньги. Я вытащу тебя из... но сначала мне надо позаботиться о себе. Чем хуже мне становится из-за тебя, тем сложнее тебе будет что-то от меня получить.

И потому что она не могла сдерживать себя. Потому что она на самом деле была ничтожеством, она должна была закончить все оскорблением.

— Я твоя мать. Следи за тем, как разговариваешь со мной. Я могла бросить тебя в гетто, и тогда никем бы ты не стала. Ты должна благодарить меня. Я всегда могу подать на тебя в суд и получить, по крайней мере...

И лишь потому, что я действительно была ее дочерью, я тоже не смогла сдержаться.

— В тот день, как ты попыталась меня убить, я перестала быть тебе чем-то обязана. И давай, вперед, приведи побольше юристов, я знаю, как все преподнести, а причитать — моя профессия. Как думаешь, кто победит?

Я вышла, не дожидаясь ее ответа.

И это теперь моя жизнь?

Если так, я бы отказалась от всего... Но я не могу так поступить. Я не могу все бросить, потому что мне это не принадлежит. Это все принадлежит дедушке. Все, чему он себя посвятил. И теперь я тоже посвящу себя этому.

Что еще мне остается?

ГЛАВА 15. СУДЬБА ОБРЕЧЕННЫХ

9 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

ЭСТЕР

— Мадам?

Я оторвала взгляд от стола и увидела перед собой Шеннон, которая держала в светло-кремовых руках две толстые кипы корректурных оттисков.

— Шеннон, ты раньше была моим боссом, не называй меня мадам, — улыбнулась я, откидываясь в дедушкином — моем кресле. Я протянула руки к книгам. — Прошу, садись. Как твой сын?

— Ужасно, — нахмурилась она, передавая мне папки. — Он такой милый, ненавижу бросать его по утрам.

— Может, нужно...

— Не будь мягкой. — Она указала на меня, голос ее был начальственным, чего я уже давно не слышала. — Хоть ты и молода, но ты босс. Тебе же не нужно, чтобы дети бродили тут вокруг, верно?

По ее тону можно было подумать, что ей шестьдесят. По факту, ей было сорок четыре, но для меня это не было таким уж возрастом. У нее был длинный острый нос, но аккуратное телосложение. Волосы доходили до плеч, а челка падала ей на брови, отчего нос казался еще более заметным, словно выставленным напоказ. Каждый раз, когда видела ее, думала, как она похожа на Анну Винтур^9.

— Эстер?

— Не хочешь выпить со мной? — спросила я ее, выдвигая ящик стола и доставая оттуда два бокала и бутылку красного вина, которой я заменила бренди деда.

— Сейчас десять минут четвертого. — Взглянула она на часы.

— В Лондоне десять минут восьмого.

Я поднялась из кресла и передала ей бокал, который она приняла и поднесла к носу ощутить аромат.

— Это?

— Рома Лемур? Да. Подарок от Мелтона. — Улыбаясь, я обошла вокруг стола и села в кожаное кресло позади нее, закинув ногу на ногу.

— Мелтон? Как бы Райан Мелтон, режиссер?

Делая глоток, я кивнула.

— Он пытался соблазнить меня к продаже прав на одну из пьес моего деда. Из глаз чуть не выпрыгивали знаки доллара. Ну, хотя бы он разбирается в винах, да?

Я подняла свой бокал и коснулась ее бокала.

— Но нет покоя голове в венце. (Прим. пер.: претерпевшая изменения цитата из пьесы У.Шекспира «Король Генрих IV"», в переводе Б. Пастернака)

Шеннон сделала глоток, и в тот момент, как вино коснулось ее губ, она застонала.

— А может кто-нибудь, пожалуйста, соблазнить вином меня? За моим именем не стоят миллиарды и все такое.

Я засмеялась.

— Не миллиарды, но блеск, утонченность и стабильная работа...

— И восемнадцатимесячный кое-кто, кого я нежно обожаю, но хотелось бы... ты знаешь. — Шеннон подмигнула мне, и я поняла, на что она намекает.

— Я не знаю. — Подмигнула я в ответ и поставила на стол пустой бокал. — Мне как бы хотелось знать. У меня никого не было с тех пор, как... боже. Кажется, с тех пор, как я порвала с Говардом, который все еще не смотрит мне в глаза, и я не понимаю...

— Он переспал с Ли-Мей, когда ты уезжала в прошлом году, — призналась она, облизывая вино с губ, и когда до нее дошло, что она сказала, глаза ее широко открылись. — Черт. Видишь, поэтому я не пью днем.

— Ли—-Мей? Поэтому она попросила перевести ее в лондонский филиал после похорон дедушки? — Шеннон не ответила, так что я взяла со стола бутылку и наполнила ее бокал. — Расскажи мне все.

— Эстер...

— Считай, что налаживаешь отношения с боссом. — Я кивнула ей, чтобы она продолжала.

Вздохнув, она сделала еще глоток и, словно грешник, в церкви стала исповедоваться, повернувшись ко мне уже полностью.

— Хорошо. В прошлом году, когда ты ездила в Индиану...

— Монтану.

— Даже хуже. — Ее лицо говорило, что она бы никогда не поехала в подобное место. Но опять же — если речь не о миллионном городе, большинство жителей Нью-Йорка предпочтут остаться в Нью-Йорке. — Напомни, зачем ты поехала в Монтану?

— Не важно...

— Не важно. — Она продолжила: — Ли-Мей, как обычно, представляла себя Кэрри Брэдшоу, а у Говарда было разбито сердце. (Прим. пер.: Кэрри Брэдшоу — персонаж и главная героиня сериала «Секс в большом городе». В сериале у Кэрри, помимо многих непродолжительных интрижек, было несколько серьезных романов с мужчинами, которые много значили для Кэрри) Это было примерно через пару дней после твоего отъезда — я взяла на себя обязанности, поскольку и ты, и твой дедушка уехали. Я не доверяю этим детям вести дела, когда им некого будет обвинить, если что-то пойдет не так. Понимаешь, Ли-Мей и Говард избегали смотреть друг другу в глаза, и все же обменивались взглядами. Но это не просто сплетня. Как-то я уезжала из офиса, и на четвертом этаже они прямо-таки глотали друг у друга языки. Это не было похоже на первый поцелуй двух людей. Его рука с опытом задирала ей юбку.

— Как она могла… — прошептала я.

— Я знаю! У вас даже недели не прошло после расставания?

— Не со мной. С ним.

— С кем?

Когда она произнесла это, я осознала, что Шеннон понятия не имеет, зачем мне нужно это знать... Полагаю, она думала, что я ревную или разочарована. Но я не была разочарована Говардом. Я была разочарована Ли-Мей... хотя у меня и не было оснований. Она же не знала о... нем. Но все же. Мне было не по себе. Словно я застала жену за изменой мужу, пока тот в отъезде.

— Эстер?

— А? — Я посмотрела на нее и встретила тревожный взгляд. — Ничего. Не беспокойся об этом. К тому же Ли-Мей сегодня возвращается, так что увижу ее за ужином.

Глаза Шеннон округлились.

— Не волнуйся, я не буду об этом говорить, и никто не узнает, что ты мне рассказала. Я обещаю.

— Нет ничего лучше обещаний Ноэлей, — прошептала она. Так любил повторять мой дед. Она взглянула на бокал в своих руках. — Я скучаю по нему.

— Я тоже, — ответила я, откидываясь назад. — Через месяц будет ровно год, как его не стало.

— Ты поэтому не меняла ничего в его офисе?

Я осмотрела по очереди все его награды, все фото, всю... жизнь... которая висела на стенах его кабинета. Теперь это мой офис, но навсегда останется его.

— Да. Кроме того, мне нечем это заменить.

Что я могла повесить? Мой диплом из колледжа? Было как-то странно сравнивать... учитывая, что мой дедушка никогда не учился в университете. Хотя он получил множество почетных наград.

— У тебя впереди долгая жизнь. Уверена, что ты заменишь — нет — сделаешь еще больше великого, — сказала она, поднимаясь и щелкая пальцами. — Как твоя книга! Почему мне первой не досталась копия финального черновика? Я слышала, что Рафи предложил режиссировать ее, если она когда-то станет фильмом. Он сказал, что, по всей видимости, будет нечто выдающееся. Это о японских интернированных лагерях, да? Когда будем издавать?

— Пока не получу согласие, — прошептала я, тоже вставая.

— От кого?

— Спасибо, что выпила со мной, Шеннон. — Я кивнула ей. Понимая, что я не хочу говорить об этом, она не стала давить и вместо этого улыбнулась, и вышла.

Возле своего стула я нажала кнопку удаленного управления, которая перевела стеклянные стены в матовый режим.

Переключая внимание на экран компьютера, я увидела, что слово ПОДТВЕРДИТЬ все еще там.

Пролистав наверх, я нажала «Да», но все, что я увидела, было «Ошибка: Срок запроса истек. Пожалуйста, забронируйте рейс еще раз».

Но когда я попробовала забронировать, на рейс не осталось мест. Я не могла сдержать смех, откидываясь в кресле, в котором было неловко находиться. Спустя почти год оно все еще сохраняло очертания фигуры моего деда и никак не принимало мои.

— Почему так просто уехать из Либер Фоллс, но стольких усилий стоит туда попасть?

Был ли он еще там?

Я ехала не к нему. Не к нему. Я ехала увидеть мистера и миссис Ямаучи. Я хотела, чтобы они прочли книгу и высказали свои мысли. Но я знала, если поеду... кончится тем, что я попытаюсь снова его увидеть, даже если затем, чтобы врезать ему, как следует.

Малакай Лорд. После всего, что мой дед сделал для него, он даже не пришел на похороны? Почему? Потому что он был занят Ли-Мей. А она в это время была занята сексом еще кое с кем!

— Мисс Ноэль?

— Что?! — огрызнулась я и, оборачиваясь, увидела на себе удивленный взгляд карих глаз Адита — робкого, менее модного младшего брата Рафи. — Извини. Входи. Что такое?

— У вас встреча с юристами из Семи-Тед-Интертейнмент. Опоздаете, если не поедете сейчас. Я вызвал машину. Я слышал, что мистер Рикман любит много поговорить, поэтому передвинул вашу встречу на пять тридцать. Это позволит вам без спешки встретиться с мисс Жу, чтобы затем отправиться на прием. Ваше платье отправили вам домой, но может его доставить сюда?

— Лучше сюда. По дороге из дома большие пробки, — ответила я, когда он подавал мне сумку и пальто.

— Без проблем, — сказал он, уже набирая сообщение. — И я предупрежу их, что вы в пути.

Я кивнула, застегивая пальто и надевая свои кожаные перчатки Прада. Захватила очки, которые мне нужны не только от солнца, и вышла из офиса вместе с Адитом, который следовал за мной. Все в Хайв смотрели на меня, и я уже не в первый раз осознала, что перестала быть прежней. Я знала, что мой дед был важным человеком — что его работа была важной, но лишь после его смерти я увидела всю значимость того, о чем мне предстояло позаботиться. Я осознала, что он удерживал небо у меня над головой... позволяя мне просто наслаждаться молодостью без лишних мыслей о чем-либо, кроме себя самой. А теперь, когда его не было, я больше не могла думать только о себе.

Наследие моего деда. Все им созданное, все, чему он посвятил жизнь, я не могла и не стала бы пускать на самотек. Поэтому я не могу быть им другом... не могу дать им приблизиться, не такому количеству людей, которые хотят оставить меня ни с чем. Я должна быть Эстер Ноэль, и солнечные очки помогают создать нужную дистанцию. Если они не смогут посмотреть мне в глаза, они не увидят, насколько я слаба.

— Приятного обеда.

Кивнула я ему и зашла в лифт. Как только дверь закрылась, внутри кабины ко мне повернулась одна из стажеров.

— У нас одинаковый вкус! Лучшие сумочки — от Кристиана Лабутена. У меня точно...

— Не старайтесь, — сказала я, когда двери открылись на первом этаже. — Не надо лгать, чтобы сблизиться со мной. Особенно в тех случаях, когда не разбираетесь. Это не Лабутен. Туфли да, но сумка от Оскар. Их всего три в мире, и две из них мои.

Выйдя из лифта, я немного повернулась к ней.

— Вы не первый стажер, который весь день катается в лифте в надежде случайно вручить мне свою рукопись. Если она хороша и плюс вы упорно работаете здесь, в конце концов, рукопись все равно окажется у меня на столе. Не пытайтесь с моей помощью проложить себе дорогу... Я этого не терплю.

Я кивнула ей и, отвернувшись, направилась к выходу, где меня ждала служебная машина. Ветер вихрем окружил меня, когда через вращающуюся дверь я вышла на улицу и молча проскользнула на заднее сидение машины. Я поставила рядом сумочку, сняла перчатки и достала наушники. Глубоко вздохнув, я нажала «воспроизвести».

— Эстер! — Он смеялся. — Как бы я хотел услышать за спиной твой крик «Дедушка!», но прости... Прости, что меня нет рядом. Меня не будет рядом, чтобы поздравить тебя с днем рождения, с Днем благодарения, с Рождеством и с Новым годом. Я бы очень хотел. Но иногда желания недостаточно. Нужно что-то сделать. И я сделал. Но иногда и действий недостаточно. Нужно поверить. Нужно довериться себе. Когда я отправил тебя к Малакаю, я знал, что вижу тебя в последний раз. Но я не был расстроен. Я был рад, потому что знал — ты будешь не одна. Я знал — ты будешь смеяться. Я знал — ты продолжишь делать то, что и всегда: дарить всем вокруг... радость.

Нажав на паузу, я прислонила голову к окну.

Прости, дедушка... во мне больше не осталось радости, чтобы ее дарить.

МАЛАКАЙ

— Добро пожаловать в Большое яблоко! — улыбался нам бортпроводник, пока я и остальные пассажиры бизнес-класса выходили из самолета. (Прим. пер.: Большое яблоко, Big Apple — самое известное прозвище Нью-Йорка)

— Хотелось бы остаться. Но у меня только пересадка. Как мне попасть на рейс NW343? — спросил пожилой мужчина с тростью.

— Сэр, — кивнул я ему, и он посмотрел на меня, — я иду туда. Хотите пойти со мной?

— Ах! Да, спасибо. — Я взял его багаж. — Нет, все в порядке.

— Не беспокойтесь, я помогу.

Пройдя вперед, я подождал его, он медленно шел за мной.

— Вы знали, что каждый день в аэропорте имени Джона Кеннеди совершают пересадку больше ста пятидесяти тысяч человек? Население целого города^10.

— Я не знал этого, — ответил я, лавируя между людьми, которые шли в противоположном направлении. — Но похоже на правду.

Аэропорт Кеннеди всегда полон. Это одна из самых загруженных воздушных гаваней, и поэтому отсюда открываются ворота в мир. Большое яблоко — последнее место, где бы мне хотелось быть. Вообще-то, моя пересадка должна была быть в Монреале, но из-за аномальной метели, накрывшей весь город, нас перенаправили сюда.

Еще два часа. Еще два часа.

— Простите.

— Извините.

Так повторило несколько людей, столкнувшихся со мной. Некоторые ничего не говорили, а просто продолжали смотреть в телефон.

— Есть только три вещи, ради которых стоит отправиться в Италию, — произнес пожилой мужчина передо мной. Я заметил, что никто не врезался в него, пока мы шли по аэропорту. Полагаю, люди более осмотрительны с пожилыми. Кажется, это неплохая привилегия возраста. — Искусство, еда и любовь. За чем едете вы?

Я удивленно поднял брови при мысли об этом, затем взглянул вниз на его лысеющую макушку и спросил:

— За чем едете вы? Искусство?

— Что за жизнь, если нельзя позволить все три?

— Значит, я со всех ног бегу за всеми тремя, — соврал я, хотя и знал, что он понимает. — Выход на посадку недалеко. — Я кивнул на уже видимый номер гейта. Но остановился, когда увидел свое имя на стенде с моим романом «Бархатная река». На мгновение взгляд замер на бордовой обложке с золотым шрифтом, оформленным в стиле арабской вязи.

— Мои дочки любят его произведения; все мне о них рассказывают. Я и не думал, что он такой популярный, — сказал старик, глядя на меня.

— Видимо, не очень. Никто не покупает.

Как только я это сказал, он взял экземпляр и передал его кассиру. Она улыбнулась и вернула ему книгу и чек.

— Я не искушен хорошими романами, — усмехнулся он, пролистывая страницы. — Жаль, что у его книг несчастливый финал.

— Да. Это трагедия. Нам нужно идти...

— Вы читали какую-нибудь его книгу? Действительно жаль, что герои немного безрассудны.

— Простите? — Я замер, глядя на него.

Без малейшего внимания он повторил:

— По какой-то причине у этого автора все главные герои и их возлюбленные всегда немного безрассудны. Смелые и добрые, но безрассудные. Они ничего не делают, когда нужно сделать. Они остаются, когда надо уходить. Они совершают маленькие ошибки, которые полностью сбивают течение их жизней.

— Они люди, конечно, они совершают ошибки, и это не всегда их вина, другие...

— Да, вмешиваются другие и пытаются их разлучить. Это часть трагедии... но... не важно, я все равно болею за них.

Он улыбнулся и понемногу пошел вперед, а я плелся позади него... еще более опечаленный, чем раньше... что не важно?

— Мне кажется, мы идем не туда. — Он остановился, посмотрел по сторонам, и в этот момент нас разделила толпа.

— NW343 туда...

— Простите! — быстро произнесла женщина, когда ее сумка зацепилась за спортивную сумку на моем плече, и оттуда все выпало наружу.

— Все в порядке. — Я нагнулся помочь ей собрать ее вещи, и в этот момент моя рука коснулась книги... бесконечно знакомый, потрепанный, с загнутыми страницами экземпляр «Антигоны» Софокла. Я поднял его и почувствовал, как сжимается сердце. Можно было не глядя понять, кто напротив меня, но я посмотрел на нее. И вот она стоит прямо передо мной, уже не блондинка — волосы покрашены в золотисто-каштановый цвет^11.

— Ли... Ли-Мей?

Она резко подняла голову, когда услышала свое имя, и во все глаза уставилась на меня.

— Малакай Лорд? Привет!

Она протянула руку, но я стоял наготове, если понадобится бежать. И все же не мог оторвать взгляд от...

— Еще говорят о дежавю! Ты приехал в Нью-Йорк на Осенний бал? Все в таком хаосе с тех пор, как сдвинули дату.

Она продолжала говорить, но мои глаза не могли оторваться от ребенка, которого она держала в переноске на груди. Что-то было не так. Ни в какой из жизней она не становилась беременной, не говоря о том, чтобы иметь детей. Что бы нам ни уготовила история...

— Глен, скажи привет. — Она взяла ручку мальчика и помахала мне ею. Он недовольно убрал ее и собирался заплакать. Ли-Мей покачала ребенка из стороны в сторону, а затем потянулась за книгой в моей руке. — Эстер убьет меня, если я еще как-нибудь покалечу книгу.

— Эстер?

Она принадлежала Эстер!

Ли-мей посмотрела на меня, как на сумасшедшего, я сразу угадываю этот взгляд, но сейчас было все равно.

— Да, Эстер. Ты в порядке? Когда мы встречаемся, ты ведешь себе так, будто вот-вот сдадут нервы.

— Прости. — Я встряхнул головой и протянул ей руку. Я должен увидеть... я должен узнать. — И прошу прощения, что не представился как следует в прошлый раз. Я Малакай Лорд, спасибо, что так усердно трудишься от моего имени.

Она улыбнулась и пожала мне руку.

— Тоже рада как следует познакомиться с тобой, Малакай. И спасибо, что спас тогда мою маму.

Я держал ее за руку. Я держал ее за руку и все же ничего не чувствовал. Когда она отпустила ее, я ничего не чувствовал. Но я ощутил кое-что, когда дотронулся до книги...

— Эта книга... Эстер?

— «Антигона» Софокла? — Она опустила взгляд. — Ага. Я готовлюсь получить степень магистра по творческому письму, книга нужна для диссертации, и только в издании Эстер есть сноски... подожди... почему ты спрашиваешь? Черт, я опаздываю! Надо идти! Еще раз — рада была увидеться!

Когда она отвернулась, схватила сумку и, не оглядываясь, ушла, я почувствовал, словно земля уходит из-под ног. Чем больше я всматривался в ее удаляющийся в толпе силуэт, тем сильнее колотилось сердце. Но это ничто в сравнении с потоком воспоминаний, наводнивших мой разум. Всплыли не десятки или сотни прошедших лет, а последние несколько месяцев, и у себя в голове я отчетливо слышал ее голос.

«Эстер Ноэль, редактор переводов в издательстве «Пенокси», опытная растяпа, персона нон-грата Либер Фоллс и создатель сайта Народ Лорда Онлайн. Я твоя самая большая поклонница».

Это было, когда мы представились друг другу, и именно это оживило воспоминания, а не кольца.

«Малакай, это потрясающе! Я словно... словно... еду верхом!»

Я водил мотоцикл по той же самой причине. Я словно ехал верхом на самой быстрой в мире лошади.

«Ты когда-то давно потерял любовь? Поэтому твои книги всегда заканчиваются трагически? По какой-то причине ничего не вышло, и теперь твои персонажи никогда не будут счастливы? Поэтому тебе так трудно написать новую книгу?»

Она в точности знала все ответы и все равно не понимала, откуда.

«Я знала, что дедушка пришлет тебя. Привет, Малакай. Прости, что так поздно...»

И в ту ночь при лунном свете, когда она впервые меня встретила, ей стоило приблизиться ко мне, чтобы у меня в руках потерять сознание. Она больше не падала в обморок, так как... не было истощения... этот потрясенный взгляд в ее глазах, она смотрела словно сквозь меня... так и у меня было, когда начали возвращаться воспоминания.

«Твоя любовь, твоя жизнь вдохновила миллионы — нет, миллиарды — людей любить вздорно... эгоистично… неразумно, не обращая внимания ни на кого и на что».

— Это была она... — сказал я нежно, хотя не был даже уверен, что слова сошли с моих губ. — Это была она.

Я рассмеялся. Казалось нереальным и все же... Софокл упал к моим ногам дважды. Предупреждал меня дважды.

Он написал не только «Антигону», еще он написал «Царь Эдип»12 И прямо как царь, я пытаюсь избежать своей судьбы, которую сам создал.

БЕГИ.

Это единственное, что я мог сделать, я собрал свои вещи и прошел всего несколько футов, как вспомнил о старике. Но когда я оглянулся, его уже не было... как и его багажа.

Где он?

Бип. Бип.

— Простите нас, — крикнула женщина с одного из электрокаров. И там же сидел и он, уткнув нос в мою книгу и держась за трость... трость, похожую на ту, что была... у Альфреда.

Как та, за которую он держался в моем сне... О чем я думаю? Это невозможно.

И все же одетый во фланелевый костюм старик с внушительной лысиной на макушке взглянул на меня и улыбнулся краем рта.

— Нет.

Я шагнул вперед, но поток людей быстро заполнил пространство, созданное электрокаром, так что они без труда растворились в суете аэропорта, и я почти убедился, что схожу с ума. Часть меня хотела пойти к гейту, лишь бы убедиться, что я в здравом уме... но вместо этого я развернулся и побежал в противоположном направлении, и на экранах сверху появилось изображение Джона Кеннеди. Его слова появились на всех экранах, а его голос звенел у меня в ушах, пока я бежал.

«В какой бы момент жизни человек ни бросил вызов своей смелости, чем бы он ни пожертвовал, следуя за своей совестью — друзьями, успехом, благополучием, даже уважением своих близких, — каждый должен решить для себя сам, каким путем ему следовать. Прошлые примеры смелости могут описать этот путь — они учат, они дарят надежду, они вдохновляют. Но не могут придать смелость сами по себе. Искать ее каждый должен в своей душе. — Джон Ф. Кеннеди, 35-й президент Соединенных Штатов... Благодарим вас за выбор Международного аэропорта Джона Кеннеди. Расскажите нам о своей цели... нет такого места, куда мы не сможем попасть».

Она.

Это всегда была она.

Я хотел попасть только в одно место, и единственный человек, который может меня туда привести...

—Ли-Мей! — Я схватил ее за руку, и она посмотрела на меня с испугом, широко раскрыв глаза. — Прости, но мне нужна твоя помощь!

Я не мог убежать от этого... от нее. Это не совпадение. Это судьба.

Наша судьба.

ГЛАВА 16. ВЫЖИВИ, СТАНЬ ВЕЛИКИМ

ЭСТЕР

Шагай медленно.

Не споткнись.

Не улыбайся слишком много.

У тебя получится, Эстер.

У тебя получится.

— Нервничаете? — спросил Адит, пока смотрел, нет ли торчащих нитей на моем приталенном платье с бусинами и золотой вышивкой. — Это ваш первый выход в свет без дедушки, верно?

На секунду я уставилась на него, не зная, что сказать, поэтому снова посмотрела в окно на медленно продвигающуюся очередь. Даже сквозь плотно тонированные окна вспышки сбивали меня с толку. Все эти камеры, толпы вдоль стен... они не волновали меня. Нет. Они пугали меня. Чем дольше я смотрела наружу, тем сильнее билось сердце. Пытаясь выровнять дыхание, я сжала руки в кулаки, а ногтями впилась в ладони.

— У меня не получится, — шептала я, качая головой. — Зачем я это делаю?

— Вы говорили, что не хотели, чтобы люди забыли о вашем дедушке, который никогда не пропускал Осенний бал...

— Я знаю, что я говорила! — вскрикнула я, закрывая руками лицо и прерывисто выдыхая. На бал придет каждый состоявшийся человек, и я уверена, все они будут неотразимы. Большая часть представителей творческих профессий создает себе модный образ, о котором люди неделями говорят «ты видел, что она надела на Осенний бал?», а на следующий год спрашивают «думаешь, она превзойдет себя в мае на Мет Гала?» 13

Осенний бал был создан как заключительное ежегодное благотворительное мероприятие для издательского мира. Для Нью-Йорка он был сродни «Оскару» для Голливуда. После того как в Метрополитен-музее открылась одна из самых больших литературных коллекций, Осенний бал стал одним из самых крупных мероприятий Нью-Йорка для авторов, агентов, сценаристов, издателей и даже режиссеров. Я дважды принимала участие с дедушкой, когда мне было около двенадцати лет. Но это не мой мир. Мой дедушка... я... Я просто... Я просто Эстер Ноэль.

— У меня не получится! Зачем я здесь? Я не знаменитость. Я не хочу тут быть. Извините! Простите, можем повернуть?

Было слишком поздно.

На глазах наворачивались слезы, когда открылась дверь, и я увидела перед собой расстеленную красную дорожку. Не переставая, сверкали вспышки камер.

— Мадам? — обратился швейцар, ожидая меня.

Я протянула ему руку, проталкивая в горле комок страха. Мои туфли с ремешком на щиколотке сначала ступили на подножку машины, затем на дорожку. Адит придерживал и расправлял шлейф моего платья позади меня на дорожке.

— Позируйте, — прошептал он мне.

Я осмотрела камеры, не понимая, что еще сделать, просто положила руку на талию и немного улыбнулась.

— Пойдем, — шепнула я, откидывая волосы за плечи и направляясь вперед. Мне не хотелось фотографироваться, и я была уверена, что им тоже мои фото не нужны.

Адит шел недалеко от меня справа, а я продвигалась понемногу вперед, улыбаясь, но не особо об этом заботясь. Каждый шаг напоминал о дедушке и каждый шаг без него как будто от него же меня и отдалял.

Это ранит.

Все это ранит.

Мне хотелось домой.

Хотелось плакать.

В глазах уже защипало, и взгляд расплывался, но я сдержалась. Я молилась и просила сил сдержаться, и это сработало. Я не могла просто пробежать мимо актеров и актрис, поэтому, когда они останавливались, я делала то же самое, чтобы меня могли сфотографировать, но в какой-то момент показалось, что я словно двигаюсь в темноте и вижу лишь на три фута вперед.

— Осторожно...

До меня дошло слишком поздно. Я хотела взойти по ступеням, но наступила на собственное платье, так что не смогла удержаться и начала падать на красную дорожку. Я инстинктивно выставила руки, но, тем не менее, они так ничего и не коснулись.

— Вы собираетесь падать всякий раз, как мы встречаемся, мисс Ноэль?

Я закрыла глаза не больше, чем на секунду, так что не совсем поняла, как оказалась в этом положении... нет, не в положении, а в его руках. Как я могла попасть в руки Малакая? Как так получилось, что Малакай так просто оказался здесь? Но он не был похож на Малакая. Если бы не его проницательные голубые глаза и шрам, пересекающий один из глаз, я никогда бы не поверила, что это и правда он. Волосы подстрижены короче и уложены, а его слегка заметная щетина просто потрясала. Но самая большая перемена — это его бархатный костюм и галстук-бабочка.

— Руки немного устают. Ты не против встать? — он ухмыльнулся.

Закатывая глаза, я взялась за его руку и выпрямилась. Адит поспешил поправить мое платье, но Малакай покачал головой и сделал все сам. Я уставилась на него, не понимая, снится он мне или я схожу с ума. Он расправил мой шлейф и, поднявшись, предложил руку. Когда я не взяла ее, он сам вложил мою руку в свою ладонь. И мы пошли дальше.

— Ты, должно быть, забыла, что я не лучший собеседник. И еще хуже, когда другой человек молчит, — произнес Малакай, останавливаясь, чтобы сфотографироваться со мной. Я повернулась к камере и бездумно смотрела в объектив, пока не вспомнила, что надо улыбаться.

— Эстер, пожалуйста, скажи что-нибудь, — прошептал Малакай, когда мы продолжили идти.

— Ты правда здесь?

Это вопрос скорее для меня, чем для него.

— Я здесь.

— Как? Не каждый может вот так просто получить приглашение...

— Меня пригласили. Альфред всегда об этом заботился.

Когда Малакай произнес имя моего деда, то улыбнулся, но не от счастья. Он улыбнулся, как я, когда думала о дедушке... и это подсказало, что ему, как и мне, больно всякий раз при мысли о нем.

Мы молча зашли в музей, больше не останавливаясь для фото. Охранник в течение секунды посмотрел на нас, когда мы пошли в противоположном от самого бала направлении, но не стал нас беспокоить. Мои каблуки стучали по гранитному полу, а классические своды вокруг нас напоминали Рим или Древнюю Грецию, потому казалось, что с каждым шагом мы уходим все глубже в прошлое. Мы шли, пока не остановились под стеклянным потолком. В центре зала стояла скульптура, по большей части в трещинах, у нее не хватало обеих рук и правой ноги. Белый камень состарился и потускнел.

— Знаешь, почему они здесь? — спросил он, замедлившись, чтобы взглянуть на обезглавленную и безрукую мраморную статую Афродиты.

— Они... прекрасны и отражают историю, — ответила я. Хотя часть меня размышляла, почему я позволила себя увести. Зачем я стою тут с ним? Почему все еще держу его за руку? И часть меня знала ответ, потому я так и не задала этих вопросов. Было страшно, что он просто исчезнет, если я отпущу его... и снова останусь одна.

— Прекрасны и отражают историю, — прошептал он с улыбкой и повел меня дальше. — Когда-то они не были ни прекрасными, ни отталкивающими, а просто зеркальным отражением того, для кого создавались... так они фотографировали. А теперь они здесь и считаются великими просто потому, что выжили сквозь столько эпох.

— Ты не считаешь, что они на самом деле великие? — спросила я негромко. Рядом никого не было, за исключением нескольких охранников, поэтому я не хотела создавать эхо.

— В Древней Греции были намного более значительные скульптуры... и в Риме.

Я закатила глаза.

— Дай угадаю, в одной из жизней ты был скульптором?

— Точно, — усмехнулся он.

— Ну, твои работы должны были выжить, — поддразнила я. — Может, они и не такие великие, как в Древнем Риме или Греции. Но кто узнает? Эти выжили среди всех прочих произведений искусства, и теперь мир просто смотрит на них без возможности оценить что-то, чего здесь нет... так что выжить — само по себе величие.

— А те, кто выжил, не желая этого? — Он взглянул на меня, когда мы как раз перешли к экспонатам африканского искусства.

— Они великие вдвойне. Можешь представить себе машину, которая не хочет, чтобы в нее заливали топливо? И когда остается последняя капля, бак автоматически сам себя наполняет. Все в мире захотели бы такую машину.

— Все, кроме матушки-природы, — нахмурился он, и я не смогла сдержать смех.

— Ну, правда, как тебе так удается на все смотреть отрицательно?

— Это дар. — Пожал он плечами.

— Некоторые дары хороши! — пробормотала я, останавливаясь и подбирая платье, чтобы снять туфли, но забыла, что они пристегнуты к щиколотке, поэтому пришлось отпустить руку Малакая. Но я не успела наклониться, как он присел на колено.

— Что ты делаешь? — Я быстро отпустила платье. И пошутила: — Прости, я не готова к замужеству...

— У тебя болят ноги. Я помогу. Подними.

— Не нужно тут командовать. Как и говорить о моих ногах.

Ох! Мне было так неловко, когда он нежно коснулся моей ноги, расстегнул пряжку, что позволило мне вытащить ногу и босиком встать на пол, в то время как он проделал то же со второй.

— Спасибо, — прошептала я.

Я была рада, что он ничего не ответил, а просто встал и понес мои туфли в руках. Я взяла их себе. Хотелось сказать... спросить его, что происходит, но страх остановил меня, потому что я знала — это сон, а просыпаться не хотелось. Поэтому когда он предложил свою руку, я снова в нее вцепилась. Мы направились к экспонатам и остановились у первого — у пары вытянутых черных масок из слоновой кости, и я подумала о вопросе, который хочу задать.

— Обинна Великий и его возлюбленная Адаезе? — Я ничего не знала о них, кроме того факта, что они были африканской знатью и повели за собой армию, которая разбила англичан.

Малакай остановился и поднял взгляд на пестрый африканский щит, собранный из нескольких таким образом, что казалось, будто над нашими головами висел один громадный щит.

— Румм... бахк... рума... бакокка... румм...

Он отвел взгляд от щита, не переставая тихо нашептывать — скорее даже напевать. Лицо сосредоточено, но без эмоций. Просто открывая и закрывая глаза, он расслабился, но не улыбался и не отводил взгляд.

— На протяжении всей истории большинство людей, которых считали великими, получили этот титул благодаря способности к завоеванию. Был ли это Александр Великий или султан Сулейман Великолепный, история помнит их как правителей, расширявших свои империи захватом частей существующих стран, но им всегда было мало.

— Что тогда сделало Обинну великим, если он не был правителем и ничего не завоевал? — спросила я, и он, наконец, посмотрел на меня, но с болью в глазах. — Если тебе тяжело говорить об этом, ты не...

— Обинна Великий был не правителем, а сыном козьего фермера и как...

Его голос улетел в сторону тех артефактов, на которые он оглянулся. Я отпустила его руку, и он в смущении недолго смотрел на меня, пока я не села на скамью.

— Даже в своих снах я слишком ленива, чтобы стоять, — улыбнулась я и подоткнула ноги под себя, усаживаясь на скамье в не очень женственной позе.

— Думаешь, это сон?

— Тш-ш... — я приложила палец к своим губам. — Не хочу думать. Теперь я не бываю веселой, если много думаю. Если начну думать, то буду размышлять, почему ты здесь. Раньше ты никогда не приходил, хотя у тебя всегда было приглашение. Так почему сейчас? Я закончу тем, что провалюсь в кроличью нору вопросов и прослушаю историю любви африканской принцессы и козьего фермера.

Он надолго остановил на мне взгляд, пока ослаблял узел галстука.

— Ты же знаешь, что у этих историй нет счастливого конца?

— Влаго- и водостойкая подводка и тушь. — Указала я с гордостью на лицо. — И технически ты все еще тут, поэтому в случае чего — это просто затянувшийся счастливый конец.

Я ожидала один из подколов, но ничего. Вместо этого он едва улыбнулся.

— Не говори, что я тебя не предупреждал.

— Начинайте, мистер Лорд! — Я похлопала по запястью. — У меня встреча в семь утра, так что я не могу позволить себе потратить ночь на сон о тебе.

МАЛАКАЙ

Я не был уверен, правда ли она думала, что это сон. Я надеялся, она вспомнит, пока мы пробирались сквозь историю — руины нашей истории, и все же пока у нее ни одной догадки. Это было печально из-за нас обоих. Из-за нее — потому что Эстер не вспоминала... из-за меня, потому что хотел, чтобы она вспомнила, хотя и знал, что могло... что бы случилось...

— Шел 1684 год, и во всем Игболенде не было того, кто не знал бы об исчезновениях — чудовище днем и ночью похищало мужчин, женщин, даже детей. Пропадали сестры, погибали братья, земля пропиталась слезами, пока страх переползал из поселения в поселение. Мудрецы, правители и мужи собрались со всей страны. И в таком отчаянии могло найтись лишь одно решение, то, которое и привело Обинну к величию...

8-е Onwa Asato (август) 1684 — поселение Окву, Онгболенд, Нигерия 14

— Чизоба, вперед! — скомандовал я упрямой, старой, белой козе с черными пятнами вокруг глаз, словно она была воином. Но все же коза не двинулась ни на сантиметр, а так и стояла, беззаботно пожевывая траву и не обращая внимания, что ее задние копыта тонули в грязи. — Ну, продолжай тогда. — В отчаянии вскинул я руки. — Ешь. Не торопись. Я подожду.

Обойдя ее, я отряхнул руки и ноги, сел около травы, которую она жевала, и покачал головой. Ела она так, словно мы лишали ее корма.

— Эй, Чизоба, ты что, единственная коза в Обокву? Почему сейчас? Почему? Стоит мне отвернуться, ты уже куда-то бежишь. Смотри! — Я поднял и показал ей свои ноги. — Из-за тебя я бегаю больше, чем от отцовского хлыста. Тебе не стыдно?

Она еще больше увязла в грязи и стала блеять, но только от того, что стало неудобно есть.

— А-а-а! Видишь? Так тебе и надо! — Кивнул я ей, вставая с травы и залезая в грязь возле ее задних ног. В этот раз, когда я подтолкнул их, она напряглась и высвободилась, но вместо того чтобы меня подождать, эта своевольная коза снова убежала.

— Чизоба! — Я побежал за ней. Хотя бы в этот раз она направилась уже к селению. Она протаптывала дорожку в высокой траве — так я всегда мог узнать, куда она делась. Я затих. Хотел застать ее и бросить через плечо. Я уже устал от ее выходок, но когда приблизился, на расстоянии увидел поднимающийся дым.

Звук молнии...

Я вспомнил слова отца: если слышишь звук молнии из жезла в руке белых, беги. Беги и предупреди остальных.

Снова этот звук, и все же я не убежал прочь, а направился прямо к нему. Оставив Чизобу в траве, я перепрыгнул через камни, отделяющие наши земли, и побежал к дому. Я прижал руки к бурым стенам и, оглядываясь, увидел, как бились мой отец и брат, как жезлы с молниями продолжали выбрасывать дым и огонь в воздух.

Дотронувшись до кинжала на поясе, я вытащил его и приготовился драться. Но прежде чем я вышел, спокойные, старческие, голубые как небо глаза отца остановили меня. И он, и каждый мужчина, и женщина были вооружены и готовы сражаться с этими чудовищами, о которых давно ходили слухи. Он сказал только одно. Единственное слово, которое должно быть сказано, если это случится.

Беги.

И я побежал. Я побежал, чтобы сделать то, о чем меня просили — предупредить остальных. Я бежал и бежал, даже когда молнии преследовали меня. Я не понимал, что люди выкрикивали, когда бросались в меня своим огнем. Краем глаза я увидел, что Чизоба бежит неподалеку от меня, но от огня ей не удалось скрыться, и она упала. Ее жалобный стон — последнее, что я слышал, так как белая шкура вся уже была покрыта красными пятнами.

Я вскрикнул, пытаясь прикрыть глаза, когда передо мной внезапно оказались ветки деревьев. Я упал вниз лицом на камни. Рот наполнился кровью, и спустя мгновение я ощутил, как боль растекается по лицу. Поднимаясь, я приложил к глазу руку.

Обинна, беги. Беги, мой сын, беги! Я слышал голос отца. Выплевывая кровь изо рта, я встал и побежал. Ноги уносили меня дальше и дальше, и вскоре я добрался до другого поселения. Но не остановился. Вместо этого я оторвал кусок от своего одеяния и помахал им в воздухе, чтобы они знали... чудовище здесь. Женщины хватали детей, а мужчины и остальные хватали свои копья. Я хотел бы поговорить с ними, но я не мог.

Я бежал.

Бежал ради отца. Даже если ноги будут гореть, если сердце остановится, я буду бежать. Пока я пробегал мимо каждого поселения и махал им тем самым клочком, чтобы они увидели, село солнце и луна взошла над равнинами. Я сделал все, что мог. И только мое тело готово было упасть, меня подхватили чьи-то руки.

— Брат.

Я поднял клочок одежды в последний раз и потерял сознание.

11-е Onwa Asato (август) 1684 — деревня Бикжга, Игболенд, Нигерия

— Ты проснулся?

Ее голос был... таким знакомым. Как тот голос, что я слышал дюжину раз во сне. Открыв глаза, я увидел ее на коленях рядом с собой. Сверху вниз на меня смотрели карие глаза, а когда она улыбнулась, сердце мое забилось чаще. Помимо воли в голове кружились воспоминания. Поднимаясь, я рукой тронул свое лицо и понял, что на нем заживляющая мазь, но уже было слишком поздно... Я вспомнил.

— Скажи старейшинам, — приказала она другим женщинам, которых я не заметил за ее спиной.

— Ты принес благо. Отдыхай, — сказала она, пытаясь снова уложить меня. И в тот момент, как ее руки коснулись моей кожи, она отпрыгнула, убирая их, и нахмурилась. По растерянности на ее лице я понял... это она.

— Как тебя здесь называют? — спросил я.

Она перевела взгляд от своих рук на меня.

— Принцесса Адаезе из Бикжги.

И тогда я заметил оранжевые бусины на ее руках и шее и платок, закрученный и повязанный так, чтобы удерживать собранные в высокой прическе темные волосы... в этой жизни она была принцессой.

— Как принцесса, я должна поблагодарить...

— Он очнулся. — Прибыл старейшина. Его длинная борода была и серая, и седая, на поясе висела такая же красная повязка, как у принцессы, шея и руки были также обвешаны оранжевыми бусами.

— Да, отец. — Она поднялась и отошла от меня, позволяя ему приблизиться. Я попытался встать, но не мог пошевелиться. Одна из женщин шагнула мне навстречу, чтобы помочь.

Положив обе руки мне на плечи, старейшина сказал:

— Обинна из Окву, кто бежал от рассвета до заката и от заката до рассвета. Мы должны отблагодарить. Мы должны прославить это величие. Отдыхай, мой друг, твой отец улыбается тебе.

— Мой отец? Мои братья? — спросил я его. — Отец говорил, что нет более великих воинов, чем воины Бикжга, вот почему...

Он похлопал меня по плечу.

— Мы не успели добраться до поселения вовремя.

Мои плечи поникли, и я оживил в памяти их лица, лицо моего отца.

— Их взяли в плен?

Он покачал головой.

— Члены твоей семьи навечно останутся сыновьями этих земель. Они сопротивлялись и сражались.

Их больше не было, и все же меня наполнило облегчение. Я не знал, что сказать об этом чувстве. Я не был уверен, говорил ли я все еще вслух. Но я понял, что, когда не захотел больше лежать и попытался встать, ноги затряслись и задрожали, оттого что я осознал их возросшую боль.

— Ма! — вскрикнула Адаезе, выбегая из хижины. Старейшина встал, когда вошла еще более старшая женщина. Ее темная кожа была настолько морщинистой, что из-за складок век глаза казались закрытыми. Голова покрыта коричневым платком, а бусы на шее были намного больше, чем у принцессы, которая помогла ей подойти ко мне.

Я хотел проявить почтение... но боль.

Принцесса пыталась привлечь ее внимание, но старшая женщина слегка приподняла руку, на миг показав желтую пыль у себя в ладони, а затем подула ею мне в лицо.

Поперхнувшись, я вдохнул и снова погрузился в сон.

12-е Onwa Asato (август) 1684 — деревня Бикжга, Игболенд, Нигерия

— Обинна, я вижу, что ты проснулся, — задорно сказала принцесса Адаезе.

Открывая глаза, я думал, что она единственная, кто растирает мне ноги. Но вместо нее надо мной повисла Ма.

Ма наклонила ко мне голову, когда глаза у меня удивленно раскрылись, и затем я привстал на локтях.

— Гм... — Я взглянул на стену и увидел, что она усердно растирает травы в чаше. На губах задержалась легкая улыбка, и я не мог сдержаться и улыбнулся в ответ. В этот момент я снова ощутил давление на ноги. Я перевел взгляд на Ма, а она неподвижно смотрела на меня.

— Она хочет узнать, больно ли тебе, — сказала принцесса Адаезе, пока Ма неотрывно смотрела на меня.

Я отрицательно покачал головой, и она надавила сильнее. Я снова покачал головой. Метнув взгляд на мои ноги, она вонзила свой самый длинный ноготь мне в ногу, и я вздрогнул.

На это она улыбнулась и кивнула себе, прежде чем взглянуть на принцессу Адаезе, которая озвучивала ее.

— Она говорит, что ты поправился. — Отложив свою работу, она подошла помочь Ма встать, и старейшина приложила руки к моему лицу и стала снова и снова кивать. — Она гордится тобой, ты сильный.

Я кивнул ей в ответ.

— Благодарю.

Принцесса Адаезе помогла ей встать, затем вернулась к стене и села на коровью шкуру. Собрала то, что она растирала, и добавила в питье. Мне теперь удалось сесть, и я дотронулся до лица. Мази не было, но появился до-боли-знакомый шрам на глазу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила принцесса Адаезе, садясь передо мной на колени и передавая деревянную чашку.

Я взял и выпил, о чем тут же пожалел.

— Мы знаем, это ужасно, — смеялась она надо мной, когда я закашлялся от мерзкой жидкости. Она подтолкнула ко мне чашку, заставляя допить. — Но это полезно для тела — будет долго жить. Ма пьет только его.

Не сдержавшись, я наклонился и прошептал:

— И как долго она живет?

Адаезе притворилась, что шепчет, но сделала это громко и смеясь:

— Так долго, чтобы услышать все, что ей нужно, дабы стать услышанной и больше не слушать.

Это означало, что я мог и не шептать, и из-за этого она и рассмеялась. Мне нравился ее смех. Ее лицо, ее...

Я все еще молчал, потому она нахмурилась и внимательно посмотрела на меня своими большими карими глазами.

— Откуда я тебя знаю... если я тебя не знаю? — спросила она.

Я не смог ответить, потому что снаружи хижины прозвучал боевой клич, который отвлек ее внимание.

— Я должна идти. Останься. Отдыхай. — Она быстро встала, забрала с собой травы, которые приготовила, и исчезла за подвешенной шкурой, служившей дверью. Адаезе двигалась так стремительно, что казалось, ей удалось уйти за то же время, за какое я успел моргнуть.

— Чтобы править в Бикжге, ты должен служить Бикжге, — Ма сказала это так тихо, что я удивился, как услышал ее сквозь рев других голосов. Она говорила это не мне, а как будто себе, кивая головой и не отрываясь от напитка. Она не смотрела на меня.

Допив отвратительную жидкость, я поднялся с пола и, хромая, направился к выходу. Ма не удерживала меня. Когда я отодвинул ширму, служившую дверью, меня ослепило солнце, рукой я прикрыл глаза, но уши слышали все.

— Румм... бак... румаа... бакокка... румм... — напевали воины, возвращаясь в деревню, многие на обратной стороне щитов несли своих братьев, которые не могли идти сами. Посреди всего действия отважно стояла принцесса Адаезе, а за ее спиной женщины выстроились стеной. В руках у них были чаши, и по приказу Адаезе женщины расходились в разные стороны, разделив травы.

Я смотрел, как все в деревне поспешили посмотреть на них — выходили из своих домов, из зарослей, приходили издалека.

— Румм... бак... румаа... бакокка... румм... — громко воспевали они.

Самый крупный из них — мужчина, покрытый ранами, кровью, песком — обратился к небу и закричал:

— ПОБЕДА!

Он поднял свой щит, и все возбужденно возвысили свои голоса:

— Нам не нужно уходить!

Он подбросил копье в руке и направил его в землю.

— Я, принц Банджоко из Ифе, никуда не уйду! Уйдут они! УЙДУТ ОНИ!

Земля сотрясалась от множества голосов. Подбрасывая свой щит, как он подбросил копье, он резко бросил его на землю. Его грудь вздымалась от ярости, надежды и, вероятно, с определенной целью. Принцесса Адаезе, единственная, кто оставался спокойным, передала ему кубок, но прежде принцесса перешла к следующему человеку, он взял ее руку и поднял вместе со своей.

Все в почтении склонили головы, и снова до меня донеслись слова Ма... Чтобы править в Бикжге, ты должен служить Бикжге.

— Адаезе... — я инстинктивно прошептал ее имя, и посреди шума ее глаза встретились с моими, как будто она отчетливо услышала меня... нет... она отчетливо слышала меня. Чем дольше она смотрела, тем сильнее я становился. Узы, пульс, боль, которые опутали мое сердце и связали с ее сердцем.

— Я знаю тебя.

***

Быстро моргая, я отвел глаза от щитов надо мной. Я снова взглянул на Эстер, и хоть и готовая заплакать, она серьезно смотрела на меня, дотронувшись рукой до головы. Вставая, она снова ступила босыми ногами на пол.

— Она была замужем за кем-то другим?

Я покачал головой.

— Если она выходит замуж, она становится королевой. В Бикжге мужчина и женщина, которых народ считал наиболее достойными, были принц и принцесса, и когда они женятся, становятся королем и королевой. Но Адаезе вскоре вспомнила меня, и с того дня... все стало рушиться.

— А вот и сопли.

Я не хотел удаляться глубоко в прошлое... не тогда, когда знал, что вскоре она убьет себя кинжалом.

— Ты сплошная заноза. Понимаешь это? — Она хлюпала носом.

Я поднял бровь, глядя на нее. Меня это скорее позабавило, нежели задело.

— Как это так?

— Я должна злиться на тебя, — сказала она, вставая прямо передо мной. — Ты солгал мне. Мне не удалось попрощаться с дедушкой. Ты не приехал на его похороны. Ты ни разу не позвонил, узнать в порядке ли я. Я единственная, кто пострадал, но почему я продолжаю волноваться о тебе? Почему я все время о тебе думаю?

— Потому, — прикоснулся я ладонью к ее щеке, — что так работает любовь, Эстер. Ты думаешь обо мне, а лишь затем о себе, как и я — сначала думаю о тебе, а лишь потом о себе.

Она засмеялась, а это худший ответ на признание. Смех затих, и ее улыбка поникла, когда она пристально посмотрела на меня.

— Теперь я знаю, что сплю! Ты не любишь меня. Ты любил одну и ту же женщину девятьсот девяносто девять раз...

— А теперь тысячный, — прошептал я, приложив обе ладони к ее лицу.

Она в изумлении не отводила взгляд.

— Ли-Мей...

— Не ее. Тебя. Тебя, Эстер Ноэль. Я сбежал в горы, а ты все равно меня нашла. Мне никогда не удавалось от тебя скрыться, — проговорил я в попытке не дать волю собственным слезам счастья и боли. — Я не могу. Не хочу. Тысячу раз ты была величайшей любовью моей жизни, и теперь я вспомнил, почему... потому что без тебя нет солнца. Меня поглотила тьма. Я не могу смеяться или дышать без тебя. Я живу благодаря тебе.

— Малакай... ты снова совершаешь ошибку...

— Хочешь доказательств?

Она молча осмотрела меня и затем кивнула.

Я откинул назад ее голову, взглянул на пухлые, слегка разведенные губы и наклонился в поцелуе. В тот момент, когда мои губы коснулись ее, я вспомнил, почему я каждый раз снова искал ее. Целовать ее... целовать ее — это то, что снова делает меня цельным. Согревает душу.

Она — солнце моей жизни.

Без нее моя душа мерзнет и умирает.

ЭСТЕР

Когда он поцеловал меня, земля словно ушла из-под ног. Я проваливалась, и он проваливался вместе со мной. Казалось, я почувствовала, как нас осветило солнце. Я осязала и снег, и дождь, и дуновение ветра. Я ощутила песок под ногами, затем траву, и не могла удержаться от того, чтобы крепче прижаться к нему.

Не могла сдержаться, чтобы не отвечать на его поцелуй, и с жаждой, не похожей ни на что другое в моей жизни, я сдалась этому поцелую и медленно разомкнула губы. Вокруг нас сменялись миры, и каждый раз это отдавало в сердце болью. Хотелось смеяться, плакать, петь, танцевать. Меня охватили эмоции, из-за чего стало больно дышать, думать, все ощущалось больнее. Боль... столько боли.

2-е Onwa Ite Na Ni (сентябрь) 1684 — леса Обофия, Игболенд, Нигерия

— Банджоко! НЕТ! НЕТ!

Когда я бежала его остановить, расстояние между мной и Обинной казалось мне шириной океана. Обинна обернулся на мой голос, и копье Банджоко пронзило его грудь.

— А-А-А-А! — прокричала я, и расстояние снова сжалось, но уже было поздно. Когда я добралась до него, он упал. — Оби! Оби!... А-а-а-а...

Он не мог говорить и лишь дотронулся до моего лица.

— Нет... нет... — Я держала его, качаясь взад и вперед.

— Ты не спасешь его. Возьми меня за руку. Они наступают!

— ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ! — кричала я, отбиваясь от его руки. И когда он двинулся схватить меня, я вытащила нож и прижала к горлу. — Ты не спасешь меня! Уходи! УХОДИ!

Банджоко все стоял, но когда увидел дым, поднимающийся из деревни, медленно попятился.

— Адаезе...

Несмотря на него, я прижалась к Обинне и снова стала раскачиваться взад и вперед.

4-е июля 1781 — Гуанахуато, Новая Испания

— Ана!

Карлос прыгнул со своего балкона на мой и подхватил меня, оттаскивая от отца, который в диком изумлении смотрел на меня, когда стал отходить назад и выронил нож.

— Папа... — Я хотела рассказать ему... спросить, почему... но не смогла, и мои ноги ослабли, когда Карлос опустил меня на пол, крича моему отцу:

— Помощь! Приведи помощь!

Он прижал руки к моей груди, пытаясь остановить кровь. Больно... всюду боль. Я тронула его окровавленную руку.

— Я...увижу тебя... снова.

— АНА, НЕТ! Прошу. Прошу, не надо... АНА!

Я чувствовала, как на лицо мне падают его слезы.

***

— А-а-а... — закричала я, отрываясь от него. Я вся дрожала и пыталась дышать, пыталась стоять, но ничего из этого не способна была сделать. Все во мне отдавало болью. Он крепко прижался ко мне.

— Все хорошо, все хорошо. Я рядом, — шептал он. — Я всегда был рядом, Эстер. И всегда буду.

Голова опустела, и боль прекратилась.

ГЛАВА 17. БЛИЦ

ЭСТЕР

Оглядываясь, я села в своей кровати, словно восстав из могилы. К счастью, я увидела огромные окна своей комнаты, в которую проникали яркие огни города. Я сидела в центре своей постели, все еще одетая в золотое с бусинами платье с... с бала. Я пробежалась пальцами по вышивке, и в памяти стали оживать все события этого вечера, и чем больше я вспоминала, тем выше поднимались пальцы, пока не коснулись губ.

— Черт!

Я быстро оглянулась на дверь, медленно сползла с кровати и на носочках пересекла комнату. Попыталась тихо открыть дверь, но забыла, как скверно и громко она скрипела — как мера предосторожности для деда, чтобы я не могла просто так проскользнуть. Я зажмурила глаза, словно это помогло бы мне исчезнуть.

— Тебе не нужно красться, это твой дом, — сказал он, и я тут же узнала его голос.

Я открыла глаза, дабы убедиться, что уши не сыграли со мной злую шутку, и да, вот он стоит на моей кухне в том, что осталось от его костюма: черные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, расстегнутая на воротнике, и развязанный галстук-бабочка. В руках он держал мою желтую кружку.

— Прости, не хотел тебя разбудить. Искал кофе, — усмехнулся он сам себе.

Я смотрела на него долю мгновения, а затем шагнула обратно в комнату и закрыла дверь. Держась за ручку двери, я глубоко вдохнула.

Раз.

Два.

Три.

Когда я открыла дверь, он все еще стоял там и смотрел на меня, подняв брови.

— Рад видеть, что ты по-прежнему немного того.

— Как... ты... у меня вопросы, — проговорила я, вылезая из комнаты.

— Можно я сначала выпью кофе? — Он показал мне кружку.

— В этом доме нет кофе... погоди, нет! Во-первых, как ты попал в мою квартиру?

— У меня есть ключ. И что значит, у тебя нет кофе? — Он посмотрел на меня, как на чокнутую, хотя о нем самом ничего не было слышно несколько месяцев! А теперь он стоял в моей квартире... стоп.

— Откуда у тебя ключ? — спросила я, подходя к нему.

Малакай пожал плечами, двигаясь обратно на кухню.

— Альфред дал мне на всякий случай. Я решил, что если его внучка снова у меня на руках в отключке, это подходящий повод воспользоваться ключом.

Отключка.

Я снова вспомнила...

— Да, мы целовались. И да, ты отключилась, — сказал он, осматривая шкафчики в поисках кофе. — И я привез тебя домой, не избежав множества взглядов и некоторых вопросов от охраны музея, твоего ассистента, твоего водителя... всех их ты проспала. Об этой части в кино почему-то не рассказывают.

Болела голова.

Сидя на стуле перед кухонной стойкой, я обхватила руками голову.

— Так и знал! — обрадовался он, когда заглянул в дедушкину очень старую коробку из-под хлопьев с изюмом и победоносно вытащил оттуда пачку кофе. — Альфред всегда стыдил меня за пристрастие к кофе. Не может такого быть, чтобы у него самого ничего не было.

Несмотря на усталость и замешательство, я рассмеялась.

— Старик скрывал его от меня. Я говорила, чтобы привыкал пить без кофеина! А он всегда отвечал...

— В кофе нет смысла, если в нем нет кофеина, — закончил Малакай. Поворачиваясь ко мне, он указал на прибор, висевший над кухонной стойкой. — Можно я поеду домой к своим чашкам? — спросил он, передразнивая. — Ты об этих котелках говорила? Тех, которые висят как украшение?

— Эй! — Я показала на него пальцем. — Все было не так!

— А как?

— У тебя не было чашек, а ближайший ресторан в нескольких милях и без доставки! А тут я могу сделать теплый суп за несколько минут.

— Так и зачем вообще чашки...

— Потому что я в любое время могу что-то приготовить.

Он снял одну и показал мне сияющее дно из нержавеющей стали.

— Любое время — это когда? Потому что эти, кажется, никогда не были на плите.

Я пригляделась к нему, но он только самодовольно усмехнулся в своем стиле и отошел к раковине наполнить чашку водой. Я недолго смотрела на него. Он так легко передвигался по моей кухне, словно был тут тысячу раз. Был таким расслабленным... и счастливым. Он больше не шагал так, словно нес на своих плечах бремя целого мира. Казалось, что он обычный парень, который просто хотел сварить кофе дома у своей девушки.

Но он не был обычным парнем.

А я не была его девушкой.

— Ты поцеловал меня! — произнесла я, и Малакай замер на мгновение, но так и остался стоять ко мне спиной. — Ты сказал, что совершил ошибку и поцеловал меня.

— Поцеловал, — ответил он тише и намного серьезнее, когда переливал кофе в кипящую воду.

— Малакай, — я глубоко вдохнула, — это безумие! Ты не можешь вот так просто появляться! Ты не можешь так просто... говорить все, что ты сказал, и притворяться, что все нормально! Я не... Я не та, кто ты думаешь, и...

— Когда я рассказывал тебе историю Обинны и Адаезе, ты поняла, что я говорил на другом языке? — прервал он меня вопросом. Отвернувшись к плите, он перелил медно-золотую жидкость в кружку и снова повернулся ко мне.

— На каком языке?

— Игбо^15, — ответил Малакай. Он не подошел ко мне ближе, а просто облокотился на стойку. — Ты не знаешь этот язык, а даже если знаешь, он не такой, как современный игбо, который ты учила по книгам или в колледже. Он похож, но не настолько, чтобы полностью проследить за рассказом от начала до конца.

Я не знала, что ответить, потому что не знала даже современного игбо... и как я тогда его поняла?

— Все языки связаны, и, может, у меня получилось...

— Я встретил Ли-Мей, — признался он, все так же глядя на меня. Я словно приклеилась к месту его голубыми глазами и не могла отвести взгляд. — Я ожидал... Я ждал, что нахлынут чувства и эмоции. Но стоял перед ней и ничего не чувствовал. Но как только я дотронулся до изношенного экземпляра «Антигоны» Софокла, в сердце будто вспыхнул пожар. И это случилось не просто потому, что это тоже наша история, а потому, что владелец книги — ты — потратила уйму времени, читая и перечитывая ее, ты просто впечатала часть себя в книгу. Я тронул ее в первый раз, как встретился с Ли-Мей, и по ошибке думал, что книга принадлежала ей. Так же, как я ошибочно решил, что ее кольца стали причиной, затронувшие мои воспоминания, хотя на самом деле это сделал тот первый раз, когда мы формально познакомились с тобой в этой жизни. Я просто дурак и сделал выводы от страха...

— Что ты и сейчас делаешь! — я не знала, почему кричала, но меня охватил жар, а сердцу было так больно, что стало больно везде. Я подвинулась ближе. — Ты можешь так же ошибаться и со мной, и это нормально, потому что...

— Ты любишь меня? — спросил он и поднес кружку к губам.

— Я никогда этого не говорила, — ответила я, качая головой.

— Я вот тебя люблю, а я никогда не любил никого, кроме тебя...

— Не говори так! — Я приложила руки к вискам, стараясь дышать. — Ты не можешь просто...

Я хотела продолжить, но боль обострилась... и все отдалось в голове. Я схватилась за край стойки.

— Эстер! — Он удержал меня, а я пыталась набрать воздуха, который никак не проходил в легкие.

— А-ах... — Перед глазами расплывались пятна, и чем больше я старалась дышать, тем больнее становилось. Малакай крепко прижал меня к себе, я чувствовала, как его руки обнимают меня. Должно было стать хуже, но вместо этого... вместо этого мне стало легче.

— Ш-ш-ш... все хорошо. Я знаю, это больно, — шептал он мне на ухо, поглаживая по голове.

Я держалась за него по ощущениям вечность, прежде чем нашла в себе силы снова дышать.

— Что происходит? — шепнула я больше себе, чем ему, немного отстраняясь от его рук.

— Чем сильнее мы сопротивляемся воспоминаниям, тем больнее становится, — ответил Малакай, нежно поглаживая меня по голове, когда я смотрела на него. — Сначала немного больно, но все будет в норме.

— Это не норма. — Покачала я головой и отпустила его... но совсем не хотела, чтобы он отпускал меня. Он поднес чашку с кофе к моим губам.

— Это уймет головную боль. Кофе снижает давление в мозге, и мигрень отступает. — Передал мне чашку Малакай.

На мгновение я уставилась на него, потом взяла ее и выпила.

— Ох, — сморщилась я. На вкус как горелая кора дерева. — Как ты это пьешь?

— Ртом, — ответил умник.

— Ну ты и...

— Пей дальше. — Он сделал небольшой глоток.

Я пила, пока не стало совсем невыносимо. Вся передергиваясь, я вернула кружку.

— Я в порядке. Боли нет.

Малакай хмыкнул, взял у меня кружку и допил остаток. Он отошел к раковине, а я потянулась к голове. Боль однозначно прошла.

— Это не могу и вправду быть я...

— Почему? — спросил он, повернувшись ко мне. — Почему это не можешь быть ты, Эстер?

У меня не было другого ответа, кроме как...

— Я это просто я. Я всегда была просто мной. А теперь ты говоришь мне, что я уже была собой девятьсот девяносто девять раз?

— И да, и нет. — Он поразмыслил и попытался объяснить: — Каждый раз мы разные. Некоторые особенности возникают и пропадают, как вот однажды ты любила лаванду, а сейчас любишь розы. Смысл предметов можно трактовать по-разному. Но ты все равно ты. Характерные черты, которые определяют тебя, остаются теми же: ты решительная, непоколебимая, заботливая, любящая и с ужасным вкусом на парней.

Я улыбнулась, хотя это было не смешно.

— Получается... мы те же, но разные?

Он усмехнулся, и мне стало понятно, что он заметил мой промах.

— Да, мы такие.

— Если это все правда, то ты козел!

— Повтори? — Он скрестил руки в ожидании.

Чем больше я об этом думала, тем больше злилась.

— Если это правда! Это означает, что ты убегал от меня! Это означает, что даже если ты гипотетически знал, кто я для тебя, получается, ты убегал еще дальше, чтобы не видеть меня, наплевав на то, что я при этом чувствую. И теперь без всякой причины ты возвращаешься и целуешь меня! И какой тогда смысл в избегании меня?! Ты приходишь, когда хочешь, уходишь, когда хочешь...

— Я влюбился в тебя! — ответил он. — Да. Это эгоистично с моей стороны вот так возвращаться. Но я пытался, Эстер! Я пытался избежать тебя, потому что знал, что если влюблюсь в тебя в этой жизни, уже не смогу убежать! Я пытался, но ты нашла меня. Я влюбился в тебя и потому... потому из-за моей глупости все еще больше запуталось. Я был сбит с толку тем, что если Ли-Мей мое прошлое, почему я мог думать только о тебе! Потом она появилась передо мной, и я понял, должно быть, это ты, а в момент, как убедился в этом, не мог остановиться на пути к тебе. На пути в тот же круг, по которому я всегда бегал. Но что я могу сделать?! Меня убивает, если я не с тобой, но с тобой я действительно умру! Так скажи, Эстер, что ты хочешь, чтобы я сделал? Я сам не понимаю. Я знаю, что хочу обнимать тебя, хочу целовать, хочу заниматься с тобой любовью, сколько бы нам ни осталось.

Он сыграл нечестно. Он не должен был вот так просто все это говорить. И худшее — это то, что он сказал — все это честно и безнадежно... и как мне надо ответить? Что я могу сказать, зная все это? Ничего. Я ничего не могла ответить.

— Я знаю, многое надо обдумать, — сказал он, двигаясь ко мне. — Я остановился в президентском номере в отеле «Уолдорф». Когда будешь готова сказать, что мне сделать... ты знаешь, где меня искать. Только, пожалуйста, будь осторожна, хорошо? Не надо скакать посреди Таймс Сквер в час пик или что-нибудь такое.

— В противоположность твоему убеждению я вообще-то не растяпа, — автоматом ответила я.

Уголок губ приподнялся, и Малакай потянулся дотронуться до меня, но остановился. Сжав руку в кулак, он кивнул, и опустил его вниз.

— Спокойной ночи, Эстер, — нежно сказал он. Достав из кармана свой ключ, положил его на стойку, без слов взял свой бархатный пиджак с дивана и ушел из моей квартиры.

— Ночи, — прошептала я в ответ, когда дверь защелкнулась, и в ушах отдалось ее эхо. И вот так вся квартира снова погрузилась в мрачное молчание и холод. Подойдя к кофейнику, который он мыл, я высушила его и хотела повесить обратно, но вместо этого насыпала туда кофе и снова поставила на плиту, прежде чем вернуться в комнату.

Я вспомнила, что все еще была в своем платье, потому расстегнула его и позволила ему просто упасть на пол вокруг моих ног. Меня не заботило, что шторы были открыты, без каких-либо мыслей я забралась в постель.

— Это правда... это все по-настоящему? — спросила я себя, сворачиваясь клубком. Глаза уже закрывались, когда я услышала тихое начало «К Элизе»16. Я не потрудилась ответить, а вместо этого слушала ее как колыбельную, уплывая в сон.

14 октября 1940 — Около станции метро Бэлхэм, Лондон, Англия

— Помогите!

— Кто-нибудь!

Вокруг меня все кричали, они кричали и обращались к Богу. Но в темноте ночи казалось, что для нас его глаза закрыты. Когда я поднялась с булыжной мостовой, все мое тело было покрыто ранами.

— Томас! — выкрикнула я со всей силы. Я потеряла туфлю и шляпу, и пока хромала, заметила, что мои волосы все слиплись от покрывшей их крови, пепла и пота. От земли поднимался дым, словно из адова котла, здания вокруг меня разрушились, и их полностью поглотило пламя. Сверху, словно большой кит, по небу скользил дирижабль, выбрасывая огонь из своего живота.

— Помогите... — Позади меня мужчина вытащил из-под булыжника окровавленную руку, два его пальца были неестественно согнуты. — Пожалуйста, помогите...

Я потянулась к нему, но до того, как наши руки соприкоснулись, он затих.

— Сэр? — Я тронула его руку и увидела, что в ней уже нет жизни. — Ох... — вздохнула я, отходя прочь.

— Нелли!

Я ощутила, как его руки притягивают меня к себе еще до того, как увидела его лицо. Взглянув на него, я заметила, что он тоже потерял шляпу, а на светло-каштановых волосах была кровь, стекавшая по шраму на его светлом лице. Зеленые глаза заволокло страхом.

— Нелли! — Он схватил меня за руку и, несмотря на рану в его больной ноге, потащил за собой, заставляя меня бежать. — Нужно найти укрытие!

Я не могла перестать смотреть на небо и чудовище, ползущее в темноте.

— Здесь нет солдат, — прошептала я, как будто они — если бы им было дело — могли меня услышать. Вероятно, могли, потому что бомбы перестали падать.

— Я рядом, — шептал Томас. Он обнимал меня, пока мы бежали к укрытию.

— И я рядом, — это все, что я могла ответить. Я даже не знала, куда идти.

Здания охватило огнем, и они обрушились позади нас под своим весом, из-за чего я почти споткнулась, но Томас поймал меня.

Не говоря ни слова, я сняла и бросила оставшуюся туфлю и побежала дальше. Город вокруг нас взрывался. Отовсюду на нас летели осколки камней, стекла, окружил дым. Поблизости никого не было и вдруг всего в футе от нас я увидела мальчика, который стоял полностью покрытый пеплом, во все глаза уставившись на небо.

— Пойдем! — прокричала я ему и протянула руку. Но он не двинулся! — ПОЙДЕМ! — прокричала я снова, и на этот раз он побежал ко мне и схватил за руку.

— Нелли... — голос у Томаса охрип, он смотрел на мальчика, который теперь вцепился в меня. Мальчик задерживал бы нас, но я не могла его бросить. Голос Томаса затих, когда он снова взглянул на меня. Он молча нагнулся, поднял мальчика, а затем взял меня за руку и снова побежал. Его больная нога не рассчитана на такую нагрузку, потому мы замедлились. Но все равно другого варианта не было.

Томас держал меня за руку, пока мы бежали к станции, и вскоре в отдалении мы заметили других людей, которые махали нам. Я могла с уверенностью сказать, что они кричали нам, хоть и не слышала их из-за нависшего над нами монстра. Несмотря на боль в каждой клеточке тела, я бежала к нашему спасению, вскрикнув в тот момент, когда мы оказались в укрытии тоннелей.

Внутри всюду были люди — матери укачивали плачущих детей, мужчины рыдали над своими утратами. Одна медсестра пыталась осматривать раненых, но тут едва хватало места, чтобы передвигаться, не задев или не споткнувшись об кого-то.

Как только Томас поставил мальчика на землю, его покрытые пеплом волосы словно встали дыбом от звука голоса.

— Робби?

Из глубины тоннеля на него неотрывно смотрела женщина, и мужчина рядом с ней тоже оторвал взгляд от детей, за которыми присматривал.

— Мам! — Мальчик побежал к женщине и прыгнул в ее объятия, а отец обнял их обоих. Она улыбнулась нам и прошептала слова благодарности, но это я должна была сказать ей спасибо. Она возродила надежду.

— На этот раз у нас получится, Томас, — прошептала я, но он не ответил. — Томас?

Я осмотрелась и увидела, что он прислонился к стене, обхватив свою ногу. Я приложила руки к его лицу, желая, чтобы он открыл глаза. Томас потянулся поцеловать меня, и я почувствовала кровь у него во рту.

— Я в порядке, — шептал он, но весь его вид говорил об обратном. Он резко вдохнул и заставил себя говорить: — Когда все кончится, беги домой.

— Ты и есть мой дом.

— Упрямица до самого конца, — улыбнулся он. Я не улыбалась.

— Это конец?

Он не ответил.

— ТОМАС! У него отказала нога, я потянулась поймать, когда Томас стал падать, и ощутила, что вся его грудь пропиталась намного больше, чем просто от пота. Я помогла ему сесть на землю, и, освободив свою руку, осмотрела ее. Я уставилась на ладонь и затем на огромное кровавое пятно на груди Томаса, и стук сердца все сильнее и сильнее отдавал мне в голову.

— Нелли. — Он потянулся ко мне.

— Я видела медсестру...

— Я сыграю ту песню для тебя в следующий раз. Клянусь, Нелли, — произнес он с улыбкой, которую мне не хотелось видеть. И как у того мужчины среди булыжников, рука Томаса начала сползать вниз, но я схватила ее и присела рядом на коленях. Я отчаянно сжимала его руку, так крепко, что ногти вонзились ему в кожу, и он резко открыл глаза.

— Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что так просто можешь бросить меня, Томас Галлахер, — сказала я, целуя его руки.

— Нелли Камеллиа Вилкинсон, — медленно проговорил он мое имя. — Я когда-нибудь бросал тебя? Ведь даже ангелы небесные и демоны морской глуши не смеют отлучать тебя из глубины моей души.

— Поэт до самого конца, — шептала я сквозь слезы.

— Это конец? — спросил он.

И словно кара в наказание от ангелов небесных и демонов морской глуши, крышу сотрясло с такой силой, что многие поднялись на ноги, другие стали кричать, и хлынувшая со всех сторон вода превратила наше укрытие в могилу.

МАЛАКАЙ

Я знал, что она найдет меня. Поэтому оставил ее имя на стойке регистрации.

Только не думал, что это будет так скоро.

Можно было даже не смотреть, кто там, перед тем, как открыть дверь. Это могла быть только она. Только она знала, что я здесь. Но меня изумило то, как она выглядела, когда я открыл ей. Глаза Эстер были красные и полные слез. Волосы растрепаны, словно она только что сползла с кровати. Обеими руками Эстер обвивала себя, цепляясь за пальто, словно это единственная вещь, которая помогает ей сдерживаться.

— Эстер...

— Я верю тебе. Могу войти? — спросила она, хотя могла и не спрашивать. Продвинувшись боком, она зашла, выглядела при этом такой разбитой, какой я никогда бы не пожелал ее видеть. Закрыв за собой дверь, она остановилась в центре комнаты и уставилась на фортепиано в углу. Я не знал, что сказать ей, и хотела ли она вообще что-то от меня услышать. Я лишь понимал, что она страдала, а именно этого мне меньше всего хотелось. Когда я сделал шаг позади нее, Эстер обернулась и указала на фортепиано.

— Ты поклялся... — Она сдерживалась, чтобы не зарыдать. Закусив нижнюю губу, успокоила дыхание и продолжила: — Ты поклялся сыграть для меня... что это была за мелодия? «К Элизе» Бетховена?

В то мгновение, как эти слова сорвались с ее губ, я понял, где бродили ее мысли. Что она только что вспомнила... и тоже ощутил ту боль. Подойдя ближе, я поцеловал ее в лоб, и она руками обхватила меня за пояс.

— Да, — нежно ответил я. — Хочешь послушать ее сейчас?

Она кивнула, прислонившись ко мне, но я не отпустил ее и не торопил. Я бы ничего не стал ускорять. Чувствовать ее вот так. Держать ее вот так. Хотелось, чтобы это длилось как можно дольше. Вся боль... вся боль стоила того, когда я обнимал ее.

— Хорошо, — просопела она, отпуская меня и отходя. Смахнув слезы, Эстер снова посмотрела на меня. — Сыграешь для меня? Пожалуйста?

— Я поклялся, что сыграю, ведь так? — ответил я, беря ее за руку и ведя по коврам винного цвета к фортепиано. Я сел на скамейку и протянул ей руку, приглашая сесть со мной. Казалось, она смотрела на мою руку часами, но прошли едва лишь секунды, прежде чем взялась за нее. Эстер медленно села рядом и подняла клап^17. Я годами не прикасался к фортепиано... А не играл на нем еще дольше.

Руки зависли над клавишами, а Эстер расслабленно прислонилась ко мне. Закрыв глаза, я не мог отделаться от мысли, как странно устроен мир. Как много может получить развитие и как много может остаться неизменным. Когда пальцы коснулись клавиш, было ощущение, словно я за инструментом всю свою жизнь. Я вспомнил каждую ноту и каждую клавишу «К Элизе» Бетховена. Но больше всего мне вспомнилось, как я чувствовал Эстер. Прошло больше ста лет с тех пор, как я играл это для нее — как мы вместе сидели за фортепиано, и все же ощущение не изменилось. Мы снова играем ее вместе, продолжая с того места, где остановились. С середины истории любви, которой ни один из нас не мог управлять. То, как она прислонилась ко мне, как положила голову на плечо, прямо сейчас, в этот самый момент заставило сердце мчаться, а комнату — словно вращаться вокруг меня.

В этой жизни она Эстер. Часть меня размышляла: а что если бы мы не были... если бы у нас не было воспоминаний наших прошлых жизней, если бы не знали, что навечно связанные воедино души, вне зависимости от времени, места, ситуации... любили бы мы друг друга так же? Влюбились бы мы друг в друга? И я нашел ответ. Я принадлежал только ей. Я был окончательно и бесповоротно привязан к ней. Она была моей Эстер.

Открыв глаза на последней ноте, задержал палец прижатым к клавише, так что по комнате разлетелось эхо. Когда я убрал руки с клавиш, Эстер подняла голову и взглянула на меня. Этот ее взгляд... не хватает слов его описать, это словно смотреть в глаза самой Вселенной.

— Это не тот момент, когда ты целуешь меня? — прошептала она.

— Да. Но я не уверен, что должен. — Я нашел в себе силы сказать это, будучи так близко к ее губам.

— Почему? — спросила она.

Она правда не знала?

Чтобы не прикасаться к ней, я положил руки на крышку фортепиано.

— Потому что у меня не хватит сил остановиться, целуя тебя, Эстер. Теперь, когда ты здесь, когда я вижу и чувствую тебя, у меня не хватит сил...

Не дав мне договорить, я ощутил на своих губах ее губы и, прижимаясь, она обвила руки вокруг моей шеи. Мы оба застонали, как только наши языки соприкоснулись. Руками я обхватил ее за талию, когда Эстер застыла надо мной.

— Тебе не нужны силы, чтобы останавливаться, — шепнула она, отстранясь от меня. Отняв от моего лица свои руки, она стала расстегивать свое пальто. Под ним не было ничего, кроме... оверсайз рубашки с глубоким V-образным декольте.

— Ты так и пришла? — сказал я тихо, глядя на ее выступающую грудь.

Она прижалась лбом к моему лбу.

— Я видела, как ты умираешь. Я чувствовала, как ты умираешь... мы умираем. Мне было так страшно, Малакай. Я не думала. Мне просто нужно было найти тебя. Нужно было увидеть... ощутить, что ты еще здесь. Так дай мне почувствовать тебя.

Это все, что ей нужно было сказать. Я сдался и снова прижался к ней губами. Поднимаясь со скамьи, я обхватил ее за бедра и, уронив ее пальто, пошел по комнате, не заботясь, что наткнулся на угол стола и лампу, пока шел в спальню. Никогда еще несколько футов не казались такими бесконечными. Положив Эстер на кровать, я снял рубашку так же быстро, как она сняла лифчик, и еще раньше, чем отбросила его, я стал целовать ее тело. Я прижал Эстер к простыни и губами стал опускаться от ее шеи к ложбинке между грудями.

Она схватила меня за волосы и прогнулась.

— Мал... Малакай... — вырвался ее стон.

Мое имя на ее губах, мои губы на ее теле. Я был благодарен за один только этот момент, что бы ни готовило будущее.

ГЛАВА 18. ЧТО ДЕЛАЮТ ЛЮБОВНИКИ

ЭСТЕР

Головой я лежала у него на животе, в то время как сам он опирался на изголовье кровати. Воздух вокруг нас был наполнен аурой секса, и лежа нагими, мы вдыхали ее. Все тело болело, но в самом лучшем смысле... я не знала, что оно так может. Сколько раз мы занимались любовью? Занимались любовью. Про себя я всегда смеялась над этой фразой. Заниматься любовью. Этот термин выглядит таким устаревшим, что, кажется, ему место только на страницах любовных романов. И все же то, как он целовал, обнимал меня, прикасался ко мне — сначала нежно, потом сильнее, а в третий раз как в настоящем порно, но всякий раз с равной страстью. Каждый толчок — это исповедь, с которой приходило облегчение всему телу. Словно он в точности знал, что нужно моему телу, а когда ему это нужно...

Потому ли это, что Малакай был моим любовником столько раз прежде?

Постой, а мы, в самом деле, любовники?

Придерживая простынь, я повернулась взглянуть на него, но его глаза были закрыты. Только я пошевелилась, чтобы перевернуться, как он обнял меня. Малакай открыл глаза, и нельзя было не заметить, какие длинные у него ресницы.

— Что такое? — тихо спросил он.

Нежный взгляд его глаз, мягкость голоса, и в довершение всего то, что только тонкая простынь не давала ему снова увидеть меня голой, — все это заставило меня оробеть.

— Ничего.

— Хорошо. — Кивнул он и снова закрыл глаза, но не убрал руку, которая была у меня под грудью.

— Хорошо? Ты быстро сдался, — пошутила я.

Он кивнул и, не открывая глаз, сказал:

— Когда будешь готова спросить, я уверен, ты спросишь. До этого момента я просто подожду и постараюсь не соблазняться тобой.

Я закрыла ладонями лицо, хотелось смеяться, но не потому, что он так забавно сказал, а потому что у меня голова шла кругом, словно я подросток или что-нибудь такое. Прикусив щеку изнутри, я не обратила внимания на вторую часть его фразы.

— Я не знаю, куда нам дальше, — сказала я ему, но он не ответил, потому я продолжила: — Я чувствую всю эту любовь-морковь, и это странно, я никогда такого не чувствовала раньше. Но я знаю, что это неправда. Вообще-то, все это у нас уже было, и это сводит с ума. Все это... просто... я не только узнала, что ты... ты и я... и мы, как... я говорю «как», но оно здесь не нужно, потому что я не могу связать двух слов, но теперь я буду сначала думать, а потом говорить.

Я снова закрыла руками лицо.

Малакай усмехнулся, а потом просто рассмеялся. Он задрожал всем телом, из-за чего и я тоже вся задрожала.

— Заткнись. — Нахмурилась я.

— Прости. — Снова засмеялся он, глядя на меня. — Ты забавная.

— Я скатилась от соблазнительной до забавной?

Он сел и отодвинул локоны с моего лица.

— Ты не скатилась. Ты соблазняешь и когда ты забавная.

Я взяла его за запястье, когда он провел мне по лицу большим пальцем.

— Хватит всей это романтической болтовни.

— Я говорил честно; я не думал, что это романтично, — сказал он уже помягче. — Хочешь, чтобы я перестал быть честным?

— Ты все сделаешь, о чем я попрошу?

Он улыбнулся уголком рта.

— Знаешь, ты задаешь мне этот вопрос в каждой жизни.

Правда?

— Я не виновата, что забываю ответ.

И почему так? Почему я всегда забывала? Почему он всегда помнил? Почему вообще все это происходит? Я вспомнила только одну жизнь, и даже не полностью — только трагический конец, и боль была невыносимой.

— Почти все, — ответил он, отвлекая меня от моих мыслей, и судя по его взгляду, сделал это нарочно. — Я сделаю почти все, о чем ты попросишь.

— Что не стал бы делать? — Он не отрывал от меня взгляд, и я смотрела на него в ожидании. Он попытался убрать руку от моего лица, но я задержала ее. — Чего бы ты не стал делать, Малакай?

— Убивать тебя.

Я села ровно, больше не заботясь о том, что с меня упала простынь. Я спросила такое, о чем часть меня не хотела знать.

— Я — прошлая я — просила тебя сделать это?

— Да.

— И ты не сделал?

— Сделал. — Он сдвинул брови. — В ноябре 1599 года. Я был принцем в Империи Великих Моголов, и нас бросили умирать в яму для отвергнутых. Я думал... я думал, смогу облегчить твои страдания... они отравили тебя... — Он виновато и с такой грустью свесил голову, что его переживания разбивали мне сердце. Сколь прошло жизней в тех пор, как он носит на себе этот груз?

— Почему это происходит?

— Я не знаю.

— Когда это прекратится?

— Я не знаю.

— Мы умрем?

— Все умирают, — напомнил он мне. — Так что да, мы умрем. Я только не знаю, когда и как.

— Но это обычно случается вскоре после того, как мы встречаемся, так? — Я начинала ощущать нарастающую панику.

Он взял мои руки и поцеловал их.

— Да, но мы встретились несколько месяцев назад, Эстер. В этот раз ты вспоминала дольше всего, поэтому может...

— Может, мы не умрем, пока я не вспомню все, — закончила я за него, быстро сообразив. — А что, если я не вспомню?

— Ты уже начала, разве не так? — спросил он, и я застыла, вспоминая свой сон. Он продолжил: — После первого воспоминания остальные начнут приходить чаще и чаще, пока не заполнят твою память.

— Я... — у меня надломился голос, но нужно было сказать, — я справлюсь с ними.

— Как? — Он помрачнел. — Что натолкнуло тебя на воспоминание? Музыка? Мы слушали так много песен вместе — ты станешь их все избегать? Откажешься от книг? Запахов? Еды? Ты не можешь.

— Зачем ты отговариваешь меня?

— Потому что я не хочу, чтобы ты отказывалась от жизни. Я пытался, Эстер. Я пытался не вспоминать. Это мучительно и тоскливо. Помнишь тот день в Монтане, когда ты заботилась обо мне? То же будет и с тобой, и, в конце концов, память все равно возьмет свое.

Я бы никогда не забыла ту овладевшую им боль. Как он клялся никогда больше не любить ее — меня.

— И что нам делать? — Я уже чувствовала свое поражение.

Он притянул меня и крепко обнял.

— Будем жить так долго, как можем. Сделаем все лучшее, что можем. Сейчас в центре всего — Малакай и Эстер.

— Эстер и Малакай, — повторила я, улыбаясь, что сделал и он... Мне нравилось, как наши имена звучали вместе. И это заставило меня вспомнить обо всех остальных именах, которые так хорошо были созвучны. — Тебе страшно?

Он поцеловал мою голову.

— Станет, как только тебя не будет в моих руках и перед моими глазами.

— Тогда не выпускай меня из рук или из вида. — Я подвинулась, чтобы поцеловать его в шею. Я слегка укусила его, отчего он от изумления открыл рот, но в таком положении оставался недолго. Наоборот, он перевернул меня на спину и прижал мои руки по бокам.

— Эстер...

— Малакай.

Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

МАЛАКАЙ

Сделать ее счастливой.

Сейчас это единственное, о чем я мог думать. Это единственное, что меня заботило. Отныне и до конца своей жизни — какой бы длинной или короткой она ни была — я хотел подарить Эстер максимально возможное количество захватывающих и прекрасных воспоминаний. Начиная с того момента, когда мы в последний раз были вместе.

— Неплохо. — Я облизнул шоколадную глазурь со своего пальца.

— Что за...

Я поднял глаза и увидел, что она зашла на кухню, широко раскрыв глаза и оглядывая весь бардак на столах, который я устроил, так как все было в муке, разрыхлителе и яичной скорлупе. На ней была только моя рубашка, которую она даже не застегнула, и ее кружевные трусики, и мне стоило большого труда не отвлекаться на них. Схватив зажигалку, я встал перед Эстер, извиняясь за сделанный торт.

— С днем рождения, Эсти? — проговорила она.

— Места не хватило. — Пожал я плечами. — Эта мысль подразумевалась, понятно?

— Малакай, — засмеялась она, качая головой. — Ты же знаешь, что сегодня не мой день рождения?

— Ты хотела сделанный мной праздничный торт, и вот я исполняю желание, — я ухмыльнулся и зажег зажигалку, удерживая пламя над тортом. — Прошлогодний день рождения прошел не так, как следовало, и уверен, что этот год был тяжелым, поэтому давай отметим его заново.

Со слезами на глазах, она подула на пламя, и взяла в руки торт, уставившись на него, словно он был из золота.

— Мои желания... ты помнишь.

Я достал ручку и теперь уже промасленную бумажку, на которой она писала почти год назад. Чернила уже выцвели, да и саму бумагу складывали и разворачивали так много раз, что складка стала совсем тонкой, что можно было с легкостью оторвать.

— Ты написала только тринадцать перед... перед тем, как уехать. Можешь дописать еще десять, ну или одиннадцать, раз тебе теперь двадцать четыре, — сказал я и обменял торт в ее руке на бумагу и ручку.

— Что? — Взглянула она на бумагу.

— Увидеть семь чудес света, — повторил я. — Мы их все уже видели, но это хорошее желание, потому что нам осталось посмотреть только на Египетские пирамиды.

Выражение ее лица было бесподобным. Я знал, что когда она составляла этот список, то просто шутила. Она записала все это, не веря, что я когда-то вообще за него возьмусь. Но если бы я мог, я бы все сделал, все, что в моих силах.

— Когда была наша первая жизнь?

Это самый разумный вопрос, который она могла задать, и я хотел рассказать ей всю историю, но дело в том, что это было так давно, столько жизней прошло с тех пор. Из всех моих воспоминаний это было самым слабым, самым туманным.

— Малакай?

Мне нравилось, как она произносит мое имя. Как шепчет его, как стонет с ним, как выкрикивает его. Все это для меня как музыка.

— Тебе нужен нож, — наконец заговорил я. Поставив торт на стойку, я стал искать, где заприметил кухонные принадлежности. И как только я отвернулся от нее, она положила мне на спину руки. Я не мог сдержать побежавшие мурашки.

— Ты знаешь, это забавно, — проговорила она, водя пальцами у меня по спине, — однажды я сказала дедушке, что не знаю, как мне быть без твоих слов. Читая твои истории, я всегда находила силы стать лучше, любить сильнее и быть добрее. И он сказал мне стать носителем собственного счастья и оптимизма. Не книга. Не мужчина. Но я сама. И теперь я знаю, что это была я... прошлая я, дающая современной себе советы. Я словно нашла лазейку. Дедушка, я одержима не книгами Малакая Лорда, а самой собой и мужчиной, который любил меня девятьсот девяносто девять раз. — Она поцеловала меня в спину и крепко обняла, положив руки мне на грудь. — Я ничего другого не желаю, кроме как быть с тобой.

Протолкнув комок в горле, я положил свои руки поверх ее и запрокинул голову, глядя в потолок.

— Ты не могла сказать все это до того, как я сделал торт?

— Я тут душу оголяю... — Она попыталась убрать руки, но я удержал ее.

— Ты говорила, у тебя встреча рано утром?

Я бросил взгляд на часы... было почти пять утра.

— Вот гадость, да, мне нужно...

— Отмени. — Я отпустил ее и повернулся лицом. — Пока ты спала, я позвонил и заказал полный холодильник еды. Ты права, в этом городе все можно доставить. Потому давай останемся тут хотя бы сегодня.

— Я думала, ты не хотел, чтобы мы прекращали жить, — спросила она, пока я тянул за край ее трусиков.

— Не хотел, — ответил я, схватив ее за попку и прижав всем телом к себе, а губами приблизился к ушам. — Сегодня я хочу жить, пока буду в тебе. Первый раз в наших жизнях давай без перерыва будем баловать собой друг друга от рассвета до заката.

— Кажется, я не смогу ходить? — усмехнулась она, поигрывая с краем моих боксеров.

Я не мог сдержать усмешки.

— Когда не сможешь ходить, я тебя понесу.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Тогда не сдерживай себя.

С удовольствием.

***

— Нарисуй меня, как одну из твоих француженок, Джек.18

Подняв взгляд от скетчбука, я увидел, что Эстер стоит передо мной в нежно-розовом шелковом халате, который она слегка спустила с плеч, специально выставив вперед свою гладкую темную ногу. Она словно воплощение красоты, но эта строчка... Я не смог сдержать смех.

— Правда? — спросил я между приступами смеха.

Кивнув, она широко улыбнулась и подошла к дивану.

— Ты не представляешь, как давно я хотела это сказать. И сделать так.

В тот момент, как она скинула халат, мой смех перешел практически в кашель, и я понял, что не могу оторвать взгляд от изгиба ее груди и талии. Я уже изучил ее всю, и все равно ей удалось без всяких усилий лишить меня воздуха.

— Как мне лечь? — спросила она, располагаясь на диване, пока я пытался снова нормально дышать. В конце концов, ее уверенность немного уменьшилась, и она медленно скрестила руки на груди.

Отложив в сторону альбом и карандаши, я поднялся с расстеленного напротив дивана ковра и подошел к Эстер, которая откинулась назад.

— Ты делаешь это намного сильнее, чем мне представлялось в голове, — прошептала она, когда я повернул ее подбородок.

— Хорошо, — я усмехнулся и кивнул, показывая направление. — Повернись немного. Да, вот так.

Взяв несколько подушек с дивана, я стал кружить над Эстер, укладывая ее руки и располагая бедра. Она сжала губы, пытаясь не смотреть на меня, и я, не сдержавшись — потому что отчаянно желал ее внимания, — постучал пальцем по груди.

— Где твой бриллиант? — поддразнил я.

Она посмотрела на меня, а глаза ее — сияние драгоценных камней. Потянувшись к моему обнаженному телу, она приложила руку прямо напротив сердца.

— Самое ценное для сохранности я положила сюда.

Я проследил за ее рукой.

— Мудро ли это?

— Несомненно, — шепнула она, и голос Эстер заставил снова взглянуть на нее. — Ты хранишь его снова и снова, даже когда я забываю, даже когда... даже когда рядом с тобой нет никого, кто разделил бы твою боль... когда ты один. Прости, что не могла сделать того же.

И вот опять она... делает меня уязвимым... заставляет чувствовать, словно мы в одно и то же время встречаемся и прощаемся.

— Не шевелись. — Я отнял ее руку от себя, поцеловал и только потом положил ей на талию. Отойдя от дивана, я снова сел на свое место.

Снова посмотрев не нее, я заметил на себе ее серьезный, обжигающий взгляд, и пока часть меня наслаждалась тем фактом, что она знала, тоже чувствовала, насколько глубокие и бездонные у нас сердца, другая часть меня не могла совладать с силой этой реальности, чтобы отвлечь и Эстер, и себя, чтобы мы были просто Малакай и Эстер, а не многовековые любовники. Но она заговорила раньше, чем я успел запечатлеть этот момент.

— Мы никогда не были на Титанике.

Она не спрашивала, потому что это был не вопрос. Она вспоминала, хотела она того или нет.

— Нет, — мягко ответил я, продолжая рисовать ее от ног до головы, потому что каждая деталь ее тела вросла мне в память... Я просто глазел на нее, не в силах с собой совладать.

— То есть я все еще могу винить Джеймса Кэмерона за свои рыдания всякий раз, когда я слышу My Heart Will Go On.

— И Селин Дион.

Она тихо засмеялась.

— Точно. Я несколько удивлена, что ты знаешь фильм или песню.

— Почему? — спросил я, проводя линию от ее ног к бедрам.

— Ты сказал, что огородил себя от мира, так?

— Нет, — поправил я. — Я пытался. Это постоянная борьба с самим собой. Порой я не мог выносить тишину одиночества, потому выходил в мир, надеясь встретить тебя и справиться с этим. Я слышал твой голос и искал твое лицо в музыке, произведениях искусства, фильмах, пока меня опять не охватывал страх, и я снова не ограждал себя. Порой я был сосредоточен, но все же мир, в котором мы сейчас живем, не позволит избежать определенных вещей. Музыка звучит, пока ты ждешь лифт или просто идешь по улице. Подавляющую часть времени меня разрывало, я хотел больше, я боялся больше.

— Пока я... я ничего не помнила. — Она сдержалась, чтобы не зарыдать. — Почему я никогда не вспоминаю?

— Может, тебе и не нужно, — ответил я честно, рисуя ее плечи. — Может, это из-за меня. Мне не стоит вспоминать все. Но я вспоминаю, и это все портит.

— Или может это из-за меня, потому что мне нужно вспоминать побыстрее?

— И таких может, может, может до бесконечности, — улыбнулся я, глядя на ее ключицу, прежде чем вернуться к рисованию. — Мы можем строить догадки и размышлять, но это не отменит того факта, что я помню, а ты забываешь. Так оно есть и так оно бу...

Я замер, крепче сжав карандаш.

— Так оно будет в следующий раз? — закончила она за меня, а я продолжил рисовать. — Вот что ты хотел сказать. Ты не веришь, что в этот раз все может быть по-другому?

— Ты все равно нашла меня, когда я пытался скрыться, и я влюбился в тебя, несмотря на свои попытки не любить тебя. И твои воспоминания возвращаются. Чтобы все стало по-другому, должно что-то измениться, а у нас ничего не изменилось.

— Малакай.

Я не ответил.

— Малакай, посмотри на меня.

Вздохнув, я взглянул на нее, и она улыбнулась сквозь слезы, которым не дала упасть.

— Я никогда не перестану в нас верить. Не смотри на вероятности и тоже верь. Обещай мне, обещай, что будешь верить — у нас на этот раз все получится.

Я не мог дать такого обещания, потому что не было во мне этой веры. Просто хотелось наслаждаться этими моментами. Нашими последними моментами.

— Обещай мне, — повторила она, и когда я снова не ответил, она поднялась и села передо мной на колени. Ее холодная рука коснулась моего лица. — Обещай мне, Малакай.

— Я обещаю.

— Еще раз. — Она прижалась лбом к моему лбу.

— Я обещаю, — сказал я, отложив в сторону планшет.

— Ее раз на удачу, и чтобы не было двойного отрицания.

Тихо посмеявшись, я положил руки ей на спину и притянул к себе, пока она не оказалась у меня на коленях. Я кивнул.

— Я обещаю... Я клянусь самой драгоценной вещью, которую ты отдала мне, что я верю.

Руками она обвила меня за шею и, почти коснувшись своим носом моего, сказала:

— Я знала, что ты страдаешь. Я даже знала, что ты влюблен в кого-то другого, и все равно я влюбилась в тебя. Я люблю тебя, Малакай Лорд. Страдать или не страдать, в прошлом или нет, зная или не зная, я все равно люблю тебя. Я хочу тебя.

— Ты сумасшедшая, — засмеялся я.

Она надула губы, но прежде чем она успела что-то произнести, я признался ей в том, что хотел сказать еще с тех пор, как взял за руку в музее.

— Эстер Ноэль, я не люблю тебя потому, что всегда любил тебя. Я люблю тебя, потому что влюбился в тебя...

Она поцеловала меня, не дав мне договорить, и я беспомощно поцеловал ее в ответ. Ничего... Больше ничего не оставалось, кроме как любить женщину, которую я любил.

ГЛАВА 19. ЗВУКИ КОЛИБРИ

МАЛАКАЙ

— Вы выбрали «Мистер и миссис Смит»...

— НЕ ГОДИТСЯ!

Эстер произнесла это так решительно, что я отвернулся от телевизора и через плечо взглянул на нее, когда она зашла в комнату. Она смотрела на экран, словно актеры нанесли ей какое-то личное оскорбление, а когда поймала мой пристальный взгляд, расслабилась.

— Прости, это глупо, но я была большой фанаткой Бранджелины. Я знаю, что они ужасно поступили с Дженнифер, но когда родственные души объединяются, разве можно что-то сделать? А теперь они разводятся, так что розовых очков больше нет^19.

— О-о-ох... ну ладно. — Кивнул я, переключая на следующий фильм.

— Черт! Забыла вино. — Она метнулась обратно на кухню. — Белое или красное?

— Любое подойдет, — ответил я, а потом выкрикнул, — Как насчет «Великого Гэтсби»?

— Тоже не годится! Ненавижу «Великого Гэтсби»! — кричала она с кухни. — Дэйзи — ужасна до крайности, и это среди всех остальных людей в книге — противных, тщеславных, самовлюбленных, которые что-то говорят. Но опять же, если посмотреть на автора, я понимаю, почему все воспринимают это через такой фильтр.

Я покачал головой.

— А что стало с тем самым «включи что-нибудь»?

— Что-нибудь пойдет, но только не эти два, — сказала она, проходя в гостиную с бутылкой красного вина в руках.

Вздохнув, я бесцельно куда-то нажал и прочел первые два названия, появившиеся на экране:

— Как насчет «В твоих глазах» или «Колибри»?

Я ждал причины, по которым эти два тоже не подойдут, но, когда ничего не услышал, обернулся как раз в тот момент, когда бутылка выскользнула из ее рук, и вино расплескалось по ковру. Я поспешил к Эстер, которая уже начала отключаться.

— ЭСТЕР! — Я упал на колени и приложил руку к ее голове, чтобы она не ударилась при падении об стол.

— Мал... лакай...

— Тш-ш, — сказал я, пока она дрожала в моих руках. Челюсть сомкнута, глаза с усилием пытались остаться открытыми, но я знал, так станет еще хуже. — Не сопротивляйся. Все хорошо. Все хорошо. Помни, все хорошо.

Она закрыла глаза, и вот так ее затянуло в какое-то воспоминание, которое она пыталась подавить. Все лицо ее сжалось, а телом она медленно повернулась в моих руках, словно хотела свернуться в клубок.

— Все хорошо, — повторил я, потому что ничего другого поделать не мог. Ничего, кроме того, чтобы поднять ее и бережно отнести обратно в спальню. Я прислонил тыльную сторону ладони к ее лбу, прежде чем накрыть Эстер простыней.

Наблюдая за ней, я боролся с открывшимися мне мыслями, боролся безуспешно, потому что каждый раз, как она менялась в лице, я думал:

— Зачем я вернулся?

— Почему не стал убегать и дальше?

— Зачем я так с ней поступил?

— Тла...

Это единственное, что она сказала перед тем, как тело ее ослабело, и это все, что мне нужно было услышать, чтобы понять, в каком она воспоминании. Я взял ее холодные руки и поцеловал их.

— Я здесь, Яретцы.

ЭСТЕР

2 мая 1518 — Дорога на Теночтитлан, столицу империи Ацтеков

— Weetz-ee-loh-POSHT-lee. Бог среди всех богов, — сказала я, когда мы добрались до вершины поросшего травой холма, откуда виднелся Великий город и окружающие его со всех сторон голубые воды. Вся земля была покрыта зеленым слоем, так что каждый мог сам вести хозяйство. Единственные тропы шли с севера, юга и запада. — Говорили, что он явился старейшинам и верховному жрецу во сне и показал им город на воде, живущий среди разбросанных по скалам колючих грушевых деревьев, — город, который стал Теночтитланом. И в центре города — его дом.

Я указала на единственный клочок земли, где не было травы, деревьев или проявления смертной жизни. Все это было стерто с земли, хотя он не собирался вести хозяйство. Он не ел кукурузу или томаты, не пил воду или сладкий земляной мед. Вместо этого он питался плотью и пил кровь.

— Яретцы, ты когда-нибудь была внутри Великого города? — спросила Цитлали, девочка, прожившая всего солнечных десять лет — половину моего возраста, ее любознательностью можно заполнить все вокруг до небес. Ее черные волосы едва доставали до спины, а мои были такие длинные, что почти казались земли.

— Нет, — ответила я на ее вопрос и взяла ее за темную руку. — Мы мацехуальтинцы, — напомнила я ей. Мы недостаточно достойны, чтобы попасть в Великий город.

— Сегодня мацехуальтинец, но солнце взойдет, когда я, Каухтли, сын Матлала, смогу пробудиться как цуаухипильтинец. — Старший брат Цитлали поднял дубинки в сторону храма, приветствуя солнце.

Каухтли слыл лучшим воином в деревне. На голове выбриты волосы по бокам, и там на его коже цвета темной крови проступали метки его предков.

— Цуаухипильтинец, — прошептала я. Я никогда не встречала такого воина, но знала о них — величайшие из воинов, титул, который мог быть дарован только императором и только тем, кто доказал, что больше всех достоин.

— Нет, если император никогда тебя не увидит, — подшутила над ним сестра, и прежде чем он ответил бы подобным выпадом, она бросила мою руку и побежала к деревьям.

— Цитлали, подожди! — кричала я ей, бросившись вслед. Ветер подхватил ее черные волосы, и они развевались на бегу, пока она, смеясь, удалялась в лесу в направлении деревни. — Цитлали!

Пока я шла за ней, под ногами у меня хрустели прутья, я переживала, что она как обычно потеряется. Но она не сильно далеко убежала и упала на колени перед шедшими в сторону Великого города воинами с перьями на головах и пиками в руках.

Поспешив к Цитлали, я обняла ее и тоже готова была склонить голову, когда услышала звук цепей. Не один и не два, но руки десяти воинов были в цепях. Я проследила за связкой, пока не наткнулась взглядом на самого высокого человека, которого когда-либо видела. Такого высокого, что он заслонил собой солнце, проходя мимо меня.

— Пригнись. — Каухтли поспешил к нам и встал на колени, подталкивая мою голову, чтобы я опустила взгляд к земле. — Они схватили Тлахуиколе.

— Кого? — прошептала я.

— Великого воина Тлаксцальтеки, — сказал он, словно я поняла, о чем речь. — Император всех их превратит...

— СВОБОДА! — прокричал воин, которого я не видела, пока весь лес не потонул в криках.

— Беги! — крикнул Каухтли, устремляясь к завязавшейся битве.

Такие же воины, как и тот, самый высокий, внезапно показались из кустов, нападая на воинов Великого города.

— Цитлали, идем, — позвала я. Но она не двинулась, охваченная страхом. И это перестало иметь значение, потому что вскоре я не могла пошевелиться, обнаружив заостренную кость возле своей шеи.

— Не двигайся.

Я чувствовала, как кость вгрызается мне в кожу, как и его взгляд. Чернота вокруг его глаз придавала самим глазам темно-желтый оттенок. Все равно, что смотреть в глаза лесной змее.

— Ш-ш-ш, — прошептала я, закрывая руками лицо Цитлали, чтобы она не видела ничего этого и осталась спокойной. Хотела бы я, чтобы кто-то сделал для меня тоже самое, пока я смотрела, как багровеет зеленая трава.

— А-а-а! — выкрикнул великан, замахнувшись на одного своей цепью, как дубинкой, так, что тот не поднялся.

Великан, Великий воин, Тлахуиколе взглянул на меня, пока на его шее, руках и ногах все еще висели цепи. И эти глаза, и этот шрам, проходящий поверх одного их глаз, были мне знакомы. Воин, не шевелясь, смотрел на меня, а я на него. Он прищурился, хотя еще не был уверен, что подумать обо мне.

И тогда я заговорила первой:

— В этой жизни это последняя жертва.

Глаза его расширились, и я поняла, что он узнал меня. Губы пошевелились, чтобы что-то произнести, но раздался совсем другой голос.

— Еще один! — вскрикнул один из воинов, вместе с другими, загоняя Каухтли на дерево и занося руки для удара.

— НЕТ! — закричала Цитлали и вырвалась из моих рук. Она схватила с земли осколок и бросила воину в лицо.

Тот, что держал оружие у моей шеи, сдвинулся, чтобы бросить его в Цитлали. Я побежала за ней, надеясь ее оттолкнуть, но вместо этого накрыла ее тело своим, ожидая боли, которая так и не наступила.

Внезапно над нами оказалась тень — это был он. Он схватился за копье, попавшее в него, и по руке его потекла кровь.

— Тлахуиколе! — выкрикнул один из них. Но воин молчал. Кивнул остальным, приказывая уходить, но они отказались. — Тлахуиколе, — позвал снова тот же человек, но уже другим голосом, словно предупреждая.

Тлахуиколе ничего не говорил, не шевелился, потому его люди поспешили к цепям, пытаясь сдвинуть его силой, и ярость его обрушилась на них, на неповиновавшихся воинов Великого города.

— Беги домой, — сказала я Цитлали, убирая волосы с ее лица. Она плакала, так что я сжала ее руку как можно сильнее. — Беги!

Она обняла меня и затем убежала в заросли, и ее волосы — последнее, что я видела. Часть меня надеялась, что Цитлали обернется, и я смогу взглянуть на нее еще раз, но этого не случилось, потому мне оставалось только шептать ветру и надеяться, что он донесет ей мои слова.

— Живи долго. Живи достойно. Живи под солнцем, малышка-сестра.

— Бросьте его! — прокричал воин с желтыми, как у змеи, глазами, и все отступили, а воины из Великого города все прибывали.

Тлахуиколе стоял передо мной, а я смотрела, как все удаляются в заросли — к счастью, в сторону запада, а не востока, куда убежала Цитлали.

Когда я уже не видела их, то поднялась с земли и потянулась к нему.

— НЕТ! — голос Тлахуиколе был глубоким, резким, неестественным, словно он все это время сдерживался.

Мне не пришлось спрашивать, почему он заговорил или почему «нет» было его первым словом, потому что уже нашла ответ. Тронув шею в том месте, где, я думала, меня укусил жук, я обнаружила маленький дротик. Я смотрела на Тлахуиколе, пока вытаскивала дротик, который потом поднесла его к глазам, чтобы рассмотреть. Затем подняла взгляд и увидела ужас в глазах Тлахуиколе.

— Я в порядке... — успела я услышать его, как мир закружился. Зелень деревьев размылась, и свое собственное тело я уже не ощущала, как свое, когда все вернулось.

МАЛАКАЙ

— А-А-А!

С мучительным криком она выпрыгнула из кровати. Глаза широко раскрыты, тело тряслось, когда я обхватил ее.

— Эстер. — Я убрал локоны с ее лица, но она не переставала отрывисто заглатывать воздух. — Эстер, любимая, дыши. Просто продолжай дышать.

— Больно... БОЛЬНО! — кричала она, и из глаз потекли слезы.

— Нет. Ты здесь. — Я поцеловал ее покрытое испариной лицо. — Я здесь.

— Ты... Ты…

И она снова поникла в моих руках, а я не был уверен, выдохнуть мне или нет. Она страдала, а я не мог уберечь ее от этого. Я ничего не мог сделать, кроме как просто быть здесь. Так что я обнял ее и, удерживая, глубоко вздохнул.

— Я здесь. Ты здесь.

ЭСТЕР

4 мая 1518 — Теночтитлан, столица империи Ацтеков.

Кап.

Кап.

Кап.

Что это?

Я попыталась увернуться от воды, падающей мне на глаза, но даже когда отвернулась, она все равно капала.

— Тебе нужно проснуться.

И на звук его голоса я проснулась, мне пришлось протереть глаза, потому что им было больно, но не от света. Здесь едва ли был какой-то свет, мы были почти в полной темноте, и единственный источник света исходил от...

— Где мы? — спросила я, поднимаясь и усаживаясь на оленьей шкуре.

— Возле вашего Храма, — сказал он, отряхивая воду с рук и убирая в сторону чашу, чтобы повернуться ко мне и скрестить ноги, как скрестила свои и я.

— Храма? Только... — все еще в растерянности сказала я. Я ощущала слабость и усталость, медленно взглянув на него. Он протянул мне руку, и я дала ему свою.

— В этой жизни они зовут меня Тлахуиколе. — Он перевернул мою ладонь вверх и осмотрел ее. Мне не нравились мои руки, они были грязные, ногти поломаны, а кончики пальцев огрубели. Хотелось со стыдом убрать руки, но он не пустил. — Как они зовут тебя?

— Яретцы, — ответила я, когда он положил свою ладонь поверх моей. — Они зовут меня Яретцы. Почему ты разговариваешь, как... эм-м..

Другой рукой я потянулась к сердцу, казалось, словно его вырезали у меня из груди.

— В этой жизни твоя мать дала тебе хорошее имя, — сказал он тихо. — Яретцы, я всегда буду любить тебя.

— Тлахуиколе... что... что происходит? — спросила я, все крепче держа его за запястье.

— Акалан в гневе отравил тебя. Противоядие есть только у его народа, тарасков. Я бился, чтобы найти его, но его все равно не хватает, чтобы спасти тебя. Я только хотел поздороваться и попрощаться, — прошептал он, прижимая мою ладонь к своей груди. Он выбрал смерть, потому что умру и я. Для узника войны смерть означает принести себя в жертву, а для воина это значило сражаться до самой смерти.

Теперь я поняла, почему мы были около храма.

Почему так горело сердце.

Почему это снова было приветствие и прощание.

Я знала ответы на все свои вопросы.

— Тлахуиколе.

Пришел великий жрец, чтобы увести его от меня, и я не смела взглянуть на него.

И так как я знала все ответы на свои вопросы, мне нечего было сказать. Я боялась, что если открою рот, то будет лишь один крик вместо слов.

Потому я взяла его руку и тоже приложила ее к своему сердцу.

— Тлахуиколе, — позвали его опять.

— Мы встретимся снова, — сказал он мне, поднимаясь и убирая мою руку со своей груди.

— И та жизнь станет нашей последней, — проговорила я в темноту, пока они уводили его.

Я закашляла, и на моих губах показалась кровь. Вытирая со рта кровь, я снова легла на спину и произнесла:

— Наша следующая жизнь станет последней.

Мне было плевать, сколько раз я уже это говорила. Я повторила это уже бесконечное число раз, потому что это вселяло надежду. Мне нужна была надежда.

Хммммм...

Хммммм...

Хммммм...

Отталкиваясь от земли, я зашагала в сторону солнечного света, прикрывая глаза от ослепительной яркости. И только потом я увидела неясные очертания крыльев, пока само тело металось из стороны в сторону. Оно двигалось так быстро, что я могла слышать только звук, и это был звук, который способен произвести только колибри, и я стала смеяться, пока хватило сил. Я смеялась, пока не померкли свет и боль, и все, что осталось — это звук.

ГЛАВА 20. ДЕВУШКА

ЭСТЕР

Сидя в отельном белом банном халате, я смотрела на свое отражение в сверкающем сиянии обеденного стола. Волосы еще не высохли после душа. Хотелось поговорить, но не хватало слов. Я так и сидела в тишине, даже когда Малакай поставил передо мной чашку с кофе. Подняв глаза, я посмотрела, как он, все еще голый по пояс, сел справа от меня. Он не смотрел на меня, вместо этого пил кофе и наблюдал за городом из окна. Я чувствовала, как тепло от кружки проникает мне в руки. Насладившись этим моментом, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Чем больше я пила, тем лучше себя чувствовала, и ко мне вернулись слова.

— Тлахуиколе, — произнесла я, облизывая кофе с губ, и на секунду Малакай замер, прежде чем повернуть ко мне свои голубые глаза. — История помнит его как классного парня, который погиб смертью воина в наказание за свой плен, хотя император готов был отдать ему все, что бы тот ни захотел.

— Единственная, кого он хотел, умирала, но ее нельзя было спасти, — нахмурился он, поднося кофе ко рту.

— Ага. Ни одного упоминания о Цитлали, что, очевидно, доказывает — история написана мужчинами, — усмехнулась я.

— Аргумент мужчины — ты не была...

Он затих, когда я взглянула на него. Он смотрел на меня одно мгновение, затем кивнул себе и сделал еще глоток.

— Я не была кем? Воином? Кем-то важным?

— Кофе хорош, правда? — спросил он, абсолютно игнорируя мой вопрос, и я не могла сдержать смех, покачивая в то же время головой. Он улыбнулся и потянулся к моей руке.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

Я не лгала. Я чувствовала себя лучше, но...

— Но не хорошо. — Он словно вырвал слова прямо из моей головы.

Я кивнула. Мне не было хорошо, потому что я вспомнила кое-что не только из той, но и из других жизней.

— Во время бомбежки 1940 года я была Нелли Камелией Вилкинсон, дочерью Волтера и Эдит Вилкинсон, у меня были две младшие сестры Патрисия и Лилиан, младший брат Эдвард, а ты был...

— Томас Галлахер, — ответил он, сжимая мою руку. — Ты помнишь ту жизнь?

Почесав голову, я вздохнула, пытаясь придумать, как объяснить это, когда вспомнила, что он понял.

— Да. Но она привиделась мне не так, как сейчас. Я знаю, ты был учителем. Учитель Эдварда, и ты хромал, потому что сломал ногу в детстве и так и не смог восстановиться.

— И это значило, что я был негоден для военной службы, что и привело меня в дом Волтера Вилкинсона, торговца, любящего политику, философию и поэзию.

— Ты забыл кое-что еще — его страх бедности и любовь к власти. — Каким-то образом я поняла, как в той жизни Волтер Вилкинсон хотел выдать меня, свою дочь, замуж за чьи-нибудь деньги. И как в ночь нападения Томас и я хотели сбежать вместе, но умерли. Как всегда. — Не все воспоминания приходят, как сны. Некоторые приходят, как они есть в виде воспоминаний.

— Я не хочу...

Услышав, как начинает играть «К Элизе», я отпустила его руку, поднялась со стула и ушла в гостиную за телефоном. К счастью, тот, кто убирал комнату, поставил его на зарядку рядом с лампой.

— Слушаю...

— Эстер! Слава богу! Вы в порядке? Я получил ваше сообщение об отмене на вчерашний день и пытался позвонить, чтобы подтвердить, но вы не отвечали.

Я отодвинула телефон от уха, чтобы проверить, и так и было — больше пары дюжин пропущенных вызовов и еще больше не отвеченных писем. Черт.

— Эстер?

— Адит, я здесь. Что случилось? — сказала я, включая громкую связь и начав проверять входящую почту.

— Мне удалось перенести ваши сегодняшние встречи на пятницу, но это значит, что вчерашние встречи нужно было перенести на сегодня, и я не хочу откладывать Иссенберга, вы говорили, это важно...

— Так и есть. На какое время ты назначил? — спросила я, быстро отвечая на сообщение Шеннон, где она просила одобрить один из переводов Малакая, а также и некоторые другие.

— Обед в час дня в отеле Уолдорф. Ли-Мей сказала, что вы там. И я подумал, так будет удобнее.

— Отлично. Дай мне час...

— После у вас еще в три Стилер и Михельсон. Вы справитесь?

Приложив руку к голове, я глубоко вздохнула. Я и забыла о той горе, которая лежала у меня плечах.

— Да, пришли мне полное расписание, Адит, а потом перезвони и еще раз подтверди. И извинись от моего имени за отсрочку. Мне еще будет нужна одежда, я пришлю тебе информацию о номере.

— Постойте! Есть еще кое-что...

— Что?

— Ваша мать. Она звонила, чтобы узнать о ее... деньгах в этом месяце.

Я замерла, набирая сообщение.

— Ей уже давали деньги в этом месяце.

— Я так и сказал ей, но она не хотела говорить со мной об этом — только с вами. Но тоже не могла до вас дозвониться.

Я прикусила щеку изнутри.

— Я позвоню ей. Это все?

— Да. Я отправляю расписание.

— Спасибо...

— Она здесь, — оборвал он меня.

— Кто здесь? Моя мать? Она там? В офисе?

Он мог и не отвечать, потому что я услышала ее крик:

— ЭСТЕР? Эстер, я знаю, ты здесь! Тебе лучше... Я хочу поговорить с ней и поговорить немедленно!

Вздыхая, я прикрыла рот, чтобы не закричать. Она не в себе? Нет, правда, ей на самом деле нужна психологическая помощь?

— Мадам...

— Отведи ее в мой офис и дай трубку, — попросила я, когда Адит снова заговорил.

— Ох, то есть ты отвечаешь на телефон, но только не мне...

— Ты ничего не получишь, если не прекратишь устраивать сцены! — прокричала я в трубку. — Я так и сделаю. Если снова поведешь себя так, мать ты или нет, я вышвырну тебя и запрещу приближаться даже на сантиметр!

— А это не похоже на устраивание сцены? — решила поиздеваться она. — Я так и вижу. Неблагодарная испорченная Эстер Ноэль вышвыривает собственную мать из компании.

— Посмотрите, кто решил признать меня свой дочерью с опозданием почти на двадцать четыре года? Но слушай, это ведь начало, так?

Я знала, что ее это выбесит. Не знаю, почему я это сказала, но почувствовала я себя хорошо.

— Мне нужно, чтобы ты перевела мне денег, — потребовала она, резко меняя тему.

Дыши, Эстер, дыши.

— Я перевела тебе деньги две недели назад, как ты уже успела их потратить...

— Хватит быть такой непробиваемой. У нас сделка. Мой отец доверял тебе, поэтому ты владеешь всем. Но помни, что если бы я тебя не родила, все деньги были бы моими.

Несколько дней назад это бы сильно ранило. Ощущалось бы так, словно она выдрала мое сердце, но сегодня ничего. Потому что сегодня я вспомнила женщину намного добрее, которая была моей матерью до нее.

— Я жива. Деньги мои, и я не вижу причин, по которым я должна дать тебе больше, чем оговорено.

— У меня долги.

Она должно быть шутит.

— За что?

Никакого ответа.

— Если ты на наркотиках или...

— Не учи меня!

— Жди следующего месяца до следующего перевода! — прокричала я в ответ и повесила трубку. Сев на диван, я чувствовала себя измотанной. Она высосала из меня всю энергию меньше чем за минуту. Вот кто она была — пиявка, которая хочет выпить всю мою кровь.

— Не-е-ет, — заныла я, когда зазвонил телефон, и даже не глядя на него, я знала, что это она... снова.

— Твоя мать? — спросил он, прислонившись к стене напротив, а на нем самом только низ от шелковой пижамы. Он внимательно смотрел на меня, а я не могла прочесть выражения на его лице.

— Ага. Но не говори ей. Я просто ее банкомат, я ей нужна только в таком виде.

— Прости. Ты в порядке?

— Все хорошо, и не ты должен извиняться.

Расслабившись, я улыбнулась и добавила:

— Очевидно, жизнь не останавливается, даже если ты воссоединился с давно утерянной половинкой.

Он ничего не сказал. Вместо этого он посмотрел на пол и скрестил руки на своем обнаженном гладком торсе.

— Что?

Я медленно встала.

Когда он взглянул на меня, то выглядел таким отстраненным, словно его здесь уже не было.

— Малакай? — Я направилась к нему.

Он смотрел, как я подхожу, и только когда я дотронулась ладонями до его щек, он снова заговорил.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Что?

— Ты уйдешь... мы исчезнем. — Он с болью сглотнул. — Что-нибудь снова разлучит нас. И в этой жизни мы уже не встретимся.

— Ты же сказал, что я не могу отказываться от жизни.

Он улыбнулся, хотя и не хотел.

— Я соврал.

— Ты трижды пообещал и даже поклялся, что поверишь в то, что у нас получится. Это тоже вранье? — Я заглянула прямо в боль, скрытую за его голубыми глазами.

Он обхватил руками мое лицо и наклонился поцеловать меня в лоб.

— Пока босс правит миром, для меня есть какая-нибудь работа?

Я улыбнулась, так как это лучший вопрос, который можно было задать.

— О чем бы ты ни думала... я спросил с сарказмом.

— Нет, назад слова не забрать. Я позвоню и скажу, чтобы организовали интервью, а-ах! — я захихикала, пытаясь вывернуться из его рук, когда он защекотал меня.

— Я не даю интервью, Эстер, — сказал он, продолжая меня щекотать.

— Теперь даешь... хах... прекрати! Ха-ха-ха! — Вырвавшись из его рук, я убежала за другую сторону дивана и только оттуда обернулась к Малакаю. Мы оба дергались то вправо, то влево, пока он пытался поймать меня. — Ты говорил, что не давал интервью, потому что старался не столкнуться со... мной. Что ж, не вышло, так что теперь ты должен давать их как любой другой автор.

Он притворно двинулся вправо, а я побежала налево, стараясь не попасться ему. Но он не обошел диван, а перепрыгнул через него и схватил меня.

— Обманщик! — выкрикнула я, когда он обнял меня.

Затем поцеловал голову.

— Я не могу обмануть, если правил нет.

— Одно интервью. Я ожидаю, что ты внесешь свой вклад в эти отношения, спасибо большое.

— Простите? — засмеялся он, и я ощутила, как он весь трясется от смеха.

Я гордо кивнула.

— Ага. Твои книги хорошо идут, но все же одна книга в год? Ты можешь лучше, тебе не кажется? Или все плюшки в деле только с меня?

— И в то же время мы в моем номере.

— Купленном на чек от моей компании.

— На которую я работаю.

— О-ох-х! Просто дай интервью! — выкрикнула я. Малакай не прекращал смеяться, и мне это нравилось. Мне нравилось это больше, чем его хмурые брови, его переживания или страх.

— Только одно! Ради плюшек, — прошептал он мне на ухо. — Довольна?

— Даже не ради своей девушки, а ради плюшек?

— Девушки? — поддразнил он тонким голосом. — Мисс Ноэль, когда вы стали моей девушкой?

Закатывая глаза, я вырвалась от него и пошла в спальню, но сначала ответила:

— Когда ты вернулся за мной.

Он что-то пробормотал, я обернулась и увидела легкую усмешку на его лице.

— Что ты сказал?

— Ничего.

— Неправда.

— Что надевают люди, когда идут зарабатывать плюшки? — спросил он, меняя тему разговора, как и делал всегда, и пошел в сторону комнаты, уводя меня за собой.

— Здесь это уже не звучит, — пробормотала я, крепче сжимая его руку. После смерти дедушки мне было так одиноко, как никогда в жизни, никто не интересовался, чем я занимаюсь, не спрашивал, как я, была просто я. Но теперь были мы.

МАЛАКАЙ

— Кто вдохновил вас писать?

— Моя девушка.

— Какой ваш любимый цвет?

— Цвет глаз моей девушки.

Все они в изумлении уставились на меня — репортер, оператор, почти все в издательском доме «Пенокси», включая мою девушку из опроса, Эстер Ноэль, которая стояла в проходе своего офиса, расположенного над сидячими местами той аудитории, где и проходило интервью с журналом «Новэл Шоп». Если тот человек, кажется, он сказал, его зовут Говард, не оговорил заранее количество вопросов, я был уверен, что буду сидеть тут вечно. Первой стадией этой пытки был, вероятно, шквал вопросов из прямого эфира в социальных сетях.

— Кто-то повлиял на вашу жизнь, кроме вашей девушки? — спросила рыжеволосая девушка-интервьер, поднимая взгляд от телефона. Ее имя я забыл.

Я усмехнулся.

— Да. Дедушка моей девушки.

Кое-кто захихикал, некоторые застонали, остальные вокруг нас засмеялись, а я откинулся на стуле. Даже у оператора уголки губ дрогнули. Интервьюер продолжила, слегка раздраженная моим поведением. Уверен, она надеялась провести какой-нибудь серьезный шокирующий диалог, но как бы то ни было, я не мог рассказать ей правду о моем писательстве.

— Хорошо, мистер Лорд, вы расскажете нам, кто эта девушка, или мы все останемся в тревожном ожидании?

— Простите, я не знал, что все ждут этого, затаив дыхание. — Я слегка развернул стул и оглядел их всех, ждущих, не отрывающих глаз и скрестивших руки. Затем я посмотрел на Эстер, которая яростно мотала головой и размахивала руками в знаке «нет». — Женщина, которая руководит воздушным движением позади вас.

Они повернулись все вместе так быстро, что это было в равной степени устрашающе и забавно, учитывая, что Эстер все еще размахивала руками. Заставив себя улыбнуться, она кивнула всем и потом ушла назад в офис.

— Эстер Ноэль? — спросила женщина, и я кивнул. — Вау. В сети люди оживились, — сказала она, глядя в телефон. — Она глава вашего фан-клуба?

— А я — глава ее.

Раздалось несколько вздохов, и я не мог сдержать улыбки.

Если я продолжу ввязывать ее во все вопросы, я знал, она больше не попросит меня давать интервью.

ЭСТЕР

— Входи, — сказала я, не поднимая головы со стола.

— Что, черт побери, случилось с Малакаем Лордом? Он словно милый, романтичный робот? Люди просто плавились от его сентиментальных ответов. Он готов был дать мне все, чего бы я ни пожелала, когда выяснял там, в аэропорту, как встретиться с тобой, — слова Ли-Мей выскакивали так бессвязно, что я едва понимала ее.

Подняв голову, я оперлась подбородком о стол и сказала:

— Нам не нужно сначала поговорить о другом?

Она медленно присела в кресло перед моим столом, и я поняла, она обдумывала что-то, собираясь произнести. Потому я заговорила первой:

— Твой сын... он от Говарда. — Глаза ее становились шире, пока она смотрела на меня. — Надеюсь, ты не думала, что я забуду о вас двоих, потому что я с кем-то другим. Вы встречались, когда я была с Говардом?

— Нет! — ответила она быстро, качая головой. — Нет, но... это продлилось не так уж долго...

— Тогда все хорошо. — Я села ровно и затем откинулась в кресле. — Так как вы активно не врали мне в лицо, все хорошо. Но я не знаю точно, как относиться к твоему отъезду сразу после похорон дедушки. Я думала, мы друзья.

Она свесила голову, и ее золотисто-каштановые волосы рассыпались у нее по плечам.

— Мы друзья! Прости! Мне нужно было быть рядом с тобой... я просто... не знаю, я испугалась. Ты стала моим боссом, и еще моя мама, и Говард, все происходило так быстро, что меня понесло.

Я понимала это. Я просто завидовала. Мне тоже хотелось сбежать. Мне хотелось сбежать обратно в Монтану как раз перед тем, как умер дедушка. Туда, где все было так просто.

— Мама так злится на меня, — сказала она, начиная хлюпать носом. Взяв коробку с салфетками из нижнего ящика, я обошла свой стол и села рядом с Ли-Мей. — Почему кажется, что я во всем лузер? Говард и я... мы просто тусовались, а теперь у нас ребенок. Но мы не любим друг друга. Я сказала ему, и он подключился ко всему, он и должен был во все включиться, но ощущается это как-то неестественно. Словно я больше не могу контролировать собственную жизнь. Все всегда идет... просто не так, как я хочу.

И это чувство я тоже понимала, потому обняла ее... особенно сейчас.

— Ты не лузер, Ли-Мей. У тебя все наладится. У тебя есть я, и без хвастовства скажу, что хорошо иметь такого друга, как я. Так что соберись, я не могу позволить тебе испортить макияж. Он как всегда великолепен, — сказала я ей, убирая волосы с ее лица.

Она хлюпала носом и смотрела на меня своими темными глазами.

— Он хорош, правда?

Я засмеялась и кивнула.

— Да, хорош, и повсюду камеры. Ты, в самом деле, хочешь его испортить?

Она тоже засмеялась. Мы обе валяли дурака, но, по крайней мере, смеялись. Она неловко меня обняла.

ДА-ДА-ДА-ДАННН!

— Господи! — Она отпрыгнула от меня и уставилась на вибрирующий телефон, который играл Бетховенскую симфонию №5 в до минор.

— Моя мать, — пояснила я, потянувшись за телефоном, чтобы выключить звук. — Я хотела заблокировать ее, но подумала, что она позвонит Адиту или придет сюда снова закатывать скандал.

— Да, я слышала об этом. Все в порядке?

— Со мной? Да. С ней? Понятия не имею, — ответила я.

Я никогда не понимала, что с ней происходит. И нужно ли было мне это знать? В какой момент пришлось разорвать связь с собственной матерью? Для меня ее никогда и не было. От того, что я никогда не видела ее и не слышала о ней, я дошла до того, что слышу ее каждый день. Нескончаемая атака болью, которую она приносила, измучила меня. И все же мой внутренний ребенок, эта маленькая часть меня была счастлива, потому что мать больше не могла отрицать мое существование. Я ее ребенок, и мы семья. Она нуждалась во мне. Она больше не могла сбежать от меня. Так неправильно. Мы обе в заложниках друг у друга, и все шло к тому, чтобы закончиться плохо, разве могло быть иначе? Для нас так больше не могло продолжаться, но как все разрешить? У меня не было идей. Не уверена, что они вообще когда-то были.

— Эстер? Эстер?

— А? — Я взглянула на нее, когда она смотрела мне прямо в лицо. — Прости, что ты сказала?

— Ничего, но казалось, что на минуту ты отключилась в какой-то другой мир.

Если бы она только знала.

Тук. Тук.

— Войдите.

Говард зашел внутрь, но замер, пока взгляд его карих глаз метался между нами. Могу точно сказать, он не знал, как себя вести, но Ли-Мей поднялась и сказала:

— Она знает, не напрягайся.

Говард посмотрел на меня, я улыбнулась и кивнула, что позволило ему немного расслабиться. Я оценила его чувство неловкости, и что он не притворялся, будто все в порядке. Это значит, что я не ошиблась, выбрав заботу и рассмотрев в них всеобъемлющую доброту. Никто из них меня не предавал, и все же их по-прежнему заботило, насколько задеты мои чувства.

— Ты что-то хотел? — спросила я его.

— Да, точно, — встряхнул он головой и указал куда-то за спину. — Он закончил.

— Что? Уже? — Я поднялась и зашагала к двери.

Он стоял посреди зрительской зоны и фотографировался, а на лице его была вымученная бестолковая улыбка. Для того, кто не побеседовал и пятнадцати минут, он выглядел вымотанным.

Он был хорош собой, как и всегда, и даже больше, потому что я заставила его приодеться. Когда мы были в Монтане, он при любой вылазке всегда носил свои темные джинсы, рубашки с V-образным вырезом, его любимую кожаную куртку и ботинки. В помещении он редко когда носил рубашку — не то чтобы я жаловалась. Думаю, мне настолько нравился его прежний стиль, что я намеренно выбрала одежду, непохожую на ту, в которой привыкла его видеть. Его кожаную куртку я сменила на серый блейзер, рубашку с V-вырезом — на голубую, которая застегивается на пуговицы, вместо джинсов — сшитые на заказ брюки, и во всем этом образе он словно сошел с обложки GQ, идеально гармонируя со мной... идеально, за исключением того факта, что это не настоящие мы. Это рабочая версия нас. А обычные наши образы хранятся только для нас двоих... и для Либер Фоллс.

Он поднял взгляд от трясущейся руки Риты и наши глаза встретились. И вот так все слова, которые я собиралась ему адресовать, испарились. Уголок его губ приподнялся, и Малакай, словно не замечая никого вокруг — ни тех, кто спешил протянуть ему книгу для автографа, ни тех, кто беззастенчиво глазел на него — просто пошел мимо них ко мне. Время словно замедлилось, и каждый его шаг менял мир вокруг нас.

Шаг, и он был посреди издательского дома, направляясь ко мне, пока я стояла у двери офиса.

Еще шаг, и его черные волосы стали длиннее, темные глаза сузились, и вот он, одетый во все черное, стоит за порогом Дворца Небесной Чистоты^20.

А я во Дворце Земного Спокойствия. 21

Он держал меч в своей руке, а я в своей.

Пока Малакай шел ко мне, я наблюдала за тем, как мой разум разрывается между двумя реальностями — современным Нью-Йорком и Пекином семнадцатого века. Той же рукой, которой он машинально подписывал книги всех, кто преграждал ему дорогу, он разил стражей, вставших на его пути в Зале Союзов^22. Рука его двигалась быстро в любом из случаев, карандаш скользил по страницам, вот уже на следующей, и в то же время его меч одним ударом ранил двоих за раз. А я, с другой стороны, держала свой меч, атакуя им тех в черном, кто был одет как он!

— Эстер? Принцесса?

Я слышала оба имени, ощутила обе ладони, взявшие меня за руки, и, обернувшись, увидела те же два лица Ли-Мей, тогда и сейчас, с разницей лишь в цвете ее волос. Я снова повернулась к Малакаю и увидела, что он не может продвинуться дальше из-за огромного количества окруживших его людей, ровно как не мог он и в прошлом. Передо мной появилось еще больше стражей, вынуждая его и тех, кто был с ним, отступить, и за мгновение до этого он взглянул на меня.

— Ты делаешь это все более заметным, тебе не кажется? — спросила меня Ли-Мей.

Мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы второй мир исчез, и я снова оказалась в настоящем. Но эмоциями пока не удалось овладеть, я все еще ощущала ужас внутри себя, который только рос от осознания, что расстояние между нами даже больше неизмеримого космоса во вполне измеримых обстоятельствах. Принцесса и мятежник.

— Мы другие, — прошептала я себе.

— Что? — спросила меня Ли-Мей.

Я покачала головой и, стряхнув ее руку, пошла вперед, все время повторяя эти слова — мы другие. Мы были ими, но это был не Пекин семнадцатого века, и я не была принцессой воином, дочерью императора, казнившего его отца, а он не был воином мятежником, который помогал свергнуть империю. Я Эстер, издатель, а он Малакай, автор, мы в одно и то же время оба и значительные, и несущественные. Теперь мы в открытых отношениях, поэтому, когда я сказала: «Уверена, у нас есть и другие авторы, о которых нужно позаботиться!», все вокруг него расступились, и я смогла подойти прямо к нему.

Он улыбнулся.

— Осторожнее, а то люди подумают, что ты моя девушка или типа того.

Хотелось ответить шуткой, но все, что мне удалось — протянуть руку. Его улыбка немного померкла, но как только он взглянул в мои глаза, увидел там что-то, и что бы то ни было, я благодарна, потому что он тут же взял меня за руку и притянул к себе.

— Мы другие.

ГЛАВА 21. БЕСПОЩАДНЫЙ

МАЛАКАЙ

Город проплывал мимо сплошным пятном, а она молча смотрела из окна. Заходящее солнце золотым блеском отражалось на стеклянных башнях вокруг нас, мерцало в проулках, словно изо всех сил старалось пропустить свой свет сквозь город еще раз, а потом скрыться за горизонтом.

— Эстер, — позвал я, и она слегка подпрыгнула, прежде чем взглянуть на меня. — Где ты сейчас?

— Здесь, — ответила она, выпрямившись, и взяла меня за руку, когда машина припарковалась. — Я здесь, с тобой.

Я взял ее руку и поцеловал, затем открыл дверь и вышел к ее дому.

— Знаешь, я никогда раньше не приводила домой парня. Дедушка бы отделался от него, — засмеялась она и подтолкнула меня к вращающейся двери.

— Я уже был тут, помнишь? — напомнил я ей, позволяя себя вести.

— Тогда было по-другому. Ты пришел без приглашения. — Она кивнула охраннику, прежде чем увести меня к лифту.

— Я не виноват, что каждый раз, как ты видишь меня, то падаешь прямо в руки, ай!

— Это было только два раза! — Она подняла два пальца, чтобы я видел.

— Два раза в этой жизни, — поддразнил я ее, входя в лифт. — Должен сказать, ты не такая легкая, как мне запомнилась.

Она приоткрыла рот, и я уже чувствовал, как затевается буря. И все же я счастливо улыбнулся, и пока закрывались серебряные двери, я успел заметить быстрый взгляд на нас охранника, и как он потом взял телефон и стал набирать номер. Не знаю, почему я обратил внимание на это, но инстинкт говорил мне... что-то было не так.

— И не вынуждай меня рассказывать об этих чертовых корсетах, которые изобретены мужчинами, чтобы приводить нас в чувство после обморока от недостатка кислорода. Ты вообще слушаешь? Малакай?

— А? — Я взглянул на нее. Она пристально смотрела прямо на меня. — Прости, ты такая красивая, что все влетает в одно ухо и вылетает из другого.

Она пыталась сохранить серьезный вид, но фыркнула, а потом прикрыла рот и рассмеялась.

— О, как банально!

— Это классическая романтическая фраза, спасибо тебе большое! — усмехнулся я.

— Ага, из 1910-х, — пробормотала она, поднимая взгляд, когда мы добрались до ее этажа. Но прежде чем она вышла, я шагнул вперед нее и столкнулся лицом к лицу с женщиной, похожей на Эстер, только на двадцать лет старше. У нее были короткие черные волосы, одета в бархатный комбинезон без рукавов. Она вздрогнула, увидев меня, но собралась, взглянув на Эстер. Женщина закинула на плечо лямки своей красной сумочки, сжала челюсть, взгляд ее стал более напряженным.

— Мама... — голос Эстер затих, пока она смотрела на женщину перед нами.

— Эстер. — Она глубоко вздохнула. — Я пришла просто повидаться с тобой...

— Тогда почему ты только что вышла из моей квартиры? — спросила Эстер, выглядывая через плечо матери на дверь, не закрывшуюся до конца.

Как бы то ни было, мать полностью проигнорировала Эстер и взглянула на меня.

— А ты, черт возьми, кто такой? Твой дед умер, поэтому ты просто стала приводить мужчин?

— Что ты взяла?! — резко произнесла Эстер, шагая вперед меня и потянувшись за сумочкой матери.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — прокричала она, пытаясь отдернуть сумочку. В тот момент Эстер ничто не могло остановить. Ее словно ослепила ярость, она схватила и так резко потянула сумочку, что застежка отломилась, и сумочка упала на пол. При падении она открылась, и из нее выпали все часы Альфреда и кое-какие украшения.

Обе застыли на мгновение, потом Эстер прикусила губу. Она кивнула мне, утирая нос.

— Малакай, зови полицию.

— Полицию? — засмеялась ее мать, отходя назад и глядя на меня. — Ну, вперед, бледнолицый, зови полицию. Прошу. Давай, зови полицию, и что ты скажешь им, дорогуша? Что я забрала свои вещи из дома своего отца?!

— ЭТО НЕ ТВОЕ! — кричала ей Эстер. — ОН ОСТАВИЛ ТЕБЯ НИ С ЧЕМ! ОН НИЧЕГО ТЕБЕ НЕ ДАЛ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ НИЧТОЖЕСТВО!

— А КТО ТОГДА ТЫ? А?! ВЕЛИЧАЙШЕЕ СОЖАЛЕНИЕ НИЧТОЖЕСТВА! ОТБРОС НИЧТОЖЕСТВА...

Я увидел, что она собирается ударить Эстер, и схватил ее мать за запястье. Глядя сверху на женщину, я опустил ее руку вниз и встал между ней и Эстер. Я нагнулся, собрал часы и украшения обратно в сумочку. Затем протянул ее матери, и она сначала на мгновение уставилась на сумочку, а потом выхватила ее из моих рук.

— Забудь.

Женщина презрительно усмехнулась и вытряхнула все на пол перед Эстер.

— Довольна теперь, Эстер? Или хочешь увидеть меня в наручниках? Может, на улице, когда я буду голодать...

— Если вам больше ничего не нужно, вот лифт, — сказал я, нажимая кнопку вызова. Так как мы только что поднялись, лифт сразу открылся. Она смотрела на меня, а я пытался не возненавидеть ее за ту боль, которую она причиняла. Я пытался дать понять, насколько она незначительная, но это не удержало ее от новой фразы.

— Не думай, что ты первый, кто трахается ради нашего состояния. Ты...

— УБИРАЙТЕСЬ! — зашипел я, схватил ее за руку и затолкнул в лифт. — Вы думаете, что вы первая женщина, которая страдает? Вы думаете, ваша боль дает вам право причинять боль другим? Вы не первая и нет, права нет. Знайте, что все содеянное вам вернется!

— Я запомню тебя! — Показала она на меня пальцем, прежде чем закрылись двери. — Не расслабляйся.

Скрипя зубами, я ждал, чтобы убедиться — лифт поехал вниз, затем повернулся к Эстер, которая, сидя на коленях, тихо собирала дедушкины наручные часы, клипсы, запонки и что-то еще, наверное, из ее личных украшений. Она подняла пару сережек, украшенных бусинами ягод омелы, и стала смотреть на них. Подойдя к ней, я сел рядом, чтобы помочь все собрать.

— И это моя мать. — Она прикусила губу и свесила голову. — Великая Диана Ноэль. Извини, она немного грубовата, не принимай на свой счет, она так со всеми. Она подобреет примерно никогда.

Эстер глубоко вдохнула и пошла в свою квартиру. Ей удалось все донести до стеклянного стола в гостиной. Она села перед всем этим, запустила руки в волосы и уставилась на имущество своего деда.

— Сотня тысяч... она пришла сюда, чтобы украсть вещей на сто тысяч, — с горечью засмеялась Эстер. — Знаешь, сколько она получает каждый месяц за безделье и то, что оскорбляет и ставит меня в неловкое положение? То, что она взяла, вообще ничего не стоит. — Дрожащими руками она снова подняла серьги с омелой.

Я запер дверь, пока она говорила, и затем сел рядом с ней.

— Когда мне было шесть, дедушка отвез меня в торговый центр, чтобы к Рождеству проколоть мне уши. Он отвлекся, когда ему позвонили, поэтому я зашла в магазин игрушек. Я потерялась, не могла найти его, испугалась, и только я услышала эту песню, как он нашел меня. Он был так расстроен и напуган, что мне запретили прокалывать уши. Но он подарил эти серьги с омелой и пообещал отвезти меня в следующий раз. В следующем году в том же торговом центре мы снова разделились. В этот раз уже не по моей вине. Потерялся он, и когда мне снова стало страшно, я начала петь «Baby It's Cold Outside» и, вжух, он снова появился передо мной. Я думала, это самый классный фокус в мире. — Засопела она носом и смахнула слезы.

Потянувшись, я дотронулся до мочки ее уха.

— Прости.

— За что?

Какая она красивая, думал я, когда она подняла бровь в смущении. Дотянувшись, я вытер ее слезы. Она, правда, плакса, и тот факт, что, зная столько, она изо всех сил старалась не заплакать, очень подкупал. Все, что было в ней, я любил больше и больше, даже ее гнев.

— Прости, я забываю, что ты внучка Альфреда.

Вообще-то теперь это многое объясняло. И все же мы всегда умнее задним умом. Я понимал, что она внучка человека, который мне был как отец, но в глубине души понимаю, что она только моя. Она моя любовь в прошлом и настоящем, так что часто я забывал об отношении к ней Альфреда. Это одно, а это другое.

— В то Рождество твой дедушка не потерялся. На самом деле он просил — донимал меня, чтобы я согласился провести с вами выходные. Когда я приехал в торговый центр, все было хорошо, но потом у меня случилось одно из самых сильных воспоминаний. Было очень больно, и все кончилось тем, что я спрятался в одном из магазинов и позвонил ему. Я боялся, что потеряю сознание и окажусь в больнице. Он был со мной... Я не знаю, как долго он оставался со мной, прежде чем отправить меня домой и пойти к тебе.

Ее глаза стали шире, когда она поняла, что это означало.

— Я встретила тебя в семь лет?

— Почти. — Я тронул один из ее локонов. — Я лишь мельком увидел твои волосы и все. Думаю, возможно, это и вернуло воспоминания.

— Прости, но я как-то даже счастлива. Считаешь, я эгоистка? — улыбнулась она, протягивая руку к моему лицу.

— Однозначно. — Подмигнул я, а она скорчила рожицу. — Если мне нравится, что ты эгоистка ради меня, это значит, я эгоист?

Ее улыбка стала еще шире, когда она прислонила свою голову к моей.

— Нет, это значит, ты сумасшедший.

— А-ах, — прошептал я, обнял ее за талию и притянул к себе. — Тогда я могу даже не спрашивать, я привык быть сумасшедшим из-за тебя.

— А это так? — спросила она и губы ее застыли над моими губами.

— Это так. — Я наклонился поцеловать ее в шею.

— О-о-о, — застонала она и запустила пальцы в мои волосы, пока я расстегивал ее платье. — Малакай...

— М-м-м? — спросил я, не отрываясь от ее кожи. Целуя ее грудь, я потянул вниз ее лифчик.

— Мы... мы уже этим занимались.

Я отодвинулся и взглянул на нее.

Она продолжила:

— Этим утром ты… я была обеспокоена, и теперь мы снова здесь вместе.

Искренность ее голоса, с каким облегчением она говорила — все это ранило. Она, как и я, весь день беспокоилась, конец ли это. Хотя она требовала сил от себя и от нас, в глубине души она боялась. Я поднял ее на руки и унес в спальню. Пройдя по деревянному полу, я положил ее в центр кровати и лег рядом.

— Ты права, мы этим уже занимались, — прошептал я, хотя голос где-то в отдалении разума напомнил, что произойти может что угодно в любое время. Но все же я никогда до сих пор не сдавался этому страху, не сдамся и сейчас, когда она в моих руках. — Так что давай прославим сегодняшний день, завтрашний, каждую ночь до конца наших долгих жизней.

Склоняясь над ней, я поцеловал место над грудью, над сердцем и стал продвигаться ниже.

ЭСТЕР

Остановиться? Ясно мыслить? Они знали, что любовь к ней никогда не была моим выбором? Это нельзя контролировать — так цветы распускаются весной, и листья опадают осенью, это было в моей сущности. Никаких сознательных усилий. Я только и мог, что любить ее и до конца жизни почитать, как честь, ее взаимность. Моя любовь к ней шла из самого центра моего существа, распространяясь на всего меня. Она согревала меня в морозы и дарила прохладу в жарких землях. Я уверен, если меня вскрыть, то я буду истекать не кровью, а любовью к ней. Если кто-то решит влюбиться, я предупрежу его делать это с особой осторожностью, так как он станет рабом и перестанет быть мужчиной. А рабство противоречит взгляду на жизнь у любого человека. Это было безумие. Но что такое любовь, если не безумие? Скажите мне, какая еще эмоция заставит человека отказаться от базового инстинкта выжить? Когда ни одна разумная мысль не имеет значения, если эта мысль не о ней. С того момента, как наши глаза встретились, я знал, что принадлежу ей. И это она первая заявила, что принадлежит мне телом, душой и разумом, привязывая свое сердце к моему и закрепляя нашу любовь в вечности. Любовь — это бабочка в ящике Пандоры.

Он написал эти слова в своем первом романе «Женщина, которую люблю», и когда я прочла это, сердце бешено ускорилось, и стало тяжело дышать. А теперь я, женщина, которую он любил, лежала голая рядом с ним.

— Сколько ты еще будешь смотреть? — пробормотал он, хотя в темноте моей комнаты глаза его были закрыты. Потянувшись к Малакаю, я убрала волосы с его лица, чтобы он взглянул на меня.

— Пока физически хватит сил не закрывать глаза, — прошептала я в ответ. Он молчал, как будто вечность, а затем снова опустил веки, что стало видно его длинные ресницы. Я потянулась, чтобы коснуться его, но он перехватил мою руку.

— Эстер, прошу у тебя... — Он облизнул губы.

— Чего? — спросила я, когда он не стал продолжать.

— Пощады, — ответил он. — Прошу у тебя пощады. Я чувствую, как ты тянешь меня за сердце, но оно уже твое. Я уже твой. И когда я смотрю тебе в глаза, я чувствую, что мне больше нечего тебе дать, хотя ты просишь больше.

— М... Монтана, — мой голос надломился, но я произнесла. Я озвучила то, чего хотела. Малакай открыл глаза, и я повторила. — Я хочу Монтану. Я хочу каждый день заниматься с тобой любовью и красть твой завтрак по утрам. Я хочу говорить обо всем и ни о чем... Давай вернемся.

Он поднялся и застыл надо мной, затем нагнулся и поцеловал меня в лоб. Усмехнувшись, он сказал:

— Как беспощадно.

Улыбаясь, я обвила руками его голый торс.

— Ты тоже волен высказывать пожелания.

— Я желаю всю тебя... вечно, — прошептал он, укладывая меня на спину и зависая между ног, давая почувствовать, как прижимается ко мне.

— Тело, разум и душу... о-о-о! — Я выгнула спину и протяжно вдохнула, когда он вошел в меня.

МАЛАКАЙ

Волосы ее были растрепаны вокруг лица, когда она, мягко посапывая, повернулась на бок и свернулась в клубок. Потянувшись к ней, я убрал ее волосы, чтобы поцеловать в лоб.

— Любимая, — прошептал я ей.

Она улыбнулась и, просыпаясь, протерла глаза.

— Пахнет едой.

— Сейчас будет еда, — улыбнулся я и отодвинулся, чтобы дать ей встать. Зачем она укуталась в простыню, когда встала, я не понял, но это было мило.

— Доброе утро, — сказала она еще полусонная, расчесывая волосы.

— Доброе утро, — ответил я и поставил перед ней завтрак на подносе. — Ешь быстрее. Нужно успеть на самолет.

— А? Куда?

— В Монтану.

На секунду она зависла с мыслью, а затем рассмеялась и потянулась за апельсиновым соком.

— Ты же знаешь, что я уже наполовину спала, когда сказала это?

— Это что-то меняет? Ты перехотела хотеть поехать туда?

— Я хочу, но у меня так много дел. Офис...

— Я звонил туда.

Она подавилась апельсиновым соком, так что я забрал у нее стакан.

— Ты звонил мне на работу? Малакай, я хочу поехать, но я не могу просто так все бросить...

Я поднял самолетик-оригами, который сделал для нее, и поднес к ее лицу. Она взяла его и раскрыла.

«У нас всегда будут причины остаться, у нас всегда будут причины уехать, так что, любовь моя, закрой глаза и скажи мне, где ты на самом деле хочешь завтра оказаться?

— Малакай Лорд».

Она прочла и взглянула на меня.

— Тебе не кажется, что как-то пафосно использовать свои собственные цитаты?

— Я думал, будет романтично.

Она вдохнула, но после рассмеялась.

— Малакай, прошу у тебя...

— Чего?

— Пощады, — улыбнулась она. — Я только проснулась, а ты уже готов сбежать со мной?

— Эстер. — Она все еще не поняла. — Я не пытаюсь сбежать с тобой, я пытаюсь жить с тобой. Где ты хочешь жить?

Она посмотрела в сторону и взяла с тарелки французский тост.

— Когда вылет?

— Все это время ты готова была соглашаться, но сначала нужно было побороться, так? – засмеялся я, а она положила кусочек тоста мне в рот. Откусив, я прожевал, а потом сказал: — Я тоже тебя люблю.

— Как беспощадно. — Она покачала головой и снова вернулась к тосту.

ГЛАВА 22. СУДЬБА ВЕРНЫХ

ЭСТЕР

— Мы приземлимся очень скоро, мистер Лорд. Спасибо, что летаете с нами. — Принимая из рук Малакая чашку кофе, милая брюнетка стюардесса блеснула ему своей белоснежной улыбкой.

— Простите, — протянула я стакан, говоря самым любезным голосом, какой могла продемонстрировать, даже улыбаясь, — вы не против, если я попрошу еще тех маленьких печений? Если вы не слишком заняты.

— Конечно, — ответила она, взяла мой стакан и ушла. Наблюдая за ее уходом, я счастливо ухмылялась сама себе. Тогда Малакай покашлял, хотя в этом не было необходимости... как будто он пытался не засмеяться. Оторвав взгляд от его планшета, который был перед ним, я спросила:

— Малакай?

— М-м-м? — Он поднял глаза, когда подошла стюардесса с моими печеньями.

— Спасибо, — сказала я ей, открывая упаковку и снова глядя на него. — Ты несколько раз вот так покашлял с тех пор, как мы сели в самолет. Тебе смешно?

— Я кашлял?

— Ты.

— Хм-м-м. — Он кивнул сам себе, но на губах стала появляться усмешка, которая и выдала его. — Как насчет того, чтобы забыть об этом, а я забуду о тех кинжалах, которые летят у тебя из глаз всякий раз, как ты видишь стюардессу?

— Летят у меня?

— У тебя. — Кивнул он. — Хотя должен признать, мне нравится твоя ревность.

— Я? Ревную? Ха! — Я скрестила руки и ноги. — Зачем мне, женщине, которая втянута в любовную историю, растянутую на тысячи жизней, ревновать?

— Вот это я, мужчина, который в тысячи жизней западал только на тебя, и хочу знать.

Я покривила ртом, но в итоге просто отвисла челюсть, потому что ответить было нечего. Вместо этого я снова указала на планшет.

— Ну? Думаешь, мистеру и миссис Ямаучи понравится?

— Я не люблю прерванные истории. — Нахмурился он, перелистывая вправо, даже не дочитав страницу до конца. Я потянулась, чтобы забрать у него планшет и убрать в сумку.

— Иногда они необходимы.

— Да, если будет вторая книга, или если ты хочешь довести своих читателей до белого каления.

Довольная, я усмехнулась. Очевидно, как и в прошлый раз, ему хотелось больше вместо лишь оторванной части.

— Это бесит, потому что ты хочешь прочесть больше.

— Ты пишешь вторую часть?

— Не-а.

— То есть ты просто оставишь свою аудиторию в подвешенном состоянии?

— У тебя сильные руки, помнишь? Так что не обращай внимания на обрыв в истории, — сказала я, поднимая руки и свешиваясь с воображаемого обрыва, как делал мистер Ямаучи год назад. — Давай просто... повисим тут.

Я захихикала, когда он глубоко вдохнул и беспомощно простонал.

— Вау, — Покачал он головой. — Я так понимаю, что больше не считаюсь специалистом в английском письме?

— Считаешься, но теперь с тобой можно потягаться. — Мы начали снижаться, и он вцепился в ремень безопасности.

— Ты же не умрешь, если признаешь и оценишь мой великий литературный талант? — спросила я в тот момент, когда самолет попал в воздушную яму, так что у меня сердце ушло в пятки, и я на мгновение застыла.

— Сейчас вполне мог, — засмеялся он.

— Замолчи! — буркнула я, откидываясь в кресле и глубоко вздохнув, прежде чем выглянуть из иллюминатора. Вид на Либер Фоллс с неба был таким же магическим, каким я его запомнила. Но в отличие от прошлого года, весь город, начиная от гор и до замерзшего озера в отдалении, уже был покрыт снегом. — Я звонила кое-кому в городе... очевидно, мы пропустили первый снегопад, — сказала я, когда мы приземлились.

— Думаю, нам нужно просто подождать до снега следующего года? — ответил он, поднимаясь и подавая мне руку.

— Посмотрите, да это же мистер Оптимизм.

— Должен сказать, заразился от тебя, — подмигнул он.

Я заулыбалась, схватила свою сумку и его руку, и вместе мы направились к выходу частного самолета, который арендовал Малакай. Конечно же прямых рейсов в Либер Фоллс из Нью- Йорка не было, и вспоминая все трудности, через которые пришлось пройти, чтобы попасть сюда в прошлый раз, я не могла отрицать, что сейчас восприняла все с облегчением. Кивнув пилоту и стюардессе, мы вышли в ангар, и я поежилась от холодного воздуха, встретившего меня.

— Ты по этой причине сказал ничего с собой не брать? — спросила я, пока мы шли к ожидавшему нас мотоциклу. Я успела бросить в рюкзак только косметику, кошелек и зубную щетку, когда Малакай напомнил мне, сколько всего я там оставила. Я не могла вспомнить, что именно я оставила, но почему-то мне нравилась мысль просто взять и поехать, не беспокоясь о сборах, словно ты едешь домой.

— Это одна из причин, — сказал он робко, перекидывая ногу над сидением. Можно было догадаться, когда он попросил надеть кожаную куртку.

— Хорошо, но поведу я.

— Повтори?

Я поискала в сумке кошелек и с гордостью достала оттуда и показала Малакаю мои права на вождение мотоцикла. Он взял права в руки и слегка приоткрыл рот. Я никогда не видела его таким потрясенным, и, честно говоря, не знала, что его можно чем-то шокировать.

— В Нью-Йорке ты и правда можешь получить все. — Еще не веря, он покачал головой. — Они настоящие?

— Настоящие! — Я попыталась забрать их у него. — Если тебе не хватает мужества позволить девушке возить тебя, так и скажи, мистер Лорд.

Он прикусил губу и кивнул, прежде чем уступить мне место.

— Большое спасибо. — Я отдала ему сумку, надела тот шлем, что поменьше, и села на байк. Я почувствовала сзади Малакая, как его руки обвивали мою талию, как он прижался ко мне всем телом. В этот момент он завладел всеми моими чувствами. Я не могла пошевелиться и вскоре поняла, что вспоминаю вчерашнюю ночь — как он лежал на мне, как ощущала близость его кожи.

— Ты поедешь? — прошептал он мне прямо на ухо, доказывая тем самым, что каждому действию отдает отчет.

— Ты меня отвлекаешь, — пробормотала я, слезая с байка и забирая свою сумку. — Я покажу тебе в другой раз, когда ты будешь не на мне — то есть, не за мной. — Он фыркнул над моим промахом, сползая вперед и позволяя мне таким образом сесть сзади. — Мы поедем?

— Да, мадам, — кивнул он, застегивая до конца куртку. Я натянула перчатки, которые он мне дал, и обвила руками его за пояс. Прижалась крепко, положила голову ему на спину, и, когда завыл двигатель, он уже не испугал меня, как было однажды, но расположил к себе. Я держалась за Малакая, закрыв глаза, когда мы выехали из ангара на главную дорогу. Вскоре аэропорт пропал из виду, мы ехали в сторону города, когда мой разум снова начал куда-то перескакивать, как уже случалось в офисе. Я снова обнаружила себя в настоящем и прошлом. Я видела одетую в красно-желтую шелковую мантию низвергнутую принцессу, и одной оставшейся у нее рукой она держалась за бывшего мятежника. Всем телом она припала к его спине, она умирала, но улыбалась, пока они неслись к побережью настолько быстро, насколько могли. Ветер завладел ее черными волосами, отбрасывая их назад, и ее карие глаза встретились с моими, такими же карими, она словно бы тоже видела меня. Она не отводила взгляд, и мы смотрели друг на друга до самой развилки, где одна дорога увела ее влево, а меня — вправо, и дальше к уже очень знакомому деревянному дому с большими окнами. Подъездную дорожку недавно очистили от снега, гараж был открыт, что позволило Малакаю заехать сразу внутрь и остановиться у самой двери.

Ни он, ни я не произнесли ни звука, поднимаясь по ступеням из гаража в дом. За исключением белых простыней, покрывавших мебель, все было по-прежнему. Да и насколько сильно мог измениться дом? Высокие деревянные потолки с перекрытиями так и остались высокими, серый диван так и стоял напротив арочных окон, но чего я не ожидала увидеть, так это фото за лампой. Подойдя к нему, я подняла рамку и коснулась изображения, на котором мой загруженный чем-то дедушка и подростковая версия меня делали селфи.

— Прости, — прошептал Малакай, подходя ко мне и тоже глядя на фотографию. — Я увидел ее на прощальной службе в день похорон и, ну как бы, украл ее.

— Ты был на похоронах?

Он выглядел задетым.

— Я был там от начала до конца.

— Ты ничего не говорил...

— Ты сказала держаться от тебя подальше, помнишь? — ответил он, хотя я и правда забыла. — Ты в самом деле думала, что я бы не пришел?

Я кивнула.

— Я решила, ты не хотел рисковать увидеть Ли-Мей. Ты пытался избегать ее, то есть меня, но...

— Альфред был моей единственной семьей. Конечно, я пришел бы, не смотря ни на какой риск.

— Единственная семья, кроме меня, — добавила я радостно.

Он кивнул.

— Кроме тебя.

— То есть мне не нужно оставаться в гостевом доме? — спросила я, поставив фотографию на место.

— Каком гостевом доме? — Он притворился, будто не понимает, о чем я говорю. — Нет никакого гостевого дома. Вообще-то даже и гостевой комнаты нет. Тебе придется жить со мной.

Я засмеялась и обняла его.

— Мне не хватало этого здесь.

— Мне не хватало здесь тебя. — Он тоже обнял меня, поднял и стал кружить.

Пока я смеялась, все вокруг потемнело.

24 апреля 1644 — Дворец Земного Спокойствия, Пекин, Династия Мин

Я бежала так быстро, как только могла, и стараясь не смотреть в их лица, хватала стрелы из-за спины и одну за одной выстреливала прямо им в грудь. Все они падали, сраженные, что позволило мне без препятствий попасть в покои отца.

— Принцесса!

Все, что мне удалось увидеть — бурю ее черных волос, когда она прикрыла меня собой от летящего кинжала, попавшего прямо ей в шею. Ее глаза встретились с моими всего на секунду — нет, на полсекунды, — прежде чем закрылись, и она упала на пол. Я не могла скорбеть, не могла плакать, не могла кричать, я могла только бежать к своей семье, пока стражи бились и прокладывали мне путь, отдавая свои жизни за нас — многие из таких же в городе уже давно перестали верить в нас.

Нам нужно только сбежать. Мы можем сбежать. Это все, о чем я думала, налетая на двери с такой силой, что чуть не упала, когда они открылись передо мной. Развернувшись, я захлопнула двери и задвинула засов. Но то, что оказалось внутри, было страшнее того, что осталось снаружи.

— К... Куни? — выдохнула я, пригвожденная взглядом к своей сестре, своему лучшему другу, лежащим в море крови в ногах у... — Отец?

Он смотрел на меня, весь покрытый кровью нашей семьи. Увидеть его таким... лук выпал из моих рук на пол. Он крепче сжал в руках, покрытый королевской кровью, меч и повернулся ко мне, рыдая, но все еще ошеломленный.

— Почему? — это все, что я могла спросить. Почему? Почему он сдался? Мы могли сбежать. Мы могли сбежать?

— Почему ты должна была родиться в этой семье?! — закричал он на меня, и это так потрясло, так испугало, что я занесла руку и обнажила меч, металл которого вскоре медленно коснулся моей кожи и прошел сквозь плоть. Я не чувствовала ничего, кроме злости. Злости на себя за заботу, за то, что бросила его, чтобы спасти других...

МАЛАКАЙ

26 сентября 1646 — Гуан Ан Мен, Пекин, Династия Мин

— У нас получилось, принцесса, — прошептал я, не в силах оторвать взгляд от голубых вод перед нами. Наконец мы были за пределами городских стен, уходя дальше от Запретного города, императорского дворца, который однажды принадлежал ей, но под властью нового императора стал ее тюрьмой. Мы удалялись и от солнца, оставляя позади себя закат, но она молчала, и в этой жизни больше не произнесла ни слова.

Ее последней просьбой было скакать вместе, но в реальности это означало, что я не должен снова видеть, как она умирает. Мы скакали так, словно пытались убежать от нашей судьбы. Прижав ладонь к ее холодной руке, сжимавшей мою одежду, другой рукой я прикрыл рот и стал кашлять так сильно, что испугал лошадь и спугнул птиц из их гнезд. Когда я отнял руку от лица, на ней были пятна крови. Улыбаясь, я сжал ладонь в кулак и стер им кровь с губ.

— Веселого мало, любовь моя, — шептал я ей. — Император, которому служила ты, убил тебя, а император, которого я воздвиг на его место, убил меня. Судьба… — Я сдержал вопль, который грозился сорваться с губ. — Судьба шутит, а не наказывает?

***

Проснувшись, я понял, что взгляд мой затуманен моими собственными слезами. Я вытер слезы, поднялся в кровати и ощутил в голове знакомую боль.

— Эстер? — позвал я ее, не увидев рядом. — Эстер? — уже запаниковал я и поднялся на ноги. Когда она потеряла сознание, я принес ее в спальню, но после этого я же должен был все помнить.

В гостиной ее тоже не нашел, но почувствовал запах кофе.

— Эстер?

— Я здесь.

Ее голос был мягкий, едва слышимый. Я пошел на звук и нашел ее, сидящей на полу, в галерее, с накинутым на плечи уже знакомым одеялом, а рядом с ней — кофейник. Все картины, которые я создал для нее, были распакованы. Она взглянула на меня через плечо, и ее лицо... она выглядела такой замученной, но все равно улыбнулась мне и подняла чашку.

— Кофе?

— Пойдем, тебе не нужно тут оставаться... это...

— Жутко? — засмеялась она. — Сначала казалось романтичным, когда я не знала, что это я, а теперь да, немного странно, но я не против, ты каждый раз показываешь меня с хорошей стороны.

— А это особенно тяжело, когда у тебя нет плохих сторон, — сказал я, прислоняясь к кровати. Она улыбнулась и отвернулась уже к конкретной картине.

— Принцесса Чанпин, дочь императора Чунчжен, ты предупреждал меня, что надо уходить. Ты сказал мне, что будет нападение, и я побежала помочь своей семье, а он уже почти всех убил. Он пытался убить и меня, но вместо этого я лишилась руки. Вот куда я пропала. А где был ты?

— Два года спустя, восточные ворота Пекина. Император Ли обеспокоился, что я восстал против него, и отравил меня. Но что иронично — умер он раньше меня. Ты умерла в пути, инфекция от потерянной руки добралась до твоего сердца, — честно ответил я, не сообразив, что мы видели одну и ту же жизнь.

Она свесила голову, рука ее дрожала.

— Почему над нами так издеваются? Мы не можем наслаждаться даже этой жизнью...

— Можем.

— КАК?!

Подойдя к ней, у забрал чашку кофе из ее рук и поднял Эстер на ноги. Она не хотела смотреть на меня, но я приподнял ее подбородок, а она взглянула меня со злостью.

— Мы наслаждаемся сейчас, когда больше не заключены в прошлом. Если пропустим минуту, то следующей насладимся вдвое сильней. Давай не будем об этом говорить. Давай просто... просто сходим за едой, прогуляемся. Давай представим, что этого никогда не было, и будем жить дальше. Мы другие. Мы это мы.

Сначала она долго смотрела на меня, а затем сделала глубокий вдох и расслабилась. Я поцеловал ее, нежно обняв ладонями ее лицо.

— Лучше?

— Было бы лучше, если бы я могла вмазать императору Чунчжен и императору Ли! — пробормотала она, и свой смех я уже не смог сдержать.

— Самое классное в проживании новых жизней — это знать, что правосудие, так или иначе, добралось до тех, кто причинил тебе боль. — Вот почему не оставалось ничего другого, кроме как жить дальше. — Пойдем.

Идя за мной, она закрыла и заперла дверь, словно тем самым заперла там все наши страдания.

— И что молодежь делает на свиданиях в наши дни? — спросил я, обнимая ее за плечи.

Она лишь секунду смотрела на меня с изумлением, а потом разразилась смехом. Впервые с того момента, как я проснулся, мне стало хорошо.

—Оу, ты пожалеешь, что спросил! — Она вырвалась и побежала к лестнице, уже вернувшись к привычной себе. Она не могла долго унывать.

— Почему? — спросил я, догоняя ее. — Эстер?

ГЛАВА 23. МЫ

—

ЭТО ОНИ

ЭСТЕР

— Скажи «С днем города!» — Подпрыгнула я к нему, держа камеру прямо перед его лицом. Он уставился на меня без всяких признаков веселья, пытаясь удержать в руках поленья для растопки. Я все равно сделала фото, хоть и не дождалась его улыбки.

— Я думал, мы это пропустили, — бормотал он, пока мы шли к остальным горожанам, готовящимся развести костер.

— Видимо, из-за недавних метелей не получилось бы запустить фейерверки, поэтому они все перенесли. Повезло нам, да? — спросила я, фотографируя на этот раз наши ноги в снегу, его следы были такие огромные, что я свободно могла ступить в них.

— Да, везунчики. Кстати, а не ты ли вызвалась помочь? — проворчал он, и, когда я взглянула на него, увидела, что он смотрит на меня, подняв брови.

— Я приглядываю за тобой и документирую сегодняшнее событие. Это не просто. — Даже сказать это с каменным лицом не получилось.

Он закатил глаза, потом осмотрелся и заметил женщину в черной меховой шапке, к которой был прикреплен значок. В руках женщина держала дымящуюся чашку горячего шоколада и из-под своих солнечных очков наблюдала за приготовлениями. Внезапно ее взгляд остановился на мне, и я легко могла представить, как в голове у нее от напряжения перегорела лампочка.

— Эстер?

— Да, шериф? — ответила я.

— Я как раз думала, можешь ли ты мне помочь с...

— У нее руки заняты, шериф, — ответил Малакай, передавая мне несколько поленьев, хотя в этом не было смысла, потому что мы уже были рядом с той кучей, куда их надо было сбросить.

— Отлично. Теперь мы выглядим подозрительно, — пробурчала я шепотом, когда она с недоверием смотрела нас.

— Я всего на секунду. Только хотела спросить Эстер, готова ли она устроить здесь весной книжную ярмарку.

— Правда? — сказала я оживленно, подходя к ней, бросив поленья в кучу.

— Неужели это Эстер Специалистер! — выкрикнул Дэвид с улыбкой, бросил кулер, который держал, и направился обнять меня и позлить Малакая. Глаза Малакая тут же сосредоточились на моих руках, словно запрещая им отвечать на объятие.

— Добро пожаловать! Как ты?

— Я отлично. Привет, Мерфи. — Я отстранилась и помахала Мерфи, но она взглянула на меня так же, как Малакай смотрел на Дэвида. По этому количеству враждебности в воздухе вы могли бы подумать, что Дэвид и я на самом деле встречались. В смысле, да, мы флиртовали немного, но черт возьми.

— Добро пожаловать, Эстер! И вы тоже, мистер Лорд. — Она кивнула ему, что привлекло внимание Дэвида. Дэвид наклонил голову, из-под шапки торчали его темные волосы.

— Малакай Лорд, в вас что-то изменилось. Не говорите мне. — Дэвид щелкнул пальцами. — Что случилось? Вы больше не горбун... ай! — Мерфи пнула его в бок.

— Хорошая компания, — коротко добавил Малакай, хотя его тон все еще был неприветливым.

Прежде чем я успела вмешаться, заговорила шериф:

— Мистер Лорд поможет. Принесете палатки?

Малакай был готов возразить, я видела смятение в его глазах, потому тихо произнесла: «Дай мне пять минут, и потом мы снова вместе».

Он нахмурился, но согласно кивнул.

— Хорошо, они у меня в грузовике. — Дэвид смущенно посмотрел на нас. Но пришел в себя, когда Малакай пошел за ним.

Малакай снова оглянулся, я улыбнулась ему и вытянула руки, показав раскрытые пять пальцев, а затем подняла камеру и сделала снимок, как они шли к стоянке. Только когда я опустила камеру, поняла, что стою между шерифом и Мерфи.

— Хорошо. Так вот, книжная ярмарка...

— Но сначала, — сказала шериф Ричардс намного серьезнее, — мне так и не пришлось сказать, что я сожалею о твоем дедушке.

— Все хорошо. То есть это не хорошо, но я сама хорошо. Правда, — ответила я честно. Я была рада, что она даже вспомнила. — Спасибо вам.

— Он сильно любил тебя, точно знаю. Дедушки и бабушки всегда так. — Она гордо улыбнулась.

— Да... я тоже сильно его любила, — прошептала я, убирая волосы за уши. Я не могла поверить, что прошел уже почти год, но ощущалось все точно так же. Мне нравилось, что мы могли начать общение с того же момента, где остановились, словно всегда тут и жили. Я взглянула на небо, на солнце, которое медленно опускалось за деревья.

— Почему он зовет тебя Эстер Специалистер? — Спасибо Мерфи, что спросила, сменяя тему.

Я усмехнулась:

— Уверена, что хочешь знать?

Она кивнула.

— Я все забывала спросить.

— В первый день, как я приехала, он показывал мне окрестности, и мы пошли в кафе Пита. Я не ела весь день, так что приговорила свой обед так быстро, как могла, и с того момента он стал называть меня специалистер, но на самом деле он имел в виду хищница Эстер.

— О, мой внук, — простонала шериф, качая головой, и быстро сделала глоток горячего шоколада.

— Дай угадаю, ты поправила его, а он решил просто снова это повторить, — вздохнула Мерфи.

— Ага! — ответила я, чуть повышая голос. — Потому что он сказал, это классическая ошибка, а я оставила это, так как не хотела, чтобы меня запомнили как хищницу Эстер.

— Господи, какой он тупой, — простонала Мерфи, качая головой и держась за нее руками в перчатках. Забавно, что ей было больше неловко за него, чем ему самому за себя. Но, кажется, так и бывает, когда любишь кого-то. Я надеялась, что он получил нужную ему заботу, но не хотела лезть в ее жизнь и задавать вопросы.

— Если у вас двоих нет планов на День благодарения, без проблем приезжайте в участок, — сказала шериф, вдыхая холодный воздух.

— Спасибо, но нас уже пригласили на День благодарения мистер и миссис Ямаучи. Наконец встречусь с их знаменитой дочерью-юристом. Если после останется время, мы с удовольствием заглянем к вам. И весной я была бы рада устроить книжную ярмарку. Откуда взялась идея?

— Я просто подумала, что это неплохой способ завлечь некоторых туристов... и кроме того, сейчас в городе живет знаменитый писатель... — Внезапно ее внимание отвлеклось на детей, которые развлекались и катались на льду пруда.

— Сколько еще раз я должна говорить этим несносным детям! Я клянусь... где их родители?

— Получилось, шериф! — Мерфи взглядом приглашала меня присоединиться к костру. Она посмотрела из-за плеча на шерифа, а только потом на меня. — У нее есть строгое правило «не кататься на пруду».

— Что? Да посмотрите на него. Он кричит прокатись на мне.

— Точно. Большинство приходит ночью, или когда она не видит. Здесь так красиво. То, как лунный свет отражается на воде. — Она радостно вздохнула.

— Так почему она так обеспокоена из-за этого? — Я обернулась и вполне очевидно застала шерифа, наблюдающей за детьми, пока мы пробирались через небольшие заросли и ветки на другой стороне.

— На самом деле, когда она была моложе, много лет назад, она вместе с друзьями провалилась под лед. Ее вытащили, а два других ребенка утонули. Тогда была необычайно теплая зима.

— Да, но иногда кое-что нельзя просто так забыть, — прошептала я с чувством вины. — Те воспоминания, должно быть, всплывают у нее в памяти...

— Я знаю, это, должно быть, ранит ее, но нельзя прекращать жить из-за несчастного случая. В этом городе люди все время попадают в автомобильные аварии, мы не можем запретить им водить. Они дети. Дети бесстрашные и наивные по своей природе. Это мы, взрослые, их пугаем, — сказала она, и я заметила, что она в этот момент положила руку на живот.

— Мерфи... — Я не договорила, когда увидела, что обращенное ко мне веснушчатое лицо стало серьезным. У меня не было права лезть не в свое дело, поэтому я задала другой вопрос... но он тоже отдавал любопытством. — Как у вас дела с Дэвидом, если ты не против, что я спрашиваю?

Она покраснела, затем улыбнулась и кивнула сама себе.

— У нас все хорошо. Я знаю... Я знаю, в прошлый раз... у нас все было не очень хорошо... у него было не очень хорошо. Но ему лучше. Он бросил пить и посещает терапевта.

— Доктор Монтерроса? Я слышала, он классный.

Он отклонилась и оглядела меня с ног до головы.

— Посмотри на себя, ты уже совсем как местная.

— Просто хорошо имена запоминаю...

— ПОМОГИТЕ!

Мы одновременно обернулись и увидели, что лед затрещал под ногами у детей.

— НЕ ДВИГАЙТЕСЬ!

Мы с Мерфи побежали. Мы добрались до края озера, когда лед вдруг проломился, и детские пронзительные голоса стали короче, отрывистее и совсем прекратились, когда дети ушли под лед.

Мерфи хотела побежать, но застыла, взявшись руками за живот.

СТОЙ! Закричал мой разум, и я подумала, что кричу это ей, но осознала, что уже бегу и ныряю под лед. Вода словно ножами пронзила меня со всех сторон, а затем все погрузилось в темноту. Я схватила чью-то руку и подняла ребенка к поверхности, Мерфи подхватила и вытащила его, а я нырнула за остальными. Я выталкивала их из воды одного за другим, и каждый раз сама уходила все глубже.

МАЛАКАЙ

К тому моменту, как мы вернулись на пляж, все побежали в сторону озера, и я не понимал, почему, пока не увидел верхушку ее кудрявой темной головы, нырнувшей под лед.

— ЭСТЕР!

Крик сорвался с губ словно пламя, сердце вспыхнуло, и я бросил все из рук и побежал не в сторону пляжа, а ко льду. Я знал, они кричали и просили меня остановиться, но я не мог. Меня тянуло только к этой дыре, величиною с кратер у самого края воды.

— Я не вижу ее! — прокричал кто-то, глотая воздух. — Не...

Я, не раздумывая, прыгнул за ней в воду. Вода... просто гибель. Если вообразить, что одна вещь воплощает другую, то вода — это смерть; холодная, карающая, поглотившая весь свет. Я едва мог видеть ускользающий солнечный свет, а легкие мои горели тем сильнее, чем дольше я был под водой, но мне было все равно. Я заплыл еще дальше, поворачивая головой то влево, то вправо. В тот момент я молился, чтобы, неважно, какая связавшая нас сила — любовь, магия, Господь — помогла мне найти ее. Когда я заметил идущие снизу пузырьки воздуха, я нырнул глубже, и увидел, как она кричит. Я схватил ее, и она посмотрела на меня в ужасе, хватаясь за горло, а затем затихла.

ЭСТЕР!

Я не мог кричать. Все, что я мог, — достать и схватить ее, пока плыл назад к пролому во льду. Я уже мало что видел и все же поднимал ее первой, пока, наконец, мы оба не проломили поверхность, и я не вдохнул воздуха, чтобы криком прохрипеть ее имя.

— Эстер! ЭСТЕР!

Я не видел никого другого, даже когда они помогли нам вылезти и положили ее на снег. Они кричали, пытались укрыть меня, пытались разделить нас. Я сложил руки и ударил ей по груди сильнее, чем, наверное, должен был, затем нагнулся и вдохнул в нее едва наполнивший мои легкие воздух.

— Ну, давай! — кричал я ей, прежде чем снова сделать дыхание в рот. — ЭСТЕР, НУ ДАВАЙ!

Казалось, до этого момента, когда она стала откашливать воду, прошли миллионы лет.

— Вот так. Давай, детка! — Я наклонил ее голову набок, чтобы вытекла вода, но ее стало трясти в моих руках. — Эстер?

Ее карие глаза вдруг открылись, и в них я увидел страх.

— Нет, нет, ты в порядке.

— Я... Я... прости, — выдыхала она, стуча зубами.

Я поднял глаза, ища что-нибудь, чем согреть ее, и заметил, как несколько человек были заняты тем, что отогревали одеялами мальчишек. Вокруг нас были десятки людей, которые спешили помочь, но я не чувствовал ничего, кроме страха.

— Я, — пыталась говорит она, — я не...знаю... Я... Я... просто... прыгнула... Я так...

— Детка, все хорошо. Ш-ш-ш... все хорошо, ты в порядке, — сказал я, покачивая ее. Я слышал, как звонили в скорую помощь, я попытался встать, но ноги онемели.

— Про... Прости...

— ЭСТЕР! ЭСТЕР! — Я тряс ее, но она поникла в моих руках. Я не нащупывал пульс. — Нет, нет, нет, нет. Эстер? ЭСТЕР! ЕЙ НУЖНА ПОМОЩЬ! ПОЖАЛУЙСТА, НА ПОМОЩЬ!

Только не так. Я не мог потерять ее вот так. Нет.

Почему это всегда случается?

Почему... мы же просто... почему?

Господи, почему?

ГЛАВА 24. СЕКРЕТ ЖИЗНИ

МАЛАКАЙ

Я снова почувствовал наползающий на меня уже знакомый мрак, и взгляд опять затуманился, когда вдруг кто-то встряхнул меня.

— Отпустите ее! СЭР! ВАМ НУЖНО ЕЕ ОТПУСТИТЬ!

Я моргнул, не понимая, кто это говорит, пока два парамедика не забрали ее из моих рук на носилки. Дэвид оттащил меня, когда они разрезали ее одежду, готовили дефибриллятор, и затем я смотрел, как они дали разряд.

— А-ах.. — Я сгорбился и схватил себя за грудь, словно электричество прошло через меня вместо нее. Но я был рад этому. Это было лучше темноты, лучше небытия. — Еще раз... — прошептал я так тихо, что не был уверен, слышали ли они мою мольбу, но они дали еще разряд.

И когда они сделали это, произнесли:

— Есть пульс!

Ко мне вернулось дыхание.

Пульс означал, что она жива. И я мог жить.

Остаемся живы, да, любовь моя?

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Казалось, что все ускорилось. Время шло, что-то происходило, но я не мог смотреть по сторонам.

Раз — и мы в машине скорой помощи, где нам вливают теплый раствор внутривенно. Два — мы в больнице. Я не помню всех этих передвижений, мои глаза всегда смотрели только на нее.

Я был жив, но внутри оцепенел. Все вокруг ходили, разговаривали, жили, но я просто сидел и ждал.

Прежде чем осознал это, мы оказались в палате. Она лежала на кровати, а я сидел рядом с ней.

— Мистер Лорд? Мистер Лорд? — Женщина щелкнула пальцами у меня перед лицом, но я не пошевелился и не заговорил. — Мистер Лорд, хотите помочь ей?

На этих словах я посмотрел на темнокожую белокурую женщину в очках с толстой оправой. Я попытался заговорить, но заметил, что горлу больно.

— К-как? — спросил я ее.

Она показала мне сменную одежду.

— Переоденьтесь, поешьте, и я...

— Когда она очнется? Она уже должна прийти в себя. — Я снова повернулся к Эстер и посмотрел на ее пульсометр.

— Если мне надо приглядывать за вами, я уделяю меньше внимания ей. — Она снова положила передо мной одежду, и на этот раз я взял ее.

— Ее сердце остановилось, — сказал я, хотя был уверен, что она уже знала. — Резкое переохлаждение с остановкой сердца. Вы ввели согревающую внутрикостную жидкость, теплый увлажненный кислород, но...

— Вы врач, мистер Лорд?

— Когда-то очень давно, — прошептал я.

— Тогда вы должны знать, что вот так делаете себе хуже. Вам нужно поесть...

— Я не могу ее оставить. — Кто знал, что случится, если я снова ее оставлю.

Она вздохнула.

— Я выйду и зайду снова, и мы поговорим о ней, сколько хотите, но сначала вам нужно переодеться.

Мне нечего было ответить, и когда она ушла, я посидел немного, а затем наконец поднялся и снял всю больничную одежду, которую меня заставили надеть в первый день. Они сказали мне надеть побольше слоев, но я схватил первое, что попалось, и не особо заботился, была ли на мне теплая одежда. Меня согревали не костюмы, а она... Эстер.

Тем не менее, я быстро переоделся в новую одежду и сел обратно. Я поднял руку Эстер и поцеловал ее. Она была теплее, намного теплее, но для меня все еще холодная, словно она была...

Она жива. Она здесь. Только это имело значение.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Тик-так.

Часы за моей спиной продолжали идти. Теперь я их слышал. Теперь я все слышал. Разговор врачей снаружи.

— Ее снимки вернулись?

— Да, ее мозг светится, как на параде фейерверков.

— Я не видел ничего подобного.

— Прошло почти семь часов. Не должна ли она уже очнуться?

— Проведи еще тесты. Возможно, мы что-то упустили. При гипоксии ее мозг выглядел бы по-другому.

— Что вы собираетесь ему сказать?

— Я не думаю, что он в том состоянии, чтобы что-то воспринять. Проследите, что он питается.

Тук.

Тук.

— Мистер Лорд?

Я уже начинал ненавидеть, как она произносит мое имя. Я не выносил того факта, что теперь ощущал, как проходит время, вместо того, чтобы проживать это время. Теперь я был в сознании, а я не хотел, не в то время, пока с ней такое.

Кто-то поставил передо мной поднос, и только чтобы снова быть в тишине, я схватил чашку, выпил суп словно воду, и поставил обратно.

Я не хочу, чтобы мне уделяли внимание. Важна здесь она, а не я. Им нужно беспокоиться о ней.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

— Мистер Лорд? — Пожалуйста, уходите. — К вам двоим гости.

— Малакай?

Услышав ее голос, я обернулся, и это конечно была миссис Ямаучи. Рядом с ней стояла высокая стройная женщина с длинными черными волосами. Она выглядела, как мистер Ямаучи... которого здесь не было. Я поднялся с кресла и поклонился им обоим, не отпуская руки Эстер. Я не знал, что сказать, и почему они здесь.

Когда Кикуко посмотрела на кровать, я увидел, как она сдерживает слезы.

— Osnaberi.

Тот факт, что я слышу это прозвище и больше недели не слышу саму трещотку, глубоко задел меня, но я сдержался и не зарыдал.

И хоть меня трясло, я собрал все силы, чтобы остаться спокойным, когда миссис Ямаучи отпустила свою дочь и подошла ко мне. Она четко и пристально посмотрела мне в глаза, а затем похлопала по плечам и потерла их, словно пыталась согреть меня.

— Не переживай, он выгонит ее обратно к тебе, если встретит на той стороне, — сказала она с благородной улыбкой, и мне пришлось долго вникать в смысл ее слов. Я посмотрел на их дочь, которая склонила голову, затем снова на миссис Ямаучи, и сам покачал головой.

— Мистер Ямаучи? — спросил я ее, и оказалось, из всех людей она пыталась утешить именно меня. — Нет...

— Я уверена, он поторопился именно из-за нее. Он хотел убедиться, что она тебя не оставит. — Пока она говорила, из глаз ее лились слезы, хоть она и продолжала улыбаться.

В ее присутствии меня окончательно сломило, я ощутил, как слезы градом катятся у меня по щекам и по рту. В один момент на меня напала боль — моя боль, ее боль, все это.

— Простите.

— Нет. Ты прости. — Она обняла меня.

— Как? Я не... Мы же собирались поужинать на День благодарения?

— Он был в возрасте. Мы стары, Малакай. Настал день, отнявший его память, он долго боролся, мы знали, что это близится, потому я и хотела последний День благодарения. Вас двоих он любил особенно. Это случилось семь дней назад, сразу после Дня благодарения. Я не хотела добавлять тебе печали. И не могла... Не готова была кого-то видеть. Но теперь, когда я знаю, я рада. Не стоит беспокоиться об Эстер. Когда умирают старики, это горько, а когда умирают молодые — это трагедия. А если что и ненавидел Косуке Ямаучи, так это трагедию.

Вытирая щеки, я глубоко вдохнул, и снова взглянув на нее, постарался выпрямиться, хотя и чувствовал себя слабым и ничтожным. Я отпустил руку Эстер — не сделай я этого, она придушила бы меня, будучи в сознании, затем повернулся к Кикуко и снова поклонился, принося соболезнования.

— Goshusho-sama desu.

— Помни, Малакай, секрет долгой жизни в том, чтобы любить жизнь и не принимать страдания ради любви за страдания, но находить в них отраду. Она вернется.

Кикуко направилась к Эстер. Положив руку ей на лоб, она сказала:

— Oshaberi, я все еще жду свою книгу.

На это я немного улыбнулся.

— Она закончила ее...

— Я не буду читать, пока она не очнется, — ответила она строго.

Я кивнул и пододвинул ей стул. Подняв взгляд, обнаружил, что ее дочь уже ушла, а вместо нее на стуле у двери стояла корзинка с обедом.

— Майя скромная и очень горюет. Она скоро придет, я уверена. Она принесла тебе поесть, — радостно сказала Кикуко, поднимая корзину. — Давай поедим. Может, это ее разбудит.

Кивнув, я подошел к корзине и, подняв ее, был удивлен тому, насколько она тяжелая. Когда я поднес ее, Кикуко все распаковала и поставила перед Эстер. Затем чуть подождала, словно думала, это и правда ее разбудит. Второй раз больше чем за неделю мне захотелось улыбнуться. Она напоминала мне Эстер...

Она здесь.

Я снова вижу ее.

— Врачи что-нибудь говорили? — мягко спросила она, передавая мне пару палочек.

— Они не понимают, почему все так.

У меня было ощущение, что ее тело нездорово. С тех пор как она упала под лед, у меня не было ни одного воспоминания и не болела голова. Так бывало в те моменты, когда она умирала до меня. Когда больше не было боли, только небытие, затем темнота, а затем я вспоминал этот момент уже в новой жизни, в новом месте, с новым именем.

— Не теряй надежду, — прошептала она, положив свою руку поверх моей.

— Спасибо вам за...

— Я надеюсь, ты не за визит хочешь меня поблагодарить, — нахмурилась она, и я ничего не ответил. — Ты знаешь, что на прошлое Рождество она отправляла всем подарки и открытки? Со смерти ее дедушки прошло чуть больше месяца, и все равно она нашла время оказать всем заботу. Она поздравляла с днями рождениями, помнила у всех имена. Для многих она член семьи. Это сразу понятно, если просто оглядеть палату.

Я этого не делал. Я не осматривал палату, в которой мы были, до тех пор, пока она не сказала. И только тогда я заметил множество цветов, открыток, плюшевых медведей, шаров, которые заполнили все окружающее пространство.

— Ты не благодаришь семью за поддержку. А именно это они и делают, — напомнила она мне.

Она была права. Предполагалось, что мы с Эстер семья друг для друга, но правда в том, что нам встретилось много людей — ну, я встретил много людей благодаря ей, и они стали частью нашей жизни. Во всех наших жизнях люди почти всегда словно были у нас на пути. Из-за них нам было тяжелее. Это одна из причин, почему я старался ни во что не вовлекаться, не обременять себя другими, а Эстер даже сейчас, зная, какая судьба нависла над нами, все равно нырнула, чтобы кому-то помочь. Хотелось разозлиться, но где-то на подкорке я все время слышал, как она просит прощения. Но она не должна была. Может, она тоже была немного рассержена на себя за этот поступок, но это в ее природе. Это и есть она, и поэтому я всегда любил ее.

— Тогда спасибо за еду, — прошептал я Кикуко, а затем набил полный рот риса, не особо прожевывая, но в надежде, что хотя бы на мгновение я смогу затолкать свою боль подальше.

— Осторожно! — Она налила мне воды, я закашлялся, протер рот и все равно продолжил есть.

ГЛАВА 25. СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА И ЧУДОВИЩА

МАЛАКАЙ

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ

Бип.

Бип.

Бип.

Бип.

Бип.

— Она умирает! — закричала одна из медсестер.

— Снова? — Доктор Ниси поспешила в палату, что она делала больше пяти раз за прошедшие две, почти три недели. Я в оцепенелом ужасе смотрел, как Эстер трясло в изголовье кровати, как ее аппаратура говорила мне, нам, что она снова умирает. И как прошлые пять раз, она поникла на несколько секунд, а затем ее сердце снова начало биться.

— Никогда не видела ничего подобного, — выдыхала доктор Ниси. Она, как и остальные в палате, были эмоционально истощены, и я ничего им не говорил. Взяв губку и чашку теплой воды, я стал бережно протирать лоб Эстер. Они тихо удалились один за другим.

— Любимая... — Я приложил руку к ее щеке и нагнулся над ней. Так много хотелось сказать, но на губах у меня постоянно были лишь слова «пожалуйста, вернись».

Я был в растерянности. Меньше, чем врачи, которые просканировали и проверили каждый сантиметр ее тела, но она все равно не приходила в себя. Теперь я больше, чем когда-либо был уверен, что они не смогут ничем помочь, и я не мог рассказать им, что она потерялась в воспоминаниях наших прошлых жизней. Я знал это, не уверен, откуда, но что-то подсказывало мне, что она застряла в собственных воспоминаниях. Проживая и умирая снова и снова. Я не знал, как вернуть ее. Как ее разбудить. Я знал, что она не могла здесь оставаться. Оставалось не так много времени до того, как врачи начнут воспринимать ее как подопытного кролика.

Может, ей надо было заново прожить девятьсот девяносто девять жизней перед этой? Но зачем? Такого раньше не было и почему только ей? Что это за пытка?

— Давно ты мучаешь мою крошку?

Я обернулся на голос, который не ожидал и не хотел когда-либо снова слышать. И все же она снова заговорила:

— Эстер, милая? Это мамочка.

Ее каблуки застучали по полу, когда она подошла к кровати. Она нагнулась, чтобы дотронуться до Эстер, но я схватил женщину за запястье.

— Не трогай ее, — сказал я сквозь зубы.

— Как ты смеешь! Отпусти! — закричала она, пытаясь убрать руку, из-за чего зазвенели все ее браслеты. Я сделал, как она хотела, и отпустил ее. Поставив губку и чашу на столик, я поднялся.

— Я скажу только раз: вон, Диана!

— Вы, должно быть, ошибаетесь, мистер Лорд, — произнес лысый белый мужчина с дымчатого цвета усами, одетый в костюм-тройку. Он встал рядом с Дианой, которая, ухмыляясь, скрестила руки под меховым жакетом, а мужчина продолжил:

— Не знаю, что здесь за деревенская больница, но сюда должны пускать только членов семьи. Вы член семьи, мистер Лорд? Потому что Диана — мать Эстер.

— Серьезно? И когда она решила ею стать? А была она ею, когда бросила свою дочь еще младенцем на лютом морозе? Или когда пыталась убить ее, едва Эстер начала ходить, или ограбить ее, когда Эстер уже выросла!

— ТЫ НИЧЕГО ОБО МНЕ НЕ ЗНАЕШЬ!

— КАК И ТЫ О НЕЙ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! — я мог только кричать на нее.

— Ничего из этого не важно! — Этот придурок сжал ей руку, стоя за ее спиной. — Прямо сейчас Эстер нужно быть рядом со своей семьей...

— Я ЕЕ СЕМЬЯ.

— Формально нет. Только если вы женаты, а мы не знаем...

— Простите! — Гневно шагнула в палату доктор Ниси. — Что бы здесь ни происходило, разбирайтесь не перед пациентом! Все на выход, живо!

Она посмотрела и на меня. Прикусив щеку изнутри, я вышел из палаты и вслед за ними пошел в общий зал. Доктор Ниси закрыла за собой дверь и посмотрела прямо на Диану.

— А вы кто?

— Диана Ноэль. Мать Эстер, вы звонили мне...

— Семнадцать дней назад, — оборвала ее доктор Ниси.

— И вчера, — добавил змей позади нее. — Вы спрашивали о ее родственниках и прошлом. Мисс Ноэль не знала, что ее дочь в таком тяжелом состоянии.

— Да, — добавил я, внимательно разглядывая его. — В таком тяжелом, что привела с собой адвоката?

Не знал, что змеи могу улыбаться, но это он и сделал, кивая.

— Я старый друг и да, адвокат, и я здесь поддерживаю друга в тяжелое время...

— Хрень. — Я покачал головой и взглянул на женщину, которая теперь называла себя матерью Эстер. — Это из-за денег, да? Вы пришли посмотреть, не умирает ли она, но не потому, что переживаете, не потому, что хоть когда-то переживали, а из-за денег!

— Моя дочь борется за свою жизнь! А тебе даже не хватило ума отправить ее в больницу получше, — бросила она мне, и впервые в жизни мне так сильно захотелось ударить женщину.

— Мисс Ноэль, я уверяю вас, мы очень надежная клиника...

— Я хочу забрать свою дочь в Нью-Йорк, где она будет не в просто надежной клинике, а в ЛУЧШЕЙ! — провизжала она со слезами на глазах.

Я похлопал ей, это лучшее, что я мог сделать руками.

— Вы и правда заслуживаете «Оскара», Диана!

— Мистер Лорд! — Доктор Ниси глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, а затем положила руку мне на плечо: — Я понимаю, что вы устали, что вы рядом каждую минуту с тех пор, как спасли ей жизнь, но, пожалуйста, сдерживайтесь.

Я посмотрел на нее, и в ее взгляде была просьба успокоиться.

— И мы благодарим вас, мистер Лорд, — сказал змей с той же фальшивой преданностью, как и Диана. — Но как родственник Эстер, Диана вправе выбрать лучшее медицинское обслуживание для своей дочери. Доктор, у Эстер есть улучшения?

— Ее состояние нестабильное, — через силу ответила она.

— Состояние, с которым, как сообщалось, вы не знаете, как обращаться.

— Вы спрашиваете, как друг семьи или как адвокат, мистер?..

— Кейн Пемброук, — ответил он. — И сейчас я спрашиваю, как друг. Как спрашивала мисс Ноэль, она хотела бы переправить дочь в Нью-Йорк...

— Если вы хоть на секунду подумали, — нараставшая во мне ярость едва давала говорить. Руки сжались в кулаки, когда я посмотрел на них обоих, — .что я позволю принимать решения от ее имени, позволю вам куда-нибудь ее увезти, то вы никогда не встречали человека, готового пойти на все.

Глядя на этих мерзких людишек передо мной, я сказал:

— Молюсь, чтобы, как адвокат, вы были лучше, чем как друг семьи, потому что я буду биться с вами, пока она не очнется и не разоблачит вас обоих.

Отвернувшись от них, я взялся за руку двери, когда он снова заговорил:

— Мы можем предоставить решение суда, мистер Лорд.

— Тогда вперед, мистер Пемброук.

Это сказал не я. Это были слова Майи Ямаучи, которая направлялась ко мне с корзинкой ежедневного обеда от ее матери.

— Но знайте, что, как адвокат, я лучше, чем друг семьи, и я опротестую его. Шума будет больше, чем в деле Терри Шайво^23.

Я больше не хотел ничего слышать. Она не была делом. И это не дело. Это просто Эстер. Я хотел только ее.

— Нужно, чтобы ты позволил ее перевезти. — Майя вошла за мной через несколько секунд и поставила корзину на столик у кровати. Затем она достала телефон и, пока говорила, стала фотографировать. — Позволь им перевезти ее в большую клинику, где она получит весь необходимый уход. Так они не смогут сказать, что ты не лишаешь ее лучшего ухода. И тогда мы можем оспорить, что ее мать не имеет права на судебное...

— Если они увезут ее, она умрет, — прошептал я, поворачиваясь к кровати и берясь за губку, которая оказалась холодной. Включая чайник, я подождал, пока вода вскипит.

— Что? — Майя медленно опустила камеру. — Что значит «она умрет»?

— Это значит, что как-то, каким-то образом эта женщина убьет ее. Вне зависимости от того, отвезу ли я Эстер к лучшим докторам мира, эта женщина, этот адвокат — они притворяются, что им есть дело, и при первой возможности убьют ее. Это не шутка, не преувеличение, это факт. Я не доверяю им! Эстер и я... Эстер и я держимся на волоске, Майя! — В груди болело, но я, не обращая внимания, взял чайник и налил в чашу воды. — Я сказал, что готов пойти на все, я не шучу. Я не дам втянуть себя в их план. Я не дам им ни одной возможности принимать решение за нее.

— Я не понимаю...

— Они хотят ее денег, Майя! И я дам им деньги!

Это все, что их заботило. Это истинная причина их приезда.

— Подкуп приведет только...

— Мне плевать! — отрезал я, глядя на Эстер, пока она спала. Невыносимо, что придется это сделать, но я не видел другого выхода. — Ее дедушка, Альфред, оставил мне по своему завещанию намного больше, чем я заслуживаю. Скажи ее матери, я отдам ей все, если она оставит Эстер в покое.

— Малакай!

— Я борюсь за нее! Не за деньги! Но за ее жизнь! Что такое деньги? Мне они не нужны. Хочу, чтобы они исчезли! Можешь сделать это? Если хочешь помочь мне, можешь сделать это?!

Она молча смотрела между нами. И хотя обычно Майя тихая и все еще скорбела по отцу, она необыкновенно оживилась, посмотрев на меня.

— Хорошо. Я свяжусь с адвокатом Эстер. Я уверена, они чем-нибудь располагают, особенно учитывая...

— Просто сделай это. Сделай что угодно, — сказал я, садясь рядом с Эстер и продолжая протирать ей кожу. Мне все равно, как, я просто хотел, чтобы все закончилось. Когда она ушла и мягко прикрыла за собой дверь, я выдохнул и взглянул на Эстер. — Ты нужна мне здесь, сейчас. Ты нужна мне.

Я с минуту смотрел на нее. Слушая биение ее сердца и чувствуя, как мое бьется в том же ритме. Чем дольше я смотрел на нее, тем больше нарастал страх. Тем больше волновался, что не смогу защитить ее. Как я мог защитить ее в таком состоянии? Долго ей оставаться такой, пока не появится еще врачей? Пока у матери не кончатся деньги, и она не вернется.

Страх вырос до того, что я стал действовать раньше, чем осознал это. Закрыв шторки, смотрящие в сторону общего зала, я задвинул диван и стул, на котором сидел, перед дверью. Все, что не прикручено к полу и не связано с ее аппаратурой, я использовал, как баррикаду.

— НЕТ!

— Мисс Ноэль... — Майя пыталась говорить спокойно, и все же ее голос был достаточно громкий, что я слышал его из-за двери. — Давайте поговорим где-нибудь наедине...

— Мне не нужно уединяться! — начала кричать она.

— Мисс Ноэль, у меня есть все нужные для вашей дочери специалисты, — сказала доктор Ниси. — Никто раньше не видел подобного, и ни у кого нет плана лечения. Перевозить Эстер сейчас опасно...

— ЭТО МОЯ ДОЧЬ!

— Мы понимаем...

— ТОГДА ДЕЙСТВУЙТЕ! — вопила она, и они, видимо, так и сделали, потому что следующим я услышал позвякивание дверной ручки. — Что за...

БУМ!

БУМ!

— Откройте дверь!

— Мистер Лорд? Мистер Лорд, это опасно. Откройте дверь. Хорошо? — тихо попросила доктор Ниси, но я не сдвинулся.

Возможно, я сошел с ума. Возможно, это мой пик отчаяния, но я не собирался никого впускать. Никаких врачей. Никаких людей. Только мы. Сидя на краю ее кровати, я потянулся к корзине, которую принесла Майя. Я взял и откусил яблоко, пока они продолжали кричать.

— Деньги, которыми ты хотел подкупить меня — мои деньги! — Диана ударила ногой в дверь.

— Мисс Ноэль, пожалуйста, успокойтесь. Эстер все еще внутри...

— НЕ ПРОСИТЕ МЕНЯ РАССЛАБИТЬСЯ! Это моя дочь! Вы все думаете, что он герой! Смотрите! Он похищает мою дочь! — Она снова пнула дверь. — Посмотрим, как на это посмотрит судья. Ты делаешь это не потому, что заботишься о ней. Уверена, ты испугался, что твой спонсор от тебя ускользает!

— Диана, суды сегодня закрыты, но завтра... завтра мы вернемся, мистер Лорд! И дверь должна быть открыта.

А должна?

Думал я, снова кусая яблоко.

Тук.

— Малакай?

Тук.

— Малакай, я знаю, вам тяжело в последние несколько дней, но это не выход, согласны? Это все только усложняет.

Доев яблоко, я выбросил его в урну около двери и подвинулся, чтобы прилечь рядом с ней с краю на кровати. Я положил голову на свою правую руку, а левой обнял Эстер. Я смотрел на нее, слушая, как уверенно бьется ее сердце, а затем закрыл глаза.

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Бип.

Бип.

Бип.

Бип.

— МАЛАКАЙ, ОТКРОЙ ДВЕРЬ! — паниковала доктор Ниси, когда аппаратура, как обычно, стала сбиваться. Я поднялся, обошел кровать и совсем отключил оборудование. Оно было бесполезно и причиняло только беспокойство. Повернувшись, я взял Эстер за запястье и проверил пульс, просто убедиться, что она еще здесь. Ее дыхание снова успокоилось.

— Малакай, она в порядке? — спросила она, а у меня опять не нашлось слов. Частично я ощущал себя, как заклинивший автопилот: в сознании, но без возможности управлять собой. Я не хотел ничего другого, но только оберегать ее, дать ей время вернуться...

Тук.

— Малакай? Это я, Майя. — Я знал, кто это, ее голос не изменился. — Эстер никогда не заполняла доверенности на опекунство, хотя это и противоречило совету ее адвоката. Она только заявила, что в случае ее смерти ее личные активы должны пойти на благотворительность. И как бы то ни было, она оставила компанию тебе, если умрет! Так как она в коме, у ее матери остается право на законное опекунство. Но мы можем оспорить это, я могу доказать, что Эстер хотела сделать опекуном тебя, так как оставила тебе компанию, но запираясь внутри, ты все усложняешь.

— Малакай? Это офицер Ричардс. Дэвид. Мы знаем, что ты просто за ней присматриваешь, но это наша работа, друг...

— Почему все ведут себя так, будто этот мужчина адекватный? Он точно ненормальный, и у него там моя дочь! — раздался визг.

— Мадам, при всем уважении, он тот, кто прыгнул в ледяную воду, чтобы спасти вашу дочь! — с иронией отрезал Дэвид, но в голосе не было и капли уважения.

— Вы все — просто откройте дверь! — кричала на них Диана.

— Двери открываются внутрь, а он загородил их...

— Сломайте их!

— Извините, но это больница! Нам не нужны люди, ломающие двери! — закричала в ответ доктор Ниси.

— Откройте ее, или мы найдем того, кто сможет, — змей, наконец, подал голос. — Офицер Ричардс, мы вызвали вас, потому что мистер Лорд сейчас нарушает закон. И все равно вы стоите и защищаете его. Если с Эстер что-то случится, я сделаю все, что вы будете судиться до конца времен.

— Вы продолжаете важничать, хотя именно вы здесь с юридической степенью, мистер Пемброук, — возразила уже не тихая и не скромная Майя.

— Я тот, кто следует закону!

Они продолжили в том же духе, а я просто повернулся к Эстер и убрал волосы с ее лица. Поцеловал ее в лоб, затем в губы. Это единственное, что я мог пожелать сделать.

БУМ!

Я обернулся к двери, когда от напора, с которым они в нее били, один из стульев упал на пол с дивана. Они и правда приложились к этому всем телом. Сделав глубокий вдох, я снова повернулся к Эстер и прислонился лбом к ее лбу. Взяв ее руки, я держал их между нами.

— Любимая...

БУМ!

— Если ты уходишь... уходи...

БУМ!

— ...ты знаешь, что я пойду за тобой.

БУМ!

— Но если ты здесь... Детка, если ты здесь, если ты хочешь, чтобы эта жизнь стала для нас последней...

БУМ!

— Тогда нужно, чтобы ты очнулась. Вернись ко мне.

Как только двери открылись так, что позволили им войти, я почувствовал, как она сжала мою руку.

— Эстер?

— Уберите его от нее!

— ЭСТЕР!

Прежде чем я снова ощутил, как она сжимает руку, они оттащили меня от нее, и доктор Ниси побежала на сторону Эстер и включила аппаратуру.

— НЕТ! ОНА ПРОСЫПАЕТСЯ! ОНА ПРОСЫПАЕТСЯ! ЭСТЕР!

— Хочу, чтобы его увели! — прокричала Диана мне в лицо, промчавшись передо мной.

— Малакай, успокойся!

Но я не мог. Видя, как они идут к ней. Зная, что причинят ей боль... Я видел это в их глазах, как у всех, кто навредил нам в прошлом, их эгоизм был ясен как день.

— ОТОЙДИТЕ ОТ НЕЕ!

— УБИРАЙСЯ!

Бип.

Бип.

Бииииииииип...

— НАБОР ДЛЯ РЕАНИМАЦИИ!

Вырываясь из их рук, я хотел попасть к ней. Словно дежавю, я смотрел, как они рвут ее рубашку и снова заряжают дефибриллятор. Дэвид и еще один офицер оттащили меня от нее.

— ЭСТЕР!

— Разряд! — скомандовала доктор Ниси, и опять, как и в прошлый раз, казалось, будто электричество прошло именно через меня. Шок был таким пронзающим, таким мучительным, что у меня подогнулись колени. Это ответ. Мы уходим. Прямо сейчас. Прямо здесь. Я чувствовал, но...

— Малакай? Малакай?! Доктор!

Я лег на бок и посмотрел наверх, на нее.

— ...Эстер...

Когда в глазах потемнело, я мог лишь повторить свое обещание.

Я найду тебя. Я полюблю тебя. Клянусь.

ГЛАВА 26. Ω

МАЛАКАЙ

Безвременье — Сады добра

Птицы.

Слышу птиц.

Я чувствовал запах цветов и дождя, хотя не ощущал самого дождя. Наоборот, я ощущал тепло от солнца и приятную прохладу травы. Легкий ветер обдувал самым свежим воздухом, каким я когда-либо дышал. Даже не открывая глаз, я знал, что меня окружает красота. Это рай. Я хотел остаться и отдохнуть, когда снова вспомнил о ней. Глаза резко открылись. Я ожидал, что солнце ослепит меня или принудит снова закрыть глаза, но все было не так. На самом деле я видел сияющую сферу, ощущал тепло от нее, но можно было смотреть, не обжигая глаз. Я просто завис в голубом небе.

Где я?

— Дома.

Знакомый голос... но я не должен его слышать, только если...

Я поднялся, поворачиваясь туда, откуда услышал голос Альфреда. И да, вот он, весь одетый в белое, стоит на коленях перед кустом и собирает ягоды. Каждый раз, как он срывал одну, на ее месте вырастала новая.

— Я умер, — прошептал я. — Это смерть, Альфред?

— Да, ты умер. Ты уже должен был привыкнуть к этому. Пойдем, у нас много работы, — ответил он, поднимаясь с земли. Я заметил, что его одежда не запачкалась. Видя его одежду, я посмотрел на свою, но на мне все еще была больничная форма, которую мне выдали. Он передал мне одну из корзин и указал в сторону.

— Лисы? — спросил я, глядя, как небольшие оранжевые меховые шары с черными лапами толкаются и борются друг с другом. Я снова посмотрел на Альфреда, но его уже не было. — Хорошо. Я умер и теперь кормлю лис ягодами. Логично.

Я кивнул себе и направился к этой банде. Услышав мое приближение, они остановились и повернулись в мою сторону — дюжина маленьких оранжевых меховых шаров устремила на меня свои темные глаза. По какой-то причине мне захотелось подшутить над ними. Я дернулся влево, затем вправо, наблюдая, как они мечутся туда-сюда, пытаясь предугадать, куда я сделаю следующий шаг, а потом им всем разом надоели мои шалости, и в качестве расплаты они все вместе набросились на корзину и на меня. Ягоды разлетелись по воздуху, когда я упал на спину.

— Терпение — это добродетель, — сказал я им с улыбкой, пока они поедали рассыпавшиеся ягоды. Я поднялся и взял на руки одного зверька, погладил мех и угостил ягодой. — Полегче! — сказал я, наблюдая, как они набросились на ягоды. И когда они все съели, разбежались. Пока я снова вставал на ноги, прискакала дюжина кроликов, и все они уставились на меня в ожидании. И я уставился на них.

— Что?

Один из них вышел вперед, запрыгнув в уже пустую корзину.

Я сейчас не только разговариваю с животными... Думаю, я их и понимаю?

Это было бы не самой странной вещью, случавшейся со мной. И я, как Альфред, стал собирать ягоды, пока корзинка не наполнилась, и я не отдал ее кроликам. Когда они наелись, появились птицы, затем олени, затем медведи... Я привык оборачиваться и видеть новых желающих, так что, повернувшись в очередной раз, и никого не увидев, был немного удивлен.

— Хорошая работа, — произнес внезапно появившийся Альфред и взял себе одну ягоду.

— Где я? Меня отправили в рай для животных? Я буду вынужден кормить ягодами звериные души до конца времен?

Он засмеялся.

— А если это рай для животных, что бы ты сделал?

— Ничего. Здесь неплохо... Это противоположность плохому... Это просто... — Я не закончил, глядя на небо, приобретавшее насыщенный пурпурно-розовый оттенок, пока солнце медленно начинало садиться. Это прекрасно... Эстер бы замерла с благоговением.

— Эстер. Ты скучаешь по Эстер.

Ее имя. Зачем-то я огляделся, надеясь увидеть ее здесь, но ее не было.

И это хорошо.

— В тебе читается облегчение.

— А в тебе нет? — спросил я, глядя на него. — Если ее нет, значит, она жива. Из нас двоих она лучше.

— Может, она в раю, где полно мужчин, — пошутил он, и я закатил глаза, но тоже засмеялся.

— Тогда она бы заставила тебя передать мне сообщение. — Зная ее, она бы бросила все, чтобы найти меня, чтобы быть со мной. Как она? Я не хотел, чтобы она грустила. Я не хотел покидать ее, но, по крайней мере, этот цикл закончился. — Все закончилось, Альфред, но я все еще не понимаю. Почему это случилось? За что нас наказывали? У меня так много вопросов. Я думал, со смертью придут и ответы.

— Чтобы получить ответы, нужно сначала задать вопросы, так ведь, Малакай? — ответил он, подходя к скамье, которую я раньше не заметил. Он сел перед деревом, отклонился и взглянул на меня. — Почему ты не спрашиваешь?

— Спрашивать кого? Тебя?

— Да, я помню, однажды ты думал о том, чтобы разобраться, как мужчина?

Я уставился на темное с отпечатком старости лицо человека, которого воспринимал, как отца.

— Я твой отец, просто не Альфред.

Можно ли удивляться на небесах?

— Да, — ответил он улыбаясь. Когда он закрыл глаза, я ощутил свежесть и тепло подувшего ветра. — Знаешь, сколько человек требуют ответа на вопросы, которых не задают? Они разговаривают с собой, с другими, но со мной — никогда. А когда нет ответов на вопросы, которые не были заданы, многие решают выдумать ответы сами. Например, кто сказал, что вас наказывали?

В этот момент ко мне вернулся дар речи.

— Тысячу раз. Я умер тысячу раз, и каждый раз после того, как встречал любовь всей жизни. Ты... Мы хотели быть вместе, и все равно нас разлучал...

— Окружающий мир, — ответил он, открыв глаза и сосредоточившись на мне. — Вместе с вами в мир пришел мрак, который и разлучал вас раз за разом. Ярость, ненависть, ревность, жадность — то, что хочет разрушить любовь.

— Я впустил в мир мрак? Я? Я не... — Замолчал я, пытаясь обдумать, и стал осматриваться вокруг. — Это Сады Эдема?

— Их называли по-разному, но я зову их Сады Добра. Все хорошее появляется здесь. Ты появился здесь как Адам: человек. Заботился здесь обо всем, как делал сейчас, и, в конце концов, ты пожелал для себя друга. Как и сейчас.

— Эстер и я — Адам и Ева? — Я не мог поверить в это, и все же это означало... — А ты...

— Адонай, Аллах, Бахаи, Божество, Элохим, Кришна. Меня, как ты знаешь, называли всякими именами, так как и ты сам называл меня по-разному, но я каждый раз слышал тебя.

— Если ты слышал, — медленно прошептал я, опуская голову. — Если ты слышал, почему не помог нам? Почему ты...

— Вам не нужна была помощь.

— Тысячу...

— Тысячу раз ты просил любви, как я завещал тебе любить, и ты любил.

— Мне не нужно было тысячу раз! — Я закрыл руками лицо. — Я только... Я хотел только один. Единственный счастливый раз. Почему у нас этого не было? Ты спросил, кто сказал мне, что меня наказывали? Не нужно, чтобы кто-то говорил. Я чувствовал это. Я смотрел, как любимая умирает, умирает и умирает, а потом умирал сам. Если это не наказание, то что?!

— Жертва, — ответил он, поднимая маленького олененка, появившегося у него на коленях. — Ты и Ева были наказаны после изгнания из рая. Вы прожили ту жизнь в трудностях и печали, вы умерли и заплатили за свои грехи. Тогда я принял вас обратно, как и сейчас, и вы оба попросили сделать больше для тех, кто не видел этих садов. Вы просили показать им, как выглядит любовь, чего она требует, и вы показывали им это снова и снова. Вы пожертвовали собой ради тех, кто следовал вашему примеру и познавал любовь. Этого просили вы. Я не наказывал вас, а боль вы ощущали из-за наполнявших мир высокомерия, зависти, скупости, ревности, жадности, гордыни, злости, ненависти и похоти. Это случалось тысячу раз, и тысячу раз вы оба, как солдаты, сражались за любовь. Поэтому тела ваши умирали, а сами вы стали бессмертны. Ты не помнишь, что сказала Эстер?

И тут я вспомнил. Я снова ясно слышал ее голос.

Твоя любовь, твоя жизнь вдохновила миллионы — нет, миллиарды людей любить вздорно... эгоистично… неразумно, не обращая внимания ни на кого и ни на что. И поэтому, видя фейерверки, видя настоящую любовь, мы должны остановиться, что мы и делаем, и в почтении позволить им быть собой, смотреть, как они завладевают небом, смотреть на фейерверки с благоговением.

— Что отличает эту жизнь от всех остальных? — У меня не было нужного мне ответа. — Вас двоих никто не останавливал, Малакай. Вы не были на противоположных сторонах. Вас никто не разлучал. Вашим препятствием был ваш собственный страх. И когда вы побеждали его, оказывались вместе. Мир менялся, потому что вы двое находили смелость отвечать на призыв любви. Теперь все. Вот она. Ваша последняя жизнь. Наслаждайтесь. Помни, что вы сделали, чтобы заслужить ее. Эстер ждет.

— Что? Я думал... — Я потянулся поймать то, что он кинул мне, и когда увидел, сразу же понял, что у Бога своеобразное чувство юмора и иронии. Я качал головой, не отрывая взгляд от яблока в моих руках, и понял, что Бог уже исчез. — Спасибо, — сказал я перед тем, как укусить.

ЭСТЕР

19 ноября — Либер Фоллс, Монтана

Я видела себя... всех себя... Помпеи, Камелот, Луксор, Сеул, Верона, Париж, Теночтитлан, Лахор, Пекин, Обокву, Сейнт Джеймс Пэриш, Лондон. Снова и снова я видела, как я кружусь, падаю, смеюсь, плачу, умоляю, защищаю и умираю. Я чувствовала это снова и снова, пока, наконец, не обнаружила, что стою в саду. Меня обдувало легкой прохладой.

— Хорошая работа, — сказал мне голос, похожий на моего дедушку, а затем я услышала Малакая.

— Эстер... — Его голос был приглушенным.

Малакай? Его имя одновременно адреналин и новокаин для моего сердца — усмиряет боль и заставляет биться быстрее.

— Нужно, чтобы ты очнулась. — Казалось, он так близко. — Вернись ко мне.

Я не уходила. Я здесь.

— ЭСТЕР!

Ему больно. Ему больно.

Я здесь!

Я найду тебя.

Я ЗДЕСЬ!

Я полюблю тебя, я клянусь.

МАЛАКАЙ!

Меня ослепил свет, когда я открыла глаза, поэтому я на секунду закрыла их. Я открыла рот, чтобы заговорить, но горло горело, и все равно я позвала его.

— М... Малакай!

Когда я вдохнула воздуха, женщина постарше посветила мне в глаза, я попыталась встать, но все болело. Тело словно окаменело.

— Эстер? Эстер, слышишь меня?

— Малакай! — снова позвала я и потянулась к груди, пытаясь понять, почему так больно. Но на руках и груди везде были провода. Не понимаю. Все болит. Я не знала, где я, и не видела его. В панике я начала все выдергивать.

— Эстер, успокойся! Эстер, я твой врач. Сидни Ниси. Ты провалилась под лед в озере Либер. Обещаю, ты все поймешь. Только успокойся, хорошо?

Она держала мои руки, чтобы я перестала снимать провода. Я долго смотрела на нее и затем сглотнула слюну, наполнившую мой рот.

— Г… Где… М… Мал… акай?

Она посмотрела на остальных окружавших меня людей, все одетые в зеленую больничную форму, но среди них не было его. Они кивнули ей, но я не поняла, что это означало. И почему вокруг было так много людей.

— Эстер?

Я бросила взгляд на дверь, где стояла моя мать, и от одного вида ее лица у меня участилось сердцебиение, на что отреагировала аппаратура. Я потянулась к груди, сердцу было так больно, что я сгорбилась

— Доктор...

— Да? — Она наклонилась ближе.

— Выгоните ее, — попросила я. Не знаю, почему, но от ее вида я расстроилась больше, чем обычно.

— Она уходит. Просто дыши. Мы проведем кое-какие тесты, хорошо?

— А потом Малакай?

— Да. Потом Малакай.

— Хорошо. — Я сделала бы что угодно, если это позволит увидеть его. Не знаю, что происходило, но я была нужна ему, и прямо сейчас он тоже был мне нужен.

Она проверяла у меня частоту сердцебиения. Одна медсестра помогла мне надеть на верхнюю половину тела халат, а другая сестра дала мне чашку со стружками льда. Я взяла ее, и так как они принесли облегчение, она поняла, что мне нужен уже не лед, и попыталась дать мне стакан воды с соломинкой. Я взяла стакан, поднялась и отпила из него. Я не могла понять, почему они были так изумлены. Доктор Ниси пробежалась чем-то острым по моим ногам, что я отдернула их.

— А теперь кто-нибудь может объяснить? — спросила я все еще хриплым голосом. Они посмотрели друг на друга, а я вытянула руки и передала ей стакан. Мне было неловко, я попыталась пошутить. — Думаю, мне надо поделать упражнения или что-то такое. Плавание, даже в ледяном озере, не должно мне так навредить.

— Эстер.

— Да? — Я смотрела только на того врача, который заговорил.

— Ты была в коме...

— Кома? Долго? Где Малакай?

Я снова попыталась подняться, и во второй раз она остановила меня.

— Сегодня был бы восемнадцатый день. Мы не знаем, в чем причина. Как бы то ни было, ты не должна быть такой... активной.

— Малакай занимался ее растяжкой дважды в день, — вставила одна из медсестер, но доктор Ниси отрезала ее взглядом.

— Вы ответили на все, но Малакай? Где он?

Она вздохнула.

— Он в порядке. Он стабилен.

— Стабилен? — Я снова начала паниковать. — Из-за чего он стал нестабильным?

— Эстер, если хочешь увидеть Малакая, нужно, чтобы ты расслабилась, хотя бы до того, пока мы поймем, что с тобой...

— Доктор, я в порядке. Я пройду, какие хотите, тесты, но только после того, как скажете, что с ним.

— Он... он... пришла твоя мать и хотела увезти тебя в Нью-Йорк для лучшего ухода. Малакай хотел остановить ее, но она пришла с решением суда, поэтому он забаррикадировал себя внутри вместе с тобой. Мы вызвали полицию, потому что все переживали, что он может сделать что-нибудь... радикальное. Он не спал и боялся за тебя…

— Что вы все с ним сделали? — Мой голос дрожал, и глаза жгло от слез, которые я пыталась сдержать.

— Полиция оттащила его от тебя, и у него остановилось сердце. Но он поправится... Эстер!

Плевать, что она сказала. Я стала срывать с себя провода. Она попыталась остановить меня в третий раз, но я оттолкнула ее. Я отбросила простыни и встала с кровати. Думаю, я и правда была в коме, потому что ноги подо мной растеклись, словно желе, и чтобы не упасть, я схватилась за перила своей кровати и удержалась.

— Ну, давайте! — кричала я на свои ноги.

— Эстер! Тебе нужно...

— Мне нужно попасть к нему! — оборвала я ее, заставляя себя идти. В палате был полный хаос, но это позволило мне хвататься за вещи, пока я шла к двери. Я вцепилась в дверной косяк и глубоко вдохнула.

Когда я вышла наружу, увидела ее, свою мать рядом с каким-то белым мужчиной среднего возраста. Скрестив руки, она бормотала ему что-то.

— Диана, — позвала я ее.

Она подпрыгнула и только тогда посмотрела на меня. Казалось, на нас смотрит вся клиника, именно поэтому она нацепила широкую улыбку и раскрыла руки, идя мне навстречу.

— Эстер... милая.

— Я прощаю тебя! — крикнула я ей, толкнув дверь и вставая перед Дианой. — Что бы ты ни планировала, что бы ни задумывала, слава богу, что Малакай тебя остановил, потому что накопленное тобой количество вредной кармы однажды вернется к тебе. И когда-нибудь, я надеюсь, ты вернешься к своим истинным чувствам и преодолеешь свой гнев и озлобленность.

— Я пришла, потому что...

— Потому что ты в долгах, — сказала я. У меня кружилась голова, но я удержалась на ногах. — Я узнала о тебе все еще до того, как уехала из Нью-Йорка, Диана. Тебя затянуло в финансовую пирамиду, и ты не можешь выплачивать свои игорные долги, покупки или аренду...

— Эстер, милая...

— Я всегда буду твоей дочерью, и если ты захочешь вести себя как мать, пожалуйста, дай мне знать. До того давай разойдемся каждая своим путем.

Обойдя ее, я подошла к сестринскому посту и, держась за стойку, спросила:

— Малакай Лорд? Какая палата?

— Следующая дверь, — сказала она, и каждый в этом крыле указал на дверь.

— Благодарю. — Я оглядела всех и попыталась идти, но я устала. И совсем неожиданно меня позвал очень знакомый голос.

— Osnaberi.

— Миссис Ямаучи? — улыбнулась я, и она обняла меня, касаясь морщинистыми руками моего лица. — Вы пришли?

— Конечно! Ты должна мне книгу.

Я кивнула.

— Должна.

— Эстер? — Я увидела за ней стройную женщину, очень похожую на Кикуко. — Я Майя Ямаучи, рада, наконец, с тобой познакомиться. Нужна помощь?

— Привет. Да. — Я улыбнулась ей, когда она обняла меня за плечи и помогла идти. Но она была не одна. Мерфи, одетая в полицейскую форму, подошла с другой стороны и помогла зайти внутрь, Дэвид, тоже одетый в полицейскую форму, держал нам дверь, пропуская в палату Малакая.

— Вы двое всегда заряжали наш город энергией, — прошептала Мерфи, пока я смотрела на Малакая.

Он был так же прекрасен, как и всегда, даже с растрепанными волосами, небритым лицом и темными кругами под глазами.

— Что я могу сказать, мы энергичные люди, — прошептала я, добравшись до края его кровати. Я протянула руку и убрала волосы с его лица. — Слышал? Мы энергичные, мы живые.

Повернувшись к ним, я улыбнулась.

— Спасибо всем.

— Нет, Эстер, спасибо вам, — сказала Мерфи, стоя рядом с Дэвидом и готовая заплакать.

— Ты спасла столько людей в тот день. Когда ты будешь готова, я уверен, многие захотят зайти, ничего? — сказал Дэвид.

Я кивнула, снова глядя на Малакая.

— Это было бы здорово. Ты восполнишь для меня пропущенные восемнадцать дней?

МАЛАКАЙ

Час назад я думала, что люблю тебя больше, чем любая женщина когда-либо любила мужчину, но спустя полчаса я знала, что то, что чувствовала до этого, просто ничто по сравнению с тем, что чувствую сейчас. Но через десять минут после этого я поняла, что моя прежняя любовь просто лужица по сравнению с бурными морями перед штормом. — Уильям Голдман. Я бы не смогла сказать лучше. От касания любви все становятся поэтами. — Платон. Это должно быть вашим девизом, мистер Лорд. Я любил ее вопреки разуму, вопреки обещанию, вопреки покою, вопреки надежде, вопреки счастью, вопреки любому разочарованию. — Чарльз Диккенс. Окей, забудь Платона, вот это будет твоим девизом, нужно получить права или что-то такое.

Она захихикала, голос ее был мягкий. И так близко, будто она говорила мне прямо в ухо.

— Малакай? Малакай, любимый, проснись.

Открыв глаза, я долю секунды смотрел на белый потолок, а потом надо мной появилось ее улыбающееся лицо. Ее локоны спадали вниз, а карие глаза были наполнены ликованием.

— Я знала, что ты просыпаешься.

Я смотрел на ее прекрасное лицо и потянулся дотронуться до него.

— Мы умерли, — я наконец собрался заговорить.

— Да, — кивнула она, все еще улыбаясь. — Ты встретил его... в садах?

— Он дал мне яблоко, — прошептал я.

— А теперь мы снова живы, — сказала она. Она положила руку мне на лицо, и я чувствовал ее. О-о... господи...

— Эстер. Ты Эстер.

Она засмеялась и обняла меня.

— Да. А ты Малакай. Мы все еще мы. Мы все еще здесь.

— ХА! — засмеялся я и прижал ее к себе. — Вы оба должны мне, по меньшей мере, лет десять, знаете это?

Эстер пошевелилась немного, но я не отпустил ее далеко. В палату вошла доктор Ниси, держа медицинскую карту, и посмотрела на нас. Она и правда выглядела измотанной и мешки под глазами были тому доказательством. Но я не мог перестать улыбаться.

— Доктор? — спросил я, когда она подошла и взяла меня за руку проверить пульс. — У меня три вопроса.

— Подождите. — Она приложила к моей груди стетоскоп, очень долго слушала, и я посмотрел на Эстер, которая улыбнулась мне в ответ. — Хорошо. Какие вопросы?

— Во-первых, она в порядке?

— Вы понимаете, что у вас был сердечный приступ и что сейчас я проверяю вас?

Я ухмыльнулся на это:

— Понимаю, но мне нужно убедиться, что я не брежу.

Она вздохнула и покачала головой на нас обоих.

— Мы проверили ее с ног до головы и за исключением скана ее мозга она полностью здорова. Второй вопрос?

— Долго я был в отключке?

— Несколько часов, что не так уж необычно, учитывая, что вы не высыпались. — Сделав глубокий вдох, я закрыл глаза и расслабился, пока она спрашивала. — И ваш третий вопрос?

Открыв глаза, я прямо посмотрел на нее.

— Здесь есть кто-то вроде священника?

Она нахмурилась, а я почувствовал, как шевельнулась Эстер, но еще не посмотрел на нее. Улыбаясь, я сказал:

— Я хочу жениться на этой женщине до того, как чье-то из наших сердец решит снова нам отказать... — Эстер смотрела на меня, широко открыв глаза. — Если она, конечно, согласится.

Она засмеялась и снова обняла меня.

— А ты вообще должен спрашивать?

— Ты же не хочешь, чтобы добрый доктор подумал, что я нахал? — засмеялся я, прикусил губу и прижался щекой к ее лицу, когда она начала плакать.

— Я узнаю и вернусь, — мягко сказала доктор Ниси и оставила нас одних.

Я повернулся к Эстер, которая все еще плакала. Она обвила меня руками, я сделал то же самое, и мы оба легли на кровать.

— Эстер, я не видел твои глаза несколько дней... прошу, посмотри на меня.

Она покачала головой, хлюпая носом.

— Ох! Мое сердце...

Она резко подняла голову, и когда я засмеялся, она готова была меня треснуть. Но я, как мог, приподнялся и быстро поцеловал ее в губы. Она перестала сердиться и снова легла, ее лицо всего в нескольких сантиметрах от моего.

— Это я сделала, — прошептала она, дотрагиваясь до моего шрама.

— Ты помнишь?

Она кивнула.

— Я помню все. Мы начали в Помпеи.

— А закончим в этой жизни, смотря вот также друг на друга в восемьдесят лет.

— Восемьдесят лет? — она вздохнула и засмеялась. — Ты и в сто лет будешь здоров.

— Звучит неплохо. — Я ущипнул ее за щеку. — Я уверен, кто-нибудь поможет мне прожить долго.

Она тронула меня за руку.

— Ты уверен, что это наша последняя жизнь. — Я кивнул. — Почему?

— Много причин.

Она надула губы, и я улыбнулся.

— Делись.

— Потому что мы уже умерли. Потому что ты уже помнишь, а мы все еще здесь. Потому что я чувствую это. Потому что я хочу этого. И что особенно важно... Я думал о них, о всех людях, которые боролись за нас, защищали нас и пытались помочь нам.

— Особенно важно что? — В ее глазах было столько искренности, что часть меня хотела больше ее поддразнить, но я не мог.

— Особенно важно, Эстер, что впервые в истории мы живем в мире, который позволяет нам любить, несмотря на статус, наши семьи, цвет кожи или наше окружение. Мы не втянуты в войну. После почти двух тысяч лет и одной тысячи жизней мы вольны любить друг друга. Вот в чем разница.

— Моя семья угрожала вмешаться...

— Диана родила тебя, но она не твоя мать. Она не семья. С другой стороны, она попыталась, но ей не удалось.

Она расслабилась, будто я снял груз с ее плеч, сказав то, что она уже знала.

— Мы проживем эту жизнь по полной, потому что другой у нас не будет. — Она заулыбалась и придвинулась ко мне. Держа ее в своих руках, я кивнул, а потом вспомнил, о чем она говорила, когда я просыпался. — Ты читала мне цитаты о любви?

Она тихонько засмеялась.

— Ага, я не могла выдумать верные слова для тебя и вспомнила идеальные фразы, которые писатели оставляли для целых поколений.

— А не ты ли говорила, что пишешь величайший роман этого поколения?

Она подняла на меня глаза.

— Вы проверяете меня, мистер Лорд?

— Совсем чуть-чуть. — Я кивнул, и она еще не успела нахмуриться или скривить губы, как я сказал: — «Когда вы влюбляетесь, это как временное безумие. Оно нарастает, как землетрясение, а затем спадает. И когда успокаивается, вам нужно принять решение. Нужно понять, настолько ли тесно сплелись ваши корни, что вам стала невыносима мысль о возможной разлуке. Потому что это и есть любовь. Любовь — это не когда тяжело дышать, не возбуждение, не желание обладать друг другом каждую секунду, не ночные фантазии, как он целует каждую клеточку твоего тела. Нет... не смущайся. В моих словах доля правды. Потому что все это — только влюбленность; из-за нее каждый из нас убежден, что любит. А любовь сама по себе — то, что остается, когда влюбленность улетучивается. Звучит не очень воодушевляюще, да? Но так и есть» — Луи де Берньер.

Она молчала несколько минут, хотя казалось, что часов, и затем, наконец, произнесла:

— «Неважно, из чего сотворены наши души, его и моя — едины». — Эмили Бронте.

Я засмеялся. Я смеялся так сильно, что ее потрясывало вместе со мной.

— Ты все это время выдумывала цитату для ответа на цитату?

Она кивнула и тоже засмеялась.

— И ты выбрала Бронте. — Я покачал головой. — Как настоящий профи в английской литературе.

— Ты тоже изучал английскую литературу!

Пока мы спорили, я думал, что да, я мог бы заниматься этим до конца своей долгой жизни. И я буду. Мы будем.

— Ты меня слушаешь? — спросила она, и мне пришлось посмотреть на нее, потому что она внимательно ко мне приглядывалась.

— Да... нет... я отключился на секунду.

Она скорчила рожицу.

— Я думаю написать новую книгу.

— Ты даже первую еще не опубликовала.

— Я работаю над ней! — гордо ответила она, кивая. — Что думаешь о том, если я опубликую нашу историю?

— Нашу историю?

Она прикусила губу и оживленно закивала, садясь ровнее.

— Ты рассказывал наши истории, а что если я расскажу миру правду о нас с тобой. Никто никогда не поверит, но все же... что, если?

— Как назовешь ее? «Бесконечная история любви Малакая и Эстер»?

Она улыбнулась и покачала головой.

— «Малакай и я».

Notes

[

←1

]

Аскотский галстук— это модный аксессуар, впервые появившийся в Восточной Европе в 17 веке — похожая на шарф ткань, которую мужчины обматывали вокруг шеи для тепла и чтобы выглядеть более стильно.Аскотские галстуки сейчас носят как неформальный модный аксессуар для дополнения мужского повседневно-делового стиля

[

←2

]

Колесо фортуны (англ. Wheel of Fortune или Wheel) — американская телевизионная игра, цель которой состоит в разгадывании кусочка кроссворда для того, чтобы выиграть ценные призы, определяемые вращением гигантского ярмарочного колеса)

[

←3

]

Боже мой!

[

←4

]

Одного языка всегда недостаточно

[

←5

]

Сантхугван — традиционный корейский головной убор. 4-6см высотой и 3-8см диаметром купол, который надевали на пучок волос. У королей это украшение было из золота, у людей попроще — из дерева

[

←6

]

1.

Бхадра, бхадрапада (Bhadra) — шестой месяц индуистского календаря, начинается 23 августа, 2. Хиндустан — одно из названий Индии, использовалось со времен Великих Моголов, но официального статуса не имеет).

[

←7

]

Ogrohayon или Agrahayan (Аграхаяна, Маргаширша) — девятый месяц индуистского календаря, начинается 22 ноября)

[

←8

]

Вице королевство Новая Испания — испанская колония в Северной Америке, существовавшая в 1535-1821 гг. В ее состав входили территории современной Мексики, юго-западных штатов США, Гватемалы, Белиза, Никарагуа, Сальвадора, Коста-Рики, Кубы

[

←9

]

Анна Винтур — британская журналистка, главный редактор американского издания журнала Vogue с 1988 года

[

←10

]

Международный аэропорт имени Джона Кеннеди — крупнейший из трех основных аэропортов Нью-Йорка

[

←11

]

Антиго́на — трагедия древнегреческого драматурга Софокла, поставлена в марте-апреле 442 года до н. э.

[

←12

]

«Царь Эдип» — одна из трагедий Софокла, в которой героем стал человек, осознавший свою вину и казнящий себя за это. Трагедийный финал не связан со страстями и пороками самого главного героя, а предопределен свыше судьбой

[

←13

]

Мет Гала (Met Gala), также известный как бал Института костюма — церемония сбора средств в пользу Института костюма Метрополитен-музея искусств в Нью-Йорке. Знаменует собой открытие ежегодной выставки моды Института костюма

[

←14

]

Onwa Asato — восьмой по исчислению месяц у нигерийских народов Африки

[

←15

]

Игбо — язык народа игбо. Распространен на юго-востоке Нигерии

[

←16

]

«К Элизе» (Für Elise) — фортепианная пьеса Людвига Ван Бетховена

[

←17

]

Клап — крышка, закрывающая клавиши

[

←18

]

здесь и далее фразы из фильма Титаник, где героиня просит нарисовать ее обнаженной

[

←19

]

Бранджелина — союз Бреда Питта и Анджелины Джоли. До этого Питт был женат на Дженнифер Энистон

[

←20

]

Дворец Небесной Чистоты или Дворец Цяньцин — дворец в Запретном городе в Пекине, Китай. Во времена династии Цин дворец часто служил аудиторией императора, где он проводил совет с Великим Советом

[

←21

]

Дворец земного спокойствия является самым северным из трех главных залов Внутреннего двора Запретного города в Пекине, Китай

[

←22

]

Зал Союза — это здание в Запретном городе в Пекине, Китай. Он стоит между Дворцом Небесной Чистоты и Дворцом Земного Спокойствия

[

←23

]

Терри Шайво — американка, тяжелая болезнь которой вызвала в США громкий судебно-политический конфликт по вопросу об эвтаназии

Content

Макэвой Дж. Дж. Малакай и я (ЛП)

Дж. Дж. МакЭвой  Малакай и я